Мария Корелли

Тельма

Marie Corelli

THELMA

© Перевод. А. Загорский, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Книга I

Земля полуночного солнца

Глава 1

Сон за сном видела она,

И каждый новый ярче прежнего.

Алджернон Чарлз Суинберн

Полночь выдалась светлой будто день, хотя и совсем без звезд. Полночь – но солнце, точно совсем не уставшее за день, все еще отчетливо виднелось в небесах и казалось королем-победителем, сидящим на розово-фиолетовом троне, обрамленном золотистой каймой. Небо – балдахин, накрывающий трон, – было глянцевого холодновато-синего цвета. По нему медленно плыло несколько бледно-янтарных облаков, которые по мере приближения к солнечному диску становились темно-оранжевыми. Струящийся сверху поток света заливал весь Альтен-фьорд, искрящиеся воды которого то и дело меняли оттенок, блистая то бронзой, то медью, то серебром, то лазурью и бирюзой. Окружающие фьорд холмы темнели фиолетовыми громадами, испещренными там и сям легкими ярко-красными мазками, словно сказочные феи разжигали на их склонах праздничные костры. Поодаль виднелась темная глыба ближайшей горы, но ее резкие линии смягчались нежной розоватой дымкой, наводившей на мысль, что вдали только что закатилось еще одно солнце, поменьше. Стояла полная, глубокая тишина, не нарушаемая даже криками чаек или других морских птиц. Воздух был совершенно неподвижен – даже легкий бриз не наводил рябь на зеркально-гладкую поверхность воды. Все это очень походило на картину воображаемого художника, мастерство которого превышает все мыслимые пределы. Однако это было замечательное зрелище, созданное норвежской природой и вполне привычное для этих мест, особенно для Альтен-фьорда. Хотя он и находился за полярным кругом, летом здешняя погода могла сравниться с погодой в Италии, а местные пейзажи, поистине прекрасные, – служить таким же эталоном красоты, как Эндимион[1].

Наблюдал это великолепие всего один человек. Это был мужчина с правильными чертами лица, благородной наружности. Сидя на специально расстеленной на берегу накидке из шкур, он взирал на окружающий мир с выражением искреннего восторга в ясных светло-карих глазах.

– Восхитительно! Превосходно, просто восхитительно! – пробормотал он вполголоса и, взглянув на наручные часы, увидел, что они показывают ровно полночь. – Что ж, кажется, мне удалось увидеть максимум из возможного. Даже если мои друзья найдут для «Эулалии» хорошее местечко, они не увидят ничего более прекрасного, чем все это.

Затем мужчина поднес к глазам подзорную трубу и вгляделся в даль в поисках своей прогулочной яхты, на которой трое его друзей пожелали отправиться на расположенный напротив остров Сейланн. Он возвышался на три тысячи футов над уровнем моря, а главной достопримечательностью был пик Джедке – самый северный ледник во всей необжитой части Норвегии. Паруса возвращающегося судна мужчина не обнаружил и продолжил рассматривать великолепное небо. Цвета и оттенки становились все более насыщенными, и облака, окаймлявшие снизу солнечный диск, сделались плотными и налились пурпуром, напоминая своим видом подставку для ног у королевского трона.

– Как странно тихо, будто только что отгремели трубы, провозгласившие воскрешение из мертвых, и ангелы вот-вот спустятся на землю, – негромко проговорил мужчина, улыбаясь собственным словам: несмотря на поэтическую жилку в глубинах его души, все же в целом он был скептиком. Весьма глубокое влияние оказал на него модный в последнее время атеизм, поэтому он не мог всерьез думать об ангелах и трубном гласе, возвещающем о воскрешении из мертвых. Но в то же время в нем все еще жила природная склонность к мистицизму и романтике, которую не смогли уничтожить даже учеба в Оксфордском университете и холодная скука английского материализма. Да и в самом деле, до того величаво и впечатляюще выглядело дневное светило на небосклоне в полночный час, настолько чудесным, почти неземным казалось созерцание все еще наполненного светом неба и эта невероятная тишина, царящая вокруг, что мужчина на миг действительно погрузился в состояние, близкое к религиозному экстазу. На память ему пришли строфы из стихотворений поэтов-мистиков, чье творчество он любил, фрагменты старинных песен и баллад, которые он слышал в детстве и не забыл до сих пор. Он переживал один из тех моментов, которые порой переживаем мы все: когда время словно прерывает свой бег, а окружающий мир замирает, и мы получаем возможность дышать вольно и свободно. В такие моменты все мы можем остановиться, оглянуться, прислушаться и на какое-то время задуматься о неизъяснимой силе, таящейся внутри нас и движущей нами, позволяющей нам спокойно размышлять, задержавшись в крохотной сиюминутной точке, которая есть настоящее и расположена между темными бездонными пропастями прошлого и будущего. На краткий миг наступает безмолвие, гигантские жернова Вселенной перестают вращаться, и сама бессмертная человеческая Душа подчиняется высшей и вечной Мысли, которая властвует надо всем. Балансируя на тонкой, почти неразличимой грани, что отделяет реальность от мира грез, мужчина позволил себе отдаться сладостному, но отчасти болезненному ощущению полного погружения в мечты и забыл обо всем. Внезапно покой и тишину, царившие вокруг, нарушило пение. Голос был женский – сильное, звучное контральто, в неподвижном воздухе подобное звону золотого колокола. Это была старая норвежская песня из тех, где собраны все страстные чувства – горе, восхищение, грусть, какие-то еще переживания, слишком сильные, чтобы выразить их словами; потому они и выплескивались из сердца единственно возможным способом, через музыку. Мужчина поднялся с земли и огляделся в поисках певицы. Однако вокруг никого не было видно. Янтарные полосы на небе тем временем стали превращаться в багряные огненные языки. Воды фьорда тоже, казалось, пламенели, словно горящее озеро, которое создал в своем воображении Данте. Где-то высоко в сияющих небесах бесшумно пролетела одинокая чайка, и отблески этой цветовой симфонии замерцали на ее белом оперении словно бриллианты. Никаких других признаков присутствия животных или птиц не было и в помине. Голос, чья обладательница все еще оставалась незримой, продолжал выводить мелодию. Единственный слушатель, изумленный и очарованный, стоял неподвижно, потрясенный совершенством звучания каждой ноты, слетавшей с невидимых губ.

«Голос женский, – подумал он. – Но где же сама женщина?»

Озадаченный, он еще раз посмотрел направо и налево, а затем устремил взгляд на сверкающие воды фьорда, уже почти готовый к тому, что сейчас увидит там неизвестную вокалистку, которая, сидя в лодке, работает веслами и поет на ходу. Но и на поверхности моря не было ни души. Внезапно голос смолк, и в воздухе стал отчетливо слышен скрежет, какой обычно издает трущееся о каменистый берег днище лодки, которую тащат волоком. Повернув голову в том направлении, откуда раздался звук, мужчина в самом деле увидел лодку, которую выталкивал из пещеры в скале, которая располагалась вблизи от кромки воды, кто-то, кого он по-прежнему не мог рассмотреть. Исполненный любопытства, он сделал шаг по направлению к пещере – и вдруг, совершенно неожиданно, оттуда появилась девушка. Выпрямившись, она встала в лодке, глядя на пришельца. Лет девятнадцати на вид, ростом девушка была выше большинства женщин. Бросилась в глаза грива чудных, неприбранных волос цвета полуночного солнца, рассыпавшаяся по плечам. Волосы обрамляли изумительно белую кожу лица, при этом щеки заметно порозовели. Голубые глаза незнакомки выражали одновременно удивление и возмущение. Мужчина же, явно не готовый к столкновению с такой совершенной красотой в столь уединенном месте, на мгновение был до такой степени поражен, что утратил дар речи. Наконец, восстановив свое обычное самообладание, он приподнял шляпу, а затем, указывая на лодку, корпус которой торчал из пещеры чуть больше, чем наполовину, просто сказал:

– Могу я вам помочь?

Девушка, не ответив, пристально рассматривала его, причем в ее взгляде явственно читались неприязнь и подозрение.

«Полагаю, она не понимает по-английски, – подумал мужчина. – А я ни слова не знаю по-норвежски. Что ж, буду объясняться жестами».

Приняв такое решение, он изобразил сложную пантомиму, довольно смешную и нелепую, но в то же время достаточно понятную. Девушка рассмеялась – громко и искренне, и от этого смеха ее чудесные глаза словно заискрились.

– Это было очень недурно, – с достоинством сказала она по-английски с легким акцентом. – Вас поняли бы даже лапландцы, хотя они, бедолаги, очень глупые!

Изрядно смущенный смехом этой высокой девицы с великолепными волосами, – понимая, что именно он причина ее веселья, – мужчина, прервав свою жестикуляцию, застыл неподвижно, глядя на незнакомку и чувствуя, что краснеет.

– Я знаю ваш язык, – спокойно сказала девушка после небольшой паузы, за время которой явно успела оценить внешность и манеры незнакомца. – Я поступила невежливо, не ответив вам сразу. Да, вы можете мне помочь. Киль лодки за-стрял между камнями, но вдвоем мы легко сдвинем ее с места.

Затем, выпрыгнув из суденышка, она ухватилась за край борта своими сильными белокожими руками и весело воскликнула:

– Ну же, толкайте!

Следуя ее указанию, мужчина, не теряя времени, налег на нос лодчонки, используя свой немалый вес и мышечную силу, и вскоре суденышко было уже на воде и нетерпеливо танцевало на небольших волнах, словно ему ужасно хотелось поскорее отплыть. Девушка уселась на банку, отвергнув попытку незнакомца помочь ей забраться на борт. Взяв весла, она вставила их в уключины и, казалось, уже готова была начать грести, но затем внезапно спросила:

– Вы моряк?

Мужчина улыбнулся:

– Только не я! А что, я похож на моряка?

– Вы сильный, и по тому, как вы обращаетесь с лодкой, видно, что для вас это привычное дело. Да и выглядите вы так, как будто вам доводилось бывать в море.

– Вы верно угадали! – ответил мужчина с улыбкой. – Мне действительно доводилось бывать в море. Я прошел по морю вдоль побережья всей вашей замечательной страны. Сегодня днем моя яхта отправилась на Сейланн.

Девушка вгляделась в собеседника более пристально и, будучи женщиной, без труда заметила, что одет он с большим вкусом. Не укрылись от ее внимания ни модный покрой его дорожного сюртука, ни отделанная великолепным лисьим мехом накидка, небрежно брошенная на землю неподалеку. Когда девушка закончила осмотр, на ее лице появилось смешанное выражение заносчивости и чего-то еще, напоминающего презрение.

– Так у вас есть яхта? О! Значит, вы джентльмен. Выходит, вы ничего не делаете, чтобы заработать себе на жизнь?

– В самом деле, ничего! – Мужчина пожал плечами – этот жест выражал одновременно скуку и жалость к самому себе. – Кроме одного: я живу.

– И что, тяжелая это работа? – с любопытством поинтересовалась девушка.

– Очень.

Оба замолчали. Лицо девушки стало серьезным. Она взялась за весла и посмотрела на мужчину прямым и честным взглядом, который, будучи оценивающим и любопытным, в то же время совершенно не казался наглым. Это был взгляд человека, в прошлом которого нет секретов, – взгляд ребенка, довольного свой нынешней жизнью и не думающего о будущем. Немного найдется таких существ женского пола – даже среди тех, кто еще находится в подростковом возрасте. Светское притворство, ломанье, неутолимое тщеславие, то есть все то, что стимулируют в женской природе современные жизнь и воспитание, очень быстро подавляют такую ясность и прямоту во взгляде. Между тем прямота и искренность взгляда, встречающиеся так редко, восхищают и очаровывают куда больше, чем кокетство и откровенное приглашение, которые читаются во взглядах большинства хорошо воспитанных светских дам, научившихся вовсю использовать в отношениях с мужчинами свои глаза, но не сердца. Эта девушка явно не получила надлежащего светского воспитания, иначе она бы «опустила внутренний занавес», чтобы не дать увидеть свет ее души. Она немедленно подумала бы о том, что находится на берегу в полночь, хотя солнце все еще остается на небе, а рядом с ней незнакомый мужчина. Она принялась бы жеманничать, изобразила бы смущение – даже если бы вовсе его не чувствовала. Однако она не стала делать ничего подобного. Когда она заговорила после паузы, голос ее звучал мягко, в нем слышались кротость и, пожалуй, тень сочувствия.

– Если вы не любите саму жизнь, – сказала девушка, – вы наверняка любите красоту, которая есть в жизни, разве не так? Взгляните вон туда! Это то, что мы называем встречей ночи и утра. Когда видишь такое, поневоле радуешься тому, что живешь на свете. Посмотрите, скорее! Этот свет скоро померкнет.

Девушка указала на восток. Ее собеседник взглянул туда и издал восклицание, почти вскрик, от изумления и восхищения. Всего за несколько последних минут вид неба полностью изменился. Преобладавшие на нем пурпурный и фиолетовый тона будто растаяли и уступили место розовато-лиловому сиянию – нежному, как цветущая сирень. На этом фоне по небосводу плыли два тонких, словно сотканных из паутины, облака – зеленоватые, с бледно-желтой оторочкой цвета лепестков примулы. Между этих облаков, перламутрово-полупрозрачных, похожих на крылья стрекозы, сиял полированным золотом солнечный диск. Испускаемые им лучи, словно копья изумрудно-зеленого оттенка, пронизывали воздух и заливали все вокруг нереальным светом. Казалось, что луна соперничает с солнцем за право господствовать над окружающим пейзажем. Она также была видна где-то на юге, но напоминала собственный призрак – бледная, тающая.

Опустив голову, мужчина посмотрел в лицо девушке, находящейся рядом с ним, и поразился ее невероятной красоте, которой меняющийся, словно танцующий свет лишь придал выразительности. Сама лодка, в которой сидела девушка, казалось, излучает бронзовое сияние, мерно покачиваясь в зеленовато-серебристой воде. Полуночное солнце переливалось и играло в водопаде длинных волос, подсвечивая каждый локон, каждую прядь медово-янтарным сиянием. Странный свет, заливавший небо, казалось, наполнил и глаза девушки, придав им бриллиантовый, колдовской блеск. Мужчине был отчетливо виден ее безукоризненный профиль – благородный высокий лоб, мягкие очертания губ и округлый подбородок. Отсветы солнечных лучей играли на алом лифе ее платья и причудливых застежках из старинного серебра на поясе и воротнике. Мужчине, глядящему на девушку во все глаза, вдруг показалось, что она – неземное существо, фея из сказочного северного королевства Альвхейм, «обители светлых божеств».

Девушка смотрела вверх, в небеса, и на лице ее читался благоговейный восторг. Какое-то время она сидела совершенно неподвижно, словно ангел на картинах Рафаэля или Корреджо. Затем, глубоко вздохнув, будто возвращаясь с небес на землю, она медленно опустила голову. И тут же заметила устремленный на нее откровенно восхищенный взгляд мужчины. Девушка чуть вздрогнула, и щеки ее загорелись румянцем. Однако она тут же подавила свое волнение и, легонько помахав ему рукой, взялась за весла, готовая отчалить от берега.

Ощутив внезапный порыв, сдержать который он попросту не смог, мужчина положил руку на край борта ее лодки.

– Вы прямо сейчас уезжаете? – поинтересовался он.

Девушка удивленно приподняла брови и улыбнулась.

– Уезжаю? – переспросила она. – Ну да. Я и так окажусь дома довольно поздно.

– Подождите минутку, – сказал мужчина, чувствуя, что просто не может позволить, чтобы случайно встреченное им чудесное создание покинуло его, словно сон в летнюю ночь, не позволив ничего узнать ни о своем происхождении, ни о том, куда она направляется. – Может быть, скажете мне свое имя?

Девушка выпрямилась с возмущенным видом:

– Сэр, я вас не знаю. Норвежские девушки не сообщают свои имена незнакомцам.

– Извините меня, – сказал мужчина, слегка смутившись. – Я не хотел вас оскорбить. Просто мы с вами вместе наблюдали полуночное солнце, и… и я подумал…

Он умолк, так и не закончив фразу. При этом почувствовал себя ужасно глупо.

– Вы можете часто встретить на берегах Альтен-фьорда крестьянских девушек, любующихся полуночным солнцем в то же самое время, когда это делали и вы, – заявила девушка, и мужчине почудился в ее голосе сдерживаемый смех. – В этом нет ничего странного. Такое мелкое событие даже не стоит запоминать.

– Стоит или нет, а только я его никогда не забуду, – сказал мужчина с внезапной пылкостью. – И вы не крестьянка. Послушайте, а если я сообщу вам мое имя, вы и тогда не скажете мне, как зовут вас?

Девушка сдвинула свои великолепные брови к переносице с несколько высокомерным видом, явно собираясь возражать.

– Мне ласкают слух только те имена, которые мне уже знакомы, – подчеркнуто холодно отчеканила она. – Мы с вами больше не увидимся. Прощайте!

Не произнося больше ни слова и не глядя на мужчину, она изящно наклонилась вперед, взяла в руки весла и решительно сделала первый сильный гребок. Лодка легко, стрелой двинулась вперед по искрящейся воде. Мужчина стоял неподвижно, глядя ей вслед, пока она не превратилась в крохотную точку, сверкающую, словно бриллиант, на фоне прозрачных вод. Когда он почти перестал различать ее невооруженным глазом, он достал подзорную трубу и продолжил наблюдать за движением суденышка. Оно шло по прямой, однако затем внезапно стало отклоняться к западу – по-видимому, держа курс на скалы, далеко вдающиеся в воды фьорда. К этому времени лодка почти пропала из виду, а достигнув скал, вообще исчезла. Одновременно роскошные цвета, которыми было украшено небо, стали уступать место сероватой, жемчужного оттенка мгле, которая расползалась вокруг, словно кто-то набросил накидку на роскошный дворец короля – солнца. В воздухе быстро распространились прохлада и особый, не поддающийся описанию аромат приближающегося рассвета. Над водой возник легкий туман, скрывший от глаз близлежащие острова. В окружающем пейзаже появилось что-то неуловимо осеннее, хотя стоял июль. Из гнезда, спрятанного в поле, взлетел жаворонок и, поднимаясь все выше и выше, огласил окрестности великолепными трелями. Полуночное солнце больше не сияло в небесах. Оно словно бы спокойно и умиротворенно улыбалось, спрятавшись за туманной пеленой наступающего утра.

Глава 2

Приди же, я буду петь тебе песни, которым научили меня кладбищенские души!

Чарлз Роберт Мэтьюрин

– Вот тебе и на! – воскликнул мужчина с несколько смущенным смехом, когда лодка окончательно исчезла из виду. – Ну и женщина! Кто бы мог подумать?

В самом деле, кто бы мог представить подобное! Сэр Филип Брюс-Эррингтон, баронет, весьма состоятельный человек и завидный жених, за которого мечтали выдать своих дочерей многие дамы, занимавшие видное положение в высшем обществе, объект восхищения и вожделения, способный стать прекрасной партией для любой знатной молодой леди… И вдруг ему оказан такой холодный прием, им, можно сказать, пренебрегли – и кто? Какая-то заблудившаяся принцесса, а то и вообще просто крестьянка. Размышляя по поводу случившегося, он зажег сигару и принялся расхаживать по берегу, причем черты его красивого лица выражали нечто близкое к раздражению. Он не привык к пренебрежительному отношению к себе, даже в шутливом разговоре. Его завидное положение в обществе позволяло ему практически всегда чувствовать свое превосходство, и большинство людей ему льстили или пытались добиться его дружбы. Он был единственным сыном баронета, известного как своей эксцентричностью, так и размерами своего состояния. В детстве его очень баловала мать. Теперь же, когда его родители умерли, он, унаследовав богатство отца, остался один на всем белом свете и ощущал себя совершенно свободным во всех своих действиях. Своеобразной платой за его богатство и внешнюю привлекательность было то, что дамы буквально преследовали его, и потому теперь его изрядно раздосадовало высокомерное равнодушие, которое проявила одна из красивейших – если не самая красивая женщина в его жизни. Он был уязвлен, его самолюбию нанесли ощутимый удар.

– Я уверен, что мой вопрос был совершенно безобидным, – угрюмо пробормотал он себе под нос. – Она вполне могла бы на него ответить.

Мужчина окинул воды фьорда нетерпеливым взглядом. Однако своей яхты, возвращающейся обратно, вновь не обнаружил.

– Да где же они? – раздраженно проговорил он. – Если бы на борту не было лоцмана, я бы решил, что они посадили «Эулалию» на мель.

Докурив сигару, мужчина бросил окурок в море. Затем, остановившись у самой воды, он принялся уныло наблюдать за тем, как небольшие волны ласкают гладкий коричневый берег у его ног. При этом он продолжал думать о странной девушке с прекрасными лицом и фигурой, с огромными голубыми глазами и копной золотистых волос. Она поразила его своим изяществом и гордой, независимой манерой держаться.

Встреча с ней стала для баронета своеобразным приключением – первым за долгий период времени. Он уже давно ощущал странную усталость, вызывавшую резкие перемены настроения. В результате такого внезапного порыва он и покинул Лондон в самый разгар сезона и отправился на яхте в Норвегию с тремя спутниками. Один из них, Джордж Лоример, вместе с которым баронет учился в Оксфорде, на данный момент был его закадычным приятелем – и, в частности, его, так сказать, жрецом-прорицателем, преданным другом, пользующимся абсолютным доверием. Именно благодаря тому, что этот молодой джентльмен, обычно довольно вялый и бездеятельный, в последнее время испытывал прилив энергии, Филип Брюс-Эррингтон в данный момент оказался один, хотя обычно нигде не появлялся без хотя бы одного из своих приятелей, а в большинстве случаев – без компании из троих молодых людей. Пребывание в одиночестве для него было очень странным и редким явлением, и потому казалось удивительным. Но Лоример Томный, Лоример Ленивый, Лоример, который остался совершенно равнодушным и сонным даже при виде великолепной панорамы норвежского побережья, включая Согне-фьорд и нависающие над берегом пики ледника Йостедаль; тот самый Лоример, который мирно спал в гамаке на палубе даже в те моменты, когда с борта яхты можно было насладиться красотами Мельснипы; так вот, этот самый Лоример, когда судно пришло в Альтен-фьорд, великолепный в лучах светящего постоянно солнца, вдруг обнаружил внезапный и какой-то ненормальный всплеск интереса к местным пейзажам. Находясь в этом необычном для себя состоянии, он выразил желание «произвести наблюдения» за полуночным солнцем с острова Сейланн, и даже объявил о своем намерении почти невозможного: взойти на ледник Джедке.

Эррингтон, узнав об этой идее, расхохотался.

– Только не говорите мне, – сказал он, – что вы собираетесь карабкаться на самую вершину. Неужели вы думаете, что я поверю, будто вас – именно вас, а не кого-то другого – настолько интересуют небесные тела?

– Почему бы нет? – отозвался Лоример с непринужденной улыбкой. – Это земные тела меня нисколько не интересуют – за исключением моего собственного. Что же касается солнца, то это очень приятный персонаж. В его нынешнем состоянии оно вызывает у меня симпатию. Оно устроило вечеринку, которая затянулась, и никто не может заставить его отправиться спать. Мне прекрасно известны чувства, которые оно должно испытывать. И мне просто хочется увидеть его нетрезвый лик с какой-нибудь другой точки. Не смейтесь, Фил, я серьезно! И к тому же мне в самом деле хочется проверить мои навыки альпиниста-любителя. Да, восхождение будет нелегким (тут Лоример с трудом подавил зевок), но я люблю преодолевать трудности. Это станет для меня неплохим развлечением.

Лоример настолько серьезно настроился предпринять вылазку, что сэр Филип не стал даже пытаться его отговоривать, но отказался составить компанию под тем предлогом, что планирует закончить эскиз, над которым недавно начал работать. Поэтому, когда на «Эулалии» развели пары, подняли якорь и яхта направилась к расположенным неподалеку островам, ее владелец по собственному желанию остался один на берегу в укромном местечке на побережье Альтен-фьорда, где сумел запечатлеть в наброске развернувшееся перед ним великолепное зрелище. Однако краски неба явно вышли за пределы доступной ему цветовой палитры, и после нескольких попыток перенести на холст невероятные оттенки пейзажа, он в отчаянии бросил это занятие и погрузился в сладостное безделье и созерцание окружающих красот. Затем он снова переключился на приятные, но в то же время грустные воспоминания и стал представлять себе голос неизвестной девушки, которая так поразила его воображение и в то же время так задела его тем, что в ее чудесных глазах он прочел нечто похожее на презрение.

Поскольку с ее отъездом его интерес к окружающему пейзажу несколько остыл, он остался глух и к пению уже проснувшихся птиц. В его памяти то и дело всплывали лицо и голос незнакомки. Более того, он испытывал недовольство собой из-за того, что повел себя неправильно и допустил промашку, обидев девушку и таким образом оставив у нее неблагоприятное впечатление о себе.

– Пожалуй, я в самом деле был груб, – произнес он через некоторое время. – Во всяком случае, ей, судя по всему, так показалось. Боже милостивый, ну и взгляд она на меня бросила! Крестьянка? Ну нет, только не она. Я бы не слишком удивился, если бы она назвалась императрицей. И потом, у нее такая фигура, такие белоснежные руки! Нет, никогда не поверю, что она простая крестьянка. Быть может, наш лоцман, Вальдемар, знает, кто она такая. Надо будет его спросить.

Внезапно сэр Филип подумал, что было бы интересно взглянуть на пещеру, из которой появилась незнакомка. Она находилась совсем рядом и представляла собой естественный грот с высоким сводом в виде арки. Мужчина решил его обследовать. Взглянув на часы, он обнаружил, что еще нет и часа ночи. Тем не менее со стороны близлежащих холмов отчетливо раздавались крики кукушки, а вокруг стремительно чертили по воздуху ласточки, чьи крылышки временами поблескивали, словно драгоценности, в теплом свете так и не ушедшего за горизонт солнца. Подойдя ко входу в пещеру, сэр Филип заглянул под свод. Пол пещеры, проделанной в прочной скальной породе водой, был покрыт толстым слоем отшлифованных волнами камней-голышей. Войдя, он смог сделать лишь несколько шагов в полный рост. Затем потолок пещеры начал понижаться, а пространство сузилось. Сразу стало темнее. Сюда, в глубину, пробивался лишь тоненький лучик света, так что, не видя толком, куда ступает, сэр Филип был вынужден зажечь фальшфейер. Сначала он не заметил никаких следов пребывания человека – ни веревки, ни цепи, ни крюка, необходимых для того, чтобы держать здесь лодку. Фальшфейер быстро погас, и сэр Филип зажег еще один. Оглядевшись вокруг более внимательно, он различил на плоском скальном выступе небольшую старинную лампу, этрусскую, судя по форме, сделанную из металла и исписанную странными, похожими на буквы значками. В лампе оставалось масло, а ее фитиль сгорел до половины. Нетрудно было понять, что лампой пользовались совсем недавно. Он решил зажечь ее.

Фитиль загорелся ровным пламенем, и появилась возможность получше разглядеть все вокруг. Прямо перед ним располагались уходящие вниз кривоватые ступеньки, ведущие к закрытой двери.

Замерев, сэр Филип прислушался. Его уши не уловили ничего, кроме плеска волн у входа в пещеру. Толстые каменные своды глушили все остальное – и веселый щебет птиц, и другие звуки просыпающейся природы. Тишина, промозглый холод и почти полная темнота оказали гнетущее воздействие – Эррингтону почудилось, что даже кровь понемногу остывает и медленнее циркулирует по жилам. Другими словами, сэр Филип испытывал примерно те же ощущения, какие возникают даже у самого беззаботного и жизнерадостного путешественника, впервые оказавшегося в римских катакомбах. Человеку становится зябко, тело начинает бить мелкая дрожь, а в душе возникают безотчетный страх, ощущение безнадежности и предчувствие ужасного. Преодолеть это неприятное телесное и душевное состояние можно только одним способом – быстро вернувшись на поверхность земли, залитую яркими солнечными лучами, и выпив хороший глоток вина.

Сэр Филип, однако, держа над головой горящую лампу, осторожно спустился по неровным ступенькам, которых насчитал двадцать, и остановился перед закрытой дверью. Она была сделана из прочного, твердого как железо дерева, потемнела от времени и казалась почти черной. На ней были вырезаны замысловатые символы и надписи. При этом в самом центре отчетливо виднелось написанное крупными буквами слово – «ТЕЛЬМА».

– Боже милостивый! – воскликнул сэр Филип. – Вот я и узнал его! Конечно же, это имя девушки! Это, должно быть, ее частное прибежище – что-то вроде будуара моей леди Уинслей, но только в несколько ином виде.

Мужчина громко рассмеялся, вспомнив обшитые изысканным золотистым атласом панели комнаты в одном богатом особняке на Парк-лейн, где некая дама аристократического происхождения, из высшего света, законодательница мод, занималась с ним тем, что очень близко к занятиям любовью, но все же позволяет женщине не потерять репутацию порядочной и сохранить высокое положение в обществе. Хохот громким и странным эхом отразился от сводов пещеры, словно какой-то невидимый демон, веселый, но страшный, как все демоны, насмехался над непрошеным пришельцем. Мужчина долго, с любопытством и даже восхищением прислушивался к отзвукам, которые, казалось, доносились с разных сторон.

– Такое эхо произвело бы фурор при представлении «Фауста». Если бы Мефистофель так адски хохотал – «Ха! Ха!», – а эхо вторило бы ему, это было бы просто шедеврально, – сказал сэр Филип, а затем снова занялся разглядыванием имени на двери. Внезапно он, ощутив странный порыв, громко крикнул: – Тельма!

– Тельма! – повторило эхо.

– Это ее имя?

– Ее имя! – снова продублировало эхо.

– Я так и думал! – выкрикнул сэр Филип и снова рассмеялся – и эхо послушно захохотало в ответ. – Такое имя кажется очень подходящим для норвежской нимфы или богини. Тельма – это звучит очень колоритно и уместно. Но, если я не ошибаюсь, в английском языке это имя ни с чем не рифмуется. Тельма!

Филип ощущал странное удовольствие, проговаривая эти звуки.

– В звучании этого имени есть что-то таинственное, неземное. Оно словно музыка, доносящаяся издалека. Ну, а теперь, я полагаю, мне следует попробовать войти в эту дверь?

Баронет легонько толкнул дверь рукой. Она лишь слегка подалась. Он повторил свое движение еще раз, и еще, но без особого результата. Тогда он поставил лампу на пол и изо всех сил налег на дверь плечом. Раздался неприятный скрип, и дверь дюйм за дюймом растворилась. За ней царила темнота, и поначалу Филип не увидел ничего. Он снова поднял лампу над головой, посветил в проем, и из его груди вырвался возглас удивления. Внезапный порыв ветра, прилетевший со стороны моря, погасил лампу, и вокруг снова сгустилась непроглядная тьма. Нисколько не смущенный этим, сэр Филип нащупал мешочек с фальшфейерами – оставался всего один. Он торопливо зажег его и, с осторожностью прикрывая свет рукой, снова поджег фитиль лампы, а затем смело шагнул в глубь таинственного грота под шелест и бормотание ветра и волн, напоминающие голоса невидимых духов.

Он очутился в просторном тоннеле, который, по всей видимости, вырубили в скале человеческие руки. Удивляли стены – они были облицованы раковинами моллюсков самых разных форм и цветов. Некоторые тонкие, словно лепестки роз, другие толстые, с острыми выступами, третьи походили на отшлифованную слоновую кость. Нашлись и такие, которые сверкали и переливались всеми цветами радуги, и белоснежные, словно морская пена. Многие были развернуты к свету блестящей внутренней частью – пурпурной, молочно-белой или жемчужной. Все они были выложены в определенном, математически правильном порядке, образуя разнообразные фигуры – звезды, полумесяцы, бутоны роз, соцветия подсолнухов, сердечки, скрещенные кинжалы и другое холодное оружие, даже корабли. И все это было выполнено с удивительной тщательностью, словно каждая фигура или эмблема, каждое изображение служило своей определенной цели.

Сэр Филип шел по тоннелю медленно, восхищенный открывшимся ему необыкновенным зрелищем, то и дело останавливаясь, чтобы получше рассмотреть каждый участок стен, представавший перед ним. И, разумеется, он размышлял о том, для чего была создана эта замечательная пещера, которую кто-то украсил так кропотливо и старательно.

«Вероятно, это какое-то культовое сооружение, – думал он. – Должно быть, таких много спрятано в различных частях Норвегии. Это не имеет ничего общего с христианской верой, потому что среди всех этих фигур и эмблем я не видел ни одного креста».

И действительно: крестов нигде не было. В то же время очень часто встречались самые разные изображения солнца – восходящего, заходящего, в зените. Лучи его выкладывались из крохотных ракушек, размером с замочек английской булавки.

«Кто-то потратил на это очень много времени и усилий, – продолжал рассуждать сэр Филип. – Кто стал бы это делать в наши дни? Страшно подумать, сколько старания и терпения потребовалось, чтобы расположить все эти раковины в нужном порядке! Причем все они закреплены с помощью раствора, то есть предполагалось, что вся эта конструкция будет очень прочной и просуществует долго».

Крайне заинтересованный, он продолжал продвигаться вперед, проходя под многочисленными арками, каждая из которых также была богато украшена, – пока не дошел до высокой круглой колонны, которая, похоже, поддерживала свод всей пещеры, поскольку все арки с разных сторон сходились именно к ней. Колонну сверху донизу украшали бутоны и листья роз, сделанные из розовых и сиреневых ракушек, среди которых были разбросаны вкрапления из полированного янтаря и отшлифованного малахита. В свете лампы, которую сэр Филип держал в руке, все это сверкало, словно сплошная масса самоцветов. Поглощенный созерцанием, сэр Филип не сразу заметил, что из самой дальней арки также струится свет. Арка вела дальше вниз, куда он еще не успел заглянуть. В этот момент его внимание отвлек яркий блеск на одном из фрагментов гигантского панно из раковин. Быстро подняв голову, он, к своему изумлению, увидел на участке облицовки странное сияние с красновато-розовым оттенком.

Повернувшись в ту сторону, откуда оно должно было исходить, сэр Филип в нерешительности замер. Неужели там, в одном из дальних концов пещеры, куда, по всей видимости, вел проход, часть которого он уже миновал, кто-то есть? Кто-то, кому могло не понравиться его дерзкое вторжение? Скажем, какой-нибудь эксцентричный художник или отшельник, для которого пещера служила жилищем? А может, пещера служит убежищем контрабандистам? Сэр Филип в тревоге прислушался, но вокруг не было слышно ни звука. Выждав минуту или две, он без колебаний двинулся вперед, намереваясь разрешить загадку.

Арочные своды, под которыми он шел, здесь были ниже, чем в других коридорах пещеры, где он уже успел побывать. Вскоре ему пришлось снять шляпу, а затем и наклониться, чтобы не цеплять потолок головой. Когда сэр Филип добрался до площадки, к которой вел коридор, и смог выпрямиться, ему сразу стало ясно, что он оказался в святилище. И властвовала в нем не Жизнь, а Смерть. Ниша в теле скалы, где он находился, имела квадратную форму. Она была украшена раковинами с еще большей щедростью и великолепием, чем все остальное пространство грота. У восточной стены располагался алтарь, вытесанный из цельной скальной породы и отделанный крупными кусками янтаря, малахита и перламутра. На алтарь были нанесены непонятные эмблемы и символы какого-то давно забытого культа, также украшенные раковинами изысканных цветов и форм. Но при этом на алтаре стояло распятие из черного дерева и резной слоновой кости, а перед ним – зажженная лампа, излучающая устойчивое красное сияние.

Сэру Филипу стало ясно, что было источником таинственного света. Но теперь его больше всего интересовал главный, центральный объект в этом ответвлении грота. Это был гроб, или, точнее, вырубленный из гранита саркофаг, располагавшийся на полу и направленный от северной стены к южной. На нем, странно контрастируя с темным холодным камнем, лежал большой венок из явно недавно сорванных цветов мака. Пурпурные лепестки цветов, сияющая инкрустация из раковин на стенах, выточенная из слоновой кости фигура распятого Христа на фоне непонятных значков и эмблем, мертвая тишина, если не считать приглушенного плеска волн где-то снаружи пещеры – все это, равно как и полное ощущение того, что он оказался в некой необычной усыпальнице, произвело на сэра Филипа сильнейшее впечатление. Постепенно преодолевая благоговейное оцепенение, охватившее его поначалу, он медленно приблизился к саркофагу и стал его рассматривать. Он был плотно закрыт крышкой, которая, по всей вероятности, крепилась к саркофагу с помощью раствора. Впрочем, судя по его внешнему виду, саркофаг вполне мог быть и просто цельным камнем, который обтесали таким образом, чтобы придать ему форму гроба. Подойдя вплотную, сэр Филип взглянул на венок из цветов мака и слегка отпрянул, издав легкое восклицание: на гранитной поверхности были вырублены буквы, и он второй раз прочел странное имя – Тельма.

Значит, так, по всей видимости, звали некую покойницу, а не ту полную жизни прекрасную молодую женщину, с которой сэр Филип совсем недавно встретился при свете полуночного солнца? Ему стало не по себе от того, что он, поторопившись, связал это имя с ней, излучавшей красоту и здоровье, хотя на самом деле так когда-то звали ту, которая прежде тоже была жива, а теперь превратилась в тлен, скрытый в герметично закрытом каменном саркофаге! Мысль об этом вызвала у сэра Филипа эмоциональный шок. Ну конечно же, золотоволосая нимфа Альтен-фьорда и смерть – это просто несопоставимо! Очевидно, он случайно набрел на какое-то древнее захоронение. Тельма – так, по всей вероятности, звали какую-то давным-давно умершую норвежскую королеву или принцессу. Но, с другой стороны, если так, то откуда в пещере взялись распятие, красная лампа и цветы?

Сэр Филип еще немного помедлил, с любопытством оглядываясь вокруг, словно надеялся, что инкрустированные раковинами стены подскажут ему ответы на роившиеся в голове вопросы. Но вокруг по-прежнему стояла тишина, так что все его предположения таковыми и оставались. Фигура распятого на кресте Христа из слоновой кости, казалось, наблюдала за тем, чтобы все оставалось на своих местах. В воздухе ощущался слабый, едва заметный запах трав или пряностей. Продолжая стоять неподвижно, погруженный в раздумья сэр Филип вдруг ощутил недостаток воздуха. Венок из красных маков, мягкий свет лампы, установленной на алтаре, мерцание раковин, покрывающих стены, и гладких, обточенных волнами камешков – от всего этого у него зарябило в глазах, возникли головокружение и дурнота. Сэр Филип двинулся прочь из усыпальницы. Оказавшись в центральной части пещеры, он на несколько минут прислонился к массивной колонне, чтобы прийти в себя. Порыв ветерка проник внутрь пещеры, и сэр Филип почувствовал его прохладное дыхание у себя на лбу. Это освежило его, и он, быстро преодолев неприятные ощущения, зашагал обратно по сводчатым коридорам. При этом он с внутренним удовлетворением думал о том, с каким удовольствием будет рассказывать Лоримеру и остальным о случившемся с ним романтическом приключении. Внезапно коридор на его пути озарился вспышкой света, а затем кто-то громогласно крикнул: «Эй!» Сэр Филип замер на месте. Свет погас, но затем вспыхнул снова. Опять погас – и снова загорелся, ярко освещая облицованный ракушками коридор. При этом источник света явно приближался. Под сводами снова раздалось громовое «эй!», отражаясь эхом от потолка и стен храма, расположенного внутри скалы. Сэр Филип продолжал стоять неподвижно, в ожидании объяснения столь непредвиденному повороту событий.

Он был весьма храбрым мужчиной, и мысль о том, что его приключения будут иметь продолжение, ему импонировала. Однако, несмотря на всю свою смелость, он все же немного попятился при виде странного существа, показавшегося из темноты. Это была неясных очертаний темная фигура, бегущая по направлению к нему и державшая в худой руке сыплющий искрами факел из сосновой ветки. Таинственное существо, напоминающее человека, похоже, заметило незваного гостя, только когда оказалось в двух шагах от него, и резко остановилось. Размахивая самодельным факелом, оно испустило резкий, словно бы протестующий крик.

Филип спокойно, без особой тревоги, оглядел его. Существо выглядело так странно, что трудно было поверить в реальность его существования. Оно могло вызвать у кого угодно вполне простительный испуг. Это был уродливый карлик ростом не более четырех футов, с непропорционально крупными неуклюжими конечностями и маленькой головой. Черты его лица были тонкими, почти как у женщины. Из-под мохнатых бровей на мир смотрели большие ярко-синие глаза. Густые, жесткие льняного цвета волосы, длинные и спутанные, доходили до перекошенных плеч. На существе было одеяние из шкуры северного оленя, весьма искусно скроенное и расшитое разноцветными бусинами. Помимо этого, карлик, словно пытаясь изобразить из себя художника, запахнулся в кусок ярко-алой шерстяной материи. На его фоне и без того бледное лицо, говорившее о его слабом здоровье, казалось еще бледнее. Сверкающие гневом глаза были устремлены на Эррингтона. Тот же невозмутимо смотрел на бедолагу с высоты своего роста. Сэр Филип сразу понял, что перед ним хозяин пещеры, которую он только что исследовал. Не зная, что делать дальше – попробовать заговорить или продолжать молчать, – он чуть сдвинулся с места, пытаясь обойти карлика. Однако возбужденное существо прыгнуло в сторону и, решительно преградив дорогу, издало несколько громких невнятных криков, которые, судя по всему, несли в себе угрозу. Эррингтон разобрал только пару слов, сказанных по-норвежски, – «Nifleheim» и «Nastrond».

«Кажется, он посылает меня в древний норвежский ад, – подумал молодой баронет с улыбкой. Его развеселила очевидная нервозность маленького человечка. – Конечно же, это не слишком вежливо с его стороны. Но, в конце концов, я здесь чужак. Так что, наверное, лучше извиниться».

Сэр Филип заговорил, стараясь использовать самые простые английские слова и произносить их максимально медленно и раздельно.

– Я не понимаю вас, мой дорогой сэр; но я вижу, что вы сердитесь. Я собираюсь сейчас же уйти отсюда.

Его объяснение произвело на карлика странный эффект. Он придвинулся к сэру Филипу еще ближе, трижды повернулся вокруг своей оси, а затем, подняв свое худое, бледное личико и пристально глядя на сэра Филипа, стал с огромным интересом его разглядывать. Затем он разразился громким хохотом.

– Уйдете? Да? – выкрикнул он на вполне сносном английском. – Уйдете сейчас? Вы сказали – уйдете? Никогда! Никогда! Вы никогда и никуда отсюда не уйдете. Нет, вы ни за что не уйдете с чем-нибудь краденым! Вас позвали сюда мертвые! Их белые костлявые пальцы затащили вас в глубь пещеры и провели по ее коридорам! Разве вы не слышали их голоса, глухие, холодные, как зимний ветер, которые звали вас, звали, звали и говорили: «Иди, иди сюда, высокомерный вор из-за дальних морей; иди и завладей прекрасной розой северных лесов». Разве не так? Да! Так! Так! И вы послушались мертвецов – тех, которые прикидываются спящими, но никогда не дремлют. Вы пришли сюда в золотую полночь как вор, и вам нужна жизнь Сигурда! Да, да! Это правда. Духи не могу лгать. Вы пришли убить и украсть. Вы хотите увидеть, как кровь капля за каплей вытекает из сердца Сигурда. А что до драгоценности, которую вы хотите украсть, – ах, какая это драгоценность! Другой такой не сыщешь во всей Норвегии!

По мере того, как карлик говорил, голос его становился все тише и тише, пока не превратился в скорбный беспомощный шепот. Бросив жестом отчаяния свой импровизированный факел, который продолжал гореть, на землю, он уставился на него с совершенно безнадежным видом. Глубоко тронутый всем этим, Эррингтон, сразу поняв неподдельность чувств, обуревавших человечка, заговорил с ним успокаивающим тоном.

– Вы меня неправильно поняли, – сказал он мягко. – Я ничего не собираюсь у вас красть, и я прибыл сюда вовсе не для того, чтобы вас убить. – Сэр Филип протянул карлику руку. – Я ни за что на свете не стану причинять вам вред. Я не знал, что эта пещера принадлежит вам. Простите меня за то, что я дерзнул войти в нее. Теперь я собираюсь уйти и вновь присоединиться к моим друзьям. Прощайте!

Странное, явно полупомешанное существо осторожно коснулось протянутой руки Эррингтона, и в глазах карлика появилось молящее выражение.

– Прощайте, прощайте, – пробормотал карлик себе под нос. – Они все говорят «прощайте», даже мертвецы. Но они никогда не уходят – никогда, никогда! Не может быть, чтобы вы отличались от остальных. А вы правда не собираетесь причинять вред бедному Сигурду?

– Конечно, правда, если Сигурд – это вы, – сказал Филип, едва не рассмеявшись. – Мне было бы очень жалко вас обижать.

– Вы уверены? – с нажимом произнес карлик. – Хотя у вас правдивые глаза. Но есть кое-что более правдивое, чем взгляд. Это то, что можно прочесть в воздухе, в траве, в волнах – все они отзываются о вас очень странно. Ну конечно же, я вас знаю! Я познакомился с вами целую вечность назад – еще до того, как увидел вас мертвым на поле боя, и черноволосая валькирия унесла вас в Вальхаллу. Да, я знал вас задолго до этого, и вы тоже меня знали. Ведь я был вашим королем, а вы моим вассалом, свирепым и мятежным, а не тем гордым богатым англичанином, которым вы являетесь сейчас.

Слова маленького человечка озадачили Эррингтона. Откуда этот карлик, именующий себя Сигурдом, мог знать его национальность и уровень его благосостояния?

Заметив изумление собеседника, карлик хитро улыбнулся.

– Сигурд мудрый, – заявил он, – Сигурд храбрый! Его не обманешь. Он хорошо знает вас, и всегда будет знать. Древние боги учат Сигурда мудрости – боги моря и ветра, спящие боги, которые живут в сердцах цветов, маленькие боги, которые прячутся в раковинах и все время поют, днем и ночью.

Маленький человечек умолк, и его глаза засветились напряженным вниманием. Он придвинулся еще ближе к сэру Филипу.

– Пойдемте, – промолвил он, – пойдемте, вы должны послушать мою музыку. Может, вы сможете сказать мне, что она значит.

Он подобрал с земли свой теперь уже едва тлеющий факел и снова поднял его над головой. Затем он, маня за собой Эррингтона, направился к небольшому гроту, уходящему в тело скалы. У его входа не было украшений из ракушек. В расщелинах, прорезавших скальную породу, густо рос папоротник. Сверху по камням стекали струйки воды, питая нежные растения. Карлик ловким движением отодвинул в сторону камень, прикрывавший вход. Как только он это сделал, откуда-то изнутри раздался, расходясь под сводами пещеры, странный вибрирующий звук – он был похож на унылые завывания, которые то усиливались, то затихали, порождая многочисленные раскаты эха.

– Послушайте ее, – с грустью в голосе пробормотал Сигурд. – Она все время жалуется. Очень жаль, что она не может хоть немного передохнуть! Она – это дух, понимаете? Я часто спрашивал у нее, что ее беспокоит, но она мне ни разу так и не ответила – только плачет, и больше ничего!

Сэр Филип взглянул на карлика с сочувствием. Ему было ясно, что звук, который так нервировал его собеседника, воздействуя на его возбужденное воображение, вызывал ветер, сквозняк, образовавшийся от того, что карлик убрал с дороги камень, закрывавший вход. Но, учитывая душевное состояние несчастного, бесполезно было пытаться ему это объяснить.

– Скажите мне, – мягко поинтересовался сэр Филип, – вы здесь живете? Это ваш дом?

Карлик в ответ бросил на него презрительный взгляд.

– Мой дом! – повторил он, словно эхо. – Мой дом везде – в горах, в лесах, на скалах и на пустынных морских берегах! Моя душа живет между солнцем и морем. Мое сердце с Тельмой!

Тельма! Возможно, это и есть ключ к тайне, подумал Эррингтон.

– Кто такая Тельма? – спросил он, пожалуй, с несколько излишней торопливостью.

Сигурд громко и язвительно расхохотался.

– Вы думаете, что я скажу это вам? – громко выкрикнул он. – Вам – представителю сильной и жестокой расы, которая стремиться забрать все, что видит и до чего может дотянуться? Она старается захватить все хорошее, все красивое, что существует под небесами, пытаясь купить это ценой чужой крови и слез! Неужели вы думаете, что я отопру вам дверь, ведущую к моему сокровищу, вам? Нет, нет. И потом, зачем вам Тельма? Ведь она мертва.

Последние две фразы карлик произнес, понизив голос. Затем, словно обуреваемый приступом гнева, он резко взмахнул над головой тлеющей сосновой веткой, с которой посыпался целый сноп искр, и с яростью воскликнул:

– Подите прочь, прочь, и не беспокойте меня! Я еще не прожил всех отведенных мне дней, время еще не пришло. Зачем вы пытаетесь ускорить мой конец? Уходите, уходите, говорю вам! Оставьте меня в покое! Я умру, когда Тельма призовет меня – но не раньше!

Затем маленький человечек бросился бежать вдоль длинного коридора, размахивая остатками искрящего самодельного факела, и вскоре исчез в самом дальнем проломе в теле скалы. Перед этим он издал громкий рыдающий крик, звук которого потом еще долго гулял по пещере, отражаясь эхом от стен и постепенно затихая.

Чувствуя себя так, словно только что увидел причудливый и хаотичный сон, Эррингтон, озадаченный и заинтригованный, продолжил путь к выходу из пещеры. В голове его вертелось множество вопросов. Что это за странное место, на которое он случайно набрел? И как с этим местом связано загадочное существо, с которым он вступил в контакт? Что за непонятные предметы ему довелось увидеть? Во-первых, конечно, его интересовала прекрасная девушка, с которой он немного пообщался. Во-вторых, таинственный гроб, запрятанный в глубине украшенного морскими раковинами храма. И наконец, уродливый сумасшедший карлик с бледным лицом и ясными голубыми глазами, чьи бессвязные речи заставляли заподозрить в нем то ли поэта, то ли провидца. И еще – какие тайны скрывались за именем Тельма. Чем больше сэр Филип думал о своем приключении, тем более загадочным оно ему казалось. Как правило, он, как и большинство людей, больше верил в рациональную подоплеку любых событий, нежели в то, что они являлись выражением действия каких-то потусторонних, сверхъестественных сил и обстоятельств. Но, правду говоря, явления, имеющие сверхъестественную подоплеку, встречаются в жизни куда чаще, чем принято думать. Немного найдется людей, с которыми в те или иные моменты не случались какие-то эпизоды, которые выходили за рамки обыденной жизни. И даже среди закоренелых материалистов и циников нечасто встретишь тех, которые, прожив целую жизнь, от рождения до смерти, ни разу не сталкивались с тем, что нельзя объяснить с помощью одного лишь разума и здравого смысла.

Эррингтон скептически относился к историям о всяческих необычных приключениях, считая их плодом фантазии рассказчиков. И если бы он сам прочел в какой-нибудь книге о том, как вполне уважаемый яхтсмен девятнадцатого века встретился и разговаривал с неким сумасшедшим в таинственной пещере на морском побережье, он бы рассмеялся, хотя вряд ли смог бы объяснить, почему подобное событие, с его точки зрения, невероятно. Теперь же, когда это случилось с ним самим, произошедшее казалось ему удивительным и забавным, но отнюдь не невозможным. Более того, этот факт его заинтересовал, и теперь его грызло любопытство и желание как следует во всем разобраться.

Тем не менее, наводя порядок в той части пещеры, которая предстала перед его взором первой, он ощутил некое подобие облегчения. Эррингтон снова поставил лампу на вырубленную в скале полку, откуда взял ее, и вышел на берег, где царил уже не рассвет, а великолепное утро во всей красе. Он ощутил на коже восхитительно приятный, благоуханный ветерок. Каждое его дуновение колыхало длинные стебли травы, испускающие тысячи ароматов, среди которых выделялись запахи дикорастущего тимьяна и восковницы.

Оглядевшись, сэр Филип увидел «Эулалию», бросившую якорь на прежнем месте стоянки во фьорде. Яхта вернулась, пока он отсутствовал, занятый изучением пещеры. Собрав свою накидку, мольберт, краски и кисти, он громко свистнул в свисток три раза. С яхты ему ответили, и вскоре по направлению к нему по воде плавно заскользила шлюпка с двумя матросами-гребцами. Через короткое время она достигла берега. Эррингтон забрался в нее, и шлюпка, подгоняемая ударами весел, стала быстро удаляться от того места, где на рассвете с ним приключились удивительные события, унося сэра Филипа по направлению к его плавучему дворцу. Его друзей нигде не было видно – по всей вероятности, они спали.

– Как насчет ледника Джедке? – поинтересовался сэр Филип, обращаясь к одному из матросов. – Они взобрались на него?

Загорелое лицо матроса медленно расплылось в улыбке.

– Благослови вас бог, нет, сэр! Мистер Лоример только взглянул на него – и уселся в тенечке. А другой джентльмен все время играл морскими камешками в расшибалочку. Потом они оба здорово проголодались и съели по порядочной порции ветчины с маринованными огурцами. А потом взошли на борт и сразу улеглись в койки.

Эррингтон рассмеялся. То, как быстро иссяк внезапный энтузиазм Лоримера, его позабавило – но не удивило. Впрочем, его мысли занимало нечто совсем другое. Поэтому дальше последовал вопрос, касающийся совершенно иной темы.

– А где наш лоцман?

– Вы имеете в виду Вальдемара Свенсена, сэр? Как только мы бросили якорь, он тоже отправился в койку – сказал, что хочет вздремнуть.

– Хорошо. Если он выйдет на палубу раньше меня, скажите ему, чтобы ни в коем случае не сходил на берег, пока я с ним не поговорю. Я хочу сделать это после завтрака.

– Ладно, ладно, сэр.

После этого сэр Филип спустился в свою каюту. Он зашторил иллюминатор, чтобы отсечь ослепительные лучи солнца, которые заливали помещение светом, хотя было всего около трех часов утра. Затем он быстро разделся и рухнул в койку, испытывая ощущение сильнейшей, но при этом довольно приятной усталости. Когда его веки уже сонно смыкались, у него в мозгу мелькнуло воспоминание о плеске воды у входа в зияющую в скале пещеру. И еще отчаянный невнятный крик Сигурда. Затем все это слилось воедино с легким шумом волн, ударяющих в борт «Эулалии». Последнее, что пронеслось в его сознании, прежде чем сон окончательно сморил его и он перестал что-либо слышать и ощущать, было имя Тельма.

Глава 3

«…Гостья неземная,

Как среди смертных ты наречена?

Заздравный кубок алого вина

Поднимут ли друзья твои высоко,

Родные соберутся ль издалека?»[2]

Джон Китс

– Это совершеннейший абсурд, – пробормотал спустя семь часов Лоример слегка уязвленным тоном, сидя на краю койки и глядя на Эррингтона. Тот, полностью одетый и пребывающий в приподнятом настроении, внезапно обрушился на своего приятеля с упреками в лени из-за того, что он, Лоример, видите ли, все еще толком не проснулся и не успел облачиться в достойное джентльмена одеяние и привести себя в порядок. – Говорю вам, дорогой мой, есть испытания, которые не в состоянии выдержать даже самая крепкая дружба. Я сижу тут перед вами в рубашке, брюках и только одном носке, а вы осмеливаетесь заявлять мне, что пережили какое-то приключение! Да даже если бы вам удалось отрезать кусок солнца, вы все равно должны были подождать, пока я побреюсь, прежде чем сообщать мне об этом.

– Не будьте таким сварливым, старина! – радостно рассмеялся Эррингтон. – Надевайте второй носок и слушайте. Я пока не хочу говорить об этом остальным, потому что они могут начать наводить о ней справки…

– О, так значит, в вашем приключении присутствовала еще и некая «она», не так ли? – широко раскрыл глаза Лоример. – Слушайте, Фил! Мне казалось, у вас и так уже было достаточно, и даже более чем достаточно, интрижек с женщинами.

– Это не такая женщина, с которой можно завести интрижку! – горячо и страстно заявил сэр Филип. – По крайней мере, мне такие женщины еще никогда не встречались! Это какая-то лесная повелительница, или морская богиня, или солнечный ангел! Я не представляю, что это за создание, клянусь своей жизнью!

Лоример смерил друга взглядом, в котором явственно читались обида и упрек.

– Не продолжайте – пожалуйста, не надо! – умоляюще воскликнул он. – Я этого не вынесу – правда, не вынесу! Болезненная поэтичность – это для меня чересчур. Лесная повелительница, морская богиня, солнечный ангел – господи боже! Что дальше? Вы явно пошли по неверной дорожке. Если я правильно помню, у вас была с собой фляжка с зеленым шартрезом хорошей выдержки. Ага! Так вот в чем дело! Хороший напиток, но, пожалуй, слишком крепкий.

Эррингтон расхохотался и, нисколько не смущенный добродушными шутками своего друга, с горячностью продолжил свой изобиловавший красочными подробностями рассказ об утренних событиях. Лоример терпеливо слушал его со снисходительным выражением на открытом, румяном лице. Дождавшись окончания повествования, он поднял взгляд на сэра Филипа и спокойно поинтересовался:

– Значит, все это не выдумка, так?

– Выдумка?! – воскликнул Эррингтон. – Вы полагаете, я стал бы выдумывать такое?

– Не знаю, – невозмутимо произнес Лоример. – Вы вполне на это способны. Причем звучит все весьма правдоподобно – благодаря шартрезу. Такой вымысел вполне достоин Виктора Гюго – это вполне в его духе. Место действия, обстановка – все очень подходит. Норвегия, полночь. Таинственная красавица-девушка выходит из пещеры, садится в лодку и уплывает вдаль; мужчина, герой рассказа, забирается в пещеру, находит каменный гроб и бормочет себе под нос: «Что бы это могло быть? О боже! Это сама смерть!» Какой ужас! Перепуганный мужчина, чувствуя, как его спина покрывается липким потом, осторожно пятится и сталкивается с сумасшедшим карликом, держащим в руке горящий факел. Этот сумасшедший карлик оказывается весьма говорливым – у ненормальных это очень часто бывает, – а потом испускает вопль и убегает в неизвестном направлении. Мужчина же выбирается из пещеры и … и … и отправляется удивлять своим рассказом друзей. Но один из этих друзей, как выясняется, нисколько не удивлен – это я.

– Думайте, что хотите, – сказал Эррингтон. – Но все, что я рассказал – это правда. Только еще раз прошу: не говорите остальным. Пусть это будет нашим с вами секретом…

– Браконьерам на территорию поместья «Солнечный ангел» ходу нет! – мрачно промолвил Лоример. Сэр Филип, не обратив на это внимания, продолжил:

– После завтрака я расспрошу Вальдемара Свенсена. Он всех здесь знает. Когда я дам вам знак, выходите покурить на палубу, и мы с вами вместе с ним поговорим.

Было видно, что Лоример все еще настроен скептически.

– И какой в этом смысл? – вяло спросил он. – Даже если все правда, вам следует оставить эту самую богиню, или как там вы ее называете, в покое – особенно если у нее в округе есть сумасшедшие друзья или родственники. Чего, собственно, вы от нее хотите?

– Ничего! – заявил Эррингтон, заметно повысив тон. – Ничего, уверяю вас! Мной движет простое любопытство. Мне хочется узнать, кто она такая – только и всего! Дальше этого дело не пойдет.

– С чего вы взяли? – поинтересовался Лоример и стал энергичными движениями приглаживать свои растрепавшиеся жесткие, кудрявые волосы. – Как вы можете говорить так? Я не спиритуалист и вообще не из тех шарлатанов, которые заявляют, что могут предсказывать будущее. Но иногда у меня бывают предчувствия. Еще до того, как мы отправились в этот круиз, ко мне привязалась строчка из старинной мрачной баллады «Сэр Патрик Спенс»: «Узнать, как имя дочки короля норвежского – вот в чем твой долг!» И вот теперь вы ее нашли – во всяком случае, мне так кажется. И что, интересно, из этого выйдет?

– Ничего! Ничего из этого не выйдет, – со смехом ответил Филип. – Как я вам уже говорил, она сказала, что принадлежит к крестьянскому сословию. Так, вот и звонок – пора завтракать! Поторопитесь, старина, я голоден как волк!

Не дожидаясь, пока его друг закончит одеваться, Эррингтон отправился в кают-компанию, где поприветствовал двух других своих товарищей – Алека, или, как его чаще называли, Сэнди Макфарлейна, и Пьера Дюпре. Первый из них был студентом Оксфорда, второй – молодым человеком, с которым Филип познакомился в Париже и с тех самых пор поддерживал постоянный дружеский контакт. Трудно представить себе более непохожих друг на друга людей, чем эти двое приятелей Эррингтона. Долговязый Макфарлейн, мосластый и неуклюжий из-за крупных и выступающих суставов, походил на складную линейку. Дюпре же был невысоким, худощавым, но в то же время крепким и жилистым, не лишенным определенного изящества. Макфарлейн отличался грубоватыми манерами и неистребимым акцентом уроженца Глазго. При этом говорил он медленно и монотонно, так что выслушивать его было весьма утомительно. В свою очередь, невероятно подвижный Дюпре постоянно жестикулировал, сопровождая свои движения весьма выразительной мимикой. К тому же он явно гордился своим знанием английского и в разговоре то и дело бесстрашно переходил на него, что делало его манеру выражать свои мысли какой-то беспечной и легкомысленной, хотя временами и весьма колоритной. Макфарлейн был обречен стать видным деятелем официальной Шотландской церкви и по этой причине относился ко всему крайне серьезно. Что же касается Дюпре, то он был избалованным ребенком крупного французского банкира и занимался главным образом тем, что порхал по жизни в поисках наслаждений, и, можно сказать, делал это весьма увлеченно, нисколько не заботясь о будущем. Взгляды и вкусы этих двух молодых людей кардинально различались. Впрочем, обоих, тем не менее, объединяло то, что они были добродушными парнями, без ненужной аффектации и без склонности как к порокам, так и к чрезмерной добродетели.

– Ну, так вы в конце концов взобрались на ледник Джедке? – со смехом спросил Эррингтон, когда друзья уселись за стол завтракать.

– Мой друг, что вы такое говорите?! – воскликнул Дюпре. – Я не утверждал, что собираюсь на него забираться – нет, нет! Я никогда не говорю о своих намерениях сделать что-то, если не уверен в своих силах. Как я мог такое сказать? Это все милый ребенок, Лоример – он выступил с таким хвастливым заявлением! На самом деле все произошло так. Мы прибыли и высадились на берег. Кругом горы – черные, высочайшие. Горные пики, острые, как иголки. И самый высокий, самый страшный на вид – этот самый Джедке. Ба! Ну и название! Оказалось, что он отвесный, как шпиль собора. Чтобы забраться на него, надо быть мухой. Ну, а мы – мы не мухи. Ma foi! Клянусь честью! Лоример сначала смеялся, а потом начал зевать и сказал: «Нет уж, на сегодняшний день это не для меня, благодарю покорно!» А потом мы стали наблюдать за солнцем. О, это было великолепно, прекрасно, просто сногсшибательно!

И Дюпре, поднеся к губам кончики пальцев, поцеловал их.

– Ну, а вы что скажете по этому поводу, Сэнди? – поинтересовался сэр Филип.

– Я об этом не особенно задумывался, – коротко ответил Макфарлейн. – Но вообще-то это зрелище понравилось мне куда меньше, чем обычный закат. Хотя, конечно, это просто поразительно, когда видишь, как солнце вдруг теряет свою пунктуальность и продолжает неподвижно висеть на небосклоне, хотя ему давно уже пора уйти за горизонт. Что до меня, то я считаю, что это явный перебор. Это неестественно и совершенно ненормально, говорите, что хотите.

– Ну разумеется, – согласился Лоример, который как раз в этот момент вошел в кают-компанию. – Сама природа совершенно неестественна – я всегда так думал. Фил, налейте мне, пожалуйста, чаю. От кофе я слишком быстро просыпаюсь. Ну, так какая у нас программа на сегодня?

– Рыбалка в Альтен-фьорде, – мгновенно ответил Эррингтон.

– Меня это полностью устраивает, – сказал Лоример, лениво прихлебывая чай. – Я прекрасный рыбак. Забрасываю удочку, но, как правило, забываю нацепить наживку на крючок. И пока поплавок моей безопасной удочки дрейфует по поверхности воды, а рыба спокойно плавает где-то в глубине, я дремлю. Так что все довольны – и я, и рыба.

– А сегодня вечером, – продолжил Эррингтон, – мы должны нанести ответный визит местному священнику. Он побывал у нас на яхте уже дважды. Надо проявить вежливость.

– Господи помилуй! – застонал Лоример.

– Какой же он восхитительно толстый, этот добрейший местный служитель культа! – воскликнул Дюпре. – Живое доказательство целебности норвежского климата!

– Он не местный, – вставил Макфарлейн. – Он из Йоркшира. И здесь он всего три месяца, заменяет постоянного священника, который уехал куда-то, чтоб сменить обстановку.

– В любом случае этот деятель – типичный образчик мошенника, – сонно вздохнул Лоример. – Впрочем, я буду вежлив с ним, если только он не попросит меня послушать, как он читает молитву. Если он попытается это сделать, я его побью. При его тучности я ему быстро наставлю синяков и шишек.

– Вы слишком ленивы, чтобы с кем-нибудь драться.

Лоример довольно улыбнулся.

– Спасибо, огромное спасибо! Осмелюсь заметить, что вы совершенно правы. Всегда считал излишним напрягаться, о чем бы ни шла речь. Никто никогда и не просит меня напрягаться. Никто не хочет, чтобы я лез из кожи вон. Ну, и зачем мне это тогда?

– Выходит, вы ни к чему в жизни не стремитесь? – грубовато поинтересовался Макфарлейн.

– Нет, дорогой мой, не стремлюсь! Что за странная идея – стремиться к чему-то, чего-то добиваться! Ради чего? Мой доход составляет пятьсот фунтов в год. А когда моя матушка покинет этот бренный мир – замечу, что мне хотелось бы, чтобы это произошло как можно позже, потому что я очень люблю мою милую старую маму, – он вырастет до пяти тысяч в год. Этого более чем достаточно для любого здравомыслящего мужчины, который не собирается заниматься спекуляциями на фондовой бирже. В вашем случае, мой дорогой Мак, дело обстоит иначе. Вы станете уважаемым шотландским священнослужителем. Будете читать молитвы перед толпами богобоязненных олухов – про предопределенность, судьбу и прочее в том же роде. Вы станете оратором, призывающим других людей застолбить для себя места в раю. Только спокойно, спокойно, не надо со мной спорить. Это всего лишь фигура речи! А олухи будут называть вас «редким проповедником, чьи слова в самом деле пробуждают в человеке лучшие порывы» – кажется, они выражаются именно так? А когда вы умрете – а сделать это вам, увы, придется, – они вознаградят вас треугольным куском гранита, который водрузят на вашу могилу и на котором красивыми буквами выбьют ваше имя. Это, конечно, в случае, если каждый из них решит раскошелиться на несколько полупенсовых монет. Все это прекрасно, и некоторых людей это вполне устраивает. Но не меня.

– А что же тогда устроит вас? – поинтересовался Эррингтон. – Ведь вы буквально все находите в большей или в меньшей степени скучным.

– Ах, мой милый юноша, – вступил в разговор Дюпре. – Париж – вот подходящее место для вас. В самом деле, вам следует жить в Париже. Этот город вам никогда не надоест.

– Избыток абсента, тайных убийств и маниакального стремления покончить с собой, – задумчиво произнес Лоример. – А идея с гробами была неплоха. Я никогда не надеялся, что мне доведется трапезничать, используя гроб вместо обеденного стола.

– А! Вы имеете в виду «Tavern de l’Enfer»? «Адскую таверну»? – воскликнул Дюпре. – Да! Официантки там были одеты в саваны, а вино подавали в чашах, выполненных в виде черепов. Отлично! Да, помню, помню. И столы там действительно имеют вид гробов.

– Хосподи боже мой! – набожно прошелестел Макфарлейн. – Что за страшная хартина!

Как только он с ярко выраженным шотландским акцентом произнес эту фразу, в глазах Дюпре загорелось любопытство.

– Что только что сказал Макфарлейн? – осведомился он.

– Он сказал, что вы изобразили «штрашную хартину», – повторил Лоример, утрируя акцент Сэнди. – Это, mon cher[3] Пьер, означает то, что на вашем языке передается словами, выражающими нечто ужасное: affreux, epouvantable, navrant.

– Но все это выглядело вовсе не кошмарно, – живо возразил француз. – Наоборот, просто очаровательно! Помнится, мы смеялись до упаду, а это куда лучше, чем плакать! И еще там была одна замечательная девушка в саване. Каштановые кудряшки, лукавые глаза и маленький ротик. Ха! Ха! Ее так и хотелось поцеловать!

– Я бы лучше сам умер, чем стал бы целовать девушку, облаченную в погребальный саван, – пафосно заявил Сэнди. – Об этом даже думать омерзительно.

– Но видите ли, мой друг, – не унимался Дюпре, – вам не разрешили бы участвовать в ваших собственных похоронах, это невозможно – вуаля! Хотя, будучи живым, вы можете поцеловать красотку, закутанную в саван. Это возможно. Почувствуйте разницу!

– Да забудьте вы про «Адскую таверну», сейчас не время о ней думать, – сказал Эррингтон, который поторопился расправиться со своим завтраком. – Сейчас самое время для того, чтобы вы, парни, переоделись во что-нибудь подходящее для рыбалки. А я пока пойду переговорю с лоцманом.

С этими словами сэр Филип покинул кают-компанию. За ним, но гораздо медленнее, последовал Лоример, которому, несмотря на показное равнодушие, очень хотелось разузнать побольше про утреннее приключение приятеля. Друзья нашли лоцмана, Вальдемара Свенсена, на палубе. Он стоял в весьма вольной позе, опираясь на заблокированный штурвал и глядя на небо в восточном направлении. Это был рослый, крепко сложенный мужчина, типичный представитель скандинавской расы. Он держался с невыразимым достоинством. У него были ясные карие глаза и слегка задумчивое выражение лица. В его каштановых волосах красиво серебрилась седина; на низком лбу, чуть выше мощных надбровных дуг, залегли глубокие морщины – результат частых и, видимо, весьма непростых раздумий. Загорелая мозолистая пятерня, лежащая на одной из рукояток штурвала, ясно говорила о привычке к честному и тяжелому физическому труду. У Вальдемара не имелось ни жены, ни детей, ни каких-либо других живых родственников. Единственной его страстью было море. Сэр Филип Эррингтон нанял лоцмана в городке Кристиансунн – местные судачили, будто все извивы фьордов и опасности, подстерегающие мореплавателей вблизи скалистого побережья, известны Вальдемару так же хорошо, как если бы речь шла о торной дороге через высохшее озеро. С тех пор управление «Эулалией» полностью доверили ему. Любопытно, что, будучи бывалым моряком с огромным практическим опытом судовождения, он тяготел к мистицизму и верил в самые странные и неправдоподобные местные легенды куда более убежденно, чем христиане – в свои религиозные заповеди. При виде направляющихся к нему Эррингтона и Лоримера Вальдемар в знак уважения снял свое красное кепи и с улыбкой пожелал им доброго дня. Сэр Филип предложил ему сигару и, сразу переходя к делу, внезапно спросил:

– Скажите, Свенсен, в Боссекопе есть красивые девушки?

Лоцман вынул изо рта только что зажженную сигару и в явном сомнении потер лоб широкой грубой ладонью.

– Я в этом деле ничего не смыслю, – сказал он после довольно долгой паузы, – потому что я женщин обхожу стороной. Девушек там, наверное, много, но…

Лоцман снова на некоторое время умолк. Затем его загорелое лицо, словно луч солнца, озарила широкая улыбка, и он снова заговорил:

– Вот что, джентльмены, я помню очень хорошо: люди говорят, что там, в Боссекопе, живут самые скромные и невзрачные девки во всей Норвегии.

Услышав этот ответ, Эррингтон разом помрачнел. Лоример отвернулся, чтобы скрыть лукавую улыбку, появившуюся на губах при виде явного разочарования друга.

«Я знаю, что все дело было в шартрезе, – подумал он. – В нем, и еще в воздействии полуночного солнца. Вот и все!»

– Как же так? – продолжил разговор с лоцманом Филип. – Неужели там совсем нет хорошеньких девушек, а?

Свенсен, все еще улыбаясь, покачал головой.

– Только не в Боссекопе, сэр. Я, во всяком случае, никогда ничего о них не слышал.

– А теперь моя очередь! – вмешался в беседу Лоример. – А есть там какие-нибудь старые могилы или пещеры на морском побережье? Ну, или еще что-нибудь в том же роде – что стоило бы исследовать?

На этот вопрос Свенсен ответил весьма охотно, причем без каких-либо колебаний:

– Нет, сэр! Никаких древностей или чего-то подобного. А что до пещер, промоин и гротов, то их очень много, но все они естественного происхождения, образовались сами собой под воздействием морских волн. Красивых или хотя бы интересных с этой стороны фьорда нету.

Лоример одной рукой приобнял друга, а другой шутливо ткнул его в ребра.

– Вам все приснилось, старина! – язвительно прошептал он. – Я так и знал, что все, о чем вы говорили – это какая-то чушь!

Эррингтон добродушно стряхнул руку Лоримера.

– А можете вы сказать мне, – снова обратился он к Вальдемару, пытаясь зайти с другой стороны, – есть ли здесь какое-то место, или человек, или какой-то предмет, который называется «Тельма»?

Лоцман вздрогнул. В глазах его мелькнуло изумление и испуг. Его рука инстинктивно метнулась к красному кепи, словно от хотел отдать честь или как-то еще выразить уважение, услышав произнесенное Филипом имя.

– Фрекен Тельма! – воскликнул он, но при этом заметно понизил голос. – Возможно ли, что вы видели ее?

– Ну, Джордж, что вы теперь скажете? – торжествующе выкрикнул Эррингтон. – Да, да, Вальдемар. Да, я говорю о фрекен Тельме, как вы ее называете. Кто она такая? Что это вообще за девушка? И как вы можете говорить, что в Боссекопе нет симпатичных девушек, если там живет такая красавица?

После слов Эррингтона Вальдемар явно встревожился. Было видно, что ему стало не по себе.

– Честно говоря, когда вы упомянули о фрекен Тельме, у меня и мысли не возникло о девушках, – сказал он мрачно. – Не мое это дело – говорить о дочери Олафа. – Голос лоцмана становился все тише, а его лицо – все более озабоченным. – Простите меня, сэр, но каким образом вы с ней встретились?

– Это произошло случайно, – тут же ответил Эррингтон, который, однако, явно не собирался рассказывать лоцману о своем утреннем приключении. – Она что, какая-то знаменитость этих мест?

Свенсен вздохнул и как-то неуверенно улыбнулся.

– Знаменитость? О, нет. У вас таких людей не называют знаменитостями. Ее отец, Олаф Гулдмар – он бонд, ну, то есть свободный фермер, сам по себе. У него большой красивый дом, несколько акров хорошей земли. Он нанимает работников и хорошо платит им. Но он ни с кем не общается, кроме своих работников, – ни он, ни его дочь никогда не появляются в поселке. Они живут в стороне от всех остальных и не поддерживают отношений с соседями.

– А где именно они живут? – спросил Лоример, который теперь казался настолько же заинтересованным, насколько еще совсем недавно был недоверчивым.

Лоцман слегка оперся одной рукой на леер[4] и указал на запад.

– Видите вон ту скалу, похожую на шлем великана? А там, подальше, холм, поросший березами и соснами. Видите?

Молодые люди кивнули.

– На склоне холма находится дом бонда. От окраины Боссекопа это милях в восьми. Если вы когда-нибудь захотите там отдохнуть, джентльмены, – сообщил Вальдемар спокойно, но твердо, – сомневаюсь, что там вас будет ждать теплый прием.

После этих слов лоцман бросил пытливый взгляд на своих собеседников, словно хотел понять, каковы их намерения.

– Вот как? – лениво процедил Лоример, чувствительно, хотя и незаметно, пихнув своего приятеля локтем в бок. – Ага! Ну, мы не будем беспокоить хозяев! Спасибо вам за информацию, Вальдемар! Мы вовсе не собираемся отправляться на поиски этого самого – как вы его называете? – ах да, бонда, раз уж он такой нелюдимый. Лично мне нравятся люди гостеприимные, готовые накормить гостя дармовым обедом.

– Вообще-то гостеприимство свойственно людям в наших краях, – грустно, но со значением ответил лоцман. – Как вы помните, в течение всей вашей поездки вас встречали и принимали с радостью. Но Олаф Гулдмар не такой, как все остальные. Он горд, свиреп и неукротим, как люди в старые времена. Его привычки и манеры отличаются от привычек и манер других жителей этих краев. Таких, как он, немного. Его очень боятся.

– Выходит, вы с ним знакомы? – небрежно поинтересовался Эррингтон.

– Я знаю его, – спокойно ответил Вальдемар. – А его дочь красива, как солнце и море. Но не мне говорить о ней и ее отце.

Лоцман умолк, словно бы смутившись, а затем после небольшой паузы спросил:

– Господа сегодня будут сниматься с якоря?

– Нет, Вальдемар, – ответил Эррингтон с деланым равнодушием. – Мы совершим небольшое плавание завтра – посетим Каа-фьорд, если, конечно, погода позволит.

– Очень хорошо, сэр, – сказал лоцман и, чтобы избежать продолжения беседы со своим работодателем о таинственной Тельме и ее столь же таинственном отце, принялся внимательно осматривать штурвал и компас, словно они вдруг потребовали его самого пристального внимания. Эррингтон и Лоример отправились рука об руку прогуливаться по тщательно выскобленной, обшитой светлым деревом палубе, разговаривая вполголоса.

– Вы не стали спрашивать его про гроб и карлика, – сказал Лоример.

– Нет. Дело в том, что, по моему мнению, он ничего не знает ни о том, ни о другом, и это стало бы для него новостью, которой я предпочитаю с ним не делиться. Если мне удастся встретиться с той девушкой еще раз, возможно, тайна пещеры прояснится сама собой.

– Ну хорошо, но что вы собираетесь предпринять?

Лицо Эррингтона приняло задумчивое выражение.

– Пока ничего. Мы отправимся на рыбалку вместе с остальными. Но вот что я вам скажу: если вы к этому готовы, мы с вами сегодня вечером оставим Дюпре и Макфарлейна в доме священника и скажем им, чтобы они ждали нас там. Они займут друг друга беседой и не заметят, как пройдет время. А мы с вами тем временем сядем в лодку и на веслах отправимся на поиски обители этого фермера. Я полагаю, по воде до него не слишком далеко. Так или иначе, я знаю, в каком направлении гребла она.

– «Я знаю, где ступала ты, о Мод, с пленительным букетом…»[5] – со смехом процитировал Лоример. – Похоже, она вас зацепила, Фил, «удар, и очень явственный»[6]! Кто бы мог подумать! Выходит, Кларе Уинслей теперь не нужно травить своего супруга, чтобы выйти за вас замуж, поскольку теперь вас устроит только девушка – повелительница солнца.

– Не будьте глупцом, Джордж, – ответил Эррингтон. Однако было видно, что слова приятеля его несколько смутили, поскольку к его лицу помимо воли прилил непрошеный румянец. – Я испытываю лишь чистое любопытство, и ничего больше. После того, что нам сказал Свенсен, мне так же интересно увидеть этого старика фермера, как и его дочь.

Лоример укоряющим жестом поднял вверх палец.

– Вот что, Фил, не унижайте себя ложью – во всяком случае, когда говорите со мной. К чему скрывать свои чувства? Зачем, как пишут сочинители трагедий, подавлять самые сильные эмоции, на которые способен человек? Благородные порывы, восхищение женской красотой, стремление завоевать ту, что вас пленила – все это мне понятно, боже ты мой! Но мой дар провидца подсказывает, что вам придется задушить замечательного Олафа Гулдмара, – боже! ну и имечко! – прежде чем вы получите возможность предаться страсти с его чудесной до-о-ченькой. Да, и не забывайте про сумасшедшего с факелом – он может появиться в самый неожиданный момент и создать вам бесчисленное множество неприятностей. Но, бог ты мой, это в самом деле романтическое приключение, прямо-таки театральный сюжет! Из этого в любом случае что-нибудь да выйдет, либо трагедия, либо комедия. Вот только что именно?

Эррингтон рассмеялся, но ничего не ответил. В этот момент на палубу из кают-компании поднялись их приятели, идеально одетые и снаряженные для рыбалки. За ними следовал стюард с большой корзиной продуктов. Так что откровенную беседу Эррингтону и Лоримеру поневоле пришлось прервать. Торопливо закончив приготовления к поездке, вскоре они уже плыли по водам фьорда в длинной лодке с экипажем из четырех гребцов-матросов, которые мощно работали веслами; и судно быстро и плавно, как выпущенная из лука стрела, скользило по волнам. Добравшись до берега, все выбрались из лодки и стали взбираться по влажному от росы склону холма, поросшему незабудками и поздними фиалками. Вскоре они оказались на берегу речки, русло которой скрывала густая растительность. Вокруг не было больше ни души. Воздух звенел от щебетания сотен сладкоголосых птиц. Люди принялись рыбачить и так увлеклись этим занятием, что не заметили, как время перевалило за полдень.

Глава 4

Тебя насильно совращают с пути добродетели. Ты одержим дьяволом в образе жирного старика. Твой товарищ бочка, а не человек[7].

Уильям Шекспир

Преподобный Чарльз Дайсуорси сидел в одиночестве в небольшой столовой своего дома в Боссекопе и несколько позже обычного допивал чай. Одновременно он один за другим поедал поджаренные, намазанные маслом тосты с быстротой и целеустремленностью, которые всегда проявлял при потреблении вкусных и питательных продуктов. Это был крупный, крепкого сложения мужчина старше пятидесяти лет, все тело которого заплыло жиром. Его круглое чисто выбритое лицо блестело, словно покрытое слоем масла, которое преподобный не удосужился смыть мылом. Рот его казался слишком маленьким для такого большого человека. Его нос как будто пытался спрятаться между пухлыми щеками, словно ощущая собственную никчемность и ненужность. Глаза у Чарльза Дайсуорси были маленькие, цвета красного дерева, и смотрели на мир без какого-то определенного выражения. Они больше походили на стеклянные бусины, посверкивающие из-под бесцветных ресниц. В них проглядывала не то хитрость, не то насмешка, но нельзя было определить, что именно. Волосы у преподобного имели неопределенный цвет, не темный и не светлый – оттенка запыленной картофельной кожуры, до того как ее вымоют. Впрочем, они были с дотошностью расчесаны и разделены посередине головы прямым как стрела пробором. На затылке шевелюра священника тоже делилась на две части, каждая из которых была заправлена за ухо – правое или левое. А вот придраться к рукам преподобного мистера Дайсуорси не смог бы даже самый придирчивый критик. Кисти были очень красивыми – хорошей формы, белые, полные, мягкие. Ногти тоже выглядели просто великолепно – чистые, ухоженные, розовые. Поскольку он улыбался даже во время чаепития, могло показаться, что священник – очень приятный человек. Собственно, он улыбался практически постоянно. Недоброжелатели говорили, что он растягивает губы в улыбке нарочно, стараясь сделать свой крохотный рот шире – дабы он выглядел более пропорциональным на большом круглом лице. Впрочем, подобные замечания отпускали только люди злые и завистливые, те, кому не удавалось достичь того ореола славы и популярности, который не покидал мистера Дайсуорси, где бы он ни появлялся. Он действительно был известным и уважаемым человеком – этого не мог отрицать никто. В маленьком городке в графстве Йоркшир, где он жил большую часть времени, его просто обожали женщины основанной им секты. Они собирались целыми толпами, чтобы послушать его пылкие проповеди, и, когда он заканчивал говорить, практически бились в истерике – настолько остро и глубоко их нежные души воспринимали его изобличительные публичные выступления и его учение. Мужчины проявляли большую сдержанность в выражениях своего восхищения, но даже они всегда готовы были признать, что «он прекрасный человек с добрым сердцем».

Он выработал привычку в нужный ему момент «заболевать», а лечение его недугов требовало смены обстановки. Когда это случалось, его почитатели с готовностью собирали деньги, необходимые для того, чтобы их любимый пастырь мог отдохнуть и расслабиться в выбранной им части мира. В этом году, однако, он не стал обращаться с просьбой к своим прихожанам собрать ему, как обычно, средства на очередное путешествие. Это объяснялось тем, что священник небольшого норвежского городка Боссекоп, обслуживающий местный приход, добрый, но слабый здоровьем пожилой человек, зимой застудил легкие. По этой причине ему потребовалось срочно сменить климат и как следует отдохнуть. Он лично знал Дайсуорси как ревностного последователя лютеранской веры, который к тому же в молодости прожил несколько лет в Осло, где обучился норвежскому языку. Исходя из этого, занедуживший священнослужитель пригласил Дайсуорси на время своего вынужденного отсутствия принять под свое крыло местный приход. Он предложил Дайсуорси временно поселиться в его доме, где имелась прислуга, а также пользоваться его экипажем, в который запрягали низкорослую лошадку. Кроме того, гостю обещали выплату довольно внушительной суммы за его помощь. Это предложение преподобный Чарльз охотно принял. Хотя Норвегия не была для него совершенно незнакомой страной, тот регион, где находился Альтен-фьорд, ему посещать не приходилось. Он сразу же почувствовал, хотя и не мог бы объяснить причину этого, что сам воздух этого места благотворно воздействует на его здоровье, тоже не слишком крепкое. Кроме того, мистер Дайсуорси счел, что хотя бы один раз предпринять летнее путешествие, не прося своих прихожан оплатить его поездку, будет полезно. Это будет выглядеть как весьма щедрый, почти благородный жест с его стороны.

Женщины из его прихода, провожая его, рыдали. До его отъезда они вязали ему носки, шерстяные кашне, теплые тапочки и прочие вещи, которые должны были сделать жизнь их обожаемого проповедника более комфортной и одновременно служить напоминанием о его почитателях, пока он будет находиться вдали от них. Однако мистер Дайсуорси, правду говоря, почти не думал об этих самозабвено любящих его людях. Ему было слишком хорошо в Боссекопе, чтобы тосковать по маленькому неказистому провинциальному городку в Йоркшире, из которого он на какое-то время уехал. Он прекрасно обжился в колоритном, красивом доме местного священника. Прислуга прилежно выполняла все пожелания нового хозяина. Предоставленный Дайсуорси фаэтон отлично вмещал его громоздкое тело, а невысокая лошадка оказалась весьма спокойной – она безропотно везла его туда, куда он ее направлял, никогда ничего не пугаясь и ни от чего не шарахаясь. Да, преподобный Дайсуорси чувствовал себя комфортно на новом месте – чего, собственно, и заслуживал такой добродетельный дородный человек, как он. Единственной работой, которой ему приходилось заниматься, были две еженедельные воскресные проповеди. Прихожане его оказались людьми простыми, спокойными, дисциплинированными. Они слушали его очень внимательно, хотя и не демонстрировали при этом проявлений восторга. Их невозмутимость, впрочем, его нисколько не огорчала – он читал проповеди ради собственного удовольствия. Ему больше всего на свете нравилось слышать звук собственного голоса, особенно когда он произносил гневные филиппики в адрес Римско-католической церкви. Сейчас, когда он наливал себе третью чашку чая, добавлял в нее сахар и сливки и размешивал их, покачивая головой, его мысли снова потекли именно в этом привычном направлении. Священник вынул из кармана у пояса какой-то небольшой блестящий предмет и положил его на стол перед собой, продолжая качать головой и улыбаться снисходительной, мудрой улыбкой с оттенком превосходства. Предмет оказался символом христианской веры – распятием, сделанным из серебра и перламутра. Казалось, однако, что оно не вызывает в душе мистера Дайсуорси никаких святых чувств. Напротив, он смотрел на него с выражением молчаливой насмешки, граничащей с презрением.

– А распятие-то католическое, – пробормотал он себе под нос, отхватив от тоста один кусок и собираясь откусить еще один. – Выходит, девушка католичка, а значит, безнадежно проклята Богом.

Священник снова улыбнулся. На этот раз улыбка получилась более мягкой, словно мысль о том, что на ком-то лежит вечное проклятие, почему-то доставляла ему удовольствие. Развернув свой смоченный дорогим одеколоном льняной носовой платок, он тщательно вытер им толстые пальцы от остатков масла с поджаренных тостов. Затем, осторожно подняв перед собой на вытянутой руке распятие с таким видом, словно оно раскалено и жжет кожу, Дайсуорси осмотрел его со всех сторон. На обратной стороне было выгравировано несколько слов. Сделав над собой усилие, преподобный Дайсуорси прочел их вслух. Надпись, выполненная на латыни, гласила: «Страсти Христовы, укрепите меня. Тельма».

Дайсуорси снова покачал головой с выражением смиренного веселья на лице.

– Безнадежно проклята, – опять пробормотал он. – Если только не…

Он так и не договорил, и соображения, которые пришли ему в голову, так и остались не высказанными вслух, так как его мысли приняли более фривольное направление. Закончив чаепитие, священник встал из-за стола, достал маленькое карманное зеркальце и с одобрительным выражением лица осмотрел свое отражение в нем. Кончиком носового платка он осторожно смахнул крошки с уголков губ, теперь уже снова сложенных благочестивым бантиком. Затем он тем же платком убрал кусочек масла, каким-то образом прилипший к кончику носа. После этого он снова, теперь с еще большим удовлетворением оглядел себя и, убрав зеркальце, позвонил в колокольчик. На зов тут же явилась высокая, крепкого сложения женщина с равнодушным, невыразительным лицом, словно вытесанным из дерева, так что трудно было даже представить на нем выражение каких-то эмоций.

– Ульрика, – мягко сказал мистер Дайсуорси, – вы можете прибрать со стола.

Ульрика, не отвечая, принялась методично собирать чайные принадлежности. При этом не было слышно ни звяканья тарелок или блюдец, ни лязганья металлических приборов. Аккуратно сложив все на поднос, женщина уже собиралась выйти из комнаты, но мистер Дайсуорси внезапно окликнул ее:

– Ульрика!

– Да, сэр?

– Вам когда-нибудь раньше доводилось видеть такую вещь? – поинтересовался он и поднес к ее лицу распятие.

Женщина вздрогнула, и в ее глазах внезапно промелькнул ужас.

– Это ведьминский амулет, – глухо проворчала она, и ее и без того бледное лицо побелело еще больше. – Сожгите его, сэр! Сожгите, и силы покинут колдунью.

Мистер Дайсуорси снисходительно рассмеялся.

– Моя дорогая, вы ошибаетесь, – вкрадчиво произнес он. – Ваша истовость в вопросах веры и праведное следование религиозным заповедям в данном случае сыграли с вами злую шутку. На свете есть тысячи заблуждающихся людей, которые поклоняются таким вещицам, как эта. Зачастую они очень мало знают о нашем великом Господе. И это печально, очень печально! И все же, хотя они, увы, не принадлежат к избранным и, что совершенно очевидно, обречены на вечные муки, их нельзя назвать ведьмами и колдунами, Ульрика.

– Она точно колдунья, – ответила собеседница, и в ее голосе прозвучали жесткие нотки. – Будь моя воля, я бы сказала ей это прямо в лицо и посмотрела бы, что с ней тогда случилось!

– Ай-ай-ай, – весьма дружелюбным тоном произнес мистер Дайсуорси. – Времена ведьм и колдунов прошли. По вам видно, Ульрика, что вы – женщина не слишком образованная, немного темная, так сказать. Вы незнакомы с последними учениями лучших богословов.

– Может быть, может быть, – сказала Ульрика и, повернувшись, пошла к двери, но затем остановилась у самого порога и пробормотала: – Есть люди, которые знают, что она ведьма, но есть и такие, кто этого не понимает.

Выйдя из комнаты, Ульрика резко захлопнула за собой дверь. Мистер Дайсуорси, оставшись в одиночестве, снова улыбнулся. Просто удивительно, насколько это вышла мягкая, беззлобная, можно сказать, отеческая улыбка! Затем он подошел к окну и выглянул на улицу. Было семь часов пополудни. В любом другом месте уже наступил бы вечер, но в Боссекопе в это время года до сих пор было светло и все вокруг выглядело как днем.

Ярко сияло солнце, и в саду перед домом священника бутоны роз оставались полностью раскрывшимися. На каждом листке и травинке сверкала капелька росы. В воздухе с каждым дыханием легкого ветерка отчетливо ощущался чудный сладкий запах фиалок. Время от времени издалека доносился крик кукушки – несмотря на расстояние, он слышался удивительно ясно.

Стоя у окна, мистер Дайсуорси мог частично видеть за деревьями главную улицу Боссекопа. Она была неширокой, застроенной невысокими домишками, непритязательными снаружи, но просторными и уютными внутри. Вдали поблескивали воды фьорда. Оттуда, с моря, дул тот самый освежающий бриз, который нес с собой цветочные ароматы. На лице мистера Дайсуорси, только что напившегося чаю и насытившегося тостами, по-прежнему оставалось довольное выражение – все, что он видел, действовало на него успокаивающе. Со вздохом удовлетворения преподобный устроил свое массивное тело в легком, но глубоком и удобном кресле и погрузился в благочестивую медитацию.

Медитировал он долго, плотно закрыв глаза и приоткрыв рот. О том, что в его голове действительно происходит мыслительный процесс, можно было судить по безудержному, с оттенком торжества, сопению, которое издавал крохотный холмик на его лице, который лишь из вежливости можно было назвать носом. Внезапно сладкие грезы преподобного прервал звук шагов нескольких человек, которые, судя по всему, медленно шли по протоптанной в саду тропинке. Привстав с кресла, священник увидел четверых мужчин, одетых в белые фланелевые костюмы. Все они были в легких соломенных шляпах, украшенных голубыми лентами. Мужчины неторопливо двигались по тропинке к двери его дома, временами ненадолго останавливаясь, чтобы полюбоваться цветами, которые попадались им на пути. Лицо мистера Дайсуорси заметно покраснело от возбуждения.

– Джентльмены с яхты, – негромко пробормотал он себе под нос и стал торопливо приводить в порядок воротничок и галстук. Затем он пригладил разделенные пробором волосы и заправил их за уши.

– Вот уж не думал, что они придут, – продолжил он рассуждать вслух. – Ну надо же! Это ведь сэр Филип Эррингтон собственной персоной! Нужно срочно раздобыть какие-нибудь закуски и напитки.

С этими словам мистер Дайсуорси торопливо покинул комнату, на ходу отдавая приказания Ульрике. Прежде, чем визитеры успели позвонить в дверь, он сам распахнул ее перед ними. Стоя у порога и вежливо улыбаясь, он горячо поприветствовал гостей, не забыв при этом особо отметить, какой честью для него является тот факт, что сам сэр Филип Эррингтон внезапно решил наведаться в его скромное жилище. Эррингтон вполне учтиво, но не без юмора дал понять, что комплименты священника чрезмерны, и позволил проводить себя и своих друзей в лучшую в доме комнату. Это была гостиная, небольшое помещение с окнами, выходящими на густо поросшую яркими цветами лужайку.

– Прекрасно, – прокомментировал Лоример, небрежно присаживаясь на подлокотник софы. – Какое уютное место. Думаю, вам здесь очень комфортно?

Радушный хозяин, обливаясь потом, легонько потер ладонью о ладонь.

– Я благодарю небеса за то, что здесь все полностью удовлетворяет мои скромные потребности, – смиренно ответил он. – Роскошь – это не то, что нужно простому служителю Господа.

– Ах вот как. Значит, вы отличаетесь от многих из тех, кто служит тому же владыке, что и вы, – заметил Дюпре с тонкой улыбкой, в которой сквозила ирония – похоже, сам дьявол подтолкнул его к этому. – Месье Бог весьма беспристрастен! Кто-то из его слуг постоянно переедает, кто-то все время голодает, но перед ним, похоже, все равны! Как вы думаете, каких священнослужителей Господь любит больше – толстых или худых?

Сэнди Макфарлейн, который был довольно-таки нетерпим к кощунствам и шуткам по поводу религии и священников, тем не менее, услышав остроту Дюпре, не смог сдержаться и разразился смехом. Однако круглое лицо мистера Дайсуорси выразило крайнюю степень ужаса.

– Сэр, – мрачно произнес он, – есть темы, на которые не следует говорить без должного почтения. Бог знает, кого выбирать себе в слуги. Он с самого начала их жизни поставил их на этот путь. Он призвал, выделив из миллионов, великого апостола реформ, Мартина Лютера…

– Весельчака и кутилу! – смеясь, перебил священника Дюпре. – Его соблазнила хорошенькая монашенка! Хотя какой мужчина устоял бы! Лично я бы нарушил постулаты какой угодно веры из существующих на свете, если бы встретил симпатичную монашенку, которая стоила бы того, чтобы за ней побегать. Нет, серьезно! Жаль вот только, что бедняга Лютер умер от обжорства. Его уход из жизни был таким недостойным!

– Заткнитесь, Дюпре, – жестко одернул его Эррингтон. – Ваши дурацкие шутки не нравятся мистеру Дайсуорси.

– О, молю вас, сэр Филип, не беспокойтесь, – негромко произнес преподобный с выражением бесконечного терпения на лице. – Мы должны уметь без гнева выслушивать мнения всех людей, даже если они заблуждаются – в противном случае мы не сможем достойно выполнить возложенный на нас долг. Однако мне горько сознавать, что на свете существует человек или люди, которые недостаточно крепки в вере для того, чтобы исполнились обетования Божьи.

– Вы должны понимать, мистер Дайсуорси, – сказал медленно и раздельно Макфарлейн, который, казалось, тщательно обдумывал каждое свое слово, – что перед вами молодой француз, который не верит ни во что, кроме собственного существования – да и то не уверен, существует ли он на самом деле или же представляет собой нечто мифическое, нематериальное. У него даже на этот счет есть сомнения, причем очень серьезные.

– Именно так! – воскликнул Дюпре и в восторге кивнул. – Наш дорогой Сэнди так замечательно все объяснил! Быть мифом – это нечто оригинальное. Быть же просто человеком – нечто тривиальное и скучное. Я верю, что может найтись какой-нибудь профессор, деятель науки, который докажет мне, что я миф, движущаяся тень, сон. Только представьте себе! Это так поэтично.

– Вы слишком много болтаете для мифа или персонажа из сна, мой дорогой, – со смехом сказал Эррингтон и, повернувшись к мистеру Дайсуорси, добавил: – Я опасаюсь, что мы вас шокируем, и вы подумаете, что мы ужасные люди. Но, боюсь, ни один из нас не отличается чрезмерной религиозностью. – Сэр Филип изо всех сил старался сохранять серьезность. – Если бы не мистер Лоример, в прошлое воскресенье мы сходили бы в церковь. Но, к сожалению, мистер Лоример был к этому не очень-то расположен.

– Да уж! – процедил упомянутый Эррингтоном джентльмен, отходя от небольшого окна. Непосредственно перед этим он, высунувшись из окна в сад, сорвал розу и вставил ее себе в петлицу. – Я был так измучен. Перед этим у меня случился запой со всеми вытекающими последствиями. Так что этим троим джентльменам в прошлое воскресенье пришлось потратить немало сил, чтобы привести меня в человеческое состояние!

– Бог мой! – Мистер Дайсуорси, похоже, собирался поподробнее расспросить мистера Лоримера о текущем состоянии его здоровья, но тут вдруг дверь открылась, и вошла Ульрика. Она держала в руках большой поднос, уставленный бутылками с вином, закусками и прочим угощением. Поставив поднос на стол, она окинула комнату быстрым настороженным взглядом, словно хотела запомнить внешность всех находившихся в гостиной молодых людей. Затем, сделав довольно неуклюжий книксен, она вышла из комнаты так же бесшумно, как и вошла. Однако она, похоже, произвела не самое приятное впечатление на Эррингтона.

– Угрюмая у вас горничная, – заметил он, глядя на священника, который старательно откупоривал одну из винных бутылок. – Не похожа на романтическую пастушку.

Мистер Дайсуорси в ответ улыбнулся.

– О нет, нет! Она вовсе не угрюмая, – сказал он елейным голосом. – Наоборот, она очень добрая и дружелюбная. Единственный ее недостаток – это то, что она, пожалуй, чересчур ретива – да, она очень ревностно отстаивает чистоту веры. На ее долю выпало много страданий. Но она прекрасная женщина, просто прекрасная! Сэр Филип, отведаете этого вина? Это «Лакрима Кристи».

– «Лакрима Кристи»! – воскликнул Дюпре. – Но разве оно есть в Норвегии?

– Это в самом деле кажется странным, – ответил мистер Дайсуорси, – но факт остается фактом – итальянские и церковные, причастные вина здесь можно встретить нередко. У священника, которого я в силу своих скромных возможностей временно заменяю, винный погреб забит ими. Все это объясняется просто. Темные, дикие итальянцы, жители страны, погрязшей в ошибках и заблуждениях, все еще живут впроголодь. Норвежские моряки поставляют им в больших количествах рыбу для их идолопоклоннических ритуалов, обменивают ее на их вино и привозят его сюда.

– Очень неплохая идея, – сказал Лоример, с видимым удовольствием прихлебывая «Лакрима Кристи». – Фил, я сомневаюсь, что ваши вина на борту «Эулалии» превосходят это.

– До этого им в самом деле далеко, – с удивлением отозвался Эррингтон, попробовав напиток в своем бокале и оценив его изумительный вкус. – Священник, которого вы временно заменяете, мистер Дайсуорси, должно быть, знаток вин. А много ли здесь других жителей, которые так же хорошо разбираются в вине?

Мистер Дайсуорси как-то двусмысленно улыбнулся.

– Есть здесь одно семейство, члены которого являются настоящими знатоками в этом вопросе, – ответил он. – Но они нечестивцы, и благонамеренные люди справедливо избегают общения с ними. По этой причине я полагаю, что мне не следует называть их имен.

– Вот как? Вы серьезно? – удивился Эррингтон, и в душе его внезапно вспыхнуло возмущение. Кровь буквально закипела в его жилах, и лицо его покраснело. – А могу я поинтересоваться …

Тут, однако, Лоример, стоявший рядом с сэром Филипом, незаметно ткнул его локтем в ребра и едва слышно произнес:

– Остыньте, старина. А что, если он как раз говорит о семье Гулдмара! Спокойнее – вам совершенно ни к чему, чтобы всем стало известно о ваших планах.

Получив это предупреждение, Филип не стал задавать никаких вопросов, а вместо этого выпил большой глоток вина, чтобы взять себя в руки, и сделал вид, что его заинтересовал разговор о повадках и капризах пчел – в разговор именно на эту тему как раз в этот момент мистер Дайсуорси вовлек Дюпре и Макфарлейна.

– Пойдемте посмотрим на моих пчелок, – с торжественными нотками в голосе сказал преподобный Чарльз. – Они – прекрасный пример трудолюбия и терпения. Ведь они собирают мед для того, чтобы им пользовались другие.

– Возможно, они не стали бы так делать, кабы знали, чем все заканчивается, – со значением заметил Сэнди.

Услышав это, мистер Дайсуорси буквально просиял.

– В том-то и дело, сэр, что они все равно стали бы собирать мед, даже если бы все знали! Потому что на то есть воля Божия. Именно ею они руководствуются, демонстрируя нам образец бескорыстия. Они работают, перелетая с цветка на цветок, чтобы затем разделить результаты своего кропотливого труда с другими, совершенно непохожими на них существами. Это прекрасный урок. Пчелы учат нас, что сладкий мед, собираемый ими, они с радостью готовы разделить с неверующими, и сама эта идея слаще любого меда.

И священник с набожным видом несколько раз покачал головой. При этом поры на его лице продолжали источать пот. Дюпре сдавленно хихикнул. Что же касается Макфарлейна, то он принял самый торжественный и благочестивый вид.

– Пойдемте же, – повторил свое приглашение преподобный, приторно улыбаясь. – Поглядите на моих пчелок – и на клубнику тоже! Буду очень рад послать на яхту корзинку ягод – сэр Филип, надеюсь, вы позволите?

Эррингтон в приличествующих случаю выражениях выразил священнику свою благодарность и тут же ухватился за представившуюся возможность откланяться.

– Надеюсь, вы извините нас, если мы отлучимся минут на двадцать или около того, – сказал он. – Но дело в том, что мы с Лоримером хотим проконсультироваться с одним человеком, живущим здесь, в Боссекопе, насчет новых рыболовных снастей. Мы ненадолго сходим к нему. Мак, вы с Дюпре подождите нас, пожалуйста, здесь. И смотрите не съешьте всю клубнику мистера Дайсуорси.

Причина отлучки сэра Филипа и Лоримера была объяснена так просто и естественно, что ее приняли без каких-либо возражений. Дюпре предвкушал возможность подразнить преподобного Чарльза атеистическими заявлениями. Макфарлейн же, который любил споры даже больше, чем виски, надеялся устроить острую дискуссию по поводу морального и физического превосходства Джона Нокса над Мартином Лютером. Поэтому, когда Эррингтон и Лоример ушли, это не вызвало у их приятелей ни малейшего подозрения. Тем более не возникли они у мистера Дайсуорси, который, если бы узнал, куда именно они отправились, не стал бы с тихой радостью рассказывать о повадках пчел, хотя всегда с огромной увлеченностью рассуждал на темы, которые были ему интересны. Идя впереди Дюпре и Макфарлейна по росистой траве, которой густо зарос сад, он первым делом отвел гостей в место, которое с мягким юмором называл «Пчелиным Метрополисом». Тем временем Эррингтон и Лоример вернулись на берег фьорда, где оставили лодку, пришвартовав ее к маленькому пирсу, корявому и неказистому. Отвязав лодку, они сели на весла и повели ее вдоль побережья, посылая суденышко вперед длинными, мощными гребками, техника которых была разработана и распространена студентами Оксфорда и Кембриджа и которой владели многие выпускники этих двух университетов. Минут через двадцать активной работы веслами Лоример взглянул на Эррингтона и, в очередной раз рассекая лопастью ярко-зеленые воды фьорда, заговорил:

– Я чувствую себя так, словно одновременно вам помогаю и подстрекаю вас к какому-то преступлению, Фил. Знаете, мое отношение ко всему этому остается прежним. Я считаю, что вам лучше отказаться от своих планов.

– Почему? – холодно поинтересовался Эррингтон.

– Клянусь жизнью, я не знаю, почему. Просто я на своем немалом опыте испытал, что бегать за женщиной – значит навлечь на себя неприятности, а то и опасности. Пусть она за вами бегает – при желании вы рано или поздно сможете этого добиться.

– Вам сначала следует взглянуть на нее. Кроме того, я вовсе не бегаю ни за какой женщиной, – с жаром возразил Филип.

– О, прошу прощения, я и забыл. Она не женщина – она солнечный ангел. Да, вы не бегаете за этим солнечным ангелом, вы гребете изо всех сил. Это верно, по крайней мере? Прекратите так дергать веслами – вы того и гляди лодку перевернете.

Эррингтон чуть сбавил темп, а затем, на секунду перестав грести, рассмеялся.

– Мною движет всего лишь любопытство, – заявил он, приподняв шляпу и откидывая назад темно-каштановые пряди волос, облепившие вспотевший лоб. – Готов побиться об заклад, что этот жирный тип Дайсуорси, говоря о нечестивцах, с которыми избегают общаться порядочные люди, имел в виду старого фермера и его дочь. Чтобы жители Боссекопа были настолько разборчивы – что за абсурд!

– Мой дорогой друг, не притворяйтесь таким ужасающе несведущим! Вы ведь прекрасно знаете, что захолустные деревеньки и крохотные городки и поселки в этом вопросе как раз куда более разборчивы, чем большие города, верно? Я бы ни за что на свете не хотел жить в такой глухой провинции. Здесь каждый житель до мельчайших деталей знал бы покрой моей одежды и был в курсе, какое количество пуговиц у меня на жилетке. Местный зеленщик стал бы копировать мои брюки, а мясник носил бы такую же трость, как у меня. Это было бы просто невыносимо. А теперь, чтобы сменить тему разговора, я хотел бы спросить у вас, знаете ли вы, куда именно мы направляемся? Мне лично кажется, что мы вот-вот налетим на ту отвратительную скалу и разобьемся. Там наверняка некуда причалить.

Эррингтон снова опустил весло в воду и, встав, принялся с интересом осматривать окрестный берег. Они с Лоримером находились вблизи скального выступа, по форме напоминавшего «шлем великана», на который им указывал Вальдемар Свенсен. Он поднимался из воды почти вертикально. С одной стороны на него налипли красивые разноцветные морские анемоны в форме звезд. Мелкие волны с приятным для слуха шумом разбивались о его ребра и выступы, превращаясь в белоснежную пену, в которой разноцветными бликами искрились солнечные лучи. Изумрудные воды фьорда под днищем лодки были настолько прозрачны, что удавалось разглядеть белое песчаное дно, усеянное ракушками, между которыми ползали другие морские обитатели разных форм и размеров. Время от времени можно было видеть проплывающих на глубине нескольких метров ярко окрашенных медуз с ритмично колеблющимися длинными щупальцами, похожими на шелковые нити пурпурного и лазурного цветов.

Стояла удивительная тишина, нарушаемая лишь криками чаек, которые кружили над водой и над массивным утесом. Время от времени некоторые из них пикировали, чтобы схватить замеченную зоркими глазами птиц вблизи поверхности неосторожную рыбу, а затем снова взмывали вверх. Грациозно взмахивая крыльями, они то и дело издавали резкие звуки, которые в таком уединенном месте звучали очень тоскливо. Эррингтон в течение нескольких минут в сомнении оглядывался по сторонам, а затем просиял. Он снова уселся на банку и взялся за весло.

– Гребите осторожно, Джордж, – сказал он. – Сильно не наваливайтесь – нам надо обойти скалу слева.

Весла погрузились в воду почти бесшумно, и суденышко двинулось вперед параллельно берегу, затем резко повернулось носом к линии прибоя – и перед друзьями открылась небольшая бухточка с пляжем из белого, сверкающего, словно серебряная пыль, песка. От пляжа в море тянулся небольшой, но крепкий на вид деревянный пирс. Он был украшен резьбой в виде фигур каких-то фантастических существ. На равных расстояниях друг от друга к пристани были приделаны металлические кольца для безопасной швартовки лодок. Одна уже находилась у пирса, и Эррингтон с восторгом узнал ее – это оказалось то самое суденышко, на котором уплыла от него вдаль таинственная девушка. Аккуратная парусная шлюпка стояла на песке, вне досягаемости волн – прилив еще не начался. На корме было написано ее название – «Валькирия».

Когда двое друзей подвели лодку к берегу и причалили, привязав ее к самому дальнему от берега кольцу пирса, они услышали доносящееся откуда-то воркование горлиц.

– Что ж, вам на этот раз все удалось, мой друг, – шепотом произнес Лоример, хотя не понимал, что заставило его понизить голос. – По всей видимости, это частная пристань старого фермера. А вот и тропинка, которая ведет куда-то. Следует ли нам пойти по ней?

Филип решительно кивнул, и друзья, двигаясь осторожно и стараясь производить как можно меньше шума, поскольку казались самим себе нарушителями, незаконно проникнувшими в чужие владения, стали подниматься по узенькой тропке, которая вела вверх по склону. Их путь лежал через густой сосновый лес. Бесшумно ступая по мягкому зеленому ковру из шелковистого зеленого мха, они миновали несколько полян, испещренных красными точками спелой земляники. Вокруг царили тишина и покой, и нигде не было видно никаких следов человеческого присутствия. Внезапно друзья услышали тихое жужжание. Эррингтон, который шел чуть впереди Лоримера, резко остановился, издал приглушенный возглас удивления, на цыпочках попятился и схватил приятели за руку.

– Господи боже! – возбужденно прошептал он. – Мы вышли прямо к окнам дома. Взгляните!

Лоример посмотрел туда, куда указывал Филип, и шутка, которую он собирался произнести, замерла у него на губах. Удивление и восхищение не дали ему сказать ни слова.

Глава 5

Она пряла и улыбалась – и мне показалось, что она опутала своей нитью мое сердце.

Генрих Гейне

Перед ними буквально на расстоянии вытянутой руки находилось нечто такое, что, казалось, вполне могло быть заключено в рамку, и в этом случае предстало бы в виде прекрасной картины с тщательно подобранной палитрой цветов и безукоризненно выписанными деталями. Однако на самом деле это было самое настоящее окно, защищенное решетками, но в данный момент широко распахнутое, чтобы дать свободный доступ свежему воздуху. Друзья стояли прямо перед притаившимся в тени величественных сосен длинным невысоким бревенчатым домом, неказистым на вид, но крепким. Строение густо заросло вьющимися растениями. Впрочем, молодые люди почти не обратили внимания на сам дом. Их взоры приковало то, что они увидели в окне. Оно было окаймлено непривычно массивными ставнями, покрытыми резьбой, и такими темными, словно они сделаны из черного дерева. Ставни тоже были густо оплетены растениями – цветами душистого горошка, резеды и крупными, яркими анютиными глазками. Широкий неструганый подоконник усеивали белые и красные бутоны плетистой розы. Над окном, на крыше, была установлена большая, причудливой формы голубятня. В ней на жердочках сидели несколько птиц с веерообразными хвостами и, выпятив белоснежные грудки, о чем-то меланхолично ворковали. Рядом с голубятней прямо на крыше устроились еще три или четыре вяхиря. На них падал луч солнца, и птицы радостно растопыривали свои крылья, словно паруса, наслаждаясь теплом и светом.

В противоположном от окна конце комнаты, в затененном дверном проеме, словно драгоценный камень, уложенный на темный бархат, сидела за прялкой девушка. Это была та самая таинственная красавица, которую видел рядом с выложенной ракушками пещерой Эррингтон. На ней красовалось простое шерстяное белое платье без декольте, открывавшее лишь шею. Ее изящные руки были частично обнажены. Наблюдая за тем, как вертится колесо прялки, и придерживая кудель, она улыбалась, словно думая о чем-то приятном. Ее улыбка как будто освещала погруженную в тень комнату – настолько она выглядела искренней и доброй. Такую можно увидеть разве что на губах счастливого ребенка. Однако темные синие глаза девушки при этом оставались серьезными и задумчивыми. Вскоре ее улыбка тоже погасла, но мечтательное выражение на прекрасном лице осталось. Жужжание колеса прялки, которое вращалось все медленнее, затихало. Наконец колесо остановилось. Девушка встрепенулась и прислушалась, словно ее ухо уловило какой-то незнакомый звук. Затем она одной рукой отбросила со лба золотистую прядь волос, медленно встала и подошла к окну. Одной рукой она осторожно отвела в сторону бутоны роз и выглянула в сад, посмотрев сначала в одну сторону, а затем – в другую. Тем самым она дала молодым людям возможность в полной мере оценить ее красоту.

Лоример медленно выдохнул, до этого долго сдерживаясь.

– Вот это да, старина, – прошептал он. Эррингтон в ответ сдавил его руку, словно в тисках. Оба молодых человека, опасаясь быть замеченными, отступили еще дальше под сень сосен. Девушка между тем задержалась у окна, словно в ожидании чего-то. Несколько голубей, сидевших на крыше, слетели вниз и опустились на землю перед ней, громко и гордо воркуя, будто пытались привлечь ее внимание. Один из них взлетел на подоконник. Красавица задумчиво поглядела на него и тихонько погладила его молочно-белые крылья и головку, стараясь не напугать. Голубь, казалось, испытывал восторг от того, что его заметили, и чуть ли не разлегся на подоконнике, чтобы его удобнее было ласкать. Продолжая осторожно поглаживать его оперение, девушка высунулась подальше в заросшее цветами окно и довольно низким грудным голосом выкрикнула:

– Отец! Отец! Это вы?

Ответа не последовало. Через минуту-другую она вернулась на свое место и снова села за прялку, колесо снова завертелось с монотонным жужжанием. Голуби же принялись прогуливаться по крыше.

– Вот что я вам скажу, Фил, – шепотом произнес Лоример, решив, что на этот раз не даст себя перебить. – Я чувствую себя просто ужасно! Мы ведем себя недостойно, словно двое воришек, которые вознамерились украсть пару голубей, чтобы испечь себе пирог с птичьим мясом. Давайте уйдем отсюда! Вы ее увидели? Ну, и довольно с вас.

Эррингтон молчал и не двигался с места. Придерживая рукой отведенную назад сосновую ветку, он с пристальным вниманием наблюдал за движениями девушки, сидевшей за прялкой.

Внезапно ее прекрасные губы разомкнулись, и она запела, выводя необычную мелодию. Она чем-то походила на стремительно бегущий по камням горного склона поток, шум которого отражался эхом от холмов и смешивался с печальными завываниями ветра.

Голос у девушки был звонким, словно хрусталь, и то же время глубоким и нежным. В нем звучала сдерживаемая страсть, которую всем сердцем ощутил Эррингтон и которая вызвала в его душе беспокойство и тоску – непривычные для него эмоции. Осознав это, он вдруг испытал странное нетерпение, которое заставило его самого смутиться. Теперь он тоже с радостью бы покинул свой наблюдательный пункт, но только по той причине, что ему захотелось избавиться от нахлынувших на него чувств. Он невольно попятился на пару шагов, но на этот раз уже Лоример заставил его остановиться, положив руку ему на плечо.

– Ради всего святого, давайте дослушаем песню до конца, – сказал он негромко. – Что за голос! Просто какая-то золотая флейта, право слово!

Лицо Лоримера выражало истинное наслаждение, и Эррингтон не стал ему возражать. Глядя сквозь оконный проем, обрамленный цветами, он буквально впился взглядом в изящный силуэт в глубине комнаты. Фигура девушки в такт ритму песни и вращению колеса прялки слегка покачивалась. Время от времени солнечные блики вспыхивали на золотистых прядях ее волос и освещали покрытые нежным румянцем щеки и прекрасную шею, которая казалась белее платья. Песня лилась из ее губ, словно из горлышка соловья. Слова были норвежские, поэтому содержания двое ее слушателей не понимали. Но мелодия, чу́дная мелодия была такова, какой должна быть настоящая музыка, и она трогала самые глубокие струны в сердцах молодых людей, уводя их в царство сладких грез.

– А вы говорите «Гретхен» Ари Шеффера, – пробормотал со вздохом Лоример. – Насколько жалко и беспомощно она выглядит на фоне этой великолепной, невероятной красавицы! Я сдаюсь, Фил. Вынужден отдать должное вашему вкусу. И готов признать, если хотите, что она в самом деле солнечный ангел. Ее голос окончательно убедил меня в этом.

В этот момент пение оборвалось. Эррингтон повернулся и пристально уставился на приятеля.

– Что, и вас зацепило, Джордж? – поинтересовался он, несколько принужденно улыбаясь.

Лоример покраснел, но не отвел взгляда.

– Я не браконьер, который охотится на чужих землях, – ответил он, стараясь говорить как можно хладнокровнее. – Думаю, вам это известно. Так что, если душа этой девушки так же прекрасна, как ее лицо – вперед, и желаю вам успеха!

Сэр Филип улыбнулся. Мрачная гримаса на его лице уступила место выражению облегчения. Это произошло неосознанно, но Лоример сразу же заметил перемену.

– Какая чушь! – радостно воскликнул Эррингтон. – Мне здесь ловить нечего. Что, по-вашему, мне остается делать в такой ситуации? Если я подойду к окну и заговорю с ней, она вполне может принять меня за вора.

– Вы и выглядите как вор, – заявил Лоример, оглядывая атлетическую фигуру своего друга, облаченную в свободный, но прекрасно скроенный белый фланелевый костюм, сшитый специально для путешествий на яхте, с серебряными пуговицами с эмблемой в виде якоря. Он также отметил про себя гордо посаженную голову, красивое породистое лицо, а затем, посмотрев вниз, обозрел изящные ступни с высоким подъемом. – Ну да, прямо-таки вылитый грабитель, так ведь? Странно, что я не замечал этого раньше. По идее, любой лондонский полисмен должен был бы арестовать вас прямо на улице из-за того, что вы очень подозрительно выглядите.

Эррингтон тихо рассмеялся.

– Что же, мой друг, о чем бы ни свидетельствовала моя внешность, сейчас я в любом случае нарушитель права чужой собственности, незаконно забравшийся в частные владения – и вы, кстати, тоже. Что будем делать?

– Найдем входную дверь и позвоним в звонок, – тут же предложил Джордж. – Скажем, что мы несчастные заблудившиеся путешественники. Надеюсь, этот самый бонд всего лишь сдерет с нас кожу живьем. Наверное, это будет больно, но вряд ли затянется надолго.

– Джордж, вы неисправимы! Предположим, что мы пройдем через эту сосновую чащу где-нибудь в другом месте. Возможно, в этом случае мы выйдем к фасадной части дома.

– Я не вижу причин, по которым мы не могли бы просто обогнуть дом с другой стороны, пройдя мимо окна. А если нас из комнаты увидит эта красавица, мы можем сказать, что пришли повидать бонда.

Молодые люди, сами того не замечая, перестали сдерживаться и, споря, заговорили громче, чем прежде. Внезапно после последней фразы Лоримера на их плечи легли тяжелые ладони. Чьи-то мощные руки развернули их в противоположную сторону от окна, в направлении которого они продолжали смотреть.

– Бонда? – услышали они низкий мощный голос. – Ну что же, молодые люди, можете больше не искать – я и есть Олаф Гулдмар!

В этих словах прозвучала такая же гордость, как если бы незнакомец заявил: «Я – император!»

Эррингтон и его друг на какой-то момент потеряли дар речи – отчасти из-за бесцеремонности, с которой их ухватили за плечи и развернули, словно каких-то безродных молокососов, отчасти от изумления и даже безотчетного восхищения, которые вызывал у них человек, который безо всякого внешнего усилия подверг их такому неучтивому обращению. Перед ними стоял мужчина выше среднего роста, который мог бы стать прекрасной моделью для честолюбивого скульптора, решившего вылепить статую предводителя войска древних галлов или бесстрашных викингов. Он был крепкого, даже могучего сложения, мускулистым и явно обладающим исключительной физической силой. В то же время в его осанке и движениях чувствовалась неуловимая грация, что делало его внешность еще более колоритной. У него были широкие плечи и мощная грудь. Его крупное лицо покрывал румянец. Но наибольшее внимание привлекала его голова. Ее украшала густая шевелюра белоснежных седых волос, которые сверкали на солнце, словно серебро. Густая борода незнакомца была коротко подстрижена – как у воинов Древнего Рима. Из-под густых седых бровей смотрели на мир пронзительные глаза. Взгляд их был острым и смелым, словно у орла или другой хищной птицы, и на редкость пристальным – казалось, что от такого взгляда не укроется даже самая незначительная ложь. Мужчина выглядел лет на пятьдесят восемь – шестьдесят. На самом же деле ему минуло семьдесят два, но он был сильнее, энергичнее и решительнее многих из тех, кому еще не исполнилось тридцати. Его необычный наряд напоминал одновременно традиционные костюмы шотландских горцев и древних греков: что-то вроде нательной фуфайки, а поверх нее – куртка из шкуры северного оленя, обшитая непонятными значками и украшениями из суровой нитки и разноцветного бисера. На плечи его был небрежно накинут и завязан узлом у пояса широкий шарф из белой шерстяной ткани, на вид очень теплой и мягкой. На поясе висел огромный охотничий нож. Говоря с незваными гостями, мужчина небрежным жестом положил одну ладонь на увесистый сосновый посох, который был испещрен причудливыми письменами и резными фигурками и на одном конце имел чуть изогнутую рукоятку. Хозяин явно ждал, что пришельцы заговорят, но, видя, что они хранят молчание, сердито сверкнул глазами и повторил:

– Я бонд – Олаф Гулдмар. Говорите, зачем явились, и уходите. У меня мало времени!

Лоример посмотрел на него, и на лице молодого человека возникло обычное слегка небрежное выражение, а на губах – легкая улыбка. Он сразу понял, что со старым фермером лучше не шутить, а потому, перед тем как заговорить, вежливо приподнял шляпу.

– Случилось так, – честно сказал он, – что мы забрели сюда без всякого дела – просто так, без каких-либо причин. И мы прекрасно это осознаем! Мы нарушили границы чужих владений, и это тоже понимаем. Умоляю вас, не будьте к нам слишком строги, мистер … мистер Гулдмар!

Бонд бросил на него пристальный взгляд, словно молнию метнул, и где-то в зарослях его бороды зародилось нечто вроде подобия улыбки. Он повернулся к Эррингтону.

– Это правда? Вы пришли сюда намеренно, зная, что эта земля является частной собственностью?

Эррингтон, в свою очередь, также приподнял шляпу, скрывавшую его густые каштановые волосы, с небрежным изяществом, но при этом выказывая уважение к собеседнику, – манера, давно ставшая частью его натуры.

– Да, так и есть, – признался он, решив следовать примеру Лоримера и видя, что в сложившейся ситуации лучше не вилять. – Мы слышали, как люди в Боссекопе говорят о вас, и пришли сюда, чтобы выяснить, не окажете ли вы нам честь и не позволите ли познакомиться с вами.

Старик сильно ударил сосновым посохом о землю, и лицо его покраснело от гнева.

– Боссекоп! – воскликнул он. – Вот уж осиное гнездо! Боссекоп! Там вы могли узнать обо мне достаточно, чтобы ваш аппетит к новостям был удовлетворен. Боссекоп! В те времена, когда мой род правил в этих местах, таким людишкам, как те, что живут сейчас там, дозволялось бы только править мой клинок на точильном камне. Эти ничтожества стояли бы, голодные, в очереди, дожидаясь, когда им бросят объедки с моего стола!

Пожилой фермер говорил с такой горячностью и страстью, что его явно требовалось как-то успокоить. Лоример исподтишка бросил взгляд на зарешеченное окно и увидел, что девушка, сидевшая у прялки, куда-то исчезла.

– Мой дорогой мистер Гулдмар, – с вежливой настойчивостью заговорил Джордж, – заверяю вас, что, по моему мнению, жители Боссекопа не заслуживают чести точить ваш клинок и питаться объедками с вашего стола! Лично я их презираю! И мой друг, сэр Филип Эррингтон, тоже относится к ним с презрением – верно ведь, Фил?

Эррингтон с притворной скромностью молча кивнул.

– То, что сказал мой друг – совершеннейшая правда, – продолжил Лоример. – Мы действительно очень хотим, чтобы вы оказали нам честь, познакомившись с нами. Для нас это величайшая радость. Мы были бы просто в восторге, если бы это произошло.

При этих словах лицо Филипа озарилось искренней мальчишеской улыбкой, которая была на редкость заразительной и, похоже, подействовала на старого бонда, потому что его тон стал намного мягче.

– Никто и никогда, молодые люди, не ищет знакомства со мной, – проворчал он. – Те, кто поумнее, стараются держаться от меня подальше. Я не люблю незнакомцев, зарубите это себе на носу. Но я готов простить вам то, что вы забрались в мои владения. Я вас отпускаю – идите себе с миром.

Друзья обменялись огорченными взглядами. Однако, похоже, им оставалось только одно – выполнить неприятное им приказание старого Гулдмара. Эррингтон, однако, решил все же предпринять еще одну попытку.

– Могу я надеяться, мистер Гулдмар, – поинтересовался он с изысканной вежливостью, – что вы хотя бы один раз нарушите свой обет затворничества и посетите меня на борту моей яхты? Вы наверняка ее видели – она называется «Эулалия» и стоит на якоре во фьорде.

Фермер посмотрел Эррингтону прямо глаза.

– Я видел ее. Красивая игрушка для молодого повесы! Значит, вы тот, кого в Боссекопе, этом скопище дураков, называют «богатым англичанином» – бездельник, который не знает, чем заняться, и у которого поэтому масса свободного времени. Праздношатающийся путешественник, прибывший с тех туманных берегов, где толстосумы копят золото и не могут удовлетворить свой аппетит к богатству, пока не умрут от обжорства! Я слышал о вас – рыцарь из рода паразитов, плесень с благородными манерами, эфемерный росток, отпочковавшийся от гниющего старого дерева, корни которого превратились в труху и остались в давно забытом прошлом.

Густой низкий голос старика вибрировал, когда он произносил свою тираду, а на лице проступила тень меланхолии. Эррингтон слушал его совершенно спокойно и безмятежно. Его нисколько не обидело то, что у пожилого фермера имелся свой взгляд на молодого аристократа, на его образ жизни, его богатство и титул. И, хотя бонд продолжал пристально смотреть на него, сэр Филип не отвел взгляд, а лишь легонько наклонил голову, давая понять, что с уважением относится к его мнению.

– Вы совершенно правы, – просто сказал он. – Мы, современные люди, всего лишь пигмеи по сравнению с гигантами прежних времен. Даже королевская кровь теперь уже не та. Но, что касается лично меня, то я не придаю значения ни титулу, ни деньгам, ни прочим атрибутам, то есть всему тому, если можно так выразиться, багажу, который сопровождает нас в нашем кратком путешествии по этой жизни. Мне достаточно самой жизни.

– И мне, – заявил Лоример, который был просто в восторге от того, что его друг вполне благодушно отнесся к презрительным характеристикам, которые дал ему старый фермер. – Но, знаете ли, мистер Гулдмар, прогоняя нас, вы осложняете нам жизнь. Наша беседа становится такой интересной! Почему бы не продолжить ее? У нас в Боссекопе нет друзей, а нам хотелось бы задержаться в этих местах на несколько дней. Надеюсь, вы позволите нам прийти сюда снова и повидаться с вами?

Олаф Гулдмар молча сделал шаг вперед и стал настолько откровенно и пытливо разглядывать молодых людей, что оба они, зная, что на самом деле привело их к дому бонда, невольно покраснели, особенно Эррингтон, который побагровел до корней своих каштановых волос. Однако старик продолжал изучающе рассматривать их, словно желая взглядом проникнуть в их души. Затем он что-то пробормотал себе под нос по-норвежски, после чего, к искреннему изумлению обоих англичан, выхватил из ножен свой охотничий нож и быстрым, сильным движением бросил его на землю и поставил на него ногу.

– Да будет так! – произнес он. – Я убираю свой клинок! Вы мужчины и, как должно мужчинам, говорите правду. А раз так, я готов вас принять! Если бы вы сказали мне хоть маленькую ложь по поводу своего прихода сюда – попытались бы сделать вид, что заблудились, или испробовали какой-то другой трюк, наши с вами пути больше никогда бы не пересеклись. В общем, я говорю – добро пожаловать!

С этими словам Гулдмар с достоинством вытянул вперед руку, ногой все еще прижимая нож к земле. Молодые люди, пораженные его действиями и обрадованные тем, что он явно сменил гнев на милость, о чем говорило и смягчившееся выражение суровых черт его лица, с готовностью обменялись с ним рукопожатиями. Фермер поднял с земли нож и убрал его в ножны с таким видом, словно не сделал ничего особенного, а затем предложил гостям подойти к самому окну, к которому их взгляды были прямо-таки прикованы еще совсем недавно.

– Пойдемте! – сказал он. – Мы с вами должны выпить по бокалу вина прежде, чем вы уйдете. Не зная здешних мест, вы по ошибке пошли не по той тропинке. Я видел вашу лодку, пришвартованную у моего пирса, и задался вопросом – кто же это такой храбрый, что решился прогуляться по моему лесу. Я мог бы догадаться, что только двое беззаботных молодых людей вроде вас могли зайти на территорию, которой все добропорядочные жители Боссекопа, а также все последователи дьявольской лютеранской веры избегают, словно здесь можно заразиться чумой.

Старый фермер гулко расхохотался, и его искренний смех оказался таким заразительным, что Эррингтон и Лоример присоединились к нему, толком не понимая, чему именно они смеются. Лоример, впрочем, подумал, что, может быть, таким образом они с другом протестуют против того, что гостеприимный хозяин отнес их к категории «беззаботных молодых людей».

– За кого вы нас принимаете, сэр? – спросил он с ленцой, но весьма добродушно. – Я несу на своих плечах тяжкий груз прожитых двадцати шести лет. Филип страдает под бременем тридцати. Вам не кажется, что в этой ситуации слова «молодые люди» как-то унижают наше достоинство? Вы ведь совсем недавно назвали нас мужчинами, не забывайте!

Олаф Гулдмар рассмеялся снова. Его угрюмая подозрительность исчезла без следа, и теперь лицо фермера сияло добродушным весельем.

– Да, вы и правда мужчины, – жизнерадостно признал он, – только в зародыше, вроде листьев на дереве в еще не распустившихся почках. Но старому пеньку вроде меня вы все же кажетесь молодыми людьми, мальчишками. Так уж я устроен. Вот и моя дочь, Тельма – все говорят мне, что она уже взрослая женщина, а для меня она всегда будет ребенком. В этом состоит одна из многих привилегий старости – в способности видеть мир вокруг себя молодым, полным детей.

С этими словами Гулдмар повел друзей мимо окна с широко открытыми решетками, где они увидели смутные очертания прялки, рядом с которой теперь никого не было и которой еще совсем недавно касались прекрасные девичьи руки. Обойдя дом, Эррингтон и Лоример, следуя за хозяином, оказались перед фасадом строения, которое выглядело невероятно живописно, от фундамента до крыши покрытое живым ковром из разросшихся роз. Входная дверь была открыта – чтобы подойти к ней, требовалось миновать крыльцо, широкое, просторное, украшенное причудливой резьбой. На крыльце по разные стороны от двери стояли два весьма удобных на вид кресла. Молодые люди прошли через дверной проем, ощутив легкое прикосновение листьев и бутонов розовых и белых роз, и очутились в широком коридоре, где по стенам из темной полированной сосны висело всевозможное оружие весьма необычных форм. Среди экспонатов были примитивные каменные дротики и топоры, а также луки, стрелы и двуручные мечи, огромные, словно легендарное оружие Уильяма Уоллеса.

Открыв одну из дверей с правой стороны коридора, фермер вежливо отступил в сторону и пригласил гостей войти. Друзья оказались в той самой комнате, которую видели через окно и в которой находилась прялка.

– Садитесь, садитесь! – радушно предложил хозяин дома. – Сейчас мы выпьем вина, а там и Тельма придет. Тельма! Тельма! Где же это дитя? Она носится туда-сюда с быстротой горного ручейка. Подождите здесь, ребята, я сейчас вернусь.

Гулдмар вышел из комнаты. Эррингтон и Лоример были в восторге от того, что их планы успешно осуществились, но в то же время и несколько сконфужены. Комната, в которой они находились, казалась удивительно уютной, но при этом все ее убранство было таким простым и непритязательным, что это почему-то тронуло рыцарские, благородные струны в их душах, и они сидели молча, не произнося ни слова. С одной стороны располагались полдюжины книжных полок, уставленных книгами в довольно дорогих, хороших переплетах. На них можно было видеть напечатанные золотистым шрифтом имена Шекспира и Вальтера Скотта. Были здесь «Гомер» Чапмена, «Чайльд Гарольд» Байрона, поэмы Джона Китса, труд Эдуарда Гиббона «История упадка Римской империи» и сочинения Плутарха. Кое-где между ними попадались корешки книг на религиозные темы, на французском языке, Альфонса де Лигуори, «Имитация» (также на французском). Стояло на полках немало книг и на норвежском. Словом, библиотека в комнате была собрана неоднородная, но довольно интересная и говорящая о хорошем литературном вкусе и высоком культурном уровне тех, кому она принадлежала. Эррингтон, хорошо разбиравшийся в литературе, удивился, увидев так много классических произведений среди книг, которыми владел человек, который был всего лишь простым норвежским фермером, и его уважение к могучему пожилому бонду сразу же возросло. Картин в комнате не было. Большое зарешеченное окно выходило прямо на настоящее море цветов, а из окна поменьше был хорошо виден фьорд. Мебель, стоящую в комнате, изготовили из сосны, причем, судя по всему, вручную. Некоторые из стульев, входивших в интерьер, выглядели очень оригинальными и колоритными – их, наверное, при желании можно было бы продать в антикварных магазинах, выручив по соверену за каждый.

На широкой каминной полке стояло множество весьма любопытных на вид фарфоровых предметов посуды и фигурок, собранных, похоже, со всех частей света. При этом большинство из них очевидно представляли собой немалую ценность. В затемненном углу комнаты располагалась старинная арфа. Была здесь и уже виденная молодыми людьми прялка, сама по себе достойная того, чтобы стать музейным экспонатом. Все эти предметы молчаливо свидетельствовали о широком круге интересов их хозяйки. На полу оказалось кое-что еще – нечто такое, что оба молодых человека сразу же захотели взять в руки. Это был венок из крохотных луговых маргариток, скрепленный голубой лентой. Гости сразу же поняли, кто именно его обронил, но не сказали ни слова, и к тому же оба, повинуясь странному порыву, избегали смотреть на невинный венок из безобидных цветков, словно он таил в себе некое ужасное искушение. Оба заметно смутились, и, чтобы преодолеть неловкость, Лоример негромко заметил:

– Бог мой, Фил, если бы старик Гулдмар знал, что вас на самом деле сюда привело, он, наверное, вышвырнул бы вас, как какого-нибудь негодяя или мошенника! Вы не почувствовали себя обманщиком, когда он сказал, что доволен тем, что мы, как настоящие мужчины, сказали ему правду?

Филип мечтательно улыбнулся. Он в этот момент сидел в одном из резных кресел, явно погруженный в сладкие грезы.

– Нет, не совсем, – ответил он на вопрос приятеля. – Потому что мы в самом деле сказали ему правду. Мы действительно хотели познакомиться с ним – он ведь тоже достоин того, чтобы узнать его получше! Он выглядит впечатляюще. Разве тебе так не кажется?

– Еще бы, конечно, кажется! – с горячностью откликнулся Лоример. – Жаль, что я никогда не смогу в старости быть таким здоровяком. А это было бы здорово уже только потому, что мне доставляло бы удовольствие время от времени поглядывать на себя в зеркало. Но он изрядно удивил меня, когда бросил на землю нож. Вероятно, это какой-то старинный норвежский обычай?

– Полагаю, да, – ответил Эррингтон и умолк, потому что в этот самый момент дверь в комнату отворилась, и старый фермер вернулся в сопровождении девушки, несущей поднос, на котором поблескивали бутылки с итальянским вином, высокие изящные бокалы в форме кубков, но на очень тонких ножках. При виде девушки, однако, молодые люди испытали разочарование – она, безусловно, выглядела довольно миловидной, но это оказалась не Тельма. Она была невысокая и пухленькая, с непокорными волнистыми локонами орехового цвета, которые то и дело налезали ей на лицо, выбиваясь из-под тесного белого чепца. Щеки у нее были круглые и румяные, словно яблочки, а в голубых озорных глазах, казалось, так и искрился сдерживаемый смех. На ней красовался безукоризненно чистый передник с кокетливыми оборками. Правда, руки девушки, увы, были большими и грубыми. Но когда она, поставив поднос на стол, уважительно сделала книксен и улыбнулась, обнажив мелкие, но белые и ровные, похожие на жемчуг зубки, эта улыбка показалась друзьям очаровательной.

– Вот и хорошо, Бритта, – сказал Гулдмар по-английски, помогая девушке расставить на столе бутылки и бокалы. – А теперь быстрей! Беги на берег за своей хозяйкой. Ее лодка наверняка еще не вышла из бухты. Попроси ее вернуться и зайти ко мне. Скажи ей, что у меня в гостях друзья, которые будут ей рады.

Бритта тут же убежала, а у Эррингтона упало сердце. Тельма уплыла! Вероятнее всего, она в очередной раз отправилась на другой берег фьорда, в ту самую пещеру, где он впервые ее увидел. Он был уверен, что она не вернется по просьбе Бритты. Ему казалось, что даже по требованию своего отца эта прекрасная гордая девушка не станет менять свои планы. Как же ему не повезло! Погруженный в мрачные раздумья, Филип почти не слышал восторженные похвалы, дипломатично расточаемые Лоримером по поводу вина фермера. Он почти не ощутил вкуса напитка, хотя вино действительно оказалось превосходным и вполне заслуживало того, чтобы его подавали к монаршему столу. Гулдмар заметил, что молодой баронет несколько рассеян и, возможно, чем-то расстроен, и с совершенно искренним радушием обратился к нему:

– Вы, верно, вспоминаете, сэр Филип, мои резкие слова в ваш адрес? Я вовсе не хотел вас обидеть, мой юный друг, не хотел! – Тут старый фермер сделал небольшую паузу, а затем заговорил снова: – Нет, честно говоря, я все же хотел вас задеть. Но когда я увидел, что вы не приняли обиду близко к сердцу, мое настроение изменилось.

Губы Эррингтона тронула едва заметная, немного усталая улыбка.

– Заверяю вас, сэр, – сказал он, – что я и тогда был, и сейчас по-прежнему согласен с каждым словом, которое вы сказали. Вы оценили меня очень правильно. Добавлю к этому, что никто не осознает незначительность моей личности так, как я. Жизнь, которой живу я и подобные мне люди, ничтожна и бессодержательна. Хроники наших мизерных, пустяковых дел и поступков нисколько не заинтересуют тех, кому предстоит в будущем изучать историю нашей страны. Среди целого поколения бесполезных людей я чувствую себя самым бесполезным из всех. Вот если бы вы могли показать мне, как сделать, чтобы моя жизнь приобрела ценность и смысл…

Тут Эррингтон внезапно умолк, и его сердце отчаянно заколотилось. Со стороны крыльца донесся звук легких шагов и шорох платья. В воздухе еще более отчетливо повеяло ароматом роз. Дверь комнаты распахнулась, и высокая, невероятно красивая девушка, одетая в белое платье, возникла на темном фоне дверного проема. Чуть помедлив, девушка, явно смущенная, бесшумно и чуть неохотно подошла к отцу. Старый бонд повернулся в своем кресле и заулыбался.

– А, вот и она! – воскликнул он. – Где ты была, моя Тельма?

Глава 6

«Как мы ни стремимся несть

Нурланду Благую Весть,

Тор – кумир мужей развратных,

И среди норвежцев знатных

Чернокнижников не счесть»[8].

Генри Лонгфелло. Сага о короле Олафе

Девушка стояла молча. На ее щеках проступил легкий румянец. Молодые люди при ее появлении встали, и она с первого же мимолетного взгляда узнала Эррингтона, но никак не дала этого понять.

– Видишь, моя дорогая, – заговорил ее отец, – здесь у нас двое гостей, приехавших в Норвегию из Англии. Это Филип Эррингтон. Он путешествует по бурным морям на своей паровой яхте, которая сейчас стоит на якоре во фьорде. А это его друг, мистер… мистер… Лоример. Я правильно произнес ваше имя, юноша?

И Гулдмар, повернувшись к Джорджу Лоримеру, послал ему добрую улыбку.

– Да сэр, правильно, – без малейшей задержки ответил Джордж, после чего надолго умолк, неожиданно почувствовав смущение в присутствии молодой женщины выдающейся красоты. Тельма, которую отец приобнял одной рукой, подняла свои синие глаза и спокойно, с достоинством поклонилась Лоримеру после того, как Гулдмар его представил.

– Будь с ними поприветливей, дорогая моя Тельма! – продолжил старый фермер. – Друзья в наше время – это большая редкость, и мы должны быть благодарны судьбе за то, что она послала нам хорошую компанию. Да! Да! Я могу отличить честных молодых людей, когда их вижу! Улыбнись же им, моя Тельма! А потом мы согреем их сердца еще одним бокалом вина.

После этих слов отца девушка сделала несколько грациозных шагов вперед и, с большим достоинством вытянув в направлении гостей обе руки, сказала:

– Я полностью к вашим услугам, друзья. Будьте здесь как дома. Мир вам, и от всего сердца желаю вам всего наилучшего!

Эти слова, которые Тельма сказала по-английски, были буквальным переводом весьма распространенного во многих частях Норвегии приветствия, то есть, по сути, простым выражением вежливости. Но они были произнесены проникновенным тоном и самым приятным голосом, который когда-либо приходилось слышать молодым англичанам. К тому же они сопровождались пожатием обеих маленьких, изящных, чудной формы ручек ослепительной красавицы с манерами молодой королевы. Все это произвело на хладнокровных, блестяще воспитанных молодых англичан, настоящих светских львов, такое потрясающее впечатление, что оба совершенно сконфузились. Чем они могли ответить на столь поэтичную форму приветствия? Обычными затертыми фразами вроде «смею заверить, я в восторге» или «счастлив познакомиться с такой очаровательной девушкой, как вы»? Разумеется, нет. Было очевидно, что подобные слова, которые принято говорить, обращаясь к светским львицам лондонских гостиных, для этого случая совершенно не подходят. Это примерно то же самое, что поставить рядом мужчину, одетого в современный костюм, и прекрасную статую обнаженного Аполлона. Невозможно было произносить общепринятые в высшем свете банальности в присутствии Тельмы, прекрасное лицо которой, казалось, просто отторгает любую, даже самую незначительную фальшь.

Мозг Филипа едва не кипел от напряжения, занятый лихорадочными поисками достойного ответа, но он никак не находился. Лоример тоже стоял красный, словно оскандалившийся школьник, и бормотал какую-то несусветно глупую чушь – он все еще находился под впечатлением от пожатия двух чудных ручек.

Тельма, казалось, совсем не замечала того, что оба гостя пребывают в состоянии глубочайшего смущения – она еще не закончила приветственную процедуру. Наполнив самый большой из стоящих на столе бокалов вином до краев и прикоснувшись к напитку губами, она, лучась ослепительной улыбкой, с искрящимися глазами, приподняла бокал, глядя на Эррингтона. Изящество, с которым она двигалась, невольно восхитило его и помогло выйти наконец из состояния изумленного оцепенения. В душе он боготворил древние семейные ритуалы, и потому дальше действовал так, как и должно мужчине. Обхватив обеими ладонями руки Тельмы, сжимавшие ножку бокала, он низко склонил голову и отпил большой глоток вина, едва не коснувшись своими темными кудрями светлых волос девушки. Затем, в тот самый момент, когда Тельма следом за ним подошла к Лоримеру и повторила те же действия, Филипа вдруг охватил сумасшедший приступ ревности.

Между тем девушка, тихонько смеясь, поднесла уже наполовину пустой бокал фермеру.

– Пей, пей до самого дна, отец! – сказала она. – Знаешь ведь, если ты оставишь хоть каплю, молодые люди с нами рассорятся, или ты с ними.

– Это правда! – заявил Олаф Гулдмар с серьезным лицом. – Но если это случится, в этом не будет моей вины, дитя, и выпитое вино тоже тут будет ни при чем.

С этими словами он допил вино и поставил бокал вверх ножкой на стол с глубоким вздохом удовлетворения. Церемония завершилась. Было очевидно, что первый лед сдержанности сломан. Тельма с изяществом молодой королевы села и грациозным жестом предложила гостям последовать ее примеру.

– Как вы нашли дорогу сюда? – спросила она вполне любезно, но совершенно неожиданно, и во взгляде, который она на мгновение метнула на Филипа, промелькнули веселые искорки. Впрочем, они почти сразу же погасли, прикрытые длинными ресницами.

Ее непосредственность помогла молодым англичанам также почувствовать себя более свободно, и они приняли участие в беседе. Эррингтон позволил Лоримеру на свой лад рассказать о том, почему они проникли во владения старого фермера, ни разу его не перебив. Он инстинктивно почувствовал, что девушка, слушавшая эту весьма правдоподобную историю со скромной улыбкой, на самом деле прекрасно знала об истинных мотивах, которые привели молодых людей в дом, где она жила вместе с отцом. Но при этом она никак не высказывалась на этот счет, что бы ни думала.

Лоример искусно избегал упоминания о том, что они с Филипом наблюдали за ней через окно и наслаждались пением. Тельма терпеливо слушала объяснения гостей до тех пор, пока в разговоре не был упомянут Боссекоп. Как только это произошло, ее прекрасное лицо сразу же приняло холодное и суровое выражение.

– От кого именно вы узнали там о нас? – поинтересовалась она. – Мы не общаемся с теми, кто там живет. С какой стати они стали о нас говорить?

– Правду сказать, – произнес Эррингтон, несколько меняя направление разговора и с чувством глубочайшего восхищения глядя на прелестные фигуру и лицо девушки, – впервые я услышал о вас от моего лоцмана. Его зовут Вальдемар Свенсен.

– Ха, ха! – с горячностью воскликнул старый Гулдмар. – Вот тип, который не умеет держать язык за зубами! Что я тебе говорил, дитя? Холостяк ничем не лучше болтливой старухи. Он постоянно чувствует нужду говорить, даже если вокруг него только лес или морские волны. Только женатый мужчина по-настоящему знает, как это здорово – молчать!

Все рассмеялись, хотя глаза Тельмы, несмотря на то, что на губах ее играла улыбка, стали задумчивыми.

– Но ты ведь не будешь винить бедного Свенсена за то, что он одинок, отец? – с надеждой спросила девушка. – Разве его не стоит пожалеть? Судьба жестоко обходится с ним, если нет никого на всем свете, кто любил бы его. Нет большей жестокости, чем это!

Гулдмар насмешливо взглянул на дочь.

– Вы только послушайте ее, – сказал он. – Она говорит так, словно что-то понимает в таких вещах. Но если есть на свете ребенок, который не знает, что такое горе, то это, конечно же, моя Тельма! Ее здесь обожает каждый цветок и каждая птица. Да, да. Я даже иногда думаю, что ее и само море любит. Так и должно быть. Сама она просто обожает море. Что же касается ее старого отца, то он ее совсем не любит. Спросите у нее! Она знает.

Тут Гулдмар издал негромкий смешок, но глаза его подозрительно увлажнились.

Тельма быстро встала и поцеловала его. Эррингтон невольно восхитился тем, как соблазнительно она сложила губы перед поцелуем, и в то же время ощутил необъяснимый приступ гнева по отношению к почтенному бонду – по той причине, что тот принял поцелуй без всяких эмоций, по крайней мере, внешне.

– Тише, отец! – шутливо шикнула Тельма на Гулдмара. – Наши гости прекрасно видят, как сильно ты меня балуешь. Но скажите мне, – внезапно обратилась она к Лоримеру с повелительными интонациями, которые также показались молодым людям просто очаровательными, – с кем именно вы говорили о нас в Боссекопе?

От звука ее голоса Лоример встрепенулся, словно беговая лошадь, получившая посыл от своего жокея. Вопрос девушки вызвал у него растерянность, поскольку никто из жителей небольшого городка не говорил о Тельме и ее отце ни с ним, ни с Филипом. Что же касается слов мистера Дайсуорси о неких людях, «общения с которыми приличные прихожане избегают», то они, в конце концов, могли и не относиться к членам семьи Гулдмаров. Теперь, во всяком случае, было весьма трудно предположить, что священник имел в виду именно их, более того, это казалось чем-то невероятным, просто абсурдом. По этой причине Джордж ответил на вопрос девушки очень осторожно:

– Мне кажется, преподобный мистер Дайсуорси вас немного знает. Разве он не ваш друг?

Эти вроде бы простые слова произвели совершенно неожиданный эффект. Олаф Гулдмар резко вскочил с горящими гневом глазами. Дочь попыталась взять его за руку, чтобы успокоить, но это не помогло. Одного только упоминания имени лютеранского священника оказалось достаточно, чтобы вызывать у него вспышку ярости. Он устремил возмущенный взгляд на удивленного Эррингтона.

– Если бы я знал, что вы пришли от этого дьявола, я бы тут же отправил вас обратно, да еще сказал бы пару ласковых слов, чтобы вы поскорее убрались! Я бы не стал пить вино из этого бокала, а разбил бы его вдребезги! Друзья того, у кого лживое сердце, мне не друзья. Тех, кто притворяются, строя из себя святых, не принимают под крышей моего дома! Почему вы сразу не сказали мне, что пришли сюда, как шпионы, присланные лжецом и фарисеем Дайсуорси? Почему сразу не признались в этом? Зачем обманывали, словно воры, меня, старого дурака, введенного в заблуждение тем, что вы вели себя по-мужски, и я отбросил опасения, которые поначалу были у меня по поводу того, с какой целью вы появились здесь? Позор вам, молодые люди! Позор!

Гневные слова потоком лились с губ старого фермера, лицо его горело возмущением. Он освободился от руки дочери, которая стояла совершенно неподвижно, с бледным лицом, опираясь одной рукой на стол. Седые волосы бонда растрепались, глаза его горели. Его поведение было угрожающим, но в то же время настолько искренним и непосредственным, что Лоример поймал себя на том, что любуется хозяином дома и пытается представить, как бы его мощная фигура выглядела в мраморе, в виде скульптуры разгневанного викинга.

Правильным в поведении Эррингтона и Лоримера в этой непростой ситуации явилось то, что они не вышли из себя и не потеряли самообладания. Для этого один из них был слишком ленив, а другой слишком хорошо воспитан. Несомненно, для них обоих это было бы дурным тоном. Их индифферентность в данном случае сослужила им хорошую службу. Они не выказали никаких признаков того, что обижены, хотя вспышка ярости со стороны старого фермера была настолько внезапной и нежелательной для молодых людей, что они на какое-то время замерли от удивления, не в силах произнести ни слова. Затем оба, сохраняя хладнокровие, неторопливо встали и надели шляпы, явно собираясь уйти. В наступившей тишине раздался невозмутимый голос Эррингтона.

– Вы ошибаетесь, мистер Гулдмар, – произнес он несколько холодно, но исключительно вежливо. – Я сожалею о том, что вы поторопились в своих суждениях о нас. Если вы приняли нас за мужчин, как вы сказали поначалу, то я просто не могу вообразить, почему вы вдруг решили увидеть в нас шпионов. Эти два слова никак нельзя назвать синонимами. Я ничего не знаю о мистере Дайсуорси кроме того, что он пригласил меня к себе. Я же, как и должно в такой ситуации, принял его приглашение. У меня нет никакого представления о том, что он за человек. К этому я могу добавить, что у меня нет никакого желания это выяснять. Я нечасто испытываю антипатию к кому бы то ни было, но так случилось, что по отношению к мистеру Дайсуорси я ее ощущаю. Мне известно, что Лоримеру он безразличен, и я не думаю, что остальные мои друзья испытывают к нему какие-то теплые чувства. Больше мне нечего сказать – за исключением того, что, боюсь, мы у вас засиделись и тем самым злоупотребили вашим гостеприимством. Позвольте мне пожелать вам доброго вечера. А вы, – добавил Филип, с низким поклоном обращаясь после некоторых колебаний к Тельме, которая, слушая его, все больше мрачнела, – вы, я надеюсь, не станете думать, что у нас было намерение обидеть вашего отца или вас? Наш визит оказался неудачным, но…

Тельма перебила его, положив свою ручку на его руку жестом, выражающим сожаление и в то же время словно прося его замолчать. Это простое движение было удивительно изящным, естественным и в то же время невероятно милым. От него кровь вскипела в жилах Эррингтона и резко ускорила свой бег.

– Пожалуйста, не делайте глупостей, – сказала она с большим достоинством и в то же время с явным желанием загладить случившееся. – Разве вы не видите, что мой отец сожалеет о том, что произошло? Разве мы зря пили вино из одного бокала? Неужели все напрасно? Вино было выпито до последней капли. Как же тогда мы можем, если мы друзья, расстаться так холодно? Отец, тебе должно быть стыдно. Ведь эти джентльмены впервые в Альтен-фьорде и ничего не знают ни о мистере Дайсуорси, ни о других людях, которые здесь живут. И когда их корабль снова уплывет за моря, к родным берегам, что они будут думать о тебе? Будут ли они вспоминать о тебе как о человеке с добрым сердцем, который помог сделать их пребывание здесь приятным? Или как о том, кто впадает в гнев без видимых причин, не помня о законах гостеприимства?

Бонд слушал укорявшую его дочь, словно суровый старый лев своего укротителя, не в состоянии решить, что делать – успокоиться или же наброситься на него. Затем он утер брови, на которых выступили бисеринки пота, и оглядел всех, кто находился в комнате, со сконфуженным лицом. Решив сменить гнев на милость, он глубоко вздохнул, сделал два шага вперед и протянул руки Эррингтону и Лоримеру, каждый из которых ответил ему теплым пожатием.

– Что же, молодые люди, – сказал он, – извините меня за мои слова! Простите и забудьте! Это самый большой мой недостаток – уж больно я вспыльчив. Хоть и стар вроде уже, а все же недостаточно стар, чтобы быть терпеливым и спокойным. А когда я слышу имя этого подлеца Дайсуорси – клянусь вратами Вальхаллы, я так злюсь, что, кажется, готов разрушить собственный дом! Нет, нет, не торопитесь уходить! Что, сейчас около десяти? Ну ничего, ночь здесь все равно что день, вот увидите – не имеет значения, когда человек ложится спать. Пойдемте посидим немного на крыльце. Заодно я там побыстрее остыну. Тельма, дитя мое! Я вижу, ты смеешься над вспыльчивостью своего старого папаши! Ну ладно, ладно. В конце концов, разве все это не из-за того, что я за тебя беспокоюсь?

Продолжая держать Эррингтона за руку, Гулдмар повел всю компанию на красивое крыльцо. Лоример шел позади всех с пылающим лицом – выходя из комнаты, он успел поднять маленький букетик маргариток, который давно заметил лежавшим на полу. С чувством странного удовлетворения он быстро спрятал его в нагрудный карман, хотя до этого вовсе не думал о том, чтобы его сохранить. Затем он лениво оперся о край оконного проема, увитого розами, и стал смотреть на Тельму. Та поставила низкий стул у ног отца и села на него. Со стороны фьорда потягивал легкий освежающий ветерок, от дуновения которого что-то таинственно шептали ветви сосен. На небе там и тут виднелись небольшие пушистые облачка. Воздух был наполнен пением птиц. Старый Гулдмар испустил глубокий вздох, словно приходя в себя после своей недавней вспышки и чувствуя облегчение.

– Я скажу вам, сэр Филип, – произнес он, поглаживая локоны своей дочери, – я скажу вам, почему я терпеть не могу этого злодея Дайсуорси. Вам будет полезно это знать. Эй, Тельма! Зачем ты пихаешь меня в колено? Ты боишься, что я снова могу обидеть твоих друзей? Нет, я уж позабочусь о том, чтобы этого не произошло. Так вот, первым делом я хочу спросить, какой религии вы придерживаетесь? Впрочем, я знаю, что вы не лютеране.

Эррингтон, несколько ошеломленный таким вопросом, улыбнулся.

– Мой дорогой сэр, – ответил он после небольшой паузы, – буду с вами честен. Видите ли, я не придерживаюсь какой-либо веры. Если бы я являлся последователем какой-то веры, то, полагаю, я бы назвал себя христианином, хотя, если судить в целом по поведению христиан, мне трудно представить себя одним из них. Я не исповедую никакого вероучения, не хожу в церковь и за всю жизнь не прочел ни одного религиозного трактата и ни разу не молился. Я с глубоким уважением отношусь к христианской доктрине и к фигуре Христа и полагаю, что, если бы мне была ниспослана привилегия знать его и беседовать с ним, я бы не покинул его в беде, как это сделали его робкие последователи. Я верю в премудрого Создателя. Моя мать была австрийкой и католичкой, и мне кажется, что в раннем детстве меня воспитывали в соответствии с канонами того же вероучения. Но боюсь, что сейчас я мало что из этого помню.

Фермер мрачно кивнул.

– Да, – сказал он, – и Тельма католичка, хотя здесь у нее почти нет возможностей исполнять ритуалы своей религии. Это хорошее и светлое вероучение, оно подходит для женщин. Что же до меня, то я сделан из более жесткого материала, и заветы этого доброго создания, Христа, не находят отклика в моей душе. Ну, а вы, молодой сэр? – внезапно обратился Гулдмар к Лоримеру, который задумчиво разглаживал на ладони опавший с цветка розовый лепесток. – Вы пока ничего не сказали. Какой веры придерживаетесь вы? Я спрашиваю не из любопытства и нисколько не хочу никого обидеть.

Лоример апатично рассмеялся.

– Что касается меня, мистер Гулдмар, то вы слишком многого от меня требуете. У меня вообще нет никакой веры. Я не верю в Бога – ни на йоту! Из меня, можно сказать, выбили все зачатки религиозности. Я пытался ухватиться за христианство, как за последнюю соломинку во время вселенского кораблекрушения, которым представляется мне жизнь, но ее вырвал из моих рук ученый профессор, который, вероятно, сделал это нарочно, и… и… после этого я все же как-то продолжаю держаться на воде!

Гулдмар с сомнением улыбнулся. Тельма же посмотрела на Лоримера удивленно и с сочувствием.

– Мне жаль, – просто сказала она. – Вы, должно быть, очень часто чувствуете себя несчастным.

Лоримера ее слова не привели в замешательство, хотя нотки жалости в ее голосе привели к тому, что на его щеках показался непрошеный румянец.

– О нет, – сказал он, обращаясь к ней, – я вовсе не принадлежу к тем, кто по тем или иным причинам ощущает себя несчастным. Например, я не боюсь смерти, хотя многие верующие ужасно ее боятся – несмотря на то, что то и дело заявляют, будто это всего лишь путь на небеса. Они очень непоследовательны. Что же до меня, то я, видите ли, не верю ни во что. Я появился из ничего, я сам ничто и стану ничем. Если исходить из этого, мне попросту нечего бояться.

Гулдмар расхохотался.

– Вы странный молодой человек, – сказал он весело. – Но вы пока проживаете самое начало, можно сказать, утро своей жизни. Утром всегда бывает туман, как и к вечеру. Когда к вам придет зрелость, вы будете смотреть на вещи по-другому. Ваша вера в Ничто не обеспечивает вам моральных критериев. В ней нет места совести, она не сдерживает страстей человеческих. Разве вы этого не видите?

Лоример победоносно, по-мальчишески открыто улыбнулся.

– Вы чересчур добры, сэр, пытаясь наделить меня чувством совести! – воскликнул он. – Не думаю, что она у меня есть. Но уверен, что и страстей я тоже лишен. Я всегда был слишком ленив, чтобы потакать им. А что касается моральных критериев, то я придерживаюсь человеческой морали самым неукоснительным образом, ибо, если человек становится аморальным, то он перестает быть джентльменом. Поскольку в наше время джентльменов осталось очень мало, то, полагаю, я уж постараюсь оставаться им как можно дольше – столько, сколько смогу.

Эррингтон решил вклиниться в разговор.

– Вам не следует воспринимать его слова всерьез, мистер Гулдмар. Он и сам никогда не говорит серьезно. Я могу обрисовать вам, что он за человек, всего в нескольких словах. Да, он не придерживается никакого религиозного вероучения, это правда. Но он замечательный человек – лучший из всех, кого я знаю!

Лоример взглянул на Филипа с благодарностью, но ничего на это не сказал, поскольку увидел, что на него смотрит Тельма, причем с самой завораживающей улыбкой.

– А! – сказала она, с шутливым упреком указывая на него пальцем. – Вы, как я понимаю, любите дурачиться? Вам нравится всех смешить – разве не так?

– Ну да, – признался Джордж. – Пожалуй, что так. Но иногда эта задача просто титанически трудна. Если бы вы когда-нибудь побывали в Лондоне, мистер Гулдмар, вы бы поняли, как трудно в этом городе заставить людей хотя бы улыбнуться. А когда они это все же делают, их улыбки кажутся, мягко говоря, не очень-то искренними.

– Почему? – удивленно спросила Тельма. – Они что, все такие несчастные?

– Если они и не несчастны, то, по крайней мере, делают вид, что это так, – сказал Лоример. – Такая уж там мода – находить недостатки во всех и во всем.

– Это так и есть, – задумчиво прогудел Гулдмар. – Я однажды был в Лондоне, и мне показалось, что я попал в ад. Бесконечные ряды больших, некрасивых, отвратительно построенных домов, длиннющие улицы, грязные переулки. А лица у всех такие мрачные и усталые, словно им отказала в благословении сама природа. Этот город достоин жалости – причем вдвойне с точки зрения такого человека, как я, чья жизнь прошла среди фьордов и гор, таких пейзажей, как тот, что вы видите. Ну, теперь, когда стало ясно, что никто из вас не лютеранин, и похоже, что вы вообще не знаете толком, кто вы такие по вероисповеданию (тут Гулдмар негромко хохотнул), я могу быть откровенным и говорить, опираясь на мою собственную веру. Я горд тем, что могу сказать, что никогда не отступал от верований моих отцов, дедов и прадедов, которые делают мужчину духовно сильным, бесстрашным и не приемлющим зло. Считается, что эти верования в нас убили, но они все еще живы и хранятся в сердцах многих людей, которые ведут свой род от викингов, как я. Да! Они проросли и пустили корни в их сердцах и душах. И сколько бы трусливые людишки, принимающие другие вероучения, ни пытались скрыть этот факт, на свете всегда будут те, кто никогда не отступится от веры своих предков. Я – один из этих немногих. Пусть позор падет на головы тех мужчин, которые добровольно отказываются от всего того, чем дорожили их прародители-воины! Для меня всегда будут святыми имена Одина и Тора!

Гулдмар с гордым видом воздел руку вверх. Глаза его сверкнули. Эррингтона эта тирада заинтересовала, но не удивила: верования старого бонда полностью соответствовали его личности и характеру. Лицо же Лоримера сияло – для него человек, который в столкновениях бесчисленных мнений, жизненных и религиозных позиций стойко придерживался традиций своих предков, был чем-то совершенно новым.

– Мой бог! – с энтузиазмом воскликнул он. – Я думаю, что поклонение Одину подошло бы мне идеально! Это воодушевляющая вера, зовущая к борьбе – я уверен, что она сделала бы из меня мужчину. Вы посвятите меня в ее таинства, мистер Гулдмар? В Лондоне есть один молодой человек, который пишет стихи на индийские сюжеты – так вот он, говорят, считает, что его религиозные устремления лучше всего удовлетворит буддизм. Но мне кажется, что Один – это божество, которое внушает куда больше уважения, чем Будда. Так или иначе, я хотел бы попробовать стать его почитателем. Вы дадите мне такой шанс?

Олаф Гулдмар улыбнулся суровой улыбкой и, встав со своего места, указал рукой на западную часть небосвода.

– Видите вон там, молодой человек, тонкие белые полоски, вроде нитей паутины, на голубом фоне? – спросил он. – Это остатки небольших облаков, которые быстро тают. Они исчезают прямо на наших глазах и скоро пропадут бесследно. Вот так же будет и с вашей жизнью, если вы станете от скуки, просто ради препровождения времени или, еще того хуже, с иронией в душе пытаться постичь тайны Одина! Они не для вас – ваш дух недостаточно крепок и силен для того, чтобы ожидать смерти с такой же радостью, с какой жених ожидает встречи с невестой! Христианский рай – это обиталище для женщин и детей. Вальхалла – место для мужчин! Говорю вам, моя вера имеет такое же божественное происхождение, как любая другая из тех, что существуют на земле. Мост из радуги – это куда более достойный путь для воскрешения, то есть возвращения от смерти к жизни, чем скорбный и унылый крест. Да и темные, зовущие глаза красавицы-валькирии – это куда лучше, чем оскаленный череп и скрещенные кости, которые являются символом смерти и смертности в христианстве. Тельма считает – и точно так же считала прежде ее мать, – что при всем том, что мои верования сильно отличаются от современных религий, со мной все будет в порядке в следующем мире, в новой жизни, то есть там я устроюсь ничуть не хуже, чем любой благочестивый христианин в раю. Может, так оно и есть – но мне до этого нет дела! Но, видите ли, суть любой ныне существующей цивилизации – это неудовлетворенность. Между тем я, благодаря почитанию богов, которым поклонялись мои предки, счастлив и не хочу ничего такого, чего у меня нет.

Гулдмар на время умолк и, казалось, погрузился в раздумья. Молодые люди с живым интересом наблюдали за игрой эмоций на его одухотворенном лице. Тельма смотрела в противоположную сторону, поэтому ее лицо было от них скрыто. Наконец старый фермер снова заговорил, но уже спокойнее:

– Теперь, молодые люди, вы знаете, что мы из себя представляем. Мы оба, по мнению лютеранской общины, заслуживаем того, чтобы предать нас анафеме. Моя дочь принадлежит к так называемой идолопоклоннической Римской церкви. Я – один из последних варваров, язычников. – Старый фермер улыбнулся с явным сарказмом. – Впрочем, правду говоря, для варвара я не так глуп, как обо мне говорят некоторые типы. Если бы мы с гнусавым Дайсуорси одновременно держали экзамен по правописанию, я бы наверняка победил и получил приз! Но, как я уже говорил, вы теперь нас знаете. Если общение с нами может каким-то образом обидеть вас, давайте лучше расстанемся, пока мы еще добрые друзья и клинки еще не извлечены из ножен.

– Ни одна из сторон не станет извлекать клинки из ножен, уверяю вас, сэр, – сказал Эррингтон, шагнув вперед и положив руку на плечо бонда. – Надеюсь, вы поверите мне, если я скажу, что буду считать честью и привилегией дальнейшее знакомство и общение с вами.

– И даже если вы не примете меня в последователи Одина, – добавил Лоример, – вы не можете помешать мне пытаться сделать так, чтобы я стал приятным для вас человеком. Предупреждаю вас, мистер Гулдмар, что буду навещать вас весьма часто! Таких мужчин, как вы, нечасто встретишь.

Лицо Олафа Гулдмара выразило удивление.

– Вы серьезно? – спросил он. – Ничего из того, что я вам сказал, на вас не подействовало? Вы по-прежнему ищете дружбы с нами?

Оба молодых человека искренне заверили старого фермера в том, что так оно и есть. После этого Тельма встала со своего низкого сиденья и посмотрела на гостей с радостной улыбкой.

– Знаете ли вы, – сказала она, – что вы – первые два человека, которые, посетив нас однажды, хотите навестить нас снова? Вижу, вы удивлены моими словам, но это так, правда ведь, отец?

Гулдмар кивнул с довольно мрачным видом.

– Да, – сказала Тельма и стала загибать свои белые пальчики. – У нас три недостатка: во‐первых, мы прокляты; во‐вторых, у нас дурной глаз; и в‐третьих, мы не являемся приличными, почтенными и уважаемыми людьми!

И девушка разразилась смехом, похожим на звон хрустальных колокольчиков. Молодые люди, следуя ее примеру, тоже расхохотались. Немного успокоившись, Тельма, с прекрасного лица которой еще не сошло выражение искреннего веселья, откинула голову назад, коснувшись затылком разросшегося розового куста, и снова заговорила:

– Мой отец так не любит мистера Дайсуорси, потому что тот хочет… о… что там они делают с дикарями, отец? Да, вспомнила… он хочет обратить нас в лютеранство. А когда преподобный в очередной раз понимает, что это бесполезно, он сердится. И хотя сам он такой набожный, но если он слышит, как кто-то в Боссекопе рассказывает о нас какие-то нелепицы, он добавляет к этому еще что-нибудь, не менее лживое и неправдоподобное. И все это копится и копится, и… Что такое?! Что с вами?

Удивленное восклицание девушки было вызвано тем, что Эррингтон выругался и угрожающе сжал кулаки.

– Сейчас я бы с удовольствием сбил его с ног! – сказал он негромко.

Старый Гулдмар засмеялся и посмотрел на молодого баронета одобрительно.

– Кто знает, кто знает! – жизнерадостно пробасил он. – Может, когда-нибудь вы так и сделаете! И это будет доброе дело! Я и сам готов это сделать, если он снова начнет меня допекать. А теперь давайте проделаем кое-какие приготовления для вас. Когда вы приедете, чтобы повидаться с нами снова?

– Сначала вы должны нанести визит мне! – тут же откликнулся сэр Филип. – Если вы и ваша дочь удостоите меня чести принять вас завтра, я буду горд и счастлив. Считайте, что яхта в вашем распоряжении.

Тельма, по-прежнему не отходя от зарослей роз в оконном проеме, бросила на Эррингтона долгий вопросительный взгляд – казалось, она хотела понять, каковы его намерения по отношению к ней и к ее отцу.

Гулдмар сразу же принял приглашение. Когда время визита, намеченного на следующий день, было согласовано, молодые люди собрались уходить. Пожав Тельме руку на прощание, Эррингтон решил рискнуть. Он легонько дотронулся до розы над ее головой, которая почти касалась волос девушки.

– Могу я взять ее? – негромко спросил он.

Глаза Тельмы и сэра Филипа встретились. Девушка густо покраснела, а затем вдруг стала бледной. Она сорвала цветок и вручила его Эррингтону. Затем она повернулась к Лоримеру, чтобы попрощаться. Друзья спустились с крыльца. Тельма прикрыла ладонью глаза, в которые били солнечные лучи, и смотрела им вслед, пока они спускались по извилистой тропинке к берегу, сопровождаемые фермером, который любезно вызвался проводить их к лодке. Друзья пару раз оглянулись, желая еще раз увидеть стройную высокую девушку в белом, которая стояла среди роз, похожая на ангела, а солнце освещало золотистую корону ее волос. Наконец, уже в самом конце тропинки, Филип приподнял шляпу и помахал ею в воздухе, но уже не смог разглядеть, помахала ли Тельма рукой ему в ответ.

Оставшись одна, девушка вздохнула, медленно вернулась в дом и снова села за прялку. Услышав жужжание колеса, в комнату вошла служанка Бритта.

– Вы не будете спускать на воду лодку, фрекен? – поинтересовалась она тоном, в котором слышались одновременно почтение и теплота.

– Уже поздно, Бритта, и я устала.

В глубоких синих глазах Тельмы, взгляд которых перебегал с прялки на широко открытое окно и обратно, временами ненадолго останавливаясь на темных кронах торжественно выстроившихся неподалеку от дома сосен, можно было заметить мечтательное выражение.

Глава 7

Есть шип в центре сердца моего;

Нет цирюльника, кто бы вытащил его, —

Только любовь своей ручкой.

Народные стихи

Эррингтон и Лоример довольно долго гребли по водам фьорда в молчании. Гулдмар стоял на краю своего небольшого причала до тех пор, пока их лодка не скрылась из глаз. Поэтому до того момента, пока суденышко не оказалось за сильно выдающимся вперед выступом скалы, который закрыл от них и бонда, и сам причал, молодые люди видели живописную фигуру старика с серебристыми седыми волосами, которая четко рисовалась на фоне неба. Небосклон теперь уже был окрашен в нежно-розовые тона, словно внутренняя часть хрупкой, изящной ракушки. После того как фермер перестал быть виден друзьям, они еще какое-то время работали веслами, не произнося ни слова, слушая, как лопасти, вызывая рябь на поверхности моря, с плеском ритмично уходят в оливково-зеленую воду. Воздух был странно неподвижным. На мелких волнах, возникавщих от движения весел, играли блики. В западной части горизонта то и дело возникали розовые всполохи, а над склонами гор клубился розоватый туман. Он медленно сползал вниз, в долины и ущелья, время от времени принимая очертания фантастических фигур, словно это потусторонние духи спешили по своим тайным и скорбным делам. Наконец Эррингтон спросил почти с досадой:

– Вы что, утратили дар речи, Джордж? Вам совсем нечего сказать мне, вашему другу?

– Именно такой вопрос я как раз хотел задать вам, – беззаботным тоном ответил Лоример. – И еще я хотел отметить, что в доме Гулдмара мы не видели вашего сумасшедшего приятеля.

– Нет, не видели. И все же я не могу отделаться от ощущения, что он как-то связан с ними, – задумчиво произнес Эррингтон. – Говорю вам, он выругался в мой адрес, произнеся какое-то слово, которое для древних норвежцев обозначало ад – или что-то вроде этого. Осмелюсь предположить, что и он тоже поклоняется Одину. Но оставим его. Что вы скажете о ней?

Лоример, сидя на банке, с ленцой повернулся, чтобы взглянуть приятелю в лицо.

– Знаете, старина, если вы хотите услышать честный ответ, то я скажу, что она самая красивая женщина, которую я когда-либо видел – и даже, если хотите, о которой когда-либо слышал. А я в этом вопросе беспристрастный критик – абсолютно беспристрастный.

С этими словами Джордж погрузил лопасть своего весла в воду, а затем снова поднял его над бортом, наблюдая за тем, как тяжелые капли падают в воду, словно бриллианты, сверкая в лучах солнца, все еще остающегося на небе, несмотря на поздний час. Затем он снова бросил любопытный взгляд на Филипа. Тот сидел молча с мрачноватым и сосредоточенным лицом. По нему сразу было видно, что Филип Эррингтон честен, благороден и порядочен, но его грызет какая-то глубоко спрятанная мысль. Он выглядел как человек, которого кто-то удостоил высокого доверия и который чувствует по этой причине не только гордость, но и нежность. Лоример, говоря его собственными словами, встряхнулся и с шутливым видом дотронулся до руки друга.

– Вы наконец встретили дочь короля Норвегии, Фил, – сказал он с легким оттенком печали в голосе, – и вам придется привезти ее домой, как поется в старой песне. Полагаю, вы нашли наконец женщину, которую можно назвать достойной вас. А вашему другу, то есть мне, после этой истории придется играть в вашей жизни вторую скрипку – а, старый приятель?

Эррингтон густо покраснел, но при этом крепко ухватил руку Лоримера и сжал ее с невероятным жаром.

– Господи боже, я оторву вам кисть, если вы будете говорить в таком тоне, Джордж! – со смехом воскликнул сэр Филип. – Вы ведь знаете: ваше место в моей жизни не изменится никогда. Говорю вам, – добавил Эррингтон, в раздумье подергивая себя за ус, – я совершенно не могу понять, что со мной происходит. Эта девушка просто завораживает меня! В ее присутствии я чувствую себя дураком. Вероятно, это признак того, что я влюблен?

– Разумеется, нет! – тут же воскликнул Джордж. – Потому что в ее присутствии я тоже ощущаю себя дураком, но я не влюблен.

– Откуда вы это знаете? – поинтересовался Эррингтон, устремляя на своего друга полный пристального внимания вопросительный взгляд.

– Откуда я знаю? Да бросьте! Вот это мне нравится! Разве я зря изучал себя все эти годы? Посмотрите сюда. – Лоример осторожно достал уже начавший вянуть маленький букетик маргариток, который он похитил. – Вот вам, держите. Я знал, что вы хотели завладеть этими цветами. Но вы не решились подобрать их – а я решился. Я подумал, что, возможно, вы захотите положить их себе под подушку, и все такое. Я считаю, если уж кто-то собрался превратиться в пораженного любовью лунатика, то все надо делать как следует – терпеть не могу полумеры. Так вот, если бы во мне трепетала хотя бы легкая тень влюбленности, то – надеюсь, вы это понимаете – этот миленький букетик было бы не вырвать у меня из рук даже с помощью упряжки диких лошадей! Я бы ни за что не выпустил его из пальцев, а вы никогда бы о нем не узнали. – Джордж мягко рассмеялся. – Возьмите же его, дружище! Вы теперь богаты – ведь Тельма подарила вам еще и розу. Чего стоит все ваше состояние по сравнению с той ценностью, которую представляют эти растения! Послушайте, не надо смотреть на меня с таким ликованием, или мне придется высмеять вас – просто ради того, чтобы вернуть вам чувство здравого смысла. Значит, вы влюбились в девушку с первого взгляда, и дело с концом. Ну, так и не ходите вокруг да около.

– Я в этом не уверен, – сказал Филип, тем не менее с благодарностью принимая от Джорджа маргаритки и пряча их в свою записную книжку. – Я не верю в любовь с первого взгляда!

– А я верю, – твердо заявил Лоример. – Любовь – она как электричество. Двух телеграмм достаточно, чтобы дело завертелось – одну посылает глазами мужчина, другую таким же образом – женщина. А вы с мисс Гулдмар обменялись по меньшей мерой дюжиной таких посланий.

– А вы? – с нажимом поинтересовался Эррингтон. – У вас ведь были такие же шансы, как у меня.

Джордж пожал плечами.

– Мой дорогой друг, – сказал он, – между солнечным ангелом и мной не установлена телеграфная линия. Ничего, кроме самого обычного невинного пейзажа, на фоне которого когда-нибудь может родиться хорошая, крепкая дружба. Да, девушка очень красива – просто невероятно. Но я не «человек из воска», как говорила старая нянька Джульетты, меня при всем желании никак нельзя назвать впечатлительным. – Тут Лоример снова принялся грести. – Послушайте, Фил, остальные, должно быть, уже ругают нас последними словами за то, что мы так надолго оставили их в компании Дайсуорси. Мы отсутствуем уже два часа!

– Не может быть! – воскликнул пораженный Эррингтон и тоже изо всех сил заработал своим веслом. – Они сочтут меня ужасно невоспитанным. Боже мой, они, наверное, уже не знают, куда деваться от скуки!

Подгоняемые мыслью о том наказании, которому они безвинно подвергли своих друзей, молодые люди стали грести с такой энергией, словно участвовали в гонках. Вдруг они услышали громкий крик «Ау!» и увидели другую лодку, которая медленно выходила из бухты Боссекопа. В лодке стояли два человека, которые отчаянно жестикулировали.

– Вон они! – воскликнул Лоример. – Фил, похоже, они наняли какую-то посудину и вышли нас искать.

Примерно так и оказалось. Дюпре и Макфарлейн, устав ждать своих явно где-то задержавшихся компаньонов, взяли внаем первый же попавшийся им неуклюжий ялик. На весла сел еще более неуклюжий норвежский лодочник, хозяин, которого тоже пришлось нанять, потому что он ни за что не отдал бы никому свое корявое плавсредство из опасений, как бы с ним чего-нибудь не приключилось. В итоге ялик с Макфарлейном и Дюпре на борту отчалил от берега. Но они направились не на поиски Эррингтона и Лоримера, а обратно в сторону яхты. Несколькими длинными, элегантными гребками Филип и Джордж вплотную приблизились к ялику, и друзья перелезли в их суденышко, с радостью избавившись от общества моряка с задубевшим малоподвижным лицом, которого с таким трудом уговорили оказать им услугу и который теперь, получив расчет, невозмутимо погреб восвояси на своем корыте, не удосужившись ни попрощаться, ни поблагодарить своих нанимателей. Эррингтон принялся извиняться за их с Лоримером долгое отсутствие, ссылаясь на встречи с некими влиятельными жителями побережья, которым никак нельзя было отказать во внимании и о которых он якобы забыл, а затем вдруг вспомнил.

– Мой дорогой Фили-ип! – воскликнул Дюпре со своим характерным поющим акцентом. – К чему извиняться? Наш дорогой Сэнди обладает просто изумительной юмористической жилкой! Мы времени не теряли. Нет! Мы буквально сделали мистера Дайсуорси нашим рабом. Мы его завоевали, мы добились его полной покорности! Теперь он все равно что воск в наших руках. Он поклоняется всем богам или не поклоняется вообще ни одному божеству – смотря за какую ниточку мы потянем! Если называть вещи своими именами, mon сher, этот любезный служитель культа пьян!

– Пьян! – одновременно удивленно вскрикнули Эррингтон и Лоример. – Господи! Вы ведь не всерьез?

Макфарлейн взглянул на них своими глубоко посаженными глазами, в которых тлела искорка язвительного юмора.

– Видите ли, – с деланой серьезностью пояснил он, – «Лакрима Кристи», или, как говорит этот благочестивый священник, папское вино, оказалось крепкой штукой. Мы заставили его выпить приличное количество – в самом деле порядочную дозу. Потом он уселся и завел философскую беседу сразу на множество тем – жаль, что вы не слышали его рассуждений. Но потом он запутался в каких-то метафизических лабиринтах. Это стало ясно, потому что две мухи, спикировав, уселись на его просторный и очень потный лоб, а он даже пальцем не шевельнул, чтобы их согнать. Потом я попробовал влить в него виски – моя карманная фляжка всегда со мной – и… О боже! Он был так рад и благодарен мне, когда я дал ему отхлебнуть из нее! Он заявил, что напиток во фляжке – дьявольски приятная штука, и глотнул еще, потом еще и еще. – Гнусавый шотландский акцент Сэнди становился все более и более явственным. – Через некоторое время он уронил голову на руки и задремал на минуту-другую. Но затем проснулся как ни в чем не бывало, выхватил фляжку у меня из рук и сделал настоящий, полновесный глоток! Боже правый! Вы бы видели, что с ним стало после этого! Он начал хохотать, как безмозглый дурень, и тереть ладонями свою башку, пока его волосы на стали похожи на солому, которую жевала корова!

Лоример, представив себе описанную картину, прислонился спиной к корме лодки и оглушительно захохотал – как, впрочем, и все остальные.

– Но это еще не все, – продолжил, отсмеявшись, Дюпре, в темных лукавых глазах которого читался неподдельный восторг. – Наш дорогой священник открыл нам свое сердце. Он говорил не очень внятно, но мы его все же поняли. Знаете, он был очень убедителен – во всяком случае, на мой взгляд. Так вот, он заявил, что религия – это чушь, выдумки, сказки. Мол, настоящий и единственный бог – это Мужчина, а Женщина – это его творение и должна ему подчиняться. Опять же, мужчина и женщина должны составлять пару, и это свято, это необходимость, закон. Он очень четко обозначил этот момент. Мы спросили – почему же он сам является служителем культа и проповедует религию, если сам в бога не верит? Тут он чуть не разрыдался! Ответил, что дети в этом мире любят сказки, а ему платят за то, чтобы он их рассказывал. Мол, это его кусок хлеба с маслом – неужели мы хотим, чтобы его лишили этого куска? Мы заверили его, что такая жестокая мысль никак не могла возникнуть в наших сердцах! И еще он нам признался, что любвеобилен – да, да! Этот толстяк любвеобилен! Мол, он стал бы не просто проповедником, а настоящим священнослужителем, если бы не узнал в свое время, что во время исповеди решетка не дает возможности даже толком видеть раскаивающуюся грешницу, а тем более поцеловать ее. Так что он отказался от этого плана. При той форме служения культу, которую он практикует, по его словам, он может целовать женщин и целует их – разумеется, речь идет исключительно о святых поцелуях! Знаете, он такой изобретательный! И такой восхитительно откровенный! Это просто очаровательно!

Молодые люди снова рассмеялись. Однако по виду сэра Филипа было видно, что он испытывает отвращение.

– Ну и скотина же он! – в сердцах произнес Эррингтон. – Надо бы, чтобы кто-нибудь дал ему хорошего пинка – конечно, это должен быть святой пинок, а потому более сильный, чем любые другие.

– Пусть вы будете первым, Фил, – со смехом отозвался Лоример, – а потом мы все по очереди. Дайсуорси будет как тот индиец из повести «Ватек», который обладал способностью свертываться в шар. Никто не мог удержаться, чтобы не пнуть его, когда он катился мимо. Вот и мы, я полагаю, не сможем удерживаться от искушения, если такого толстяка, как Дайсуорси, отдать нам на расправу.

– Вообще-то он порассказал много чего, Эррингтон, – снова заговорил Макфарлейн. – Слышали бы вы его, когда он говорил про свое любовное приключение! Подумать только, нашлась же женщина, польстившаяся на такого жирного скота.

Как раз в этот момент лодка вплотную подошла к борту «Эулалии», и гребцы подняли весла из воды.

– Остановитесь ненадолго, – сказал Эррингтон. – Расскажете остальное на борту.

– Ну, продолжайте, – потребовал Лоример после того, как все оказались на яхте. Джордж расположился на палубе в удобном шезлонге и, небрежно откинувшись на спинку, зажег сигару. Остальные остались стоять, опираясь на поручни вдоль борта. – Давайте же, Сэнди, – это забавно! Любовное приключение Дайсуорси – это должно быть интересно. Полагаю, он добивается благосклонности той ужасной, похожей на колоду женщины, которую мы видели у него дома и которая наверняка благочестиво внимает «слову Господа», которое доносит до прихожан наш проповедник.

– Ничего подобного, – ответил Сэнди исключительно мрачным тоном. – У старого сатира вкус получше. Этот тип утверждает, что за ним бегает молодая девушка, прямо-таки сохнет по нему. Бедное создание, должны быть, ей совсем не из кого выбирать среди мужчин! Но преподобный пока еще не принял решения, хотя признает, что вообще-то она красивая девушка и обладает всеми качествами, которые нужны мужчине. Вот только он побаивается, что она уж слишком на него нацелилась – мужчина он видный, сильный, да только у нее глаза как у ведьмы, – Макфарлейн хохотнул. – В общем, может, он ее пожалеет, а может, и нет. Короче, пребывая во хмелю, он сообщил нам, что намерен до последнего момента дразнить эту несчастную. Он, кстати, назвал нам ее имя, но оно очень странное, и я не могу его вспомнить.

– Я его помню, – тут же отозвался Дюпре. – Оно удивило меня своей красотой и необычностью. Девушку зовут Тельма Гулдмар.

Эррингтон так вскинулся и побагровел, что Лоример испугался, как бы его друг в результате вспышки гнева не натворил чего-нибудь. Но Филип усилием воли сдержался. Он вынул изо рта сигару и выдохнул целое облако дыма, после чего холодно сказал:

– Должен заметить, что мистер Дайуорси, помимо того, что он пьяница, еще и отпетый лжец. Случилось так, что Гулдмары – это те самые люди, с которыми я только что встречался. Это во всех отношениях более достойные люди, чем все те, с кем мы до сих пор сталкивались в Норвегии. Собственно, завтра мистер и мисс Гулдмар придут в гости к нам на яхту. Я пригласил их отобедать с нами. Это даст вам возможность самим судить о том, соответствует ли упомянутая молодая леди тому описанию, которое дал ей мистер Дайсуорси.

Дюпре и Макфарлейн обменялись изумленными взглядами.

– А вы уверены, – мягко осведомился Сэнди, – что это не является с вашей стороны неосторожным поступком? Помните, вы ведь сами говорили, что пока никого не собираетесь приглашать на обед. Что же это за внезапный приступ гостеприимства?

Эррингтон, продолжая невозмутимо попыхивать сигарой, ничего не ответил. Дюпре вполголоса пропел себе под нос куплет из какой-то французской шансонетки и улыбнулся. Лоример лениво бросил на его взгляд, в котором сквозило легкое любопытство.

– Облегчите душу, Пьер. Ради всего святого! – процедил он. – Ваше сознание вроде навьюченного до предела верблюда. Позвольте ему лечь, снимите с его спины мешки с багажом, один за другим, и покажите, что там внутри. Короче говоря, что произошло?

Дюпре возбужденно всплеснул руками.

– Mon cher, я боюсь разочаровать Фили-ипа! Он пригласил этих людей, и они придут – что ж! Здесь не о чем больше говорить.

– Не согласен с вами, – возразил Макфарлейн. – Я думаю, Эррингтон должен узнать, что мы услышали. Думаю, будет честно, если он узнает, что за люди будут сидеть с ним за одним столом. Видите ли, Эррингтон, вы должны как следует подумать, прежде чем приглашать к себе лиц с сомнительной репутацией.

– А кто сказал, что у них сомнительная репутация? – раздраженно поинтересовался Эррингтон. – Пьяный Дайсуорси?

– Он был не так уж пьян, когда сказал нам об этом, – упрямо настаивал на своем Макфарлейн в своей привычно грубоватой манере. – Видите ли, дело обстоит следующим образом …

– Ах, извините – вмешался Дюпре. – Наш дорогой Сэнди прекрасный оратор, но он говорит немножко медленно. Вот в чем дело, mon cher Эррингтон. У этого самого джентльмена, которого зовут Гулдмар, была очень красивая жена – таинственная и явно необычная женщина. Эту красавицу никто никогда не видел в церкви, а также в местных городках или поселках. Иногда ее встречали в горах, в долинах, на берегах рек – с ребенком на руках. Люди стали ее бояться, но потом случилось вот что. Она вдруг вообще перестала где-либо появляться. Кто-то рискнул спросить у месье Гулдмара: «Что произошло с мадам?» Его ответ был очень коротким: «Она умерла!» Что ж, вроде бы все ясно, но не совсем. Потому что, если мадам умерла, то что стало с ее телом? Его никто не видел, гроб никто не заказывал, а значит, совершенно очевидно, что женщину так и не похоронили! Что ж, допустим! И что из этого следует? Добропорядочные жители Боссекопа делают единственный возможный вывод – месье Гулдмар, про которого говорят, что он очень вспыльчив, убил мадам и избавился от ее тела. Вуаля!

И Дюпре с удовлетворенным видом помахал рукой.

Эррингтон нахмурился.

– Так вот это и есть ваша история? – спросил он, помолчав какое-то время.

– Этого достаточно, разве не так? – со смехом воскликнул Дюпре. – Но, в конце концов, какая разница? Это будет очень интересно – отобедать с у…

– Остановитесь! – рявкнул Филип с таким жаром, что легкомысленный Дюпре, пораженный, разом умолк на полуслове. – Не называйте так человека до тех пор, пока не будете точно знать, что он этого заслуживает. Если Гулдмар, как вы утверждаете, подозревается в убийстве, почему никто не арестовал его и не предъявил ему обвинение?

– Потому что, видите ли, – снова заговорил Макфарлейн, – доказательств для того, чтобы начать следствие, было недостаточно. Более того, нынешний приходской пастор заявил, что все в порядке, потому что этот Гулдмар придерживается очень странных верований и, возможно, похоронил свою жену в соответствии с какими-то диковинными обрядами. Ну, и что не так?

Тут Эррингтона внезапно осенило – он все понял, и лицо его прояснилось. Он засмеялся.

– Это вполне вероятно, – сказал он. – Мистер Гулдмар в самом деле необычный человек. Он является поклонником Одина, и даже Дайсуорси не под силу обратить его в христианскую веру.

Макфарлейн ошеломленно уставился на него – сказанное Филипом его по-настоящему поразило.

– Боже! – воскликнул он. – Вы же не хотите сказать, что существует человек, который, живя в нашем просвещенном девятнадцатом веке, настолько глубоко заблуждается, что продолжает почитать вселяющих страх богов скандинавской мифологии?

– А-ах! – зевнул Лоример. – Вы можете удивляться, сколько хотите, Сэнди, но слова Эррингтона вполне правдивы. Старый Гулдмар поклоняется Одину. Да, он живет в нашем благословенном, просвещенном девятнадцатом веке, в котором христиане развлекаются тем, что презирают и осуждают друг друга и тем самым нарушают все заветы почитаемого ими, по их словам, Христа. В нашем мире действительно живет человек, который придерживается традиций и обычаев своих предков. Странно, не правда ли? В нашy замечательную, просвещенную эпоху, когда больше половины людей недовольны своей жизнью и при этом не хотят умирать, живет себе за Северным полярным кругом пожилой мужчина, который полностью удовлетворен своим существованием. Мало того, он считает смерть блаженством, которое когда-нибудь снизойдет на него. Должен сказать, весьма комфортное мировоззрение! Я сам испытываю серьезное желание тоже стать почитателем Одина.

Сэнди все еще никак не мог оправиться от изумления.

– Значит, вы не верите, что он расправился со своей женой? – медленно осведомился он.

– Ни на йоту! – решительно ответил Лоример. – И вы тоже не поверите, когда завтра его увидите. Он гораздо лучше знает литературу, чем вы, мой друг, клянусь, судя по книгам, которые он держит у себя дома. А когда он упомянул о своей жене – это произошло всего однажды, – по его лицу сразу стало видно, что он никогда не причинял ей никакого вреда. Кроме того, его дочь…

– А! Я и забыл, – снова вмешался в разговор Дюпре. – Тельма, дочь, как раз и была тем ребенком, которого носила на руках таинственно пропавшая женщина. После ее исчезновения случилась еще одна загадочная вещь. Ребенок тоже пропал, и месье Гулдмар стал жить один. При этом все уважаемые люди общения с ним тщательно избегали. А потом вдруг дитя снова появилось. Ребенок уже вырос и почти превратился в девушку – говорят, просто невероятно красивую. Она живет вместе с отцом. И она тоже, как и ее странная мать, никогда не появляется ни в церкви, ни в городке – то есть фактически ни в одном из тех мест, где бывает много людей. Кажется, три года назад она снова пропала, но затем через десять месяцев опять появилась и стала еще красивее, чем прежде. С тех пор с ней ничего такого не происходило, но она продолжает неизменно сторониться других людей – и кажется, что в любой момент может снова куда-то запропаститься. Все это странно. Не правда ли, Эррингтон? Неудивительно, что у нее весьма странная репутация.

– Я вас умоляю, – процедил Филип ледяным тоном. – Репутация женщины сегодня – это ничто. Ну, давайте дальше – откровенно, раз уж начали!

Тем не менее лицо Эррингтона побледнело, в глазах появился опасный блеск. Совершенно непроизвольно он то и дело трогал пальцами подаренную ему Тельмой розу, которой он украсил свою петлицу.

– Mon dieu![9] – с изумлением выкрикнул Дюпре. – Перестаньте так на меня смотреть! Похоже, мои слова вам не по вкусу, если они вызвали у вас гнев! Однако не я придумал эту историю! Я ведь не знаю мадемуазель Гулдмар. Но, поскольку ее красоту считают сверхчеловеческой, люди говорят, что тот, кто подбирает ей духи, ее парикмахер и тот, кто ухаживает за кожей ее лица – это сам дьявол. Короче говоря, ее считают самой настоящей ведьмой, опасной для жизни и здоровья других.

Эррингтон громко рассмеялся – последние слова Дюпре явно вызвали у него облегчение.

– И это все? – спросил он слегка презрительным тоном. – Господи боже! Что за сборище дураков все эти люди, причем омерзительных дураков, раз они считают, что красота – это признак злых чар. По крайней мере, Дайсуорси вовсе не испуган до смерти тем, что, как он думает, так называемая ведьма пытается его завлечь.

– Да, но ведь он рассчитывает обратить ее в христианство, – серьезно сказал Макфарлейн. – Изгнать из нее зло, так сказать. Он сказал, что добьется этого, какие бы средства ему ни пришлось для этого применить.

Что-то в этих словах Сэнди насторожило Лоримера. Он приподнялся в шезлонге и спросил:

– Надеюсь, мистер Дайсуорси при всей своей глупости все же на заходит так далеко, чтобы всерьез верить в существование ведьм и колдуний?

– Он в них верит, – заявил Дюпре. – Он верит в то, что они есть – в самом буквальном смысле! Он утверждает, что об этом сказано в Библии. И он очень упорен в этом своем убеждении – и чем пьянее, тем упорнее.

С этими словам Дюпре весело засмеялся.

Эррингтон пробормотал себе под нос что-то нелестное по поводу умственных способностей мистера Дайсуорси, но его друзья не расслышали, что именно. Затем он сказал:

– Пойдемте-ка все в кают-компанию. Нам надо поесть. Давайте оставим пока разговоры о Гулдмарах. Я нисколько не жалею, что пригласил их завтра нанести нам визит. Не сомневаюсь, что всем вам они очень понравятся.

Вся компания спустилась по трапу на лежащий более низко уровень палубы. Макфарлейн, следуя за хозяином яхты, спросил:

– Так вы говорите, что эта девушка прямо милашка?

– Милашка – неподходящее слово для этого случая, – хладнокровно сказал Лоример, отвечая вместо Эррингтона. – Мисс Гулдмар потрясающая женщина. Вы такой никогда не видели, Сэнди, мой мальчик. Она только один раз на вас взглянет – и вы начнете петь соловьем. Она вас разом в копченую селедку превратит! Что же до вас, Дюпре, – добавил Джордж, критически оглядев миниатюрного француза, – то дайте-ка прикинуть… Ну да, вы, пожалуй, достанете ей до плеча, но, конечно, никак не выше.

– Это невозможно! – воскликнул Дюпре. – Выходит, эта мадемуазель – великанша.

– Ей необязательно быть великаншей, чтобы превзойти вас ростом, mon ami, – засмеялся Лоример, лениво пожимая плечами. – Господи, как же я хочу спать, Эррингтон, старина. Мы что, вообще не собираемся ложиться? Тут ведь бесполезно ждать, когда стемнеет, видите ли.

– Сначала поешьте чего-нибудь, – сказал сэр Филип, садясь за стол в кают-компании, на который стюард подал вкусную холодную мясную закуску. – Нам пришлось много грести и бродить вверх-вниз по холмам, – пояснил он остальным, – так что мы немного устали.

После этого радушного приглашения друзья, рассевшись за столом, отлично поужинали. Когда с едой покончили, Дюпре осушил небольшую ликерную рюмку шартреза в завершение долгого и богатого на события дня. Остальные присоединились к нему – за исключением Макфарлейна, который в очередной раз заявил, что «мужчина без виски – не мужчина». Он решил продолжить сжигать свой организм алкоголем, вопреки всем доктринам сохранения здоровья, и погрузился в приготовление смеси из лимонного сока, сахара, горячей воды и яда, то есть виски – своего обычного напитка, принимаемого на сон грядущий.

Лоример, часто весьма словоохотливый, на этот раз наблюдал за ним, не произнося ни слова. Затем он встал, потянулся, встряхнулся, словно лабрадор-ретривер, зевнул, подошел к пианино, которое стояло в почти не освещенном углу кают-компании, и начал тихонько ласкать клавиши пальцами. Надо сказать, такая манера не всегда свидетельствует о высоком исполнительском мастерстве, но почти безошибочно указывает на человека, любящего музыку, который тонко чувствует любую мелодию и воспринимает фальшивую ноту как пытку. Лоример не претендовал на то, чтобы его считали талантливым музыкантом. Когда его спрашивали, играет ли он на музыкальных инструментах, он небрежно отвечал, что «бренчит немножко». Однако это его «бренчанье» зачастую доставляло окружающим гораздо больше удовольствия, чем игра опытных исполнителей, настоящих виртуозов, обладающих отточенным мастерством. На этот раз он, казалось, испытывал некоторую нерешительность. Начав с небольшой изящной прелюдии Шопена, он лишь затем перешел к исполнению другой композиции. Эта музыка была настолько проникающей в душу, страстной, мощной, вызывающей то грусть, то восторг, что даже флегматичный Макфарлейн перестал прихлебывать свое пойло, а Дюпре обернулся, не скрывая изумления.

– Как же это красиво, боже! – негромко пробормотал он.

Эррингтон промолчал. Он узнал ту мелодию, которую напевала Тельма, сидя за прялкой, и взгляд его глаз смягчился и стал задумчивым. В его воображении снова возникло прекрасное лицо и стройный стан девушки. Погрузившись в мечты, он едва не вздрогнул, когда Лоример перестал играть и как ни в чем не бывало небрежно сказал:

– Ну, спокойной ночи, друзья! Я отправляюсь в постель! Фил, не будите меня в такую невозможную рань, как сегодня утром. Если вы так сделаете, дружбе между нами конец – нам придется расстаться!

– Ладно! – рассмеялся Эррингтон, глядя, как его приятель идет к выходу из кают-компании. Затем, заметив, что и Дюпре с Макфарлейном встают из-за стола, он вежливо добавил: – А вы двое, пожалуйста, не торопитесь уходить следом за Лоримером. Я совсем не хочу спать и с удовольствием посижу с вами еще часок.

– Как-то странно ложиться спать среди бела дня, – заметил Дюпре. – Но все же надо это сделать. Филип, mon cher, у вас уже глаза слипаются. Как там говорила блестящая леди Макбет? «В постель, в постель». Ах, какая женщина! Какой замечательной женой она была своему мужу. Пойдемте все следом за нашим дорогим Лоримером. Та музыка, что он играл, просто чудесна. Что надо сейчас желать остальным – доброй ночи или доброго утра? Я не знаю, что сейчас здесь, в этих странных землях, где все время светит солнце! Это меня ужасно путает!

Обменявшись рукопожатиями, молодые люди разошлись. Эррингтон, однако, по-прежнему на находил себе места. Едва зайдя в свою каюту, он тут же покинул ее и отправился на палубу, решив, что будет прогуливаться там до тех пор, пока не почувствует сонливость. Ему хотелось побыть наедине со своими мыслями. Он чувствовал необходимость понять и осознать до конца то странное чувство, которое им овладело. Удивительно приятное и в то же время болезненное – оно к тому же вызывало у него что-то похожее на стыд. Мужчина, если он здоров и силен, всегда бывает несколько смущен, когда им одним мощным усилием овладевает Любовь, тем самым доказывая ему его слабость, подобную слабости травинки, колеблемой ветром. Как?! Все его достоинство мужчины, вся его решительность, сила воли – все это, оказывается, ничто, пустое место? По причине своей собственной природы, своего уважения к себе он просто не может не испытывать стыда! Это все равно, как если бы маленький, голенький смеющийся ребенок насмехался над силой льва и сделал его своим беспомощным пленником, надев на него цепочку, сплетенную из маргариток. Но если уж Эрос вступает в битву, то он неизбежно одерживает победу. Сначала тот, кого он атакует, испытывает страх и стыд, потом – неудержимое желание, страсть. А затем любовь полностью овладевает человеком. А что дальше? Ах! Дальше Эрос бессилен – в дело вступает бог более сильный и всемогущий, божество высшего порядка. Его дело – довести Любовь до ее наивысшего выражения и наилучшего выполнения той цели, для которой она предназначена.

Глава 8

Буйный ветер, несущийся с гор,

Мне безумье собой навевает[10].

Виктор Гюго

Минуло полпервого ночи. Сэр Филип, размышляя, в полном одиночестве прогуливался по палубе. Море по-прежнему заливал свет, и на берегу тоже все было видно ясно, словно днем, так что для охраны или сигнальной службы на «Эулалии» никого из моряков не требовалось. Яхта хорошо просматривалась со всех сторон и совершенно безопасно стояла на якоре, так что ее не могли не заметить на других судах или рыбацких лодках, пересекающих фьорд. Единственную возможную опасность мог представлять внезапный шквал, однако при той погоде, которая стояла, он не ожидался. Так что не было ничего такого, что могло бы заставить экипаж и пассажиров яхты пренебречь заслуженным отдыхом. Эррингтон медленно расхаживал взад-вперед по палубе. Его специальные моряцкие ботинки не производили никакого шума и не оставляли ни царапин, ни каких-либо других следов на безукоризненно чистых, светлых палубных досках, чья отполированная поверхность в свете ночного солнца поблескивала и даже, казалось, отливала серебром. Воды фьорда были совершенно спокойны. Их поверхность испускала золотистое сияние, на фоне которого четко обозначался силуэт «Эулалии» с мачтами и остальным рангоутом и неподвижно висящим флагом – все это словно нарисовали остро заточенным черным карандашом. Западную часть неба озарял свет. Вдали громоздились перпендикулярно одно на другое плотные на вид темно-коричневые облака, напоминавшие по форме горный хребет, вертикально вздымавшийся, казалось, от самой воды. Над вершинами этого воображаемого хребта частично виднелся сияющий солнечный диск, словно глаз гигантского существа. Солнечные лучи окрашивали массу облаков в самые разнообразные цвета, и они отливали то зеленью, то медью, а воображаемые горные пики испускали ослепительный блеск, словно сияющие наконечники копий. На юге небосклон заливала розовая дымка, сквозь которую частично виднелась бледная луна, которая, казалось, с грустью озирается вокруг, словно узник тюрьмы, оплакивающий свое счастливое прошлое, которое давно минуло, но все еще не забыто.

Вокруг стояла торжественная тишина. Эррингтон, глядя на небо и море, все глубже погружался в свои мысли и становился все более серьезным. Пренебрежительные слова, сказанные о нем гордым стариком Олафом Гулдмаром, звенели у него в ушах и больно жалили душу. «Лентяй, бездельник, слоняющийся по миру от нечего делать!» Слышать это было горько, но, в конце концов, это соответствовало истине! Оглядываясь на прожитую жизнь, Эррингтон мучился от чувства, которое было сродни презрению. Можно ли назвать стоящими делами все то, чем он занимался? Да, он следил за тем, чтобы его владениями толково управляли – ну и что? Любой человек, обладающий хотя бы малой толикой самоуважения и стремления к независимости, делал бы то же самое. Он путешествовал по миру и развлекался, изучал языки и литературу, у него было много друзей. Но, несмотря на все это, резкая оценка, которую дал ему фермер, описывала его достаточно точно. Безделье, беззаботность, присущие людям из обеспеченных слоев современного общества, незаметно для него стали свойствами и его личности. Беспечное, равнодушное, небрежное отношение ко всему на свете мужчин, принадлежащих к его классу и воспитывавшихся так же, как он, было свойственно и ему. Он никогда не считал нужным использовать все дремавшие в нем способности и таланты. Почему же теперь он вдруг задумался о том, чтобы все это изменить, предпринять усилия для того, чтобы добиться уважения в глазах других людей, добиться чего-то такого, что отличало бы его от остальных? Почему он вдруг ощутил внезапное сильнейшее желание стать кем-то, кто не был бы просто «рыцарем из рода паразитов, плесенью с благородными манерами»? Что стало тому причиной? Может, стремление почувствовать себя достойным… Да, вот оно! Вот, похоже, ключ ко всему! Стать достойным – но чего? Кого? Во всем мире, пожалуй, не нашлось бы ни одного человека, кроме разве что Лоримера, которому не было безразлично, станет ли в будущем Филип Эррингтон, баронет, какой-то выдающейся личностью. Или же он так и будет, как сейчас, развлекаться и развлекать своих многочисленных знакомых, щедро угощая их на дружеских пирушках и всячески ублажая их – и самого себя – благодаря всем тем преимуществам, социальным и прочим, которые давало ему его финансовое благосостояние? Но почему же тогда он, праздный и изнеженный, именно сейчас вдруг так глубоко и мрачно задумался о собственной бесполезности? Неужели потому, что наткнулся взглядом на доверчивый и искренний взгляд огромных голубых глаз норвежской девушки?

Он был знаком со многими женщинами, светскими львицами, коварными соблазнительницами, красавицами, обладательницами аристократических титулов, блестящими актрисами. Но ни одной из них не удалось завоевать его сердце. Даже общаясь с самыми прекрасными из них, он всегда оставался хозяином ситуации. Он знал, что все они видели в нем хороший «улов», выгодную партию, а следовательно, весьма достойную добычу. Но сейчас он впервые ощутил свою незначительность, если не ничтожность. Эта высокая, статная девушка, похожая на богиню, понятия не имела о социальном жаргоне, принятом в тех кругах, где он обычно вращался. Ее прекрасное открытое лицо, зеркало чистой души, ясно говорило о том, что ей даже в голову не придет оценивать мужчину по его социальному или материальному положению. Если бы она и приняла что-то во внимание, то только личные его качества, но никак не финансовое благосостояние. А оценивая себя с такой непривычной позиции, а не с той, с которой современные женщины, выбирая себе мужа, смотрят на потенциальных кандидатов, Филип не чувствовал себя достойным женихом. И это было хорошим знаком: любой мужчина, который искренне недоволен собой, подает большие надежды. Сложив руки на груди, Эррингтон небрежно оперся локтями о поручень, идущий вдоль борта, и мрачно уставился на неподвижные воды фьорда, в которых, словно в зеркале, отражалось небо. Вдруг раздался скрежещущий звук, словно что-то столкнулось с бортом яхты или задело его по касательной. Эррингтон посмотрел вниз и, к своему удивлению, увидел в воде, под планширом, маленькую гребную лодку. Она находилась так близко к яхте, что плавное колебание поверхности моря, вызванное приливом, время от времени заставляло ее слегка прижиматься к нижней части борта «Эулалии». Одно из этих касаний и вызвало звук, который привлек внимание Филипа. В лодке кто-то был. Человек, находящийся в ней, лежал поперек банки лицом кверху. Эррингтон бесшумно перешел по палубе туда, откуда можно было лучше разглядеть шлюпку и человека в ней. Сердце его забилось быстрее – ему показалась знакомой длинная нечесаная шевелюра и странная одежда. Он узнал человека, с которым ему довелось столкнуться в пещере на берегу. В лодке находился сумасшедший карлик, который называл себя Сигурдом. Теперь было ясно видно, что он лежал на спине, закрыв глаза. Спит он или умер? Нельзя было исключить последнее – лицо человечка выглядело страшно бледным и изможденным, губы – совершенно бескровными. Эррингтон, удивленный тем, что он оказался рядом с яхтой, негромко окликнул его:

– Сигурд! Сигурд!

Ответа не последовало. Сигурд не шелохнулся и не открыл глаз.

«Может, он в трансе? – подумал сэр Филип. – Или просто потерял сознание от физического истощения?»

Он снова позвал человечка – и опять не получил никакого ответа. Тут он заметил в лодке большой букет фиалок, цветом напоминавших лиловый бархат. Они явно были сорваны недавно, а это означало, что Сигурд некоторое время назад прогуливался по близлежащим долинам и по склонам холмов, где в Норвегии фиалки летом росли в изобилии. Эррингтон начал чувствовать себя неловко, глядя на распростертое в лодке неподвижное тело, и уже собирался сбросить вниз веревочный трап, чтобы посмотреть на человечка с более близкого расстояния. Но тут вдруг фьорд залили светом яркие лучи солнца, вышедшего из-за плотных темных туч, которые в течение какого-то времени скрывали его красоту – словно воин в золотых доспехах сбросил с себя врагов и встал во весь рост. Почувствовав на себе сияние солнца, Сигурд зашевелился и открыл глаза. Поскольку они были направлены вверх, он, что вполне естественно, увидел прямо над собой борт «Эулалии», а затем встретился взглядом с Эррингтоном, который внимательно и с беспокойством смотрел на него. Сигурд резко вскочил, его утлое суденышко опасно накренилось.

– Осторожно! – непроизвольно выкрикнул Филип.

Сигурд выпрямился во весь рост на дне лодки и презрительно рассмеялся.

– Осторожно! – насмешливо передразнил он Эррингтона. – Это вам следует быть осторожным! Вы – жалкий мотылек, от которого ничего не останется, когда заревет сумасшедший шторм! Это вам надо бояться – не мне! Видите, все небо залито светом. Это все для меня! В мою честь! Да, весь свет, вся слава – для меня. А темнота и позор – для вас!

Эррингтон какое-то время слушал все это с терпеливым и снисходительным, слегка жалостливым видом, а затем с абсолютным хладнокровием сказал:

– Вы совершенно правы, Сигурд! Уверен, вы всегда правы. Поднимитесь же сюда и посмотрите на меня как следует. Я не причиню вам вреда! Давайте же, поднимайтесь!

Дружеский тон и вполне приветливое выражение лица Филипа, казалось, немного успокоили несчастного карлика. Во взгляде его мелькнуло сомнение, но затем он улыбнулся. После этого, двигаясь, словно загипнотизированный, он взял в руки весло и довольно ловко направил лодку к вырезу в фальшборте, где Эррингтон спустил трап. Сэр Филип, протянув вниз руку, помог гостю подняться, не забыв при этом и надежно привязать лодку к трапу. Оказавшись на палубе, Сигурд принялся оглядываться вокруг с озадаченным видом. Он захватил букет c собой и теперь задумчиво перебирал пальцами стебли и лепестки цветков. Внезапно его глаза сверкнули.

– Вы здесь один? – спросил он вдруг.

Боясь испугать своего странного гостя упоминанием о своих товарищах, Эррингтон ответил:

– Да, сейчас совершенно один, Сигурд.

Сигурд сделал шаг по направлению к нему.

– А вы не боитесь? – поинтересовался он голосом, исполненным благоговейного страха.

Сэр Филип улыбнулся.

– За всю свою жизнь я никогда ничего не боялся, – ответил он.

– Значит, – продолжил карлик, внимательно разглядывая Эррингтона, – вы не боитесь, что я вас убью?

– Ни в малейшей степени, – спокойно ответил Эррингтон. – Вы не сделаете подобной глупости, мой друг.

– Ха, ха! – рассмеялся Сигурд. – Вы называете меня другом. Вам кажется, что это слово подразумевает, что я для вас безопасен. Нет, говорю вам. Нет! Друзей сейчас не существует. Весь мир – это поле битвы, на котором каждый человек сражается с остальными. Мира нет нигде! Ветер сражается с лесами, и вы можете слышать звуки этой жестокой битвы всю ночь – когда на самом деле стоит ночь, долгая, долгая ночь! Солнце бьется с небесами, свет с тьмой, жизнь со смертью. Это непримиримая вражда, в которой никто и никогда не отступит и никогда не перестанет сражаться. Никто больше никогда и ни с кем не будет дружить. Слишком поздно! Мы с вами не можем быть друзьями!

– Что ж, можете смотреть на все это по-своему, – покладистым тоном произнес Филип, жалея, что Лоример спит и не слышит, что говорит поднявшийся на палубу весьма странный представитель рода человеческого, который явно сбился в пути в своих рассуждениях об окружающем мире. – Если хотите, пусть так – будем находиться с вами в состоянии войны. Все что хотите, чтобы доставить вам удовольствие!

– Мы в самом деле воюем, – подтвердил Сигурд, в голосе которого звенела непоколебимая убежденность в своей правоте. – Возможно, вы этого не знаете. Но я это знаю! Я ощутил на себе удар вашего клинка. Он скрестился с моим клинком. Стойте! – Глаза Сигурда словно заволокло пеленой. – Зачем же меня послали отыскать вас? Дайте подумать… Дайте подумать!

Тут Сигурд уселся в один из стоящих на палубе шезлонгов и попытался привести свои мысли в порядок. Эррингтон молча наблюдал за ним с терпеливой сдержанностью. В глубине души ему очень хотелось узнать, связан ли каким-то образом Сигурд с Гулдмарами, однако он решил воздержаться от вопросов. Вместо этого он весьма жизнерадостным тоном сказал:

– Да, Сигурд, расскажите, почему вы решили меня повидать? Я рад этому, это очень любезно с вашей стороны, но мне кажется, что вы даже имени моего не знаете.

К его изумлению, после этих слов Сигурд взглянул на него куда более спокойно, и на лице его появилось вполне осмысленное выражение. Он ответил Эррингтону так же связно и логично, как это сделал бы любой здоровый человек:

– Мне прекрасно известно ваше имя, – сказал он вполне хладнокровно. – Вы – Филип Эррингтон, богатый английский аристократ. Судьба занесла вас к ее могиле – могиле, рядом с которой никогда не ступала нога ни одного непосвященного человека, за исключением вас. И так я узнал, что вы – тот человек, которого дожидалась ее душа. Именно она и привела вас сюда. Как глупо думать, будто она спит под камнем – на самом деле она всегда бодрствует и занята делом. Она всегда занимается тем, что противостоит мне! Да, хотя я молился о том, чтобы она успокоилась, мои молитвы на нее не действуют!

В голосе Сигурда снова появились безумные нотки. Филип, надеясь, что это успокоит его гостя, очень спокойно поинтересовался:

– О ком вы говорите, Сигурд?

Голос Эррингтона, похоже, действительно оказал положительное воздействие на полубезумного карлика, который сразу же ответил на заданный ему вопрос:

– О ком я могу говорить, как не о Тельме? Тельма, прекрасная роза северных лесов… Тельма…

Внезапно голос Сигурда прервал длинный судорожный вздох, и он принялся раскачиваться взад и вперед, устремив полные грусти глаза в море.

В мозгу у Эррингтона мелькнула смутная догадка по поводу спрятанного в пещере гроба.

– Вы имеете в виду живую Тельму? Или… Тельму мертвую?

– Обеих, – коротко ответил Сигурд. – Они ведь единое целое, их невозможно разделить. Мать и дочь – роза и розовый бутон! Одна ходит по земле походкой королевы, другая парит в воздухе, словно серебристая тучка. Но я вижу, как они сливаются воедино, и возникает нечто настолько красивое, что прекраснее даже красоты ангелов! И вы – вы знаете об этом не хуже меня. Вы ведь видели Тельму и пили с ней чашу дружбы. Но помните: не со мной! Не со мной!

Сигурд вскочил с шезлонга, подбежал почти вплотную к Эррингтону и положил ему на грудь свою маленькую искривленную руку.

– Какой же вы большой, сильный и храбрый! – воскликнул он с каким-то детским восхищением. – Я думаю, вы не можете не быть еще и щедрым, правда?

Эррингтон посмотрел на карлика с сочувствием. Из его бессвязных разговоров он выяснил достаточно, чтобы частично прояснить для себя суть того, что казалось тайной.

Чудовищные слухи о Гулдмаре не соответствовали действительности. Было очевидно, что он похоронил останки жены в пещере – по каким-то причинам, которые, вероятно, связаны с его религиозными убеждениями. Теперь нетрудно стало понять, зачем посещала пещеру Тельма. Вне всякого сомнения, именно она ежедневно клала на место захоронения свежие цветы, следила за тем, чтобы не гасла маленькая лампа перед распятием в знак уважения к вере, которой следовала ее покойная мать и сама Тельма-младшая. Но кто такой был Сигурд и какое отношение он имел к Гулдмарам? Раздумывая об этом, Эррингтон ответил на вопрос карлика своим вопросом:

– Как именно я могу проявить свою щедрость, Сигурд? Скажите мне. Что я могу сделать, чтобы доставить вам удовольствие?

В голубых полубезумных глазах Сигурда сверкнула радость.

– Я скажу! – выкрикнул он. – Вы можете уехать, быстро, быстро, далеко. За дальние моря, чтобы в Альтен-фьорде вас больше никто и никогда не видел! Поднимите ваши белые паруса! – Карлик возбужденно указал на высокие мачты «Эулалии». – Вы ведь здесь главный. Скомандуйте, и остальные вас послушают! Уезжайте от нас, уезжайте! Что вас здесь держит? Горы у нас темные и мрачные, поля заброшенные и неухоженные. А еще у нас ледники, с которых стекают водопады ледяной воды и шипят, словно змеи, низвергаясь в море! О, наверняка на свете есть куда более красивые и благословенные места, чем эти – такие, где океан и небеса похожи на драгоценные камни, вправленные в одно и то же кольцо, где полно ярких цветов и сладких фруктов, где живут прекрасные, улыбчивые женщины с чудными глазами! Вы сильны и красивы, словно бог – ни одна женщина не сможет не оценить этого и не будет холодна по отношению к вам. Ах, скажите же, что вы уедете отсюда! – Лицо Сигурда исказила болезненная гримаса. – Вот зачем я разыскал вас – чтобы попросить вас поднять паруса и уехать отсюда. Ведь вы же не захотите уничтожить меня? Я ведь пока не причинил вам никакого вреда. Уезжайте! И сам Один благословит вас в путь!

Сигурд умолк, словно обессилел после того, как честно изложил свою просьбу. Эррингтон молчал. Он решил, что просьба карлика есть не что иное, как доказательство того, что он не в своем уме. Сама идея о том, что Сигурд замышляет причинить Филипу какой-либо ущерб, показывала, что его психика нестабильна. Для обращения к Эррингтону с просьбой немедленно уехать не могло быть никаких резонных причин. Было бы странно, подняв паруса, бежать из Альтен-фьорда, который теперь так привлекал сэра Филипа, только потому, что об этом попросил сумасшедший. Во всяком случае, Эррингтон никак не мог на это согласиться, и потому в ответ на призыв Сигурда промолчал. Сигурд же, внимательно вглядываясь в его лицо, заметил, или ему показалось, что заметил, выражение некой решимости в серых глазах англичанина. Карлик тут же со стремительностью, свойственной многим людям, рассудок которых частично, но не полностью расстроен, уловил смысл этого выражения.

– А! Жестокий и вероломный! – в ярости воскликнул Сигурд. – Вы не уедете. Вы полны решимости разорвать в клочья мое сердце ради вашей прихоти! Я обратился к вам с просьбой как к благородному человеку, но это было напрасно – напрасно! Значит, вы не уедете? Послушайте, я вижу, что вы не уедете. – Сигурд поднял букет фиалок, а звук его голоса понизился почти до шепота. – Взгляните! – Он потряс цветами, зажатыми в пальцах. – Взгляните! Они такие мягкие, нежные, прохладные, покрытые капельками росы, а цветом напоминают закатное небо. Вот таковы и мысли Тельмы. Да, помыслы ее так же чисты и прекрасны, как эти фиалки, которых грубо не касалась ни одна рука, не оскорбляла их подобным прикосновением. Эти цветы всегда обращены к небу, они никогда не вянут, не складывают лепестков. У них нет секретов, кроме секрета их красоты. И вот появились вы, и вы не знаете жалости – вы будете не только срывать эти цветки, но и тревожить мысли Тельмы, играть с ними, словно с безответными милыми растениями. Вы помнете их, повредите, они съежатся и погибнут. А вы… Вам до того и дела нет! Ни один человек никогда не жалеет сорванный и засохший цветок – даже если он сам его сорвал.

Грусть, звучавшая в голосе Сигурда, глубоко тронула его слушателя. Сэр Филип догадался, что находящийся перед ним человек с больной душой пришел к ошибочному выводу, что он, Эррингтон, приехал, чтобы сделать что-то очень нехорошее с Тельмой или тем, что ей принадлежало, и невольно пожалел несчастного, который своими ложными мыслями терзал сам себя.

– Послушайте меня, Сигурд, – сказал Эррингтон с повелительными нотками в голосе. – Я не могу обещать вам, что уеду. Но я могу пообещать, что не сделаю ничего плохого ни вам, ни… ни… Тельме. Это вас устроит?

Сигурд отсутствующе улыбнулся и покачал головой. Он с печалью во взгляде посмотрел на фиалки и очень осторожно положил их на доски палубы.

– Мне пора, – произнес он едва слышно. – Она зовет меня.

– Кто вас зовет? – с удивлением спросил Эррингтон.

– Она, – сказал Сигурд и твердой походкой направился к вырезу в борте, с которого свешивался трап. – Я ее слышу! Нужно полить розы, покормить голубей и сделать много разных других дел. – Карлик посмотрел на сэра Филипа, который, видя, что он твердо намерен уйти, помог маленькому человечку спуститься по трапу в его маленькую лодку. – Вы уверены, что не уплывете?

Эррингтон чуть покачнулся и, опираясь на борт, ответил:

– Да, я уверен, Сигурд! У меня нет никакого желания уплывать отсюда. Ну что, вы готовы? Все в порядке?

Эти слова Эррингтон сказал нарочито жизнерадостным тоном, потому что, по его мнению, небезопасно было маленькому сумасшедшему человечку пускаться в плавание по глубоким водам фьорда одному в жалкой скорлупке: скалы у берегов остры и опасны, как зубы мифических морских чудовищ. Но Сигурд ответил ему чуть ли не с презрением:

– Да, все в порядке! Именно так всегда говорят англичане. Все в порядке! Как будто со мной может что-то случиться в море! Мы с ним хорошо знаем друг друга и не причиним друг другу никакого вреда. Это вы можете погибнуть в море, но со мной этого не случится! Нет, меня в Вальхаллу ведет другой путь!

– О, осмелюсь сказать, что таких путей бесконечное множество, – благодушно заметил Эррингтон, все еще склоняясь над трапом, держась одной рукой за борт яхты и наблюдая за тем, как его поздний гость берется за весла и начинает грести. – До свидания, Сигурд! Будьте осторожны! Надеюсь, вскоре я снова вас увижу.

Сигурд, однако, не ответил. Наклоняясь то вперед, то назад, он равномерно и сильно работал веслами. Сэр Филип, поднимая трап, успел увидеть, как маленькое суденышко быстро скользит по поверхности фьорда в том направлении, где находился причал Гулдмара. Эррингтон снова и снова спрашивал себя, какое отношение полусумасшедший карлик имеет к фермеру и его дочери. То, что он все о них знал, было совершенно очевидно. Но откуда? Взгляд сэра Филипа упал на фиалки, лежавшие на палубе. Он поднял их и, спускаясь в кают-компанию, поместил в кувшин с водой, стоявший на столе.

«Бедный маленький человечек сравнил их с мыслями Тельмы, – с улыбкой вспомнил он. – Он ее мысли представляет в виде цветов. Он верит, что это мысли самой Тельмы – в виде цветов. Помнится, он сказал, что ни одно грубое прикосновение не испортило их нежной красоты. В этом он прав, я уверен. Так должен ли я касаться милых листочков, грубо мять и обрывать нежные лепестки? Или мне следует просто превратить эти цветки из фиалок в розы? Из мечты о любви в саму любовь?»

Эррингтон посмотрел на уже начавшую увядать розу у себя в петлице, которую подарила ему сама Тельма, и взгляд его смягчился. Он направился в каюту, где осторожно вынул бутон из петлицы. Затем он взял книгу, которую очень ценил, потому что она принадлежала его матери, и решил вставить розу между ее страницами. Книга называлась «О подражании Христу». Томик был в красивом, затейливом переплете, снабженном серебряными зажимами. Филип уже собирался положить свой ароматный трофей на первую страницу, которая услужливо раскрылась сама собой, но тут его взгляд упал на написанные на ней слова.

«Нет ничего прекраснее любви, ничего сильнее, ничего выше, ничего глубже, ничего приятнее, ничего полнее и лучше – ни на небесах, ни на земле!» Красивое лицо Эррингтона залилось легким румянцем. Он с улыбкой нежно прикоснулся губами к лепесткам, а затем благоговейно спрятал бутон в его секретное хранилище.

Глава 9

Наши манеры постепенно становятся все хуже; среди наших обычаев есть много варварских и зверских.

Мишель де Монтень

Следующий день выдался очень теплым и солнечным, и благочестивому лютеранскому священнику Чарльзу Дайсуорси, с учетом большой массы его избыточной плоти, пришлось нелегко, когда он, сидя на веслах, греб через фьорд по направлению к частной пристани Олафа Гулдмара, так что преподобный порядочно устал. Капли пота обильно оросили его брови. Он пришел к выводу, что небеса чересчур щедро снабдили его тело жиром – во всяком случае, его у пастора было гораздо больше, чем требуется человеку, желающему отличиться в качестве гребца. Солнце палило немилосердно, поверхность фьорда выглядела гладкой, словно зеркало, но вода казалась мистеру Дайсуорси слишком тяжелой. У него создавалось впечатление, будто она сопротивляется каждому его неуклюжему гребку. В общем, для него это была тяжелая, неприятная работа – тем более что священник ощущал во всем теле некоторую вялость после обильного употребления виски Макфарлейна. Тем не менее, несмотря на несколько угнетенное состояние духа и тела, мистер Дайсуорси вдохновлялся тем, что выполняет важную душеспасительную миссию, которая должна была поднять среди паствы его репутацию и авторитет как местного священника. Он нашел распятие с выгравированным на нем именем Тельмы – и намеревался вернуть его той, кому, очевидно, оно принадлежало. Но, возвращая его, он собирался публично заявить, что в данном случае это символ «блудницы, сидящей на звере багряном с семью головами», а те, кто рискнет считать его истинным святым распятием, будут обречены на вечные муки «там, где червь их не умирает и где огонь не угасает». Дайсуорси тщательно продумал все, что собирался сказать. Он составил и отшлифовал в уме несколько весьма ярких и убедительных фраз. И теперь, работая веслами, время от времени негромко проговаривал их вслух по мере того, как лодка, хотя и медленно, но все же продвигалась вперед.

– Да! – негромко пробормотал он себе под нос. – Вас превратят в стадо заблудших овец, ваши души сгорят, как подожженное жнивье, и вы будете полностью уничтожены. – Дайсуорси сделал небольшую паузу и промокнул потный лоб чистым, надушенным носовым платком, а затем продолжил: – Да! Тех, кто поклоняется ложным поддельным святыням, предают анафеме. Они будут есть пепел и пить желчь! Дадим же им возможность покаяться и исправиться, дабы гнев Господа не превратил их в соломинки, уносимые ветром. Покайтесь! Иначе вы будете брошены в огонь, который никогда не погаснет. Ваша красота вам никак не поможет, знания вам никак не помогут, не помогут покорность и смирение – потому что адское пламя горит всегда, оно неизбежно настигает нечестивцев и уничтожает их…

Тут мистер Дайсуорси слишком глубоко погрузил в воду одно весло и, как говорят у гребцов, «поймал леща», затем резко повалился назад и оказался лежащим на дне лодки в весьма неблагопристойной позе. Медленно приподнявшись и снова усевшись на банку, он сконфуженно огляделся и впервые за время своего плавания заметил, что пространство фьорда выглядит странно пустым. Чего-то в той картине, которая предстала его глазу, явно не хватало. Он сразу же понял, чего именно – английская яхта «Эулалия» снялась с якоря и ушла.

– Бог мой! – довольно громко воскликнул мистер Дайсуорси. – Какое внезапное отплытие! Хотелось бы знать: молодые люди, прибывшие на яхте, убрались отсюда совсем или еще вернутся? Приятные ребята, очень приятные! Легкомысленные, пожалуй, но приятные.

На губах священника появилась благожелательная улыбка. Он не помнил ничего, что было после того, как он опустошил принадлежавшую молодому Макфарлейну флягу виски «Гленливет», и понятия не имел, что его практически отнесли из его сада в гостиную его временного жилища, где бросили на диван и оставили отсыпаться после допущенного излишества. Ни малейшего представления не имел он и о том, что проболтался о своих намерениях по отношению к Тельме Гулдмар, а заодно и совершенно открыто, без утайки изложил свои «религиозные» взгляды. Не подозревая обо всем этом, он снова принялся грести и еще примерно через час нелегкой работы веслами добрался до цели своего путешествия. Подойдя к небольшому пирсу, он привязал там лодку и с величавым видом человека, буквально олицетворяющего добродетель, неспешно, но решительно подошел прямо к входной двери дома фермера. Дверь, вопреки обыкновению, оказалась закрытой, а сам дом выглядел пустым – изнутри не доносилось ни звука. Стоял разгар дня, и солнце пекло так немилосердно, что даже певчие птицы на какое-то время умолкли, прячась на ветках в тени листвы. Цветки вьющихся роз, оплетающих крыльцо, под действием солнечных лучей слегка поникли. Вокруг было слышно лишь воркование голубей на крыше и легкое журчание ручейка, который сбегал по слону холма и протекал по участку неподалеку от дома. Несколько удивленный, но ничуть не смущенный тем обстоятельством, что жилище фермера выглядит так, словно его обитателей нет дома, мистер Дайсуорси громко постучал в дубовую дверь костяшками пальцев, поскольку такого современного устройства, как дверной звонок или колокольчик, нигде не было. Выждав некоторое время и не получив ответа, священник постучал еще несколько раз, соблюдая определенные временные интервалы и при этом бормоча себе под нос ругательства, которые, безусловно, пастору ни в коем случае произносить не следовало. Наконец дверь резко распахнулась, и перед священником возникла розовощекая, со спутанными волосами Бритта. Причем вид у нее был уж никак не вежливый и не любезный. Ее круглые голубые глаза дерзко блестели, обнаженные полные руки с покрасневшей кожей, на которой виднелись остатки мыльной пены, упирались в крепкие бедра – словом, выглядела Бритта весьма вызывающе.

– Ну, и что вам нужно? – грубо и прямо спросила она.

Мистер Дайсуорси, потеряв на время дар речи, разглядывал ее с видом оскорбленного достоинства. Затем, не соизволив произнести ни звука, он попытался протиснуться мимо Бритты в дом. Но она очень решительно развела руки шире, не позволяя священнику это сделать. Голос ее зазвучал еще более резко.

– Даже не пытайтесь войти – это бессмысленно. В доме никого нет, кроме меня. Хозяин ушел на целый день.

– Вот что, милая, – заговорил мистер Дайсуорси вежливо, но весьма сурово, – мне очень жаль, что ваши манеры заслуживают того, чтобы над ними как следует поработали. Отсутствие вашего хозяина меня нисколько не волнует. Я хочу поговорить с фрекен Тельмой.

Бритта засмеялась и отбросила со лба назад растрепавшиеся каштановые кудри. У уголков ее губ появились небольшие ямочки – это было признаком того, что она не без труда сдерживается, чтобы не расхохотаться во весь голос.

– Фрекен тоже нет дома, – произнесла она с наигранной сдержанностью. – Пора ей немного поразвлечься. А молодые джентльмены обращаются с ней так, словно она королева!

Мистер Дайсуорси вздрогнул, и лицо его слегка побледнело.

– Джентльмены? Какие джентльмены? – нетерпеливо поинтересовался он.

Бритте его вопрос явно доставил немалое удовольствие.

– Джентльмены с яхты, конечно, – ответила она. – Какие еще здесь сейчас могут быть джентльмены? – При этом Бритта окинула лютеранского священника с ног до головы презрительным взглядом, прозрачно намекая на его чрезмерную дородность. – Вчера вечером сэр Филип Эррингтон и его друг приезжали к нам в гости и пробыли у нас довольно долго. А сегодня к берегу пристала шлюпка с двумя парами весел и забрала хозяина и фрекен Тельму на яхту. На ней они отправились в Каа-фьорд или еще в какое-то из здешних мест – не могу вспомнить, куда именно. И я так рада! – Бритта в восторге всплеснула полными руками. – Эти англичане – самые красивые и приятные молодые мужчины, которых мне когда-либо приходилось встречать. И сразу видно, что они очень высокого мнения о фрекен. Ну, да она этого и заслуживает!

На лице мистера Дайсуорси было явственно написано отчаяние. События приняли совершенно неожиданный для него оборот, который он ни в малейшей степени не предвидел. Бритта с любопытством наблюдала за ним.

– Передать что-нибудь хозяину и фрекен, когда они вернутся? – спросила она.

– Нет, – с мрачным видом ответил священник. – Хотя погодите. Да! Передайте! Скажите фрекен, что я нашел кое-что, что принадлежит ей, и когда она захочет это получить, я сам ей доставлю эту вещь.

На лице Бритты появилось недовольное выражение.

– Если эта вещь принадлежит ей, вам незачем держать ее у себя, – жестко сказала она. – Почему бы вам не оставить ее – что бы это ни было – у меня?

Мистер Дайсуорси уставился на собеседницу кротким взглядом человека, привыкшего думать не о сиюминутном, а о возвышенном.

– Я не доверюсь наемной прислужнице, – заявил он. – Тем более, когда речь идет о женщине, которая отказывается от общества людей, среди которых она выросла, которая работает на тех, кто блуждает в темноте, и близко общается с ними, и которая к тому же забывает многое из своего родного языка и посвящает себя…

Что собирался сказать священник, так и осталось неизвестным, потому что в этот самый момент его едва не опрокинуло нечто, проскользнувшее у него между ног и коснувшееся при этом обеих его толстых икр. Это было похоже на мяч, но на самом деле оказалось человеческим существом. Не кто иной, как сумасшедший Сигурд, проделав свой рискованный фокус, вскочил на ноги и, отбросив назад нечесаные волосы, дико расхохотался.

– Ха, ха! – воскликнул он. – Это здорово; это умно! Если бы я вас не перебил, вы бы наговорили всякой чуши! Зачем вы здесь? Вам здесь не место! Все ушли отсюда. Она ушла – а значит, здесь все опустело! Здесь нет ничего, кроме воздуха, воздуха, одного лишь воздуха! Ни птиц, ни цветов, ни деревьев, ни солнца! Все это ушло вместе с ней по искрящимся морским водам! – Сигурд широко развел руки, а затем резко свел их вместе и громко щелкнул пальцами прямо перед лицом священника. – До чего же вы безобразны! – в сердцах воскликнул он. – Думаю, вы еще более безобразны, чем я! Да, спина у вас прямая, но вы похожи на груду торфа, тяжелую и бесполезную – если не считать того, что ее можно использовать как топливо. Мое же тело похоже на искривленный ствол дерева, но ведь дерево по крайней мере имеет листья, под которыми могут прятаться птицы, поющие весь день! А от вас никакого толку – ни птичьего пения, ни листьев, дающих тень. Одно лишь уродство и способность гореть, отдавая тепло!

Сигурд от всей души громко рассмеялся. Затем он заметил стоящую в дверном проеме Бритту, на которую его эксцентричное поведение не произвело никакого впечатления. Он подошел к ней и взялся пальцами за угол ее передника.

– Пусти меня в дом, дорогая Бритта – красавица Бритта! – попросил он с умоляющими интонациями в голосе. – Сигурд голоден! Бритта, сладкая маленькая Бритта, поговори со мной и спой мне! До свидания, толстяк! – добавил он неожиданно, снова повернувшись к Дайсуорси. – Вы никогда не догоните и не захватите судно, которое ушло по водам и унесло на своем борту Тельму. Тельма вернется – да! Но в один прекрасный день она уедет и не вернется уже больше никогда. – Голос Сигурда упал до таинственного шепота. – Прошлой ночью я видел, как из бутона розы появился маленький дух. Он держал в руках крохотный золотой молоточек и золотой же гвоздик. А еще скатанный в клубочек, словно нить, золотистый солнечный луч. Этот маленький дух улетел так быстро, что я не смог за ним последовать, но я знаю, куда он направился! Он вбил маленький золотой гвоздик в сердце Тельмы – глубоко, так, что даже показались несколько капелек крови. А затем привязал к нему солнечный лучик и стал тянуть куда-то другой его конец – куда, к кому? Он ведь должен соединить лучом сердце Тельмы еще с чьим-то сердцем. С чьим?

Лицо Сигурда казалось хитрым и грустным одновременно. Он глубоко вздохнул. У преподобного Дайсуорси рассказ маленького человечка явно вызывал раздражение и отвращение.

– Очень жаль, – сказал он голосом, выражающим бесконечное терпение, – что этот несчастный, проклятый Богом и людьми, не находится в стенах какой-нибудь обители, предназначенной для ему подобных, где его могли бы излечить от его душевного недуга. А вы, Бритта, будучи любимой прислугой э-э, скажем так, странной хозяйки, должны уговорить ее отправить это… это существо куда-нибудь в такое место, где странности его поведения никому не смогут причинить вреда.

Бритта с большой симпатией посмотрела на Сигурда, который все еще держался за угол ее передника с видом доверчивого ребенка.

– Он не более опасен, чем вы, – коротко бросила она в ответ на слова священника. – Сигурд хороший, добрый, и, хотя он говорит странные вещи, он может приносить пользу – в отличие от кое-каких других людей, про которых такого не скажешь. Он может пилить и колоть дрова, заготавливать сено, кормить скот, управляться с лодкой и ухаживать за садом. Верно ведь, Сигурд? – Бритта положила ладонь на плечо карлика, и он старательно кивнул, подтверждая, что она права, перечисляя его умения и навыки. – А еще он может быть проводником в горах и показать вам дорогу куда угодно, даже сумеет по руслам малых ручьев довести вас до больших водопадов – никто другой не сделает этого лучше. Ну а что до того, что он странный, то моя хозяйка отличается от других людей – я знаю, что это так, и меня это только радует. Она слишком добра, чтобы отправить этого бедного парнишку в сумасшедший дом! Без вольного воздуха он просто умрет.

Бритта замолчала – она слегка задохнулась, произнося свою тираду. Мистер Дайсуорси в изумлении поднял обе ладони.

– Вы болтаете как заводная, милочка, вас прямо не остановишь, – сказал он. – Я должен, не теряя времени, проинструктировать вас по поводу того, как вы должны говорить и вести себя в присутствии тех, кто занимает более высокое положение, чем вы.

Бац! Дверь резко захлопнулась перед самым носом мистера Дайсуорси с оглушительным грохотом, и в тишине нагретого солнцем воздуха разнеслось эхо, а пораженный священник еще какое-то время молча пялился на дверную филенку. Разгневавшись, он собирался было снова постучать, требуя, чтобы ему немедленно открыли; но, поразмыслив немного, решил, что препираться с прислугой, а тем более с такими ненормальными, как Сигурд, будет ниже его достоинства. Поэтому он счел за благо вернуться к своей лодке, мрачно думая о том, что ему предстоит тяжкий труд – грести обратно в Боссекоп.

Впрочем, когда он снова принялся устало работать веслами, его мучило и тревожило еще одно соображение, из-за которого он пришел в совершенно недопустимое для христианина состояние уныния. Будучи лгуном и лицемером, он, тем не менее, не был глупцом и прекрасно понимал психологию людей и сложившуюся на данный момент ситуацию. Он осознавал тот факт, что Тельма Гулдмар исключительно красива, и совершенно не сомневался в том, что ни один мужчина не может смотреть на нее без восхищения. В то же время до сих пор она оставалась вдали от людских глаз – вблизи владений Олафа Гулдмара из людей мужского пола появлялись лишь заготовщики сена и рыбаки, которых совсем немного. Он, Дайсуорси, был исключением. Располагая рекомендательным письмом от священника, постоянно обслуживающего приход, и заменив его на какое-то время, он довольно активно навязывал свою компанию старому фермеру и его дочери, хотя и знал, что является для них крайне нежеланным гостем. Он по крупицам собрал о них всю информацию, какую только возможно. Выяснил, что Олаф Гулдмар, исходя из каких-то своих интересов, избавился от жены, убив ее; что никто не знал, откуда была родом его жена и откуда она вообще взялась; что Тельма каким-то таинственным образом получила образование и знала много разных вещей о других странах и землях, о которых никто из местных жителей и понятия не имел; что ее считали ведьмой и верили, что она заколдовала несчастного Сигурда, лишив его рассудка; и, наконец, что никто не мог сказать и того, откуда взялся сам Сигурд.

Выслушав с большим интересом все эти местные байки, мистер Дайсуорси, который в душе всегда был больше материалистом, пришел к выводу, что сложившаяся ситуация предоставляет ему широкое и весьма удобное поле для действий. Он мог попытаться покорить и сломить злой дух, поселившийся в ведьме; обратить ее в святую и созидательную лютеранскую веру; спасти ее душу для Господа, а также воспользоваться ее прекрасным телом – в личных целях. Таковы были благочестивые цели мистера Дайсуорси. Он не имел конкурентов, которые могли бы ему помешать, и к тому же располагал большим количеством времени для обдумывания и реализации своих планов. Так он считал. Он не был готов к появлению на сцене сэра Филипа Брюса-Эррингтона – молодого, привлекательного, хорошо воспитанного мужчины, к тому же обладающего большим состоянием, которое могло послужить серьезной поддержкой любым его намерениям, если бы таковые появились.

«Как он мог узнать о ней и найти ее? – напряженно раздумывал преподобный Чарльз Дайсуорси, налегая на весла и выбиваясь из сил. – А этот грубый мужлан, язычник Гулдмар, еще делает вид, что терпеть не может иностранцев!»

От этих размышлений в душе священника закипало праведное возмущение, отчего его обрюзгшее лицо, и без того красное от физических усилий, краснело еще больше.

– Пусть она бережется, – негромко пробормотал он себе под нос с неприятной ухмылкой. – Пусть бережется! Есть много способов сбить с нее спесь, сделать так, чтобы она умерила свою гордость! Сэр Филип Эррингтон, должно быть, слишком богат и чересчур известен в своей стране, чтобы захотеть жениться на девушке, которая, в конце концов, всего лишь дочь фермера. Он может позабавиться с ней, да! И тем самым он мне поможет. Чем больше грязи будет выплеснуто на ее имя, тем лучше для меня. Чем больше позора на ее голову, тем больше она будет нуждаться в спасении и очищении, и тем большую благодарность она будет испытывать по отношению ко мне. Одно слово Ульрике – и скандал распространится по всей округе. Терпение, терпение!

Немного ободренный собственными рассуждениями, хотя и все еще ощущая болезненную обиду из-за того, что его оскорбили и унизили, священник продолжал грести, то и дело поглядывая, не вернулась ли «Эулалия», но место стоянки яхты все еще пустовало.

Между тем, пока священник обдумывал свои замыслы, совсем другие планы обсуждались в маленькой полуразрушенной каменной хижине, стоящей позади группы деревьев на унылом склоне холма на самой окраине Боссекопа. Место в самом деле выглядело весьма тоскливо – на сухой почве почти ничего не росло, даже вся трава вокруг пожелтела, а строение выглядело так, словно в него ударила молния. Эту жалкую лачугу в качестве места встречи выбрали две женщины. Одной из них была служанка священника, угрюмолицая Ульрика. Она в подобострастной позе сидела на земляном полу, у ног другой участницы разговора – высокой дамы в возрасте весьма импозантной внешности, которая стояла над Ульрикой и смотрела на нее сверху вниз со смешанным выражением злости и презрения. В хижине царил полумрак, поскольку крыша все же была недостаточно сильно разрушена, чтобы пропускать дневной свет. Солнечные лучи проникали внутрь строения сквозь отверстия в кровле, имевшие разный размер и форму. Они довольно ярко освещали осанистую фигуру стоящей женщины и ее увядшее лицо с резкими чертами. Ее глубоко запавшие глаза, чем-то напоминавшие глаза хищной птицы, злобно сверкали.

– Как долго? – заговорила она суровым, повелительным тоном. – Как долго я еще должна видеть проделки Сатаны в этих местах? Поля оскудели, земля перестала родить. На всех нас лежит проклятие нищеты и запустения, и только он, этот язычник Гулдмар, процветает и собирает богатые урожаи, в то время как все вокруг голодают! Разве я не понимаю, когда вижу все это, что это работа дьявола? Я ведь недаром богоизбранная служительница Господа! – И женщина с силой ударила об пол длинным посохом, чтобы подчеркнуть свои слова. – Разве я не осталась в одиночестве в моем почтенном возрасте? Малышка Бритта, единственная дочь моей единственной дочери – разве ее не украли и не удерживают вдали от меня? Разве ее сердце не оторвали от моего? И все из-за этой поганой ведьмы, проклятой Богом и людьми. Это она накликала запустение на наши земли; она делает руки наших мужчин неуклюжими, а сердца беспечными, так что даже рыбаки лишились удачи. А ты все еще колеблешься, все откладываешь, не выполняешь свое обещание! Говорю тебе, в Боссекопе есть люди, которые готовы бросить ее голой в воды фьорда и оставить там – чтобы она утонула или уплыла куда-нибудь подальше, как ей и положено по ее природе!

– Я знаю, – робко пробормотала Ульрика, чуть приподнявшись, – я хорошо это знаю! Но, Ловиса, имейте терпение! Я делаю все, что могу! Мистер Дайсуорси сделает для нас больше, чем мы сами сможем сделать для себя. Он мудр и осторожен…

Ловиса резким взмахом руки прервала собеседницу.

– Дура! – выкрикнула она. – К чему здесь осторожность? Ведьма есть ведьма. Сожгите ее, утопите ее! Другого пути нет! Всего два дня назад сынишка моей соседки Энглы прошел мимо нее на берегу фьорда. И теперь бедный мальчик заболел какой-то странной болезнью, и говорят, что он умрет. Или вот еще – стадо, принадлежащее Хильдмару Бьорну гнали домой, а она прошла мимо. И вот теперь животных поразил ящур, начался падеж! Расскажи об этом святому отцу Дайсуорси. Если он не сможет найти средство против всего этого, то я смогу – и найду!

Ульрика слегка вздрогнула и поднялась во весь рост, кутаясь в шаль.

– Почему вы так ненавидите ее, Ловиса? – спросила она почти застенчиво.

Лицо Ловисы потемнело, а ее желтые пальцы, чем-то похожие на ястребиные когти, крепко и грозно сжали рукоятку посоха.

– Да, я ненавижу ее, – тихо произнесла она. – Ненавижу с самого ее рождения! А прежде я ненавидела ее мать! Душа каждой из них – гнездо дьявола, обитель нечисти. И на всех нас будет лежать проклятие, пока она находится здесь, на нашей земле…

Помолчав немного, женщина устремила на Ульрику пристальный взгляд.

– Запомни, – сказала она со злобной ухмылкой на устах, – я знаю твой секрет, и для тебя будет лучше, если о нем никому не станет известно! Я даю тебе еще две недели – в течение этого времени ты должна все сделать! Уничтожь ведьму и сделай так, чтобы ко мне вернулась моя внучка, Бритта, а если нет – настанет моя очередь.

И она беззвучно засмеялась. И без того бледное лицо Ульрики побледнело еще больше, а рука, сжимающая край шали, задрожала, словно в лихорадке. Тем не менее она, сделав над собой усилие, попыталась взять себя руки.

– Я поклялась повиноваться вам, Ловиса, – сказала она, – и я буду это делать. Но скажите мне одно – откуда вы знаете, что Тельма Гулдмар в самом деле ведьма?

– Откуда я знаю? – резко переспросила, почти выкрикнула Ловиса. – Разве я даром прожила свою жизнь? Посмотри на нее! Разве я на нее похожа? А ты на нее похожа? Хоть одна честная женщина в нашей округе похожа на нее? Попробуй встретиться с ней в холмах, прихватив с собой нож или булавку, и кольни ее – думаешь, у нее потечет кровь? Вот увидишь – не вытечет ни капельки! Ни единой капельки, клянусь! Посмотри на ее кожу. Она у нее слишком белая – в ее жилах нет крови, только пламя! Взгляни на ее румяные щеки, на ее прекрасную плоть, на блеск в ее глазах, на ее золотистые волосы – все это дело рук дьявола, все нечеловеческое, все обман! Я подглядывала за ней, подглядывала за ее матерью и всякий раз, когда видела их, проклинала, насколько у меня хватало дыхания…

Ловиса внезапно умолкла. Ульрика взглянула на нее с максимальным удивлением, какое только могло выразить ее простое грубое лицо. Перехватив ее взгляд, Ловиса мрачно улыбнулась.

– Можно подумать, будто ты никогда не знала любви и не представляешь, что это такое! – сказала она с издевательской насмешкой в голосе. – Даже ты с твоей куриной душонкой однажды ощутила на себе этот огонь! Но я… в молодости я была красавицей, такой, какой ты не была никогда, и я любила Олафа Гулдмара.

Ульрика издала возглас изумления.

– Вы! И теперь вы так его ненавидите?

Ловиса царственным жестом подняла руку.

– Я вырастила ненависть в своей груди, как растят цветок, – сказала она с нажимом. – Я пестовала ее год за годом, и теперь она стала такой сильной, что мне тяжело сдерживать ее! В молодости Олаф Гулдмар говорил мне, что я красавица. Однажды, прощаясь, он поцеловал меня в щеку! Именно за эти слова и за этот поцелуй, за которые когда-то я любила его, теперь я его ненавижу! Когда я узнала о том, что он женился, я прокляла его. В день моей собственной свадьбы с другим мужчиной я продолжала презирать и проклинать его! Я проклинала его и всех, кто его окружал, ежедневно множество раз! Я смогла немного отыграться – да! – Ловиса мрачно рассмеялась. – Но я хочу большего! Бритта заколдована злой магией дочери Гулдмара. Но Бритта моя, и я должна ее вернуть. Пойми меня как следует, наконец! Сделай то, что ты должна сделать, безотлагательно! Ведь это совсем несложно – погубить доброе имя женщины!

Ульрика, встав, казалось, на какое-то время задумалась и молчала. Наконец, она сказала словно бы самой себе:

– Мистер Дайсуорси мог бы сделать много… если…

– Тогда попроси его об этом, – повелительным тоном сказала Ловиса. – Скажи ему, что она наводит страх на поселок. Скажи, что если он будет продолжать бездействовать, то в дело вступим мы. Если же ничего не выйдет, приходи ко мне снова. И помни! Я буду не только действовать – я буду говорить!

Сделав акцент на последнем слове так, что оно прозвучало как угроза, Ловиса повернулась и вышла из хижины.

Ульрика медленно последовала за ней, но затем отправилась в другом направлении. Вернувшись в дом священника, она обнаружила, что мистер Дайсуорси все еще не вернулся из своей поездки на лодке. Она не стала никак объяснять свое отсутствие двум другим слугам и пошла прямо к себе в комнату, расположенную на чердаке под самой крышей. Там она аккуратно сняла платье и обнажила плечи и грудь. Затем встала на колени прямо на жесткие доски пола и стала корчиться, словно ее тело вдруг начали сводить судороги. Она стонала, а из глаз ее катились слезы. Затем она принялась щипать себя так, что на ее теле появились синяки, и царапать кожу ногтями до крови. При этом Ульрика одними губами шептала молитву, и весь ее облик говорил о том, что она пребывает в отчаянии. Иногда ее движения становились лихорадочно-хаотичными, иногда она словно о чем-то умоляла. Однако все это происходило практически беззвучно и никак не могло привлечь внимание других обитателей дома. Грубоватые черты лица Ульрики были искажены выражением физической и моральной боли. Она казалась заблудшей монахиней, которая по каким-то причинам ненавидела свою веру, за какое-то неизвестное преступление наложила сама на себя епитимью и при этом испытывала угрызения совести от того, что не смогла наказать себя еще более сурово.

За этим странным занятием Ульрика провела четверть часа или двадцать минут. Затем, поднявшись с колен, она вытерла слезы и снова оделась, приняв свой обычный спокойный, бесстрастный вид, хотя и испытывала сильную боль от нанесенных себе повреждений. Она спустилась в кухню, чтобы со всей тщательностью приготовить для мистера Дайсуорси чай и подать его на стол вместе с закусками, подходящими для такого замечательного, почти святого человека.

Глава 10

Она верила, что, если будет обращаться достойно со всеми, то и все будут вести себя достойно; так что, что бы она ни делала, это шло ей на пользу.

Хафиз

Когда длинный день уже начинал клониться к вечеру и ослепительный солнечный диск, смещаясь вдоль горизонта, на какое-то время, казалось, замер на месте, «Эулалия» с наполненными прохладным, освежающим бризом парусами изящно вошла во фьорд и расположилась на прежнем месте стоянки. Ее якорь, падая в воду, издал приятный всплеск, за которым последовали лязг и грохот сползающей в воду якорной цепи. Как раз в этот момент мистер Дайсуорси, усталый, вспотевший и раздраженный тем, что день для него прошел неудачно, вошел в свой дом. На борту яхты сели обедать. Это был весьма утонченный обед, состоящий из самых изысканных блюд – сэр Филип Эррингтон очень хорошо знал, как нужно организовывать подобные мероприятия. Тельма, сидевшая чуть откинувшись на фиолетовые бархатные подушки, для удобства подложенные ей под спину, выглядела как настоящая королева пира, каковой, собственно, и являлась. Макфарлейн и Дюпре были изумлены и даже сконфужены ее невероятной красотой. С того самого момента, когда она поднялась на борт в сопровождении отца, одетая в простое белое платье c малинового цвета легким капюшоном, наброшенным на светлые волосы, она бесповоротно пленила их. Оба в глубине души превратились в ее смиренных рабов, хотя и пытались изо всех сил демонстрировать свою мужскую независимость и невозмутимость. Каждый из присутствующих на борту мужчин по-своему старался заинтересовать или позабавить ее – кроме, как ни странно, самого Эррингтона. Он, впрочем, проявляя глубочайшие вежливость и почтение к гостье, в то же время, казалось, больше был озабочен тем, чтобы произвести приятное впечатление на старого Олафа Гулдмара, нежели снискать благосклонность прекрасной дочери фермера. Девушка между тем пришла в восторг от всего, что увидела на борту яхты, и восхищалась с детской непосредственностью красотой и изяществом самого судна. Она открыто упивалась скоростью, с которой сверкающий заостренный нос яхты разрезал волны, и хлопала в ладоши от радости, когда пена с шипением обтекала корпус, оставляя позади стремительно несущегося вперед судна ослепительно-белый след. Тельма была настолько искренней и непосредственной во всех своих реакциях, что даже осторожный и хладнокровный Макфарлейн не мог не проникнуться по отношению к ней такой нетипичной для него эмоцией, как восхищение. Когда Тельма еще только поднялась на борт, Эррингтон, приветствуя ее, всерьез извинился за то, что на яхте нет ни одной женщины, которая могла бы составить ей компанию. Но девушка, казалось, даже не поняла смысла этих извинений. Ее простодушная улыбка и бесхитростный взгляд тут же развеяли всю неловкость по поводу несоблюдения каких-то принятых в обществе стандартов и правил.

– А зачем здесь другая женщина? – просто, как ни в чем не бывало, спросила Тельма. – Разве это обязательно?

– Конечно, нет! – торопливо и с явной радостью заявил Лоример. – Я уверен, что мы сможем развлечь вас, мисс Гулдмар.

– Вот как? – сказала она и слегка пожала плечами жестом, чем-то напоминающим тот, который характерен для француженок. – Вообще-то я привыкла развлекаться сама! Мне уже весело, так что вам не стоит беспокоиться!

Когда девушку представляли Дюпре и Макфарлейну, она в обоих случаях сделала старомодный, изящный, весьма учтивый книксен, отчего оба вдруг почувствовали себя едва ли не самыми неуклюжими молодыми людьми на свете. Макфарлейн разозлился на собственные ноги, которые, как ему показалось в этот момент, слишком длинны. Что же касается Дюпре, то он, хотя и поклонился в ответ именно так, как принято кланяться в Париже, решил, что этот жест нелеп и неуместен. Тельма же в обществе молодых людей вела себя свободно и раскованно. Она смеялась их шуткам, всякий раз внимательно и без всякого смущения глядя на того, кто в данный момент был центром внимания, с живым, неподдельным интересом слушала их рассказы о рыбалке и походах в горы. При этом она, в свою очередь, сама описывала им местные потаенные бухточки, ручьи и водопады, о которых они понятия не имели и названий которых никогда не слышали. Впрочем, молодых людей очаровала не только Тельма, но и ее отец, Олаф Гулдмар. Могучий старый язычник находился в прекрасном настроении, ему явно все нравилось, и он тоже рассказывал интересные и забавные истории и смеялся – весело, заразительно, от всей души и с такой непосредственностью, что было ясно, что скучать в его обществе просто невозможно. Разумеется, ни у самого Эррингтона, ни у кого-либо из его товарищей даже мысли не возникало о том, чтобы всерьез отнестись к тому, что рассказывал о фермере и его дочери мистер Дайсуорси.

Компания целый день провела в плавании, во время которого яхту вел Вальдемар Свенсен. На его лице было весьма красноречиво написано удивление, которое вызвало у него появление на борту «Эулалии» Гулдмара и его дочери, но он из осторожности предпочел никак не комментировать этот факт. Фермер дружески поприветствовал его как старого знакомого – правда, тоном, которым обычно хозяева разговаривают со слугами. Тельма же тепло улыбнулась ему – но и в этом случае была четко обозначена некая черта, граница между людьми, занимающими более высокое и более низкое положение, и ни одна из сторон не обнаружила никакого желания эту границу нарушать. Во время плавания Дюпре несколько раз случайно переходил на французский, и Тельма, к его удивлению, отвечала ему на том же языке, хотя и с не совсем правильным, чересчур мягким произношением. В какой-то момент разговора она воскликнула по-французски «чудесно!», и в этом слове можно было уловить диалект, на котором говорят в Провансе. Дюпре принялся расспрашивать девушку и выяснил, что она училась в монастырской школе в Арле, а французский язык изучала, общаясь с монашками. Отец Тельмы, услышав, что разговор идет о ее учебе, добавил:

– Да, я отправлял мою девочку для получения образования за границу, хотя знаю, что и в Кристиании[11] учат хорошо. Но ей показалось, что все же недостаточно хорошо. К тому же ваше современное «высшее образование» не очень-то подходит для женщины – в нем много лишнего и попросту бесполезного. Тельма понятия не имеет о математике, об алгебре. Она умеет петь, читать и писать – и, кроме того, шить и прясть. Но для меня даже все эти вещи – не главное. Мне хотелось, чтобы у нее выработалось правильное отношение к жизни и чтобы у нее все было хорошо с телесным здоровьем. Поэтому я сказал этим женщинам в Арле: «Послушайте, вот ребенок! Мне не так важно, много или мало она будет знать о манерах и насколько образованной она станет. Я хочу, чтобы она выросла цельной личностью – от макушки до пят. Чистые помыслы и здоровое тело, так сказать. Научите ее самоуважению и сделайте так, чтобы ложь для нее была хуже смерти. Растолкуйте ей, что злоба и зависть – это проклятие, а добрый нрав и умение радоваться жизни – это благо. Этого мне будет достаточно!» Наверное, те монашки сочли меня странным, но, так или иначе, они, похоже, меня поняли. Тельма была очень счастлива у них, и в конечном итоге результат получился очень даже неплохим.

И Гулдмар с любовью взглянул на дочь.

Все рассмеялись, а Тельма залилась румянцем. Взгляд, который как раз в этот момент бросил на нее Эррингтон, выражал восхищение и страсть, хотя он совершенно не отдавал себе в этом отчета. Для всех участников плавания день прошел слишком быстро, и теперь, когда они сели обедать в богато украшенной кают-компании, среди них не было никого, кто не жалел бы о том, что столь приятное времяпрепровождение скоро закончится. Подали десерт. Тельма принялась перебирать ложечкой фрукты у себя на тарелке, маленькими глотками прихлебывая из бокала шампанское. При этом лицо ее стало серьезным, сосредоточенным и, пожалуй, даже печальным. Она, казалось, перестала слышать веселые разговоры вокруг, и только голос Эррингтона, который громко задал вопрос ее отцу, сразу же привлек ее внимание.

– Вы знаете кого-нибудь по имени Сигурд? – поинтересовался Филип. – Это бедняга, который, если говорить о состоянии его рассудка, похоже, витает в облаках, а не ходит по земле.

Черты симпатичного, но сурового лица Олафа Гулдмара смягчились, на нем проступило выражение жалости.

– Сигурд? Вы с ним встречались? Бедный парнишка. У него печальная судьба! Этот несчастный не то чтобы безумен, но его рассудок работает как-то не так. Мозг вроде бы функционирует, но при этом все у него в голове шиворот-навыворот. Да, мы знаем Сигурда довольно хорошо – за неимением лучшего он живет с нами. О-хо-хо! Мы в свое время спасли его от смерти, хотя, возможно, это было опрометчиво с нашей стороны. Но у него доброе сердце, и он все же получает удовольствие от жизни.

– Он в каком-то смысле поэт, – снова заговорил Эррингтон, наблюдая за Тельмой, которая внимательно прислушивалась к разговору. – Вы знаете, что он навещал меня на борту яхты вчера ночью и просил меня поскорее и навсегда уехать из Альтен-фьорда? Мне показалось, что он боится меня, словно ожидал, что я попытаюсь причинить ему какой-то вред.

– Как странно, – негромко сказала Тельма. – Сигурд никогда не говорит с незнакомыми людьми – он слишком стеснительный. Я не могу понять, какие у него для всего этого причины!

– Ах, моя дорогая! – вздохнул ее отец. – Бывают ли у него вообще какие-нибудь причины? И вообще, понимает ли он, что говорит и делает? Его фантазии меняются с такой же легкостью, как меняет свое направление ветер! Я расскажу вам, как он стал одним из обитателей нашего дома. – С этими словами Гулдмар посмотрел на Эррингтона, давая понять, что его слова адресованы в первую очередь ему. – Незадолго до рождения Тельмы я как-то раз днем прогуливался с женой по берегу моря. Вдруг мы оба увидели какой-то предмет, который качался на волнах и время от времени ударялся о наш маленький пирс – что-то вроде коробки или корзины. Я сумел зацепить его багром и вытащил из воды. Это в самом деле походило на плетеную корзину, в которую складывают рыбу. В ней я увидел обнаженное тельце младенца, который, казалось, уже захлебнулся. Это было довольно уродливое существо – новорожденный ребенок с явными деформациями. На груди у него зиял ужасный порез в виде креста. Выглядело это так, будто ребенка кто-то жестоко искромсал перочинным ножом. Я решил, что он мертв, и уже собирался бросить его обратно в воды фьорда, но моя жена, добрый ангел, взяла крохотное изуродованное тельце на руки и закутала его в шаль. Через некоторое время маленькое существо открыло глаза и уставилось на нее. Что вам сказать! Знаете, ни я, ни жена – мы так и не смогли забыть взгляд, которым ребенок тогда посмотрел на нас. В нем было столько всего! Его глаза словно бы одновременно выражали печаль и некое предупреждение, внушали жалость и вызывали симпатию! Сопротивляться этому взгляду было невозможно, и мы взяли бедного малыша с собой, стали заботиться о нем и делали для него все, что могли. Мы назвали его Сигурдом, и когда родилась Тельма, она и Сигурд, немного подросши и окрепнув, играли вместе целыми днями. Мы никогда на замечали за мальчиком никаких странностей, если не считать его врожденного уродства – во всяком случае, до того момента, когда ему исполнилось то ли десять, то ли двенадцать лет. Тогда мы увидели, что, к нашему огромному сожалению, боги решили частично лишить его разума. Тем не менее мы по-прежнему относились к нему с нежностью, и он никогда не становился неуправляемым. Бедный Сигурд! Он обожал мою жену. Мог часами прислушиваться в надежде на то, что где-то поблизости раздадутся ее шаги. Он буквально заваливал порог дома цветами, чтобы она могла ступать по ним, выходя из дома или входя в него. – Старый фермер вздохнул и потер глаза ладонью – этот жест выражал одновременно душевную боль и некоторое смущение. – Ну, а теперь он раб Тельмы и постоянно пытается ей услужить. Она может управлять им лучше всех – с ней он смирный как ягненок и делает все, что только она ему скажет.

– Меня это не удивляет, – заявил галантный Дюпре. – В подобном послушании есть веская логика!

Тельма вопросительно посмотрела на него, не обратив никакого внимания на весьма прозрачный комплимент.

– Вы так думаете? – спросила она. – Что ж, я рада! Я всегда надеюсь, что в один прекрасный день рассудок вернется к нему, поэтому любой признак того, что он способен мыслить логично, мне приятен.

Дюпре в ответ промолчал. Было совершенно очевидно, что бесполезно даже пытаться льстить этот странной девушке. Она, конечно же, не воспринимала те комплименты, которые другие женщины чуть ли не заставляли мужчин им делать. Молодой человек смутился – от его парижского воспитания в данной ситуации не было никакого толку. Собственно, он целый день чувствовал себя не в своей тарелке по той причине, что даже ему самому его высказывания, попытки принять участие в общей беседе казались какими-то пустыми и бессодержательными. Эта мадемуазель Гулдмар, как он называл про себя Тельму, была ни в коем случае не глупа. Она не просто девушка, о которой можно сказать лишь то, что она красива, и тем самым исчерпать все эпитеты, которые можно было к ней применить. Нет, она не просто статуя из прекрасной плоти, чья внешняя красота полностью определяла все ее основные качества. Она обладает блестящим интеллектом, много читает и много думает о самых разных вещах. А элегантность и достоинство, с которыми она держалась в обществе, сделали бы честь самой королеве. В конце концов, с задумчивым видом размышлял Дюпре, вполне могло оказаться так, что правила и принципы, действовавшие в парижском обществе, являлись ошибочными – да, это было возможно! Вероятно, в самом деле в природе существуют женщины, которым свойственна настоящая женственность, красивые девушки, свободные от тщеславия и не ведущие себя фривольно. Да что там – видимо, на свете существовали представительницы прекрасного пола, рядом с которыми самые утонченные парижские кокетки выглядели бы всего лишь как размалеванные куклы. Все это было ново для легкомысленного француза. Незаметно для себя самого он стал вспоминать романтические истории, случавшиеся в давно ушедшие времена французских шевалье, когда пуще всего остального почитались любовь, верность и благородство и когда Франция могла гордиться тем, что прославилась во всем мире своей приверженностью этим ценностям. Для Пьера Дюпре такой поворот мыслей был странным и совершенно нетипичным. Он никогда не задумывался ни о прошлом, ни о будущем и вполне довольствовался возможностью получать максимум удовольствия от настоящего. Единственной причиной того, что это все же случилось, видимо, было присутствие на борту яхты Тельмы. Оно, конечно же, как-то необычно влияло на всех остальных, хотя сама Тельма этого не осознавала. Не только Эррингтон, но и каждый из его товарищей в течение дня оказался глубоко убежденным в том, что, несмотря на всю обыденность и «негероичность» современной жизни, даже в ней можно найти возможности проявить добрые чувства и благородство – нужно только сделать определенные усилия в нужном направлении.

Таков был эффект воздействия не замутненного ничем лишним, наносным, разума Тельмы, зеркалом которого было ее лицо, на всех молодых людей на борту яхты, разных по характеру и темпераменту. При этом она не понимала этого и всем улыбалась, со всеми весело и дружелюбно беседовала. Ей даже в голову не приходило, что, общаясь со всеми с искренней доброжелательностью и удивительной непосредственностью, она способствовала тому, что в умах и душах тех, кто слушал ее, зарождались весьма серьезные намерения совершить благородные и бескорыстные поступки! Так уж получилось, что под ясным взглядом глаз цвета морской волны, принадлежавших прекрасной молодой женщине, молодые мужчины внезапно осознавали всю бесполезность своего существования. Макфарлейн, задумчиво наблюдая за красавицей из-под своих светлых ресниц, вдруг вспомнил о матримониальных претензиях мистера Дайсуорси, и на его тонких губах появилась язвительная улыбка:

– Ну как же! Ведь этот тип очень высокого мнения о себе, – пробормотал он себе под нос. – С таким же успехом он мог бы предложить руку королеве – шансы на успех были бы такими же.

Тем временем Эррингтон, узнав все, что хотел, по поводу Сигурда, весьма искусно пытался выведать у Олафа Гулдмара, каковы в целом его взгляды на жизнь и жизненные принципы. В решении этой задачи к нему присоединился Лоример.

– Значит, вы не считаете, что мы, то есть человечество, сейчас идем по пути прогресса? – спросил последний с выражением интереса на лице. В голубых глазах Лоримера при этом в самом деле зажглась искорка ленивого любопытства.

– Прогресс! – воскликнул Гулдмар. – Да ничего подобного! Человечество пятится назад. Возможно, это неочевидно, но это так. Англия, например, утрачивает ту великую роль, которую она когда-то играла в мировой истории. И такие вещи всегда случаются с разными нациями, когда деньги становятся для людей, их представляющих, важнее, чем чистота души, совесть и честь. Алчность – вот что я считаю самой отвратительной особенностью нынешних времен. Она приведет ко всеобщему хаосу и катастрофе, последствия которых человеческий рассудок не в силах даже представить. Мне говорят, что доминирующей силой на земле в будущем станет Америка, но я в этом сомневаюсь! Ее политики слишком продажные, а темп жизни американцев слишком высок – они жгут свечку сразу с обоих концов, что является неестественным и очень нездоровым. Мало того, в Америке практически не существует искусства в его высших выражениях. Так что говорить, если там все подвластно «его величеству Доллару»? И такая страна рассчитывает подчинить себе весь мир? Нет, говорю вам, нет – десять тысяч раз нет! Америка лишена практически всего того, что в истории человечества делало нации великими и могущественными. И я верю, что то, что уже было, повторится, а то, чего не было, не случится никогда.

– То есть, я полагаю, тем самым вы хотите сказать, что в мире не может произойти ничего нового, такого, что ознаменует собой движение человечества в каком-то другом, возможно, более перспективном, но еще не изведанном направлении? – уточнил Эррингтон.

Олаф Гулдмар с решительным видом покачал головой.

– Этого не может быть, – уверенно заявил он. – Все на свете когда-то уже начиналось и заканчивалось, а затем забылось – чтобы когда-нибудь снова начаться и закончиться и снова быть предано забвению. И так далее – до нового цикла. Ни одна нация в этом смысле не лучше любой другой. Так уж все устроено – ничего нового произойти не может. У Норвегии, например, тоже был период величия. Вернутся ли те времена, я не знаю, но в любом случае я до них не доживу и потому их не застану. Но все же, какое у этой страны прошлое!

Гулдмар умолк и устремил в пространство задумчивый взгляд.

– Если бы вы жили в прежние времена, вы были бы викингом, мистер Гулдмар, – с улыбкой сказал, глядя на него, Лоример.

– В самом деле! – ответил старый фермер и совершенно неосознанно гордо вскинул голову. – И для меня не могло бы быть лучшей судьбы! Бороздить моря, преследуя врагов или в поисках новых земель, которые стоило бы покорить, чувствовать напор ветра и лучи солнца и ощущать, как в твоих жилах пульсирует живая, горячая кровь – да, вот это удел мужчины, настоящего мужчины! Гордость, сила, ощущение собственной непобедимости – это и есть жизнь. Насколько же это лучше, чем жалкое, ничтожное, скучное существование мужчин сегодняшних! Я стараюсь жить как можно дальше от них, дышать вольным воздухом, делать так, чтобы мое тело и мой ум могли наслаждаться радостями природы. Но часто я чувствую, что герои прежних времен намного превосходят меня во всем. Мужчины были другими, когда Горм Храбрый и Неистовый Зигфрид захватили Париж и устроили стойла для своих лошадей в часовне, где когда-то был похоронен Шарлемань!

Пьер Дюпре поднял голову и с легкой улыбкой сказал:

– Ах, простите! Но ведь это наверняка случилось очень давно!

– Это правда! – спокойно согласился Гулдмар. – И вы, конечно, не поверите в то, что было много веков назад. Скоро настанет день, когда люди оглянутся, чтобы оценить историю вашей империи или вашей республики, и скажут: «Конечно же, все эти события – мифы. Да, возможно, когда-то это и произошло, но даже если и так, все это произошло слишком давно!»

Последние слова были сказаны уже гораздо громче и с нажимом.

– Месье философ! – дружелюбно заметил Дюпре. – Я бы не решился с ним спорить.

– Видите ли, мой мальчик, – продолжил Гулдмар, снова успокаиваясь, – многие факты, происходившие в древней истории Норвегии, сегодняшними студентами забыты или просто игнорируются. Путешественники, которые сюда приезжают, интересуются только нашими ледниками и фьордами. Но они знают очень мало или вообще ничего о племени героев, которые когда-то владели этой землей. Если вы знаете историю Греции, вы, вероятно, слышали о Пифее, который жил за триста пятьдесят лет до Христа. Он был захвачен в плен войском норманнов и увезен ими с собой – они захотели, чтобы он увидел «землю, где зимой солнце спит». Весьма вероятно, что он побывал именно здесь, в Альтен-фьорде. Так или иначе, древние греки хорошо отзывались о так называемых «внешних северянах», как они именовали норвежцев – по их отзывам, эти «внешние северяне» были «людьми, живущими в мире со своими богами и самими собой». Скажу еще вот что: в давние времена одно из самых древних в мире племен, финикийцы, тесно общались с нами – среди нас до сих пор сохранились остатки их традиций и обычаев. Да! Нам есть на что оглянуться, испытывая при этом как гордость, так и печаль. Поэтому всякий раз, когда я слышу о чудесах Нового Света, о диковинах цивилизации американцев и ее стремительном развитии, я думаю о том, что лучше уж я буду норманном, чем янки.

Произнеся эту тираду, Гулдмар рассмеялся.

– Во всяком случае, на слух первое кажется куда более достойным и благозвучным, чем второе, – заметил Лоример. – Однако, должен вам сказать, мистер Гулдмар, что в том, что касается истории, вы осведомлены намного лучше, чем я. Историю моей страны мне довелось изучать в нежном возрасте, так что теперь у меня в голове осталось лишь весьма туманное представление о ней. Я хорошо помню разве что Генриха Восьмого, который придумал быстрый и удобный способ избавляться от своих жен, да еще знаю, что королева Елизавета стала женщиной, которая первой в мире надела шелковые чулки и даже станцевала в них нечто вроде джиги с графом Лестерским. Когда-то, на заре туманной юности, эти вещи казались мне интересными, и потому сейчас намертво отпечатались в моей памяти – в отличие от многих других, вероятно, намного более важных фактов.

В ответ на эти слова старый Гулдмар улыбнулся, а Тельма, сверкая глазами, громко рассмеялась.

– Ага, теперь я вас раскусила! – заявила она и несколько раз с заговорщическим видом кивнула. – Вы совсем не такой, каким пытаетесь казаться! Да, теперь я буду намного лучше вас понимать. Вы настоящий эрудит, очень много знаете, но вам нравится казаться невежей!

Лоример просиял и бросил на Тельму взгляд, в котором можно было прочесть благодарность и тихое восхищение.

– Уверяю вас, мисс Гулдмар, я вовсе не пытаюсь казаться болваном. И никакой я не эрудит. Вот Эррингтон, если хотите, да – про него можно это сказать. Если бы не он, я бы вообще никогда не закончил Оксфордский университет. В учебе он всегда шел прямо на препятствие и преодолевал его, в то время как я предпочитал без конца топтаться перед ним и, глядя на него, убеждать себя в том, что оно непреодолимо. Фил, не перебивайте меня – вы знаете, что так оно и есть! Он во всем преуспел – в греческом, в латыни, в остальных предметах. Мало того, он, я считаю, прекрасно пишет стихи и даже опубликовал несколько поэм – но только теперь он никогда не простит мне того, что я об этом упомянул.

– Успокойся, Джордж! – воскликнул Эррингтон со смущенным смехом. – Ты вызываешь скуку смертную у мисс Гулдмар!

– Скуку? Что вы, – мягко запротестовала Тельма, переводя взгляд на молодого баронета. – Мне приятно слышать, что когда-нибудь вы будете жить, не убивая птиц и не вылавливая рыбу; ведь литературное творчество никому не может нанести вреда. – Тут девушка улыбнулась мечтательной улыбкой, которая на ее лице выглядела чарующей. – Вы должны показать мне свои чудные поэмы!

Эррингтон густо покраснел.

– Да это все чушь, мисс Гулдмар, – торопливо сказал он. – Ничего в них нет чудного, честно вам скажу! Там каждая строчка – просто литературный мусор!

– Тогда вам не следует писать стихи, – спокойно заметила Тельма. – Потому что в этом случае творчество для вас является источником только сожалений и разочарования.

– Если бы все думали так же, как вы, – со смехом вставил Лоример, – это избавило бы нас от большого количества посредственных стихов.

– А! В вашей стране вы имеете лучшего скальда в мире! – воскликнул Гулдмар, шутливо ударяя кулаком по столу. – Он может научить вас всему, что вам необходимо знать.

– Скальда? – с сомнением переспросил Лоример. – А, вы имеете в виду лучшего поэта. Полагаю, вы намекаете на Шекспира?

– Верно, – с восторгом в голосе подтвердил старый фермер. – Он – единственное достояние вашей страны, которое вызывает у меня зависть! Как жаль, что он не норвежец! Клянусь Вальхаллой, будь он одним из поэтов, прославляющих Одина, мир, возможно, все еще был бы таким же прекрасным, как когда-то давно! Если что-нибудь и способно убедить меня принять христианскую веру, так это то, что Шекспир был христианином. Если память об Англии и сохранится в истории навсегда, то именно благодаря славе одного лишь Шекспира – точно так же, как мы до сих пор с нежностью относимся к современной Греции благодаря Гомеру, жившему много веков назад. Да уж! Сами по себе страны и империи – штука довольно бесполезная. В истории живут только имена героев. Это дает человечеству возможность лишний раз повторить урок, который оно никак не может усвоить как следует – а именно, что человек и только человек может стать бессмертным.

– Вы верите в бессмертие? – весьма серьезным тоном осведомился Макфарлейн.

Гулдмар впился в лицо шотландца внимательным, сосредоточенным взглядом, в котором читался живой интерес.

– Верю ли я в бессмертие? Да я владею им! Как его можно отнять у меня? Это все равно, что отнять у птицы крылья, у дерева – питающие его соки, океан лишить глубин. Невозможно представить человека без бессмертной души. Какие тут могут быть вопросы? Разве вы не обладаете этим даром небес? И почему я не могу им обладать?

– Не обижайтесь, – примирительно сказал Макфарлейн, в душе удивленный горячностью, с которой говорил старый фермер. На самом деле даже он сам, человек, собирающийся стать священником, время от времени испытывал мучительные сомнения по поводу того, справедливо ли вероучение, утверждающее, что, кроме земной жизни, существует еще и другая. – Я только имел в виду, что вы, возможно, иногда задаетесь вопросом, существует ли бессмертие на самом деле?

– Я никогда не подвергаю сомнению власть богов, – ответил Олаф Гулдмар, – и жалею тех, кто это делает!

– А вот эта самая власть богов, или бога, – вдруг подал голос Дюпре с легкой саркастической улыбкой на губах, – как вы ее понимаете и в чем она выражается?

– Она проявляется в самом законе существования, которому подчиняюсь и я, молодой сэр, – сказал Гулдмар. – В тайнах мира, существующего вокруг меня, в великолепии небес, в секретах морских глубин! Вы, вероятно, до сих пор жили только в больших городах, и потому ваше сознание стеснено определенными рамками. И это неудивительно… трудно разглядеть звезды над крышами домов. Города – это продукт деятельности человека, боги и пальцем не пошевелили ради их создания. Я полагаю, что, живя в них, вы и другие люди невольно забываете о существовании власти богов и их воли. Но здесь, среди гор, вы скоро о них вспомните! Вам следует жить здесь – это сделает из вас человека!

– А вы считаете, что сейчас я не человек? – спросил Дюпре по-прежнему весело и благодушно.

Гулдмар рассмеялся.

– Ну, не совсем, – искренне признался он. – У вас маловато мускулов. Признаюсь, мне приятно видеть сильных молодых людей, способных управлять миром, в котором они живут. Так уж я устроен! Но вы – довольно приятный парнишка, и, полагаю, тоже кое на что годны и в конечном итоге справитесь!

Гулдмар благодушно прищурился и, налив себе прекрасного хозяйского бургундского, выпил его до дна. Между тем Дюпре, с притворной грустью пожав плечами после вердикта старого фермера, спросил у Тельмы, не порадует ли она присутствующих пением.

Девушка, не требуя, чтобы ее долго упрашивали, сразу же встала и подошла к пианино. Играла она хорошо и аккомпанировала сама себе весьма умело, но ее голос, чистый, мягкий, сильный, проникающий в душу – вот что производило наиболее сильное впечатление. Казалось, такого замечательного тембра нет больше ни у одной женщины на земле. Голос Тельмы, подобный свежему ветру, не был искалечен техническими приемами, придуманными мастерами цивилизованного пения и представляющими собой пытки для голосовых связок. Она исполнила норвежскую любовную песню на родном языке. Ее слова приблизительно можно было перевести так:

«Ты любишь меня за мою красоту? Тогда не люби меня! Люби сияющее солнце, бессмертное, вечное, чудное!

Ты любишь меня за мою молодость? Тогда не люби меня! Лучше люби весну, что каждый год неизменно приходит и делает все вокруг краше!

Ты любишь меня за мои сокровища? О, тогда не люби меня. Люби могучее море с его глубинами, в нем скрыты сокровища, которые куда больше, чем я, заслуживают любви!

Ты любишь меня просто так, ради самой любви? Ах, дорогой мой, тогда люби меня! Мое верное сердце – это больше, чем солнце, весна и море, и я отдам его тебе!»

Когда песня закончилась, в кают-компании какое-то время стояла тишина. Хотя молодые люди не понимали слов, старый Гулдмар, как мог, тихонько переводил им содержание песни, и благодаря этому впечатление, которое произвело на них пение Тельмы, еще больше усилилось. Эррингтон непроизвольно вздохнул. Девушка услышала это и, смеясь, развернулось на винтовом стуле, стоявшем у пианино.

– Вы так сильно устали, или вам грустно – в чем дело? – жизнерадостно спросила она. – Может, мелодия была слишком печальная? Напрасно я выбрала именно эту песню, вы ведь не могли понять ее смысла. Она о любви, а там, где есть любовь, конечно же, всегда присутствует и грусть.

– Всегда? – уточнил Лоример, едва заметно улыбаясь.

– Я не знаю, – призналась девушка и очаровательным жестом развела руками. – Но так говорится во всех книгах! Должно быть, любовь – это большая боль. Но в то же время и огромное счастье. Дайте-ка я подумаю, что еще вам спеть. А может, кто-то из вас споет что-нибудь?

– Ни у одного из нас нет голоса, мисс Гулдмар, – заявил Эррингтон. – Я, правда, думал, что у меня-то он есть, но Лоример меня в этом разубедил.

– Мужчины не должны петь, – заявил Лоример. – Они бы этого никогда и не делали, если бы знали, как глупо они выглядят, когда, стоя во фраках и белых галстуках, распевают какую-то бессмысленную чушь о любви. Они ни за что не пошли бы на это. Только женщина может выглядеть привлекательной во время пения.

– Что ж, прекрасно! – сказала Тельма со скромной улыбкой. – Значит, вам приятно на меня смотреть, когда я пою?

Приятно? Тельма явно выбрала слишком слабый эпитет – все разом вскочили со своих мест за столом и направились к ней, заверяя ее в том, что, слушая ее пение, испытали восторг и восхищение. Но она тут же умерила поток их комплиментов едва заметным жестом, который выражал одновременно недоверие и безапелляционный приказ остановиться.

– Вам не следует так меня расхваливать, – сказала она и коротко посмотрела снизу вверх на Эррингтона, который, опершись на пианино, буквально пожирал ее взглядом. – Умение петь ничего не значит. Человек, умеющий петь, – он все равно что птица. Они тоже поют, но мы ни слова не понимаем на птичьем языке – как и вы по-норвежски. Вот, послушайте – я вам спою балладу, которую вы все знаете.

Тельма, проиграв короткую прелюдию, снова запела, но на этот раз намного тише – по сути, она просто проговаривала под музыку строки из стихов Сент-Бёва:

На лире моей однажды в лесу,

Наигрывал я едва слышно.

Голубка пролетавшая села ко мне,

Белая на эбеновую лютню.

Но песен нежных не спела мне она,

А стала плакать о любимом.

Голубка плакала о любимом своем,

Далеком от нее, далеком.

Тельма пропела большую часть этого текста своим прелестным голосом с весьма серьезным видом, но, дойдя до последних слов, случайно перехватила устремленный на нее полный неподдельного восхищения взгляд Эррингтона. Ее голос дрогнул, а щеки покрылись румянцем. Допев до конца, она сразу же встала и, обращаясь к старому Гулдмару, который наблюдал за ней с удовольствием и гордостью, сказала:

– Отец, уже поздно. Нам следует попрощаться с нашими друзьями и возвращаться домой.

– Нет, пожалуйста, не торопитесь! – взмолился сэр Филип. – Пойдемте на палубу – там мы выпьем кофе, а затем вы покинете нас, если захотите.

Гулдмар принял это предложение прежде, чем его дочь успела что-либо возразить. Все отправились на палубу, где Тельму усадили в удобный шезлонг, с которого прекрасно просматривалось все небо. Оно в этот вечер напоминало море расплавленного золота, на котором кое-где были разбросаны неровные, извилистые пурпурно-малиновые прожилки. Молодые люди собрались на носу яхты выкурить по сигаре, но так, чтобы дым не попадал на Тельму. Старый Гулдмар не курил, но оживленно участвовал в общей беседе. Эррингтон, видя, что пожилой фермер полностью сосредоточился на описании лучших методов ловли семги с помощью копья, осторожно приблизился к сидящей девушке, задумчивый взгляд которой был устремлен на сверкающий красками небосвод.

– Вам не холодно? Может, принести плед? – поинтересовался он с нотками нежности в голосе, которых сам, кажется, даже не заметил.

Тельма улыбнулась.

– У меня есть капюшон, – сказала она. – Он очень хорошо согревает – только не зимой, конечно.

Филип посмотрел на капюшон, который девушка надвинула поглубже на голову, и подумал, что, пожалуй, трудно представить какую-то другую деталь женской одежды, которая была бы столь очаровательна и так же подходила Тельме. Ему никогда раньше не приходилось видеть ничего подобного – капюшон действительно был теплым и имел ярко-малиновый цвет, напоминавший цвет лепестков алой дамасской розы. Он в самом деле идеально гармонировал со светлыми волосами девушки и ее голубыми глазами, которые в этот момент казались задумчивыми.

– Скажите мне, – поинтересовался Эррингтон, подходя еще чуть ближе и еще больше понизив голос, – вы простите мне грубость, которую я проявил во время нашей первой встречи?

На лице девушки промелькнуло выражение беспокойства.

– Пожалуй, я тоже вела себя невежливо, – мягко сказала она. – Но я ведь была с вами не знакома. Я подумала…

– Вы были совершенно правы, – перебил ее Филип. – Было очень дерзко и бесцеремонно с моей стороны требовать, чтобы вы назвали свое имя. Я мог бы выяснить его сам, что и сделал впоследствии.

Произнося последнюю фразу с некоторым нажимом, Филип улыбнулся. Девушка подняла на него взгляд, в котором по-прежнему читалась грусть.

– И вы рады? – тихонько поинтересовалась она с некоторым оттенком удивления.

– Рад ли я, что узнал ваше имя? Что познакомился с вами? Ну конечно! Как вы можете в этом сомневаться?

– Но почему? – настаивала Тельма. – Вы ведь не страдаете от одиночества – у вас уже есть друзья. Мы для вас никто. Скоро вы уедете отсюда, и Альтен-фьорд станет для вас просто сном, и наши имена вы забудете. И это естественно!

У Эррингтона буквально кровь закипела от этих слов Тельмы, и он с трудом сдержал поток слов, которые так и рвались у него из груди. Весь пыл Ромео, которого он до сих пор был склонен считать глупым, не в меру романтичным юнцом, разом стал понятен ему в эти секунды. Сейчас он, хладнокровный, гордящийся своим самообладанием молодой англичанин, пожалуй, вполне мог превзойти в пылкости и безрассудстве возлюбленного Джульетты. Несмотря на всю сдержанность Эррингтона, его голос, когда он отвечал Тельме, немного дрожал.

– Я никогда не забуду ни Альтен-фьорд, ни вас, мисс Гулдмар. Разве вы не знаете, что есть вещи, которые невозможно забыть? Такие, например, как потрясающе красивый пейзаж, или прекрасная песня, или чудные стихи?

Тельма наклонила голову в знак того, что понимает, о чем говорит Филип.

– А здесь столько всего, что нельзя забыть, – продолжил молодой баронет. – Свет полуночного солнца, живописные горы, красота здешней природы!

– Здесь красивее, чем в других странах, в которых вы бывали? – с явным интересом спросила девушка.

– Намного красивее! – горячо воскликнул сэр Филип. – Скажу вам больше, по моему мнению, нет более прекрасных мест, чем эти.

Тельма тихонько засмеялась.

– Вы, я вижу, – как это правильно сказать? – просто в экстазе, – весело заметила девушка. – А скажите, вы бывали на юге Франции и в Пиренеях?

– Конечно. Я объездил весь континент. Путешествовал столько, что даже устал от этих странствий. А что, юг Франции нравится вам больше, чем Норвегия?

– Нет, я бы так не сказала, – с сомнением в голосе произнесла Тельма. – Ну, может быть, кое в чем. Там так тепло и солнечно, и люди очень веселые. Здесь люди мрачные и упрямые. Мой отец очень любит путешествовать по морям под парусами, и перед тем, как я впервые попала в школу в Арле, мы с ним проделали большой, длинный, чудесный морской круиз. Сначала мы дошли до Голландии и посмотрели тамошние красивые города с их каналами и причудливыми мостами. Потом мы отправились через Английский канал в Брест, потом через Бискайский залив в Байонну. Этот город показался мне очень красивым, но мы там пробыли недолго. Дальше мы путешествовали по суше и преодолели большое расстояние, увидев по пути тоже много интересного, и наконец прибыли в Арль. И хотя маршрут получился очень длинным – немногим людям он под силу, – я дважды проделала весь этот путь до Арля и обратно, так что юг Франции я знаю довольно хорошо. Да, я думаю, кое в чем там лучше, чем в Норвегии.

– Что заставило вашего отца отправить вас учиться в такую даль? – с любопытством поинтересовался Филип.

– Ну, это нетрудно понять, – сказала девушка, и взгляд ее еще больше смягчился – настолько, что в нем промелькнула нежность. – Моя мама была родом из Арля.

– Значит, она француженка? – изумился Эррингтон.

– Нет, – печально ответила Тельма. – Она была норвежкой, потому что ее родители, и отец, и мать, родились здесь. Она, как принято говорить, «нежеланный ребенок». Пожалуйста, не надо меня больше расспрашивать о ней!

Эррингтон тут же смущенно извинился, и щеки его снова залились румянцем.

Тельма посмотрела на него открытым взглядом.

– Может быть, я когда-нибудь расскажу вам о ней, – сказала она, – когда мы получше узнаем друг друга. Знаете, мне очень нравится с вами разговаривать! Наверное, большинство англичан такие же, как вы?

– Ну, я не думаю, что являюсь каким-то исключением, – со смехом ответил Филип. – А почему вы спрашиваете?

Тельма неопределенно пожала плечами.

– Вообще-то я видела кое-кого из них, – медленно произнесла она, – но они какие-то глупые. Они целыми днями охотятся, все время стреляют или ловят рыбу. И ужасно много едят…

– Моя дорогая мисс Гулдмар, но ведь и я делаю то же самое, – с улыбкой сказал Эррингтон. – Это всего лишь внешние, так сказать, поверхностные недостатки. Вообще-то англичане – лучшие люди, каких только можно встретить где бы то ни было. Вы не должны судить о них только по их приверженности спорту и активному отдыху, как и по их неумеренному аппетиту. Если вы хотите узнать, какие они, вы должны выяснить, что таится в их душах и сердцах.

– А еще лучше – в их карманах! – игривым тоном заметила Тельма и приподнялась с шезлонга, чтобы взять чашку кофе с подноса, с которым к ней почтительно приблизился стюард. – О, какой приятный вкус! Он напомнил мне о кофе, который мы пили в Арле!

Эррингтон посмотрел на нее с легкой улыбкой, но продолжить беседу не решился, поскольку к ним с Тельмой подошли остальные.

– Вот что я предлагаю! – сказал Лоример, лениво опускаясь в соседний шезлонг и глядя на Тельму. – Мисс Гулдмар, приходите поглядеть, как мы завтра будем ловить семгу с помощью копья. Ваш отец пообещал показать нам, как это делается, так сказать, в норвежском стиле.

– Ну, это занятие для мужчин, – слегка высокопарно сказала Тельма. – Женщинам не следует ничего знать о подобных вещах.

– Бог мой! – воскликнул Лоример, который, похоже, был искренне изумлен таким ответом. – Что вы, мисс Гулдмар, в наше время женщины занимаются и интересуются чем угодно! Охотой, стрельбой, боями быков, дуэлями, скачками, чтением лекций – да бог знает, чем еще! Они ни перед чем не останавливаются, так что охота на семгу с копьем – это, можно сказать, мелочь в списке достижений представительниц современного феминистского движения.

Тельма послала Лоримеру язвительную улыбку.

– Я вижу, вы всегда будете гнуть свою линию, – сказала она чуть снисходительно. – Похоже, вам нравится переворачивать все с ног на голову? Но, как бы то ни было, вам никогда не удастся заставить меня поверить, что женщины в самом деле способны на все эти ужасные вещи. Как такое вообще возможно? Мужчины им этого не позволят!

Эррингтон засмеялся, а Лоример, казалось, просто впал в ступор от изумления.

– Мужчины… этого… не позволят? – медленно повторил он. – О, мисс Гулдмар, вы очень слабо представляете себе, как сегодня обстоят дела! Вы все еще живете представлениями о былой славе викингов! Разве вы не знаете, что власть мужчин в этом мире закончилась и женщины делают то, что им хочется? Сегодня проще управлять ударом молнии, чем помешать женщине идти тем путем, который она выбрала, и действовать так, как она пожелает.

– Все это чепуха! – решительно возразила Тельма. – Там, где есть мужчина, который может править, он должен править, это совершенно ясно.

– Вы действительно придерживаетесь этого мнения? – уточнил Лоример с еще большим изумлением.

– Разумеется. Так думают все! – заявила Тельма. – Было бы ужасно глупо, если бы женщины не повиновались мужчинам! В мире наступил бы хаос! Нет, даже не пытайтесь переубедить меня и заставить согласиться с вашими смешными представлениями – это бесполезно! – Девушка звонко засмеялась, встала с шезлонга и уже более настойчиво сказала: – Отец, дорогой, разве нам не пришло время попрощаться?

– Думаю, так оно и есть на самом деле, – ответил Гулдмар, встряхнув головой, словно старый лев, и прерывая весьма утомительную беседу с Макфарлейном. – Сигурд будет нас разыскивать, да и бедная Бритта, наверное, уже думает, что мы слишком надолго оставили ее одну. Спасибо, молодой человек! – Последняя фраза Гулдмара была адресована сэру Филипу, который немедленно приказал спустить на воду шлюпку. – Вы подарили нам прекрасный день, в течение которого мы постоянно получали радость и удовольствие. Надеюсь, я смогу каким-то образом отплатить вам за это. Мы с вами должны общаться как можно чаще.

Гулдмар и Эррингтон обменялись сердечным рукопожатием, и Филип предложил проводить старого фермера и его дочь до пристани. Однако Гулдмар отказался.

– Ерунда! – жизнерадостно воскликнул он. – Еще не хватало, чтобы нас везли обратно четверо гребцов. С какой стати мы будем прерывать ваше общение с друзьями? Даже слушать не хочу! А теперь по поводу водопада Ньедегорзе. Мистер Макфарлейн говорит, что вы на нем еще не были. Лучший гид в данном случае – это Сигурд. Мы все соберемся и отправимся туда, когда вам будет удобно. Виды там великолепные – есть что посмотреть. Завтра мы встретимся, чтобы заняться ловлей семги копьем – гарантирую, что время для вас пролетит незаметно! Как долго вы собираетесь оставаться здесь?

– Как можно дольше, – рассеянно ответил Эррингтон, чей взгляд в этот момент был устремлен на Тельму, которая пожимала руки его друзьям и желала им всего хорошего.

Гулдмар засмеялся и хлопнул молодого человека по плечу.

– Это означает, что вы еще не устали от здешних мест, – добродушно сказал старый фермер. – Ну, думаю, я смогу не позволить вам скучать. До свидания, и спасибо вам за гостеприимство.

– Да, конечно! – добавила Тельма, подходя к Филипу и вкладывая в его ладонь свою маленькую изящную ручку для пожатия. – Я весь день была так счастлива, и все это ваша заслуга! Я вам очень благодарна!

– Это я должен благодарить вас, – торопливо возразил Эррингтон, осторожно пожимая ее пальцы, – за то, что вы и ваш отец побывали у нас в гостях. Я надеюсь, что мы проведем вместе еще много приятных дней.

– Я тоже на это надеюсь! – просто ответила девушка.

Тельма и ее отец сели в лодку, готовую к плаванию, и она отчалила от борта яхты. Эррингтон и Лоример, опершись на бортовые поручни, долго махали им на прощанье шляпами, наблюдая за тем, как небольшое суденышко исчезает вдали, среди покрытых бликами вод, пока даже малиновый капюшон Тельмы совершенно перестал быть видимым. Тогда они вернулись к остальным членам компании, которые прогуливались взад-вперед по палубе, покуривая сигары.

– Она красива, словно ангел! – сказал Дюпре весьма лаконично. – Хотя я сомневаюсь, что ангелы настолько же прекрасны!

– Этот старый язычник образованный человек, – задумчиво добавил Макфарлейн. – Он несколько раз поправил меня, когда мы с ним решили поговорить немного на латыни.

– Правда? – беспечно рассмеялся Лоример. – Полагаю, теперь вы думаете о нем лучше, чем прежде, Сэнди?

Сэнди ничего на это не ответил. Между тем Эррингтон стал предпринимать настойчивые попытки добиться того, чтобы его приятели перестали обсуждать достоинства или недостатки гостей, и через некоторое время разговор переключился на другие темы. Однако позже, уже ночью, Лоример, положив другу руку на плечо и внимательно глядя на него, поинтересовался:

– Ну что, старина, ты принял решение? Правильно ли я понимаю, что имел честь пообщаться с будущей леди Брюс-Эррингтон?

Сэр Филип улыбнулся и после небольшой паузы твердо ответил:

– Да, Джордж, так оно и есть! Но, конечно, если я смогу ее завоевать!

Лоример тихонько засмеялся и вздохнул.

– В этом нет никакого сомнения, Фил, – сказал он. Затем он с улыбкой оглядел красивую фигуру и благородные черты лица Эррингтона и еще раз задумчиво повторил: – Да, никаких сомнений, мой друг! Что ж, пора ложиться спать – спокойной ночи!

– Спокойной ночи, старина! – ответил Эррингтон, крепко пожал другу руку и отправился в свою каюту.

Лоример, однако, провел весьма неспокойную ночь. Спал он плохо, все время ворочался. Ему снились странные сны – будто бы к нему то и дело приходили совершенно неожиданные и странные визитеры. Пару раз за ночь с его губ срывалось неясное бормотание.

– В этом нет никаких сомнений… ни малейших… да если бы они и были…

Но последняя фраза осталась неоконченной.

Глава 11

…лети, коль ищешь нови,

Опасен радужный дурман.

Звезд восходящих манки зовы,

И застит ясный взор обман[12].

Альфред де Мюссе

Прошло две недели. За первой экскурсией на «Эулалии» с Тельмой и ее отцом на борту последовали другие, и знакомство Эррингтона с Гулдмарами быстро становилось все более близким – ко взаимному удовольствию. Молодой человек привык проводить ту часть дня, которую по привычке, несмотря на обилие яркого солнечного света, по-прежнему называли вечером, в уютной, приятно старомодной гостиной фермерского дома. Глядя на окружающие красоты в окно, по периметру густо заросшее вьющимися розами, он с удовольствием слушал норвежские легенды, рассказываемые Олафом Гулдмаром, или просто наблюдая за красавицей Тельмой, сидящей в углу за прялкой. С Сигурдом он тоже подружился – во всяком случае, настолько, насколько это позволил несчастный карлик. У Сигурда очень часто и резко менялось настроение, и, побыв какое-то время спокойным и кротким, как дитя, он мог внезапно из-за какой-то ерунды, расцененной им как обида, прийти в ярость. Иногда, находясь в хорошем настроении, он рассуждал почти здраво, как более или менее нормальный человек, и пытался придумывать стихи, посвященные морю, цветам или солнцу. Но гораздо чаще он бывал мрачным и молчаливым. Частенько он подтаскивал низкую табуретку к тому месту, где расположилась Тельма, и подолгу сидел около нее, крепко сжав губы и полузакрыв глаза. Никто не мог сказать, слышал ли он в такие моменты то, что говорили находящиеся в комнате другие люди, или полностью пропускал их беседы мимо ушей, совершенно ими не интересуясь. Он заметно симпатизировал Лоримеру, но при этом явно и весьма упорно пытался избегать Эррингтона или же реагировал на него враждебно. Последний делал все возможное, чтобы преодолеть необъяснимую антипатию карлика, но все усилия были тщетны. В конце концов Филип пришел к выводу, что для него лучшим выходом в этой ситуации будет не обращать внимания на поведение и отношение к нему Сигурда или воспринимать его выходки с юмором. Поэтому он в конечном итоге оставил карлика в покое и стал уделять практически все свое внимание Тельме.

Однажды вечером после ужина в доме старого фермера Лоример, который какое-то время наблюдал за Филипом и Тельмой, негромко беседовавшими о чем-то у открытого окна, осторожно поднялся со своего места за столом. Затем, не привлекая внимания Гулдмара, который рассказывал какую-то морскую историю Макфарлейну, выскользнул в сад, с рассеянным видом отошел от дома на небольшое расстояние и вскоре оказался у нескольких сосен, растущих «пучком», вплотную друг к другу. Это было то самое место, где они с Эррингтоном прятались, наблюдая за домом, во время их первого визита сюда. Затем Лоример улегся на мягкий изумрудный мох и зажег сигару, при этом то и дело тяжко вздыхая.

– Клянусь жизнью, – пробормотал он себе под нос с легкой улыбкой, – я в самом деле чуть ли не герой, прямо мученик – из тех, что изображают в театральных пьесах. Просто чудеса благородства! Господи боже, как же жаль, что я не солдат! Уверен, я бы гораздо лучше чувствовал себя под огнем врага, чем в той ситуации, в которой оказался! Самоотречение? Самопожертвование? Что ж, неудивительно, что служители культа так много кудахчут по этому поводу. Это в самом деле тяжело и неприятно. Но можно ли сказать, что я в самом деле жертвую собой? Да ничего подобного! Посмотрите на себя, Джордж Лоример! – С этими словами молодой человек несколько раз весьма чувствительно ударил себя кулаком в грудь. – Не надо строить из себя благородного и добродетельного человека! Да если бы вы были настоящим мужчиной, вы бы никогда не позволили чувствам взять над вами верх, победить лучшее в вас! Нет, вы сохранили бы величественное равнодушие, стоическое спокойствие. А что получилось? Вы позволили вползти к вам в душу такому презренному чувству, как зависть. Именно оно овладело вами, когда вы только что вышли из комнаты! Вам перед самим собой не стыдно? Негодяй!

Внутреннее «я», к которому обращался Лоример, вероятно, было порядком сконфужено такой постановкой вопроса. Впрочем, вскоре помрачневшее лицо Джорджа прояснилось, словно он получил некие объяснения и оправдания от собственной совести. Он лениво пыхнул сигарой и ощутил некоторое облегчение. Вдруг неподалеку от него раздались чьи-то шаги. Оглядевшись, он увидел, как мимо прошли Тельма и Филип. Они медленно шагали по узкой тропинке, ведущей во фруктовый сад, который располагался на некотором расстоянии от дома. Голова девушки была склонена, Филип же что-то горячо ей говорил. Лоример уставился им вслед – в его честных глазах читалась тревога.

– Да благословит бог их обоих! – пробормотал он вполголоса. – Так или иначе, в моих словах нет ничего плохого! Старина Фил, дружище! Интересно…

Лоример так и не закончил фразу, поскольку именно в этот момент увидел нечто такое, что его сильно напугало. Между сосновых веток он заметил худое, бледное лицо человека с горящими безумием сине-зелеными глазами, наблюдавшего за Тельмой и Филом. Блеск его взгляда чем-то напомнил Лоримеру блеск отточенного клинка.

Узнав этого человека, Лоример окликнул его вполне дружелюбным тоном:

– Привет, Сигурд! Что вы собираетесь делать? Хотите залезть на дерево?

Сигурд осторожно отвел рукой в сторону ветки и приблизился к Лоримеру, сел рядом с ним на землю, а затем, взяв руку молодого человека в свою, почтительно поцеловал ее.

– Я следил за вами. Видел, как вы ушли, чтобы погрустить в одиночестве. Я пришел сюда тоже для того, чтобы погрустить! – сказал карлик мягко и с сочувствием.

Лоример вяло рассмеялся.

– Господи боже, Сигурд, вы слишком умны для вашего возраста! Так вы решили, что я вышел из дома, чтобы попереживать, а? Все не так, мой мальчик – я вышел, чтобы покурить! Разочарую вас! Я никогда не переживаю, не печалюсь и не скорблю и даже не знаю, как это делается. Что такое печаль?

– Это любовь! – мгновенно ответил Сигурд. – Это когда видишь, как прекрасная фея с золотыми крылышками легко порхает, порхает в небесах, спускаясь все ниже и ниже, подставляешь руки, чтобы поймать ее – и раз! В тот самый момент, когда вам кажется, что вы ее поймали, она уклоняется от ваших рук и вдруг спрыгивает прямо в сердце, но не в ваше, а в чье-то еще! Вот это печаль, это горе. Потому что, когда это происходит, оказывается, что в небе нет больше фей, во всяком случае, для вас. Для других – может быть, но для вас небеса пусты!

Лоример помолчал, с любопытством глядя на собеседника.

– Откуда подобная чушь берется у вас в голове, а? – мягко поинтересовался он через некоторое время.

– Я не знаю, – со вздохом ответил Сигурд. – Появляется откуда-то сама собой! Но скажите мне, дорогой друг, добрый друг, – спросил он с грустной улыбкой, – это правда или нет? Для вас небеса действительно пусты! Вы ведь знаете, как обстоит дело!

Лоример густо покраснел, а затем резко побледнел, после чего после небольшой паузы заговорил своим обычным ленивым тоном:

– Послушайте, Сигурд, вы романтик. Я – нет. Я ничего не знаю о феях и опустевших небесах. Со мной все в порядке! Так что не беспокойтесь за меня.

Карлик внимательно вгляделся в лицо Лоримера, и на его худом лице внезапно возникла коварная, злобная улыбка. Он положил свою слабую на вид костлявую руку, обтянутую бледной кожей, на руку Лоримера и, понизив голос, произнес:

– Я скажу вам, что делать. Убейте его!

Последние два слова были произнесены с такой страстью, а лицо карлика исказила такая ужасная гримаса, что Лоример невольно отшатнулся.

– Вот что, Сигурд, так дело не пойдет, – запротестовал он. – Вы не должны говорить об убийстве, знаете ли! Это никуда не годится. Люди в наше время не убивают друг друга просто так, запросто, как вы, верно, думаете. Это невозможно, Сигурд! Никто так не поступает.

– Это можно сделать! – убежденно заявил карлик. – Это должно быть сделано, и это сделаете либо вы, либо я! И тогда он нас не ограбит, не украдет у нас сокровище солнечной полуночи. Он не сорвет главную розу из всех роз…

– Стоп! – резко воскликнул Лоример. – О ком вы говорите?

– О ком?! – возбужденно вскричал Сигурд. – Вы, конечно же знаете, кого я имею в виду. Я говорю о нем – об этом высоком, надменном сероглазом англичанине, вашем враге, вашем сопернике. О богатом и жестоком Эррингтоне…

Рука Лоримера тяжело легла на плечо карлика, а тон, когда он заговорил, разом стал резким и жестким.

– Что за чушь, Сигурд! Вы сами не знаете, что несете сегодня! Эррингтон – мой враг? Да он мой лучший друг! Слышите меня?

Сигурд, с удивлением глядя в лицо Лоримеру, вяло кивнул.

– Что ж, вам стоит запомнить то, что я вам говорю, как можно лучше! Ваши духи вам врут, мой дорогой, если говорят, что Эррингтон мой враг. Да я жизнь готов за него отдать, если потребуется спасти его жизнь!

Заканчивая свою тираду, Лоример, уже несколько успокоившись, встал на ноги. Лицо его выражало благородное негодование и решимость. Сигурд смотрел на него, словно зачарованный.

– А вы… вы не любите Тельму? – пробормотал он с вопросительной интонацией.

Лоример едва снова не вспылил, но тут же взял себя в руки. Его честные английские глаза встретились со взглядом Сигурда, который взирал на своего собеседника чуть ли не с мольбой.

– Конечно, нет, – сказал Лоример, сопроводив свои слова безмятежной улыбкой. – Откуда вы это взяли? Все совсем не так, Сигурд, – ваши духи снова ошиблись! Пойдемте-ка к остальным.

Но Сигурд не послушался и не отправился в дом вместе с Лоримером. Он внезапно бросился бежать, как вспугнутое животное, и вскоре исчез в лесу, примыкающему к владениям Олафа Гулдмара. Лоример лишь озадаченно поглядел ему вслед – ничего другого ему не оставалось.

«Интересно, может ли Сигурд быть опасен? – подумал он. – Человек с таким странными идеями в голове способен нанести серьезный ущерб, даже не желая этого. Пожалуй, мне следует за ним присматривать!»

В тот вечер у Лоримера пару раз возникало желание поговорить с Эррингтоном о Сигурде, но удобной возможности для этого так и не представилось. Так что через некоторое время он в свойственной ему манере практически забыл о своем намерении.

В следующее воскресенье Тельма сидела одна на заросшем цветами крыльце дома и читала. Ее отец и Сигурд в сопровождении Эррингтона и его друзей отправились на прогулку в горы, пообещав вернуться к ужину. Предполагалось, что он будет весьма обильным, так что Бритта уже занималась готовкой. День выдался довольно жарким – это был один из тех длинных знойных дней, наполненных светом и теплом, от которых сама природа, казалось, получала наслаждение, словно ребенок, беззаботно заснувший на солнце с венком увядающих цветов в руках. Даже плеск протекавшего неподалеку ручья звучал приглушенно. Тельма, чьи глаза были устремлены на страницы книги, пару раз тяжело вздохнула, словно от усталости. В девушке что-то изменилось. Трудно определенно сказать, что именно, но создавалось впечатление, словно некий дух, пролетев над ней, сделал ее поразительную красоту менее яркой, чем прежде. Она была бледнее обычного, а под ее чудесными глазами залегли тени. Даже в том, как она, устав читать, откинула голову на темную, украшенную резьбой деревянную панель крыльца, смутно ощущалось что-то вроде апатии. В уголках красиво изогнутых губ, по форме напоминающих натянутый лук, залегли едва заметные грустные складки. Весь облик Тельмы свидетельствовал об усталости и о том, что она чем-то опечалена. Когда время от времени она отрывалась от страниц книги, взгляд ее рассеянно блуждал между садом, наполненным ароматом цветов, серебристой полоской вод фьорда и видневшимися даже от дома стройными мачтами «Эулалии». Затем девушка снова погружалась в чтение, но при этом время от времени нетерпеливо ерзала на месте.

Томиком, который Тельма держала в руках, были «Восточные мотивы» Виктора Гюго. Хотя благодаря богатому воображению она в основном получала такое же наслаждение от стихов, как от солнечного света, на этот раз ей трудно было в полной мере сосредоточиться на чтении, смакуя удивительную красоту языка автора и яркость метафор, которая всегда отличала произведения «Шекспира Франции». В доме Бритта, занятая приготовлением ужина, что-то радостно напевала, и это был единственный звук, который отчетливо слышался в окружающей тишине. Две или три бабочки с крылышками бледно-голубого цвета лениво порхали над медоносными цветами, время от времени едва не задевая плечо Тельмы. Неподалеку на садовой тропинке сидел крохотный черный котенок с розовой ленточкой на шее и умывал мордочку бархатными лапками так тщательно, как это делают только избалованные домашние коты и кошки. Все в этот воскресный полдень дышало миром и покоем. Поэтому, когда поблизости раздался звук приближающихся тяжелых шагов, девушка невольно вздрогнула и поднялась со скамейки, стоявшей на крыльце, так торопливо, что бабочки, которые, возможно, принимали ее волосы за какую-то разновидность цветов, шарахнулись в сторону и взлетели повыше. Напуганный котенок торопливо вскарабкался на ближайшее деревцо. Нарушителем спокойствия оказался преподобный мистер Дайсуорси. Тельма, стоящая во весь рост на крыльце, словно бы преграждала ему путь в дом. Лицо ее приняло суровое и решительное выражение, а глаза холодно сверкнули.

Не обращая внимания на все это, мистер Дайсуорси, который заметно запыхался и вспотел, продолжал идти вперед. При этом он без конца благосклонно улыбался и в знак приветствия кивал головой, не снимая при этом шляпы.

– А, фрекен Тельма! – любезно, но со снисходительной интонацией произнес он. – Как вы себя чувствуете сегодня? Выглядите вы просто замечательно, в самом деле замечательно!

С этими словами он с головы до ног окинул Тельму одобрительным взглядом.

– Со мной все хорошо, спасибо, – негромко ответила Тельма. – Моего отца нет дома, мистер Дайсуорси.

Неожиданный гость утер потное лицо, и его улыбка стала еще шире.

– Ну и что? – вкрадчиво произнес он. – Вне всякого сомнения, мы и без него хорошо проведем время! Вообще-то, фрекен, я хотел побеседовать именно с вами.

Не спрашивая у Тельмы разрешения, он поднялся на крыльцо и удобно устроился на скамье напротив девушки, издав при этом вздох облегчения. Тельма осталась стоять. Похотливые глазки лютеранского священника алчно скользнули по округлостям чудесной фигуры девушки, по белоснежной коже ее стройной шеи и роскошным волосам. Тельма молчала, и в этом ее молчании и в том, как она вызывающе стояла перед ним, было нечто такое, что смущало его и мешало заговорить. Он сконфуженно похмыкал, издал еще несколько невнятных звуков и наконец, набравшись храбрости, решился:

– Я нашел… э… э… вашу вещь… вроде игрушки… которую, возможно, вы будете рады получить назад.

С этими словами священник осторожно вынул из кармана некий небольшой предмет, упакованный в оберточную бумагу. Затем преподобный развернул бумагу своими толстыми пальцами, и в руках у него оказалось то самое маленькое распятие, которое он долгое время держал у себя.

– Что касается этого, – продолжил он, – то я огорчен и обеспокоен и желаю сказать по этому поводу несколько необходимых слов, поскольку…

– Это распятие моей матери, – перебила его Тельма и протянула руку к фигурке Христа, висящего на кресте. На глазах девушки показались слезы, а голос ее предательски дрогнул. – Оно было у нее на шее, когда она умерла. Я думала, что потеряла его, и очень переживала из-за этого. Благодарю вас от всего сердца за то, что вы вернули его мне!

Тут суровое выражение лица Тельмы смягчилось, и она улыбнулась своей чудесной, светлой улыбкой, которая походила на луч солнца, выглянувший из-за туч.

Мистер Дайсуорси дышал часто и тяжело, с хрипом. Лицо его побледнело, на лбу выступили росинки пота. Он взял руку, протянутую Тельмой, – маленькую, мягкую розовую ладошку, чем-то похожую на перевернутую створку ракушки – в свою и вложил в нее маленькое распятие. Затем, продолжая удерживать руку девушки, запинаясь, произнес:

– Так значит, мы друзья, фрекен Тельма? Добрые друзья, я надеюсь?

Девушка быстро выдернула свои пальцы из потной лапищи преподобного, и улыбка исчезла с ее губ.

– Я так не считаю! – холодно заявила она. – Дружба – явление очень редкое. Чтобы люди стали друзьями, у них должны совпадать вкусы и симпатии – а мы с вами очень во многом расходимся, и единства между нами никогда не будет. И вообще, чтобы с кем-то подружиться, мне нужно много времени.

Маленький рот мистера Дайсуорси, обычно похожий на куриную гузку, сжался в тонкую ниточку.

– За исключением тех случаев, – промолвил он с омерзительной ухмылкой, – когда этот кто-то – богатый англичанин с приятным лицом и непринужденными манерами. В этом случае вам не требуется много времени, чтобы завязать дружбу, фрекен, – наоборот, все произошло удивительно быстро!

Холодный, презрительный взгляд, которым девушка окинула священника, казалось, мог бы превратить любого менее спесивого и самовлюбленного человека, чем священник, в глыбу льда. Но не мистера Дайсуорси.

– Что вы хотите этим сказать? – резко спросила Тельма, в голосе которой, однако, послышались нотки удивления.

Преподобный потупил маленькие, как у хорька, глазки, полуприкрыв их веками с редкими ресницами, и под суровым взглядом Тельмы сконфуженно заерзал на скамье.

– Вы непохожи на саму себя, моя дорогая фрекен! – сказал он умильным голоском, успокаивающим жестом подняв ухоженные ладони. – Обычно вы говорите открыто и откровенно, но сегодня вы – как бы это сказать – какая-то скрытная! Да, назовем это так – скрытная! Да-да, вы не можете не понимать, о чем я говорю! Все местные жители судачат о вас и об этом джентльмене, в обществе которого вас часто видят. Что касается сэра Филипа Эррингтона – вы ведь знаете, как быстро у нас распространяются слухи – то поначалу, когда его яхта только причалила сюда, он планировал отправиться к Северному мысу, и он должен был сделать это много дней назад. Честно говоря, я думаю – и точно так же думают и многие другие неравнодушные к вам люди, – будет лучше, если он как можно быстрее покинет этот мирный фьорд. И чем меньше он будет общаться с местными женщинами, тем больше у нас будет шансов избежать какого-нибудь скандала.

Тут мистер Дайсуорси набожно вздохнул.

Тельма посмотрела на него с изумлением.

– Я вас не понимаю, – холодно сказала девушка. – Почему вы говорите о каких-то других людях, якобы неравнодушных ко мне? Других, кто вроде бы заинтересован во мне и в том, что я делаю? А с какой стати кто-то должен иметь ко мне какой-то интерес? И какое имеете к этому касательство вы? Все это какая-то чушь, кому какое до меня дело?

Мистер Дайсуорси слегка разволновался. Он чувствовал себя как бегун, приближающийся к финишной ленточке.

– О, не будьте к себе несправедливы, мой дорогая фрекен, – сладко пропел он, стараясь придать своему голосу нотки нежности. – А вы действительно несправедливы к самой себе! Это просто невозможно – по крайней мере, для меня – не иметь к вам никакого интереса, хотя бы исходя из воли Господа нашего. Меня до глубины души беспокоит то, что я вижу в вашем лице одну из неразумных дев, свет души которых может погаснуть из-за отсутствия поводыря, способного их спасти. Мне больно видеть, как вы, словно наивная овечка, блуждаете в темноте ложных представлений и греха, не опираясь на руку того, кто может вывести вас на верный путь и не дать упасть в ужасную пропасть! Правда, правда! Моя душа болит за вас, как болит душа у матери за ее ребенка. Я с радостью спасу вас от козней зла, я с радостью… – Тут священник на секунду умолк и, вынув носовой платок, промокнул им глаза, словно был не в силах сдержать рвущиеся наружу эмоции. Выглядел он при этом крайне неубедительно, словно продавец, выступающий за принятие грабительского по отношению к покупателям закона. – Но сначала, прежде, чем я займусь исполнением моего скромного желания спасти вас, до того, как я продолжу этот разговор, мне надлежит исполнить волю Господа!

Тельма чуть наклонила голову, словно хотела сказать: «Ну, ладно, давай, только побыстрее». Затем она прислонилась спиной к одному из столбов крыльца и стала нетерпеливо ждать.

Мистер Дайсуорси снова заговорил, но теперь его голос звучал напыщенно и высокопарно:

– Вы говорите, что фигурка, которую я только что вам вернул, принадлежала вашей несчастной матери…

– Она не была несчастной, – негромко произнесла, прервав священника, девушка.

– Ах, ах! – покивал преподобный с видом превосходства мудрого человека. – Это вам так кажется, вы так думаете. Но вы были слишком молоды, чтобы судить о таких вещах. Она умерла…

– Я присутствовала при ее смерти и видела, как это произошло, – снова перебила преподобного девушка, в словах которой прозвучала задумчивая нежность. – Она улыбнулась и поцеловала меня. Потом она положила свою худую, почти бескровную руку на это распятие и, закрыв глаза, погрузилась в сон. Мне потом сказали, что именно в тот момент она умерла. Так что я тогда узнала, что смерть может быть красивой!

Мистер Дайсуорси, не удержавшись, негромко кашлянул, удивившись и не поверив услышанному. Он не любил проявлений сентиментальности в людях, каким бы образом она ни выражалась. Слова, задумчиво сказанные девушкой, вызывали у него приступ раздражения. Смерть «красивая»? Тьфу! Смерть внушала ему больший ужас, чем что бы то ни было другое. Он понимал, что она неизбежна, и считал ее, так сказать, неприятной необходимостью, но старался думать о ней как можно меньше. Хотя в своих проповедях он часто говорил о мирном упокоении души и о радостях существования на небесах, в которые он также совершенно не верил, он ужасно боялся болезней и бежал, словно испуганный заяц, отовсюду, где проходил слух о каких-то инфекционных недугах. Никто и никогда не видел его у постели умирающего. Теперь, реагируя на последнюю реплику Тельмы, он набожно кивнул и, потирая руки, сказал:

– Да, да; без сомнения, без сомнения! Все было так, как вы говорите, я уверен! Но вернемся к тому предмету, о котором я пришел поговорить. Необходимо, чтобы вы признали, что это – чисто мирская вещица, на которую не следует постоянно смотреть молодой девушке. Истинные последователи слова Божьего – это те, кто изо всех сил старается забыть страдания, выпавшие на долю Господа нашего, – или думать о них только в духовном понимании. Умы мирских, грешных людей – увы! – легко поддаются смущению. По этой причине недостойно и опасно свободно созерцать изображение рук и ног Господа, пронзенных гвоздями! Да-да, в самом деле, признано, что это пагубно для души, особенно когда речь идет о женщинах-монашках, обитающих в монастырях, – не следует фамильярничать с Господом, откровенно и подолгу рассматривая его тело, подвешенное к деревянному кресту.

Тут мистер Дайсуорси ненадолго умолк, чтобы перевести дыхание. Тельма молчала, однако на ее лице обозначилась едва заметная улыбка.

– По этой причине, – снова заговорил священник, – я призываю вас, поскольку вы желаете для себя благодати Божией и прощения грехов, разом и окончательно избавиться от нечистого предмета, который я – видит Бог, крайне, крайне неохотно – вам вернул, а также растоптать его ногами и полностью отречься от него как от сатанинского.

Тут священник опять замолчал – на этот раз от изумления и возмущения, поскольку Тельма поднесла распятие, о котором он только что сказал столько ужасных вещей, к губам и благоговейно поцеловала.

– Это символ доброты, мира и спасения, – твердо сказала она, – во всяком случае, для меня. Вы напрасно трудитесь, мистер Дайсуорси, ваши слова для меня ничего не значат. Я – католичка.

– О, не говорите так! – возопил преподобный, который уже успел привести себя в состояние елейного экстаза. – Не говорите так. Бедное дитя! Вы сами не знаете, что сказали. Католический означает поголовный, свальный, общий для всех. Бог запретил всеобщее папство! Вы не католичка, нет! Вы считаете, что принадлежите к Римско-католической церкви – для нас такие люди есть самые неприятные, отвратительные из тех, кто пытается примазаться к имени Господа. Но я буду бороться за вашу душу – да-да, денно и нощно я стану напрягать все свои духовные силы и одержу победу. Я изгоню из вас зло! Боже, Боже! Вы стоите на краю пропасти ада – только подумайте об этом! – С этими словами мистер Дайсуорси картинным жестом простер в сторону Тельмы руку – это был его любимый прием, который он часто использовал, стоя на кафедре и читая проповеди. – Подумайте об адском пламени и о том, как в нем горят души грешников! Представьте, если можете, безнадежность вечных мучений, от которых нет спасения!

Тут священник причмокнул губами, словно отведал чего-то вкусного.

– Да, картина мрачная, – сказала Тельма, в глазах которой продолжал гореть упрямый огонек. – Мне очень жаль вас. Но мне повезло больше – в моей религии есть понятие чистилища, и это дает некоторую надежду!

– Нет никакого чистилища! Нет! – воскликнул преподобный, от возбуждения вскочив со скамьи, раскачиваясь взад-вперед всем своим тучным телом, размахивая руками и отрицательно мотая головой. – Вы обречены – обречены! Между адом и раем ничего не существует. Либо одно, либо другое. Бог не признает полумер! Остановитесь, пожалуйста, остановитесь, иначе вы рухнете в адскую пропасть! Даже в самый последний момент Господь не откажет вам в спасении вашей души – он милостив и всегда готов дать человеку возможность искупления, а я выполняю его волю. Фрекен Тельма! – Голос мистера Дайсуорси стал торжественным, словно во время проповеди. – Есть путь, который подсказал мне сам Бог, нашептав мне его на ухо. Он ведет к добродетели. Следуя ему, вы получите благословение и блаженство на земле, а впоследствии – вечное блаженство на небесах!

– И в чем же состоит этот путь? – поинтересовалась Тельма, пристально глядя на преподобного.

Мистер Дайсуорси немного поколебался – ему очень хотелось бы, чтобы девушка, стоящая перед ним, не демонстрировала столь очевидного самообладания, с каким вела себя Тельма. Любой признак робости и смущения разом придал бы ему энергии и наглости. Но ее глаза смотрели на него холодно и внимательно – и уж точно без всякого смущения. Преподобный решил воспользоваться приемом, который никогда его не подводил, – снисходительной улыбкой, за которой он, словно за щитом, очень часто прятал свое притворство и лицемерие.

– Вы задаете прямой и резонный вопрос, фрекен, – сладко пропел он, – и с моей стороны было бы ошибкой не дать вам прямой ответ. Этот путь, который ведет к спасению вашей души, – проходит через меня!

Круглое лицо преподобного самодовольно просияло, когда он произнес эти слова, и он тут же тихонько повторил их:

– Да, да, этот путь проходит через меня!

Тельма нетерпеливо дернула плечом.

– Я вижу, продолжать этот разговор нет смысла, – устало сказала она. – Все это бесполезно! С какой стати вы хотите изменить мои религиозные взгляды? Я же не пытаюсь изменить ваши. Не понимаю, к чему нам вообще беседовать о таких вещах.

– Ну конечно! – вкрадчивым тоном воскликнул мистер Дайсуорси. – Конечно, вы не понимаете? А почему? Потому что вы слепы.

С этими словами священник чуть приблизился к девушке, алчно пожирая глазами ее чудную талию.

– Ну почему же? – возразил преподобный, продолжая удерживать на губах подобие улыбки. – Почему бы нам не поговорить еще? Почему вы считаете, что это бесполезно? Это очень даже полезно. Более того, это будет просто прекрасно и очень поучительно, если мы побеседуем о том, как сделать что-то богоугодное! А что угодно Господу в данный момент? Объединить усилия двух душ, старающихся услужить ему! Да, он сделал так, что вы стали желанной для меня, фрекен Тельма, – точно так же, как Рахиль была желанна для Иакова! Дайте мне взглянуть на вашу руку.

С этими словами преподобный резко протянул руку и попытался сжать в ладони тонкие, изящные пальцы Тельмы, которыми она нервно теребила листья жасминового кустарника – им, наряду с розами, обильно заросло крыльцо дома Гулдмаров. Однако девушка, чуть отпрянув назад, ловко увернулась. Лицо ее покраснело от негодования.

– О, вы избегаете контакта со мной? Жестокая! И ваша ручка тоже! – с совершенно неуместным упреком произнес преподобный и возвел свои заплывшие жиром глазки к небу. – Она стесняется, ваша ручка! Она не хочет пожатия руки своего спасителя! Не бойтесь, фрекен! Я, Чарльз Дайсуорси, не тот человек, который ни во что не будет ставить симпатии молодой ветреной девушки! Я понимаю и принимаю их, несмотря на то, что они вызывают мой гнев, поскольку они являются ошибкой и свидетельствуют о моральном падении! Да! Но давайте же забудем о них. Моя душа стремится к вам – говоря на языке мирских людей, я люблю вас! Более того, я намерен взять вас в законные жены…

Тут преподобный резко умолк – его поразило презрение, которое он отчетливо прочитал в устремленных на него сверкающих глазах Тельмы, которые жгли его ненавидящим взглядом. Голос девушки, отчетливый, словно звук колокола в морозном воздухе, прорезал тишину возникшей паузы, как взмах отточенного меча.

– Как вы смеете! – гневно произнесла она, чеканя каждое слово. – Как вы смеете, придя сюда, оскорблять меня!

Оскорблять ее! Его, преподобного Чальза Дайсуорси, обвинили в оскорблении на том основании, что он предложил выйти за него замуж какой-то фермерской дочке! Священник не мог поверить своим ушам и, пораженный, посмотрел на нее в упор. Это заставило его отшатнуться и испуганно съежиться, словно он был жалким мошенником, оказавшимся лицом к лицу с обвиняющей его королевой. Девушка буквально кипела от возмущения. Об этом красноречиво говорило все – ее презрительно искривившиеся губы, ее глаза, метавшие в преподобного молнии.

– Я всегда догадывалась, что именно вам от меня нужно, – снова заговорила Тельма голосом, в котором продолжал звенеть гнев, – но я никогда не думала, что вы осмелитесь… – С губ девушки сорвался короткий смешок омерзения. – Так значит, вы собираетесь сделать меня своей женой? Меня? Вы думаете, что я могу принять такое предложение?

Девушка повела плечами и выпрямилась в струнку, пристально глядя на собеседника.

– О, гордость, гордость! – пробормотал негромко не утративший самообладания Дайсуорси, которого лишь на время выбила из колеи первая реакция девушки. – Остается только удивляться тому, как она одерживает верх над всеми остальными нашими чувствами и управляет нашими душами и нашим поведением! Моя дорогая, моя милая фрекен, боюсь, вы меня не понимаете! Впрочем, это, пожалуй, естественно; вы не были готовы к моему предложению, продиктованному моей… моей приязнью по отношению к вам. – Лицо преподобного снова озарилось благожелательной улыбкой. – Что ж, я могу понять вашу девическую застенчивость, которая вам очень к лицу, хотя вы и выразили ее в форме беспричинного и отталкивающего гнева. Но не робейте, моя… моя дорогая девочка, Господь наш не позволит мне понапрасну играть нежными чувствами, которые скрываются в вашем сердце! Бедное маленькое сердце! Оно, наверное, трепещет? – Глазки мистера Дайсуорси покрылись масляной пленкой вожделения. – Я дам ему время успокоиться! Да, да! Дам ему немного времени! А потом вы вложите свою хорошенькую ручку в мою, и мы поцелуем скрепим наш договор.

С этими словами преподобный снова приблизился к девушке и попытался незаметно обхватить ее рукой вокруг талии. Но Тельма возмущенно отпрыгнула назад и, ухватив и пригнув ветку розового куста, покрытую шипами, заслонилась ею от священника. Мистер Дайсуорси в ответ на это снисходительно расхохотался.

– Очень мило. В самом деле, очень мило! – мягко сказал он, глядя на девушку, отгородившуюся от него розами. – Прекрасное зрелище! Ну-ну, не бойтесь. Ваше смущение вполне естественно! Что ж, мы заключим друг друга в объятия в какой-нибудь другой день! А пока меня вполне устроит одно коротенькое слово – то самое слово. Да что там, достаточно будет даже легкой улыбки – тем самым вы продемонстрируете мне, что понимаете мои слова и что вы меня любите – так же, как я люблю вас.

И преподобный сложил вместе пухлые ладони, всем своим видом изображая восторг и ликование, что выглядело крайне непривлекательно.

Он был невероятно нелеп. Неуклюжие ноги с вывернутыми внутрь коленями, которые, казалось, вот-вот подогнутся, не выдержав веса тучного тела; дурацкое выражение на толстом, заплывшем жиром лице, которому полагалось выражать любовное томление, – все это вызвало бы у большинства женщин смех. Но Тельма была слишком возмущена, чтобы видеть все происходящее в юмористическом свете.

– Люблю вас? Да вы, видно, сошли с ума! Я скорее умру, чем выйду за вас замуж! – воскликнула она, не скрывая отвращения.

На лице мистера Дайсуорси проступила злость. Его маленькие глазки мстительно сверкнули. Однако он сдержал свою ярость и не дал ей выплеснуться наружу, а потому в ответ лишь улыбнулся, потирая руки.

– Давайте успокоимся, – сказал он примирительным тоном. – Что бы мы ни делали, давайте сохранять спокойствие. Не будем сердить друг друга! И в первую очередь давайте обсудим наш вопрос в благожелательном ключе и без раздражения, без ненужной горячности. Мне было больно слышать ваши последние слова, которые, если понимать их буквально, могут означать, что вы отвергаете мое благородное предложение. Вопрос в том, действительно ли они означают именно это? Я просто не могу поверить и не верю, что вы станете так необдуманно мешать собственному спасению. – Тут мистер Дайсуорси скорбно, но без враждебности покачал головой. – Более того, фрекен Тельма, хотя мне больно об этом говорить, мой долг как служителя Господа состоит в том, чтобы напомнить вам: законный брак, брак, в основе которого лежит добродетель и благопристойность, а именно его я вам предлагаю – единственный способ восстановить вашу репутацию, которая – увы! – серьезно испорчена. И…

Тут мистер Дайсуорси внезапно умолк, почувствовав некоторую тревогу, потому что девушка внезапно отодвинула в сторону ветвь розового куста, которой она загораживалась от него, как барьером, и шагнула к нему. Ее голубые глаза грозно блестели.

– Моя репутация? – презрительно произнесла она. – И кто же говорит о ней?

– О Боже, Боже, – застонал священник с показным отчаянием. – Как печально! Очень печально видеть, что вы настолько не в состоянии контролировать свой нрав, такой дикий и необузданный! Увы, увы! Как же мы слабы без поддержки Господа нашего, не имея возможности опереться на его способность к милосердию и прощению! Не я, мое бедное дитя, не я, а целый поселок говорит о вас. Именно вам темные люди приписывают все несчастья, которые поразили их в последнее время, – плохие урожаи, неудачи в рыбной ловле, нищету, болезни.

Мистер Дайсуорси свел вместе кончики пальцев обеих рук и бросил на Тельму взгляд, в котором читалось фальшивое сострадание, после чего продолжил:

– Они называют это колдовством. Да, это странно, очень странно! Но именно так обстоит дело. Повторяю, они люди темные, необразованные, и разубедить их в этом нелегко. Хотя я и сделал все возможное для того, чтобы они отбросили свои подозрения в отношении вас… – Преподобный горестно вздохнул. – Увы, вынужден признать, что в этом вопросе, хотя я и являюсь скромным служителем Господа, чьими устами говорит Всевышний, я бессилен – совершенно бессилен!

Тельма, немного успокоившись, сделала шаг назад. На ее губах лежала тень улыбки.

– Если люди глупы, моей вины в этом нет, – холодно сказала она. – Я никогда никому не причиняла никакого вреда.

Девушка резко повернулась с явным намерением уйти в дом, но священник с неожиданным проворством загородил ей дорогу.

– Останьтесь, о, останьтесь! – воскликнул он с горячностью и в то же время с елеем в голосе. – Подождите, несчастная девушка, ведь вы отвергаете надежное прикрытие, щит, который Господь из милосердия предлагает вам в моем лице! Я должен предупредить вас, фрекен Тельма, я обязан серьезно предупредить вас об опасности, которой вы подвергаетесь! Я не стану причинять вам боль, говоря о тяжелых обвинениях, выдвигаемых против вашего отца, который – увы! – несмотря на мою борьбу за его душу и попытки направить его в лоно Господа, остается язычником и дикарем. Нет! Я ничего не стану говорить об этом. Но то, что я должен сказать, – таинственно понизил голос преподобный, глядя на Тельму с упреком и осуждением, – это о вашей неподобающей и неосторожной дружбе с теми молодыми людьми, которые решили посетить наш фьорд от безделья и лености. Ах, моя дорогая! Это в самом деле серьезный скандал и тяжелый груз для моей души. Потому что до этого я полагал, что, несмотря на все ваши грешки и проступки, вы все же знаете, как должна вести себя скромная и достойная девушка. Но теперь – теперь! Подумать только, вы согласились, по собственной воле и вашему выбору, стать игрушкой в руках бездельника, модника и завсегдатая злачных мест! Да, да, на какое-то короткое время стать игрушкой того, кто называет себя сэром Филипом Эррингтоном! Фрекен Тельма, я бы никогда не поверил, что вы способны на такое!

И преподобный изобразил на лице оскорбленное достоинство и грустную задумчивость.

При упоминании имени Эррингтона Тельма густо покраснела, но вскоре краска сбежала с ее лица, и оно, наоборот, стало очень бледным.

– Так вот, значит, что обо мне говорят? – спокойно, без явных эмоций уточнила она.

– Да, да, к огромному сожалению! – подтвердил священник, горестно покачивая своей массивной головой, словно китайский болванчик. – Но ничего! – заявил он тут же, изображая оживление и оптимизм. – Есть время все это поправить. Я намерен поставить надежный барьер распространению неприятных слухов. Разве меня можно назвать эгоистичным или невеликодушным? Господь запрещает подобное поведение! Как бы это меня ни скомпрометировало, какие бы ложные представления обо мне ни породило у других людей, я по-прежнему намерен взять вас в законные жены, фрекен Тельма. Но только… – Священник с наигранным добродушием погрозил Тельме пальцем. – Я больше не позволю вам общаться с сэром Филипом Эррингтоном. Нет, нет! Я не могу этого допустить! В самом деле не могу!

Тельма продолжала смотреть преподобному прямо в лицо. Грудь ее бурно вздымалась и опускалась от учащенного дыхания, а черты ее так явно выражали презрение к преподобному, что он даже поморщился, словно его хлестнули бичом.

– Вы не стоите моего гнева! – медленно произнесла девушка ровным голосом. – Сердиться можно на кого-то, но вы – ничто! Вы не мужчина и не животное – мужчины храбры, а животные не лгут! Я – ваша жена? – Тельма громко расхохоталась, а затем, повелительным жестом вытянув руку, воскликнула: – Уходите! И сделайте так, чтобы я никогда больше не видела вашего лица!

Презрительный смех Тельмы и ее повелительные интонации уязвили бы любого мужчину с высоким самомнением – даже того, кто привык скрывать свои истинные чувства за маской лицемерия и чванства. К тому же при всем своем умении сдерживаться мистер Дайсуорси был весьма самолюбив и не слишком хладнокровен. В этот момент он оказался доведенным до белого каления. Кровь отхлынула от его лица, он смертельно побледнел. Его пухлые руки угрожающе сжались в кулаки, что выглядело особенно омерзительно. Тем не менее он все же сумел взять себя в руки и сдержать рвущиеся наружу эмоции.

– Увы, увы, – негромко произнес он. – Как больно ранит мою душу то, что я вижу вас такой, фрекен! Я поражен и очень расстроен! Слышать такие слова из ваших уст! Тьфу, тьфу! Надо же, до чего все дошло! И что мне делать в этой ситуации? Должен ли я сохранить надежду на спасение вашей бедной души, которая у меня была? Или же мне следует отказаться от попыток вашей духовной защиты? – Священник вопросительно осклабился, с усилием растянув свои обиженно поджатые губы. – Что ж, придется мне следовать моему долгу и совести. А мои долг и совесть в сложившейся ситуации позволяют мне лишь молиться за вас! И еще, в соответствии с моим долгом, а также проявляя терпение и благородство, поговорить с сэром Филипом и предупредить его …

Тельма, однако, не позволила преподобному закончить фразу. Она бросилась вперед, словно пантера, и, резко взмахнув рукой, указала ему на садовую тропинку, ведущую прочь от дома.

– Прочь с моих глаз, трус! – крикнула она и замерла в ожидании, что ее приказ будет выполнен. Девушка вся дрожала от возмущения, словно арфа, по струнам которой кто-то слишком грубо провел рукой. В этот момент Тельма была так невероятно красива, а ее простертая рука так ясно и недвусмысленно выражала ее волю, что преподобный, которого тоже всего трясло от разочарования и гнева, счел, что благоразумнее всего для него будет удалиться.

– Конечно, фрекен, я уйду! – с показной кротостью сказал он, ощерив зубы в улыбке, которая больше напоминала волчий оскал. – Будет лучше, если вы останетесь одна и придете в себя после таких… таких… ненужных переживаний! Я не стану повторять свое… свое… предложение. Но я уверен, что со временем вы поймете, насколько поторопились и как были несправедливы и … и пожалеете об этом! Да, именно! Я совершенно уверен, что пожалеете! Желаю вам хорошего дня, фрекен Тельма!

Девушка ничего на это не ответила, и священник, развернувшись, пошел прочь от дома вдоль проложенной через заросли цветов тропке, делая вид, будто он пребывает в прекрасном настроении и совершенно доволен собой и окружающим миром. Однако, уходя, он пробормотал себе под нос страшную клятву, которая никак не вязалась с тем деланым благодушием, которое он всячески пытался продемонстрировать.

Один раз он на ходу обернулся и увидел, что девушка, которую он теперь вожделел больше, чем когда бы то ни было прежде, стоит на крыльце, гордо выпрямив стан, непоколебимая в своем отказе от его предложения, и выглядит при этом словно императрица, прогнавшая презренного и недостойного вассала. Подумать только! Фермерская дочь с презрением отказала мистеру Дайсуорси! Он с трудом сдержал желание погрозить ей кулаком.

«Надменного следует унизить, а упрямого – усмирить, – подумал он и злобным ударом своего посоха сбил благоухающую пурпурную головку цветка клевера. – Кичливая дура! Судя по всему, надеется стать «миледи». Лучше пусть побережется!»

Вдруг он резко остановился, словно ему в голову пришла неожиданная мысль. Глаза его засветились злобным торжеством, и он грозно потряс посохом в воздухе.

– Ничего, она еще будет моей, – сказал он уже вслух, но вполголоса. – Я натравлю на нее Ловису!

Мрачное лицо преподобного прояснилось. Он снова двинулся вперед, значительно ускорив шаги, как человек, который торопится сделать какое-то важное дело, и вскоре уже сидел в своей лодке и с непривычной для него энергией работал веслами, направляясь обратно в Боссекоп.

Тельма же еще долго неподвижно стояла там, где она была в тот момент, когда окончательно прогнала священника – она наблюдала за тем, как ее весьма дородный «жених» шагает прочь, пока он окончательно не исчез вдали, а потом, положив ладонь на грудь, вздохнула и негромко рассмеялась. Глядя на распятие, которое вернулось к ней, она осторожно прикоснулась к нему губами и повесила его на тонкую серебряную цепочку, которая была у нее на шее. Затем словно темная тень упала на ее лицо, которое разом приобрело печальное и усталое выражение. Губы девушки жалобно задрожали. Она прикрыла пальцами глаза так, словно защищала их от слишком яркого солнечного света, а затем повернулась спиной к цветущему и благоухающему саду и, слегка пошатываясь, ушла в дом. Она чувствовала себя взбешенной и оскорбленной и в глубине души считала, что презрение, с которым она отреагировала на предложение мистера Дайсуорси, вполне уместно. Однако омерзительные грубые намеки на сэра Филипа Эррингтона ранили ее очень больно, хотя она и не готова была признаться в этом даже себе. Оказавшись в гостиной, она встала коленями на кресло отца, положила руки на его спинку, уронила на них очаровательную головку с золотыми волосами и, уткнувшись лицом в собственные предплечья, бурно разрыдалась.

Кто сможет разгадать тайну женского плача? Кто сможет точно сказать, вызваны ли слезы болью и печалью или же тем, что перегруженное негативными эмоциями сердце облегчает свою тяжкую ношу? Реки слез способны быстро растворить все достоинство королевы, несмотря на то, что голова ее украшена короной, особенно когда ее сердце жжет огонь любви, способный ускорять или замедлять его биение. Тельма же рыдала, как испокон веков делают многие другие женщины – не зная, что является тому причиной, но внезапно почувствовав себя одинокой и всеми покинутой, как голубка, описанная Сент-Бёвом:

Голубка плакала о любимом своем,

Далеком от нее, далеком.

Глава 12

Но воля та подложна;

То воля женщины, злой бабки воля[13].

Уильям Шекспир. Король Иоанн

– Боже правый!

Негромко пробормотав эти слова неясного содержания, Лоример, испытывающий глубокое отчаяние, надолго замолчал. Сомнения и колебания мешали ему принять какое-либо решение, и он продолжал неподвижно стоять у открытой двери гостиной дома Гулдмара. Зрелище, которое предстало перед ним, было весьма тревожным: Тельма, красавица Тельма, со скорбным видом сидела на полу в комнате, издавая сдавленные горестные рыдания. Да, Тельма плакала! Задержав дыхание, он, не решаясь издать ни звука, долго смотрел на нее, крайне изумленный и озадаченный. Он был не готов к такому и к тому же вообще не привык к женским слезам. Что ему следовало сделать в этой ситуации? Негромко кашлянуть, чтобы привлечь внимание девушки? Или, развернувшись, на цыпочках удалиться и позволить ей предаваться горю столько, сколько ей заблагорассудится, не предпринимая никаких попыток ее утешить? Последний вариант казался почти жестоким, но все же Джон уже почти остановился на нем, когда дверь, к которой он слегка прислонился, негромко скрипнула, и девушка резко подняла голову. Увидев Джорджа, она быстро встала на ноги и устремила на него взгляд лихорадочно блестевших глаз. Щеки ее при этом залились густым румянцем.

– Мистер Лоример! – воскликнула она, изобразив на дрожащих губах едва заметную улыбку. – Вы здесь? А где же остальные?

– Они сейчас подойдут следом за мной, – ответил Лоример, шагая в комнату и дипломатично не замечая попыток девушки скрыть слезы, которые, казалось, грозили вот-вот снова обильно потечь по ее щекам. – Просто меня отправили вперед, чтобы вы не испугались. Произошел небольшой несчастный случай …

Тельма побледнела.

– Что-то с моим отцом? – дрожащим голосом спросила она. – Или с сэром Филипом…

– Нет, нет! – успокоил ее Лоример. – Ничего серьезного, правда, клянусь честью! Ваш отец в порядке и Фил тоже – жертвой стал наш веселый друг Пьер. Понимаете, у нас возникли некоторые неприятности с Сигурдом. Я не знаю, что нашло на этого парня! Поначалу он был сама любезность, но после того, как мы преодолели половину подъема на гору, он вдруг вбил себе в голову, что нам надо заняться швырянием камней. Сказал, что это просто забава. Ваш отец пытался его образумить, но он проявил упрямство. В итоге, вконец разыгравшись, он схватил здоровенный кусок кремния и им чуть не выбил Филу глаз. Фил увернулся, камень угодил прямо в Дюпре и здорово рассек ему щеку. Не пугайтесь так, мисс Гулдмар, ничего страшного на самом деле не произошло!

– Ну нет, произошло! – сказала девушка, в голосе которой прозвучало извечное женское беспокойство. – Бедный Дюпре! Мне так жаль! У него сильное повреждение? Он страдает от боли?

– Пьер? Нет, нет, нисколько! Он по-прежнему очень весел. Мы его очень красиво, можно сказать, художественно перебинтовали, так что он выглядит весьма импозантно, уверяю вас. Да, его внешность немного пострадала, но лишь временно, так что все в порядке. Фил подумал, что вы можете разволноваться, когда увидите, что по возвращении один из нас оказался раненым. Вот поэтому я и отправился сюда раньше остальных, чтобы предупредить вас, рассказав обо всем, что произошло.

– Но что могло случиться с Сигурдом? – спросила девушка, поднеся руку к лицу, чтобы вытереть остатки слез, повисшие на ее длинных ресницах. – И где он сейчас?

– Ну, этого я вам сказать не могу, – ответил Лоример. – Он сегодня ведет себя совершенно непонятно. Как только Сигурд увидел на щеке у Дюпре кровь, он издал такой вопль, словно в него угодила пуля, бросился бежать во все лопатки и исчез в лесу. Мы звали его, выкрикивали его имя, пока не охрипли – все бесполезно! Он не вернулся. Думаю, он сам найдет дорогу домой.

– О да, – мрачно сказала Тельма. – Но когда он вернется, я как следует его отругаю! Мне не хочется, чтобы он вел себя как дикарь и проявлял жестокость. Я ему объясню, насколько неправ он был, и он меня поймет.

– О, не разбивайте сердце бедному парню! – непринужденно сказал Лоример. – Ваш отец уже и так его отругал на все корки. Он ведь не вполне нормален, а значит, не может не вести себя странно время от времени. А чем вы занимались во время нашего отсутствия? – Джордж внимательно вгляделся в лицо девушки. – Когда я вошел, вы плакали, разве не так?

Тельма не отвела взгляд.

– Да! – ответила она с печалью в голосе. – Сдержаться было невозможно! Я почувствовала душевную боль, и слезы сами полились из глаз. Просто я поняла, что все не так и что в этом моя вина…

– Ваша вина! – воскликнул изумленный Лоример. – Моя дорогая мисс Гулдмар, что вы имеете в виду? В чем ваша вина?

– Во всем! – грустно ответила Тельма и глубоко вздохнула. – Я очень глупая. И я уверена, что часто делаю неправильные вещи без всякого умысла. Здесь был мистер Дайсуорси…

Тут Тельма вдруг умолкла и покраснела.

Лоример беззаботно рассмеялся.

– Дайсуорси! – воскликнул он. – Вот тайна и раскрыта! На вас просто нагнал скуку «добродетельнейший из пасторов», как его называет Пьер. Вы ведь знаете, что такое скука, мисс Гулдмар, не правда ли?

Тельма едва заметно улыбнулась и кивнула.

– Помнится, когда вы впервые посетили «Эулалию», вы, кажется, не понимали значения этого слова. Теперь вы его понимаете, не правда ли? Ах! – Джордж покачал головой. – Если бы вы вращались в лондонском обществе, вы бы быстро оценили, насколько удобным является это слово, и оно слетало бы с ваших губ очень часто, уверяю вас!

– Но я никогда даже не побываю в Лондоне, – сказала девушка тоном человека, смирившегося с такой перспективой. – Вы очень скоро уедете, а я … Я буду чувствовать себя одиноко …

Тельма, досадуя на саму себя, закусила губу, в ее голубых глазах помимо воли снова выступили слезы. Лоример отвернулся и пододвинул к открытому окну стул.

– Подойдите сюда и сядьте, пожалуйста, – попросил он. – Надо, чтобы мы увидели остальных, когда они будут спускаться с холма. Ничто так не развеивает тоску, как свежий воздух.

После того как Тельма повиновалась, Джордж поинтересовался:

– А что именно сказал вам Дайсуорси?

– Он мне сказал, что я большая грешница и что все люди, живущие в нашей округе, очень плохо обо мне думают. Но это не самое худшее. – По телу Тельмы пробежала легкая дрожь. – Он сказал еще кое-что, и это заставило меня рассердиться, очень сильно рассердиться! – Тут девушка подняла на Джона виноватые глаза. – Мистер Лоример, я думаю, что никогда прежде не чувствовала такого ужасного, необузданного гнева!

– Боже милостивый! – воскликнул Лоример с широкой улыбкой. – Вы меня тревожите, мисс Гулдмар! Я и понятия не имел, что вы, оказывается, можете быть «ужасной и необузданной»! Пожалуй, теперь я стану вас опасаться – нет, правда!

– Опять смеетесь! – укоризненно произнесла девушка. – Вы ни секунды не можете побыть серьезным!

– Хорошо, побуду! Посмотрите на меня. – Джон скорчил торжественную мину и с достоинством выпрямился. – Я весь внимание. Считайте, что я ваш духовник. Мисс Гулдмар, объясните мне причину вашего «ужасного и необузданного» гнева.

Девушка смущенно взглянула на него из-под пушистых ресниц.

– Все намного ужаснее, чем вы думаете, – тихо сказала она. – Мистер Дайсуорси предложил мне выйти за него замуж.

В глазах Лоримера, выжидательно смотревшего на девушку, вспыхнуло возмущение. Сказанное выходило за все возможные пределы и шуткой быть никак не могло.

– Вот ведь наглый осел! – процедил Лоример, и руки его непроизвольно сжались в кулаки. – Он заслуживает хорошей взбучки! И вы, мисс Гулдмар, – поинтересовался молодой человек, вопросительно глядя на девушку, – очень сильно на него рассердились?

– О да! Но когда я сказала ему, что он трус, и потребовала, чтобы он ушел, он сказал кое-какие очень неприятные вещи… – Девушка замолчала, и щеки ее снова залил румянец. Затем она, поддаваясь внутреннему порыву, положила свою ладошку на руку Лоримера и голосом умоляющего ребенка продолжила: – Вы очень добры и хорошо ко мне относитесь. К тому же вы человек умный и очень много знаете, намного больше, чем я! Вы должны мне помочь. Скажите, вы ведь мне поможете, правда? Уж не знаю, хорошо ли это, но вы все мне нравитесь – мне кажется, что мы знакомы уже очень давно. И все то время, пока вы и ваши друзья находитесь здесь, я была очень счастлива. Но вы должны научить меня вести себя так, как это делают девушки в Лондоне – потому что мне мучительно сознавать, что сэр Филип будет думать, что я какая-то нехорошая!

– Нехорошая! – повторил Лоример и испустил шумный вздох. – Боже милостивый! Если бы вы знали, что думает о вас Фил, мисс Гулдмар…

– Я не хочу этого знать, – резко перебила собеседника Тельма. – Думаю, вы должны меня понять. Я не умею скрывать свои мысли, и… и… ведь у вас тоже бывает так, что вы радуетесь, когда говорите с сэром Филипом, правда ведь? Я уверена! Но, когда речь идет обо мне… мне кажется, что с моей стороны это не очень умно – показывать, насколько я рада общению с ним. Мне все равно, что говорят другие люди – но я бы не хотела, чтобы он думал обо мне плохо. Нет, ни за что на свете!

Лоример нежно, с безграничным уважением взял руку девушки в свою. Ее наивные слова, хотя она сама этого и не осознавала, открыли Джорджу тайну ее сердца. И хотя в его сердце от этих слов возникли щемящая боль и отчаяние, в душе Лоримера они вызвали и благоговейный трепет. Такое, наверное, ощущает человек, когда его глазам внезапно открывается белоснежная часовня или иное святое место, символ непогрешимости и чистоты, объект поклонения.

– Моя дорогая мисс Гулдмар, – честно сказал он, – я от всей души заверяю вас, что у вас нет ни малейшего повода для беспокойства! Вы не должны верить словам Дайсуорси – любой, у кого есть хоть капля разума, должен понимать, что он лжец и лицемер! Что же касается вас, то вы никогда не делали ничего плохого – даже не выдумывайте подобную чушь! Жаль, что на свете мало таких женщин, как вы!

– О, это очень любезно с вашей стороны, – с легким смехом ответила девушка, все еще не отнимая у Лоримера руку. – Но я не думаю, что все придерживаются такого же хорошего мнения обо мне.

Тут оба вздрогнули и, разомкнув руки, слегка отпрянули друг от друга, потому что в комнате стало чуть темнее из-за чьей-то тени – перед Тельмой и Лоримером возник сэр Филип.

– Прошу меня извинить, – сказал он напряженным голосом, вежливо приподнимая шляпу. – Мне следовало постучать в дверь… Я…

– Почему? – спросила Тельма, удивленно подняв брови.

– Да – почему? – повторил вслед за ней, словно эхо, Джон, честно и открыто, без всякого смущения глядя на друга.

– Боюсь, что я прервал приятную беседу, – сказал с явным раздражением Эррингтон и издал негромкий фальшивый смешок, в котором чувствовалось смущение.

– Если беседа была приятной, почему бы вам не сделать ее еще приятнее? – спросила Тельма с милым смущением, хотя сердце ее бешено колотилось – ее сильно беспокоила возникшая ситуация. Почему сэр Филип говорит так холодно и отчужденно? Он устремил на нее взгляд, и его уже давно сдерживаемая страсть внезапно вылилась в непреодолимый приступ нежности, скрывать которую он был не в силах. Тельма внезапно быстро опустила голову и отвернулась, чтобы избежать его ищущих, полных чувства глаз. Лоример, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону, смотрел на обоих с веселым любопытством.

– Скажите, Фил, – с ленцой произнес он наконец, – как вам удалось добраться сюда так быстро? К тому же вы проскользнули через сад бесшумно, словно призрак – я не слышал ваших шагов.

– Это и видно! – попытался съязвить Эррингтон, но наткнулся на взгляд друга, и весь его сарказм разом улетучился. Последовала короткая, но довольно неловкая пауза, после которой сэр Филип добавил более мягким тоном: – Дюпре не может идти быстро – его рана все еще кровоточит, и время от времени он испытывает приступы головокружения. Похоже, мы забинтовали его недостаточно хорошо. Поэтому я пошел быстрее, чтобы предупредить Бритту и узнать, не может ли она подготовить все необходимое для оказания помощи Пьеру.

– Вам незачем просить об этом Бритту, – негромко, но веско сказала Тельма. – Я сама сделаю все необходимое, чтобы помочь мистеру Дюпре. Я хорошо знаю, как лечить такие раны, как у него, и думаю, справлюсь с этим не хуже Бритты. – Услышав приближающиеся шаги нескольких человек, девушка выглянула в окно. – Вот они! Ах, бедный месье Пьер! Он в самом деле выглядит очень бледным! Пойду их встречу.

Тельма выбежала из комнаты, оставив Филипа и Джорджа наедине. Эррингтон бросился в большое кресло Олафа Гулдмара и, устроившись в нем, испустил глубокий вздох.

– Ну? – спросил Лоример, пытливо глядя на него.

– Вот тебе и ну! – довольно угрюмо ответил Эррингтон.

Лоример засмеялся, пересек комнату и хлопнул его ладонью по плечу.

– Вот что я вам скажу, старина, – сказал он, – не будьте глупцом! Я знаю, что любовь сводит мужчин с ума, но я никогда не предполагал, что подобное сумасшествие поразит вас до такой степени, что вы перестанете доверять своему лучшему другу – вашему другу, Фил, клянусь всеми богами!

Лоример снова рассмеялся, но на этот раз с некоторой хрипотцой, потому что внезапно ощутил в горле комок, а глаза его неожиданно для самого Джорджа увлажнились. Эррингтон взглянул на него и молча протянул ему руку, которую Лоример тоже молча пожал. Снова возникла неловкая пауза, а затем молодой баронет, сделав над собой усилие, сказал:

– Мне стыдно за себя, Джордж! Правда, стыдно! Но я признаюсь вам, что, когда я вошел и увидел, как вы стоите… Вы не представляете, как это выглядело! Боже правый! Я мгновенно пришел в ярость! – Эррингтон улыбнулся. – Похоже, я пережил приступ ревности!

– Полагаю, что так оно и есть! – с улыбкой заметил Лоример. – Новые ощущения, верно? Вам в сердце словно вонзается что-то острое и горячее, а в ваших жилах начинает клокотать бешенство. Это, должно быть, очень утомительно. Но почему вы должны испытывать эту незнакомую вам прежде эмоцию благодаря мне и в отношении меня – вот этого я, клянусь богом, не могу понять!

– Ну, видите ли, – сконфуженно пробормотал Эррингтон, – вы держали ее руки в своих …

– И когда-нибудь это повторится, причем, я верю, не раз! – с оживлением в голосе заявил Лоример. – Вы ведь наверняка позволите мне приветствовать вашу жену рукопожатием?

– Потише, Джордж, – предупреждающе прошипел Филип, потому что в этот самый момент мимо окна прошли Тельма и Дюпре, который опирался на ее руку, а следом за ними – отец девушки и Макфарлейн.

Тельма вошла в комнату величественной походкой молодой королевы – ее высокая стройная фигура сильно контрастировала с фигурой низкорослого, узкоплечего француза, на которого она смотрела почти как мать смотрит на своего ребенка, готовая в любой момент его защитить.

– Садитесь сюда, месье Дюпре, – сказала она, подводя француза к креслу Гулдмара, которое Эррингтон тут же освободил. – Отец принесен вам хороший бокал вина. Вы перестанете чувствовать боль, когда я полечу вашу рану. Мне очень, очень тяжело видеть, как вы страдаете!

Пьер и в самом деле выглядел весьма плачевно. У него были сильно рассечены лоб и щека. По его бледному лицу струилась кровь, а наспех наложенная повязка, захватывающая подбородок, совершенно его не красила. Голова у него пульсировала от боли, глаза болели от яркого солнца, воздействию которого путешественники подвергались целый день. Однако природная веселость француза нисколько не уменьшилась, поэтому Тельме он ответил со смехом:

– Дорогая мадемуазель, вы так добры ко мне! Мне повезло, что Сигурд швырнул в меня камнем – да! Ведь благодаря этому вы меня жалеете! Но не беспокойтесь: все, что мне нужно – это немного холодной воды и чистый носовой платок.

Тельма, однако, уже занялась оказанием помощи пострадавшему. Маленькими ловкими, нежными пальчиками она освободила от бинтов все еще кровоточившие раны, умело и осторожно промыла их, и все это так нежно, что Дюпре во время ее манипуляций блаженно закрыл глаза, мечтая о том, чтобы процедура продолжалась как можно дольше. Затем, следуя рекомендации Тельмы, он принял от ее отца бокал вина.

– А теперь пейте, месье Дюпре, – сказала она мягко, но решительно, – и посидите спокойно до того момента, пока не придет время возвращаться на яхту. Завтра вы уже не будете чувствовать никакой боли, я в этом уверена. И я думаю, что эти некрасивые отметины там, где у вас рассечена кожа, скоро исчезнут.

– Даже если у меня останутся шрамы, – ответил Дюпре, – я буду говорить, что получил их во время дуэли! И тогда я прославлюсь, и все красивые дамы меня полюбят!

Тельма засмеялась, но мгновение спустя ее лицо приняло мрачное выражение.

– Вы никогда не должны говорить неправду, – сказала она. – Нельзя обманывать других – даже в мелочах.

Дюпре снизу вверх посмотрел на нее вопросительно, чувствуя себя словно ребенок, которого отругали.

«Никогда не говорить неправду, – подумал он. – Боже мой! Во что же тогда превратится моя жизнь!»

Он принялся размышлять и с изумлением понял, что множество вещей при таком условии станут для него невозможными. Между тем Гулдмар занимался тем, что разливал вино по бокалам для других молодых людей и одновременно весьма оживленно разговаривал.

– Я тебе вот что скажу, Тельма, милая, – сказал он серьезным тоном, – с нашим Сигурдом что-то очень не так. Бедный парнишка всегда такой добрый и покладистый. А сегодня он повел себя как дикое животное, злобное и дерзкое. Мне было очень печально это видеть! Боюсь, настало время, когда он больше не может оставаться твоим слугой, детка, потому что он стал опасен!

– О, отец! – воскликнула Тельма с искренним беспокойством. – Конечно же, нет! Он так нас любит, что не причинит нам никакого вреда! Он такой кроткий и ласковый!

– Может быть, может быть! – прогудел старый фермер и с сомнением покачал головой. – Но когда у человека не все дома, его мозг – что судно без балласта. Безопасное плавание на таком судне невозможно. Пусть Сигурд и не хочет причинять никому вреда – но все же вполне может это сделать, находясь не в себе, и потом будет жалеть об этом. Когда беда случается, плакать уже поздно – и к тому же, признаюсь, шутки, которые он стал отпускать в последнее время, мне не нравятся.

– Кстати, вы мне напомнили кое о чем! – сказал Лоример. – Знаете, у Сигурда в последнее время развилась необычайно сильная антипатия по отношению к Филу. Странно, конечно, но это факт. Может, именно это расстраивает его нервы?

– Я и сам это заметил, – подтвердил Эррингтон. – И мне очень жаль, что так случилось, тем более что я, насколько помню, ничего плохого ему не сделал. Он, правда, просил меня уехать из Альтен-фьорда, а я отказался. Но я не предполагал, что он может придавать своей просьбе серьезное значение. Однако очевидно, что моего общества он не выносит.

– Вот как! – с горечью сказала Тельма. – В таком случае он, должно быть, в самом деле очень болен, потому что все другие люди относятся к вам с симпатией, что совершенно естественно.

Девушка говорила совершенно искренне и от чистого сердца. Однако глаза Эррингтона после этих ее слов сверкнули, и он улыбнулся улыбкой, в которой легко читалась нежность и благодаря которой все его лицо словно засияло.

– Вы так добры ко мне, мисс Гулдмар!

– Дело не в доброте – это правда! – ответила девушка, и было ясно видно, что и на этот раз она говорит то, что думает.

В этот момент из-за двери в комнату заглянуло румяное женское лицо с радостно сияющими глазами.

– Да, Бритта! – с улыбкой сказала Тельма. – Мы уже совершенно готовы!

Лицо тут же исчезло. Олаф Гулдмар повел всю компанию на кухню, которая одновременно служила и столовой, где на полированном сосновом столе был накрыт добрый ужин.

Специально для Дюпре в кухню перенесли кресло Олафа Гулдмара. Француз хотя и заявил в ответ, что слишком большое внимание к его персоне может пойти ему во вред, тем не менее это его очень позабавило и развеселило. Вскоре все собравшиеся в доме, включая Бритту, расселись за столом, на котором лежали приборы из старинного серебра и поблескивали красивые бокалы работы иностранных мастеров. Впечатление от всего этого великолепия еще больше усиливали белоснежная скатерть и салфетки из домотканой материи.

Несколько минут все весело разговаривали. Макфарлейн соперничал с Дюпре в комплиментах в адрес Бритты, которая в самом деле была приятной девушкой и заслуживала мужского внимания. Следует сказать, что в доме Гулдмаров она была не простой служанкой. Тельма очень ее любила и доверяла ей, да и сам Гулдмар всегда относился к ней как к члену семьи.

Все веселились и вели себя раскованно, а потому шум радостных голосов эхом отражался от массивных балок потолка и выплескивался наружу через открытые дверь и окно, в которые хорошо было видно багровое солнце, похожее на озеро огня. Собравшиеся от души наслаждались обществом друг друга и ужином. В кухне громко рокотал хохот хозяина в ответ на шутки Лоримера. Внезапно раздался чей-то сильный хриплый голос, громко выкрикнувший:

– Олаф Гулдмар!

– Я здесь! – проревел в ответ старый фермер и резко повернулся на стуле. – Кто там меня зовет!

– Я!

Высокая, худая старческая женская фигура возникла на пороге и остановилась, не входя в дом. Пришедшая распахнула черную шаль, в которую была закутана. От этого движения ее неприбранные седые волосы окончательно растрепались и повисли лохмами, частично закрывая увядшее, иссохшее лицо. Женщина обвела взглядом собравшихся, и ее темные глаза злобно сверкнули. Бритта при виде гостьи негромко вскрикнула и, не задумываясь о том, насколько это уместно, прильнула головой с каштановыми кудряшками к рукаву Дюпре, прижавшись к нему лицом. Следует отдать французу должное – он воспринял это как само собой разумеющееся и подался вперед, еще надежнее закрывая собой девушку. Старый фермер поднялся со стула, и лицо его приобрело жесткое выражение.

– Что ты здесь делаешь, Ловиса Элсланд? Ты пришла сюда пешком из Тальвига с визитом, хотя знаешь, что ты здесь нежеланная гостья?

– Да, я знаю, что меня здесь не хотят видеть, – надменно ответила Ловиса, заметив ужас Бритты и удивленные взгляды Эррингтона и его друзей. – Так было всегда. Но больше всего мое присутствие нежелательно здесь в час пиршеств и безумных выходок – потому что кто же захочет получить послание от Всевышнего, когда рты набиты лакомствами, а мозги отказываются соображать из-за злокозненного воздействия вина? И все же я пришла сюда, несмотря на все твои прегрешения, Олаф Гулдмар, укрепившись духом благодаря вере в Господа нашего и набравшись смелости оказаться на пороге твоего Богом проклятого дома, чтобы еще раз предъявить тебе мое справедливое требование. Верни мне дочь моей покойной дочери! Дай мне возможность воссоединиться с заблудшим созданием, которое было бы мне опорой в беззащитной старости, если бы твои поганые языческие заклинания не заставили ее отдалиться от меня. Освободи ее и скажи ей, чтобы она вернулась ко мне, в мой опустевший дом, к моему погасшему очагу. Если ты сделаешь так, я остановлю бурю, которая грозит тебе и твоему жилищу, разгоню темные тучи разрушения. Я отведу от тебя гнев Господа. Да! Ради прошлого, ради прошлого!

Последние слова Ловиса произнесла едва слышно, словно адресовала их в большей степени себе, чем Гулдмару. Договорив, она отвела взгляд от Гулдмара и других собравшихся за столом, плотнее завернулась в шаль и стала ждать ответа.

– Клянусь всеми богами моих предков! – вскричал Гулдмар, по голосу которого было ясно слышно, что он не на шутку рассердился. – Это уже выходит за границы моего терпения! Разве я не твердил тебе множество раз, глупая твоя душа, что твоя внучка – не рабыня? Она свободный человек и может вернуться к тебе, если захочет; или она может оставаться с нами, где ей живется куда счастливее, чем в твоей хижине в Тальвиге. Бритта! – Олаф Гулдмар грохнул своим кулачищем по столу. – Послушай, детка, скажи свое слово! Что тебе по душе? Вот твоя родственница. Ты хочешь пойти с ней? Ни твоя хозяйка, ни я – мы не станем препятствовать тебе, поступай, как тебе хочется.

После этих слова Бритта, которая продолжала прятать лицо на плече у Дюпре, вдруг подняла голову, тем самым несколько смутив и удивив француза. Больше же всего его поразило написанное на круглом розовом личике девушки выражение протеста и неприятия.

– Вы хотите, чтобы я пошла с вами! – резко выкрикнула она, обращаясь к пожилой женщине, которая продолжала стоять неподвижно и казалась совершенно невозмутимой. – Вы думаете, я забыла, как вы обращались с моей матерью, или как вы били и морили голодом меня? Вы злобная старая женщина! Как вы посмели прийти сюда? Мне стыдно за вас. Вы запугали мою мать до смерти – да, да, вы знаете, что так оно и есть! А теперь вы хотите сделать то же самое со мной! Но вам это не удастся – это я вам точно говорю! Я достаточно взрослая, чтобы поступать так, как мне хочется. И я скорее умру, чем стану жить с вами!

Затем от избытка эмоций Бритта разрыдалась, не обращая никакого внимания на поощрительные кивки и слова одобрения, которые забормотал себе под нос Дюпре по-французски: «Браво, малышка! Хорошо сказано! Нет, в самом деле здорово! Мне, во всяком случае, так кажется!»

На Ловису все сказанное, казалось, не произвело никакого впечатления. Вскинув голову, она посмотрела на Гулдмара.

– Это и есть твой ответ? – спросила она.

– Клянусь мечом Одина! – взревел старый фермер. – Эта женщина, должно быть, сумасшедшая! Мой ответ? Девушка сама тебе ответила, и, по-моему, достаточно ясно! Ты что, глухая, Ловиса Элсланд? Или в самом деле умом тронулась?

– Слышу я очень хорошо, – спокойно ответила Ловиса, – и мой рассудок, Олаф Гулдмар, так же ясен, как и твой. И благодаря урокам, которые ты дал мне когда-то давно, – добавила женщина и посмотрела с особой пристальностью на фермера, который, однако, судя по всему, не понял ее намека, – я знаю английский язык, который мы слышим теперь очень часто – слишком часто! Бритта не сказала ничего такого, чего я бы не поняла. Но я прекрасно знаю, что это говорила не она, а демон внутри нее. И этот демон будет изгнан из нее прежде, чем я умру! Да, с Божьей помощью я…

Тут Ловиса вдруг умолкла и устремила злобно сверкающий взгляд на Тельму. По глазам девушки было понятно, что она удивлена яростью, которая ясно читалась в глазах гостьи. Ловиса улыбнулась со злым торжеством.

– Думаю, ты меня знаешь! – сказала она. – Ты ведь видела меня раньше?

– Да, и часто, – мягко ответила Тельма. – Мне всегда было вас жаль.

– Жаль меня! – вскричала, почти взвизгнула пожилая женщина. – Почему? С какой стати тебе меня жалеть?

– Не отвечай ей, дитя! – сердито вмешался в разговор Гулдмар. – Она ненормальная, как зимние ветра, и просто пытается дразнить и изводить тебя.

Но Тельма успокаивающим жестом положила ладонь на плечо отца и, глядя на Ловису, безмятежно улыбнулась.

– Почему? – переспросила девушка. – Потому что вы кажетесь очень одинокой и грустной. Должно быть, вы потому и злитесь на все тех, кто счастлив! И мне кажется, очень жаль, что вы не хотите оставить Бритту в покое – если вы с ней будете жить вместе, вы будете без конца ссориться. А разве вам не хочется, чтобы она думала о вас хорошо после того, как вы умрете?

Ловиса чуть на захлебнулась от ярости. Ее лицо одна за другой стали искажать такие страшные и отвратительные гримасы, что все присутствующие, за исключением Тельмы, были неприятно поражены этим зрелищем.

– После того как я умру, – хриплым голосом пробормотала гостья. – Значит, ты уже на это рассчитываешь, не так ли? Вот как! Но откуда ты знаешь, кто из нас умрет раньше? – Тут Ловиса, повысив голос, крикнула: – Выйди вперед, Тельма Гулдмар! Дай я взгляну на тебя лицом к лицу!

Эррингтон что-то негромко сказал, и фермер, реагируя на его слова, уже собирался снова вмешаться в разговор, но Тельма отрицательно покачала головой, улыбнулась и поднялась со своего места за столом.

– Я сделаю что угодно, чтобы успокоить ее, бедная, несчастная душа! – прошептала девушка. Отойдя от Эррингтона, она приблизилась к Ловисе и остановилась на расстоянии вытянутой руки от пожилой женщины. Она казалась белым ангелом, сошедшим с церковного алтаря, и стояла неподвижно, выпрямившись, а на лице у нее и в ее прекрасных глазах можно было отчетливо видеть выражение глубокой и искренней жалости. Ловиса же впилась в девушку мрачным, испепеляющим взглядом старой ведьмы, выражающим звериную жестокость и безжалостную, безграничную ненависть.

– Дочь Сатаны! – изрыгнула Ловиса голосом, в котором явственно были слышны ужас и отвращение. – Создание, в чьих жилах непрерывно горит адский огонь. Проклинаю тебя! Проклинаю красоту твоего тела – пусть оно станет омерзительным в глазах всех мужчин! Пусть тот, кто рискнет обнять тебя, познает несчастье, а жизнь его разрушится! Пусть те, кто любят тебя, тебя бросят! Пусть твое сердце разобьется так же, как разбилось мое! Пусть твоя брачная постель всегда остается пустой и холодной! Пусть дети твои чахнут и тоскуют всю жизнь с момента своего рождения! Пусть вся твоя жизнь до самой могилы будет полна горя, а твоя смерть окажется долгой и ужасной! Прошу Всевышнего быть свидетелем всего, что я сказала, и выполнить каждое мое слово!

Истерически вскинув руки, Ловиса повернулась и покинула дом Гулдмаров. Как только это случилось, все присутствовавшие за столом, до сих пор хранившие изумленное молчание, вдруг разом словно пришли в себя. Старый Гулдмар решил броситься вдогонку за Ловисой и заставить ее взять все свои полные злобы слова обратно. Эррингтон просто кипел от бешенства, а Бритта горько расплакалась. Даже обычно ленивый Лоример выглядел взбудораженным и раздраженным.

– Верните ее обратно, – сказал он, – и я ей такое устрою!

Тельма, однако, не двинулась – она осталась стоять почти на том самом месте, где стояла, когда Ловиса ушла. Девушка улыбалась, но была очень бледна. Эррингтон подошел к ней. Она повернулась к нему и умоляюще протянула к нему руки.

– Мой друг, – негромко сказала она, – вы считаете, что я заслуживаю столько проклятий? Во мне есть что-то такое, что можно считать злом?

Трудно сказать, что ответил бы на это Эррингтон, чье сердце бешено колотилось – ему отчаянно хотелось взять эти прекрасные руки в свои и покрыть их страстными поцелуями. Однако его опередил старый Гулдмар, который заключил дочь в объятия и крепко прижал к себе, так что его серебристая борода частично перепуталась с пышными золотистыми волосами Тельмы.

– Никогда не бойся злых языков, моя птичка, – с любовью сказал старый фермер. – Их проклятия не нанесут тебе никакого вреда ни на земле, ни на небе. Злые слова скатятся с тебя и с твоей души, как капли воды скатываются с крыла голубки! Приободрись, моя дорогая, приободрись! Что ты! Ведь твоя религия учит, что добрая и милостивая мать Христова, сидя на небе с ангелами вокруг нее, присматривает за всеми невинными девушками. Неужели ты думаешь, что она позволит какой-то старухе, которая одержима злобой и завистью, испортить твою молодую жизнь? Нет, нет! Она тебя проклинала? – Старый фермер громко расхохотался, чтобы скрыть слезы, выступившие на его глазах. – Ты услада моего сердца, такая же, какой раньше, еще до твоего появления на свет, была твоя мать. Пойдем же, пойдем! Подними твою прекрасную головку – видишь, у собравшихся в нашем доме веселых молодых людей уже вытянулись лица, а Бритта рыдает так, что того и гляди наполнит слезами целое ведро! Одна твоя улыбка сразу же вернет всем нам хорошее настроение. Ну вот, молодец!

Тельма подняла голову и обвела взглядом помещение, где происходила вечеринка. Встретившись глазами с Филипом, лицо которого более чем красноречиво говорило о его чувствах, девушка смущенно покраснела и осторожно высвободилась из объятий отца.

– Давайте же продолжим наш ужин и не будем больше думать об этой злобной старой ведьме, – продолжил Гулдмар. – Мне кажется, она не в себе и большую часть времени не осознает, что болтает. Ну же, Бритта, прекрати всхлипывать и вздыхать – это не на пользу твоему личику и к тому же никак не поможет залатать дыру в мозгах твоей бабки!

– Гадкая, злобная, противная старуха! – все еще со слезами в голосе произнесла Бритта. – Я никогда, никогда, никогда не прощу ее! – Девушка подбежала к Тельме, ухватила ее руку и с любовью поцеловала. – О, моя дорогая, моя дорогая! Подумать только, она проклинала вас! Какая ужасная, ужасная злоба! О! – В глазах Бритты сверкнул гнев. – Я могла бы побить ее до синяков!

Бешенство Бритты выглядело почти комично, поэтому все рассмеялись, включая Тельму, но она продолжала тепло пожимать руку своей служанки.

– Фу, как стыдно! – с серьезным видом произнес Лоример. – Маленькие девочки не должны бить своих бабушек. В богослужебной книге на этот счет есть особый запрет, верно ведь, Фил?

– Я совершенно уверен, что ничего об этом не знаю! – весело парировал Филип. – Мне кажется, там есть что-то насчет того, что мужчина не имеет права жениться на свой бабушке – может быть, ты это имеешь в виду?

– Ну да, несомненно, – расслабленно промурлыкал Лоример, возвращаясь вместе с остальными за стол. – Я помню, что там был какой-то специальный пункт, особо касающийся освященных веками родственных отношений, и сводится он к тому, что человек сам вправе решать, как ему поступать, если эти отношения оказываются плохими и проблемными – как в случае с отношениями между Бриттой и ее бабулей. До чего же омерзительные слова способен изрыгать рот этой старой леди!

– Она норвежская радикалка! – заявил Дюпре. – Наверное, она бы отлично танцевала карманьолу!

Макфарлейн, который на протяжении всего происшедшего неприятного инцидента хранил молчание, поднял голову и сказал:

– Она просто слишком набожна и любит предвещать дурное. Эта женщина напомнила мне о моей тетке из Глазго, которую считали колдуньей. Бывало, сидит она в кресле и водит пальцем по Библии. И вдруг заявляет, что отправится прямиком на небо по специальному приглашению Господа, а все ее кровные родственники будут кричать и визжать, горя в аду. Вот уж она умела сыпать проклятиями при случае! Меня она ругала и проклинала с тех самых пор, с каких я ее помню, и делала это от восхода до заката солнца. Но, как видите, мне это нисколько не повредило. Что же касается тетки, то она, скорее всего, ни на йоту не изменилась к лучшему.

– А все же Ловиса Элсланд когда-то давно была стройной и веселой девушкой, – задумчиво произнес Гулдмар. – Я помню ее еще с тех времен, когда мы оба были молоды. Тогда большая часть моей жизни проходила в море или около него. Я чувствовал себя счастливым только в те моменты, когда волны несли меня и мой корабль от одного берега к другому. Наверное, так во мне проявлялся беспокойный дух моих предков. Я никогда не чувствовал себя удовлетворенным, если хотя бы раз в полгода или около того не видел перед собой какие-нибудь новые, еще незнакомые мне берега. Да! Ну, а Ловиса всегда оказывалась на берегу ближе всех к моему кораблю среди тех, кто приходил проводить меня во время моего отплытия из фьорда. И, как бы долго я ни отсутствовал, она всегда оказывалась на берегу, когда мой корабль возвращался обратно. Мы с ней и ее подружками тогда много шутили. Говорю вам, она была тогда милой девушкой, на нее было приятно смотреть. А теперь она похожа на фигуру из тех, что вырезают на носу судна для украшения – да только после кораблекрушения. Брак испортил ее характер. Ее муж был, наверное, самым угрюмым и злобным типом во всей Норвегии. Когда его рыболовное судно затонуло во время шторма неподалеку от Лофоденских островов, сомневаюсь, что Ловиса пролила по нему много слез. Муж ее единственной дочери утонул во время того же шторма. Молодая женщина, мать Бритты, вышла за него замуж всего за три месяца до этого, а потом все тосковала и тосковала, и даже когда у нее родился ребенок, не нашла утешения в этом. Она умерла через четыре года после рождения малышки. Мне доводилось слышать, что ее смерть ускорило жестокое обращение с ней со стороны Ловисы. Так или иначе, жизнь у бабушки после смерти матери была для девочки очень нелегкой – так ведь, Бритта?

Девушка посмотрела на Гулдмара и в знак подтверждения несколько раз резко кивнула головой.

– И тогда, – продолжил Гулдмар, – когда моя дочь окончательно вернулась из Франции, Бритта как-то раз случайно ее увидела, и ей понравилось лицо Тельмы – вот ведь странно, не правда ли? – Гулдмар хитро прищурился и подмигнул Бритте. – В общем, она стала упрашивать Тельму, чтобы та взяла ее к себе служанкой. И вот она здесь. Теперь вы знаете ее историю – Бритта была бы просто счастлива, если бы ее бабка оставила ее в покое. Но глупая старая женщина почему-то думает, что ее внучку заколдовали и что Тельма – ведьма и занимается такими вещами. – Старый фермер рассмеялся. – Хотя доля правды в этом есть, но совсем не в том смысле, в каком все это понимает Ловиса.

– Все женщины ведьмы! – заявил Дюпре. – Бритта и сама немножко ведьма!

Розовые щечки Бритты порозовели еще сильнее, и она отбросила ладонью со лба свои каштановые кудряшки жестом, который привел француза в восторг. Забыв о своей пораненной щеке и об уродливых бинтах, охватывающих его голову, он не отрывал глаз от небольшой фигурки с округлыми формами, довольно плотно стянутыми алым корсетом. Не могли не привлекать внимания Дюпре и соблазнительные розовые губки, которые находились в опасной близости от него.

«Если бы только не эти красные руки, – думал он. – Боже! Какой очаровательной была бы эта девушка! Любой нормальный человек немедленно укокошил бы противную бабку и расцеловал ее внучку!»

Пока француз с восхищением разглядывал Бритту, она стала хлопотать у стола, обслуживая каждого из сидящих за ним вежливо и умело, но при этом явно с особым пиететом относилась к Тельме. Она подкладывала ей кушанья и подливала вина в бокал не только с максимальной предупредительностью, но и нежностью. Это нетрудно было заметить, и выглядело это весьма трогательно.

Постепенно в общий разговор втянулись все участники застолья. Ничто больше не мешало праздничному ужину – разве что Эррингтон казался немного рассеянным и невпопад отвечал на многие из адресованных ему вопросов, не особенно заботясь о том, были ли его ответы вполне ясными и вразумительными. Мысленно он витал в эмпиреях. Он понял наконец, что хотели сказать поэты в своих мелодичных стихах, которые часто золотистыми нитями вплетались в музыку, превращаясь в песни. Ему казалось, что он ухватил самый смысл собственной жизни, и это доставляло ему странную сладкую боль. У него возникло ощущение, будто у него не пять, а тысячи чувств, и все они мгновенно откликаются на любое, даже самое легкое на них воздействие. Он вдруг ощутил ток и пульсацию крови в своих жилах, и это стало чем-то совершенно новым для него, чем-то таким, что он не мог контролировать. Он был не состоянии сдержать свое сердце, которое начинало биться чаще от звуков голоса Тельмы, от движения воздуха, которое он чувствовал, когда она проходила рядом с ним в своем белом платье.

Какой смысл ему и дальше пытаться обманывать себя? Он любит ее! Ужасный и в то же время прекрасный ураган любви наконец ворвался и в его жизнь. От захватившего Эррингтона вихря страсти не было спасения, это походило на невероятной силы грозу с ослепительными молниями и оглушительным громом.

Он коротко вдохнул и выдохнул. Веселые голоса вокруг него слились в шумовой фон, в котором он уже не различал ни слова, и соединились со звуком набегавших на недалекий берег волн. Филип снова посмотрел на Тельму – такую красивую, такую совершенную не только телом, но и душой. В его глазах она поднялась на недосягаемую высоту и теперь обладала в его воображении достаточной властью, чтобы ниспослать ему смерть или спасение. Какой спокойной она казалась! Девушка молча терпеливо слушала длинную историю, которую ей рассказывал Макфарлейн, чей шотландский акцент она понимала с трудом. Пожалуй, Тельма была все же чуть бледна, да еще в глубине ее глаз затаилось беспокойство. Но она, слушая Макфарлейна, время от времени улыбалась – и что это была за улыбка! Наверное, так могли бы выглядеть безупречно выполненные в мраморе «зовущие к поцелуям» губы греческой богини Афродиты, если бы каким-то чудом в них вдохнули жизнь. Наблюдая за Тельмой, Эррингтон ощущал и некое подобие благоговейного страха. Ведь, по сути, она держала в руках его судьбу. А что, если она его не полюбит? Что, если он навсегда потеряет ее? Эта мысль была для Филипа непереносимой. У него закружилась голова. Он резко отодвинул от себя бокал с еще не попробованным вином и резко встал из-за стола, не понимая, что это его действие вызывает у остальных удивление.

– Эй, Фил, вы что задумали? – окликнул его Лоример. – Подождите меня!

– Вы устали от нашей компании, мой мальчик? – беззлобно осведомился Гулдмар. – У вас был длинный день, вы бродили по горам на свежем воздухе, так что вам, наверное, хочется отправиться спать.

– Клянусь жизнью, сэр, – ответил несколько смущенный Эррингтон, – я сам не знаю, почему я вскочил! Просто я задумался – должен сказать, я иногда бываю довольно задумчив, и…

– Он попросту заснул за столом, но не хочет этого признавать! – перебил друга Лоример. – Извините его – он хотел как лучше! Он выглядит очень усталым. Думаю, мистер Гулдмар, нам пора возвращаться на яхту. Кстати, вы ведь завтра отправитесь вместе с нами в плавание, не так ли?

– О да, – сказала Тельма. – Мы с вами обогнем остров Сёрёйа – это место таинственное, о нем почти ничего не известно, но там очень красиво. И существует множество историй и легенд про эльфов и еще один местный народец – говорят, они живут там в глубоких ущельях. Вы ничего не слышали о нем? – спросила Тельма, обращаясь к Эррингтону и совершенно не осознавая, с каким трудом ему удается сохранять хладнокровие в ее присутствии. – Нет? Тогда я вам завтра про них расскажу.

Гости и хозяева вышли из дома на крыльцо. Пока отец Тельмы прощался с остальными, сама Тельма внимательно всмотрелась в мрачное лицо Эррингтона, и на ее губах появилась заботливая улыбка.

– Боюсь, вы в самом деле очень устали, мой друг, – негромко сказала она. – Или все дело в головной боли? Она вас мучает?

Филип схватил ее руки и поднес их к губам.

– Вы хотите сказать, что вам было бы не все равно, если бы я страдал от боли? – спросил он совсем тихо.

Затем, прежде, чем девушка успела ответить, он отпустил ее пальцы и со своей обычной непринужденной вежливостью обратился к Гулдмару:

– Так значит, мы обязательно ждем вас завтра, сэр! Доброй ночи!

– Доброй ночи, мой мальчик!

После этого Эррингтон и его друзья, продолжая оглашать ночной воздух словами прощания и размахивая шляпами, отдавая тем самым должное уважение Тельме, стали удаляться по извилистой тропинке, ведущей от дома к берегу моря. Девушка стояла рядом с Гулдмаром до тех пор, пока звук шагов гостей не затих вдали, а затем крепко прижалась к отцу и положила голову ему на грудь.

– Что, замерзла, моя птичка? – спросил старый фермер. – Эй, да ты дрожишь, дитя – и это при том, что от солнечного света воздух все еще остается теплым, словно вино. Что тебя беспокоит?

– Ничего, отец! – Девушка чуть отодвинулась и подняла на Гулдмара глаза, сияющие, словно ночные звезды. – Скажи мне, ты все еще часто думаешь о моей матери?

– Часто? – Лицо Гулдмара одновременно выразило печаль и нежность. – Она в моих мыслях всегда! Я вижу ее перед собой и ночью, и днем, да! Временами мне кажется, что я чувствую, как она обнимает меня обеими руками за шею. Но почему ты задала мне такой странный вопрос, малышка? Разве возможно забыть того, кого ты любил?

Тельма несколько минут молчала, а потом поцеловала отца и пожелала ему спокойной ночи. Он, держа ее за руку, всмотрелся в ее лицо с некоторым беспокойством.

– С тобой все хорошо, дитя? – спросил он. – Твоя маленькая ручка горячая, как огонь, а глаза горят слишком ярко, так что ты вряд ли сейчас сможешь заснуть. Ты уверена, что тебя ничто не тревожит?

– Конечно, совершенно уверена, – ответила девушка с немного странной, мечтательной улыбкой на губах. – Со мной все хорошо, и я счастлива!

С этими словами Тельма повернулась, чтобы уйти в дом.

– Погоди! – окликнул ее отец. – Обещай мне, что ты больше не будешь думать о Ловисе!

– Я про нее уже почти не помню, – ответила девушка. – Бедняжка! Она так ругала и проклинала меня потому, что, я думаю, ей самой очень плохо – она ведь совсем одинока, никто ее не любит; должно быть, тяжело так жить! А проклятия иногда превращаются в благословения, отец! Спокойной ночи!

И Тельма по деревянным ступенькам лестницы, состоящей из одного пролета, поднялась наверх, в свою спальню – небольшую треугольную комнатку, такую чистую и белую внутри, словно изнанка морской ракушки. Даже не взглянув в небольшое зеркало, которое, казалось, так и приглашало сделать это, чтобы отразить мечты, читающиеся на прекрасном лице девушки, она направилась к забранному причудливой формы решеткой окну, опустилась перед ним на колени, оперлась локтями на подоконник и стала смотреть вдаль, на синие воды фьорда. Она смогла разглядеть английский флаг, развевающийся на мачте «Эулалии». Ей даже показалось, что она слышит плеск весел шлюпки, на которой Эррингтон со своими друзьями возвращался на яхту. Глаза ее наполнились слезами, которые через некоторое время перелились через край и закапали теплым дождиком на ее сложенные на подоконнике руки.

– Было бы мне не все равно, что тебе больно? – прошептала она. – О, любовь моя! Любовь моя!

Затем, словно испугавшись и не желая, чтобы даже ветер услышал ее негромкое восклицание, Тельма торопливо закрыла окно, и ее щеки залил горячий румянец.

Быстро раздевшись, она скользнула в свою небольшую белую кровать и, закрыв глаза, сделала вид, что спит. Однако на самом деле она грезила наяву, грезила о любви, и в этих грезах все ее самые смелые желания и надежды исполнялись, хотя время от времени и перемежались с какими-то темными тенями, разогнать которые у нее не было сил. Несколько позднее, когда уже и старый Гулдмар крепко заснул, а золотистые лучи полуночного солнца залили все укромные уголки дома фермера и засияли, отражаясь от конька крыши и от запертой решетки на окне комнаты Тельмы бриллиантовыми бликами, перед домом появился человек. Он явно не находил себе места и в конце концов улегся ничком на траву под окном комнаты девушки. При этом он вывернул шею таким образом, что его широко открытые ярко-голубые глаза, сверкающие на худом бледном лице, были устремлены в освещенное солнцем небо. Сигурд пришел домой – раскаивающийся, убитый горем, пристыженный. И с разбитым сердцем.

Глава 13

Любовь! Любовь! Восторга ты врата!

Порог блаженства, счастья торжество

Для Господа созданий! Вот и я

Вверх по твоим ступеням устремляюсь

И день, и ночь – познать

Возвышенное, что в твоей глуби таится.

Эрик Маккей. Любовные письма скрипача

Следующее утро выдалось исключительно жарким – со стороны фьорда не веяло ни малейшего дыхания ветерка. Стояла тяжелая духота, от которой даже вид безоблачного неба казался гнетущим. Такая жара необычна для этой части Норвегии и, по словам Вальдемара Свенсена, предвещала какие-то перемены в погоде. На борту «Эулалии» все было готово для путешествия к острову Сёрёйа. В машинном отделении развели пары, и группа матросов в красных кепках готовилась поднять якорь, как только будет подан сигнал. Все уже позавтракали. Макфарлейн сидел в кают-компании и делал записи в своем дневнике – в этом вопросе он всегда отличался пунктуальностью. Что же касается Дюпре, которого из-за его травмы признали неспособным к какой-то активной деятельности, то он полулежал в установленном на палубе шезлонге и с восторгом листал целую кипу французских политических журналов подстрекательского содержания, которые были доставлены как раз в это утро. Эррингтон и Лоример рука об руку расхаживали по палубе, внимательно наблюдая за водами фьорда, чтобы как можно раньше заметить возвращающуюся шлюпку, посланную на берег за Тельмой и ее отцом. Эррингтон выглядел возбужденным и раздосадованным, Лоример – спокойным и ироничным.

– Я ничего не могу поделать, Фил! – сказал он. – Бесполезно меня без конца дергать и нервировать. Конечно, со стороны Дайсуорси это была наглость, но нет никаких сомнений в том, что он сделал ей предложение – как и в том, что она ему отказала. Мне казалось, я говорил вам, что у вас есть соперник – не в моем лице, как вы, похоже, подумали вчера, а в лице нашего толстого благочестивого приятеля.

– Соперник! Тьфу! – воскликнул Эррингтон с сердитым смешком. – Да он даже пинка моего не стоит!

– Возможно, так и есть! И все же у меня имеется ощущение, что он не из тех людей, которые принимают «нет» в качестве ответа. Он станет строить козни против бедной девушки и сделает ее жизнь ужасной – если только…

– Что «если только»? – тут же поинтересовался Филип.

Лоример остановился, оперся спиной и локтями о поручни палубы и посмотрел другу прямо в глаза.

– Если только вы не урегулируете эту проблему, – сказал Лоример, немного поколебавшись. – Вы ведь ее любите – ну так и скажите ей это!

Эррингтон положил ладонь на плечо Джорджа.

– Знаете, я привык считать себя храбрецом, но на поверку выходит, что я самый настоящий трус. Я не осмеливаюсь ей это сказать! Она – Тельма – не как другие женщины. Можете считать меня дураком – да вы, наверное, так и думаете, – но клянусь вам, я боюсь поговорить с ней. Потому что… потому что… понимаете, старина, а вдруг она мне откажет? Если я буду знать, что надежды нет… не хочу выглядеть сентиментальным, но… но моя жизнь станет совершенно пустой и бесполезной – такой бесполезной, что я сомневаюсь, что у меня найдутся силы дожить ее до конца!

Лоример выслушал друга молча, не перебивая его – отчасти просто из сочувствия, отчасти потому, что так ему легче было удерживать свои эмоции под контролем.

– Но почему вы с таким упорством думаете о плохом? – спросил он наконец. – А что, если она вас любит?

– А что, если она ангел, слетевший с небес на землю? – ответил Филип с печальной улыбкой. – Мой друг, кто я такой, чтобы так сильно себе льстить? Будь она обычной женщиной из тех, для которых брак – это главная цель существования, все было бы по-другому. Но она не такая. Она мыслит как ребенок или как поэт. Так с какой стати я буду эгоистично досаждать ей и нервировать ее своей страстью? Ведь любая страсть эгоистична, даже в своем наилучшем выражении. Как я могу рисковать, разрушая добрые дружеские чувства, которые она, возможно, ко мне питает, заявив ей о моей любви, которая, вполне вероятно, ей совершенно не нужна!

На лице Лоримера, глядящего на друга, появилось выражение благодушного удивления.

– Фил, вы вовсе не такой самоуверенный человек, каким я вас считал, – сказал он, посмеиваясь. – Ну, или вы совершенно слепы – слепы, как летучая мышь, старина! Послушайтесь моего совета – не теряйте больше времени на подобные мысли. Сделайте «дочь норвежского короля» счастливой! – Джордж коротко вздохнул. – Именно вы тот человек, который может это сделать. Полоумный Сигурд намного прозорливее вас. Он чувствует, откуда ветер дует – именно поэтому он ощущает себя таким несчастным. Он думает – и в этом он, надо признать, прав, – что потеряет свою «прекрасную розу северного леса», как он называет Тельму. Поэтому он и невзлюбил вас. Боже мой! – Лоример закурил сигарету и с наслаждением затянулся. – Мне кажется, что мой ум с возрастом становится все острее, а ваш, мой дорогой друг, – уж извините! – наоборот, притупляется. В противном случае вы бы, конечно, поняли…

Лоример, не договорив, внезапно умолк.

– Ну, продолжайте же! – азартно воскликнул Филип, глаза которого ожили и загорелись. – Понял что?

Лоример засмеялся.

– Что шлюпка с вашей солнечной принцессой направляется сюда, и очень быстро, так что, старина, вы уж поторопитесь, чтобы встретить ее!

Так оно и оказалось. Дюпре, приподнявшись в шезлонге, энергично размахивал каким-то французским журналом, приветствуя гостей. Эррингтон бросился к трапу с гораздо более ярким, чем обычно, румянцем на его привлекательном лице, чувствуя, как сердце забилось чаще от радостного возбуждения. Если намеки Лоримера имеют хоть какое-то основание, если Тельма в самом деле любит его хоть немного… Это казалось Филипу несбыточной мечтой. Но, может, все же стоило рискнуть? Он решил, что обязательно поговорит с Тельмой в этот день, если только обстоятельства будут этому способствовать. Приняв это решение, он тут же похвалил себя за смелость и изобретательность.

Его приподнятое настроение переросло в ликование, когда Тельма ступила на палубу и протянула ему руки в знак приветствия. Здороваясь с ней и с ее отцом, Эррингтон взял руки девушки в свои и сразу же заметил, что в ней что-то слегка изменилось. Казалось, что в ее душе таится какая-то мечта – видимо, слова, которые он сказал накануне вечером, во время прощания, удивили ее и произвели на нее впечатление. Взгляд ее голубых глаз теперь то и дело избегал его взгляда. Но даже в те мгновения, когда он был устремлен на Эррингтона, он уже не казался таким бесхитростным, как раньше. Голос девушки звучал смущенно, и она, казалось, частично утратила свои обычные жизнерадостность и самообладание. При этом она казалась еще более прекрасной, чем до этого – ее, безусловно, украшали легкое смущение и подчеркнутая кротость. Любовь заманила в свои пленительные сети ее душу и тело, и она, как Маделина у Китса, «не ангел ли, покинув вышний дол, колена преклонить из рая снизошел»[14]!

Как только дочь и отец Гулдмары взошли на борт, матросы, помогая себе ритмичными возгласами, напоминавшими веселую песню, подняли якорь. В крепких руках Вальдемара Свенсена брашпиль вращался быстро. Вскоре «Эулалия», оставляя за собой белоснежный пенный след, вышла из гостеприимного для нее фьорда и направилась в открытое море, легко прокладывая себе путь среди многочисленных живописных островов. Каждый местный житель с небольшой фермы или из крохотной деревушки, разбросанных по берегам, ненадолго останавливался, чтобы проводить взглядом прекрасное судно. При этом они невольно завидовали богатству англичан, которые могли позволить себе проводить летние месяцы в праздности, да еще в таких роскошных условиях. Тельма сразу же уселась рядом с Дюпре и, казалось, была рада возможности переключить всеобщее внимание со своей персоны на француза.

– Вам лучше, месье Дюпре, не так ли? – мягко поинтересовалась она. – Сегодня утром мы видели Сигурда. Он вернулся домой ночью. Он очень, очень расстроен тем, что поранил вас!

– Ему нет нужды извиняться, – жизнерадостно сказал Дюпре. – Я просто в восторге от того, что он обеспечил мне это рассечение, потому что, если бы не это, я уверен, что он выбил бы глаз Филипу. А вот это уже было бы несчастье! Что сказали бы леди в Лондоне, если бы красавец Эррингтон вернулся из путешествия одноглазым! Mon Dieu! Это привело бы их всех в отчаяние!

Тельма взглянула на Эррингтона. Филип в этот момент стоял неподалеку рядом с Олафом Гулдмаром и Лоримером, и все трое, говоря о чем-то, весело смеялись. Он слегка сдвинул назад козырек своей кепки, и лучи солнца играли на его густых темно-каштановых волосах. Его лицо, разрумянившееся от солнца и морского ветра, дышало радостью, он обнажал ровные белые зубы в неотразимой улыбке, которая яснее ясного свидетельствовала о развитом чувстве юмора. С точки зрения внешности он был просто идеальным типом англичанина, находясь во всем блеске своей молодости, здоровья и хорошего настроения.

– Я полагаю, у всех этих прекрасных дам он является фаворитом? – подчеркнуто спокойным тоном поинтересовалась она.

Какой-то неуловимый оттенок обреченности, который, тем не менее, уловил в этом вопросе молодой француз, вызвал у него вспышку рыцарских чувств. Если бы Тельма была обыкновенной женщиной, проигравшей в состязании за мужчину, он, пожалуй, с удовольствием придумал бы длинный список женщин, которые якобы влюблялись в Эррингтона из-за его внешности. Однако невинное лицо молодой норвежской красавицы вызвало у него совсем другое желание.

– Ну конечно! – воскликнул он совершенно откровенно. – Филип везде ходит в фаворитах! Но, пожалуй, не столько среди женщин, сколько среди мужчин. Я, например, его ужасно люблю – он такой очаровательный молодой человек! Видите ли, дорогая мадемуазель, он богат, очень богат. А на свете очень много хорошеньких девушек, которые очень бедны. Естественно, они поддаются чарам нашего Эррингтона – понимаете?

– Нет, не понимаю, – сказала Тельма, приподняв одну бровь. – Не верю, чтобы они влюблялись в него по причине его богатства. Ведь без денег он был бы тем же мужчиной, которым является и при деньгах, – какая же тут разница?

– Для вас, наверное, никакой, – с улыбкой заметил Дюпре. – Но для многих разница огромная! Дорогая мадемуазель, иметь много денег – это очень хорошо, поверьте мне!

Тельма пожала плечами.

– Может, и так, – равнодушно произнесла она. – Но человек не так уж много может потратить на себя, в конце концов. Монашки в Арле учили меня, что бедность – это добродетель и что быть очень богатым плохо. Эти монашки, все эти замечательные женщины, были бедными – и они всегда находились в хорошем настроении.

– Монашки! О, mon dieu! – воскликнул Дюпре. – Эти милые создания не знают вкуса радости и веселья – они говорят о том, в чем ничего не понимают! Откуда им знать, что значит быть счастливым или несчастным, если они наглухо запирают двери своих монастырей при первом же упоминании о любви!

Тельма посмотрела на француза и слегка порозовела.

– Вы все время говорите о любви, – сказала она с некоторой укоризной, – как будто это что-то совершенно обычное! Но вы ведь знаете, что это нечто святое! Почему же вы делаете из нее объект для шуток?

Сердце Пьера дрогнуло от странной эмоции, которую можно назвать восхищенным удивлением. Он являлся исключительно импульсивным и впечатлительным человеком.

– Простите меня! – пробормотал он с раскаянием. – И тут же внезапно добавил: – Вам надо было родиться много веков назад, моя дорогая, – современный мир для вас не подходит! Он причинит вам очень много горя, уверяю вас – здесь не место для добродетельных женщин!

Тельма рассмеялась.

– Вы очень мрачно настроены, – сказала она. – Это на вас не похоже! Ни про кого нельзя сказать, что он хорош – мы все живем, стараясь стать лучше.

– Что это за высокоморальную беседу вы здесь ведете? – вмешался в разговор Лоример, неторопливо, с ленцой подходя к Тельме и французу. – Вы что, делаете Дюпре выговор, мисс Гулдмар? Для него это лишним не будет – как и для меня. Пожалуйста, поругайте и меня тоже!

И Джордж жестом, выражающим скромность и смирение, сложил вместе ладони.

В глазах девушки заплясала солнечная улыбка.

– Вечно вы дурачитесь! – сказала она. – Никто никогда не знает, когда вы шутите, а когда говорите серьезно. Я уверена, что вы никому не показываете, какой вы на самом деле. Нет, ругать я вас не буду. Но мне хочется распознать вас!

– Распознать меня! – повторил Лоример. – Господи, что вы имеете в виду?

Девушка кивнула своей прекрасной головкой с заговорщическим видом.

– Да. Я часто за вами наблюдаю! Вы что-то скрываете. Вы как мой отец – у него иногда слезы выступают на глазах. Он в таких случаях пытается сделать вид, что смеется. Но слезы никуда не деваются. Я хочу разобраться в вас.

Тельма умолкла и заглянула в глаза Лоримеру пытливо и серьезно.

– Это интересно! – сказал Лоример, лениво пододвигая к себе раскладной стул. Он установил его напротив Тельмы и опустился на него. – Я понятия не имел, что представляю собой человека-загадку. Думаете, вы можете читать в моей душе, мисс Гулдмар?

– Да, – ответила Тельма задумчиво, немного поразмыслив. – Ну, немножко. Но я не стану ничего говорить. Скажу только одно – вы совершенно не такой, каким кажетесь.

– Скорее, Фил! – окликнул Лоример друга, увидев, что Эррингтон рука об руку с Олафом Гулдмаром медленно приближаются к нему и Тельме. – Идите сюда – и вы получите возможность восхититься проницательностью мисс Гулдмар. Она утверждает, что я не такой дурак, каким выгляжу!

– Вот что, – сказала Тельма, погрозив Джорджу пальцем, – вы прекрасно знаете, что я сказала иначе. Но разве это неправда, сэр Филип? – Тельма коротко посмотрела на Эррингтона, но тут же отвела глаза под его пристальным взглядом. – Разве это неправда, что многие люди скрывают свои истинные чувства и стараются выглядеть совершенно не такими, какими являются на самом деле?

– Я бы сказал, что этим грешат очень многие, – ответил Эррингтон. – Это своеобразное средство самозащиты от назойливого любопытства посторонних. Но Лоример свободен от этой привычки – ему скрывать нечего. В любом случае, от меня у него нет секретов – в этом я уверен!

И Филип дружески хлопнул Джорджа по плечу.

Лоример слегка покраснел, но промолчал. В этот самый момент из кают-компании на палубу вышел Макфарлейн, запоздавший немного по причине заполнения своего дневника. После того, как он обменялся с собравшимися рукопожатиями и приветствиями, беседа приняла иное направление, чему Лоример оказался очень рад. Дело было в том, что его лицо весьма красноречиво отражало обуревавшие его чувства, и он очень боялся, что ему не удастся скрыть их от пытливого взгляда Эррингтона. «От души надеюсь, что он поговорит с нею сегодня, – подумал Джордж с досадой. – Терпеть не могу находиться в подвешенном состоянии! Мне станет легче, когда я узнаю, что он добился своей цели и что для любого другого мужчины не осталось даже призрачного шанса на успех!»

Между тем яхта шла вдоль пустынного скалистого берега острова Сейланн. Солнце сияло все так же ослепительно, но все же в воздухе можно было заметить легкую дымку, словно где-то в небе таилась непролитая влага. Где-то у темных заостренных пиков горного хребта Альтенгард, который в этот момент находился к югу от судна, продолжавшего следовать намеченным курсом, неподвижно висели облака. Стоял полный штиль. Флаг на мачте был почти неподвижен и лишь иногда, благодаря ходу яхты, лениво хлопал. Тельме стало жарко в малиновом капюшоне – она расстегнула и откинула его, позволив солнечным лучам вволю поиграть с ее золотистыми волосами. Собравшиеся на яхте получили возможность насладиться великолепным видом на ледник Джедке, весь в зазубринах и промоинах – в каких-то местах он был черным, в каких-то белым благодаря нерастаявшему снегу. Вздымаясь почти отвесно вверх, к небесам, он казался величественным памятником какому-то великану-викингу. На этот раз Эррингтон, поддавшись просьбам Тельмы, решил показать ей свои эскизы видов Норвегии. В большинстве своем они были прекрасно выполнены и вызвали нескрываемое восхищение у отца девушки.

– Это то, что казалось мне чудом всю мою жизнь, – сказал он, – искусство передавать образ окружающего мира с помощью кисти и красок. Картины поражают мое воображение так же сильно, как стихи. Все-таки люди – замечательные существа, если понимают, что они именно люди, а не животные! Один из таких людей способен взять несколько слов и выстроить их так гармонично, что из них получается песня или стихотворение, которые живут вечно. Другой смешает несколько красок, нанесет их на холст и подарит миру картину, на которую толпы других людей будут любоваться многие столетия. Это и называется гений. Гений – это разновидность чуда. И все же я думаю, что появление гениальных людей в значительной степени стимулируется климатом – чем дальше к северу, тем реже у людей проявляется вдохновение. Чтобы передавать тем или иным образом тепло, цвет, красоту человеческого языка – для этого обычно требуются раскованность, беззаботность. А эти качества чаще всего можно встретить под южными небесами, которые, кажется, придают людям творческую силу.

– Мой дорогой сэр, – сказал Лоример, – Англия не соответствует описанным вами климатическим характеристикам, но ведь Шекспир был англичанином.

– Вероятно, он много путешествовал, – решительно возразил Гулдмар. – Никто не заставит меня поверить, что он никогда не бывал в Италии. Это доказывает тот факт, что многие факты, которые взяты в качестве сюжетов его произведений, происходят в Италии, и участники этих событий – итальянцы. Многие из его работ свидетельствуют о том, что он прекрасно изучил целый ряд стран, в них представлены так много разных наций, что это показывает – по крайней мере, на мой взгляд, – что для него страны были словно книги, которые он внимательно читал. В молодости я очень много узнавал, только взглянув на те или иные берега, где мне не доводилось бывать прежде – а ведь я всего лишь фермер, владелец небольшого участка норвежской земли. В молодости это было для меня своеобразным развлечением. Правда, теперь я стар, море манит меня меньше, чем прежде, и я больше всего на свете люблю свое кресло. Но все же в свое время мне удалось много повидать – во всяком случае, достаточно для того, чтобы обеспечить меня воспоминаниями в старости. И вот еще странная вещь, – добавил Гулдмар и негромко хохотнул. – Чем дальше вы забираетесь на юг, тем больше вокруг веселых, беззаботных и распущенных людей. Чем дальше на север, тем люди добродетельнее, и тем скуднее их жизнь. Что-то здесь устроено неправильно, но что и в чем – так сразу не скажешь.

– Что ж, – промолвил Макфарлейн, – я могу привести аргументы, противоречащие вашей теории. Шотландия находится на севере, по крайней мере, когда мы говорим о Британских островах, но вы нигде в Британии не увидите такие урожаи, как там, и таких праведных людей. Я сам шотландец и горжусь своей страной – и готов поставить на наших мужчин против мужчин всех остальных рас и наций. Но вот насчет женщин и их моральных устоев я не могу такого сказать. Если бы ко мне начала подкатывать настоящая шотландская девица, здоровенная, краснощекая, ширококостная, я бы побежал от нее так, что только пятки бы засверкали. Скромности у таких девиц ни на грош, и вообще я их побаиваюсь.

– Пожалуй, я отправлюсь в Шотландию! – с энтузиазмом заявил Дюпре. – Чувствую, что такие… как ты сказал? Девицы? Так вот, думаю, такие девицы мне покажутся очаровательными!

– В Шотландии я никогда не был, – сказал Гулдмар. – Из того, что я о ней слышал, у меня сложилось впечатление, что она очень похожа на Норвегию. Когда глаза человека привыкли постоянно видеть эти темные горы и ледники, появляется желание хоть иногда оказаться в теплой, солнечной, плодородной стране, такой, как Франция, или на равнинах Ломбардии. Конечно, я допускаю, что могут быть исключения, но говорю вам: климат очень серьезно влияет на менталитет и морально-нравственные качества людей. Возьмите, к примеру, эту несчастную Ловису Элсланд. Она – жертва религиозного психоза. А религиозный психоз в сочетании со всякими глупыми предрассудками – явление, которое очень часто встречается в Норвегии. Обычно эта хворь поражает людей долгими зимами. Людям нечем занять свои мысли. Ни один священник, даже Дайсуорси, не в состоянии соответствовать степени фанатизма тех, кого это коснулось. Они без конца молятся, доводя себя до истерик, визжат и стонут в свои хижинах. Некоторые из них клянутся, что обладают даром предвидения, другие утверждают, что в них вселился дьявол, третьи начинают воображать себя ясновидящими, как эта самая Ловиса. В итоге они поднимают вокруг имени Христа такой хай и такую суету, что я рад тому, что меня все это не касается. У таких грязных язычников, таких безбожников, как я, подобные вещи вызывают только смех и презрение!

Тельма слушала отца с выражением легкой тревоги на лице.

– Отец вовсе не безбожник, – сказала она, повернувшись к Лоримеру. – Как он может быть безбожником, если верит, что во всем этом мире есть добро и что все, что происходит, в конечном итоге к лучшему?

– Это звучит скорее как воззрения христианина, нежели безбожника, – с улыбкой констатировал Лоример. – Но в таких вопросах бессмысленно апеллировать ко мне, мисс Гулдмар. Я являюсь сторонником Закона пустоты. Помнится, как-то раз один весьма уважаемый философ, будучи под хмельком, со всей искренностью заверил меня, что «все есть ничто, а ничто есть все». «Вы в этом уверены?» – уточнил я. «Мой дорогой молодой друг, – ответил он и икнул. – Я в этом совершенно уверен! Я изучил эту проблемы самым тщательным образом». Тут он снова икнул. Потом он со слюнявой улыбкой тепло пожал мне руку и отправился спать, пошатываясь из стороны в сторону, что придало его словам особую убедительность. Я не сомневаюсь, что его представления о мире совершенно правильны и, более того, гениальны.

Тельма и Лоример рассмеялись. Затем, оглядевшись, они увидели, что судно идет мимо той части острова Сейланн, которая казалась особенно живописной. Перед ними скалы были испещрены глубокими трещинами и пещерами, где лежали фиолетовые тени, по краям которых под лучами солнца местами появлялись бронзового оттенка всполохи. Они напоминали блеск драгоценных камней и отражались от синевато-серой поверхности моря. По приказу Эррингтона яхта снизила скорость и теперь скользила по воде почти бесшумно. Все, кто присутствовал на борту, молчали, прислушиваясь к журчанию воды, которая невидимыми глазу струйками стекала сверху по бесчисленным промоинам. В сочетании с жарой и полным штилем эта картина казалась не только красивой, но какой-то торжественной и даже слегка нереальной. Все встали с шезлонгов и, опершись на бортовые поручни, молча, не произнося не слова, впитывали в себя это зрелище.

– На одном из этих островов, – произнесла наконец Тельма очень тихо, – на Сейланне или на Сёрёйа однажды нашли могилу какого-то древнего вождя. На ней была надпись, требующая от всех мужчин относиться к захоронению с уважением, но они только посмеялись над этим предупреждением и вскрыли могилу. И увидели сидящий на каменном троне скелет с золотой короной на голове и большой резной печатью в руке. У ног скелета находился гроб, тоже каменный. Его открыли, и он оказался полным золота и драгоценных камней. Люди забрали все это золото и камни, а скелет снова похоронили. И знаете, что случалось? Теперь в полночь в том месте часто видят, как группа каких-то странных людей ищет на берегу и среди скал украденное сокровище. Говорят, они часто испускают вопли злобы и отчаяния. А те, кто украл золото и драгоценные камни, все внезапно умерли.

– Что ж, и поделом им! – заявил Лоример. – Но теперь-то, когда они мертвы, я надеюсь, ограбленные призраки больше не появляются?

– Еще как появляются, – очень серьезно сказал Гулдмар. – Если какой-нибудь моряк окажется в полночь в том месте, где они ведут свои поиски украденного, и увидит их или услышит их крики, он обречен.

– Ну, а кто-нибудь их видит? Или слышит их вопли? – с улыбкой поинтересовался Эррингтон.

– Я не знаю, – ответил Гулдмар и с мрачным видом покачал головой. – Сам я человек не суеверный, но не хочу ничего говорить про жителей здешних островов и ледников. Видите ли, этот народец может существовать, и не стоит без нужды обижать его.

– А кого вы имеете в виду под жителями островов и ледников? – спросил Макфарлейн.

– Предполагается, что они – это души людей, которые умерли нераскаявшимися, – сказала Тельма. – Они обречены бродить по горам и холмам, пока не наступит Судный день. Получается, что они как бы надолго попадают в разновидность чистилища.

Дюпре потряс в воздухе кистью руки.

– О боже, – сказал он, – как еще много в этом мире странного! И это несмотря на свободу, равенство и братство! Но вы ведь не верите во всякие глупые легенды, мадемуазель? Например, вы же не думаете, что попадете в чистилище и будете мучиться там?

– Вообще-то думаю! – ответила Тельма. – Никто не может быть достаточно хорош, чтобы отправиться прямиком на небеса. По пути должна быть какая-то остановка, чтобы человек мог пожалеть о совершенных им ошибках.

– В моей религии все так же, – сказал Гулдмар. – Согласно нашей северной вере, существуют два места для наказания. Одно – это Нифлехайм, что-то вроде католического чистилища. Другое – Настронд, аналог ада в христианстве. Вам известно, как Нифлехайм описывается в Эдде?[15] Он достаточно ужасен, чтобы потрафить всем возможным вкусам. Гела, или Смерть – властительница всех девяти миров Нифлехайма. Главный зал ее обители называется Горе. Ее стол – это Голод, а ее единственный слуга – Промедление. Врата ее обители – Пропасть, крыльцо – Обморок, кровать – Истощение, а укрывается она Проклятиями и Воем. Взгляд Гелы наводит ужас и сковывает страхом, губы у нее синие, и из них брызжет яд Ненависти. Это, конечно, примитивный перевод, да и вообще все это куда лучше звучит на норвежском, но общий смысл я передал.

– Мой бог! – хохотнул Макфарлейн. – Я расскажу об этом моей тетке, живущей в Глазго. Этот самый Нифлехайм подошел бы ей просто идеально. Но вообще-то она, будь у нее такая возможность, купила бы всей своей родне туристические путевки в это место – и билеты только в один конец!

– Мне кажется, – сказал Эррингтон, – что Девять Миров Нифлехайма напоминают круги Чистилища Данте.

– Именно так, – согласился Лоример. – Все религии, как мне кажется, в большей или меньшей степени схожи. Вот только я никак не могу ответить самому себе на один вопрос: какая из них верная?

– А если бы вы это узнали, вы бы стали эту религию исповедовать? – спросила Тельма с легкой улыбкой. Лоример в ответ рассмеялся.

– Клянусь моей жизнью, я не знаю! – честно ответил Джордж. – Я никогда не был религиозным, набожным человеком – и, похоже, пока не понимаю, зачем это нужно. Но есть кое-что, в чем я уверен: я не приемлю птицу без песни, цветок без запаха и женщину без религии. Мне кажется, что такие женщины – и не женщины вовсе.

– Разве есть такие женщины? – с удивлением поинтересовалась Тельма.

– Да, несомненно! Свободно мыслящие, владеющие ораторским искусством, борющиеся за права представительниц прекрасного пола. Вам ничего о них не известно, мисс Гулдмар, – и радуйтесь этому! А теперь скажите мне, Фил, как долго еще это ваше судно будет болтаться по одному и тому же месту?

Слова Лоримера напомнили Эррингтону, что у них были и другие цели путешествия, кроме острова Сейланн. Филип позвал лоцмана, и через несколько минут «Эулалия» прибавила ход и направилась в сторону Сёрёйа. Этот остров, темневший вдали на горизонте, по мере приближения к нему стал казаться более гостеприимным, чем Сейланн. Время от времени в солнечных лучах мелькали какие-то блестящие точки, похожие на выходы на поверхность породы полевого шпата, видны были участки, покрытые зеленью растительности. Вальдемар Свенсен утверждал, что знает небольшую песчаную бухточку, где вся компания сможет, если захочет, сойти на берег и полюбоваться небольшой пещерой исключительной красоты, изобилующей сталактитами.

– Я никогда не слышал об этой пещере, – сказал Гулдмар, внимательно глядя на лоцмана. – Ты что, гид, который показывает туристам красоты Норвегии?

К удивлению Эррингтона, Свенсен после этих слов старого фермера покраснел и, похоже, смутился. Более того, отвечая Гулдмару, он снял свою красную кепку, а ответ свой быстро протараторил по-норвежски. Старик, выслушав его, рассмеялся – похоже, слова лоцмана его удовлетворили. Затем, взяв под руку Филипа, Гулдмар сказал:

– Вы должны простить его, мой мальчик, за то, что он при вас заговорил на незнакомом языке. Он вовсе не хотел вас обидеть. Он придерживается той же веры, что и я, но боится, что об этом узнают другие люди, потому что в этом случае его перестанут нанимать, и он потеряет работу – и это вполне вероятно, учитывая, что многие из местных настоящие фанатики. Кроме того, он связан со мной клятвой, которая в прежние времена сделала бы его моим рабом, но которая по нынешним временам все же дает ему возможность жить как свободный человек – с одним условием.

– С каким условием? – с интересом спросил Эррингтон.

– Оно состоит в том, что, если я когда-нибудь попрошу его о какой-нибудь услуге, он не осмелится мне отказать. Странно, не правда ли? Во всяком случае, вам это должно казаться странным. – Старый фермер дружеским жестом слегка сжал руку молодого человека. – Но у нас на севере к клятвам относятся очень серьезно. Люди соблюдают их и в случае неисполнения обязуются умереть. Однако я до сих пор не требовал от Вальдемара выполнения взятого им на себя обязательства, и не думаю, что сделаю это в обозримом будущем. Он хороший, надежный парень, хотя и слишком большой мечтатель.

Взрыв веселого смеха раздался со стороны группы молодых людей, в центре которой находилась Тельма. Гулдмар остановился, и его открытое румяное лицо осветилось доброй улыбкой.

– Приятно слышать, как веселятся молодые, – сказал он. – Вам не кажется, что смех моей дочери напоминает пение жаворонка? По-моему, он такой же звонкий и жизнерадостный.

– Сам ее голос звучит как музыка, – тут же ответил Филип с нежностью. – Все, что она говорит, делает, то, как она выглядит – все непередаваемо прекрасно!

Тут, внезапно испугавшись, что вот-вот выдаст себя, Эррингтон резко замолчал. Лицо его покраснело. Гулдмар между тем пристально смотрел на него, и лицо его выражало задумчивость и сомнение. Но о чем бы ни подумал в этот момент старый фермер, он не произнес ни слова. Вместо этого он чуть крепче сжал руку молодого баронета, и они вместе присоединились к остальным. Однако нетрудно было заметить, что весь остаток дня фермер выглядел серьезным и немного рассеянным. Время от времени он заглядывал в лицо своей дочери с выражением нежного беспокойства и грусти.

Примерно через два часа после второго завтрака «Эулалия» подошла к бухте, о которой говорил лоцман, и все, кто был на борту, восхитились суровой красотой открывшегося им вида. Скалы в этой части побережья острова Сёрёйа, громоздящиеся террасами высотой более чем в две тысячи футов, казалось, неохотно расступились, открывая проход морским водам. У подножия этих величественных каменных исполинов, похожих на крепость, каким-то чудом нашлось местечко для узкой полоски пляжа, чистый белый песок которого, кое-где смешанный с крупинками полевого шпата, сверкал, словно измельченное в порошок серебро. Вальдемар Свенсен указал остальным на круглый вход в пещеру, который был ясно виден с левой стороны пляжа. Пещеру решили осмотреть. Яхта встала на якорь, с борта спустили на воду четырехвесельный баркас. Матросов с собой брать не стали. Эррингтон и его друзья сели на весла, Тельма и ее отец расположились на корме. Высадка на пляж прошла легко. Все направились к пещере, ступая по маленьким белым ракушкам, густо усеивающим песок. Стояла неправдоподобная тишина. Остров был совершенно необитаем, и казалось, что даже морские птицы не селились на уступах и в расселинах крутых черных склонов скал, на которых полностью отсутствовала какая-либо растительность.

Оказавшись у входа в небольшую пещеру, Гулдмар обернулся и посмотрел на море.

– Будет шторм! – сказал он. – Те тучи, которые мы видели с утра, ветер принес сюда почти с той же скоростью, с какой двигались мы!

В самом деле, небо потемнело, а на поверхности моря появилась рябь из небольших волн. Однако солнце все еще продолжало светить в полную силу, а ветра по-прежнему не было. Между тем Эррингтон и все его друзья по совету лоцмана запаслись факелами из сосновых веток, чтобы освещать себе путь, оказавшись внутри пещеры. Огонь сильно дымящих факелов осветил нечто, на первый взгляд показавшееся всем небольшим сказочным дворцом, обильно украшенным скоплениями бриллиантов. На самом деле это были сталактиты, свисающие с потолка пещеры на совершенно одинаковом, словно математически выверенном расстоянии друг от друга. Все внутреннее пространство пещеры сверкало оттенками розового, зеленого и фиолетового цветов. При этом в самом ее центре располагалось углубление, наполненное водой, поверхность которой была совершенно неподвижна и, словно зеркало, в уменьшенном масштабе отражала все фантастические цвета и формы сталактитов. В одном углу они сгруппировались таким образом, что напоминали по форме большое кресло, над которым словно бы нависал тент. Дюпре, увидев это, воскликнул:

– Вуаля! Это же трон для королевы! Ну же, мадемуазель Гулдмар, вы должны на нем посидеть!

– Но я же не королева, – со смехом ответила Тельма, – и потом, ведь он предназначен и для короля – может быть, в него сядет сэр Филип?

– Вам сделали комплимент, Фил! – крикнул Лоример и энергично помахал своим факелом. – Давайте-ка громко крикнем «Да здравствует король!». А эхо пусть повторит наши слова.

Однако Эррингтон, подойдя к Тельме, взял ее за руку и мягко сказал:

– Давайте же! Позвольте мне увидеть вас на троне, как и должно, королева Тельма! Пожалуйста, доставьте мне это удовольствие. Ну же!

Тельма посмотрела на лицо Филипа, освещенное пламенем факела, – оно яснее ясного говорило о любви, ошибиться невозможно. Девушка, однако, дрожала – как от холода, так и от изумления, которое легко можно было прочесть в ее глазах. Эррингтон придвинулся ближе к ней, крепче сжал ее пальцы и снова прошептал:

– Давайте же, Тельма!

Словно во сне, девушка последовала за ним и дала подвести себя к сталактитовому подобию трона. Сев на него, Тельма сумела вернуть себе контроль над бешено стучащим сердцем и смогла даже безмятежно улыбнуться остальным друзьям, которые собрались вокруг нее, издавая крики радости и восхищения.

– Вы выглядите просто замечательно! – сказал Макфарлейн с нескрываемым восторгом. – С вас можно было бы написать чудесную картину – не правда ли, Эррингтон?

Филип, во все глаза глядящий на Тельму, ничего не ответил – сердце его было переполнено чувствами. Сидя среди сверкающих, словно висящих в воздухе сталактитов, с отблесками факелов на прекрасном лице, выражающем в равной степени волнение и радость, с дрожащей на губах нерешительной улыбкой, девушка в самом деле была невероятно, можно сказать, просто опасно хороша. Пожалуй, даже Елена Троянская не смогла бы вызвать столь сильных эмоций у героев Древнего мира, чем те, что совершенно неосознанно пробудила Тельма в душах смотревших на нее в этот момент людей. Дюпре сразу же понял, что это исключительно благоприятный момент для того, чтобы высказать свое восхищение женской красотой, но решил, что легкомысленный язык комплиментов тут неуместен – и потому не произнес ни слова. Лоример также молчал, изо всех сил борясь с чувствами, которые, с его точки зрения, являлись не чем иным, как выражением вероломства и предательства по отношению к другу. Зато в тишине громко прозвучал зычный голос Гулдмара, от которого все невольно вздрогнули.

– Ну же, Тельма, дитя мое! Если ты королева, то прикажи этим молодым людям, чтобы они подумали о возвращении! Здесь слишком сыро для того, чтобы держать в таком месте весь королевский двор, да и сам трон, должно быть, очень холодный. Давайте-ка снова выберемся туда, где светит благословенное солнце. Возможно, нам удастся вскарабкаться на одну из здешних скал и насладиться каким-нибудь видом, который стоит того, чтобы на него взглянуть.

– Хорошо, сэр! – сказал Лоример, который, движимый рыцарскими чувствами, решил, что надо дать Эррингтону шанс объясниться с Тельмой. – Пойдемте, Мак! Пошли отсюда, Пьер! Мистера Гулдмара надо слушаться. Фил, а вы позаботьтесь о королеве!

Затем, подталкивая перед собой Дюпре и Макфарлейна, Лоример последовал за Гулдмаром, который шел впереди остальных. Таким образом Джорджу удалось дать своему другу возможность хоть ненадолго остаться с Тельмой наедине. Девушка несколько удивилась тому, что все в такой спешке отправились обратно к выходу из пещеры, и торопливо встала с импровизированного трона. Сэр Филип положил на землю факел, чтобы освободить обе руки и помочь ей спуститься по скользким камням. Однако девушка, смущенная тем, что они с Филипом остались одни, занервничала и от этого на какое-то время утратила свою природную ловкость. Она заторопилась в надежде как можно скорее догнать остальных и в результате поскользнулась и едва не упала. В ту же секунду Филип подхватил ее и страстно прижал к груди.

– Тельма! Тельма! – горячо зашептал он. – Я люблю вас. Мой дорогая – я вас люблю!

Девушка задрожала в его крепких объятиях и попыталась освободиться. Но он привлек ее еще ближе к себе, не осознавая этого, но чувствуя, что сейчас держит в руках все – жизнь, время, счастье, спасение прекрасной девушки, которую полюбил всем сердцем. В голове у него все смешалось, сверкающие сталактиты стали казаться ему непрерывно вращающейся каруселью из драгоценных камней. Все сущее, даже сама вселенная – все словно куда-то исчезло. Осталась только любовь, любовь, одна любовь, мощно пульсирующая в каждой клеточке его тела. Подняв голову, он увидел удаляющиеся силуэты остальных – они уже почти достигли выхода из пещеры. Дойдя до него, они наверняка должны были оглянуться, и тогда…

– Быстрее, Тельма! – прошептал он, обдавая горячим дыханием щеку девушки. – Дорогая моя! Моя любовь! Если вы не сердитесь – поцелуйте меня! Я все пойму!

Тельма заколебалась всего на несколько мгновений. Но Филипу эти мгновения показались долгими, долгими годами. Наконец она застенчиво приподняла голову. Девушка была очень бледна, грудь ее вздымалась от частого дыхания. Эррингтон смотрел на нее в немом ожидании – и увидел, как ее сияющие глаза приближаются к его лицу. Потом ему показалось, что его губ коснулись лепестки розы – нежно, едва ощутимо. На какой-то краткий миг Филип полностью потерял способность адекватно воспринимать окружающее – ему показалось, что он, словно Гомеров Парис, очутился в золотом облаке и не может понять, на земле он или в раю.

– Вы любите меня, Тельма? – прошептал он словно в горячечном бреду. – Я не могу поверить в это, милая! Скажите же – вы меня любите?

Девушка взглянула Эррингтону в глаза. Все ее лицо выражало невозможное, непередаваемое счастье, а в глазах светилась просыпающаяся всепоглощающая страсть.

– Люблю ли я вас? – переспросила она тихонько таким чудесным голосом, который, наверное, можно услышать только в сказках. – Да! Больше жизни!

Глава 14

Милые ручки, милые волосы, милые щечки,

милые глазки, милые губки;

Всего этого я добивался – и добился!

Данте Россетти

– Хилло, хо! – громко выкрикнул Гулдмар, оглянувшись на вход в пещеру, в арке которого только сейчас появились его дочь и Эррингтон. – Что вас так задержало, мой мальчик? Мы думали, что вы идете следом за нами. А где ваш факел?

– Потух, – мгновенно нашелся Эррингтон, с образцовой вежливостью помогая Тельме преодолеть скользкие камни. – Из-за этого мы не сразу нашли обратный путь.

– Но вы ведь могли позвать на помощь нас – мы же ваши друзья, – с подозрением сказал Макфарлейн. – Мы подсветили бы вам дорогу своими факелами и вывели вас оттуда.

– О, это не понадобилось! – воскликнула Тельма с очаровательной улыбкой. – Мне кажется, сэр Филип без труда понял, куда нужно идти, и к тому же там было не так уж темно!

Лоример, взглянув на Тельму, сразу же все прочитал по счастливому выражению ее лица. Сердце его упало. Но, заметив, что старый фермер наблюдает за дочерью с легким удивлением и даже некоторым недовольством, Джордж, как верный друг, тут же принялся отвлекать внимание от Тельмы, ее румянца и искрящихся счастьем глаз.

– Что ж, – беспечным тоном сказал он, – как бы то ни было, вы оба теперь здесь, с нами. И мне кажется, что всем на сегодня пора закончить попытки изучения острова Сёрёйа. Посмотрите на небо. Совсем недавно мы слышали раскат грома.

– Грома? – недоверчиво воскликнул Эррингтон. – Но лично я ничего такого не слышал!

– Что ж, возможно! – сказал Лоример с улыбкой. – Но вот мы слышали его совершенно отчетливо, и я думаю, что нам лучше вернуться на яхту.

– Хорошо! – согласился Филип и ловко вскочил в баркас, чтобы как следует разложить подушки на корме для Тельмы. Пожалуй, он впервые в жизни пребывал в таком приподнятом настроении, и все окружающие это заметили.

– С нашим Филипом произошло что-то хорошее, – сказал Дюпре полушепотом. – Он как будто в воздухе парит!

– А вот с мистером Гулдмаром, наоборот, произошло что-то нехорошее, – заметил Макфарлейн. – Старик выглядит словно в воду опущенный.

Лицо фермера и в самом деле казалось грустным и мрачным. Усевшись в баркас рядом с дочерью, он почти не разговаривал – лишь один раз, взяв ее руку в свою, он поднес ее к губам и нежно поцеловал.

Вскоре все были на борту «Эулалии», которая легла на обратный курс. Море к этому времени приобрело свинцовый цвет и покрылось белыми барашками волн. Небо быстро затянули тучи, и хотя сквозь них кое-где еще проникали солнечные лучи, вокруг становилось все темнее и темнее, особенно с северной стороны горизонта. Шторм накрывал небосвод черным крылом, по краям которого временами возникали медно-красные всполохи. Когда путешественники забирались на борт яхты, небеса рассек серебристый всполох молнии и сверху начали падать крупные дождевые капли. Эррингтон торопливо проводил Тельму по палубе в кают-компанию. Друзья Филипа и Гулдмар последовали за ними, и вскоре судно, набрав ход, уже приподнималось на довольно крупных волнах и ныряло в промежутки между ними, направляясь обратно в сторону Альтен-фьорда. В момент отплытия от острова Сёрёйа раздался мощный удар грома, похожий на артиллерийский залп. Тельма, услышав этот звук, задрожала.

– Вы нервничаете, мадемуазель Гулдмар? – спросил Дюпре, заметив это.

– О нет, – ответила Тельма. – Нервничаю? Но это в данной ситуации то же самое, что бояться. Нет, я не боюсь шторма, но мне это явление природы просто не нравится. В нем есть жестокость, какая-то необузданная сила. А мне бы хотелось, чтобы сегодня весь день светило солнце – во всем его великолепии!

И глаза Тельмы затуманились дымкой грусти и слегка увлажнились.

– Так, значит, сегодня вы были счастливы? – поинтересовался Лоример очень тихо и вежливо.

Девушка из глубин бархатного дивана, на который ее усадил Эррингтон, ответила:

– Счастлива? Не думаю, что я когда-нибудь была счастливее, чем сегодня! – Тельма сделала небольшую паузу, и ее щеки залил румянец. Затем, увидев, что у пианино откинута крышка, она вдруг спросила: – А хотите, я вам спою? Или вы все устали и предпочтете просто отдохнуть?

– Музыка – это и есть отдых, – мечтательно произнес Лоример, наблюдая за тем, как Тельма поднимается с дивана – высокая, стройная, с чудесной фигурой – и направляется к инструменту. – А тут еще и ваш голос. Мисс Гулдмар, ваш голос усладит и успокоит любую душу из всех, какие когда-либо обитали в человеческих телах.

Девушка обернулась к Джорджу, удивленная печальным тоном, которым были сказаны эти слова.

– Ах, вы очень, очень утомлены, мистер Лоример, я уверена в этом! Я спою вам норвежскую колыбельную песню, чтобы вы отправились спать. Правда, слов вы не поймете. Как вы полагаете, это будет иметь значение?

– Ни малейшего! – с улыбкой ответил Лоример. – Лондонские девушки поют на немецком, итальянском, испанском и английском языках. Как правило, никто не понимает, о чем их песни, боюсь, что и они сами тоже, но это никому не мешает, и такое пение считается очень модным.

Тельма весело рассмеялась.

– Как смешно! – воскликнула она. – Я думаю, они делают это просто для того, чтобы развлечь других людей! Ну что ж, слушайте.

Тельма сыграла короткую прелюдию, и в кают-компании зазвучало ее сочное контральто. Мелодия песни оказалась чудесной – нежной и страстной, и в то же время грустной. Она так проникала в сердце, что даже хладнокровный и практичный Макфарлейн заслушался. Дюпре, не докурив сигарету, вертел в пальцах окурок, а Лоримеру стоило больших усилий сдержать слезы, которые норовили выступить на глазах. Закончив одну песню, девушка запела другую, потом третью. Казалось, что благодаря каким-то особым душевным качествам она исключительно глубоко понимает и чувствует музыку, сам ее дух. Тем временем Эррингтон, повинуясь жесту старого Гулдмара, вышел вместе с ним из кают-компании. Как только оба оказались за ее дверью, фермер сказал довольно возбужденным голосом:

– Я хочу поговорить с вами, сэр Филип, с глазу на глаз и без каких-либо помех, если это возможно.

– Разумеется! – ответил Филип. – Пойдемте в мое «логово», то, куда вход с палубы. Там мы будем совершенно одни.

Он зашагал впереди, а Олаф Гулдмар молча последовал за ним.

Шел сильнейший дождь, и большие зеленые волны с шумом разбивались о корпус яхты, всякий раз с шипением обдавая палубу соленой белой пеной. В небе то и дело раздавались раскаты грома, раз за разом сверкали вспышки молний, словно клинки, разрубающие небо, и снова прятались в невидимые ножны. Однако с южной стороны небо уже светлело, и в промежутках между тучами время от времени появлялись бледно-золотистые лучи солнца, хотя самого его пока не было видно, и их отблески на поверхности моря внушали надежду на то, что разбушевавшиеся воды вскоре успокоятся.

Гулдмар внимательно всмотрелся в лицо Эррингтона и испустил глубокий вздох облегчения. Его взгляд с любовью скользнул по гуляющим за бортом яхты водяным валам. Старик с наслаждением подставил седую голову дождю и ветру.

– Вот она, жизнь, настоящая жизнь, достойная мужчины! – сказал он с искренним восторгом в глазах. – Бороться со стихией, смеяться над гневом волн, чувствовать на лице штормовой ветер – вот радости мужской части человечества! Но, увы, лишь немногие из современных так называемых мужчин в состоянии их почувствовать и оценить.

Эррингтон мрачно улыбнулся.

– Вероятно, вы правы, сэр, – сказал он. – Но, возможно, вы в то же время забываете, что все мы за последние сто лет или около того потеряли вкус к жизни. Возможно, сам мир стареет и приедается людям, а может, дело в нас. Но совершенно очевидно, что сегодня на свете нет по-настоящему счастливых людей – за теми редкими исключениями, когда…

В этот момент сквозь шум волн и рев ветра до Эррингтона из кают-компании донесся голос Тельмы. Девушка исполняла французскую песенку, и слух Филипа ясно уловил слова припева: «Ах, как сладок нежный поцелуй!»

Эррингтон, внезапно прервавший свою тираду, повернулся к закрытой и запертой на ключ двери, ведущей в одно из палубных помещений, которое представляло собой одновременно каюту и курительную комнату. Филип считал его своим личным убежищем. Сейчас он отпер его и сказал:

– Не изволите ли войти сюда, сэр? Здесь не слишком просторно, но, думаю, это вполне подходящее место для беседы – особенно для сугубо конфиденциальной.

Гулдмар вошел в каюту, но садиться не стал. Эррингтон закрыл дверь, чтобы капли дождя и брызги морской пены не попадали внутрь, и тоже остался стоять. После недолгой паузы, во время которой фермер, казалось, боролся с какими-то внутренними сомнениями, старик решительно сказал:

– Сэр Филип, вы человек молодой, а я – пожилой. Мне бы очень не хотелось обижать вас, потому что вы мне нравитесь – да, сэр! – Тут Гулдмар выждал еще немного, а затем, глядя Эррингтону прямо в лицо, продолжил говорить со всей искренностью: – Вы мне нравитесь настолько, что я уважаю вас – такое я могу сказать лишь о немногих людях из тех, с кем я был знаком! Видите ли, у меня на сердце лежит камень, груз, который необходимо снять с меня. Вы и моя дочь уже довольно давно проводите много времени вместе. Я был бы просто старым дураком, если бы не предвидел, как общение с вами может на нее подействовать. В общем, мне стало казаться – возможно, я ошибаюсь, но меня заставили задуматься об этом слова несчастного Сигурда, сказанные сегодня утром, когда он стал просить у меня прощения за свое вчерашнее плохое поведение… может быть, его слова ввели меня в заблуждение, но… О, боги! Я не в состоянии облечь свою мысль в подходящие случаю слова! Я…

– Вы думаете, что я люблю вашу дочь? – спокойно спросил сэр Филип. – Вы не ошибаетесь, сэр! Я люблю ее всем сердцем, всей душой! И хочу, чтобы вы позволили мне взять ее в жены.

Лицо старого фермера сильно изменилось. Он внезапно смертельно побледнел и вытянул руку, словно в поисках опоры. Эррингтон взял его ладонь в свою и крепко пожал.

– Вы ведь, конечно же, не удивлены, сэр? – с надеждой в голосе поинтересовался он. – Как я могу не любить ее? Она самая прекрасная, самая лучшая девушка из всех, кого мне когда-либо доводилось встречать! Поверьте мне – я сделаю ее счастливой!

– А вы, молодой человек, не думали о том, – медленно проговорил Гулдмар, – что можете сделать меня одиноким и несчастным? Точнее, вам это хотя бы приходило в голову?

В голосе старика звучала неподдельная, бесконечная грусть, и Эррингтон, тронутый реакцией Гулдмара, на какое-то время замолчал. Ему нечего было ответить на упрек собеседника. Гулдмар сел и, согнув руку, оперся лбом на ладонь.

– Дайте мне немного подумать, – сказал он. – Я немножко сбит с толку. Просто я не был готов к…

Старый фермер умолк и погрузился в горестные размышления. Мало-помалу он пришел в себя, поднял голову и, встретив обеспокоенный взгляд Эррингтона, коротко рассмеялся.

– Не обращайте на меня внимания, мой мальчик! – сказал он уже спокойнее. – Да, это удар. Я как-то не думал, что все зайдет так далеко. Скажу вам чистую правду, и, надеюсь, вы меня простите, если я невольно задену ваши чувства. Видите ли, я знаю, что такое молодая горячая кровь. Все это одинаково во всем мире. Мужчина видит симпатичное девичье личико, проскакивает искра – и вот уже возникла страсть, которая выходит из-под контроля. Так случилось и со мной, когда я был так же молод, как вы – правда, я все же надеюсь, что ни одна женщина не пожалела о том, что у меня с ней были близкие отношения, и что это никому никак не повредило. Но Тельма отличается от большинства женщин. Она немного странная. Более того, у нее горячее и памятливое сердце. Если она узнает, что такое любовь, она навсегда усвоит и запомнит этот урок. Я, грешным делом, подумал, что вы, как и большинство молодых людей вашего типа, возможно, просто играете с ней, вовсе не собираясь причинить ей какое-либо зло, – играете с ее чувствами…

– Я понимаю, сэр, – сказал Филип немного холодно, не пытаясь, впрочем, показать, что слова Гулдмара его как-то обидели. – То есть, если говорить без обиняков, несмотря на то, что вы ко мне хорошо относитесь, вы все же считали меня легкомысленным богатым бездельником.

На этот раз старик вполне искренне, от всей души расхохотался.

– Ну и ну! – воскликнул он. – Вы, похоже, из тех, кого в вашей стране называют ершистыми парнями! Что ж, ничего страшного – мне это нравится. Что поделать, мой мальчик, современные мужчины считают вполне нормальным пофлиртовать иногда с миловидной женщиной…

– Простите! – перебил Гулдмара Филип. – Я должен выступить в защиту представителей моего пола. Мы можем время от времени пофлиртовать с женщинами, которые показывают нам, что им это нравится, – но никогда не делаем этого с теми, кто, как ваша дочь, заслуживает уважения и даже благоговения со стороны всех мужчин без исключения.

Гулдмар встал и с горячностью схватил руку Филипа.

– Клянусь всеми богами, я верю, что вы настоящий джентльмен! – сказал он. – Я прошу у вас прощения, если своими мыслями и рассуждениям обидел вас. Но теперь мы должны все как следует обсудить. – Лицо Гулдмара стало очень серьезным. – Я не собираюсь говорить о том, что вы как-то слишком быстро полюбили мое дитя, потому что знаю по собственному опыту, что любовь может возникать в одно мгновение, словно внезапно вспыхнувшее пламя. Да, я хорошо это знаю!

Голос старика слегка задрожал, и он на какое-то время умолк, но вскоре успокоился и продолжил:

– Однако я все же думаю, мой мальчик, что вы немного торопитесь. Например, вы задумывались о том, что скажут ваши друзья и родственники в Англии, если вы женитесь на дочери фермера, которая, хотя в жилах ее и течет королевская кровь, согласно законам того мира, в котором мы живем, намного ниже вас по своему социальному положению? Вы об этом когда-нибудь думали?

Филип гордо улыбнулся.

– Конечно же, сэр, я нисколько не задумывался о таких мелочах, как мнение общества – если вы имеете в виду это. У меня нет ни родственников, которые могут быть довольны или недовольны таким моим решением, ни настоящих друзей, кроме Лоримера. Да, несомненно, у меня много знакомых и приятелей. Но большинство из них люди невероятно скучные и неинтересные, и мне совершенно все равно, одобрят они мой поступок или не одобрят.

– Ну и дела! – Было видно, что Гулдмар явно не в восторге от слов Эррингтона. – Хорош же я буду, если в один прекрасный день отдам мою дочь замуж за человека, который может – заметьте, я сказал может, – с годами пожалеть, что он на ней женился.

– Пожалеть?! – громко выкрикнул Филип, но тут же, взяв себя в руки, продолжил гораздо более спокойным и мягким тоном. – Мой дорогой друг, мне кажется, вы меня не понимаете. Вы говорите так, будто Тельма не вполне достойна меня. Боже правый! Да ведь это я совершенно недостоин ее! За что ни возьмись, я ее не стою, уверяю вас – и я говорю об этом совершенно откровенно. Я вел бесполезную жизнь и был довольно-таки эгоистичным человеком. Я главным образом искал развлечений и этому посвящал все свои усилия. У меня были пороки, и они есть до сих пор. Рядом с невинной душой Тельмы моя кажется душой злодея! Но скажу честно – я понятия не имел, что такое любовь, пока не увидел Тельму. И вот теперь я готов с радостью отдать свою жизнь, чтобы избавить ее не только от горестей и печалей, но даже от самых незначительных неприятностей.

– Я верю вам – я вам полностью верю, – сказал Гулдмар. – Я вижу, что вы любите мое дитя. Боги запрещают мне становиться на пути ее счастья! Я старею, и меня всегда беспокоила мысль о том, что будет с моей дорогой девочкой, когда меня не станет. Ведь она такая красавица, а среди людей много волков, которые захотят сожрать такую козочку. И все же, мой дорогой друг, вы должны все как следует обдумать. Вам известно, что обо мне говорят в Боссекопе?

Эррингтон улыбнулся и утвердительно кивнул.

– Правда? – с некоторым удивлением воскликнул Гулдмар. – Значит, вы знаете, что там утверждают, будто я убил жену – мою жену! Да я обожал ее всей душой, надышаться на нее не мог! Она была настоящим солнцем моей жизни! Позвольте мне рассказать вам о ней, сэр Филип, – это простая история. Она была дочерью моего лучшего друга и на много лет моложе меня. Этот мой друг, Эрик Эрландсен, был капитаном большого норвежского барка, постоянно курсировавшего между нашими дикими водами и побережьем Франции. Он полюбил одну женщину, голубоглазую красавицу из Согне-фьорда, и женился на ней. Ему пришлось тайком увезти ее от родителей, которые не давали согласия на свадьбу. Она была очень застенчива, хотя внешне выглядела как королева. Опасаясь гнева родителей, она никогда больше не ступала на землю Норвегии. Женщина полюбила Францию, и Эрик часто оставлял ее там в каком-то тайном месте, когда ему предстоял длинный рейс, а погода была штормовая. Там, во Франции, эта женщина приняла католическую веру и, по словам Эрика, научилась говорить по-французски так, словно это ее родной язык. В то время, когда она ждала ребенка, Эрик отвез ее подальше в глубь страны, в Арль. Вышло так, что из-за срочных дел ему пришлось оставить ее там на несколько дней одну. А когда он вернулся, оказалось, что она умерла! Ее уже приготовили к похоронам, и она лежала в гробу, а вокруг стояли свечи. Он упал ничком на ее тело и потерял сознание. В течение нескольких часов люди не решались сказать ему, что он стал отцом ребенка – девочки с огромными голубыми глазами и белоснежной кожей, как у ее матери. Поначалу он лишь едва взглянул на нее, но затем, немного придя в себя, взял девочку на руки и отнес в местный женский монастырь. Там он дал монашкам денег и уговорил их оставить ребенка у себя и воспитать его, но обязательно дать ей имя Тельма. Затем бедолага Эрландсен вернулся домой, пришел ко мне и сказал: «Олаф, я чувствую, что скоро отправлюсь в свое последнее плавание. Обещай мне, что присмотришь за моей дочерью. И, пожалуйста, если сможешь, оберегай ее от злых превратностей судьбы! Потому что для меня в жизни будущего уже нет!» Я пообещал выполнить его просьбу и постарался приободрить его. Но он оказался прав – его судно затонуло во время шторма в Бискайском заливе, и все, кто был на борту, погибли. Тогда-то я и принялся путешествовать во Францию и обратно – чтобы иметь возможность повидаться с девочкой, которая подрастала в женском монастыре в Арле. Я наблюдал за тем, как она растет и взрослеет, а когда ей исполнилось семнадцать лет, женился на ней и привез ее в Норвегию.

– И это она стала матерью Тельмы? – с интересом спросил Эррингтон.

– Да, она стала матерью Тельмы, – ответил старый фермер, – и она была, пожалуй, даже красивее, чем Тельма сейчас. Она получила образование в основном на французском языке, но, когда была еще совсем ребенком, поняла, что я в основном говорю по-английски. А в монастыре была монашка-англичанка, так что девочка выучила английский и овладела им очень хорошо – из любви ко мне – да, вот так! – В голосе Гулдмара зазвучали нотки нежности. – Да, из любви ко мне, сэр Филип, потому что она полюбила меня! Как же страстно я любил ее, я вам просто передать не могу! Мы жили счастливой жизнью на отшибе, не общаясь с местными жителями. Мы с женой придерживались других вероисповеданий, нежели они, и вообще между нами и ими было мало общего. Какое-то время мы оба были абсолютно, совершенно счастливы. Через три года у нас родилась дочь, и тогда… – тут старый фермер ненадолго прервался, но затем снова продолжил: – …тогда у моей жены пошатнулось здоровье. Она любила бывать на свежем воздухе, и ей очень нравилось бродить среди холмов с маленьким ребенком на руках. Однажды, когда Тельме было около двух с половиной лет – я никогда не забуду этот день! – я заскучал по ним обеим и отправился искать их. Я немного опасался, что моя жена заблудится, а ведь ребенок был еще слишком слаб, чтобы преодолевать большие расстояния пешком. В общем, я нашел их, но в каком положении? – Гулдмар невольно содрогнулся. – Моя жена поскользнулась и упала в расселину между скалами. Там было довольно высоко, так что она вполне могла разбиться насмерть. Она, однако, была жива, но смертельно искалечена. Она лежала, бледная и совершенно неподвижная, а маленькая Тельма, улыбаясь, сидела на краю валуна, с которого упала ее мать, и лепетала, что мама легла поспать «там внизу». Что тут сказать?

Гулдмар провел тыльной стороной ладони по глазам.

– В общем, чтобы не растягивать мой рассказ до бесконечности, скажу: я донес мою дорогую жену домой на руках. Она стала калекой и десять лет после этого терпеливо переносила ужасные страдания – десять долгих лет! Передвигаться она могла только на костылях, от ее прекрасной фигуры ничего не осталось. Но красота ее лица расцвела еще более ярким цветом – казалось, что оно с каждым днем становилось все краше! Никогда больше никто не видел ее в холмах, и потому глупцы из Боссекопа решили, что она куда-то исчезла. Я в самом деле держал ее существование в тайне – для меня была непереносимой сама мысль о том, что другие узнают, что ее непревзойденной красоте и изяществу пришел конец! Она прожила достаточно, чтобы увидеть, как расцвела ее дочь – и после этого умерла. Я не смог заставить себя опустить ее в сырую, полную червей землю – вы ведь знаете, среди людей моей веры погребение в земле не практикуется. Поэтому я осторожно уложил ее в древнюю королевскую могилу. О том, что она существует, как и о том, где она находится, известно только мне и человеку, который помогал мне устроить мою жену там, где она нашла свой последний приют. Там она и спит вечным сном, словно погребенная королева. Ну что, мой мальчик, теперь вам полегчало? Ведь болтовня жителей Боссекопа, наверное, породила у вас кое-какие подозрения?

– Я выслушал ваш рассказ с глубоким интересом, сэр, но заверяю вас – у меня никогда не было в отношении вас никаких подозрений. Я всегда игнорирую сплетни и слухи – они, как правило, имеют скандальный характер и редко оказываются правдой. Более того, я вам интуитивно доверяю, как и вы мне.

– Тогда, – с широкой улыбкой сказал Гулдмар, – мне нечего больше сказать. Могу добавить только одно. – Старый фермер протянул к Эррингтону руки. – Пусть боги благословят ваш союз! Ваше предложение открывает для Тельмы судьбу, о которой я для нее и не мечтал. Но я не знаю, что ответит вам она…

Филип, не утерпев, с сияющими глазами и радостной улыбкой на губах перебил своего собеседника.

– Она любит меня! – просто сказал он. Гулдмар посмотрел на него и засмеялся, но тут же вздохнул.

– Значит, говорите, она вас любит? Я смотрю, вы времени не теряли, мой мальчик. Когда же вы успели это выяснить?

– Сегодня! – с торжеством в голосе ответит Филип, и его губы снова расплылись в счастливой улыбке. – Она мне так сказала, но я все еще не могу в это поверить!

– Ну что же, если она так сказала, то вы вполне можете этому верить. Тельма всегда говорит только то, что думает! Эта девушка за всю жизнь ни разу не солгала, даже в мелочах.

Эррингтону казалось, что от счастья он не чувствует собственного веса и словно парит в воздухе, как будто во сне. Вдруг он на мгновение словно очнулся от эйфории и взял Гулдмара под руку.

– Пойдемте, – сказал он, – пойдемте к ней! Она будет гадать, почему мы так долго отсутствуем. Смотрите! Небо проясняется, уже снова светит солнце. Ну что, решено? Вы отдадите ее за меня?

– Глупый мальчик! – с нежностью произнес Гулдмар. – Что же еще мне остается делать? Ведь она сама отдает себя вам. Любовь переполняет ваши с ней сердца, а против ее силы что может сделать пожилой человек? Ничего – меньше, чем ничего! Кроме того, я должен быть счастлив. И если я чувствую какие-то сожаления, какую-то горечь в сердце, то это всего лишь проявления эгоизма. Просто меня пугает сама мысль о расставании с дочерью.

Тут голос Гулдмара слегка дрогнул, а на суровом лице проступили сдерживаемые эмоции.

Эррингтон крепче сжал руку старика.

– Наш дом будет вашим домом, сэр! – тут же воскликнул Эррингтон. – Почему бы вам не уехать отсюда и не отправиться с нами?

Гулдмар покачал седой головой.

– Уехать из Норвегии? Покинуть землю моих предков, отвернуться от этих гор, фьордов и ледников? Никогда! Нет, нет, мой мальчик, вы добры и щедры, и это делает вам честь. Но для меня это невозможно! В чужой стране я буду чувствовать себя, словно орел в клетке, ломающий крылья о консерватизм и условности английского жизненного уклада. А кроме того, молодые птицы должны вить свое гнездо без вмешательства старых.

Эррингтон открыл дверь крохотной каюты, и Гулдмар шагнул на палубу. Как только он увидел море и освещенные лучами солнца темные склоны гор, лицо его сразу же оживилось. Солнце уже сияло во всю силу, словно празднуя победу над уходящим штормом. Тучи, очистившие большую часть небосвода, теперь теснились у горизонта с северной стороны, словно бежавшие с поля боя войска торопливо отступившего противника.

– Вы думаете, я смогу выдержать спокойствие однообразной жизни в вашей зеленой и аккуратной Англии после всего этого? – Старик повел рукой вокруг. – Нет, нет! Когда придет смерть, а это произойдет уже скоро, я хочу смотреть на горы и их великолепные пики, и чтобы между мной и благословенными небесами не было ничего, кроме них! Пойдемте, мой мальчик! – сказал Гулдмар, переходя с торжественного на свой обычный тон. – Если вы таковы же, каким был я в молодости, то вам каждая минута, проведенная не с вашей любимой, кажется вечностью! Пойдемте же к ней. Думаю, будет лучше, если мы, прежде чем выходить всей компанией на палубу, подождем, пока она подсохнет.

Эррингтон и Гулдмар спустились в кают-компанию. Когда они вошли, Дюпре обучал Тельму игре в шахматы, а Макфарлейн и Лоример сосредоточенно наблюдали за ними. Девушка взглянула на вошедших и, слегка покраснев, улыбнулась обоим.

– Это такая замечательная игра, папа! – сказала она. – А я такая глупая, не могу в ней ничего понять! Вот месье Пьер пытается добиться, чтобы я запомнила, как ходят фигуры.

– Нет ничего легче! – заявил Дюпре. – Я объяснял вам, как ходит офицер, или слон, – вот так, по диагонали. Вы все хорошо усваиваете! Но по прямой офицер ходить не может. Вы прекрасно и очень быстро все запоминаете, мадемуазель Гулдмар. Вы уже отлично поняли, как ходят ладья и конь. Теперь возьмем королеву. Как я уже говорил, королева может ходить как угодно – и все остальные фигуры дрожат от страха перед ней!

– Почему? – спросила девушка, чувствуя некоторое смущение, поскольку Филип подошел к играющим, сел рядом с ней и смотрел на нее так, что в его взгляде безошибочно угадывалось что-то похоже на чувство собственника.

– Почему? – переспросил Пьер. – Ну, вообще-то причина этого проста! Ведь королева – женщина, а все должны удовлетворять ее прихоти!

– И король? – поинтересовалась девушка.

– А! Бедный король! Сам он может очень мало – почти ничего! Он может за один ход передвигаться всего на одну клетку, да и то с большим трудом и после долгих колебаний – это, если хотите, маленькая деревянная копия Людовика Шестнадцатого!

– Тогда получается, – тут же заметила девушка, – что смысл игры в защите короля, который не стоит того, чтобы его защищали!

– Совершенно точно! – рассмеялся Дюпре. – Здесь, в этой замечательной игре, словно воспроизводится история многих государств! Мадемуазель Гулдмар прекрасно все сформулировала! Шахматы – это игра для тех, кто собирается создать республику. Все замыслы и расчеты, все ходы пешек, офицеров, коней, ладей и королев – все это направлено на то, чтобы защитить трон, который защищать не следует! Великолепно! Мадемуазель, вы, похоже, не из тех людей, которые считают себя монархистами!

– Я не знаю, – сказала Тельма. – Никогда не думала о таких вещах. Но короли должны быть великими людьми – умными и властными. Они должны быть лучше и храбрее всех своих подданных, разве нет?

– Несомненно! – подал голос Лоример. – Но, как это ни любопытно, они редко являются таковыми. Что касается нашей королевы, да благословит ее Господь, то…

– Ну-ка, ну-ка! – перебил друга Эррингтон, беззлобно посмеиваясь. – Я не позволю сказать ни одного плохого слова о нашей милой старой леди, Лоример! Да, конечно, она ненавидит Лондон и не любит, когда на нее глазеют толпы людей, – думаю, в этом она совершенно права и ее можно понять. Я также очень хорошо понимаю, что ей нравится посидеть в тишине и покое за чашечкой чая в компании какого-нибудь старого скотч-терьера, которому все равно, кто она – королева или уборщица.

– Я думаю, – медленно произнес Макфарлейн, – королевский титул подразумевает, видите ли, некие обязанности. И хотя я не возражаю против определенных привычек ее величества, касающихся времяпрепровождения у домашнего очага, есть некоторые вопросы, которым она могла бы уделять больше внимания.

– Тьфу ты! – весело воскликнул Эррингтон. – Вы только посмотрите на этого заложника нации, принца Уэльского! У бедняги нет ни минуты покоя. То он закладывает какие-то фундаменты, то открывает музеи, инспектирует то, посещает это… Он словно ослик уличного торговца фруктами, которому хозяин по просьбе клиентов кричит то «тпру», то «но». Если он улыбается какой-то женщине, в прессе тут же сообщают, что он в нее влюблен. Если же он искренне скажет, что считает ее миловидной, возникнет такой скандал, что беды не оберешься. Этот член королевской семьи несчастный человек! Я жалею его от всей души! Немытые представители низших слоев, в три горла пьющие пиво и джин, требующие сокращения рабочего дня и желающие, чтобы их работа была максимально легкой и выгодной, страдают ничуть не больше, чем Альберт Эдуард. Все думают, что он бездельничает и купается в роскоши, а он по сути не принадлежит самому себе. Куда там! Он не может съесть баранью котлету без того, чтобы на следующий день в газетах не появилось сообщение под заголовком: «Диета принца Уэльского». Его жизнь – сплошное мучение, я уверен!

Гулдмар, поразмыслив немного, сказал:

– Я очень мало знаю о королевских особах и принцах, но мне кажется, из того, что я знаю, следует, что их реальные полномочия очень невелики. Они просто марионетки. В прежние времена они действительно обладали властью, но теперь…

– Я вам скажу, кто властвует над людьми в наше время, – горячо заговорил Дюпре. – Это ручка[16]. Назовем ее на французский манер – мадам ла-плюм. Небольшая черненькая штучка, царапающая бумагу, – это настоящая дьяволица, императрица, властвующая на территории всех государств. Вместо короны у нее перо, а вместо королевской мантии – чернила! Она свободно резвится в бесконечных залежах бумаги, а тем временем короли и представители аристократии вынуждены трястись от страха перед ней и опасаться свержения. Mon dieu! Если бы у меня был литературный дар, я бы завоевал весь мир!

– Но в мире и так огромное количество пишущих людей, Пьер, – с улыбкой заметил Лоример. – Однако что-то незаметно, чтобы они что-нибудь завоевали.

– Потому что они боятся! – парировал Дюпре. – Потому что им не хватает мужества для того, чтобы честно высказать свое мнение! Они просто не осмеливаются сказать правду!

– Клянусь моей жизнью, я считаю, что вы правы, – сказал Эррингтон. – Если бы нашелся человек, который отыскал в себе силы заявить правду и осудить ложь, вполне возможно, что он смог бы завоевать мир – или, по крайней мере, заставить его себя бояться.

– А разве в мире так много лжи? – застенчиво поинтересовалась Тельма.

Лоример с мрачным видом взглянул на нее.

– Боюсь, что так, мисс Гулдмар! – сказал он. – Я думаю, этого добра каждый год набирается более чем достаточно – чего-чего, а неурожая на ложь никогда не бывает! Но вот что я скажу, Фил! Посмотри, как сияет солнце! Пойдемте на палубу – мы, вероятно, уже скоро вернемся в Альтен-фьорд.

Все собравшиеся в кают-компании встали, надели кепки и отправились на палубу – за исключением Эррингтона, который почему-то немного замешкался. Увидев, что Тельма вот-вот отправится наверх вместе со всеми и уже идет к двери следом за отцом, он негромко окликнул ее:

– Тельма!

Девушка замедлила шаги и, немного помешкав, обернулась к нему. Ее отец, заметив это, улыбнулся ей, поощрительно кивнул и, шагнув за порог кают-компании, исчез из виду. С отчаянно бьющимся сердцем Тельма быстро подошла к своему возлюбленному и, когда он взял ее руки в свои, шепотом спросила:

– Ты ему сказал?

– Твоему отцу? Да, моя дорогая, – негромко ответил Филип, нежно целуя губы, которые девушка ему подставила. – Можешь радоваться – он все знает. Ну же, Тельма! Скажи мне еще, что ты меня любишь, – я ведь, по сути, до сих пор так и не слышал от тебя именно этих слов!

Девушка с мечтательной улыбкой прижалась к груди Филипа и снизу вверх заглянула ему в глаза.

– Я не могу просто так взять и произнести их! – сказала она. – В моем сердце не находится слов, которые могли бы это выразить! Если бы я могла рассказать тебе, что я чувствую, я уверена, это показалось бы глупым, потому что все это так странно, так необычно… – Девушка вдруг умолкла, и лицо ее побледнело. – Ох, – пробормотала она после паузы с легкой дрожью в голосе, – это ужасно!

– Что ужасно, моя любимая? – спросил Эррингтон, привлекая ее еще ближе к себе и обнимая крепче.

Тельма глубоко вздохнула.

– То, что у меня теперь нет собственной, только моей жизни! – ответила она, и по звуку ее голоса Эррингтон понял, что она говорит серьезно. – Я отдала ее – тебе! А ты свою – мне! Тебе это не кажется странным и даже почти грустным? Как быстро у тебя бьется сердце, бедный мальчик! Я слышу его удары у тебя в груди. Тук! Тук! – Девушка снова посмотрела в лицо Филипу и ласково погладила своей маленькой белой ручкой его щеку. – Филип, – сказала она очень тихо, – о чем ты думаешь? У тебя глаза так ярко сияют! Ты знаешь, что у тебя красивые глаза?

– Правда? – рассеянно уточнил Эррингтон, глядя на прекрасное, невинное, светящееся счастьем лицо девушки и дрожа всем телом от сдерживаемой страсти. – Нет, я об этом не знаю! А твои глаза похожи на две звезды, упавшие с небес! О, Тельма, дорогая моя! Да поможет мне Бог стать достойным тебя.

Последние слова баронет произнес с большим жаром, а затем принялся нежно, с благоговением и даже оттенком страха, словно не веря самому себе, целовать девушку. Все его мужское существо было озадачено и поражено невероятной, чудесной простотой и чистотой самой природы этой девушки. Как прямо и откровенно она сказала, что ее жизнь теперь принадлежит ему – ему! Мог ли он считать, что заслуживает быть обладателем, хранителем и защитником этой белой лилии из райского сада? Тельма так же отличалась от всех остальных женщин, с которыми он был знаком, как райская птичка от обыкновенного воробья. Тем временем, пока все эти мысли проносились в голове у сэра Филипа, девушка мягко освободилась от его объятий и гордо, но в то же время нежно улыбнулась.

– Достойным меня? – тихонько и немного задумчиво переспросила она. – Да это я должна молиться, чтобы Бог помог мне стать достойной тебя! Не надо путать, Филип.

Эррингтон ничего не ответил – просто восхищенно посмотрел на Тельму, прекрасную, словно молодая императрица, в своем простом белом платье.

– Тельма, – вдруг спросил он, – ты хоть знаешь, насколько ты красива?

– Да! – просто ответила она. – Я это знаю, потому что похожа на свою мать. Но сама по себе красота ничего не значит – важно, чтобы женщину любили. Это сразу все меняет! Сейчас, например, мне кажется, что я намного красивее, чем раньше, потому что тебе приятно на меня смотреть!

Филип засмеялся и взял девушку за руку.

– Какой же ты ребенок, – сказал он. – Дай-ка я рассмотрю как следует твой маленький пальчик.

С этими словами он, позвенев цепочкой для часов, достал из жилетного кармана изящное кольцо с бриллиантами.

– Оно принадлежало моей матери, Тельма. После ее смерти я всегда ношу его с собой. Я поклялся никогда не расставаться с ним – за исключением одного-единственного случая.

И Эррингтон надел кольцо на средний палец левой руки Тельмы. При этом камни ярко сверкнули. Девушка устремила на Филипа изумленный взгляд.

– И ты расстаешься с ним сейчас? – с явным удивлением осведомилась она. – Я не понимаю!

Филип ответил ей поцелуем.

– Не понимаешь? Тогда я объясню еще раз, Тельма! И ты не будешь смеяться надо мной, как было в первый раз, когда я тебя увидел! Да, я решил, что никогда не буду расставаться с этим кольцом – пока у меня не появится невеста. И тогда я подарю его ей. Теперь ты понимаешь?

Девушка густо покраснела и опустила глаза под испытующим взглядом любимого.

– Большое тебе спасибо, Филип, – смущенно пробормотала она и, казалось, хотела добавить что-то еще, но тут в кают-компанию неожиданно вошел Лоример. Он посмотрел на Эррингтона, потом на Тельму, затем перевел взгляд обратно на Филипа и улыбнулся. Наверное, так улыбаются храбрые солдаты на краю гибели, перед тем как раздастся смертельный выстрел. Своей небрежной походкой, с непринужденным видом он сделал несколько шагов вперед, снял кепку, а затем с весьма серьезным видом отвесил вежливый поклон.

– Позвольте мне стать первым, кто поздравит будущую леди Эррингтон! Фил, старина! Желаю вам счастья!

Глава 15

Почему бы, сэр, в жульнической игре, в которой участвует весь мир, самые умные мошенники не могли бы, при противостоянии друг с другом, случайно выдать свои самые сокровенные секреты – к их собственному удивлению и к бесконечному изумлению их друзей?

Конгрив

В тот вечер, когда Олаф Гулдмар и его дочь покинули яхту, Эррингтон отправился их провожать, не отказав себе в удовольствии доставить свою красавицу невесту до самой двери ее дома. Все трое по дороге молчали – старый фермер был задумчив, Тельма стеснялась, а сам Эррингтон был слишком счастлив, чтобы говорить. Дойдя до дома Гулдмаров, они увидели Сигурда, который свернулся калачиком под крыльцом и лениво перебирал ветви розовых кустов. Однако, услышав шаги, он поднял голову, издал какое-то невнятное восклицание и убежал. Гулдмар с немалой силой досадливо хлопнул себя ладонью по лбу.

– Ему становится все хуже и хуже. Бедный парнишка, – с оттенком горечи сказал он. – И все же среди его болезненных фантазий иногда попадается что-то, что говорит о его даре предвидения и о том, что у него случаются какие-то проблески ума. Ты не поверишь, Тельма, девочка. – Гулдмар повернулся к дочери и обнял ее одной рукой за талию. – Он, похоже, знал, как обстоят дела между тобой и Филипом, когда я еще и понятия ни о чем таком не имел!

Это был первый намек со стороны Гулдмара на помолвку Тельмы и Эррингтона, и она, зардевшись, чуть опустила голову.

– Ну, не надо, зачем же тебе прятать лицо! – весело продолжил пожилой фермер. – Неужели ты думаешь, что старый отец омрачит своей птичке лето? Только не я. Я ведь почти не рассчитывал, моя дорогая, что в нашем диком мире тебе удастся найти гнездышко, достойное тебя!

Гулдмар помолчал какое-то время, с нежностью глядя на дочь, которая прильнула к его груди, а затем, обращаясь к Эррингтону, продолжил:

– Мой мальчик, в нашей северной религии есть притча о двух возлюбленных, которые как-то раз в самый разгар зимы, в холодную, ветреную ночь, рассказали друг другу о своей страсти. Они жили одни в горах, в скромной хижине, вдали от какого-либо другого человеческого жилья, а вокруг них расстилались огромные пустые пространства промороженного снега, покрытого настом. Они были отправлены на землю богами, и потому боги защищали их. Но случилось так, что после того, как они поклялись в верности друг другу, дверь их заваленной снегом хижины вдруг распахнулась – и раз! Внезапно весь окружающий пейзаж резко изменился. Лед и снег исчезли, холмы мгновенно покрылись травой и цветами, небо очистилось от туч и стало ярко-голубым. Запели птицы, зажурчали освободившиеся ото льда ручьи, а все вокруг залили яркие лучи солнца. Это сделала богиня Фрида – благодаря ей первый поцелуй, которым на ее глазах обменялись возлюбленные, отменил на земле Зиму, и вместо нее пришла Весна. Это красивая история, и в ней заключена правда, которая действует во всем мире, для всех мужчин и женщин, исповедующих самые разные веры и религии! Только полностью скованное льдом сердце не растает от любви. И мое сердце, несмотря на возраст, тоже молодеет от радости за моих детей.

Гулдмар мягко подтолкнул дочь к Филипу и уже с большей серьезностью сказал:

– Иди к нему, дитя! Иди, твой старый отец благословляет тебя! И не забывай, что три главные достоинства жены – верность, скромность и послушание. Доброй ночи, сын мой. – Старик с жаром пожал Эррингтону руку и улыбнулся. – Ты будешь желать Тельме спокойной ночи дольше меня, так что я, пожалуй, вас оставлю!

С этими словами Гулдмар кивнул и направился в дом, весело насвистывая, чтобы дочь и ее жених не подумали, будто он чувствует себя одиноким и брошенным. После его ухода Тельма и Филип принялись медленно ходить взад-вперед, обмениваясь обычными в таких случаях клятвами, которые любому постороннему человеку показались бы глупыми, но тем, кто их произносит, кажутся непередаваемо замечательными, чудесными, очаровательными и совершенно необходимыми, хотя, возможно, и странными. Строго говоря, какой смысл в вопросах, которые люди в таких случаях задают друг другу? «Когда ты впервые понял, что любишь меня? Что ты почувствовала, когда я сказал то-то и то-то? А я тебе часто снилась? Ты будешь любить меня всегда-всегда-всегда?» Ну, и так далее, до бесконечности. «Это какая-то смехотворная чушь!» – воскликнет грубая домработница, привыкшая считать себя рационально мыслящей. Или, скажем, внешне равнодушный и флегматичный, старающийся избегать волнений, но на самом деле суетливый и нервный, совершенно одинокий старый холостяк. Но! Всегда найдутся люди, которые расскажут вам, что в какие-то периоды жизни этих людей то, что они теперь называют «смехотворной чушью», казалось им чем-то куда более важным, чем упадок и разрушение целых империй. Да что там, эта сентиментальная чушь была для них важной, как воздух, и в душах их бушевали сильнейшие эмоции – надежда, страх, неуверенность, радость, отчаяние, тревога и все прочие сильные человеческие чувства, которые только существуют на свете и которые можно вообразить! Филип и Тельма, молодые люди в самом расцвете сил, красоты, пьяные от счастья, пребывающие в блаженном трансе, только что попали в свой персональный рай и теперь бродили по его саду, и каждый цветок, каждый листочек казался им особенным, вызывал их живой интерес. Нескончаемое блаженство Любви, невероятное счастье, приносимое ею, ее сладостный экстаз – все это манило молодых людей дальше и дальше в глубины райского сада, залитого золотыми лучами солнца, по лужайкам, усеянным цветами, источающими чудный аромат, сквозь заросли розовых кустов и листвы, пахнущей лилиями. Они шли и шли по этому пути, и их соединившиеся сердца были полностью погружены друг в друга. И казалось, не будет конца этим чудесам, и снова и снова открывались перед ними сияющие просторы. Они продолжали шептать друг другу милые глупости, стоящие всех мудрых речей, которые когда-либо произносились на земле. Наконец, когда настало время расставаться, и Филип еще более неохотно, чем Ромео Джульетте, сказал своей спутнице «Спокойной ночи!» и в прощальном поцелуе прижался губами к нежным губам своей любимой, ему наконец удалось разгадать загадку, которую он уже давно безуспешно пытался разрешить. И разгадка состояла в том, что жизнь стоит того, чтобы беречь ее, лелеять и пытаться сделать лучше. Весь секрет, оказывается, был заключен в том, что Любовь, одна Любовь и только Любовь – основа Вселенной, благодаря которой мир представляет собой единое целое! Эррингтон принял этот ответ, который все разъяснял и снимал все, даже самые сложные и запутанные вопросы. Сердце его наполнилось ощущением глубокого удовлетворения, а душа – спокойствием и уверенностью.

Тем временем, пока Эррингтон отсутствовал на борту яхты, Лоример взялся сообщить новость Дюпре и Макфарлейну. Шотландец уже успел кое-что заподозрить, но все же оба молодых человека оказались совершенно не готовы к тому, что все случится так быстро. Лоример изложил ход происшедших событий на свой лад.

– Вот что я вам скажу, парни! – сказал он с беспечным видом, когда все трое сидели на палубе и покуривали, – будьте поосторожнее! Если вы станете слишком много и пристально смотреть на мисс Гулдмар, Фил может на вас наброситься!

– Ха-ха! – лукаво воскликнул Дюпре, – значит, наш дорогой Филип влюбился?

– Случилось нечто большее, – сказал Лоример, глядя на кончик своей зажатой между пальцами сигареты, – он теперь помолвлен.

– Помолвлен! – возбужденно вскричал Макфарлейн. – Ну надо же! Ему дьявольски повезло. Он отхватил себе лучшую женщину в мире!

– Что же, он все сделал правильно, – несколько мрачно заметил Дюпре и несколько раз кивнул. – Филип – умный молодой человек! И очень везучий! Я лично не создан для брака. Нет! Брак связал бы мне руки, превратил бы меня в узника, заключенного в тюремной камере, а это меня не устраивает. Но если бы я склонялся к жизни в неволе, я бы тоже захотел, чтобы моим надсмотрщиком была прекрасная мадемуазель Гулдмар. Какая же она красивая, mon dieu! Она просто несравненная по красоте!

Лоример ничего на это не сказал, Макфарлейн тоже. После небольшой паузы Дюпре заговорил снова.

– А вам известно, шер Лоример, когда наш Филип, собственно, женится?

– Не имею ни малейшего понятия, – ответил Лоример. – Я знаю, что он помолвлен, и это все.

Внезапно Макфарлейн захихикал.

– Вот что я скажу, Лоример, – промолвил он, и в его глубоко посаженных серых глазах замелькали искорки лукавства. – Было бы очень забавно увидеть лицо Дайсуорси, когда он об этом узнает. Господи боже! Он наверняка разразится ругательствами и проклятиями, как моя тетка из Глазго или та старая ведьма, что приходила к Гулдмарам вчера вечером и ругалась на мисс Тельму!

– На редкость неприятная старуха, – с задумчивым видом сказал Лоример. – Интересно, что она всем этим хотела сказать!

– Она хотела сказать, mon cher, – беззаботно заметил Дюпре, – что прекрасно понимает: сама она старая и уродливая, а мадемуазель – молодая и восхитительно красивая. Этого вполне достаточно, чтобы вызвать со стороны старой леди поток сквернословия!

– А вот и Эррингтон! – сказал Макфалейн, указывая на лодку, которая быстро двигалась в сторону яхты со стороны причала Гулдмаров. – Лоример, мы его поздравим?

– Если хотите! – ответил Джордж. – Полагаю, он не станет возражать.

Как только сэр Филип поднялся на палубу яхты, друзья стали радостно жать ему руку и, перебивая друг друга, желать ему счастья. Он поблагодарил их в довольно простой и прямолинейной мужской манере, нисколько не смущаясь, в отличие от многих современных молодых людей, которые сочли бы это весьма уместным в такой ситуации.

– Собственно, – откровенно сказал он, – я сам себя поздравляю. Я знаю, мне повезло больше, чем я заслуживаю!

– Ну и фурор она произведет в Лондоне, Фил! – вдруг воскликнул Лоример. – Я только что об этом подумал! Боже правый! Леди Уинслей будет рыдать от бессильной злобы и раздражения!

– Надеюсь, нет, – рассмеялся Филип. – Мне кажется, нужны неимоверные усилия, чтобы заставить пролиться хоть одну слезинку из ее холодных сверкающих глаз.

– Вы ей ужасно нравились, Фил! – заметил Лоример. – Вы были ее главным фаворитом.

– У нее все мужчины фавориты, за исключением одного – ее мужа! – весело ответил Эррингтон. – Пойдемте выпьем шампанского, чтобы отметить событие! Будем произносить тосты и пить за здоровье всех по очереди – у нас сегодня вечером достойный повод покутить немного.

Молодые люди спустились в кают-компанию и стали петь песни и рассказывать интересные истории. Лоример веселился больше всех. Участники вечеринки разошлись по каютам только после полуночи, даже не взглянув на невероятной красоты небо – а оно представляло собой самое прекрасное зрелище из всех, которые им до сих пор довелось увидеть за время их путешествия. Небосклон был розового цвета разных оттенков – от густого, почти малинового, до совсем бледного. И на фоне всего этого великолепия мягко сияло солнце, похожее на огромный сверкающий рубин.

Тельма наслаждалась этой красотой, стоя на крыльце дома. Через какое-то время к ней присоединился отец. У ног девушки пристроился, сидя на корточках, Сигурд, который некоторое время назад выбрался из укрытия, где он до этого прятался. Все трое молчали, глядя в небеса и впитывая в себя открывавшееся их взорам чудо природы. Наконец Гулдмар, обращаясь к дочери, тихонько сказал:

– Ты счастлива, моя птичка?

Девушка улыбнулась. Ее лицо, выражавшее восторг, в этот момент было непередаваемо прекрасно.

– Очень счастлива, отец!

Услышав ее чудный голос, Сигурд поднял лицо кверху. Его большие голубые глаза были полны слез. Он сжал руку Тельмы своими худыми пальцами.

– Госпожа! Как вы думаете, я скоро умру? – внезапно спросил он.

Девушка с сочувствием посмотрела на него, удивленная грустью, которая явственно прозвучала в его голосе.

– Ты умрешь, Сигурд, – мягко произнес Гулдмар, – когда это будет угодно богам – ни секундой раньше или позже. Ты ведь хочешь увидеть Вальхаллу?

Сигурд кивнул с мечтательным видом.

– Там меня поймут! – пробормотал он. – И я стану высоким, сильным и храбрым! Госпожа, если вы встретите меня в Вальхалле, вы меня полюбите!

Девушка погладила карлика по спутанным волосам.

– Я и теперь тебя люблю, Сигурд, – с нежностью сказала она. – Но, возможно, на небесах мы все будем любить друг друга больше, чем на земле.

– Да, да! – воскликнул Сигурд, ласково похлопывая Тельму по руке. – Когда мы все умрем, умрем! Кода наши тела распадутся и превратятся в цветы, птиц и бабочек, а наши души станут языками красного и белого пламени – да! Тогда мы все будем любить друг друга и говорить обо всяких странных, странных вещах! – Сигурд умолк, а потом вдруг дико расхохотался. Затем он снова затих, а еще через какое-то время произнес прежним, бесцветным голосом с оттенком грусти: – Госпожа, вы убиваете бедного Сигурда.

Лицо Тельмы прибрело озабоченное выражение.

– Я чем-то огорчила тебя, дорогой? – участливо спросила она. – Скажи мне, что тебя беспокоит?

Сигурд посмотрел Тельме в глаза взглядом безмолвного отчаяния и покачал головой.

– Я не могу вам сказать, – пробормотал он. – Все мои мысли улетучились у меня из головы и пропали где-то в холодном море. Мое сердце вчера похоронили, и я видел, как его положили в гроб и придавили сверху крышкой. Кое-что от меня еще осталось – что-то, что танцует передо мной, словно языки пламени. Но и это не останется со мной, это меня не слушается. Я его зову, но оно не идет ко мне. А я устал, госпожа, очень, очень устал!

Голос Сигурда прервался, и из его груди вырвалось рыдание. Он спрятал лицо в складках пышной юбки платья Тельмы. Гулдмар посмотрел на бедного карлика с состраданием.

– Похоже, разум все больше и больше изменяет ему! – тихо сказал он дочери. – Его рассудок – вроде радуги, разорванной штормом. Такая радуга вскоре полностью исчезает. Будь с ним терпеливой, дитя, – все это не может долго продолжаться!

– Да, не может! – крикнул Сигурд, вскинув голову. – Это правда – я долго не протяну! Госпожа, вы пойдете завтра со мной собирать цветы? Когда-то вы любили гулять по полям с вашим бедным Сигурдом. Но вы про это забыли. А я без вас не могу отыскать ни одного цветка! Без вас они мне не показываются! Так вы пойдете?

Девушка улыбнулась, радуясь тому, что карлик немного приободрился.

– Да, Сигурд, – ответила она. – Пойду. Мы отправимся в поля пораньше с утра и соберем все цветы, которые только найдем. Это сделает тебя счастливым?

– Да! – сказал Сигурд, целуя подол юбки Тельмы. – Это сделает меня счастливым – в последний раз.

Затем карлик поднялся с сосредоточенным видом, словно кто-то позвал его откуда-то издалека, и с мрачным, озабоченным видом двинулся прочь, шагая на цыпочках. Он словно бы боялся заглушить звуки какой-то музыки, не слышной другим. Гулдмар, наблюдая за тем, как он уходит все дальше и наконец исчезает вдали, тяжело вздохнул.

– Мы и все, у кого ясный рассудок, должны быть благодарны богам за это! – с глубоким убеждением произнес старый фермер. Затем, повернувшись к дочери, он пожелал ей доброй ночи и положил свои широкие ладони на ее золотистые волосы в знак молчаливого, но искреннего и горячего благословения.

– Дитя мое, – сказал он чуть погодя едва заметно дрожащим голосом, – обретя радость и счастье, которые ожидают тебя, никогда не забывай о том, что твой старый отец любит тебя!

Затем – видимо, опасаясь, что, если продолжит говорить, то не выдержит и прослезится, – Олаф Гулдмар отправился в дом, чтобы попытаться уснуть. Тельма последовала его примеру. Вскоре старый фермерский дом погрузился в тишину и покой. Тишина стояла и вокруг. Ночь полностью вступила в свои права – еще одна странная ночь, поскольку в небе, казалось бы, вопреки всем законам мироздания, вовсю сияло солнце. Не спал только Сигурд. Он лежал у корней самой высокой в роще сосны и пристально смотрел сквозь темный частокол веток в сияющее светом небо. Время от времени он улыбался, словно в мозгу его проплывали какие-то приятные ему видения. Иногда карлик принимался пощипывать длинный шелковистый мох, на котором он устроился, словно на постели, а порой начинал тихонько напевать какую-то мелодию. Одному богу известно, какие мысли, фантазии и желания, словно сонм привидений, теснились у него в голове. И один лишь Господь мог в будущем, уже в потустороннем мире, избавить карлика от мучившей его скорби и заглянуть во все закоулки его души.

Утром он проснулся вскоре после шести часов. Предприняв безуспешную попытку привести в порядок свои растрепавшиеся и спутанные космы, он отправился к дому Гулдмаров, расположился под окном Тельмы и принялся молча ждать. Ожидание оказалось недолгим – всего через десять или пятнадцать минут щелкнул откидываемый шпингалет, окно широко распахнулось, и в нем появилось свежее, словно бутон розы, обрамленное каскадом золотистых волос лицо девушки. Глядя сверху на Сигурда, Тельма улыбнулась ему.

– Я иду, Сигурд! – негромко и радостно крикнула она. – Какое чудесное утро! Подожди меня! Я скоро.

И Тельма отошла от окна, оставив его открытым. Сигурд слышал, как она что-то негромко напевает, расхаживая по комнате. Ему казалось, что от ее голоса у него все переворачивается в душе. Однако внезапно Тельма умолкла, и наступила тишина. Сигурд понял, вернее, догадался, в чем дело – девушка, скорее всего, молилась. Бедный одинокий карлик набожным жестом сложил вместе ладони своих тонких рук и воздел умоляющий взгляд к золотисто-голубым небесам. Его представления о Боге были весьма неопределенными. Мечты о жизни в раю смешивались в его бедной голове с некими смутными мыслями о волшебном царстве Вальхаллы. Но почему-то Сигурду казалось, что молитвы Тельмы должны слушать ангелы.

Наконец девушка выпорхнула из дома, сияющая, словно само чудное раннее утро. Свои роскошные волосы она забросила за плечи, и теперь они лежали колышущейся волнистой копной у нее на спине, стянутые на затылке голубой лентой. В руках у Тельмы была большая и вместительная, но изящной формы корзина, сплетенная из ивовых прутьев.

– Ну, Сигурд, – радостно сказала она, – я готова! Куда мы пойдем?

Счастливый, улыбающийся карлик подошел и встал рядом с ней.

– Вон туда, – сказал он, указывая рукой в направлении Боссекопа. – Там под деревьями течет ручей, который весело журчит и хохочет, развлекает сам себя – вы знаете об этом, госпожа? И еще там есть поле, на котором растут маки. А на берегах ручья анютины глазки – их-то мы можем собирать сколько угодно, слишком много их не бывает! Ну что, пойдемте туда?

– Куда скажешь, дорогой, – ласково ответила Тельма, глядя с высоты своего роста на обиженное природой несчастное существо, стоящее рядом с ней и беспомощно держащееся за ее платье, словно ребенок, нуждающийся в провожатом. – Сегодня везде хорошо.

Тельма и Сигурд вышли за пределы участка, принадлежащего Гулдмару, а затем и земель, примыкающих к нему. На одном из полей старого фермера трудились несколько человек. Когда Тельма и ее странный спутник проходили мимо, работники подняли головы и посмотрели на них – отчасти с благоговением, отчасти со страхом.

– Хороша девка! – сказал один из мужчин, опираясь на ручку лопаты и глядя вслед высокой, грациозной дочери своего работодателя.

– Может быть, может быть! – злобно протянул другой. – Да только эта хорошая девка – ловушка дьявола! Ты помнишь, что нам сказала Ловиса Элсланд?

– Ну да, ну да, – ответил первый работник. – Ловиса знает, что говорит – она самая умная женщина в этих местах. Что правда, то правда. Эта девка точно ведьма!

Мужчины в мрачном молчании возобновили работу. Каждый из них предпочел бы не работать на землях Олафа Гулдмара, но плата, которую он предлагал, была выше той, которую получали батраки, а времена в Норвегии стояли тяжелые. С другой стороны, суеверный страх перед Гулдмаром вполне мог бы привести к тому, что его поля остались бы невспаханными, а урожай несобранным. Однако в той ситуации, которая сложилась, никто не мог отрицать, что платил он хорошо и в расчетах со своими работниками был справедлив.

Тельма и Сигурд молча шли через полосу благоухающих лугов – единственную плодородную часть в целом довольно скудных местных земель. Прямо у них под ногами росло множество цветов, но они не останавливались, чтобы попытаться набрать какое-то количество, – Сигурд горел желанием показать Тельме ручей, неподалеку от которого в изобилии росли ярко-красные маки. Вскоре цель их путешествия была достигнута – они увидели серебристую ленту ручья, извивавшегося среди ярко-зеленой густой травы и зарослей папоротника. Иногда поперек русла попадался гладкий камень или обломок скалы с острыми, зазубренными краями, и воды ручья сначала забирались на него, а затем с легким плеском устремлялись вниз, создавая некое подобие крохотного водопада. Но в целом русло ручья было ровным, и вода текла спокойно, издавая негромкое довольное журчание. В этом месте в самом деле росли ярко-красные маки, чьи красивые головки смотрели в самых разных направлениях – в небо, словно наслаждаясь солнечным светом, в землю, словно погруженные в раздумья, или же вбок, как будто в приступе смущения.

Сигурд тут же оказался среди них. Они были его друзьями, товарищами по играм, его любимцами, и он собирал их быстро, но с нежностью, тихонько бормоча при этом себе под нос:

– Да, вы все должны умереть. Но смерть – это не больно. Нет! Это жизнь причиняет боль, а не смерть! Вот смотрите! Я срываю вас, но вы все даете семена, и эти семена благодаря ветру улетают на другие луга, там попадают в землю, прорастают и превращаются в цветы.

Вдруг Сигурд умолк, и в его глазах появилось удивление. Он повернулся к Тельме, которая присела на землю на небольшом пригорке на берегу ручья.

– Скажите мне, госпожа, – спросил он, – а цветы попадают на небеса?

Девушка улыбнулась.

– Думаю, да, дорогой Сигурд, – ответила она. – Надеюсь, что так! Я почти уверена, что именно так и происходит.

Сигурд с удовлетворенным видом кивнул.

– Это правильно, – сказал он. – Неправильно было бы оставлять их здесь, знаете ли! Иначе мы, люди, скучали бы по ним, и нам приходилось бы спускаться обратно на землю, чтобы набирать еще и еще и брать с собой туда, наверх… – Вдруг где-то неподалеку хрустнула ветка, и Сигурд насторожился. Он огляделся вокруг и испустил странный горловой крик, похожий на крик дикого животного, а затем воскликнул: – Шпионы, шпионы! Ха, ха! Типы со злобными лицами, которые боятся, что мы их увидим! Выходите! Госпожа, госпожа! Заставьте их выйти!

Тельма встала, удивленная словами и жестикуляцией карлика, и подошла к нему. И вдруг, к своему изумлению, увидела неподалеку старую Ловису Элсланд, преподобного мистера Дайсуорси и его служанку, Ульрику. Лица обеих женщин одновременно выражали странную смесь эмоций – страха и злобного торжества. Первой молчание нарушила Ловиса.

– Наконец-то! – тягуче прокаркала она. – Наконец-то, Тельма Гулдмар, Господь доставил тебя в мои руки!

Тельма притянула поближе к себе Сигурда и обняла его одной рукой.

– Бедная, бедная! – негромко произнесла девушка и без всякого испуга жалостливо посмотрела на иссохшую злобную физиономию старой ведьмы. – Вы, должно быть, устали, зайдя так далеко в холмы! Если вы ее подруга, – добавила Тельма, обращаясь к Ульрике, – почему вы не заставите ее побольше отдыхать дома? Она ведь такая старая и слабая!

– Я – слабая! – взвизгнула Ловиса. – Слабая! – казалось, она вот-вот задохнется о душившей ее злобы. – Если бы я сжала пальцы на твоем горле, ты бы увидела, какая я слабая! Я…

Тут Ульрика взяла Ловису под руку и прошептала ей на ухо что-то, от чего та, казалось, немного успокоилась.

– Ну что ж, тогда говори ты! Я могу подождать!

Ульрика прокашлялась и устремила свои оловянные глаза на сияющую совершенной красотой Тельму.

– Вы должны уйти, – кратко объявила она ледяным тоном. – Ты и твой отец, и это существо тоже. – Ульрика с презрением указала на Сигурда, который с любопытством разглядывал ее, Ловису и мистера Дайсуорси. – Ты поняла? Вы должны покинуть Альтен-фьорд. Люди устали от вас – от плохих урожаев, невезения, болезней и бедности, из которой им никак не удается выбраться. Вы – причина всех наших несчастий. И мы решили, что вы не должны оставаться среди нас. Уходите и забирайте с собой все ваши злые чары – и чтоб духу вашего здесь не было! Убирайтесь! Или вы не…

– Или мы вас сожжем, сожжем, сожжем, разрушим все! – перебила Ульрику Ловиса с жуткими, взвизгивающими интонациями. – Дом и все постройки из сосновых бревен, принадлежащие Олафу Гулдмару, сгорят в огне, и пламя, обращающее их в пепел, озарит багровым светом холмы и здесь, и даже далеко отсюда! Ни одной дощечки целой не останется! Все сгорит без остатка…

– Стойте! – спокойно произнесла Тельма. – Что вы имеете в виду? Вы обе, должно быть, либо сошли с ума, либо ослеплены злобой! Вы хотите, чтобы мы с отцом ушли из этих мест, и грозите в противном случае сжечь наш дом – но почему? Мы не причинили вам никого вреда. Скажите же мне, в чем дело, несчастная душа! – Девушка устремила взгляд своих прекрасных глаз на Ловису. – Может быть, это из-за Бритты? Вы хотите сжечь дом, в котором она живет? Но это же глупо! Недавно, придя к нам, вы ругали и проклинали меня – за что? Что я такого сделала, что вы так меня ненавидите?

Старуха устремила на Тельму свирепый взгляд.

– Ты дочь своей матери! – заявила она. – Я ненавидела ее и ненавижу тебя! Ты ведьма! Это весь поселок знает. И мистеру Дайсуорси это известно! Мистер Дайсуорси говорит, что Бог оправдает нас, если мы обрушим на вас свою ярость! На злые дела нужно отвечать злом и только злом!

– Тогда пусть зло обратится на мистера Дайсуорси, – спокойно сказала Тельма. – Он сам – зло, и вдвойне – по той причине, что подстрекает вас на злые поступки. Он невежественный и лицемерный человек – почему вы ему верите?

– Он святой, святой! – дико завопила Ловиса. – Неужели же дочь сатаны устоит перед его мощью?

Старуха возбужденно и радостно захлопала в ладоши, словно находилась в каком-то подобии злобного экстаза.

Тельма с жалостью поглядела на нее и улыбнулась.

– Святой! Бедняжка, как мало вы его знаете. И очень жаль, что вы ненавидите меня, потому что я не сделала вам ничего плохого. Я могла бы постараться сделать для всех что-то хорошее, если бы знала как. Скажите, я могу как-то утешить вас, сделать вашу жизнь более радостной? Наверное, это тяжело – быть такой старой и одинокой?

– Меня утешит твоя смерть! – мрачно ответила Ловиса. – Почему вы не отпускаете ко мне Бритту?

– Я ее не удерживаю, – ответила Тельма. – Она остается со мной, потому что она счастлива. Почему вы так недовольны ею, ее счастьем? Что же касается угрозы сжечь дом моего отца, то вы, конечно же, не совершите такого ужасного и глупого поступка! Но, впрочем, делайте что хотите, потому что мы не собираемся покидать Альтен-фьорд только ради того, чтобы доставить вам удовольствие.

Тут вперед с сердитым видом выступила Ульрика.

– Вы бросаете нам вызов! – крикнула она. – Значит, вы не уйдете?

И женщина в возбуждении грубо схватила Тельму за руку.

Для Сигурда это было уже чересчур. Он расценил это как нападение на его обожаемую госпожу и, возмутившись, отреагировал по-своему. С внезапной яростью он кинулся на Ульрику, с силой оттолкнул ее и принялся наносить ей удары, демонстрируя ярость волкодава, встретившегося с достойным противником. И хотя на выручку Ульрике тут же поспешила Ловиса, а Тельма умоляла своего разгневанного защитника умерить свой пыл, это ни к чему не привело – Сигурд успокоился лишь после того, как его противница оказалась окончательно морально сломленной и только всхлипывала и подвывала от страха.

– Демон, демон! – принялась, рыдая, твердить она, когда храбрый карлик отпустил ее из своих цепких рук. Сигурд же, отбросив свои космы назад, на свои тощие, деформированные плечи, громко и ликующе смеялся от восторга, радуясь своей победе.

– Ловиса! Ловиса Элсланд! – завыла Ульрика. – Это твоих рук дело! Ты навлекла на меня эту беду! Теперь я могу умереть, а тебе до этого не будет никакого дела! О Господи, Господи, будь милосерден…

Внезапно женщина умолкла. Ее глаза расширились, а лицо резко побледнело и стало серым от страха. Она медленно подняла руку и указала на Сигурда. Его одежда после схватки была в полном беспорядке. Полы подобия его сюртука широко разошлись в стороны, и на голой вдавленной груди карлика стал отчетливо виден большой красный шрам в виде креста.

– Этот шрам! – с ужасом пробормотала Ульрика. – Откуда у него этот шрам?

Ловиса уставилась на нее с досадой и насмешкой. Тельма была слишком изумлена, чтобы ответить на заданный вопрос немедленно, и Сигурд решил сделать это сам и таким образом окончательно уничтожить противницу.

– Это отметка Одина! – заявил он и с удовольствием похлопал по шраму ладонью. – Неудивительно, что вы ее испугались! Она известна всем – птицам, цветам, деревьям, и даже звездам! Даже вам – недаром вы так боитесь!

И Сигурд снова расхохотался и щелкнул пальцами перед лицом Ульрики. Та резко вздрогнула. Затем она мелкими шажками подошла к изумленной Тельме и заговорила с ней – но на этот раз тихо и дрожащим голосом, без малейших признаков злобы, которую она демонстрировала еще совсем недавно.

– Люди говорят, что вы ведьма, – медленно произнесла она, – и что вашей душой завладел дьявол, хотя вы еще живы! Но я вас не боюсь. Нет – я прощу вас и буду за вас молиться, если вы скажете мне… – Тут Ульрика сделала паузу, а потом закончила фразу, что ей, похоже, далось нелегко: – Скажите мне – кто такой этот Сигурд?

– Сигурд найденыш, – просто сказала Тельма. – Когда-то его случайно обнаружили в корзине, плавающей в водах фьорда, и мой отец его спас, совсем малыша. И уже тогда у него на груди был этот шрам. С тех самых пор Сигурд живет у нас.

Ульрика испытующе посмотрела на Тельму, а затем склонила голову – то ли в знак благодарности за ответ, то ли от отчаяния, понять было невозможно.

– Ловиса Элсланд, – сказала она тусклым голосом, – я иду домой. Я больше не могу вам помогать! Я устала, и я больна. – Тут ее вдруг словно прорвало, и она резко, со страстью всплеснув руками, крикнула: – О Господи, Господи! О Боже!

Затем она разразилась рыданиями, то и дело громко всхлипывая.

Тельма, тронутая этим всплеском эмоций, хотела было как-то утешить Ульрику, но Ловиса резким, яростным жестом остановила ее.

– Уходи! – хрипло сказала старуха. – Ты использовала против нее свои чары – я свидетельница того, как ты это сделала! Думаешь, ты избежишь справедливого наказания? Нет! Во всяком случае, пока Бог обитает на небесах, а я, Ловиса Элсланд, живу на земле и выполняю его волю! Уходи, белокожая дьяволица! Уходи и продолжай одно за другим приносить несчастья своему любовнику, красавцу-джентльмену! А! – И Ловиса злорадно хохотнула, увидев, как девушка отшатнулась от нее, а ее прекрасное лицо вдруг резко побледнело. – Что, не нравится? Когда ты кладешь голову ему на грудь, это все равно, что его кусает змея. Когда ты целуешь его губы, на них остается яд. Желаю тебе, чтобы ты всю жизнь жила в сомнениях, а умерла в нищете и забвении! Уходи! И забирай все свое зло и колдовские чары!

Старуха подняла вверх свой посох и изобразила им в воздухе круг, словно творила заклинание. Тельма поглядела на нее с жалостью, но решила ничего не отвечать на ее бессвязные речи.

– Пойдем, Сигурд, – просто сказала она. – Давай вернемся домой. Уже много времени – отец будет волноваться, не зная, где мы.

– Да, да, – согласился карлик, хватая корзину с маками, которые он успел собрать. – Кажется, солнце уходит, а мы же не хотим жить в сумраке! Эти женщины не настоящие, госпожа, они – это сон, плохой сон. А я знаю, как сделать так, чтобы тем, кто приходит в плохих снах, было страшно! Видите, как рыдает одна из них? Это потому, что она меня знает. А другая вот-вот окажется в могиле. Я слышу, как ей на голову сыплются комья земли – бум, бум! Чтобы похоронить плохой сон, много времени не требуется! Пойдемте, госпожа. Будем следовать за солнцем!

Затем, взявшись за протянутую ему руку Тельмы, карлик отвернулся от Ловисы и Ульрики, и они с Тельмой пошли прочь. Лишь однажды Сигурд обернулся, чтобы громко крикнуть:

– До свидания, плохие сны!

Когда они исчезли за деревьями. Ловиса с рассерженным видом повернулась к Ульрике.

– Это еще что за юродивый! – спросила она, с силой ударяя посохом о землю. – Он что, притворяется сумасшедшим или правда какой-нибудь околдованный?

Ульрика подняла голову. Ее лицо распухло и было мокрым от слез.

– О Бог, помилуй меня! Господи, прости меня! – простонала она. – Я ни о чем не знала. Откуда я могла это знать?

Ловиса нетерпеливо схватила ее за плечо и грубо встряхнула.

– Что знать? – крикнула она. – Чего ты не знала?

– Сигурд мой сын! – сказала Ульрика с оттенком торжественности в голосе. Затем она внезапно обхватила голову ладонями и снова зарыдала: – Мой сын, мой сын! Ребенок, которого, как я думала, я убила! Слава Господу, что я этого не сделала!

Ловиса Элсланд на некоторое время застыла в неподвижности от изумления.

– Это правда? – с недоверием спросила она после паузы.

– Правда, правда! – со страстью выкрикнула Ульрика. – Правда всегда выходит наружу! Он мой ребенок, говорю вам! Это я нанесла ему рану, от которого у него остался этот шрам! – Женщина умолкла и содрогнулась, а затем снова заговорила, но уже несколько тише: – Я попыталась убить его ножом. Но когда хлынула кровь, мне стало дурно, и я не смогла закончить начатое! Он был греховным плодом греховного поступка и родился недоношенным. Я бросила ребенка в волны – как я уже говорила вам, это было давно. Вы сполна воспользовались моим признанием, Ловиса Элсланд; владея моим секретом, вы удерживали меня в своей власти, но теперь …

Старуха прервала Ульрику презрительным злобным хохотом.

– Каковы родители, таковы и дети! – с отвращением в голосе произнесла она. – Твой любовник, Ульрика, наверное, был тем еще красавцем, если твой сын похож на отца!

Ульрика бросила на Ловису мстительный взгляд и выпрямилась. Во всей ее фигуре чувствовался вызов.

– Мне наплевать на ваши насмешки, Ловиса Элсланд! – заявила она. – Вы не сможете причинить мне вреда! Между нами все кончено! Я не стану вам помогать в кознях против Гулдмаров. В чем бы они ни были виноваты, они спасли мое дитя!

– Это что, такое большое благодеяние? – с иронией осведомилась Ловиса.

– Как бы то ни было, оно делает бесполезными все ваши угрозы, – ответила Ульрика. – Вы больше не сможете называть меня убийцей!

– Трусиха и дура! – заорала Ловиса. – Разве ты хотела, чтобы ребенок остался жив? Разве ты не радовалась тому, что он мертв? И разве я не смогу рассказать эту историю во всех деревнях и поселках, где тебя знают? И разве этот калека не живой свидетель того, что ты пыталась его прикончить? Разве этот шрам не говорит против тебя? И потом – разве Олаф Гулдмар, если его спросят, не расскажет всем о спасении ребенка? Ты бы хотела, чтобы весь Боссекоп узнал о твоей интрижке с беглым преступником, которого потом схватили и повесили? Благочестивая Ульрика, верная слуга Господа, набожная Ульрика, проводящая время в молитвах! – Старуха дрожала от мстительного возбуждения. – Ты считаешь, что я не могу причинить тебе вреда? Как бы не так! Пока я дышу, я буду иметь власть над тобой! Так, значит, ты говоришь, что ты не убийца?

– Нет, – очень спокойно сказала Ульрика и твердо посмотрела Ловисе в глаза. – Я – нет. А вы – да!

Глава 16

Никто из-за вас не страдал, сколько я,

с самого моего рождения!

Потому, ради бога, сжальтесь надо мной,

умоляю вас на коленях!

Старинная бретонская баллада

Через несколько дней помолвку Тельмы и сэра Филипа Брюса-Эррингтона принялись оживленно обсуждать местные жители. Новость об этом постепенно распространялась все шире. Начало этому положила Бритта, восторг которой по поводу счастья ее любимой хозяйки приятно было наблюдать. В конце концов известие достигло и ушей преподобного мистера Дайсуорси, который поначалу был крайне удивлен этим известием и даже не сразу в него поверил, а затем так разгневался, что у него испортился аппетит на целых двадцать четыре часа. Причем местная публика, которая пребывала во власти примитивных предрассудков, была настолько предвзятой и недалекой, что пришла к выводу, что молодой беспечный англичанин, женившись на «белой ведьме из Альтен-фьорда», горько пожалеет об этом.

К Гулдмару стали относиться еще более настороженно, чем прежде, полагая, что он использовал какие-то секретные колдовские чары и связи с самим дьяволом для того, чтобы устроить этот брак. В итоге и Гулдмары, и Эррингтон, и вся его компания были признаны безбожниками, использующими самые ужасные, нечестивые и богомерзкие обряды и практики.

Само собой разумеется, что мнение жителей ближайших поселков и деревень никак не повлияло на доброе расположение духа тех, кто подвергался столь серьезной и уничижительной критике. Трудно было бы найти более счастливую и радостную группу людей, которые в одно прекрасное утро собрались перед домом Гулдмара, все до одного одетые и оснащенные таким образом, что сразу становилось очевидным – они собрались на необычно долгую и трудную экскурсию в горы. Каждый из мужчин имел при себе длинную крепкую палку, походную флягу, рюкзак и коврик. Последние два предмета у всех участников компании висели на плече. Группа представляла собой живописное зрелище, особенно Сигурд, который стоял на некотором расстоянии от остальных, опираясь на свой длинный посох и задумчиво глядя на Тельму.

Девушка в этот момент занималась тем, что поудобнее пристраивала рюкзак на плече Эррингтона. Ее красивое улыбающееся лицо было обращено на любимого. В сияющих глазах Тельмы легко читались любовь и какая-то нежная просьба.

– Я испытываю большое искушение никуда не идти, – шепнул Филип девушке на ухо. – Я бы с удовольствием отошел недалеко, а потом вернулся и провел бы с тобой весь день.

– Ах ты, глупый мальчик! – весело возразила она. – Ты же не увидишь большого водопада – и ради чего? Ради того, чтобы сидеть и смотреть, как я пряду. От этого тебя скоро начнет клонить в сон! Вот что, послушай – если бы я была мужчиной, я бы пошла вместе с вами.

– А я очень рад, что ты не мужчина! – воскликнул Эррингтон, сжимая маленькую ручку, которая только что застегнула пряжку на его рюкзаке. – Хотя, конечно, я бы хотел, чтобы ты отправилась с нами. Послушай, Тельма, дорогая, разве тебе не будет скучно и одиноко?

Девушка весело рассмеялась.

– Одиноко? Мне? Во-первых, со мной будет Бритта. А кроме того, мне никогда не бывает одиноко – теперь. – Девушка произнесла последнее слово негромко и смущенно зарделась. – У меня столько всего, о чем следует подумать… – Тельма умолкла и освободила руку из пальцев любимого. – Ах ты, тщеславный мальчишка! – На губах девушки заиграла лукавая улыбка. – Ты хочешь, чтобы по тебе скучали! Хочешь, чтобы я призналась, что мне будет плохо все то время, пока со мной не будет тебя! Ну уж нет, даже если это и так, я тебе об этом не скажу!

– Тельма, детка! – позвал девушку Олаф Гулдмар. – Не забывай, пока нас не будет, вы с Бриттой должны держать ворота и дверь в дом на запоре. И не забудь, вам с Бриттой придется провести здесь ночь вдвоем – мы сможем вернуться только завтра поздно вечером. Никого не пускайте в сад. И если кто-то придет, даже не разговаривай ни с кем. Ты слышишь?

– Да, отец, – кротко ответила девушка.

– И вот еще что – присматривай как следует за Бриттой. Если сюда заявится ее сумасшедшая бабка, не давай ей запугать вас своим карканьем – с вами ведь не будет никого, даже Сигурда, кто мог бы вас защитить.

– Да, даже Сигурда! – тут же отреагировал карлик и расплылся в задумчивой улыбке. – Нет, госпожа, с вами не будет даже бедного Сигурда!

– Один из нас вполне мог бы остаться, – предложил Лоример, искоса взглянув на своего друга Филипа.

– О нет, нет! – протестующе воскликнула Тельма. – Это меня ужасно расстроит! Мы с Бриттой и раньше не раз оставались здесь вдвоем. Мы тут в полной безопасности, разве не так, отец?

– В достаточной безопасности! – сказал старик и хохотнул. – Я не знаю никого, кроме Ловисы Элсланд, кто решил бы противостоять тебе, дитя! И все же, хотя ты и колдунья, как говорят местные, не помешает, когда мы уйдем, запереть дверь дома на железную задвижку, и ворота во двор тоже. Если вы так сделаете, я не буду опасаться за вас. Ну, а теперь, – сказал Гулдмар и сердечно поцеловал дочь в щеку, – теперь, молодые люди, нам пришло время отправляться! Сигурд, мальчик мой, веди нас!

– Подождите! – крикнул Сигурд и подбежал к Тельме. – Я должен попрощаться! – С этими словами карлик взял руку девушки в свою и поцеловал ее. Затем, сорвав одну из роз, он протянул ее Тельме, и она сжала ее стебель пальцами. – Пусть это напоминает вам о Сигурде, госпожа! Подумайте сегодня о нем хоть разок! А потом еще разок, когда будет сиять полуночное солнце. До свидания, госпожа! Так говорят мертвые… До свидания!

Затем, помахав рукой, карлик поспешил занять свое место впереди небольшой группы людей, ожидавших его, и ликующе воскликнул:

– А теперь следуйте за мной! Сигурд знает дорогу! Сигурд – друг всех диких водопадов! Мы пойдем вперед, в горы, через горные реки, в которых вода бурлит и пенится!

И Сигурд запел себе под нос что-то, что ему, как видно, представлялось подходящей песней для прогулки по горам.

Макфарлейн поглядел на него с сомнением.

– Вы уверены? – поинтересовался он. – Уверены в том, что этот малыш понимает, куда идет, и что он не заведет нас в пропасть, приняв ее за водопад, и не бросит там?

Гулдмар густо, от всей души расхохотался.

– Не бойтесь! Сигурд, несмотря на свои странности, лучший проводник, которого вы сможете найти. Он знает все самые короткие и безопасные тропы. А добраться до Ньедегорзе очень непросто, можете мне поверить!

– Простите! Как, вы говорите, называется водопад? – спросил Дюпре.

– Ньедегорзе.

Француз пожал плечами.

– Я сдаюсь, – с улыбкой сказал он. – Мадеамуазель Гулдмар, если со мной что-нибудь случится на этом водопаде с непроизносимым названием, будьте, пожалуйста, моим доктором. Ладно?

Тельма засмеялась и обменялась с Дюпре рукопожатием.

– Ничего с вами не случится, – заверила она. – Если только вы не простудитесь, проведя всю ночь в хижине. Отец, тебе нужно проследить, чтобы наши гости не простудились!

Старый фермер кивнул и, махнув рукой, дал знак остальным. Путешественники двинулись вперед. Во главе группы шел Сигурд. Эррингтон, делая вид, что забыл что-то, немного замешкался, привлек к себе свою нареченную и горячо поцеловал.

– Береги себя, дорогая, – негромко сказал он и, торопливо пустившись за остальными, вскоре догнал их. Они, будучи людьми тактичными, не оглядывались и потому не видели объятий влюбленных.

Сигурд, однако, все видел, и это словно подхлестнуло его, побудив двигаться энергичнее. Он принялся карабкаться на ближайший холм с такой скоростью, что остальным явно нелегко было за ним поспеть. Только когда путешественники ушли достаточно далеко и фермерский дом полностью скрылся из виду, карлик снизил темп движения и зашагал вперед более размеренно и спокойно.

Как только экскурсанты скрылись вдали, Тельма вернулась в жилище и уселась за прялку. Вскоре в комнату вошла Бритта, неся такое же устройство. Какое-то время обе девушки сидели молча, и единственными звуками, раздававшимися в доме, было монотонное жужжание колес двух прялок и воркование голубей, с довольным видом сидящих на подоконнике.

– Фрекен Тельма! – заговорила наконец служанка с застенчивым видом.

– Что, Бритта?

Тельма вопросительно посмотрела на девушку.

– А зачем вам теперь прясть? Вы ведь скоро станете важной леди, а важные леди вообще никогда не работают!

Колесо прялки Тельмы стало замедлять вращение, пока наконец совсем не остановилось.

– Не работают? Разве? – переспросила она с некоторым удивлением. – Думаю, ты ошибаешься, Бритта. Ведь невозможно, чтобы на свете были люди, которые никогда ничего не делают и ведут совершенно праздный образ жизни. А вообще я не знаю, какие они – важные леди.

– А я знаю! – Бритта коротко кивнула с глубокомысленным видом. – Я знала одну девушку из Хаммерфеста, которая ездила в Осло искать работу. Она умела обращаться с иголкой и хорошо пряла. В общем, одна важная леди забрала ее и увезла из Норвегии в Лондон. И там эта леди купила той девушке прялку – просто из любопытства, как она сказала. Потом эта леди стала сажать девушку в углу большой гостиной в своем доме и показывать ее своим друзьям, а те смеялись и говорили: «Как мило!» А Янсена – так звали ту девушку – по-настоящему никогда больше не пряла. Она носила одежду, которую покупала в магазинах. И эта одежда все время рвалась, так что Янсена все штопала ее и штопала, но толку от этого не было никакого!

Тельма рассмеялась.

– Но ведь это, в конце концов, лучше, чем прясть, Бритта, – разве не так?

Лицо Бритты выразило сомнение.

– Я не знаю, – сказала она. – Но я уверена, что знатные леди не прядут. Потому что, как я уже вам сказала, фрекен, госпожа этой Янсены была знатной леди, и она никогда ничего не делала – нет, совсем ничего! Но она носила очень красивые платья и только тем и занималась, что сидела у себя в комнате или каталась в карете. И вы тоже будете так жить, фрекен!

– О нет, Бритта, – решительно сказала Тельма. – Я не смогу без конца бездельничать. Разве это не здорово, что у меня уже так много одежды, сшитой из той материи, которую я напряла? У меня ее вполне достаточно для того, чтобы выйти замуж.

Маленькая служанка погрустнела.

– Да, милая фрекен, – с сомнением произнесла она. – Но я тут подумала – правильно ли это будет, если вы будете носить то, что вы сами спряли? Понимаете, у хозяйки Янсены было множество прекрасных вещей, украшенных шнуровкой, и, когда их возвращали из стирки, многие из них тоже рвались. И Янсене приходилось штопать и их тоже, как и свою одежду. В общем, их ненадолго хватало, а все эти вещи стоят больших денег. Но важные леди должны носить именно такие вещи.

– Я не уверена в этом, Бритта, – сказала Тельма задумчиво. – Но вполне может случиться и так, что вещи из моего приданого не понравятся Филипу. Если ты в таких делах разбираешься, ты должна сказать мне, что годится, а что нет.

Бритта несколько растерялась. У нее были некоторые понятия о жизни в Лондоне, полученные от Янсены, и даже имелось смутное представление о том, что такое «женский гардероб» с обилием красивых, дорогих вещей, снабженных множеством изящных, хотя и бесполезных, украшений и излишеств. Но она не знала, как объяснить все это молодой госпоже, чьи простые вкусы, как чувствовала сама Бритта, совершенно не принимали ничего лишнего, показного, чрезмерного в одежде. Поэтому девушка озадаченно замолчала.

– Знаешь, Бритта, – мягко сказала Тельма, – я буду женой Филипа, и я не должна ничем его расстраивать, даже если речь идет о мелочах. Но я не совсем понимаю – когда я встречалась с ним, я бывала одета так, как одеваюсь всегда. И он никогда не говорил, что с моими вещами что-то не так.

И Тельма с трогательным сомнением поглядела вниз, на свое белое шерстяное платье, и задумчиво разгладила рукой складки на нем. Бритта порывисто вскочила и, подбежав к своей госпоже, с детской непосредственностью горячо поцеловала ее.

– Моя дорогая, моя дорогая! Вы самая красивая в мире! – воскликнула она. – И я уверена, что Филип тоже так думает.

На щеках Тельмы заиграл очаровательный румянец, и она улыбнулась.

– Да, я знаю, что он так считает, – негромко сказала она. – И потом, в конце концов, неважно, кто что носит.

Бритта снова задумалась, с любовью глядя на пышные волосы своей госпожи.

– Бриллианты! – с удовлетворением пробормотала она себе под нос, словно разговаривала с самой собой. – Бриллианты, как те, что на кольце, которое вы носите на пальце, фрекен. Они должны быть у вас в волосах, среди ваших локонов, словно капли росы! И белый атлас, блестящий, да, блестящий! Люди примут вас за ангела!

Тельма весело рассмеялась.

– Бритта, Бритта! Ты говоришь такую чепуху! Никто не одевается с такой роскошью, только королевы в сказках.

– Разве? – и умница Бритта задумалась еще глубже, чем до этого. – Ну что ж, мы посмотрим, дорогая фрекен, мы посмотрим!

– Мы? – удивилась Тельма.

Ее маленькая служанка густо покраснела и c притворной скромностью опустила взгляд, теребя тесемки своего передника.

– Да, фрекен, – тихо ответила она. – Я попросила сэра Филипа позволить мне отправиться с вами, когда вы будете уезжать из Норвегии.

– Бритта!

Удивление Тельмы было куда сильнее, чем могло выразить это ее короткое восклицание.

– О, моя дорогая! Не сердитесь на меня! – взмолилась Бритта. Она раскраснелась, глаза ее сверкали. – Без вас я здесь умру! Я рассказала о своей просьбе вашему отцу. Правда. Рассказала. А потом я пошла к сэру Филипу – он такой благородный джентльмен, такой гордый и в то же время такой добрый. И я попросила его позволить мне остаться вашей служанкой. Я сказала, что знаю, что у всех знатных леди есть служанка, и что если я недостаточно умна, то я могу выучиться и… – Бритта начала всхлипывать. – И еще я сказала, что мне не нужно никаких денег – достаточно будет, если я просто буду жить где-нибудь в укромном уголке того дома, в котором будете жить вы, и шить для вас, видеть вас хотя бы иногда, слышать ваш голос…

Тут бедная девушка окончательно разрыдалась и закрыла лицо передником. На глазах у Тельмы тоже выступили слезы. Она обняла Бритту одной рукой за талию и стала успокаивать ее, говоря ей все ласковые слова, которые только приходили ей в голову.

– Не плачь, Бритта, дорогая! Ты не должна плакать, – ласково проворковала она. – И что тебе сказал Филип?

– Он сказал, – ответила Бритта, все еще содрогаясь от рыданий, – что я х-хорошая и д-добрая девушка и что он рад тому, что я хочу п-поехать с вами! – Блестящие от слез глаза Бритты на секунду вынырнули из-под передника. Поняв по лицу Тельмы, что она не сердится, девушка понемногу стала успокаиваться. – Он у-ущипнул меня за щеку и засмеялся, а потом сказал, что предпочел бы, чтобы именно я была вашей служанкой, а не кто-то другой – вот!

Последнее восклицание было произнесено с явным вызовом. Бритта опустила передник и теперь стояла перед Тельмой, явно довольная собой, хотя нос у нее покраснел, а губы еще подрагивали. Тельма улыбнулась и погладила служанку по каштановым волосам.

– Я очень рада, Бритта! – сказала она совершенно искренне. – Ничто не могло бы понравиться мне больше, чем эта новость. Я должна поблагодарить Филипа. Но я думаю об отце. Что будут делать без тебя отец и Сигурд?

– О, все уже устроено, фрекен, – сказала Бритта, успевшая совершенно оправиться от слез. – Ваш отец собирается, как раньше, отправиться в одно из своих длинных плаваний на «Валькирии» – думаю, самое время воспользоваться ею снова. И Сигурд с ним. Это пойдет на пользу обоим. Да и злые языки в Боссекопе притихнут – они наверняка обрадуются тому, что никого из нас здесь не будет.

– А ты не будешь больше иметь дела со своей бабкой! – с улыбкой сказала Тельма, снова усаживаясь за прялку и раскручивая ее колесо.

Бритта в восторге рассмеялась.

– Да! Вряд ли она так легко найдет дорогу в Англию! О, как же счастлива я буду! А вы… – Девушка умоляюще посмотрела на Тельму. – Вы не будете возражать, если я останусь вашей служанкой? Я вам не разонравлюсь?

– Разонравишься? – переспросила Тельма, глядя на Бритту с нежной укоризной. – Ты же знаешь, как я тебя люблю, Бритта! И потом, оставшись со мной, ты будешь как бы частью моей прежней жизни, которая мне очень дорога.

Бритта поцеловала руку Тельмы и, не говоря более ничего, снова принялась за работу. Комната опять наполнилась жужжанием колес двух прялок. Правда, теперь на его фоне время от времени звучали реплики, которыми девушки обменивались, размышляя о новой и необычной жизни, которая им предстояла.

Их представления об этой жизни были довольно примитивными. Бритта никогда не выезжала за пределы Норвегии. Что же касается Тельмы, то весь ее опыт, помимо жизни дома, ограничивался жесткими рамками монастырской дисциплины, где ее учили, что тщеславие и соблазны, так распространенные в мире, ничего не стоят, что все это преходяще и что ничто не может порадовать Господа больше, чем чистота и праведность души. Ее характер сформировался на весьма прочной основе – гораздо более прочной, чем думала она сама. Монашки, которые занимались ее воспитанием и образованием, в этом смысле выполняли свои обязанности старательнее, чем обычно – они вкладывали в эту норвежскую девочку все, что могли, прежде всего ради ее матери, которая когда-то была у них на попечении. Одна пожилая монашка проявила в этом еще большее рвение, чем другие. Видя необычайную красоту девочки, она без труда поняла, сколько опасностей и искушений ожидают воспитанницу, обладающую столь выдающейся внешностью. Поэтому она, что было весьма мудро с ее стороны, смогла еще в детском возрасте заложить в Тельме такие черты личности, которые, словно броня, защищали ее от лести. Монашка просто и прямо объяснила девочке, что она очень красива, но в то же время внушила, что красота – вещь, довольно распространенная в мире. Красивы и птицы, и цветы, и деревья, и многое другое из всего, что существует в природе. Так что хвастаться красотой не имеет смысла – тем более что она уязвима и отнюдь не вечна.

– Представь себе глупую розу, которая хвастается своими красивыми листьями, – сказала как-то добрая монашка. – Но ведь все они в скором времени пожелтеют, высохнут и опадут на землю. Только запах розы, то есть ее душа, существует долго.

Эти аргументы, возможно, не были бы усвоены человеком менее думающим и восприимчивым, чем Тельма. Но она отнеслась к ним не только как к красивым словам, а приняла как руководство к действию, и в результате стала считать свою красоту и здоровье лишь капризом природы – не более того. Ее научили, что три главные добродетели женщины – это целомудрие, скромность и послушание. Ей внушили, что таков закон, созданный Богом, вечный и незыблемый, который никто не может нарушить, не совершив при этом тяжкого и несмываемого греха. Так постепенно сложилось ее мировоззрение, и она стала жить, исходя из привитых ей принципов. С каким же странным, незнакомым миром ей предстояло столкнуться теперь, после всего, что давно стало привычным в ее прежней жизни! Ей придется иметь дело с миром интриг и обмана, вероломства и фальши! Как она перенесет это? Впрочем, сама она не задавалась этим вопросом. Тельма представляла Лондон похожим на Осло, только намного больше, или, в лучшем случае, подобием Арля, но тоже гораздо масштабнее. Она слышала, как отец говорит о Лондоне, но он делал это вскользь, и она не смогла сформировать более или менее четкого представления о громадном мегаполисе, в котором живет множество людей со своими радостями и горестями, работящих и бездельников, целые миллионы богачей и бедняков. Англия представлялась ей огромным островом с обилием зелени, с плодородной землей, той самой страной, где когда-то творил Шекспир – и то, что она будет жить в Англии и та в будущем станет для нее домом, наполняло душу Тельмы восторгом. Поместье Филипа, Эррингтон-Мэнор, находилось в графстве Уорикшир, том самом, где в прошлом жил Шекспир. В каком обществе ей предстояло вращаться, Тельма понятия не имела. Она была готова лишь к тому, что ей придется держать в порядке дом своего мужа – в самом простом, примитивном смысле этого слова, то есть стирать белье и выполнять тому подобную работу, а также по возможности избавлять супруга от волнений, неприятностей и лишних расходов. И, само собой, полностью посвящать всю себя ему – и душой, и телом. Разумеется, картины ее будущей замужней жизни, которые она себе представляла и которые в тот день, когда они с Бриттой остались вдвоем, она изложила своей служанке, очень сильно отличались от того, что ее ждало в действительности. Но так или иначе, с каждым днем эта действительность все приближалась.

Между тем, пока две девушки спокойно сидели в фермерском доме, участники экскурсии в горы, ведомые Сигурдом, уже прошли значительную часть расстояния, отделявшего их от большого водопада Ньедегорзе. Они совершили трудное восхождение по крутому горному склону у самого русла реки Алтен. Им пришлось карабкаться вверх по неровным валунам и скользким скалам, иногда погружаясь по колено в воду. Останавливаясь ненадолго, чтобы передохнуть, они видели, как из реки то и дело выпрыгивает лосось. Крупные рыбы взвивались в воздух над поверхностью воды, сверкая чешуей, делали несколько сальто и снова со всплеском падали в искрящуюся на солнце воду. Путешественники пытались отгонять усталость песнями и смехом, а также разными фантастическими легендами и историями, особенно преуспел в этом Сигурд. Несчастный человечек на этот раз прибывал в ясном и здравом уме и не выказывал никакой неприязни даже к Эррингтону. Лоример, который из собственных соображений старался внимательно приглядывать за Сигурдом с самого времени помолвки его друга и Тельмы, был приятно удивлен положительными изменениями в его поведении и всячески поощрял его в этом. Что же касается Эррингтона, то он радовался тому, что Сигурд, судя по всему, сменил гнев на милость, и потому большую часть пути к водопаду шел рядом, дружески болтая с ним. Дорога оказалась долгой и исключительно трудной, а в некоторых местах и попросту опасной. Однако Сигурд доказал, что он и в самом деле достоин тех хороших рекомендаций, которые дал ему как проводнику старый фермер, и вел всех наиболее легкими и безопасными тропинками. Наконец, около семи часов вечера, путники услышали шум и рев бурных потоков, бурлящих ниже водопада, а еще через час и вовсе увидели их – но пока еще не сам водопад. Однако и сами по себе потоки воды, стекающей откуда-то сверху, заслуживали того, чтобы на них посмотреть. Чтобы как следует разглядеть их, участники экскурсии остановились над клокочущими, покрытыми белой пеной массами воды, которая с оглушительным шипением двигалась по кругу, а затем, словно рассвирепев от того, что попала в ловушку, переливалась через преграждавшие путь валуны и ветки и присоединялась к руслу реки, где текла уже спокойнее.

Шум стоял оглушительный. Люди могли расслышать друг друга, только если кричали на пределе возможностей, но даже тогда их голоса едва различались на фоне плеска и рева. Однако Сигурд, который, похоже, знал это место как свои пять пальцев, ловко вспрыгнул на скальный выступ и, приложив обе ладони ко рту, издал странный, резкий, далеко разнесшийся по воздуху крик. Он ясно прозвучал на фоне шума воды и несколько раз эхом отразился от окружающих скал и горных склонов. Сигурд ликующе рассмеялся.

– Вот видите! – воскликнул он и снова расположился во главе колонны экскурсантов, собираясь вести их дальше. – Они все меня знают! Они обязаны отвечать мне, когда я их окликаю, и не смеют ослушаться!

После этих слов в голубых глазах карлика внезапно вспыхнул опасный огонь, который обычно свидетельствовал о том, что у него начинается очередное помутнение рассудка.

Эррингтон заметил это и, стремясь успокоить его, сказал:

– Конечно, не смеют, Сигурд! Никто и мечтать не может о том, чтобы вас ослушаться! Вы видите, как мы сегодня идем за вами – мы точно выполняем все то, что вы нам говорите.

– Мы как овцы, Сигурд, – лениво протянул Лоример, – а вы – словно наш пастух!

Сигурд поочередно посмотрел на обоих молодых людей – хитро и с некоторым сомнением в глазах, а затем улыбнулся.

– Да! – сказал он. – Вы ведь и дальше пойдете за мной, правда? До самой вершины водопада?

– Обязательно, – весело ответил сэр Филип. – В любое место – куда вы решите, туда мы и отправимся!

Сигурда, казалось, удовлетворили эти слова Эррингтона, и он снова стал вести себя спокойно, как и весь день до этого. Он повел группу дальше. На этот раз все двигались молча, поскольку разговаривать, тем более на ходу, было практически невозможно. Чем ближе путешественники подходили к пока все еще невидимому водопаду, тем более громким становился его шум и грохот – казалось, люди приближались к месту битвы между двумя сражающимися армиями. Неподалеку словно раздавалась артиллерийская канонада и ружейная пальба. Подъем сделался круче, двигаться вперед стало труднее. Временами каменные завалы казались почти непреодолимыми, и путешественникам приходилось из последних сил карабкаться по скальным обломкам и огромным валунам, сквозь которые местами, пробивая себе дорогу, под большим напором хлестала вода. Однако глазомер не подводил Сигурда – он умело и ловко прыгал с камня на камень, всякий раз находя, куда можно надежно поставить ногу, и показывал пример остальным. Наконец, взобравшись на очередную груду камней, путешественники вслед за проводником резко свернули в сторону и увидели огромную белую тучу брызг и водяной пыли, которая, казалось, поднимается вверх, вращаясь по спирали и раскачиваясь, свивается в кольца, словно чудовищных размеров змея. Впечатление было такое, будто ее держит чья-то гигантская невидимая рука и встряхивает в воздухе, словно громадную вуаль. Сигурд, сделав паузу, указал рукой вперед.

– Ньедегорзе! – крикнул он.

Все, потрясенные, столпились плотной группой. Земля под ногами вибрировала от мощи падающего сверху могучего потока. Экскурсанты словно ощущали могучий рев басовых регистров огромного органа кафедрального собора. Почти ослепленные брызгами, которые безжалостно хлестали по их лицам, оглушенные и потрясенные мощью, которую обрушивал водопад на скалы, со сбившимся дыханием, почти совершенно обессиленные, экскурсанты все же смогли одновременно испустить вопль восторга, добравшись наконец до маленькой хижины. Ее построили здесь для удобства путешественников, которые, двигаясь в сторону Альтен-фьорда, могли выбрать именно этот маршрут. Участники группы еще долго стояли рядом с низвергающимся потоком, одним из самых величественных водопадов Норвегии. Какое же чудесное это было зрелище! Гигантский столб воды с огромной высоты рушился отвесно вниз со скал, превращаясь в белую пену! На фоне могучего потока возникали, гасли и снова еще ярче вспыхивали мириады радуг. А сияющее вечернее солнце освещало водопад сбоку, окрашивая его в цвет искрящегося расплавленного золота.

– Ньедегорзе! – снова закричал Сигурд, произнося непривычное и сложное для англоговорящих гостей название так, что в его устах оно прозвучало словно музыка. – Пойдемте же! Пойдемте дальше – к самой вершине водопада!

Олаф Гулдмар, однако, не обратил внимания на это приглашение. Он, не дожидаясь, пока кто-нибудь поднимет этот вопрос, уже начал думать о приготовлениях для комфортного ночлега в хижине. Даже выносливость могучего старого норвежца была не беспредельной, и нагрузка, выпавшая на его долю, как и на долю остальных, вызвала у него усталость.

Особенно измученным был Макфарлейн. То, что он частенько прикладывался к фляжке с виски, нисколько не прибавило сил его терзаемым болью рукам и ногам. Он распластался на земле около хижины и в отчаянии жалобно стонал.

Лоример, стоя рядом, наблюдал за ним с веселым удивлением, являя собой пример хладнокровного британца, которого практически ничто не может вывести из равновесия.

– Что, спеклись, а, Сэнди? – спросил он.

– Совсем готов! – прорычал Макфарлейн. – На кого я, по-вашему, больше похож, на норвежца или на этого попрыгунчика-французика? – И шотландец метнул искренне возмущенный взгляд в сторону оживленного Дюпре, который если и устал, то, во всяком случае, не собирался этого признавать и, расхаживая взад-вперед, восхищался открывшимся ему зрелищем с неподдельной горячностью и энтузиазмом. – Послушайте, приятель, – продолжал бубнить Макфарлейн, – я настоящий шотландец и привык лазить по горам, но все же мой запас сил не бесконечен! Мне доводилось забираться и на Готфелл в Арране, и на Бен-Ломонд, и на Бен-Невис – это горы хоть куда, попробуйте на них вскарабкаться! Но к таким вот местам, где кругом осыпи и камни валяются так, что невозможно ногу нормально поставить, валуны скользкие, а парень-проводник какой-то сумасшедший и прыгает как дикий козел – нет, к такому я не привык. – Тут шотландец в очередной раз вытащил свою флягу и отхлебнул из нее еще один порядочный глоток, после чего внезапно добавил: – Вы только посмотрите на Эррингтона! Если он так и будет ходить следом за этим ненормальным, то того и гляди свернет себе шею.

При этих словах Макфарлейна Лоример резко обернулся и увидел, как его друг следом за Сигурдом шаг за шагом взбирается по узкой тропе, проложенной по крутому склону среди беспорядочных нагромождений валунов. Вела тропа на узкий остроконечный выступ, нависающий прямо над яростно бушующим водопадом. Джордж принялся наблюдать за продвижением двух человеческих фигурок с нарастающей тревогой и вдруг вспомнил, что Филип пообещал Сигурду отправиться с ним на самый верх. Действуя инстинктивно, Лоример, не тратя время на то, чтобы как-то объяснить хотя бы самому себе свои действия, тут же пустился следом за ними, но подъем оказался очень трудным. Филип и Сигурд успели уйти довольно далеко, а пытаться окликать их было бесполезно – рев водопада полностью заглушал голос. Тем не менее понемногу Джордж стал догонять Эррингтона и Сигурда, но вдруг с удивлением обнаружил, что они, добравшись до вершины, куда-то исчезли. Окончательно запыхавшись, он, озадаченный, на какое-то время остановился, пытаясь восстановить нормальное дыхание. Затем он мало-помалу различил фигуру Сигурда – тот осторожно продвигался вперед по узкому скальному выступу, который нависал над бурлящим потоком. Лоример, изо всех сил напрягая зрение, всмотрелся и похолодел.

– Господи боже, – прошептал он едва слышно. – Остается надеяться, что Филип не последует за ним туда!

Прищурившись, он продолжал смотреть туда, где находились Филип и Сигурд. Из груди Джорджа вырвался сдавленный крик, когда он увидел, как высокая стройная фигура Эррингтона, который некстати решил продемонстрировать недюжинную храбрость, появилась на узком и крайне опасном выступе. Джордж не помнил, каким образом ему удалось по скользким камням преодолеть оставшийся участок подъема. Ему показалось, что в какой-то момент у него открылось второе дыхание. Он не останавливался ни на секунду, пока не очутился на том же выступе. Однако ни Сигурд, ни Филип его не заметили. Они располагались спиной к нему, и он боялся сделать резкое движение или заговорить, опасаясь тем самым спровоцировать кого-либо из них на опрометчивое, неловкое движение – это неизбежно привело бы к падению в водопад одного или обоих. Поэтому Джордж предпочел оставаться позади, не шевелясь и не издавая ни звука, – просто глядел, как и они, на великолепный вид внизу. С этой точки Ньедегорзе походил на огромный кипящий котел, над которым поднимался пар, пронизанный золотым и серебристо-голубым сиянием. На самом деле это были брызги и водяная пыль. Облака брызг то и дело меняли форму, смутно напоминая руки призраков, которые то манили к себе, то смыкались, словно в молитвенном жесте. В отдельные моменты они походили на порхающих вверх-вниз существ, словно сотканных из легкой паутины оттенков зеленоватого и малинового. Временами они исчезали, и кипящее пеной устье водопада окрашивала радуга. Эррингтон как ни в чем не бывало смотрел в пропасть, заполненную бурлящей, клокочущей водой и пеной. Он сдвинул назад, с бровей к затылку, козырек своей кепки, и ветер свободно трепал его темные кудри. Филип прекрасно владел своими нервами, и то, что творилось внизу, под ним, не вызывало у него головокружения. На лице его был написан совершенно чистый, откровенный восторг от вида чудесного явления природы, доступный всем тем, кто наделен поэтической, артистичной натурой. И хотя он стоял на узеньком, хрупком на вид каменном выступе, и одно неверное движение могло закончиться его гибелью, он, похоже, совершенно не ощущал опасности своего положения. Оторвав взгляд от водопада, Филип дружелюбно посмотрел на Сигурда, который, в свою очередь, пристально глядел на него.

– Ну что ж, старина, – бодро и радостно произнес Эррингтон, – прекрасный вид! Вы достаточно на него насмотрелись? Может, пойдем обратно?

Сигурд едва заметно сократил расстояние, отделявшее его от Филипа. Лоример, которому из-за валуна, за которым он находился, было прекрасно видно все происходящее, тоже сделал шаг вперед.

– Обратно? – эхом отозвался Сигурд. – А зачем нам идти обратно?

– И правда, зачем? – рассмеялся Эррингтон, легко балансируя на камнях, пошатывающихся у него под ногами. – Ну, мне кажется, это место вряд ли можно назвать лучшим для ночевки! Здесь тесно, и к тому же слишком шумно. Ну, что скажете?

– О, храбрый, храбрый болван! – с внезапным возбуждением завопил карлик. – Вы что, не боитесь?

Во внимательном взгляде молодого баронета, устремленном на Сигурда, мелькнуло веселое удивление.

– Чего? – невозмутимо поинтересовался Филип.

Сигурд еще больше приблизился к нему – как и Лоример, которого по-прежнему не видели ни его друг, ни карлик.

– Посмотрите сюда! – резким голосом выкрикнул Сигурд, указывая на белую пелену пены. – Взгляните на танец девушек-эльфов – это вон те красивые духи с длинными бледно-зеленым волосами и блестящими крыльями! Видите, как они манят, манят, манят! Они хотят, чтобы кто-нибудь присоединился к ним. Глядите, они машут своими белыми руками, откидывают назад золотистые вуали и улыбаются нам! Они зовут вас – у вас такая мощная фигура и гордый взгляд. Почему бы вам не отправиться туда, к ним? Они станут целовать и ласкать вас – у них сладкие губки и бело-розовые грудки, они будут любить вас и заботиться о вас. Они так же прекрасны, как Тельма!

– Правда? Я в этом сомневаюсь! – сказал с мечтательной улыбкой Эррингтон и посмотрел на пенящиеся воды, словно его воображение тут же в самом деле нарисовало описанных его слабоумным спутником крылатых красавиц, танцующих в водяном тумане. – Что ж, я поверю вам на слово, Сигурд, но не стану знакомиться с девушками-эльфами лично! Пойдемте отсюда. Это место на вас нехорошо действует. А с зеленоволосыми девушками-нимфами потанцуем в другой раз.

Эррингтон, негромко посмеиваясь, уже собирался развернуться, но вдруг поразился резкой перемене, произошедшей с Сигурдом. Словно внезапная судорога скрючила тело карлика. Голубые глаза сверкнули опасным фосфоресцирующим блеском, бледная кожа разом покраснела, а на лбу узлами вздулись вены.

– В другой раз?! – пронзительно выкрикнул он. – Нет, нет! Сейчас, сейчас! Умри же, похититель любви Тельмы! Умри! Умри! Умри!

В ярости, продолжая раз за разом выкрикивать это слово, Сигурд обхватил худыми руками Эррингтона и изо всех сил потащил его к краю водопада. В первую секунду Филип попытался сопротивляться, но затем глаза его закрылись, и в его воображении возникло улыбающееся лицо Тельмы, которая, казалось, прощалась с ним на фоне пены и брызг низвергающегося в пропасть могучего потока. Кровь застучала у него в висках еще громче, чем ревел водопад.

– Боже! – пробормотал он и вдруг обрел потерянное было равновесие. Резко открыв глаза, он увидел, что стоит на каменном выступе, а стоящий рядом с ним Лоример крепко держит его за руку, и лицо у Джорджа бледное, но при этом он радостно смотрит прямо на него. На какой-то момент Эррингтон утратил дар речи, ошеломленный случившимся. Лоример отпустил его руку и принужденно засмеялся, и даже сквозь густые усы было видно, что губы его дрожат.

– Господи, Филип, – сказал он своим обычным небрежным тоном, – вы чудом спаслись! Хорошо, что я оказался рядом!

Эррингтон смущенно огляделся.

– А где Сигурд? – поинтересовался он.

– Сбежал! Умчался, прыгая по камням, словно горный козел, как о нем говорит Сэнди. Я поначалу думал, что он собирался прыгнуть в водопад, и в этом случае мне пришлось бы позволить ему это сделать, поскольку мои руки были заняты. Однако он выбрал для бегства безопасное направление.

– Разве он не пытался столкнуть меня вниз?

– Именно! Он, кажется, совершенно не сомневался, что наяды мечтают заполучить вас к себе. Но я решил, что желания мисс Тельмы в данном случае имеют приоритет.

– Послушайте, старина, – вдруг сказал Эррингтон, – не острите на эту тему! Вы спасли мне жизнь!

– Что ж, – смеясь, ответил Лоример, – так уж получилось. Совершенно случайно, уверяю вас.

– Нет, не случайно, – возразил Филип, и лицо его вспыхнуло, отчего разом стало еще более симпатичным. – Я думаю, что вы последовали за мной и Сигурдом, потому что предполагали, что может случиться что-то вроде этого. Разве не так?

– В общем-то да, – заговорил Лоример, но его друг тут же перебил его, схватив за руку, и с горячностью крепко сжал его ладонь в своей. Их взгляды встретились – и Лоример тоже покраснел, словно сделал что-то такое, что заслуживало не благодарности, а осуждения. – Ну же, хватит, старина, – сказал он несколько нервно. – Когда в приличном обществе кто-нибудь наступает кому-нибудь на любимую мозоль, что мы говорим? Ах, пустяки, не стоит о этом упоминать. Вы видите, что Сигурд – ненормальный, в этом не может быть никаких сомнений. И он вряд ли осознает свои действия, а потому, скорее всего, не может нести ответственность за них. Но я знаю кое-что, о чем тебе, возможно, не известно. Он любит твою Тельму!

Разговаривая, друзья медленно спускались по скалистому склону. Услышав последние слова Лоримера, Эррингтон изумленно остановился.

– Любит Тельму! Ты хочешь сказать, как брат…

– О нет, я хочу сказать не это! Я имею в виду, что он любит ее так, как братья зачастую любят сестер других людей. Он испытывает к Тельме отнюдь не братские чувства. Если бы дело было только в этом…

– Я понял! – сказал Филип, и взгляд его наполнился глубоким сочувствием к несчастному карлику. – Бедный парень! Теперь я понимаю, чем вызвана его ненависть ко мне. Господи боже! Как же он, должно быть, страдает! Я от всей души его прощаю. Но, как я понимаю, Тельма понятия об этом не имеет!

– Конечно, нет. И вы лучше ей ничего не говорите. Какой смысл делать ее несчастной?

– Но как вы узнали об этом! – поинтересовался Филип, с любопытством глядя на друга.

– О, я! – Лоример беззаботно засмеялся. – Я всегда был наблюдательным. Мне нравится складывать два и два и получать в сумме четыре, особенно когда я не чувствую себя слишком усталым и погода не слишком жаркая. Сигурд сильно привязан ко мне и иногда, неся всякую чушь, высказывается довольно откровенно. Так что я быстро узнал его секрет, хотя мне кажется, что бедняга и сам толком не понимает, какие чувства испытывает.

– Что ж, – задумчиво произнес Эррингтон, – в нынешних обстоятельствах вам лучше не говорить обо всем, что случилось наверху, Гулдмару. Это только расстроит старика. А Сигурд на что-либо подобное больше не решится.

– Я в этом не уверен, – ответил Лоример. – Но вы теперь знаете, что с ним надо постоянно быть начеку. – Джордж помедлил немного, а затем, глядя на друга своими синими глазами, продолжил, чуть понизив голос: – Когда я увидел вас на краю этой жуткой пропасти, Фил… – голос Лоримера прервался, словно воспоминания были для него слишком тяжелыми. – Боже мой! А что, если бы я потерял вас?

Эррингтон хлопнул его ладонью по плечу.

– Ну! И что бы было? – поинтересовался он слегка насмешливым тоном, но голос его подозрительно дрогнул.

– Думаю, мне следовало бы сказать, как Горацио, что я больше древний римлянин, чем датчанин, и отправиться следом за вами, – со смехом заявил Лоример. – И кто знает, на каком пиру мы могли бы оказаться к этому времени в следующей жизни! Если я во что-нибудь и верю, так это в то, что жизнь на небесах в самом деле должна быть приятной – знай лакомись себе нектаром и амброзией. А еще тебя где-то там должна будет поджидать Геба.

К этому моменту друзья дошли до хижины, где их с большим нетерпением поджидали Гулдмар, Дюпре и Макфарлейн.

– А где Сигурд? – крикнул старый фермер.

– Убежал куда-то, ничего не сказав, – тут же ответил Эррингтон, готовый к этому вопросу. – Вы ведь знаете, сколько у него фантазий в голове!

– Очень жаль, что они продолжают его преследовать, – проворчал Гулдмар. – Он обещал развести костер, приготовить еду и распределить на порции. И где его теперь носит, кто знает?

– Неважно, сэр, – сказал Лоример. – Используйте меня как дежурного по кухне. Я могу разжечь костер, а еще могу сидеть около него и следить, чтобы он не погас. Ничего больше я обещать не в состоянии. Как говорят служанки, когда отказываются стряпать, это недостойно меня.

– Готовить? – вскинулся Дюпре. – Я могу готовить! Дайте мне что-нибудь, что нужно поджарить, и я это поджарю! У вас есть кофе – я его приготовлю!

В мгновение ока француз сбросил сюртук, засучил манжеты и, моментально свернув из газеты подобие поварского колпака, радостно водрузил его себе на голову. – Я к вашим услугам, месье!

Своим весельем Дюпре заразил всю компанию. Все бодро взялись за работу, и уже совсем скоро на земле, потрескивая поленьями, разгорелся костер, а вокруг закипели приготовления к походному ужину на свежем воздухе. То и дело раздавались взрывы смеха. Через некоторое время в воздухе стал распространяться аромат свежего кофе, смешиваясь с запахом хвои растущих вокруг сосен. Макфарлейн отличился, умудрившись поймать в протекавшей неподалеку быстрой горной речке крупного лосося, а Дюпре в самом деле приготовил его, да так, что блюдо сделало бы честь любому высококлассному повару. Все отлично поужинали и принялись петь песни и рассказывать истории. Олаф Гулдмар радовал всю компанию жутковатыми старинными легендами, полными ужасов и мистики – в них в изобилии присутствовали ведьмы, демоны и духи, как добрые, так и злые, которые, как верили многие, все еще обитают в норвежских горах. Как пояснил с улыбкой старый фермер, «цивилизация вытеснила этих сверхъестественных существ отовсюду, но они до сих пор могут найти приют в Норвегии, где им всегда рады».

Минуло одиннадцать часов вечера, когда все наконец угомонились и отправились отдыхать в хижину, но и к этому моменту Сигурд не вернулся. Солнце сияло по-прежнему ярко, но в маленьком строении не было окон, так что свет попадал внутрь лишь через дверь, которую оставили широко открытой. Усталые путешественники легли на расстеленные на земле пледы и одеяла и, жизнерадостно пожелав друг другу спокойной ночи, вскоре заснули. Один лишь Эррингтон какое-то время лежал без сна и ворочался, слушая шум водопада. Но наконец и его веки стали тяжелеть, затем сомкнулись, и он тоже погрузился в сон, хотя и чуткий.

Между тем великолепное солнце стало царственно клониться к горизонту, и небо окрасилось в цвет лепестков дикой розы. С приближением полуночи этот оттенок с каждой минутой становился все ярче и интенсивнее. В ветвях сосен таинственно зашелестел ночной ветерок. Потом он стал постепенно усиливаться, сердясь и посвистывая, и даже пытался составить конкуренцию шуму низвергающейся в пропасть воды. Ветер тонко завывал, проникая во все щели грубо сколоченной хижины, в которой ночевали путешественники, словно жаловался на что-то или хотел о чем-то предупредить. Сэр Филип внезапно проснулся, словно от прикосновения невидимой руки. Малиновый свет, проникающий в хижину через распахнутую дверь, на мгновение ослепил еще прищуренные глаза Эррингтона, и тому спросонья показалось, что в лесу возник пожар. Он хотел было поднять тревогу, но затем вспомнил, где находится. Поняв, что такой яркий свет должен означать, что на небе, скорее всего, ни облачка, он отбросил одеяло, встал и вышел наружу.

Какая же неземная, невозможная красота открылась его взгляду! Он с трудом подавил восхищенный вопль и замер в благоговейном молчании. Огромный водопад больше не казался громадным облаком белой пены – он сверкал рубиновым светом, словно могучий волшебник, которому надоели его несметные сокровища, гигантскими пригоршнями швырял драгоценные камни в бурный поток. Снизу от подножия водопада поднимался малиновый туман, словно отсвет пламени, приобретая все более интенсивный красный цвет, но в некоторых местах в нем образовывались оливково-зеленые островки с золотистой каймой. Тучи брызг, вздымающиеся над скалами и валунами, испускали свет опалового оттенка. Весь небосвод от западной до восточной части был одного густого розового цвета, будто полупрозрачное атласное покрывало. Солнца не было видно – оно спряталось за близлежащими горами, но его лучи все же поглаживали высящиеся вдали каменные пики, на которых кое-где лежали сверкающие снежные шапки.

Весь окружающий пейзаж разительно изменился. Высокие деревья, раскачиваемые сильным ветром, громко шумели листвой, отражая на своих стволах и кронах все оттенки окружающего великолепия цветов. Серые валуны теперь казались огромными слитками золота или горами бриллиантов. На противоположной стороне пропасти, в которую низвергался водопад, в щелях между скалами трепетали на ветру густые заросли дикого вереска, словно зеленое, не опасное пламя. Если бы Эррингтон в этот момент увидел ведьм, танцующих на прогалинах между вересковыми кустами, стайку девушек-эльфов или оборотней, перескакивающих с одной скалы на другую, либо поющих хором сладкоголосых водяных нимф, он ничему бы не удивился и ничто не воспринял как галлюцинацию. Окружающий его пейзаж как нельзя лучше соответствовал бы такому необычному зрелищу.

«Мне обязательно нужно разбудить Лоримера, – подумал сэр Филип. – Нельзя, чтобы он пропустил такое».

Филип чуть сдвинулся в сторону, чтобы лучше рассмотреть водопад. Вдруг он заметил маленькое черное пятнышко, которое быстро и неуклонно двигалось вдоль верхней кромки гребня скального выступа. Эррингтон с удивлением потер глаза. Неужели это Сигурд? Понаблюдав еще несколько мгновений, он испустил громкий крик – пятнышко задержалось в самой верхней точке скалы, там, откуда он сам еще совсем недавно чуть не упал. Теперь фигурка человека отчетливо черно рисовалась на фоне малинового неба. Человечек стоял, выпрямившись, и отчаянно размахивал руками. Да, ошибки быть не могло – это Сигурд!

Не колеблясь более ни секунды, Эррингтон бросился в хижину и, подняв тревогу, разбудил остальных. Его короткого объяснения оказалось достаточно – все участники компании бросились к тому месту, откуда Филип видел карлика. Сигурд все еще находился в очень опасном положении. Он приплясывал на самом краю каменного козырька. Старый Гулдмар побледнел.

– Да защитят его боги! – пробормотал он себе в бороду. После этого он принялся решительно карабкаться наверх, двигаясь к цели длинными, быстрыми шагами. Молодые люди последовали за ним. Каждый из них горел желанием спасти Сигурда. Каждый изо всех сил старался добраться до того места, где находится несчастный карлик, быстрее остальных, чтобы подозвать его к себе или оттащить от пропасти. Все успели преодолеть примерно половину расстояния, отделявшего их от Сигурда, когда шум водопада прорезал отчаянный крик, заставивший всех на мгновение остановиться.

Сигурд заметил людей, спешащих ему на выручку, и теперь весьма сердито и протестующе махал руками, явно давая им понять, чтобы они возвращались. Весь вид маленького уродца говорил о том, что он вне себя от гнева. Сигурд казался сказочным королем, волшебными владениями которого был окрашенный в невероятно красивый малиновый цвет водопад, куда он в гневе пытался не допустить чужаков. Они же, однако, лишь ускорили свое продвижение к цели и уже почти добрались до вершины водопада – но тут еще один пронзительный крик эхом пролетел над подсвеченными солнцем тучами водяной пены и пыли.

Все снова остановились. Сигурда, который, похоже, окончательно обезумел, они теперь видели совершенно отчетливо. Он, повернув голову, посмотрел на них и хорошо знакомым жестом отбросил назад длинные волосы, смеясь, словно в приступе веселья. Затем карлик внезапно поднял руки и сложил ладони вместе над головой, приняв такую позу, словно за спиной у него крылья и он собирается взлететь.

– Сигурд! Сигурд! – закричал Гулдмар, в зычном голосе которого нетрудно было уловить нотки душевной боли. – Вернись! Вернись к Тельме!

Услышав обожаемое им имя, карлик, казалось, на мгновение заколебался. Пользуясь этим мгновением его нерешительности, Эррингтон и Лоример рывком бросились вперед, но было слишком поздно. Увидев их приближение, Сигурд осторожно, плавно шагнул вперед, на самый край водопада, где, казалось, и ногу-то поставить некуда. Затем он с таинственным, хитрым выражением на лице обернулся к тем, кто пытался его спасти, и громко, издевательски рассмеялся.

После этого, все еще держа сложенные ладони над головой, не обращая внимания на раздавшиеся крики ужаса и продолжая улыбаться, Сигурд прыгнул и полетел вниз, вниз, вниз, в ревущую пропасть! На какие-то полсекунды, краткий, скоротечный миг, его жалкая, изломанная фигурка мелькнула среди розовых бликов, играющих среди огромных масс воды, и навсегда пропала, проглоченная водопадом. Сигурда не стало – со всеми его поэтическими иллюзиями и заблуждениями, с его мечтами, с так и не высказанной любовью и всеми мучившими его горестями. Сигурд исчез там, где души, подверженные недугам, лечат и делают совершенными благодаря нежной заботе премудрого и милосердного Господа, того, чьи пути неисповедимы и слишком сложны для нашего понимания.

«Я ушел, госпожа! – Так он, наверное, сказал бы той, что невольно поселила в его сердце неутихающую боль. – Ушел туда, где я стану стройным, сильным и храбрым! Госпожа, если вы встретите меня в Вальхалле, вы меня полюбите!»

Глава 17

Молю, не думай плохо об этом святом человеке! Он ведет тяжелую борьбу с плотью и дьяволом!

«Фрейлина»

Охваченные ужасом свидетели трагедии с минуту стояли неподвижно, не произнося ни слова, – они на какое-то время оцепенели, пораженные тем, как внезапно и быстро все произошло. Затем, придя в себя, они, словно по команде, стали торопливо спускаться к подножию водопада – видимо, всем одновременно пришла в голову мысль, что, возможно, удастся каким-то чудом достать тело Сигурда, хотя несчастный наверняка разбился о торчащие сквозь пенные буруны острые выступы скал, и не приходилось сомневаться, что его труп изувечен до неузнаваемости. Но даже этой возможности судьба им не предоставила. Нигде не было видно ни безвольно носимого водой, ни тем более барахтающегося тела. Пока путешественники смотрели во все глаза, еще не потеряв надежду хоть что-нибудь обнаружить, цвет неба изменился. Из ярко-малинового он стал бледно-фиолетовым, словно аметист, оттенком напоминая траву под названием ломонос. На его фоне стал меняться и цвет пены и брызг, пеленой висящих над водопадом, – они замелькали разными оттенками розового, затем стали нежно-зелеными и наконец приобрели янтарный цвет вина. Первым заговорил Гулдмар. Его голос был немного хриплым – чувствовалось, что в душе у него бушуют сильные эмоции.

– Бедный парень, с ним покончено! – сказал старый фермер, и в глазах его заблестели слезы. – И, хотя боги знают, что делают, все же я не ждал, что его конец будет таким! Да, печальное возвращение нам предстоит. Я даже не представляю, как рассказать о случившемся Тельме! – И старик горестно покачал головой, одновременно принимая сочувственное рукопожатие от Эррингтона. Будущий зять фермера смотрел на него с грустью и состраданием. – Понимаете, – продолжил Гулдмар, – мальчишка не был моим сыном, это правда, и с головой у него в самом деле не ладилось. Но все же мы знали его с тех пор, когда он был совсем малышом. И моя жена очень любила и жалела его из-за того, что он такой – он ведь был в этом не виноват. И Тельма тоже – он ее первый товарищ по играм…

Чувствуя, что вот-вот не сможет больше сдерживаться, фермер резко отвернулся и провел тыльной стороной руки по глазам, а затем довольно надолго умолк. Молодые люди также молчали – самоубийство, совершенное Сигурдом, подействовало на них удручающе и вызвало сильнейший стресс. Они медленно вернулись в хижину, чтобы провести там остаток ночи, но после того зрелища, которое разыгралось у них на глазах, о сне, разумеется, не могли и думать. Даже не пытаясь задремать, они принялись негромко обсуждать случившееся, прислушиваясь к торжественному шуму ветра в кронах сосен, который Эррингтону казался чем-то вроде погребальной песни. Он вспомнил, как в первый раз увидел несчастного карлика, чья жизнь только что оборвалась у него на глазах. Филип вдруг припомнил и странные слова, которые Сигурд сказал тогда, в таинственной пещере, – удивительно, что они всплыли в мозгу Эррингтона именно сейчас!

«Вы пришли сюда как вор золотой полуночи, – сказал тогда карлик, – и вы хотите забрать жизнь Сигурда! Да – да! Это правда – дух не может лгать! Вы должны убить, вы должны украсть – видите, как капля за каплей сочится кровь из сердца Сигурда? А драгоценность, сокровище, которое вы собираетесь украсть, – ах, какая это драгоценность! Другой такой вы не найдете во всей Норвегии!»

Разве не прояснилась скрытая до этого суть этих вроде бы бессмысленных фраз? Но как душевнобольной бедолага смог так быстро и точно все угадать, предвидеть отношения, которые в будущем возникнут между Эррингтоном и Тельмой, – это оставалось загадкой, объяснить которую казалось невозможным. Эррингтон с запоздалым сожалением и угрызениями совести вспомнил также о том случае, когда Сигурд посетил его на яхте и умолял уехать из Альтен-фьорда. Теперь Филипу стало ясно все – он понял, какие желания терзали несчастное существо, которое, имея дар любить горячо и сильно, ощущало себя неполноценным, недостойным любви. Страсти, разрывавшие сердце Сигурда, рвались наружу, и при этом он ощущал страшную ревность и понимал, что ни физически, ни умственно не может состязаться с таким мужчиной, как Филип. Все эти мысли, теснясь в голове Эррингтона, вызывали у него нестерпимую жалость и сочувствие к тайным страданиям Сигурда, к тем пыткам, которым подвергалась его исстрадавшаяся душа. Размышляя об этом, он чуть шевельнул рукой и прошептал, обращаясь к другу, который находился рядом с ним:

– Послушайте, Лоример, у меня такое чувство, что я каким-то образом виноват во всем! Если бы я здесь не появился, Сигурд до сих пор был бы по-своему счастлив.

Лоример ничего не ответил. После небольшой паузы Эррингтон – все так же тихо – продолжил говорить.

– Бедный парнишка! Вы знаете, я не могу представить себе ничего более тягостного, чем день за днем видеть такую женщину, как Тельма, любить ее и понимать, что эта любовь совершенно безнадежна! Господи, да от одного этого состояние его рассудка могло намного ухудшиться по сравнению с тем, что было изначально!

Лоример беспокойно заворочался.

– Да, должно быть, ему тяжело пришлось! – сказал он наконец с явной печалью в голосе. – Может, и хорошо, что теперь все это для него позади. Для многих из нас мироустройство крайне сложно для понимания. Если существует загробная жизнь, то теперь этот парень, вне всяких сомнений, мудрее, чем вы или я, Фил. Наверное, он смог бы нам объяснить, почему для одних мужчин любовь – это благословение Божье, а для других – настоящее проклятие!

На этот раз не ответил Эррингтон. Друзья надолго замолчали. Тишина в хижине стояла довольно долго. В конце концов ее нарушил Олаф Гулдмар, сдавленно воскликнувший:

– Бедный малый, бедный малый! Кто мог представить такое?

К рассвету все были уже на ногах, готовые отправиться в обратный путь. Правда, чувства, которые все испытывали, очень сильно отличались от тех, с которыми они начинали свою экспедицию. Утро оказалось ослепительно солнечным. Поток водопада Ньедегорзе, обрушиваясь вниз, переливался белым и зеленым, и его несмолкающий рев звучал, словно песнь вечной благодарности Создателю. Приостановившись, путешественники бросили последний взгляд на это поразительно красивое зрелище. Сейчас у них имелось еще одно основание для того, чтобы сделать это с особой торжественностью – ведь теперь перед ними была могила Сигурда. Фермер снял кепку с седой головы, и остальные тут же без слов последовали его примеру.

– Пусть боги упокоят его душу и дадут ей отдых! – с волнением произнес Гулдмар. – Говорят, даже в самых бурных водах всегда есть тихое подводное течение. Может быть, парень попал в него, теперь ему хорошо и спокойно. – Старик немного помолчал, а затем энергичным жестом простер вперед руки и произнес: – Да упокойся он с миром!

Затем, не говоря больше ни слова, словно презирая себя за чрезмерные эмоции, Гулдмар резко повернулся и начал спускаться по крутому каменистому склону, тому самому, по которому еще вчера Сигурд с таким искусством прокладывал дорогу для всей группы. За старым фермером почти вплотную следовали Макфарлейн и Дюпре. Шотландец еще несколько раз посмотрел на водопад.

– Жаль, что нам не удалось найти его тело, – негромко произнес он.

Дюпре пожал плечами. Смерть Сигурда произвела и на него тяжелое впечатление и сильно опечалила. Однако, будучи легкомысленным французом, он не мог всерьез переживать по поводу того, что тело погибшего так и не найдено.

– Я вовсе так не думаю, – сказал он. – К чему это? Чтобы сделать еще сильнее горе мадемуазель? Чтобы заставить ее плакать? Это жестоко – мне бы не хотелось в этом участвовать. Мертвое тело – зрелище не для леди. Так что поверьте мне, пусть уж лучше все остается как есть.

Молодые люди зашагали дальше, но затем Эррингтон и Лоример ненадолго приостановились.

– Замечательное захоронение! – сказал Лоример, в последний раз мечтательно обводя взглядом пропасть и низвергающийся в нее сверкающий поток воды. – Лучше, чем все памятники, когда-либо построенные на свете! Клянусь жизнью, я бы не возражал, чтобы у меня самого была такая могила! Говорите, что хотите, Фил, но в том, какую смерть выбрал Сигурд, что-то есть. Всем нам когда-нибудь приходится расставаться с жизнью, это неизбежно. Но лишь очень немногие из нас имеют возможность обставить свой уход так торжественно!

Эррингтон посмотрел на друга с мрачной улыбкой.

– Надо же, как вы заговорили, Джордж! – сказал он с некоторым упреком в голосе. – Можно подумать, что вы завидуете концу этого несчастного полусумасшедшего паренька! У вас нет причин чувствовать усталость от жизни, я уверен – все ваши лучшие дни впереди.

– Вы так считаете? – Голубые глаза Лоримера подернулись дымкой грусти. – Что ж, пожалуй, так оно и есть! Во всяком случае, давайте будем на это надеяться. Что-то должно быть у меня впереди – ведь позади мало что осталось, разве только упущенные возможности. Пойдемте же, Фил!

Молодые люди снова зашагали вниз по склону и вскоре догнали остальных. Путешествие обратно в Альтен-фьорд продолжалось целый день. Группа сделала лишь один или два коротких привала, чтобы немного отдохнуть и подкрепиться. Было решено, что на подходе к дому Гулдмар пойдет чуть впереди других участников экспедиции, чтобы сначала увидеться с дочерью с глазу на глаз и сообщить ей о случившейся трагедии. Поэтому, когда после долгого и утомительного перехода около восьми часов вечера путешественники увидели знакомый крестьянский дом сквозь ветви окружавших его деревьев, все, кроме фермера, сделали остановку.

Молодые люди расселись на небольшом уютном пригорке под высокими соснами, чтобы подождать с четверть часа или около того, пока Гулдмар сходит и морально подготовит Тельму, которой предстояло узнать печальную весть. Но тут старик, немного подумав, попросил Эррингтона пойти с ним. Молодой человек тут же с готовностью согласился выполнить эту просьбу и отделился от остальных. Филип и Гулдмар быстро направились к дому. Когда они прибыли на место и вошли в сад, их шаги по посыпанной галькой тропинке должны были отчетливо слышаться в доме, однако никто не выглянул ни в одно из окон. Входная дверь была широко распахнута, но никто их не встречал, лишь маленький котенок спал в углу на крыльце да голуби дремали на освещенной солнцем крыше. Не вызывало сомнений, что людей в доме нет. Гулдмар и Эррингтон переглянулись, но пока в их глазах не было тревоги – одно лишь удивление.

– Тельма! Тельма! – позвал старик уже с некоторым беспокойством в голосе, но не получил никакого ответа. Он вошел в дом и резко распахнул дверь кухни. Огонь в очаге не горел, и не было видно никаких других признаков подготовки к ужину. – Бритта! – крикнул Гулдмар. И снова – одна лишь тишина. – О боги! – воскликнул он. – Это очень странно! Куда же делись девушки? Я не помню, чтобы они когда-нибудь отлучались из дома одновременно. Сходите на берег, мой мальчик, и посмотрите, на месте ли лодка Тельмы, а я тем временем поищу в саду.

Эррингтон повиновался, чувствуя, как сердце у него отчаянно колотится от страха и дурного предчувствия. Он знал, что Тельма вряд ли покинула бы дом по собственной воле, тем более в ожидании скорого возвращения отца и его друзей. Отсутствие Бритты тоже казалось необычным. Филип добрался до пристани очень быстро и сразу же увидел, что лодки нет. Он торопливо отправился в сад, чтобы сообщить об этом Гулдмару, который бродил по тропинкам, громко, но безуспешно зовя то Тельму, то Бритту.

– Может быть, – сказал старик, услышав, что лодки у пристани нет, – может быть, дочка отправилась на прогулку по фьорду – она часто так делает. Но тогда где же Бритта? И вообще, они должны были нас ждать, приготовить ужин и смотреть во все глаза в окна, чтобы увидеть, как мы будем подходить к дому. Нет, нет! Тут что-то не так – все это в высшей степени странно.

Видя, как старик, явно не понимая, что происходит, оглядывался по сторонам, Филип, и без того уже взволнованный, встревожился еще больше.

– Позвольте мне пойти поискать их, сэр, – с готовностью вызвался он. – Они могут быть в лесу или в зарослях за садом.

Гулдмар на это лишь молча покачал головой и свел седые брови к переносице, размышляя. Внезапно он вскинул голову и с силой ударил о землю посохом.

– Я понял! – воскликнул он. – За всем этим стоит старая ведьма Ловиса!

– О боже! – вскричал Эррингтон. – Полагаю, вы правы! И что нам делать?

Как раз в этот момент показались Лоример, Дюпре и Макфарлейн, решившие, что друзья отсутствуют уже слишком долго. Им быстро рассказали о странном исчезновении девушек и сообщили предполагаемую причину их отсутствия. Молодые люди были поражены. Поначалу сказанное показалось им невероятным, но затем они согласились с догадкой фермера о том, что Ловиса, скорее всего, имеет отношение к пропаже Тельмы и Бритты.

– Послушайте! – возбужденно сказал Лоример. – Я совершенно не устал. Объясните мне дорогу в Тальвиг, где живет эта старая сова, и я отправлюсь прямиком туда! Я не удивлюсь, если выяснится, что она силой забрала с собой свою внучку, а в этом случае мисс Тельма могла последовать за ней.

– Я пойду с вами! – сказал Эррингтон. – И давайте не будем терять времени.

Однако Гулдмар с сомнением покачал головой.

– Это далеко, молодые люди, и дорогу вы не знаете. Нет, будет лучше, если мы возьмем лодку и на веслах дойдем до Боссекопа. Там мы можем нанять экипаж, который отвезет двоих из нас в Тальвиг…

Тут Гулдмара перебил Макфарлейн, который высказал весьма толковое замечание.

– Я бы определенно советовал вам сначала поискать в Боссекопе, – осторожно заметил шотландец. – Возможно, мистер Дайсуорси сможет снабдить вас полезной информацией.

– Дайсуорси! – взревел Гулдмар, мгновенно придя в ярость при упоминании этого имени. – Слава богам, он плохо знает меня, да и обо мне ему известно немного! Да я по собственной воле и на милю не подойду к его жилищу. С чего вы решили, что он будет нам полезен, сэр?

Лоример успокаивающим жестом положил ладонь на руку фермера.

– Пожалуйста, мой дорогой мистер Гулдмар, не нервничайте! Мак прав. Сдается мне, о том, что нас сейчас интересует, Дайсуорси может знать ничуть не меньше, чем старая Ловиса. Видите ли … – Лоример заколебался и повернулся к Эррингтону. – Фил, лучше вы расскажите мистеру Гулдмару то, что вам известно!

– Факт состоит в том, – заговорил Эррингтон, пока Гулдмар в изумлении переводил взгляд с него на Лоримера и обратно, – что есть кое-что, чего Тельма вам не сказала – просто потому, что знала, что вы ужасно рассердитесь. Так вот, Дайсуорси предлагал ей выйти за него замуж. Разумеется, она ему отказала, но я сомневаюсь, что он воспринял этот отказ как окончательный.

Лицо старого фермера после того, как до него дошел смысл сказанных слов, выразило целую гамму чувств. Изумление, презрение, возмущение – все эти эмоции боролись друг с другом, и каждая пыталась одержать верх.

– Предлагал – ей – выйти – за него – замуж! – медленно, с расстановкой повторил он. – Клянусь клинком Одина, если бы я узнал об этом, я бы его задушил! – Глаза старика грозно сверкнули, а руки сжались в кулаки. – Я бы задушил его, парни! Да, я бы это сделал! Дайте мне шанс, и я сделаю это теперь! Вы только представьте этого типа рядом с Тельмой! Я вам так скажу: один только его вид – это самое настоящее глумление над моей дочерью. Она – и такой лжец и лицемер! Да проклянут его боги! – Гулдмар помолчал немного, а потом, резко встряхнувшись, заявил: – Я отправлюсь в Боссекоп сейчас же. Они там вроде как боялись меня безо всякой причины – что ж, я научу их меня бояться по-настоящему! Ну, кто со мной?

Горячее желание сопровождать Гулдмара высказали все, кроме одного человека – Пьера Дюпре. Он куда-то исчез.

– Послушайте, куда он ушел? – удивленно спросил Лоример.

– Не могу сказать, – отозвался Макфарлейн. – Выскользнул куда-то, когда вы галдели про Дайсуорси. Может, он догонит нас на берегу.

Все немедленно отправились на берег и принялись отвязывать гребную лодку Гулдмара. Из-за того, что ею некоторое время не пользовались, сделать это было непросто. Вскоре все с тревогой заметили, что начинается прилив.

Дюпре так и не появился. Он решил отправиться в Тальвиг пешком, не дожидаясь остальных. Он обожал приключения, и ему казалось, что именно это он и получит, освободив расстроенных и напуганных девушек из лап похитителей. Француз чувствовал себя усталым. Но ему удалось найти дорогу, и он решительно зашагал по ней, напевая себе под нос песенку Беранже, что должно было помочь ему сохранить бодрость и хорошее настроение. Но, не успев пройти и милю с небольшим, он заметил далеко позади себя экипаж, который двигался в ту же сторону, что и он – причем так быстро, что его мотало из стороны в сторону, от одного края дороги к другому, из-за чего создавалось впечатление, что он вот-вот перевернется. Дюпре показалось, что в экипаже находится всего один человек, который пребывает в сильном волнении, потому что почем зря нахлестывает маленького коренастого пони и, помимо этого, поощряет животное двигаться быстрее с помощью криков и обильной жестикуляции. Вскоре француз узнал небольшую, но пышущую здоровьем фигурку – это была Бритта! Ее каштановые, с рыжеватым оттенком волосы развевались по ветру. Она в самом деле правила экипажем в одиночку – как-никак она была бесстрашной норвежской девушкой, которую не могли испугать ни скачки и толчки экипажа по неровной дороге, ни крутые повороты. Она подъезжала все ближе и ближе, и Дюпре громко и приветливо окликнул ее. Узнав француза, Бритта тоже поприветствовала его и пустила пони еще более быстрым аллюром. Вскоре она поравнялась с молодым человеком и, не отвечая на его удивленные вопросы, разрыдалась.

– Садитесь, садитесь! – с трудом проговорила она, задыхаясь. – Нам надо как можно скорее попасть в Боссекоп! Быстрей, быстрей! О, моя бедная фрекен! Вот старый злодей! Ну ничего, я еще доберусь до него!

– Но, моя милая девочка! – стал увещевать девушку Дюпре, забираясь в экипаж. – В чем дело? Я очень удивлен и ничего не понимаю! Как так получилось, что вы убежали из дома вместе с мадемуазель?

Бритта, ничего не отвечая, дождалась, когда он наконец усядется, и с удвоенной силой принялась нахлестывать пони. Экипаж снова рванулся вперед с головокружительной скоростью, так что у француза возникли опасения, что от толчков он может снова оказаться на дороге.

– Тут целый злокозненный заговор! – воскликнула наконец Бритта, тяжело дыша от волнения, – да-да, самый настоящий злокозненный заговор! Сегодня днем к нам пришла служанка мистера Дайсуорси и принесла записку от сэра Филипа. В ней говорилось, что с ним произошел несчастный случай и что его отвезли в Боссекоп, но он хотел бы, чтобы фрекен немедленно приехала к нему. Конечно же, бедняжка поверила в это. Она стала такая бледная, такая бледная! Она тут же села в лодку и отправилась в дорогу – совершенно одна! О, моя дорогая, моя дорогая!

Запыхавшаяся Бритта принялась хватать ртом воздух, чтобы хоть немного отдышаться. Дюпре сочувственно обвил рукой ее талию, чего маленькая служанка, похоже, даже не заметила. Она снова принялась рассказывать:

– В общем, я вышла в сад и стала ждать возвращения фрекен, которая отсутствовала еще не так много времени. Тут мимо дома прошла одна пожилая женщина, подруга моей бабки. Она позвала меня: «Эй, Бритта! Ты знаешь, что твою госпожу схватили в Тальвиге и собираются сжечь как ведьму еще до того, как улягутся спать?» «Но она только что отправилась на лодке в Боссекоп, так что я знаю, что вы лжете», – ответила я. «Это не ложь, – сказала пожилая женщина. – Старая Ловиса на этот раз своего добьется». Тут эта женщина засмеялась и ушла. Я стала думать, думать, а потом в спешке отправилась в Тальвиг. Почти всю дорогу туда я бежала бегом. Бабку я застала в одиночестве и спросила ее, видела ли она фрекен. Она завопила и захлопала в ладоши, как сумасшедшая, а потом сказала, что фрекен с мистером Дайсуорси, а уж мистер Дайсуорси знает, что с ней делать!

– Черт побери! – выругался Дюпре на родном языке. – Это уже серьезно!

Бритта с тревогой взглянула на него и продолжила:

– В общем, Ловиса попыталась закрыть меня в хижине и избить, но я убежала. На улице я увидела мужчину, у которого, я это точно знала, имелся экипаж. Я взяла его взаймы и как можно скорее отправилась в Боссекоп, но … О! Мне так страшно – моя бабка наговорила таких ужасных вещей!

– Остальные спустили на воду лодку и поплыли в Боссекоп, – сказал Дюпре, надеясь ободрить девушку. – Сейчас они уже должны быть там.

Бритта покачала головой.

– Им помешает прилив. Нет, мы будем на месте раньше. Но моя бабка сказала, что мистер Дайсуорси поклялся погубить фрекен, – сказала девушка, грустно глядя на Пьера. – Что она имела в виду, как вы думаете?

Вместо ответа Дюпре состроил странную гримасу и пожал плечами. Затем он сам схватил хлыст и принялся хлестать пони.

– Быстрее, быстрее, mon cher! – закричал он на животное, которое не привыкло к такому обращению и без того уже выбивалось из сил. – Сейчас не время спать, лошадка!

Затем француз повернулся к Бритте.

– Вот увидите, моя маленькая! Мы потревожим добропорядочного священника прямо за его мирным ужином – да, именно так! Не бойтесь!

Подобные ободряющие разговоры француз вел всю дорогу, которая и ему, и девушке показалась слишком длинной, хотя, когда они влетели в небольшой поселок, из вежливости называемый городом, было немногим более девяти часов. Они остановили экипаж в нескольких шагах от дома священника. Вокруг царили спокойствие и тишина – обитатели поселка ложились спать рано. Главная и единственная улица была совершенно безлюдна. Дюпре выбрался из экипажа.

– Оставайтесь здесь, Бритта, – сказал он и легонько поцеловал руку девушки, державшую поводья пони. – Я загляну в окна дома. Да, именно – прежде чем стучать в дверь! Вы ждите, будьте терпеливы. Я вам обо всем расскажу!

И, чувствуя вполне естественное волнение, Дюпре осторожно, на цыпочках, вошел в сад священника, благоухающий розами и резедой. Затем, привлеченный звуком голосов, он направился к окну гостиной. Занавеска была задернута, поэтому он ничего не увидел. Однако он отчетливо услышал, как мистер Дайсуорси что-то говорит весьма настойчивым тоном с нотками укоризны, словно наставляет на путь истинный какого-то заблудшего прихожанина. Француз внимательно прислушался.

– О, это странно, странно! – сказал мистер Дайсуорси. – Странно, что вы не видите, что именно Господь в своей мудрости доставил вас в мои руки! Да, и бегство от меня невозможно! Вот так, фрекен Тельма. Вы сами пришли сюда, в мой дом. Вы, женщина, без всякой защиты, пришли ко мне, к мужчине, который так же ничем не защищен, как и вы, и который, будучи всего лишь скромным служителем Господа, призван спасать души, но не является неуязвимым перед вашими чарами! Что же, используйте их наилучшим образом, моя дорогая! Сделайте все, что вам по силам! Вы никогда не сможете исправить того, что сотворили сегодня вечером.

– Трус! Трус!

Услышав мелодичный голос Тельмы, Дюпре едва удержался, чтобы не обнаружить себя.

– Это вы заставили меня прийти сюда. Вы прислали мне ту записку. Вы осмелились использовать имя моего будущего мужа, чтобы добиться своих гнусных целей! Вы все эти часы держите меня запертой в этой комнате. И думаете, что не будете за все это наказаны? Я всему поселку расскажу о ваших подлости и коварстве!

Мистер Дайсуорси негромко рассмеялся.

– Ах, дорогая моя, дорогая моя, – пропел он сладким голосом. – Какой привлекательной вы выглядите, когда сердитесь, право слово. Вы, кажется, упомянули вашего «будущего мужа», не так ли? Ай-ай-ай! Выбросьте из головы эти ваши мечты, милочка. После вашей сегодняшней выходки сэр Филип Брюс-Эррингтон не захочет иметь с вами ничего общего! Ваша честь запятнана! Да, да! А честь для такого человека, как он, – это все. Что же касается «записки», о которой вы говорите, то я вам никакой записки не посылал. Только не я! – Последние слова мистер Дайсуорси произнес тоном оскорбленного достоинства. – С какой стати я бы стал это делать! Нет, нет! Вы прибыли сюда по собственной инициативе – это совершенно ясно. – Священник заговорил более медленно и раздельно, со злобным ликованием в голосе. – И мне не составит труда это доказать, когда Эррингтон попросит у меня объяснений! Так что будет лучше, если вы сейчас подарите мне поцелуй и пойдете на мировую! В этих местах нет ни одного человека, кто поверил бы вам, если вы скажете что-либо против меня. Вас все считают ведьмой, а я – слуга Господа. По поводу вашего отца я не испытываю ни малейшего беспокойства, погрязший в грехе жалкий язычник никогда не причинит служителю Всевышнего никакого вреда. Ну же, поцелуйте меня! Я был очень терпелив и уверен, что заслужил это!

Тут слуха Дюпре достиг какой-то шум и негромкий вскрик.

– Если вы дотронетесь до меня, я вас убью! – воскликнула Тельма. – Я это сделаю! Бог поможет мне!

Мистер Дайсуорси снова презрительно захихикал.

– Бог вам поможет! – произнес он с деланым удивлением. – Как будто Бог когда-нибудь помогал католикам! Фрекен Тельма, будьте благоразумны. Своим странным визитом ко мне сегодня вечером вы окончательно разрушили и без того уже далеко не безупречную репутацию. Говорю вам, вы ее погубили. И если еще хоть что-то может быть сказано против вас, это могу сказать я – более того, я это сделаю!

Звон разбитого стекла не дал священнику договорить. Прежде чем Дайсуорси успел осознать, что произошло, он был крепко прижат к стене энергичным, жилистым крайне возмущенным молодым человеком, чьи черные глаза сверкали от гнева, а кулак свободной руки так и гулял по всему упитанному телу священника, отвешивая ему увесистые тумаки.

– Ха-ха! Значит, говоришь, ты это сделаешь! – орал Дюпре, то и дело вжимая преподобного в стену так, что тело Дайсуорси колыхалось, словно студень. – Значит, ты, служитель Бога, будешь лгать? Ну нет, не выйдет!

Продолжая одной рукой прижимать преподобного к стене, молодой француз другой рукой ухватил противника за воротник и, несмотря на его отчаянное сопротивление, повалил его, а затем в победном ликовании взгромоздился сверху, прижав коленями к полу.

– Вуаля! Я, между прочим, знаком с боксом! – торжествующе сказал он и повернулся к Тельме, которая в безмолвном изумлении наблюдала за этой сценой. Ее пылающие щеки и вспухшие от слез глаза ясно говорили о том, какие неприятные часы ей пришлось пережить. – Бегите, мадемуазель, бегите! На улице вас дожидается малышка Бритта, у нее есть экипаж, запряженный пони, – она отвезет вас домой. А я останусь здесь и подожду появления Филипа. Думаю, я получу удовольствие. Я это дело начал, а Филип закончит! А потом мы вернемся к вам.

Тельму не пришлось долго уговаривать. Она бросилась к двери, распахнула ее и исчезла, словно птица, обретшая свободу. Радость Бритты при виде госпожи была так велика, что она не нашла, как ее выразить, и обошлась одним лишь счастливым восклицанием. Вскоре экипаж с двумя девушками уже мчался обратно на ферму. Между тем Олаф Гулдмар, Эррингтон и остальные после нелегкой гребли через фьорд прибыли в Боссекоп и прямиком направились к дому мистера Дайсуорси. Гнев старого фермера по пути все нарастал, и к моменту высадки в поселке Гулдмар напоминал вулкан перед извержением. Обнаружив, что входная дверь жилища священника открыта (ее распахнула во время бегства Тельма), приехавшие вошли и резко остановились на пороге гостиной, пораженные увиденным. По полу, стискивая друг друга в объятиях, катались двое борющихся мужчин – один крупный и толстый, другой миниатюрный и худой. Иногда они встряхивали друг друга, иногда застывали в неподвижности, но через некоторое время снова начинали перекатываться по комнате. Оба не издавали ни звука, если не считать тяжелого дыхания более высокого и массивного из участников схватки. Лоример шагнул через порог, чтобы лучше видеть происходящее, а затем разразился неудержимым хохотом.

– Это Дюпре! – крикнул он, объясняя ситуацию остальным. – Боже правый! Как он сюда попал, хотел бы я знать?

Услышав свое имя, француз, в этот момент находившийся сверху, не отпуская мистера Дайсуорси, приподнял голову и радостно улыбнулся.

– А, мой дорогой Лоример! Поставьте сюда колено, будьте добры… Вот так, хорошо! Я немного отдохну! – С этими словами француз поднялся на ноги и принялся приглаживать обеими руками волосы, пока Лоример, выполняя его просьбу, придавливал коленом к полу тушу священника. – Ага! А вот и Филип, и Сэнди, и месье Гулдмар! Но я полагаю, что основная часть работы уже сделана! – И француз гордо просиял. – Заверяю вас, его тело – это один большой синяк! Он не сможет читать молитвы и проповеди много воскресений. Плохо быть таким толстым – ему предстоят нешуточные страдания!

Эррингтон не мог не улыбнуться, оценив хладнокровие Пьера.

– Но что случилось? – спросил он. – Тельма здесь?

– Она была здесь, – ответил Дюпре. – Этот религиозный фарисей заманил ее сюда какой-то фальшивой писулькой, которую ей доставили якобы от вас. Он держал ее взаперти весь день. Когда я прибыл сюда, он требовал, чтобы она его поцеловала, и пытался запугивать. Я рад, что поспел вовремя. – Губы Дюпре снова растянулись в самодовольной улыбке. – Мне удалось одержать над ним победу и хорошенько отделать!

Филип с потемневшим от гнева лицом подошел к лежащему на полу Дайсуорси.

– Отпустите его, Лоример, – сказал он. Затем, дождавшись, когда преподобный медленно поднимется на ноги, издавая жалобные стоны от боли, Эррингтон сурово осведомился: – Что вы можете сказать в свое оправдание, сэр? Вы должны быть благодарны мне, что я не устраиваю вам хорошей экзекуции с помощью хлыста, как вы того заслуживаете, негодяй вы этакий!

– Дайте-ка я с ним разберусь! – подал голос Гулдмар, пытаясь освободиться из крепких объятий удерживавшего его осторожного Макфарлейна. – Я давно мечтал о такой возможности! Дайте же мне его!

Однако Лоример пришел шотландцу на помощь, чтобы удержать рвущегося к Дайсуорси старого фермера, так что Гулдмару освободиться не удалось – он лишь понапрасну сверкал глазами да ругался, поминая своих богов.

Тем временем мистер Дайсуорси со смиренным видом поднял глаза и сложил ладони на груди, демонстрируя благочестивое раскаяние.

– На меня напали и подвергли жестокому физическому насилию, – скорбно проговорил он, – и теперь каждая частичка моего тела испытывает боль и страдание! – Священник глубоко вздохнул. – Но я был справедливо наказан за то, что поддался плотскому искушению. Оно встало на моем пути в виде девушки, которая пришла сюда и воздействовала на меня с помощью магических чар…

Тут Дайсуорси умолк и отшатнулся, увидев, как молодой баронет внезапно резким движением поднял кулак.

– Я бы на вашем месте был поосторожнее! – холодно произнес Филип, в глазах которого появился опасный блеск. – Нас здесь четверо, не забывайте!

Священник кашлянул и, приосанившись, снова изобразил оскорбленное достоинство.

– Я это прекрасно осознаю, – сказал он. – Меня не удивляет то, что безбожники имеют численное превосходство над праведниками! Увы! Почему язычники сбиваются в стаи? В самом деле, почему? Вероятно, потому, что ими движет тщеславие и неверные представления о мире! Я прощаю вас, сэр Филип, я с готовностью прощаю вас! И вас тоже, сэр. – Дайсуорси повернулся к Дюпре, который отнесся к его заявлению с легкомысленным весельем и восторженно кивнул. – Вы в самом деле можете нанести ущерб – и вы нанесли ущерб моему бренному телу. Но вы не сможете ничего сделать с моей душой! И еще вы не сможете ограничить мою свободу говорить то, что я думаю. – Тут лицо преподобного перекосилось в омерзительной, злобной, поистине дьявольской гримасе. – И это мое знамя, которое я всегда буду поднимать в борьбе против всякого рода злодеев, кем бы они ни были – ведьмами, скрывающими свою суть под личиной женской красоты, или заблудшими язычниками…

Тут Дайсуорси пришлось сделать паузу – к его удивлению, Эррингтон презрительно рассмеялся, прервав его тираду.

– Низкий вы человек! – сказал баронет. – Вы ведь из Йоркшира, не так ли? Что ж, я знаком там с многими хорошими людьми и обладаю определенным влиянием. Так вот, постарайтесь понять – я сделаю так, что вас с позором выгонят оттуда! Клянусь, я добьюсь того, что вы будете чувствовать себя настолько неуютно, что просто не сможете там оставаться! Запомните это! Я человек слова! А если вы осмелитесь хоть раз неуважительно отозваться о мисс Гулдмар, я весь дух из вас вышибу!

Мистер Дайсуорси вяло моргнул и достал носовой платок.

– Я верю, сэр Филип, – мягко сказал он, – что вы передумаете и откажетесь от своих слов! Вам не пойдет на пользу, если вы причините мне ущерб в приходе, где мои богослужения пользуются большой популярностью у местного населения. Это не понравится тем людям, которые следуют учению Лютера. О да, – широко улыбнулся преподобный, – вы обдумаете свои слова и откажетесь от них. А я, со своей стороны, я… я… – Дайсуорси слегка замялся. – Я извинюсь! Я желал этой девушке не зла, а только добра, но был неправильно понят, как часто случается с нами, слугами Божьими. Давайте не будем об этом больше говорить! Я вас прощаю – давайте же все мы простим друг друга! Я даже готов распространить мои извинения на вот этого язычника…

Но в этот момент «язычник», то есть Гулдмар, освободился от удерживавших его Макфарлейна и Лоримера и подскочил к священнику. Тот, словно трусливая шавка, отпрянул назад, увидев прямо перед собой лицо старого фермера, горевшее возмущением, и его голубые глаза, в которых на этот раз легко можно было заметить стальной блеск.

– Так ты называешь меня язычником! – воскликнул старик. – Что ж, я благодарен богам за то, что я таков, и я горжусь тем, что действительно таковым и являюсь. Уж лучше я буду самым настоящим варваром, преклоняющим колени перед великими силами природы, чем таким существом, как ты – грязное коварное животное, трусливо ползающее между небом и землей и осмеливающееся называть себя христианином! Тьфу! Да будь я Христом, меня бы при виде тебя стошнило!

Дайсуорси ничего не ответил, но его маленькие заплывшие глазки зло блеснули.

Эррингтон, не желая продолжения этой сцены, сумел оттеснить разгневанного фермера, тихонько сказав ему:

– Думаю, этого достаточно, сэр! Давайте отправимся домой, к Тельме.

– Я тоже собирался это предложить, – вставил Лоример. – Здесь мы только теряем время.

– Ах! – с радостной улыбкой воскликнул Дюпре. – И мистер Дайсуорси будет рад улечься в постель! Уверен, завтра ему будет очень трудно двигаться! А вот и леди, которая за ним поухаживает.

С этими словами француз вежливым жестом поприветствовал Ульрику, которая с каменным лицом вдруг возникла в узком коридоре. Она, казалось, удивилась, увидев всех, кто внезапно появился в доме священника. При этом вид у нее был такой, словно она передвигалась во сне, как лунатик.

– Девушка ушла? – медленно выговорила она каким-то монотонным голосом, словно загипнотизированная.

Дюпре коротко кивнул.

– Да, ушла! – подтвердил он. – И позвольте вам заметить, мадам, что, если бы не вы, она бы здесь и не появилась. Это вы доставили ей ту записку?

Ульрика нахмурилась.

– Меня заставили, – сказала служанка. – Она меня заставила это сделать. Я ей обещала. – Ульрика медленно подняла ничего не выражающие глаза на Гулдмара. – Это Ловиса во всем виновата. Расспросите об этом Ловису. – Женщина, сделав паузу, облизнула высохшие губы. – А где ваш сумасшедший парнишка? – поинтересовалась она с оттенком тревоги. – Он пришел вместе с вами?

– Он мертв! – мрачно и холодно ответил Гулдмар.

– Мертв! – Ульрика, ко всеобщему изумлению, вскинула вверх руки и дико, безумно расхохоталась. – Мертв! Слава Богу! Благодарю тебя, Господи! Мертв! И не по моей вине! Хвала Всевышнему! Он только и годился на то, чтобы умереть. Неважно, как именно он умер. Достаточно того, что он мертв – мертв! Я его больше не увижу. Он больше не сможет проклинать меня! Благодарю Господа за его милосердие!

Внезапно смех Ульрики прервался – она набросила себе на голову передник и бурно разрыдалась.

– Эта женщина, должно быть, сумасшедшая! – вскричал старый фермер, поставленный в тупик таким поведением. Затем, взяв Эррингтона под руку, он сказал: – Вы правы, мой мальчик! Хватит с нас всего этого. Давайте отряхнем с наших ног пыль этого места и отправимся домой. Я сыт по горло!

Покинув дом священника, все прямиком отправились на берег и вскоре уже были на пути к ферме Гулдмара, пересекая в лодке фьорд. На этот раз прилив помогал им. Вечер выдался просто замечательный. Дул легкий прохладный ветерок, волны мерно плескали в борт суденышка. Умиротворяющий пейзаж, который можно было видеть вокруг, вскоре успокоил взбудораженные нервы всех находившихся на борту. Тельма, как всегда, поджидала их на крыльце дома, но казалась более бледной, чем всегда, после всех страхов и потрясений, которые выпали на ее долю. Однако объятия и поцелуи отца и возлюбленного вскоре вернули на ее лицо румянец, а в глазах девушки снова появился радостный блеск. О печальной судьбе Сигурда до сих пор не было сказано ни слова – когда она спросила о ее верном товарище, ей сказали, что он «как всегда, где-то носится». Только когда Эррингтон и его друзья вернулись на яхту, старый Гулдмар, оставшись с дочерью наедине, с осторожностью поведал ей печальную новость. Известие вызвало у нее ужасные шок и потрясение – видимо, это было уже слишком для и без того измученных нервов девушки. Она рыдала так, что даже Сигурд, если бы мог видеть это, пожалуй, был бы удовлетворен и благодарен. Подумать только, Сигурда – любящего, преданного Сигурда – больше нет и никогда не будет! Сигурд, ее товарищ по играм, верный друг и помощник, ее обожатель – мертв! Ах, как убивалась о нем Тельма! С какой нежностью и сожалением она вспоминала его странные слова «Госпожа, вы убиваете бедного Сигурда!». С грустью Тельма задумалась о том, не была ли она, ослепленная своим всепоглощающим чувством к Филипу, слишком невнимательна к бедному безумцу. Его бледное, несчастное, вызывающее жалость лицо теперь так и стояло у нее перед глазами. Горе от этой потери было самым тяжелым, которое она испытала с того момента, когда ее мать погрузилась в свой последний, вечный сон. Бритта тоже плакала и не находила себе места – ведь и она хорошо относилась к Сигурду. Поэтому прошло довольно много времени, прежде чем обе девушки смогли в достаточной степени успокоиться, чтобы улечься спать. Когда Тельма, с мокрыми от слез щеками, наконец крепко заснула, ее отец все еще сидел в одиночестве на крыльце, погруженный в грустные размышления. Время от времени он нервно ерошил пальцами седые волосы – то, что произошло с его дочерью в доме Дайсуорси, мучило и раздражало его гордый дух. Он прекрасно понимал, что извинения преподобного ничего не значат, что все жители поселка станут плохо говорить о Тельме и теперь будут еще сильнее настроены против нее. Получалось, что нет никакой возможности предотвратить скандал, пока Дайсуорси находится в Боссекопе и может в любой момент разжечь его. Старый фермер думал и думал, пытаясь предвидеть разные варианты развития событий. Наконец он встал и направился в дом, собираясь отойти ко сну. При этом он продолжал бормотать себе под нос: «Должен быть способ, должен! И я думаю, что чем скорее его удастся найти, тем лучше для девочки».

На следующее утро сэр Филип пришел в дом фермера необычно рано и, закрывшись с хозяином в одной из комнат, о чем-то беседовал с ним наедине более часа. Когда разговор был закончен, в комнату пригласили Тельму и рассказали ей обо всем. Никаких немедленных результатов этот таинственный разговор не принес, во всяком случае, очевидных. Правда, в последующие несколько дней атмосфера в доме фермера заметно изменилась. Сонное спокойствие уступило место суматохе и оживлению. Более того, к удивлению жителей Боссекопа, парусный бриг под названием «Валькирия», принадлежащий Олафу Гулдмару, который в течение многих месяцев стоял на специальных подпорках на берегу, внезапно заметили в водах фьорда. Вальдемар Свенсен, штурман Эррингтона, все время был чем-то занят на палубе брига – похоже, он наводил на судне порядок, чтобы держать бриг в полностью рабочем состоянии. Задавать ему какие-либо вопросы не имело смысла – он был не из тех людей, которые с готовностью удовлетворяют чужое праздное любопытство. Постепенно в поселке стал распространяться слух о том, что Ловисе удалось добиться по крайней мере одной своей цели – Гулдмары собирались уезжать, то есть покинуть Альтен-фьорд!

Поначалу к таким разговорам относились с недоверием. Но они продолжались и становились все более настойчивыми. К тому же они начали обретать кое-какие конкретные подтверждения – к примеру, некоторые видели, как из фермерского дома на борт «Эулалии» и «Валькирии» были перевезены на лодках несколько тюков. Эти приготовления вызвали огромный интерес и любопытство. Однако никто не осмеливался напрямую спросить, что, собственно, происходит. Преподобный мистер Дайсуорси не вставал с постели, сраженный «жестокой простудой», как он объяснил сам, и потому не имел возможности заняться своим любимым делом, а именно разнюхиванием. Поэтому, когда в одно прекрасное солнечное утро «Эулалия» огласила окрестности мощным паровым свистком, который эхом отразился от склонов гор, немногие околачивавшиеся на берегу жители поселка замерли в неподвижности и посмотрели в направлении, откуда до них донесся этот звук, или же спустились на шаткую пристань, чтобы понять, что случилось. Даже священник, несмотря на физические страдания, сполз с постели и приник толстым лицом к окну, откуда ему открывался прекрасный вид на сверкающие воды фьорда. Велико же было его удивление и замешательство, когда он увидел прекрасную яхту, гордо направляющуюся к выходу из фьорда, и следующий за ней на буксире бриг Гулдмара. В какой-то момент яхту чуть качнуло с киля на корму, словно она в знак прощания сделала учтивый книксен темным громадам гор, и на ее средней мачте весело заполоскался английский флаг. Затем судно плавно заскользило по невысоким волнам. Если бы у мистера Дайсуорси имелся полевой бинокль, он смог бы разглядеть на палубе высокую, стройную фигуру девушки, которая, набросив на золотистые волосы малиновый капюшон своего белого платья, стояла и печально глядела на медленно уплывающие вдаль берега Альтен-фьорда. Но глаза ее таили улыбку, в них больше не было слез.

– Тебе грустно, что ты уезжаешь, Тельма? – мягко спросил Эррингтон, осторожно обнимая ее одной рукой. – Ты не жалеешь, что доверила мне свою жизнь?

Девушка шутливо накрыла пальчиками губы Филипа.

– Жалею! Ах ты, глупый мальчик! Я рада и благодарна тебе! Но я ведь прощаюсь со своей прежней жизнью, разве не так? Милый старый дом! И бедный Сигурд!

Голос Тельмы дрогнул, и из ее глаз все же пролились слезы.

– Сигурд счастлив, – мрачно сказал Эррингтон, беря в свою руку кисть девушки и целуя ее. – Поверь мне, любовь моя, – если бы он прожил дольше, на него могла обрушиться какая-нибудь ужасная напасть. Так что лучше уж пусть все будет так, как есть!

Тельма минуту-другую молчала, а затем внезапно спросила:

– Филип, ты помнишь, где я впервые тебя увидела?

– Отлично помню! – ответил Эррингтон, с обожанием глядя в поднятое к нему прекрасное лицо девушки. – Неподалеку от чудесной пещеры, которую я потом исследовал.

Черты Тельмы выразили удивление.

– Ты заходил внутрь? Ты видел…

– Все! – подтвердил Филип и рассказал о своих приключениях в то утро и о своей первой встрече с Сигурдом. Тельма слушала очень внимательно, а когда он закончил, прошептала:

– Знаешь, там спит моя мать. Вчера я в последний раз отнесла ей цветы. Со мной был отец – мы попросили у нее благословения. И я думаю, что она его даст, Филип, – уверена, она знает, какой ты хороший и как я счастлива.

Эррингтон погладил Тельму по шелковистым волосам и ничего не ответил. «Эулалия» к этому времени достигла изгиба Альтен-фьорда, и Боссекоп стал быстро таять вдали. Олаф Гулдмар и остальные вышли на палубу, чтобы посмотреть на него в последний раз.

– Не сомневаюсь, что я снова увижу эти места задолго до тебя, Тельма, дитя, – сказал старый фермер, окидывая прощальным взглядом исчезающий берег. – Хотя, когда ты счастливо выйдешь замуж в Осло, мы с Вальдемаром Свенсеном пройдемся как следует по морю на «Валькирии». Если случится шторм, я на какое-то время снова стану молодым и снова смогу насладиться видом темных могучих волн и почувствовать на лице брызги и морскую пену! Да, мне нравится жизнь моряка-непоседы, и я не прочь иногда ощутить ее вкус. Нет ничего, что могло бы сравниться с бескрайним океаном и могучим ветром!

Сняв с головы кепку, Гулдмар выпрямился и всей грудью вдохнул морской воздух, словно воин, желающий ощутить запах битвы. Остальные слушали его, невольно поддаваясь энтузиазму, с которым он говорил. Тем временем берега Альтен-фьорда полностью пропали из виду, и вскоре «Эулалия» уже бороздила просторы открытого моря. Суда направлялись в Осло, где было решено сыграть свадьбу Тельмы. После этого сэр Филип предполагал оставить яхту на попечение друзей, которым предстояло вернуться на ней в Англию. Сам же Эррингтон собирался направиться со своей молодой женой в Германию. В этой поездке их должна была сопровождать Бритта в качестве служанки Тельмы. Олаф Гулдмар, как он сам незадолго до этого сказал, хотел проделать морское путешествие на «Валькирии», как только судно будет укомплектовано экипажем и полностью оборудовано всем необходимым (он намеревался решить все эти проблемы в столице Норвегии).

Таковы были планы. Пока же вся веселая компания находилась на борту «Эулалии». Эррингтон отдал свою каюту в полное распоряжение своей красавицы-невесты и ее служанки, которая испытывала неописуемый восторг как по поводу перемен в ее жизни в целом, так и в связи с избавлением от преследований со стороны бабки. Суда шли и шли вперед – мимо Лофотенских островов и дальше, и перед ними разворачивались красоты норвежских берегов. А жители Боссекопа понапрасну вглядывались вдаль, ожидая их возвращения в Альтен-фьорд. Короткое норвежское лето подходило к концу. Некоторые птицы уже улетали в теплые края. Словом, все шло как обычно. Казалось, в округе стало даже немного скучно из-за отсутствия «ведьмы» и тех эмоций, которые позволяли держаться «в тонусе» суеверным жителям поселка благодаря случавшимся с ними время от времени приступам возмущения и религиозного экстаза. Тем временем в Боссекоп вернулся прежний священник. Он приступил к выполнению своих обязанностей и освободил от них временно заменявшего его преподобного Чарльза Дайсуорси, который вернулся к своим прежним, обожавшим его прихожанам в Йоркшир. Трудно сказать, была ли удовлетворена отъездом Гулдмаров, а вместе с ними и ее внучки Бритты, старая Ловиса или же она продолжала гневаться. Она почти не выходила из своей хижины в Тальвиге и ни с кем не встречалась, кроме Ульрики. Та стала держаться с куда большим достоинством, чем прежде, и удивляла даже прочих верующих своим набожным и благочестивым поведением и неизменно мрачным видом.

Понемногу сплетни по поводу исчезновения «белой ведьмы» и ее отца утихли. Люди со временем перестали судить и рядить о том, в самом ли деле богатый англичанин сэр Филип Эррингтон собирался жениться на Тельме (в подавляющем большинстве местные жители все же склонялись к тому, что это невозможно). При этом отсутствие Гулдмаров, которых все так ненавидели, воспринималось всеми с облегчением. В то же самое время слухи о судьбе сумасшедшего Сигурда, конечно же, воспринимались как свидетельство еще одного, совсем недавнего преступления «язычника», которого в итоге обвинили в том, что именно он тем или иным способом подстроил смерть несчастного парня. Старый фермерский дом на заросшем соснами холме стоял пустым, изнутри не доносилось ни звука. Его двери и окна была наглухо заколочены досками, чтобы защитить строение от дождей и ветров. Только голуби, предоставленные сами себе и потому вынужденные самостоятельно добывать себе пропитание, целыми днями сидели на крыше и ворковали или же семенили по садовым тропинкам. Время от времени они взъерошивали перья, словно размышляя о том, куда делась девушка, которая всем управляла в доме и на участке и чья улыбка была ярче солнечных лучей. Местные жители избегали даже приближаться к участку, словно его населяли призраки. Через некоторое время розы, за которыми перестали ухаживать, завяли и засохли. Да и сам дом с опустевшим крыльцом и заросший сад приобрели заброшенный вид.

Между тем в высшем обществе Лондона словно мощный электрический разряд пронеслись волны изумления, разочарования, возмущения и ужаса. Матроны, планирующие замужество своих дочерей, а также хорошенькие девицы, которые, словно птички по весне, только начинали, почистив перышки, вылетать на еще неокрепших крылышках в свет и у которых «имелись ожидания», получили крайне неприятный сюрприз. Причина их горьких чувств была очень проста. Ею стало объявление, опубликованное в «Таймс», в разделе «Бракосочетания». Вот что в нем говорилось:

«Английское консульство в Осло, Норвегия, объявляет о браке сэра Филипа Брюса-Эррингтона, баронета, и Тельмы, единственной дочери Олафа Гулдмара, фермера из Альтен-фьорда, Норвегия. Особых приглашений не будет».

Книга II

Земля насмешек

Глава 18

Теперь вся смертность – игрушка, вздор![17]

Уильям Шекспир. Макбет

– Я думаю, – с нажимом сказала миссис Раш-Марвелл, кладя номер «Морнинг пост» на стол рядом с приборами, в которых ей подали завтрак, – я думаю, что его поведение – просто позор!

Мистер Раш-Марвелл, худощавый джентльмен с чисто выбритым лицом землистого цвета, во всех движениях которого ощущалась какая-то виноватость и даже испуг, торопливо поднял взгляд.

– О ком вы говорите, моя дорогая? – поинтересовался он.

– Ну как же, об этом злополучном молодом человеке, Брюсе-Эррингтоне! Как ему не стыдно!

И миссис Марвелл, поправив на своем маленьком носике очки, уставилась на мужа с упреком.

– Только не говорите мне, Монтэг, что вы забыли о связанном с ним скандале! В прошлом году он в самый разгар сезона отправился в путешествие на своей яхте – в Норвегию, взяв с собой троих самых близких друзей. Мне говорили, что все они распутники. Так вот, там он вел ужасно распутный образ жизни, совращал всех крестьянских девушек, которые попадались ему под руку, и в конце концов женился на одной из них, простой фермерской дочке. Неужели вы не помните? Мы же видели объявление о его свадьбе в «Таймс».

– Ах, да-да! – Мистер Раш-Марвелл принужденно улыбнулся, стараясь смягчить явное раздражение своей лучшей половины, перед которой он испытывал трепет. – Конечно, конечно! Печальный случай, явный мезальянс. Да, да! Бедный молодой человек! А есть какие-то свежие новости о нем?

– Прочтите это. – Миссис Марвелл протянула супругу через стол номер «Морнинг пост», указав кончиком отполированного ногтя на абзац, который задел ее достоинство как женщины, пользующейся достаточным уважением в обществе. Мистер Марвелл с преувеличенной тщательностью прочел короткий и совершенно понятный абзац. В нем говорилось: «Сэр Филип и леди Тельма Брюс-Эррингтон прибыли в свой лондонский дом в Принсез-Гейт из поместья Эррингтон-Мэнор».

– Ну что же, моя дорогая, – произнес мистер Марвелл, коротко и с тревогой взглянув на супругу. – Я полагаю, что… э-э… этого следовало ожидать?

– Нет, этого не следовало ожидать, – заявила миссис Раш-Марвелл, вскинув голову, отчего ее массивный бюст бурно заколыхался. – Разумеется, следовало ожидать, что Брюс-Эррингтон будет вести себя по-дурацки – ведь его отец также был дураком. Но я хочу сказать, что вовсе не обязательно было ожидать, что он шокирует общество, привезя в Лондон свою жену-простушку, и при этом надеяться, что мы ее примем! Это же просто скандал! Сначала у него хватило ума и такта после женитьбы оставаться за пределами города – какое-то время он провел за границей, а с января находился у себя в поместье в Уорикшире. Причем на этот раз – обратите внимание! – Миссис Марвелл постаралась придать своему лицу максимально значительное выражение. – Никто не был приглашен к нему в поместье, ни одна живая душа! Прежде в зимний сезон там всегда бывало полно народу. Разумеется, теперь он не осмеливается устраивать приемы, поскольку понимает, что люди будут шокированы невежеством его супруги. Это же ясно как день! А теперь он еще имеет наглость привезти ее сюда – в общество! Святые небеса! Он, должно быть, сошел с ума! Над ним везде будут смеяться, куда бы он ни пошел!

Мистер Раш-Марвелл смущенно почесал костистый подбородок.

– Все это ставит вас в несколько неловкое положение, – сочувственно заметил он.

– В неловкое! Да просто в ужасное! – Миссис Марвелл встала со стула и отряхнула от крошек свой длинный шелковый утренний халат малинового цвета, отделанный серым мехом шиншиллы. – Мне ведь придется ехать с визитом туда, где будет обитать это существо, – только представьте себе! К несчастью, я являюсь одной из самых давних подруг Брюса-Эррингтона – если бы не это, я могла бы как-то избежать такой необходимости. Но в сложившейся ситуации у меня не получится это сделать. Представляю, что это будет за удовольствие – общаться со здоровенной толстой крестьянкой, которая, я уверена, сможет говорить только о рыбе да китовом жире! Это в самом деле просто отвратительно!

Мистер Раш-Марвелл позволил себе легкую улыбку.

– Давайте будем надеяться, что все обернется не так уж ужасно, – сказал он успокаивающим тоном. – Но знаете, если она в самом деле окажется… э-э… простолюдинкой и… к тому же совершенно необразованной… можно будет… очень мягко, ненавязчиво… поставить ее на место. Очень ненавязчиво!

И супруг миссис Раш-Марвелл взмахнул костлявой рукой, видимо, полагая, что этот жест все объяснит.

Однако миссис Марвелл хотя и отнеслась к его предложению благосклонно, все же не приняла его.

– Вы ничего в таких вещах не понимаете, – сказала она с легким раздражением. – Не вмешивайтесь не в свое дело, Монтэг, не вам об этом судить. Ваш мозг приспособлен для понимания норм в юридическом смысле – но неписаные законы, которые действуют в высшем обществе, вам недоступны. Вы никогда и не оказались бы в высшем обществе, если бы не я – вы и сами прекрасно это знаете!

– Любовь моя, – сказал мистер Марвелл, с кротким восхищением обозревая пышные пропорции супруги. – Я это осознаю! Я всегда готов отдать вам должное. Вы замечательная женщина!

Миссис Марвелл улыбнулась, немного смягчаясь.

– Понимаете, – снизошла она до объяснений, – вся эта история вызывает у меня большое разочарование. Я хотела, чтобы Марсия Ван Клапп вышла замуж за Эррингтона и получила этот приз. Это была бы такая прекрасная пара – деньги с обеих сторон. И Марсия именно та женщина, которая смогла бы присматривать за поместьем в Уорикшире, – иначе, на мой взгляд, там скоро все превратится в руины.

– А, да! – легко согласился мистер Марвелл. – Ван Клапп хорошая девушка, очень хорошая! У нее от женихов отбою нет. Значит, вы считаете, что поместье Эррингтон-Мэнор нуждается в серьезном ремонте? – спросил он, склонив голову набок и сонно мигая глазами, белки которых были желтоваты.

– Насчет ремонта я ничего не могу сказать, – ответила миссис Марвелл. – Поместье замечательное, и места там красивые, просто восхитительные. Но одна из лучших комнат в доме, где в прошлом был будуар леди Эррингтон, полна грязной старомодной мебели, а Брюс-Эррингтон никому не позволяет до нее даже дотронуться. Он настаивает на том, что все в ней должно остаться как при жизни матери. Ну, разве это не смешно? Величайшая нелепость! То же самое с отцовской библиотекой – там Брюс-Эррингтон тоже не дает ни к чему прикасаться. А между тем потолок нуждается в свежей побелке, а на окна просятся новые занавески. И в доме полно подобных вещей, которые необходимо сделать. Марсия бы прекрасно со всем этим справилась. У нее в доме все новое и свежее. Американцы все делают очень быстро, и у Марсии нет никаких дурацких сантиментов по отношению к старым вещам.

– Она могла бы даже развесить там новые картины, а старые убрать, – заметил мистер Марвелл, предприняв слабую попытку выразить легкий сарказм. Его супруга метнула на него настороженный взгляд, но в итоге тоже едва заметно улыбнулась. Она не была лишена чувства юмора.

– Ерунда, Монтэг! Она разбирается в ценности предметов искусства лучше, чем так называемые знатоки. Я не позволю вам высмеивать ее. Бедная девушка! У нее действительно были планы на Брюса-Эррингтона – вы ведь помните, он проявлял особое внимание к ней на балу, который я дала непосредственно перед его отъездом в Норвегию.

– Он и вправду, кажется, проявлял довольно заметный интерес к ней, – сказал мистер Марвелл. – Узнав, что он женился, она приняла это близко к сердцу?

– Я надеюсь, что нет, – ответила миссис Марвелл с надменным видом. – В ней слишком много здравого смысла. Она лишь сказала: «Ладно! Значит, мне следует держаться Машервилла!»

Мистер Марвелл вежливо кивнул.

– Восхитительно. Просто восхитительно! – пробормотал он негромко с легким смешком. – Очень умная девушка – просто поразительно смышленая! И надо признать, Машервилл – далеко не самый плохой молодой человек! Он ведь старинного рода.

– Да, титул – это важно, – отреагировала его жена, – но денег у него нет – или, во всяком случае, их очень мало.

– Разве Марсия недостаточно богата, чтобы покрыть любой дефицит? – мягко поинтересовался мистер Марвелл.

– Американским женщинам денег всегда недостаточно, – заявила миссис Марвелл. – Вы знаете это так же хорошо, как я. А бедная милая миссис Ван Клапп уже так настроилась на подходящую партию для ее дочери – я определенно обещала, что она получит Брюса-Эррингтона. Так что все это в самом деле ужасно!

Миссис Марвелл встала и горделиво прошлась по комнате, время от времени останавливаясь, чтобы полюбоваться собой в зеркале над каминной полкой. Ее муж тем временем снова принялся внимательно изучать номер «Таймс».

– Монтэг! – внезапно громко произнесла его супруга.

Мистер Марвелл от неожиданности выронил газету.

– Что, моя дорогая?

– Сегодня утром я отправлюсь к Кларе Уинслей и посмотрю, что она собирается предпринять по поводу всего этого. Бедная Клара! Должно быть, вся эта история вызывает у нее отвращение!

– Эррингтон ведь и ей нравился, верно? – осведомился мистер Марвелл, аккуратно складывая «Таймс», – по-видимому, он собирался взять газету с собой, чтобы спокойно прочитать ее в суде.

– Нравился? Ну, как вам сказать! – Миссис Марвелл, еще раз заглянув в зеркало, аккуратно поправила хонитонские кружева на своей массивной шее. – Он ей не просто нравился, это кое-что посерьезнее. Хотя, конечно, ее чувства не выходили за рамки приличий и все такое – по крайней мере, я так полагаю! Она была очень дружна с ним – я думаю, с ее стороны это было одно из тех эмоциональных, сугубо духовных увлечений, которые так редко встречаются в этом испорченном мире.

Миссис Марвелл вздохнула, а затем внезапно снова вернулась в совершенно прагматичное расположение духа.

– Да, я отправлюсь к Кларе Уинслей, а затем поеду к Ван Клаппам и привезу Марсию к нам на обед. Я полагаю, вы не возражаете?

– Возражаю?! – Мистер Марвелл сделал жест, исключающий подобное предположение, и изумленно воздел глаза к потолку. Как будто он когда-либо осмеливался возражать против чего-то, чего хотела его жена!

Миссис Марвелл милостиво улыбнулась мужу, который подошел к ней и почтительно поцеловал в прохладную гладкую щеку, прежде чем отправиться на работу в юридическую контору в Сити. Когда он ушел, она отправилась в свой небольшой будуар и более часа посвятила написанию писем и ответам на приглашения.

Она была по-своему важной персоной в обществе. Своим бизнесом она сделала знание всего про всех. Ей нравилось вмешиваться в личные дела других людей, она умудрялась отслеживать подноготную каждой семьи. Кроме того, она очень часто выступала в роли свахи и обожала брать под свое почти материнское покровительство молодых леди, вводить их в «правильные» дома. А когда, как случалось нередко, какой-нибудь знатный американец с большими деньгами, но не имеющий влияния в местном обществе, предлагал ей триста или четыреста гиней за то, чтобы она познакомила его дочь с представителями местной знати и удачно выдала замуж, миссис Раш-Марвелл весьма изящно принимала взятку и делала для девушки все возможное. Это была женщина довольно приятной внешности, высокая, дородная, осанистая. Она обладала способностью выделяться среди других людей, хотя в ее лице не было ничего необычного и, более того, ее носик казался непропорционально маленьким по сравнению с остальными, весьма крупными чертами и корпулентным телом. Однако она совершенно очаровательно улыбалась и была весьма приятна в общении, так что в том кругу, где она вращалась, ею восхищались. Девушки ее просто обожали и писали ей трогательные сентиментальные письма, полные сладких льстивых слов. Замужние леди, оказавшиеся на грани скандала, обращались к ней со своими проблемами за помощью. Престарелые вдовы, мучимые ревматизмом или непослушанием дочерей, рассказывали ей о своих трудностях, и миссис Марвелл с сочувствием выслушивала и их. Словом, в ее голове было сосредоточено столько всякой личной информации о других людях, что ей частенько не хватало времени, чтобы разобраться со своими собственными заботами. Мистер Раш-Марвелл… А впрочем, зачем описывать этого джентльмена? Он был обыкновенным ничтожеством, и его знали просто как мужа миссис Раш-Марвелл. Он понимал, что является пустым местом – и, в отличие от многих других мужчин, находившихся в таком же положении, был им вполне удовлетворен. Он бурно восхищался своей женой и никогда не упускал возможности максимально польстить ее самолюбию, так что в целом супруги, можно сказать, были отличными друзьями и жили в куда большем ладу, чем большинство людей, состоящих в браке.

Было около полудня, когда небольшая и аккуратная карета миссис Раш-Марвелл, запряженная парой лошадей, остановилась у большого особняка лорда Уинслея на Парк-лейн. Дверь ей открыл весьма внушительной внешности лакей с суровым выражением на несколько раскрасневшемся после завтрака лице. Когда он увидел, кто прибыл с визитом, оно смягчилось, и на нем даже появилась улыбка.

– Я полагаю, леди Уинслей дома, Бриггз? – спросила миссис Марвелл тоном женщины, знающей, как правильно общаться с прислугой.

– Да, мэм, – протянул Бриггз, оценив фасон шляпки миссис Марвелл и мысленно прикидывая ее стоимость. – Ее светлость у себя в будуаре.

– Я пройду прямо туда, – сказала миссис Марвелл, войдя в холл с твердым намерением пересечь его. Двигалась она весьма уверенно, осознавая важность своей персоны. – Не нужно объявлять о моем приезде.

Бриггз закрыл дверь, ведущую на улицу, поправил напудренные волосы и задумчиво поглядел вслед визитерше. Затем он подмигнул ей вслед, что потребовало от него немалых мимических усилий, и ухмыльнулся. После этого он неторопливо вернулся в небольшую приемную, где лежал на столе номер журнала «Уорлд» с неразрезанными листами. Взяв принадлежавший его хозяину нож для бумаги, сделанный из слоновой кости, он ликвидировал это небольшое неудобство, опустился в обитое бархатом кресло и, зевая во весь рот, погрузился в чтение страниц, которые его заинтересовали.

Тем временем миссис Марвелл, которая продолжала идти через холл в сторону «будуара», едва не сбил с ног симпатичный молодой человек лет двенадцати. Он неожиданно наскочил на нее и с громким смехом заключил в шутливые объятия. У мальчика было приятное, открытое лицо, голубые глаза и густые кудрявые темные волосы.

– Хелло, Мимси! – воскликнул молодой джентльмен. – Вот вы и снова здесь! Вы хотите повидаться с папой? Он там! – И молодой человек указал на ту самую дверь, откуда появился сам. – Он проверяет мои письменные упражнения в латыни. Сегодня я уже получил пять хороших отметок, так что днем пойду в цирк! Разве это не здорово?

– Дорогой мой Эрнест! – довольно сердито, но все же с легкой покровительственной улыбкой сказала миссис Марвелл. – Было бы очень хорошо, если бы ты не вел себя так шумно! Ты чуть не сбил с меня шляпку.

– Ну не сбил же, – снова рассмеялся Эрнест. – Она сидит на вашей голове совершенно прямо, как и до этого. Погодите-ка минутку! – Мальчик взмахнул в воздухе карандашом. – Среднее перо на ней так и трясется вверх-вниз, и его движения совпадают с движениями вашего носа – просто красота!

– Вот что, уходи отсюда, глупый мальчишка! – сказала миссис Марвелл, стараясь не показать, что ее рассмешило поведение подростка. – Возвращайся к своим урокам. Если ты не станешь себя хорошо вести, не будет тебе никакого цирка! Я пришла, чтобы повидаться с твоей матерью.

– Мама читает, – заявил Эрнест. – У нас только что побывала Мюди со своей тележкой и привезла много новых романов. Мама хочет прочесть их все до наступления ночи. А на ланч вы не останетесь?

– Эрнест, что ты так расшумелся в коридоре? – послышался откуда-то мягкий низкий голос. – Я ведь жду тебя, между прочим. Ты еще не закончил работу. А, миссис Марвелл! Как поживаете?

В коридор вышел лорд Уинслей. Они с миссис Марвелл обменялись рукопожатием.

– Думаю, вы застанете мою супругу дома, – сказал хозяин особняка. – Она будет просто в восторге, получив возможность повидаться с вами. А вот этот юный разгильдяй, – сказал лорд Уинслей, с нежностью погладив сына по кудряшкам, – до сих пор не доделал уроки – мысль о походе в цирк, видимо, заставила его забыть обо всем.

– Папа, ты же сегодня утром пообещал отпустить меня с Вирджилом! – вскричал Эрнест, для убедительности сплетая пальцы с пальцами отца. Лорд Уинслей улыбнулся. Миссис Раш-Марвелл с легкой укоризной покачала головой.

– Ему в самом деле следовало бы пойти в школу, – сказала она с притворной суровостью. – Еще немного, Уинслей, и вы перестанете с ним справляться.

– Я так не думаю, – ответил лорд Уинслей, хотя на какой-то миг в его серых глазах промелькнуло выражение озабоченности. – Мы с ним очень хорошо ладим, так ведь, Эрнест? – Молодой человек с любовью посмотрел отцу в лицо и энергично кивнул. – Видите ли, в школах юноши получают образование на базе весьма жестких и одинаковых для всех принципов, по одному, так сказать, лекалу, так что там совершенно не остается возможностей для того, чтобы человек научился мыслить оригинально. Но я не хочу задерживать вас, миссис Марвелл, – вам, несомненно, нужно многое сказать леди Уинслей. Возвращайся же, Эрнест! Если ты хочешь, чтобы я отпустил тебя с Вирджилом, ты должен как следует выполнить все оставшиеся задания.

И, вежливо откланявшись, лорд Уинслей, мужчина с весьма добрым лицом, вместе с сыном, который держал отца под руку и рассказывал ему какие-то свои секреты, которые, похоже, тут же получали сочувственную оценку, снова удалился в библиотеку. Миссис Раш-Марвел же посмотрела им вслед с выражением удивления и сомнения на своем приятном лице. Но, о чем бы она в этот момент ни думала, она ни за что бы не высказала свои мысли вслух. Наконец, подойдя к двери, задрапированной красивым темно-золотистым плюшем и атласом, она постучала.

– Войдите! – раздался изнутри комнаты женский голос, приветливый, но в то же время несколько раздраженный.

Миссис Марвелл, решив не медлить, вошла. Хозяйка комнаты торопливо вскочила с роскошного стула для чтения, на котором сидела, подставляя для расчесывания свои длинные распущенные волосы весьма строгого, чопорного вида служанке, и издала восторженное восклицание.

– Моя дорогая Мимси, – громко произнесла она, – это так любезно с вашей стороны, что вы заехали! Вы именно тот человек, которого я хотела видеть! – И леди Уинслей пододвинула к зажженному камину легкое кресло для гостьи – погода на улице стояла холодная, май, как обычно, выдался в Англии ненастным. Затем хозяйка отослала служанку. – А теперь садитесь, моя дорогая, – пропела она, – и дайте мне возможность узнать все последние новости!

Откинувшись на спинку стула, леди Уинслей рассмеялась и отбросила расчесанные служанкой волосы на плечи. Затем она легкими прикосновениями рук кокетливо задрапировалась в складки своего бледно-розового халата, украшенного валенсьенскими кружевами. Она, безусловно, была очень миловидной женщиной. Высокая, со стройной фигурой, с изящными манерами, которые сделали бы честь королевскому двору, Клара, или леди Уинслей, вполне заслуживала того, чтобы в обществе ее считали – и вполне заслуженно – одной из первых красавиц. Мягкий взгляд ее темных, чарующих глаз таил в себе опасность для мужских сердец. Лицо у леди Уинслей было бледное, но кожа имела приятный оттенок сливок и казалась удивительно свежей и гладкой. Небольшой рот имел безупречную форму. Правда, на ее роскошных ресницах все же можно было заметить следы специального удлиняющего карандаша, от нее исходил запах редких дорогих духов и других косметических средств, да и в целом было что-то не совсем искреннее и натуральное даже в ее восхитительной улыбке и безупречных манерах. Но лишь очень немногие, да и то отпетые циники, могли аргументированно подвергать сомнению ее физическую красоту. Исключительно они иной раз задавались вопросом, имеются ли у нее достаточные основания для того, чтобы пленять мужчин и будить в них страсть, а также, высокомерно провозглашая свое превосходство, фактически топтать ногами чувства женщин, которые не так красивы и удачливы, как она. Большинство представительниц ее пола ей завидовали. Но миссис Раш-Марвелл, для которой период жизненного расцвета был уже позади и которая к тому же завоевывала свои успехи в обществе с помощью только лишь ума и такта, даже при всем желании не могла ранить чувства женщины такой красоты, как леди Уинслей, или каким-то образом вызвать недоброжелательство с ее стороны. Наоборот, миссис Раш-Марвелл всегда искренне восхищалась людьми, которых природа одарила красотой, и потому теперь смотрела на леди Уинслей сквозь очки с улыбкой безусловного одобрения.

– Вы очень хорошо выглядите, Клара, – сказала она. – Кажется, вы минувшим летом ездили в Киссинген, не так ли?

– Именно, – со смехом ответила хозяйка. – Это было чудесно! Полагаю, вы знаете, что Ленни отправился туда следом за мной! Разве это не смешно?

Миссис Марвелл в некотором сомнении кашлянула.

– Но разве лорд Уинслей даже не пытался сделать вид, что…

Брови леди Клары сошлись на переносице.

– О да! В течение пары недель или около того. Вместе с ним, конечно же, приехал Эрнест, и они все равно ходили повсюду вместе. Мальчику это очень нравилось.

– Теперь я вспомнила, – сказала миссис Марвелл. – Но я ни разу не видела вас с тех пор, как вы вернулись, Клара, – если не считать того случая в парке и еще одного в театре. Вы практически все время проводили в Уинслей-Корт – кстати, сэр Фрэнсис Леннокс тоже находился там?

– Ну конечно, естественно! – ответила красавица с хладнокровной улыбкой. – Он таскается за мной повсюду, как собачка! Бедный Ленни!

Гостья еще раз многозначительно кашлянула. Что же касается Клары Уинслей, то она разразилась звонким смехом и, встав со стула, милым и изящным движением опустилась рядом с гостьей на колени, словно стараясь ее задобрить.

– Да ладно вам, Мимси! – сказала она. – Вы же не станете пытаться казаться правильной и добродетельной в это время дня! Это было бы просто смешно! Дорогая моя, великодушная, добрая, милая Мимси! Вы же не хотите превратиться в чопорную, скучную, вредную миссис Гранди[18]! Я в это ни за что не поверю! И еще – вы не должны сурово осуждать бедного Ленни – он такой кроткий, послушный, хороший мальчик, и к тому же вполне симпатичный!

Миссис Марвелл слегка поерзала в кресле.

– Я не хочу говорить о Ленни, как вы его называете, – сказала она несколько сварливым тоном. – Но я думаю, что вам следует быть с ним поосторожнее, чтобы дело не зашло слишком далеко. Я же пришла поговорить с вами кое о чем совершенно другом. Что вы собираетесь делать в свете этой истории с Брюсом-Эррингтоном? Вы ведь знаете, что, судя по сообщению в сегодняшнем номере «Пост», они прибыли в город. Представляете себе – сэр Филип собирается ввести свою простушку-жену в общество! Это же просто курам на смех!

Леди Уинслей вскочила на ноги. В ее глазах мелькнуло презрение.

– Вы спрашиваете, что я собираюсь делать? – повторила она с горечью. – Принять их, конечно, это будет для Брюса-Эррингтона худшим наказанием! Я соберу весь цвет общества – а он приведет с собой какую-то селянку и будет краснеть за нее! Вот это будет развлечение! Представьте себе норвежскую крестьянскую девушку с огромными ногами и обветренными руками! Она ведь, наверное, даже не знает, как надо есть мороженое – ложечкой или пальцами! Говорю вам, Брюс-Эррингтон будет умирать от стыда – и поделом ему!

Миссис Марвелл несколько смутил грубый издевательский хохот, которым хозяйка завершила свою тираду. Она лишь поинтересовалась:

– Так, значит, вы пошлете им приглашения?

– Конечно!

– Очень хорошо – значит, я тоже это сделаю. – Миссис Марвелл решительно вздохнула. – Пусть случится то, что должно случиться! Но мне неприятно даже думать об этом – я бы никогда не поверила, если бы мне сказали, что Филип Эррингтон так опозорит себя!

– Он не джентльмен! – заявила леди Уинслей ледяным тоном. – У него примитивный вкус и низкие желания. По моему мнению, они с его другом Лоримером оба просто хамы.

– Клара! – предостерегающе воскликнула миссис Марвелл. – Вы же раньше были им увлечены, не отрицайте!

– С чего я стану это отрицать? – Темные глаза леди Уинслей сверкали лютой ненавистью. – Да, я его любила! Прежде! Раньше я бы сделала ради него все что угодно! Он мог бы при желании растоптать меня, и я не стала бы ему мешать! И он прекрасно знал об этом – холодный, жестокий, бессердечный циник. Таким он был, таким и остался! Да, я любила его! Но теперь я его ненавижу!

И леди Уинслей в подтверждение своих слов топнула ногой. Миссис Марвелл изумленно воздела кверху взгляд и руки.

– Клара, Клара! Молю вас, молю – будьте осторожны! Представьте, что кто-нибудь услышит, как вы высказываетесь таким образом! Уверяю вас, в этом случае ваша репутация серьезно пострадает! Нет, вы в самом деле ужасно беспечны! Только подумайте о вашем муже…

– О моем муже! – на гордо сжатых губах леди Уинслей промелькнула холодная саркастическая улыбка. Затем она издала короткий смешок и снова заговорила в прежней манере. – Вы, я вижу, стали совсем паинькой, Мимси, если говорите мне о моем муже! Почему бы вам не прочитать мне лекцию о лежащих на женах обязанностях по воспитанию детей? Я уверена, вы знаете, как глубоко меня заинтересовала бы эта тема!

Леди Уинслей принялась расхаживать взад-вперед по комнате. Миссис Марвелл наблюдала за ней, не издавая больше ни звука. Наконец в дверь постучали, и в будуар вошел величественный Бриггз. Он двигался как заводная кукла и говорил так, словно повторял выученный урок.

– Его светлость передает вам свое почтение и хочет знать, спустится ли ее светлость сегодня в столовую на ланч?

– Нет, – коротко отрезала леди Уинслей. – Ланч для меня и миссис Марвелл пусть подадут сюда.

Бриггз, продолжая стоять неподвижно, снова заговорил:

– Его светлость также хочет знать, следует ли господину Эрнесту зайти к вам, прежде чем отправляться в город?

– Конечно, нет! – Леди Уинслей нахмурила брови. – От этого мальчишки одно беспокойство!

Бриггз поклонился и исчез. Миссис Раш-Марвелл чувствовала себя все более и более неловко. Она была добродушной женщиной. В природе же Клары Уинслей крылось нечто такое, что миссис Марвелл, несмотря на всю гибкость и покладистость ее совести, не могла полностью одобрить.

– У вас никогда не случается совместных ланчей с вашим супругом, Клара? – поинтересовалась она после некоторой паузы.

Лицо леди Уинслей выразило удивление.

– Очень редко. Только когда бывает компания, и мне приходится присутствовать. Домашние трапезы – это такая скука! Меня удивляет, как вам такое могло прийти в голову! Мы обычно едим где-нибудь в городе.

Миссис Марвел опять замолчала, а когда заговорила снова, это касалось менее деликатной темы.

– Когда у вас будет большой прием, Клара? – спросила она. – Вы присылали мне приглашение, но я забыла дату.

– Двадцать пятого, – ответила леди Уинслей. – Сегодня пятнадцатое. Сегодня днем я нанесу визит леди Брюс-Эррингтон. – Хозяйка презрительно улыбнулась. – А завтра я отправлю им приглашения. Я только боюсь, что они могут отказаться прийти. Мне бы ни за что в мире не хотелось упустить такую возможность. Я хочу, чтобы мой дом был первым из тех, где ее крестьянская светлость опростоволосится, совершив грубейшие ошибки!

– Боюсь, это будет настоящий скандал! – вздохнула миссис Раш-Марвелл. – Да еще какой! Жаль! Брюс-Эррингтон был таким перспективным, приятным молодым мужчиной!

В этот момент в комнате снова появился Бриггз с элегантно накрытым подносом, который он c подчеркнутым изяществом поставил на стол.

– Закажите карету к половине четвертого, – распорядилась леди Уинслей. – И скажите кучеру миссис Марвелл, что он может ее не ждать – я сама отвезу ее домой.

– Но, моя дорогая Клара, – возразила было гостья, – мне еще надо заехать к Ван Клаппам…

– Я навещу их вместе с вами. Я задолжала им визит. Марсия еще не поймала в сети молодого Машервилла?

– Ну, – замялась миссис Марвелл, – вы ведь знаете, он довольно скользкий тип, такой нерешительный, колеблющийся!

Леди Уинслей рассмеялась.

– Это совершенно неважно! Марсия ему подходит! Весьма очаровательная девушка – вот только этот ужасный акцент! Когда я слышу, как она говорит, я всякий раз чувствую, что мои нервы на пределе.

– Очень жаль, что она не может исправить этот дефект, – согласилась миссис Марвелл. – Я знаю, что она пыталась это сделать. Но, в конце концов, Ван Клаппы ведь не лучший сорт американцев…

– Лучший сорт! Конечно же, нет! Но они самый богатый сорт, а это кое-что да значит, Мимси! Кроме того, хотя всем известно, кем был когда-то глава семьи Ван Клаппов, они весьма успешно создают иллюзию хорошего происхождения. По крайней мере, они не выставляют напоказ своих родственников из низкого сословия, как это собирается сделать Брюс-Эррингтон, введя в общество простолюдинку-жену. Они превосходно умеют игнорировать всех своих вульгарных родичей! Их очень жестко проучила миссис Риппингтон – она американка, но у нее прекрасный стиль. Вы помните тот большой домашний прием у Ван Клаппов, когда они устроили выступление музыкального ансамбля на заднем дворе, и все почти оглохли от шума? Это вышло так нелепо, не правда ли?

При этом воспоминании леди Уинслей посмеялась, а затем занялась ланчем. Он был очень вкусным, и его с явным удовольствием смаковала не только хозяйка, но и миссис Марвелл – тем более что еду приправили разговорами о скандале, связанном с их ближайшими друзьями. Все они, после подробного перемывания им косточек, были один за другим осуждены как люди сомнительной репутации и весьма неясного происхождения. Затем леди Уинслей позвала свою служанку и с головы до ног облачилась в «наряд для кареты». Пока она была занята, миссис Марвелл развлекалась чтением газеты, отыскивая там подробности какой-нибудь пикантной новости об очередном аморальном поступке, совершенном представителями королевского дома или английской аристократии. Ровно в половине четвертого обе женщины отбыли в легком двухместном экипаже, запряженном двумя резвыми серыми в яблоках лошадьми. На козлах сидел массивного сложения краснолицый кучер, а рядом с ним устроился величественный Бриггз, облаченный в великолепную оливково-зеленого цвета ливрею с золотыми позументами – это были цвета семьи Уинслей. Согласно пожеланию хозяйки, экипаж покатил прямиком в Принсез-Гейт.

– Мы можем вместе оставить наши карточки, – сказала Клара с едва заметной злобной улыбкой, – хотя я от всей души надеюсь, что этого существа не окажется дома.

Городской дом Брюса-Эррингтона представлял собой очень красивый, благородных пропорций особняк, внешне довольно просто украшенный, с широким входом, глубоким портиком и большими окнами. К счастью, на окнах не было безвкусных шелковых или атласных «эстетичных» занавесок. То есть занавески висели, но простые, белого цвета. Из того немногого, что можно было разглядеть за ними в комнатах, следовало, что многие элементы мебели обиты бархатом и расшитыми золотистой нитью гобеленами. Балконы гостиной прикрывали красивые тенты с восточным орнаментом, защищая от ветра множество красивых цветов, и это придавало зданию дополнительное очарование и элегантность, говоря о тонком вкусе владельца.

Экипаж леди Уинслей подъехал к двери главного входа, и Бриггз спустился на тротуар.

– Узнайте, дома ли леди Брюс-Эррингтон, – приказала его госпожа. – А если нет, оставьте эти карточки.

Бриггз с приличествующей случаю серьезностью принял в затянутую в желтую перчатку руку два надушенных кусочка картона. Затем он со свойственным ему величественным видом позвонил в звонок с надписью «Для посетителей». Он сделал это так энергично, что звяканье разнеслось по всем коридорам внушительного особняка. Дверь немедленно открыл солидный седовласый мужчина с добрым, приветливым лицом. Он был весь в черном, и при виде роскошного наряда Бриггза на его губах мелькнула едва заметная тень улыбки. Это был дворецкий Эррингтона, который служил семейству уже двадцать пять лет.

– Ее светлость катается в парке, – ответил он на вопрос Бриггсза по поводу хозяйки. – Она вышла из дома примерно полчаса назад.

Бриггз, как велели, оставил карточки, после чего рассказал о том, как все прошло, леди Уинслей. Та с некоторым возбуждением в голосе сказала:

– Сверните в парк и там поездите какое-то время взад-вперед по аллеям, пока я решу, что делать дальше.

Бриггз молча дотронулся до полей своего цилиндра, взобрался на козлы, и экипаж быстро покатил в указанном направлении. Леди Уинслей, обращаясь к миссис Марвелл, со смехом сказала:

– Филип наверняка тоже там, рядом со своим сокровищем! Будет очень забавно, если мы увидим ее и посмотрим, как она, раскрыв рот, глазеет на все вокруг! Если нам это удастся, мы будем знать, чего ожидать.

Миссис Марвелл ничего не ответила, хотя ей тоже было любопытно посмотреть собственными глазами на крестьянку, которой предстояло войти в высшее общество. Когда экипаж въехал в парк, леди Уинслей принялась внимательно оглядывать окрестности, чтобы как можно раньше заметить карету, выкрашенную в серебристо-серые цвета семейства Брюсов-Эррингтонов. Однако обе дамы напрягали зрение понапрасну – народу вокруг собралось еще немного, и никакого столпотворения на улице Роу пока не наблюдалось. Экипажа, который им так хотелось увидеть, тоже нигде не было видно. В конце концов леди Уинслей, покраснев, расхохоталась и приказала кучеру остановиться.

– Я вижу Ленни, – сказала она, отвечая на вопрос миссис Марвелл по поводу того, что послужило тому причиной. – Я должна переговорить с ним минутку!

И она, сделав кокетливый жест рукой, подозвала стройного, худощавого молодого человека с темными усами и приятными чертами лица, который неторопливо прохаживался неподалеку по тропинке. Судя по всему, он погрузился в какие-то раздумья, но, как видно, не настолько глубокие, чтобы не заметить присутствия ее светлости. Собственно, молодой человек увидел ее, как только она появилась в парке. Хотя глаза его, казалось, были устремлены вниз, он незаметно, но весьма зорко обозревал окрестности, бросая по сторонам быстрые взгляды исподлобья, от которых не укрывалось ничто из того, что происходило вокруг. Теперь он подошел к экипажу с преувеличенно небрежным видом и медленно, словно скучая, приподнял шляпу.

– Как поживаете, миссис Марвелл? – лениво процедил он, в первую очередь обращаясь, как требовал этикет, к старшей из женщин. Та ответила довольно коротко. Затем, положив руку на дверь экипажа, молодой человек устремил восхищенный взгляд на леди Уинслей. – А как вы, Клара? Выглядите, как всегда, очаровательно! Боже правый! Почему вы не появились здесь десять минут назад? Вы такого никогда в жизни не видели! Мне показалось, что вся Роу сошла с ума, клянусь честью!

– Почему, что произошло? – поинтересовалась леди Уинслей, благосклонно улыбаясь молодому человеку. – Что-нибудь экстраординарное?

– Ну, я не знаю, что вы называете экстраординарным. – Сэр Фрэнсис Леннокс зевнул и внимательно посмотрел на рукоятку своей трости. – Но я полагаю, что если бы Елена Троянская на полной скорости проехала по Роу, это бы стало некоторой сенсацией!

– Господи! – сердито воскликнула Клара Уинслей. – Вы сегодня говорите загадками. Что, ради всего святого, вы имеете в виду?

Сэр Фрэнсис снизошел до улыбки.

– Не раздражайтесь, Клара! – с примирительной интонацией сказал он. – Я имею в виду именно то, что сказал. Сегодня здесь появилась новая Елена Прекрасная, но на этот раз в итоге все кончилось не сожжением Трои, согласно версии Данте Россетти, а настоящим фурором, который охватил всех, кто находился в тот момент на Роу. Мужчины, сидевшие верхом, галопом скакали вдоль всего парка, чтобы только взглянуть на эту женщину, прежде чем она скроется из виду. Ее экипаж, сделав всего четыре поворота, направился в Ричмонд. Она просто великолепна!

– Да кто же она? – не удержавшись, спросила леди Уинслей, с дрожащих губ которой исчезла улыбка.

– Леди Брюс-Эррингтон, – с готовностью ответил сэр Фрэнсис. – Я бы сказал, что она самая красивая женщина на земле! Фил был рядом с ней – выглядел он просто прекрасно. А напротив него сидел этот благообразный старый человечек, его секретарь – Невилл, кажется, так его зовут? Так или иначе, все казались радостными, словно волынщики на параде. Что же касается этой женщины, то не пройдет и половины сезона, как она сведет с ума всех мужчин.

– Но ведь она просто крестьянка! – с надменным видом заявила миссис Марвелл. – Совершенно необразованная, темная простолюдинка!

– Ах да, в самом деле! – Сэр Фрэнсис снова широко зевнул. – Ну, я про это ничего не знаю! Она была изысканно одета и держалась словно королева. Что же касается ее волос – а я никогда не видел таких красивых волос, – то они выглядят как чистое золото.

– Они крашеные! – воскликнула с саркастическим смешком леди Уинслей. – Она побывала в Париже – не сомневаюсь, что там какой-нибудь хороший парикмахер все сделал, и весьма искусно!

На этот раз улыбка сэра Фрэнсиса выразила искреннее, неподдельное веселье.

– Женщины не любят, когда хвалят не их, а кого-то другого, – беззаботно сказал он. – Но я не осмелюсь спорить с вами, Клара! Я так скажу – вам виднее! Ну, до свидания! Я заеду за вами сегодня вечером – вы ведь помните, что мы собираемся вместе пойти в театр. До свидания, миссис Марвелл! Вы сегодня особенно молодо выглядите!

И сэр Фрэнсис Леннокс зашагал своей дорогой, предоставив двум дамам продолжать их поездку по парку. Леди Уинслей выглядела раздраженной. Миссис Марвелл – озадаченной.

– Вы думаете, эта женщина в самом деле может быть так ослепительно хороша? – спросила она.

– Нет, не думаю! – резко ответила Клара. – Осмелюсь предположить, что она толстая и очень румяная. Мужчинам нравятся толстые женщины с кирпичного цвета лицами – им кажется, что у них крепкое здоровье. Елена Троянская – ну надо же! Фу! Ленни, должно быть, сошел с ума.

Остаток поездки прошел в молчании. Обе дамы погрузились в размышления. Приехав к Ван Клаппам, они никого не застали дома, даже Марсию. Поэтому леди Уинслей отвезла «дорогую Мимси» домой в Кенсингтон и оставила ее там, многократно выразив в самых нежных выражениях свое к ней расположение. Затем, вернувшись домой, приступила к тщательному конструированию блестящего туалета, который вечером должен был очаровать и наставить на путь истинный сэра Фрэнсиса Леннокса. Пообедала она в одиночестве и, когда ее обожатель заехал за ней в своем личном двухколесном экипаже, чтобы отвезти в театр, она была готова. В театре она была центром внимания публики. А ее муж, лорд Уинслей, в это самое время целовал вспотевший лоб расшалившегося мальчика, который перед этим с веселым смехом долго скакал по кровати. Он явно пытался подражать ужимкам клоуна из цирка Хенглера, который днем вызвал у него бурный восторг.

– Папа! А ты можешь стоять на голове и рукой пожимать собственную ногу, как будто это чья-то рука? – спросил раскрасневшийся мальчик, тряся растрепавшимися кудряшками.

Лорд Уинслей засмеялся.

– Вообще-то, Эрнест, я не думаю, что смогу так! – ласково произнес он. – Но не хватит ли тебе говорить о цирке? Я думал, что ты уже готов ко сну, иначе не стал бы подниматься наверх, чтобы пожелать тебе спокойной ночи.

Эрнест несколько мгновений внимательно разглядывал лицо отца, выражавшее доброту и терпение, а затем виновато юркнул под одеяло и улегся кудрявой головой на подушку.

– Со мной теперь все хорошо! – пробормотал мальчик со скромной улыбкой, от которой на его щеках обозначились ямочки. А затем, подняв на отца жизнерадостный взгляд голубых глаз, добавил: – Доброй ночи, милый папа! Да благословит тебя Бог!

Выражение нежной грусти смягчило довольно мрачные черты лица лорда Уинслея. Склонившись ниже над кроваткой, он прижал губы к прохладной, гладкой и нежной, словно лепестки розы, коже на щеке мальчика.

– Благослови Господь и тебя, малыш! – негромко ответил он, и его голос слегка дрогнул. Затем он выключил свет и вышел из комнаты, аккуратно и беззвучно закрыв за собой дверь. Пока он спускался по ступеням широкой лестницы, лицо его, на котором читалась нежность, стало жестким и холодным – то есть, другими словами, свойственным ему обычно. Обращаясь к Бриггзу, который бесцельно слонялся по холлу, он спросил: – Ее светлости дома нет?

– Да, милорд! Она поехала в театр с сэром Фрэнсисом Ленноксом.

– Я не спрашивал вас, Бриггз, куда она отправилась и кто ее сопровождал, – резко произнес лорд Уинслей. – Будьте любезны, отвечайте на мои вопросы просто и ясно, не вдаваясь в бесполезные и ненужные детали.

Бриггз изумленно приоткрыл было рот, услышав жесткий и властный тон, которым его хозяин произнес эти слова, но тут же опомнился и торопливо ответил:

– Слушаюсь, милорд!

Лорд Уинслей помолчал немного, размышляя, а затем сказал:

– Проследите, чтобы ужин для ее светлости был накрыт в столовой. Она, весьма вероятно, вернется поздно. Если она будет спрашивать про меня, скажите, что я в «Карлтоне».

– Слушаюсь, милорд! – снова отчеканил Бриггз. Будучи образцовым слугой, он еще какое-то время помешкал в коридоре, дождавшись момента, когда лорд Уинслей войдет в библиотеку, а затем, проведя там десять минут или около того, снова выйдет, но уже в шляпе и сером плаще. Бриггз услужливо подал хозяину трость и поинтересовался:

– Вызвать экипаж, милорд?

– Спасибо, не нужно. Я пройдусь пешком.

Стояла чудесная лунная ночь, и Бриггз несколько минут постоял на ступеньках перед входом, демонстрируя прохожим свои обтянутые тканью мускулистые икры и наблюдая за тем, как высокая, прямая, как всегда, полная достоинства фигура его хозяина удаляется в направлении Пэлл-Мэлл. Парк-лейн была буквально запружена каретами и экипажами с зажженными огнями. Все они направлялись в места, где представители высшего общества привыкли «охотиться за удовольствиями» – такая картина всегда характерна для открытия сезона. Бриггз окинул окрестности высокомерным, полным равнодушия взглядом, подставил лицо ночному ветру и, сочтя его слишком холодным, снова ушел в дом, где спустился в холл для обслуживающего персонала. Там вся прислуга, работающая в доме семьи Уинслей, расселась вокруг большого стола, заставленного горячими мясными деликатесами. Во главе стола расположилась тучная, потная женщина с очень красным лицом и мощными руками с засученными до локтей рукавами.

– Боже, мистер Бриггз! – громко выкрикнула она и в знак уважения встала при приближении камердинера. – Как сильно вы опоздали! И что же вы делали все это время? Я здесь только тем и занималась, что подогревала для вас в печи ребрышки ягненка и трюфели. А если они окажутся пересушенными, то это не моя вина, и не печки тоже – печка что надо, в ней можно готовить что угодно…

Тут дама была вынуждена сделать паузу, так как у нее кончилось дыхание. Бриггз любезно улыбнулся.

– Ну-ну, Флопси! – сказал он строго, но все же без излишней суровости. – Ты что-то опять расходилась – как обычно! Это вредно для твоего здоровья – очень вредно! Если ребрышки пересушены, ты знаешь, что делать, – пожарь свежую порцию! Не то чтобы я считал себя особенным – просто плохо приготовленное мясо нехорошо влияет на мое деликатное пищеварение. А ты ведь не хочешь, чтобы у меня случилось расстройство желудка, Флопси, не так ли?

Со своего места за столом Бриггз снисходительно оглядел собравшихся. Он был слишком важной персоной, чтобы лично знать такую мелюзгу, как горничные, судомойки и прочая челядь. Лично он общался только с поварихой, миссис Флоппер, или, как он сам называл ее, Флопси, кучером да еще личной прислугой леди Уинслей, Луизой Рено, чопорного вида француженкой с землистого цвета лицом. Ее по причине национальности остальные собравшиеся на кухне называли «мамзель» – коротко, метко и удобно.

Когда ребрышки ягненка тщательно рассмотрели, они оказались вполне приемлемыми – во всяком случае, назвать их пересушенными было никак нельзя. Поэтому мистер Бриггз не без удовольствия занялся их поглощением. Запил он их одним-двумя стаканами доброго портвейна из графина, который, проявляя осторожность, прихватил в буфете в столовой.

– Я опоздал, – пояснил он, – не потому, что меня задержали люди наверху. Миледи была весела и рано уехала из дому. Я же увлекся чтением вечерних газет. Хозяин забыл попросить меня принести ему их. Но он прочтет их у себя в клубе. Он отправился туда пешком, бедняга!

– Я полагаю, миледи уехала с тем же самым молодчиком? – осклабилась толстая Флопси, нанизав на вилку большой кусок вымоченного в уксусе бекона и готовясь отправить его в рот и разом проглотить.

Бриггз мрачно кивнул.

– С тем же! Мужчина так себе, знаете ли – ноги у него такие чахлые, что и говорить не о чем. Никакой формы. Ноги – достойные ноги – это красиво. Ну, лорд Уинслей в этом отношении неплох. Да и миледи, осмелюсь сказать, ничего себе. Что же касается малыша Фрэнсиса, то на него я бы ни за что не поставил.

Флопси так и покатилась со смеху и хохотала до тех пор, пока ей не стало казаться, что она вот-вот лопнет, – только это заставило ее немного успокоиться.

– Боже, мистер Бриггз! – задыхаясь, с трудом проговорила она, вытирая слезы, выступившие у нее на глазах. – Ну вы и шутник. Это же надо! Господи помилуй! Вам следует все ваши шутки отправлять в газеты – вы бы сделали себе состояние!

– Может быть, может быть, Флопси, – с достоинством сказал в ответ Бриггз. – Не стану отрицать – пожалуй, в природе моей личности есть нечто такое, что можно назвать искрой. А искра – это как раз то, что требуется в изящной литературе. В этом секрет успеха, Флопси. Если в тебе есть искра и ты в состоянии сверкать, ты сможешь завоевать весь мир.

Луиза Рено посмотрела на Бриггза со сдержанным вызовом во взгляде.

– Свер-кать? – переспросила она. – В нашем языке тоже есть слова, которые имеют такое значение. Да, я понимаю! Вот миледи умеет свер-кать! Но это очень трудно – нужно быть очень красивым драгоценным камнем, чтобы свер-кать всегда. Да, да. Это надо делать по-настоящему, притворяться здесь бесполезно!

И Луиза принялась кивать – она повторила этот жест много раз снова и снова, одновременно быстро поедая салат. Бриггз смотрел на нее весьма благодушно.

– Вы талантливая женщина, Мамзель, – сказал он, – очень талантливая! Я восхищаюсь вами – правда-правда. В самом деле!

Мамзель благодарно улыбнулась. Бриггз поправил волосы и посмотрел на нее, причем на этот раз в его взгляде появился какой-то новый, свежий интерес.

– Каким бы замечательным свидетелем вы могли быть в деле о разводе! – с энтузиазмом произнес он. – Вы были бы в своей стихии!

– Да, была бы – и правда, была бы! – воскликнула Мамзель с внезапной энергией, но тут же разом успокоилась и, взмахнув руками, сказала: – Но развода не будет. Лорд Уинслей – глупец!

У Бриггза это утверждение, по-видимому, вызывало сомнения, и он долго размышлял, прежде чем с серьезным и сосредоточенным видом, словно погруженный в раздумья философ, осушить третий стакан портвейна.

– Нет, Мамзель, – подытожил он наконец, вставая из-за стола и направляясь к лестнице, чтобы подняться наверх и снова заняться выполнением своих обязанностей. – Нет! Здесь я с вами не соглашусь. Я внимательный наблюдатель. Какие бы глупости лорд Уинслей ни совершал – а я не отрицаю, что их много, – он джентльмен, я должен это признать. И при всем уважении к вам, Мамзель, уверяю вас – он не дурак!

С этими словами Бриггз снова отправился в библиотеку, чтобы проверить, как работает настольная лампа, и к возвращению хозяина навести в помещении порядок. Уже занимаясь этим, он время от времени, делая небольшие перерывы, смотрел на красивую фотографию леди Уинслей, которая стояла на дубовом письменном столе прямо напротив кресла ее мужа.

– Нет, – пробормотал он едва слышно себе под нос. – Что бы он ни думал о некоторых событиях и странностях в поведении жены, он не слепой и не глухой – это точно. И я готов поставить всю свою профессиональную репутацию на то, что, кто бы он ни был, он не глупец!

На этот раз в кои-то веки Бриггз был прав. Обычно он ошибался в оценке как людей, так и событий. Но так уж случилось, что в этом конкретном случае у него сложилось совершенно правильное мнение.

Глава 19

Разве прекрасный взгляд ее нельзя пить, как вино?

Так что ж ты, молча и безвольно

Лишь растворяешься в красоте ее,

Словно одна мелодия в другой?

Данте Россетти

Утром двадцать пятого мая Тельма, леди Брюс-Эррингтон, и ее муж сидели в залитой солнцем комнате своего дома за завтраком. В помещении, наполненном ароматом цветов, звучало мелодичное щебетание ручного дрозда, сидевшего в позолоченной клетке. У птицы была забавная привычка сначала высвистывать ту или иную трель, словно стихотворную строфу, вполголоса, как будто репетируя, и уж потом исполнять ее в полную силу. Пернатый поэт со смышлеными глазами был любимцем своей доброй хозяйки, которая, сидя на стуле, время от времени слегка откидывалась назад, чтобы взглянуть на птицу и сказать ей что-нибудь одобрительное – вроде «хороший, хороший!». После этих слов дрозд топорщил пестрые перья на грудке, как будто это помогало ему справиться с вызванным похвалой приливом радости и благодарности.

Филип делал вид, что читает номер «Таймс», но на самом деле огромный газетный лист его совершенно не интересовал. Глаза Эррингтона бесцельно блуждали по колонкам текста, то и дело фокусируясь на золотистых волосах супруги, сияющих в проникавших через окно лучах солнца. Наконец он засмеялся и отшвырнул газету.

– Никаких новостей, – объявил он. – Их никогда не бывает!

Тельма улыбнулась, и ее ярко-голубые глаза сверкнули.

– Совсем? – поинтересовалась она. Затем взяла из руки мужа опустевшую чашку, чтобы снова наполнить ее кофе, и добавила: – Мне кажется, ты просто не даешь себе достаточно времени, чтобы найти какие-то новости, Филип. Ты всегда читаешь газеты не больше пяти минут.

– Моя дорогая девочка, – весело ответил Филип, – по крайней мере, я человек более сознательный и серьезный, чем ты, потому что ты их вообще не читаешь!

– Да, но не забывай, – нарочито мрачным тоном ответила Тельма, – что это все потому, что я не понимаю ничего из того, что в них написано! Я ведь не особенно умна. Мне кажется, что там говорится сплошь об ужасно скучных вещах – если только нет сообщений о каком-нибудь жутком убийстве или о несчастном случае. Но об этом мне вообще ничего знать не хочется. Я всегда предпочитаю газетам книги, потому что в них говорится о важных вещах, которые существуют в жизни всегда. А новости так скоротечны, вечно толком не проверены и могут вообще оказаться неправдой.

Муж посмотрел на супругу с обожанием. Было видно, что на самом деле мыслями он очень далеко от газет и их содержания.

Когда Тельма встретила его взгляд, на ее щеках проступил очаровательный румянец. Красавица застенчиво опустила глаза, опушенные густыми, длинными ресницами. Для нее любовь еще не стала иллюзией, яркой игрушкой, которой можно поиграть короткое время, а затем отшвырнуть в сторону, как сломанную или надоевшую. Это чувство казалось ей самым чудесным, самым замечательным даром Божьим, придававшим каждому дню ценность и красоту, обогащающим душу, освещающим жизнь и наполняющим ее смыслом. Она догадывалась, что никогда не будет способна до конца постичь это чувство, но страстное обожание, которое щедро дарил ей Филип, вызывало у нее искреннее и благодарное изумление, а ее собственные чувства любви и нежности по отношению к мужу, которые захлестывали ее с головой, иногда удивляли и даже несколько пугали ее. Для нее он был самым замечательным, самым сильным, благородным и прекрасным мужчиной – ее властелином, ее королем, и ей доставляли огромное удовольствие живущие в ее душе преклонение и нежность по отношению к нему, а также ее полное и вполне добровольное подчинение своему любимому. Она не была ни слабой, ни слишком застенчивой – эти черты не соответствовали ее характеру, который выковывался твердым пониманием чувства долга, знанием законов природы в их истинном свете. Тельма принимала как должное и то и другое. Ей казалась совершенно ясной и справедливой роль мужчины как лидера, а женщины – как ведомой, и она не могла помыслить о возможности неподчинения жены своему мужу, даже в мелочах.

С самого дня свадьбы ни одно темное облачко не омрачило ее ощущение счастья, хотя в первое время она была смущена и даже озадачена достатком и роскошью, которыми с восторгом окружил ее Филип. Они поженились в Осло, и церемония выглядела довольно скромно. Тельма надела одно из своих простых белых платьев без всяких украшений, если не считать букета бледно-розовых роз, подарка Лоримера. В качестве свидетелей на свадьбе присутствовали ее отец и друзья Эррингтона, и после окончания торжества все разъехались в разные стороны. Старый Гулдмар отправился «проветриться» в Бискайский залив. Яхта «Эулалия» с Лоримером, Макфарлейном и Дюпре на борту пошла обратно в Англию. По прибытии туда каждый из трех перечисленных джентльменов убыл к себе домой. Что же касается Эррингтона и его супруги, а также Бритты, которая с восторгом выступала в роли прислуги Тельмы, то они поехали прямиком в Копенгаген, оттуда в Гамбург, а затем через Германию в Шварцвальд. Там молодожены провели медовый месяц в маленьком тихом отеле, расположенном в самом сердце большого зеленого леса.

Это были дни полного и ничем не омраченного счастья – такие, о которых человек может только мечтать. Филип и Тельма гуляли по изумрудно-зеленым лужайкам под соснами, испускающими изумительный смолистый аромат, внимали шуму водопадов, любовались малиновыми закатами, вспыхивавшими над кронами леса, лунными вечерами сидели под деревьями, слушая завораживающие местные мелодии, романсы и вальсы, исполняемые венгерским струнным ансамблем. От этих чудных звуков Тельме казалось, будто сердце ее в наслаждении словно зависает над пропастью на тончайшей золотой нити. Молодые чувствовали себя как в раю, удовольствие от пребывания в котором просто невозможно описать. Это были дни высочайшего любовного экстаза, запредельного кипения страсти, которая порой причиняла даже душевную боль. Любовь! Любовь! Это слово, казалось, порхало и пульсировало в воздухе, наполненном птичьим щебетанием. В какие-то моменты Тельма, совсем потерявшая голову и пораженная сладостью любовного нектара, которым щедро угощал ее улыбающийся огнекрылый Эрос, начинала сомневаться, наяву ли происходит все переживаемое ею – или же это всего лишь сладкий сон, слишком прекрасный, чтобы быть продолжительным? И даже когда руки ее мужа крепко сжимали ее в объятиях, в реальности которых уж никак нельзя было усомниться, а губы Тельмы и Филипа сливались в невыразимо нежных поцелуях, она все же часто спрашивала себя – заслуживает ли она столь полного, столь безмятежного счастья? И, отвечая на этот вопрос, в глубине души молила Бога сделать так, чтобы она была достойна этого чудесного дара любви, этого апофеоза счастья, которое временами казалось ей даже слишком огромным и безоблачным.

С другой стороны, страсть Эррингтона по отношению к супруге была столь всепоглощающей, что она стала смыслом, движущей силой самого его существования. Мало того что он не переставал восхищаться внешней красотой Тельмы – его еще больше восхищала кристальная чистота ее души, ее ум, простота и прямота. Окружающая жизнь приобрела для него новое качество, когда он научился смотреть на нее глазами Тельмы. Реальность перестала, как раньше, быть для него всего лишь рутиной, и превратилась в сокровище непостижимой ценности, полное событий зачастую скрытого, неочевидного значения, по которым подчас можно угадать волю Всевышнего. Постепенно свойственный его мировосприятию налет цинизма, который грозил со временем испортить его характер, стал уходить из его души, как оболочка из листьев сползает с кукурузного початка. Мир в его глазах во всех своих проявлениях начал обретать яркие, разнообразные цвета, и это было хорошо – нет, просто прекрасно.

С таким мировосприятием, с подобным здоровым отношением ко всему его окружающему и происходящему в его жизни Филип становился более спокойным и жизнерадостным. В глазах его появился блеск, его походка приобрела энергию и гибкость и в целом он стал выглядеть как мужчина, находящийся в расцвете сил, – именно таким, каким и должен быть и каким его замыслил Всевышний. То есть не вечно фрондирующим, чем-то смутно недовольным индивидуумом, готовым презрительно фыркать даже при виде лучей солнца, а храбрым, умным, сильным и уравновешенным по темпераменту человеком, не только довольным жизнью, но и искренне радующимся ей во всех ее проявлениях, счастливым от одного только ощущения того, как в жилах его течет горячая кровь, и благодарным мирозданию за то, что он способен видеть окружающее и дышать.

С каждым прожитым днем по мере того, как между Филипом и Тельмой как мужем и женой росли и крепли самые теплые чувства, они становились все ближе друг другу и напоминали участников дуэта, пение которых приобретало все большую гармоничность и слаженность. Разумеется, многое из этого взаимного встречного движения, притирки характеров и сближения в отношении к жизни проистекало из кротости Тельмы и ее способности мягко приноравливаться к окружающему. Но именно эта способность, нисколько не унижая ее, возвела ее в глазах сэра Филипа на пьедестал, на трон, превратив ее для мужа в настоящую королеву, перед которой Эррингтон готов был в любой момент преклонить колени (хотя сама Тельма об этом даже не подозревала). Он стал горячим обожателем и поклонником таких ее женских качеств, как доброта, мягкость и смирение. Тельма всегда без каких-либо вопросов или возражений безоговорочно подчинялась всем его желаниям – хотя, как уже говорилось, в первое время она чувствовала себя несколько подавленной и изумленной свидетельствами финансового могущества своего супруга и подчас не знала, что делать со всеми теми роскошными подарками, которыми осыпал ее Филип. Предсказания практичной Бритты сбылись – простые платья, которые ее госпожа носила в Альтен-фьорде, вскоре сменились более дорогими нарядами, хотя сэру Филипу нравился прежний, норвежский гардероб супруги. В душе он считал, что те платья ничем не хуже, а может быть, и лучше, чем продукция парижских модисток.

Однако приходилось следовать прихотям капризного социального божества – Моды, если не полностью, то хотя бы частично. Так что прямые, простые платья Тельмы убрали в шкафы, как напоминание о прежней жизни. Их сменили самые дорогие и утонченные туалеты. Некоторые из них тоже выглядели довольно просто, некоторые изысканно, но при этом было весьма трудно определить, какие из них больше шли их очаровательной обладательнице – она во всех выглядела просто замечательно. Сама Тельма казалась довольно равнодушной в этом вопросе – она одевалась в то, что нравилось Филипу, и если он был доволен, она была счастлива и ни к чему в этом плане больше не стремилась. Зато жизнерадостные глаза Бритты загорались гордостью и восхищением, когда она видела свою фрекен, наряженную в великолепные платья из сверкающего шелка или мягкого бархата, с сияющими в волосах уникальными украшениями. Именно Бритта следила за сохранностью изысканных драгоценностей, накапливавшихся на туалетном столике Тельмы. Бритта, по ее собственному мнению, стала довольно важной персоной. Одетая в аккуратное черное платье, в кокетливом муслиновом передничке и симпатичной шапочке, отделанной рюшами, она была весьма привлекательной миниатюрной горничной с розовощеким личиком и непокорными кудряшками. Правда, она совсем не походила на других горничных, работающих в особняках английской знати и зачастую выступающих в роли тренированных соглядатаев и наушниц. Впрочем, обязанностей у них было хоть отбавляй – светские дамы, которых они обслуживали, не могли позволить себе даже такое простое действие, как расчесывание волос. У Бритты же дел было немного, да и то большую их часть она придумывала себе сама. По этой причине она постоянно что-нибудь шила, упаковывала, что-нибудь полировала или стирала с чего-то пыль. Девушка от природы очень наблюдательная, она всегда бывала в курсе происходящего – от ее глаз ничто не ускользало. Но что бы она ни замечала и что бы ни слышала, она всегда держала все при себе и не распускала свой острый язычок. Хотя ее поражало многое из того, что она видела вокруг, ей хватало ума не делать так, чтобы это становилось для всех очевидным, и она старалась сохранять внешнюю невозмутимость и хладнокровие – даже когда она вместе с Филипом и Тельмой путешествовала из Германии в Париж, и у нее от восхищения при виде тех великолепия и роскоши, которые она видела в магазинах, захватывало дух.

В Париже было завершено наполнение гардероба Тельмы. Там пришлось обратиться к некой мадам Розин, известной своим «художественным вкусом». Оценив профессиональным взглядом красоту фигуры и царственную осанку новой клиентки, она использовала все свое мастерство и возможности и добилась того, чтобы платья леди Брюс-Эррингтон вызвали изумление и зависть у всех, кому выпадет их увидеть.

– Благодаря этому заказу люди оценят и мое мастерство, – заявила мадам. – Модель настолько хороша, ее фигура так совершенна, что мои работы предстанут перед всеми в самом выгодном свете. Ко мне буквально хлынут бесформенные заказчицы и будут умолять сшить им платья, думая, что если они будут одеваться у меня, то я смогу сделать так, чтобы они выглядели как миледи. И они заплатят мне хорошие деньги! – Проницательная мадам покачала головой. – Бог мой! Еще какие деньги! Ну, а если они по-прежнему будут выглядеть ужасно, то в этом будет не моя вина.

Несомненно, мадам, трудясь над гардеробом для Тельмы, превзошла саму себя. Она так старалась, и дизайн всего, что она сшила, оказался столь удачным, что «миледи», которая обычно демонстрировала лишь весьма умеренный интерес к собственным туалетам, не могла не восхититься ее мастерством и художественным вкусом, гармоничностью цветов и тем, как замечательно сидели на ней платья «Модного дома мадам Розин». Только в случае с одним туалетом ей потребовалось кое-что обсудить с известной модисткой. Это произошло, когда мадам сама с гордостью принесла в гостиницу вечернее платье из шелка бледного оттенка цвета морской волны, к которому полагалось надевать жемчужины в серебряной оправе. Это было великолепное произведение высокого портняжного искусства. Юбка с волнистым шлейфом, складками и кружевом Тельме понравилась. Но ее шокировал корсаж – держа его в руках, она не могла понять, почему этот элемент наряда так мал по размеру, и смотрела на него с изумлением и явным сомнением в глазах. Наконец она перевела вопросительный взгляд на мадам.

– Должно быть, это еще не готово? – спросила Тельма. – А где же верхняя часть и рукава?

Мадам Розин развела руками и улыбнулась.

– Миледи, это все! – заявила она. – Видите ли, миледи, это вечерний туалет, декольтированный. То есть он предназначен для того, чтобы показать всем, какие красивые и белые у миледи шея и руки. Эффект будет потрясающий!

Лицо Тельмы внезапно помрачнело и приняло почти угрюмое выражение.

– Вы, вероятно, очень испорченная женщина, – заявила она к изумлению мадам Розин, пребывавшей в совершенно безмятежном настроении. – Вы полагаете, что я буду показываться на людях полуобнаженной? Как такое возможно? Я не стану так позорить себя! Моему мужу будет за меня стыдно!

Мадам от удивления на какое-то время лишилась дара речи. Что за странная ей подвернулась заказчица – такая ослепительно красивая, держащаяся с таким изяществом, и в то же время настолько невежественная в представлениях о том, что принято, а что не принято в обществе. Какое-то время мадам Розин молча смотрела на Тельму, а затем попыталась оправдаться.

– Миледи немножко ошибается! – быстро затараторила она с примирительными и в то же время убеждающими интонациями в голосе. – Такова мода. Должно быть, миледи жила в стране, где мода другая. Но если она спросит самого любезного сэра Брюса-Эррингтона, она поймет, что ее платье вполне соответствует приличиям.

На щеках Тельмы проступил болезненный румянец.

– Мне не нравится то, что придется спрашивать мужа о таких вещах, – медленно проговорила она, – но я должна это сделать. Потому что в противном случае я не смогла бы носить это платье без стыда. Мне и в голову не пришло бы появиться на людях в этом наряде, который вы сшили… но… – Тельма сделала паузу и приподняла в руке корсет, вызвавший у нее вопросы, и мягко добавила: – Если вы будете любезны подождать здесь, мадам, я узнаю, что скажет сэр Филип.

Она вышла из комнаты, оставив в одиночестве модистку, которая пребывала в состоянии изумления, граничащего с возмущением. Ей казалось варварством, что женщина с такой божественной кожей, с грудью Венеры и руками, достойными быть запечатленными скульптором, хотела спрятать все это великолепие от общества! Это было смешно, попросту смешно, и мадам, присев, в нетерпении закурила, выдыхая дым раздраженно и презрительно. Между тем Тельма с рдеющими щеками и опущенными глазами рассказала о своих затруднениях Филипу. Тот осмотрел шокирующе крохотный корсет, который она принесла с собой, чтобы показать ему, и на его губах появилась немного грустная, но удивительно нежная улыбка.

– Наверное, тебе кажется, что на эту штуку ушло маловато ткани, дорогая? – спросил он. – И поэтому она тебе не нравится?

– Нет, не нравится, – откровенно призналась Тельма. – Думаю, в этом я буду чувствовать себя совершенно раздетой. Я часто ношу платья, чуть раскрытые у ворота, но это! Но все же, Филип, я не должна тебя разочаровывать, и я всегда буду надевать то, что ты скажешь, даже если сама буду чувствовать себя в этом некомфортно.

– Послушай, что я тебе скажу, дорогая, – сказал сэр Филип, с любовью обнимая супругу одной рукой. – Розин совершенно права. Это очень модная вещь, и в обществе не найдется ни одной женщины, которая не будет очарована ею. Но твои представления на этот счет важнее, чем представления Розин и всего общества, вместе взятого. Так что слушайся своего внутреннего женского инстинкта, Тельма!

– Но чего бы ты хотел? – напрямик спросила она. – Ты должен мне сказать. Ведь я живу для того, чтобы доставлять удовольствие тебе.

Эррингтон поцеловал супругу.

– Ты хочешь, чтобы я по такому случаю отдал тебе приказ? – спросил он, едва удерживаясь от смеха.

– Да! – Тельма с улыбкой посмотрела мужу прямо в глаза. – И я ему повинуюсь!

– Очень хорошо! Тогда слушай! – Теперь Филип обнял жену обеими руками и посмотрел в ее прекрасное лицо с внезапной серьезностью. – Тельма, жена моя, вот что приказывает тебе твой муж и господин. Наплюй на все вульгарные эксцессы моды, и ты доставишь мне этим больше радости, чем человек может выразить словами. Оставайся такой же прекрасной, какая ты есть, и сохраняй чистоту своей души, не опускайся до мнения толпы. И тогда я буду самым гордым из живущих на земле мужчин, потому что для меня ты и моя любовь к тебе – это святое! И последнее. – Тут Филип снова улыбнулся. – Отдай этот корсаж Розин и скажи ей, чтобы она сшила что-нибудь более скромное и полезное с точки зрения здоровья. А теперь, Тельма, – еще один поцелуй! Милая ты моя!

Тельма тихонько засмеялась и отправилась обратно к ожидающей ее разгневанной модистке.

– Прошу прощения за сказанные мной резкие слова, – любезно произнесла она. – Видите ли, я просто не поняла, в чем дело. Но, хотя это платье в самом деле очень модное, я не хочу его носить. Поэтому сшейте к нему, пожалуйста, другой корсет, слегка открытый у шеи. А рукава сделайте до локтя. Вы ведь ничего на этом не потеряете, потому что я заплачу вам назначенную сумму полностью. И простите меня, пожалуйста, за недопонимание и за необдуманные высказывания!

Миледи принесла свои извинения с таким изяществом и в такой искренней манере, что мадам Розин не могла не смягчиться и не ответить на них улыбкой. Правда, в глубине души она пожалела, что такие красивые шея и руки останутся скрытыми от всеобщего обозрения и не станут предметом обсуждения, но все же решила покориться неизбежному. Забрав с собой непристойный, по мнению заказчицы, корсет, она через пару дней предложила ему на замену другой, весьма симпатичный и более подходящий по той простой причине, что он оказался достаточно скромным.

После отъезда из Парижа сэр Филип отвез жену прямо домой, в свое замечательное старое поместье в Уорикшире. Тельма пришла в неописуемый восторг от своего нового обиталища, окруженного могучими дубами. Все здесь – засаженные розами сады, теплицы, просторные комнаты дома, украшенные великолепными гобеленами, старая дубовая мебель, уникальные картины, великолепная библиотека, большие гостиные, обставленные и украшенные в стиле Людовика Пятнадцатого, – все здесь наполняло ее душу гордостью и восхищением с оттенком нежности и светлой грусти. Это был дом Филипа! И теперь она, Тельма, тоже находилась здесь, чтобы все это приносило ему еще большую радость и счастье! Она не могла представить для себя судьбы лучше. Старые слуги, обитающие в поместье, поприветствовали свою новую госпожу с подчеркнутым уважением и были явно поражены ее красотой. Правда, когда они узнали ее получше, их стали еще больше удивлять ее исключительная вежливость и добрый нрав. Экономка, осанистая седовласая дама, которая прислуживала еще предыдущей леди Эррингтон, матери Филипа, объявила, что Тельма – «это ангел». А дворецкий от души поклялся, что с приездом новой хозяйки «он узнал наконец, что такое королева!».

Все обитатели поместья исполнились горячим стремлением чем-то угодить госпоже. При этом, похоже, больше всего был очарован ее ослепительной улыбкой и обезоруживающей вежливостью Эдвард Невилл, личный секретарь и библиотекарь сэра Филипа. Это был скромный, с мягкими чертами лица мужчина лет сорока пяти, который из-за сутулости, седых волос и близорукости казался значительно старше, чем на самом деле. Тельма была особенно добра и любезна с Невиллом, поскольку муж рассказал ей его историю, короткую и печальную. Невилл в свое время женился на миловидной молодой девушке, с которой познакомился, когда зарабатывал на жизнь пением в провинциальных театрах и концертных залах. Он полюбил свою будущую жену, пожалел ее из-за ее бедности и социальной незащищенности и, по сути, спас от той неприглядной жизни, которую она вела. Но после шести месяцев их более или менее счастливой совместной жизни она внезапно ушла от него, не объяснив, почему она сделала это, и не сообщив, куда именно направляется. Горе от этой потери тяжело сказалось на рассудке бедняги. Он захандрил. По профессии он был преподавателем музыки и органистом, но из-за свалившейся на него беды стал настолько рассеянным и необязательным по отношению к своим немногочисленным ученикам, что все они отказались от его услуг. А чуть позже Невилл потерял и должность органиста в одной из поселковых церквей. Это стало для него еще одним тяжелым ударом, поскольку он страстно любил музыку и был к тому же весьма набожным человеком. Как раз в этот тяжелый момент своей жизни он случайно познакомился с Филипом Брюсом-Эррингтоном. Тот в это время тоже переживал тяжелый для себя момент – его отец и мать внезапно умерли один за другим в течение всего одной недели. Филип, которому в этой ситуации одиночество в родном доме стало казаться невыносимым, решил на какое-то время отправиться в путешествие за границу. Поэтому он стал настойчиво искать более или менее ответственного человека, которому можно было доверить присмотр за поместьем, где хранились бесценные книги и картины.

Когда один из его приятелей рассказал ему историю Невилла, Филип со своей обычной импульсивностью решил, что именно такой человек ему и нужен – джентльмен по рождению, по слухам, весьма образованный. Поэтому он тут же предложил ему должность личного секретаря с окладом в двести фунтов в месяц. Удивленный Невилл сначала не мог поверить в то, что ему так повезло, и начал что-то мямлить дрожащими губами и со слезами на глазах. Но Эррингтон прервал его излияния, заявив, что вопрос решен, и попросил его приступить к исполнению своих обязанностей немедленно. Так что Невиллл сразу же и занял предложенную ему вакансию – весьма завидную для человека с его мечтательным характером и одновременной склонностью к размышлениям. Литература и музыка для него были все равно что свет и воздух. Он обращался с книгами, стоящими на полках библиотеки Эррингтона, с почтительной нежностью и часто засиживался за полночь над каким-нибудь старинным манускриптом или пыльным томом, забывая за этим занятием о своих горестях. Находил он моральную поддержку и в своей главной любви – музыке. В нижнем помещении огромной библиотеки поместья был установлен большой орган. Садясь за свой излюбленный инструмент, Невилл проводил за ним по многу часов, извлекая божественные, возвышенно звучащие композиции Палестрины и Перголези, пока беды, обрушившиеся на его голову, не отступали куда-то и не начинали казаться не более чем дурным сном. В такие моменты перед внутренним взором бедняги возникало лицо жены – такое, каким оно было тогда, когда он с ней только познакомился – честное, открытое и печальное, и в душе его пробуждались теплые чувства, которые согревали его в прежние, навсегда ушедшие счастливые дни.

Невилл никогда не терял надежды на то, что встретит свою любимую снова, и время от времени он предпринимал попытки отыскать ее, но все они оказывались бесполезными. Он ежедневно изучал содержание газет, мучимый мрачным предчувствием, что однажды обнаружит в них сообщение о ее смерти. С сильно бьющимся сердцем он ожидал прихода каждой почты в надежде получить от нее письмо, в котором она все ему объяснит, будет умолять о прощении и предложит воссоединиться. Невилл нашел доброго и сочувствующего его горю друга в сэре Филипе, к которому очень сильно привязался, – ему нравилось исполнять желания своего нанимателя, предугадывать его интерес к той или иной теме, точно и пунктуально выполнять все его поручения. Все это приносило Невиллу искреннюю радость и даже счастье. Сначала, получив внезапное известие о том, что его патрон женится, он ощутил смутную тревогу. Но все его опасения по поводу характера и отношения к нему новой леди Брюс-Эррингтон растаяли, как утренний туман, как только он увидел прекрасное лицо Тельмы и ощутил ее дружеское рукопожатие.

Тельма завела привычку каждое утро по пути в комнату для завтрака заглядывать в дверь его маленького кабинета, который примыкал к библиотеке. Невилл тоже довольно скоро привык к мельканию ее платья по утрам в коридоре и ее жизнерадостному «Доброе утро, мистер Невилл!», которое неизменно доставляло ему огромное удовольствие. Это быстро превратилось для него в некий приятный ритуал, задающий тон всему дню. Когда же Тельма попросила его давать ей уроки игры на органе, Невилл исполнился гордости. В его памяти навсегда остался момент, когда он впервые услышал, как она поет. Он тогда играл чудную композицию Страделлы «Аве Мария», а Тельма, стоя рядом с мужем и слушая, внезапно воскликнула:

– Боже, да ведь мы пели это в Арле!

И тут же своим чудным, исключительно приятным на слух голосом подхватила исполняемую на органе торжественную мелодию. Сердце Невилла дрогнуло от наслаждения – он слушал Тельму с изумлением и восторгом, затаив дыхание, а когда произведение закончилось и под сводами библиотеки перестали звучать и орган, и пение, ему показалось, что он только что вернулся с небес на землю.

– Такой голос нельзя хвалить! – сказал он тогда. – Это было бы чем-то вроде святотатства. Божественно!

После этого в старой библиотеке стали часто проходить музыкальные вечера в узком семейном кругу – и, как с возмущением заметила в разговоре со своим мужем миссис Раш-Марвелл, в ту зиму в поместье семейства Эррингтонов в самом деле гостей не приглашали. Филип был абсолютно счастлив и никого не хотел видеть, кроме жены, и сама мысль о том, что ему придется развлекать целую толпу визитеров, которые наверняка помешают ему наслаждаться времяпрепровождением в кругу семьи, приводила его в ужас. Изредка в поместье наведывались представители местного, уорвикширского общества, но Тельму они никогда не заставали, потому что днем она всегда предпринимала длинные прогулки в компании мужа или отправлялась на экскурсии в разные места, так или иначе связанные с именем и жизнью Шекспира. Когда же она сама, проинструктированная Филипом, заезжала к людям из местного общества с визитом, их всякий раз также не оказывалось дома.

Теперь, когда она, ни с кем не сведя знакомств за первые восемь месяцев пребывания замужем, приехала с супругом в Лондон, история повторялась. Гости заезжали к ней днем, а она в это самое время каталась в экипаже. Когда же она отправлялась к кому-то с ответным визитом, ей тоже не удавалось застать хозяев. Она не понимала, что необходимо установить особый день для приема визитов, чтобы гости шли чередой, один за другим. В этот день она должна быть готовой выпивать неограниченное количество чая, без конца говорить банальности и под вечер чувствовать от всего этого невероятную скуку и усталость. Собственно, она не считала нужным знакомиться с большим количеством людей. Ей вполне хватало общения с мужем и его друзьями. Тельма оставила свою карточку во многих разных домах, потому что Филип попросил ее сделать это, но этот так называемый общественный долг ужасно ее забавлял.

– Это что-то вроде игры! – сказала она как-то, смеясь. – Люди приходят и оставляют эти маленькие карточки, чтобы объяснить мне, кто они такие. Потом я отправляюсь к ним и оставляю такие же свои и твои карточки, чтобы объяснить им, кто мы такие, – и так все время. Но при этом на самом деле мы никогда друг с другом не встречаемся! Это так странно!

Эррингтон не считал себя обязанным объяснять жене, что происходило на самом деле – а именно то, что ни одна из леди, оставлявших свои карточки его жене, по сути, не давала ей возможности навестить их, поскольку не называла дня, когда она принимает визиты. Филипу вовсе не казалось необходимым рассказывать ей то, что он уже понял очень хорошо: дамы его круга, как в Лондоне, так и в Уорикшире, решили унижать и игнорировать ее и относиться к ней с пренебрежением, делая это всеми способами, которые они только были в состоянии придумать. Он сам уже получил несколько приглашений, в которых его жена не упоминалась, и оставил их без ответа. Единственным домом, куда ее действительно пригласили в надлежащей форме, был дом леди Уинслей. Эррингтона скорее забавляла, чем мучила или раздражала та позиция противостояния по отношению к его супруге, которую заняли так называемые лидеры общества – он знал почти наверняка, что в конечном итоге она обязательно должна завоевать всеобщую симпатию. Ее до сих пор нигде не видели, за исключением парка, и Филип имел все основания быть довольным тем фурором, который его жена произвела там. Однако его слегка удивляло то, что именно леди Уинслей стала первой, кто прислал официальное приглашение его супруге. Это внушало ему некоторое подозрение. Но, с другой стороны, он, конечно же, в душе не мог не признавать того, что в свое время леди Уинслей была горячо и безрассудно влюблена в него. Он не раз вспоминал одну или две тяжелые сцены, которые ему довелось пережить, находясь с нею наедине, во время которых он рискнул напомнить ей о чувстве долга перед мужем. При этом всякий раз он краснел от стыда, думая о том, что, вероятно, заставил ее испытать чувство отчаяния от того, что ее любовь была отвергнута. И даже теперь он ощущал себя неловко, когда в памяти его всплывали ее слезы, ее страсть и холодные, унизительные для женщины слова, которые он ей говорил. Тем не менее именно леди Уинслей стала первой дамой из высшего общества, которая изъявила желание принять у себя его жену! В этом крылось что-то такое, что Филипу казалось не вполне понятным. В конце концов, он был мужчиной, а мужчине чужды хитрые трюки и уловки светских дам – он выше всего этого. Тельма никогда не встречалась с леди Уинслей, женщины не видели друг друга даже мельком, в парке. Поэтому, когда леди Брюс-Эррингтон получила приглашение на большой прием, устраиваемый в особняке семейства Уинслей, она приняла его – потому что этого желал ее муж, а не по той причине, что она ожидала получить от пребывания на приеме какое-то особенное удовольствие. Когда день приема наконец наступил, Тельма почти и не вспоминала о предстоящем мероприятии – до того момента, когда во время завтрака наедине с мужем, описанного в начале этой главы, Филип вдруг сказал:

– Кстати, Тельма, я послал в банк за фамильными бриллиантами Эррингтонов. Их сейчас привезут. Я хочу, чтобы ты сегодня вечером их надела.

Выражение лица Тельмы стало удивленно-вопросительным.

– Сегодня вечером? А что такое будет сегодня вечером? Я забыла! Ох, вот теперь вспомнила – мы должны ехать к леди Уинслей. И что там будет, Филип?

– Ну, там будет очень много разных людей – они будут толпиться сначала на лестнице, а потом и во всех залах. Ты увидишь всех тех дам, которые в свое время приглашали тебя, и тебя им представят. Еще, полагаю, там будет очень много не очень хорошей музыки и несъедобный ужин. Ну и… и… это все!

Тельма засмеялась и укоризненно покачала головой.

– Я небе не верю, мой мальчишка-проказник, – сказала она, вставая со своего места. Затем, обвив руками шею мужа, она опустилась на колени, с любовью глядя ему в глаза. – Ты почти такой же вредный, как мистер Лоример, который во всем замечает смешное и нелепое! Я совершенно уверена, что в доме леди Уинслей люди не будут толпиться на лестнице – это всем будет создавать неудобства. А если на приеме будет звучать музыка, то она будет хорошей. И ужин тоже – хозяйка не позволит, чтобы ее знакомые, съев его, заболели.

Филип ничего не ответил. Он внимательно разглядывал свою ослепительно красивую супругу и, казалось, полностью погрузился в это занятие.

– Надень то платье, что было куплено у Уорта, – вдруг коротко сказал он. – Мне оно нравится – тебе очень идет.

– Конечно, я надену то, что ты скажешь, – ответила Тельма, все еще смеясь. – Но почему? Какое это имеет значение? Ты хочешь, чтобы сегодня вечером я выглядела особенно красивой?

Филип глубоко вздохнул.

– Я хочу, чтобы ты затмила всех женщин, которые там будут! – заявил он, сделав на этих словах явный акцент.

Тельма задумалась.

– Мне кажется, что это не будет приятно, – сказала она рассудительно и немного грустно. – Кроме того, это невозможно. И это неправильно – хотеть, чтобы я заставила всех остальных дам почувствовать неудовлетворенность собой. Это непохоже на тебя, мой Филип!

Эррингтон нежно прикоснулся кончиками пальцев к золотистому завитку волос своей супруги.

– Ах, дорогая! Ты не знаешь, что это за мир и какие странные люди его населяют! Ну да ладно! Не забивай себе этим голову. Сегодня вечером ты увидишь наше высшее общество словно бы с высоты птичьего полета, а потом расскажешь мне, как оно тебе понравилось. Мне любопытно будет узнать, что ты думаешь о леди Уинслей.

– Она ведь красивая, верно?

– Ну, по крайней мере, так считает большинство ее знакомых и она сама, – с улыбкой ответил Филип.

– Мне нравится смотреть на красивые лица, – тепло произнесла Тельма. – Кажется, будто смотришь на картины. С тех пор, как я живу в Лондоне, я видела очень много таких лиц – и это очень приятно. Но, правда, у меня сложилось впечатление, что ни одна из тех прекрасных женщин, которых я здесь видела, не кажется счастливой и не обладает крепким здоровьем.

– Половина из них страдают нервными заболеваниями. И вообще с ними со всеми что-нибудь не так из-за слишком большого потребления чая и из-за чересчур тугой шнуровки корсетов, – ответил Эррингтон. – А те немногие, которые более или менее здоровы, слишком крупные и так увлекаются охотой и прочими подобными развлечениями, что толстеют и становятся чересчур краснощекими и вообще похожими на конюхов. Они не в состоянии следовать правилу золотой середины. Что ж! – Филип поднялся из-за стола. – Пойду повидаюсь с Невиллом, а потом займусь делами. А ты днем поезжай куда-нибудь подышать свежим воздухом, а потом отдохни как следует, моя дорогая, – потому что ты увидишь, что «неофициальный домашний прием» может быть более утомительным, чем подъем на гору в Норвегии.

Филип поцеловал супругу и ушел, предоставив ей заниматься повседневными делами. Их было немало, потому что Тельма изо всех сил старалась понять, как работает «Истеблишмент Эррингтона», то есть как все устроено в его доме. Каждое утро она отправлялась к миссис Партон, экономке. Та принимала ее с большим уважением и приязнью и просвещала относительно каждого элемента управления домом и производимых ежедневно расходов, так что Тельма в целом была довольно хорошо знакома с тем, как и что происходит в домашнем хозяйстве.

Тельма умела все делать ненавязчиво. Думая об удобстве и благополучии всех представителей прислуги, она, тем не менее, без колебаний пресекала ненужные роскошества и чрезмерную трату средств. Однако ей удалось удерживать этот контроль так мягко и незаметно, что он почти не ощущался. Правда, ее муж сразу же заметил снижение еженедельных расходов, хотя казалось, что доме все было в точности так же, как и раньше. У Тельмы было очень развито чувство здравого смысла, поэтому она не понимала, с какой стати она должна бездумно тратить деньги своего мужа только потому, что их много. Так что получалось, что в ситуации, когда хозяйство в значительной степени находилось под управлением Тельмы, ее супруг, не прилагая к этому никаких усилий со свой стороны, делался еще богаче. Интерьеры его дома понемногу становились менее старомодными и более элегантными. В комнатах появились в качестве украшения цветы – Тельма вcегда расставляла их повсюду сама. Она же завела в большой теплице клетки с птицами, которые теперь оглашали ее внутреннее пространство своим веселым щебетанием. И постепенно вокруг Филипа стало возникать то тонкое, неуловимое, что принято называть такими словами, как «дом» и «уют». Прежде он очень не любил свой роскошный городской особняк, находя его скучным, холодным и даже мрачным. Теперь же он незаметно для себя изменил свое мнение и стал считать его очаровательным, не понимая, как это он раньше не замечал многие из его положительных сторон.

Поэтому, когда настал вечер того дня, на который был назначен многолюдный прием у леди Уинслей, он с сожалением оглядел ставшую милой его глазу роскошную гостиную с ярко горевшим камином, глубокими, но легкими креслами, множеством книг, роялем, и ему ужасно захотелось, чтобы они с женой остались дома и провели этот вечер в покое, по-семейному. Он взглянул на часы – они показывали десять. Торопиться было некуда – Эррингтон не имел ни малейшего желания приезжать в дом семейства Уинслей слишком рано. Он знал, какой эффект произведет появление Тельмы, и улыбнулся, в очередной раз подумав об этом. Сейчас он ждал того момента, когда она будет полностью готова – сам он уже был в полном вечернем облачении и выглядел весьма впечатляюще. С минуту или около того он, испытывая все же некоторое нетерпение, походил взад-вперед по комнате, затем взял в руки томик Киттса, бросился в кресло и вскоре увлекся чтением. Его глаза скользили по страницам книги, когда он вдруг ощутил легкое прикосновение к плечу и услышал, как знакомый голос, в котором чувствовались нотки сдерживаемого смеха, спросил:

– Филип! Я тебе нравлюсь?

Вскочив на ноги, Эррингтон оказался лицом к лицу с женой и на какой-то момент потерял дар речи. Совершенство ее внешности никогда не прекращало поражать его и будить в нем восхищение и страсть. Но сейчас, в этот вечер, когда Тельма стояла перед ним в простом бархатном платье цвета слоновой кости со шлейфом, в диадеме из семейных бриллиантов, бросающих яркие отблески на ее идеальной формы белоснежные шею и руки, она была красива, словно ангел. Она выглядела настолько прекрасной, светилась таким неподдельным счастьем, что, с грустью глядя на нее, Филип невольно подумал о том, не совершает ли он ошибку, вводя настолько совершенное, настолько невинное создание, как его супруга, в то общество, которое ей предстояло познать и в котором господствовали фальшивый блеск и чудовищное лицемерие, ставшие нормой. Думая об этом, он молчал, и Тельма встревожилась.

– О, ты недоволен! – жалобно воскликнула она. – Я выгляжу не так, как ты хотел! Что-то не то.

Филип привлек Тельму к себе и поцеловал с трогательной нежностью.

– Тельма, любовь моя, моя дорогая! – сказал он дрогнувшим голосом. – Ты просто не представляешь – да и как ты можешь это представлять, – что я сейчас думаю о тебе. Удовлетворен ли я тем, как ты выглядишь? Доволен ли? Боже правый – какие все это мелкие, негодные слова, неспособные выразить мои чувства к тебе! Я могу попытаться сказать тебе, как ты выглядишь, потому что это никогда и ни за что не сделает тебя тщеславной. Ты прекрасна! Ты самая красивая женщина, какую я когда-либо видел, а сегодня вечером ты выглядишь еще более прекрасной, чем прежде. Но ты больше, чем красива, – ты хорошая, настоящая, чистая, а наше общество… Боюсь, я невольно разрушу твои иллюзии. Понимаешь, дорогая моя, до сих пор мы принадлежали только друг другу и существовали только друг для друга. И вот теперь у меня возникает дурацкое ощущение, будто, если бы все сложилось иначе и мы с тобой не были бы вместе и не были бы так близки… В общем, хочу – я молю Бога об этом, – чтобы ты всегда была моей и чтобы никто не вмешивался в наши отношения!

Тельма посмотрела на мужа с улыбкой, но явно была изумлена.

– Похоже, за то время, что прошло с утра, ты изменился, мой милый, – сказала она. – Тогда ты хотел, чтобы я надела на прием к этой самой леди Уинслей конкретное платье, вот именно это, и украшения, принадлежащие твоей семье. А теперь я вижу в твоих глазах печаль, и у меня такое впечатление, что ты предпочел бы, чтобы мы туда вообще не ездили. Но разве мы не можем просто взять и остаться дома? Я сниму эти украшения, и мы посидим вместе и почитаем. Давай сделаем так?

Филип рассмеялся.

– Я верю, что, если бы я попросил тебя об этом, ты так бы и поступила, – сказал он.

– Ну конечно! Я совершенно счастлива вдвоем с тобой. И меня совершенно не волнует этот прием – что он для меня, если ты не хочешь туда ехать?

Эррингтон снова поцеловал жену.

– Тельма, не балуй меня слишком сильно! – воскликнул он. – Если ты позволишь мне руководствоваться исключительно моими желаниями, кто знает, в какого ужасного домашнего тирана я могу превратиться! Нет, дорогая, сегодня вечером мы должны поехать на этот прием, и с этим ничего не поделаешь. Видишь ли, мы ведь приняли приглашение, так что давай не будем вести себя грубо и неучтиво. И потом, – добавил Филип, снова окинув Тельму восхищенным взглядом, – я хочу, чтобы все увидели мою норвежскую розу! Пойдем! Экипаж уже ждет.

Супруги прошли через холл, где стояла Бритта, держа наготове длинную накидку из бледно-голубого бархата, отделанную белым мехом. Девушка закутала в нее свою любимую фрекен. Она окинула взглядом Тельму с головы до ног – от роскошной драгоценной диадемы до маленьких, украшенных жемчугом туфелек, выглядывавших из-под великолепного светлого платья, и ее розовое личико засветилось обожанием и гордостью. По ее мнению, Тельма была облачена в самый прекрасный туалет, равного которому до нее не надевала ни одна женщина на свете.

– Спокойной ночи, Бритта! – ласково сказала Тельма. – Можешь меня не дожидаться. Ты наверняка устала.

Бритта в ответ только улыбнулась – было очевидно, что она намерена, если потребуется, просидеть без сна до утра, но уж никак не допустит, чтобы ее госпожа, вернувшись, осталась без помощи прислуги. Промолчав, она, стоя в дверях, дождалась момента, когда Филип, подсадив жену в экипаж, сел в него сам. Когда экипаж уехал, она еще какое-то время оставалась под широким навесом крыльца и мечтательно смотрела вслед.

– Может, вам лучше все же пойти в дом, мисс Бритта? – почтительно осведомился дворецкий, который с большим уважением относился к маленькой горничной госпожи Тельмы.

Бритта, спустившись с облаков на землю, повернулась и шагнула через порог обратно в холл.

– Наверное, там будет много разных хороших, добрых господ? – поинтересовалась она.

Дворецкий задумчиво почесал пальцем нос.

– Добрых господ? В доме Уинслеев? Ну, что касается одежды, то смею предположить, что да. Но таких, кто был бы подобен миледи, – ни одного! – заявил дворецкий и в подтверждение своих слов несколько раз отрицательно качнул головой.

– Ну конечно! – радостно подхватила Бритта. – Мы это очень хорошо знаем, Моррис! Во всем мире не найдется никого такого, как миледи! Но я вам вот что скажу – я думаю, что очень многие люди будут относиться к ней ревниво.

Моррис улыбнулся.

– Уж в этом можете не сомневаться, мисс Бритта! – сказал он с глубокой убежденностью. – Ревниво! Ревниво – в данном случае неподходящее слово. Послушайте. – Дворецкий обозрел стоящую перед ним молоденькую девушку покровительственным, отеческим взглядом. – Вы, собственно, пока всего лишь дитя и потому не можете знать окружающий мир достаточно хорошо. Я же служу в этой семье уже двадцать пять лет. Я знал мать сэра Филипа, леди Эулалию – он назвал свою яхту в ее честь. Ах! Она была замечательной женщиной. Она приехала в Англию из Австрии. И у нее были настолько же темные волосы, насколько они светлые у нынешней леди Брюс-Эррингтон. Куда бы она ни отправилась, женщины вокруг нее чуть не плакали от злости и зависти из-за ее красоты. Каких только сплетен они о ней не придумывали! Знаете ли, в обществе такое случается.

– Ну да. Все так же, как в Боссекопе, – тихонько пробормотала Бритта – скорее, себе самой, нежели в расчете, что ее услышит Моррис. – Только Лондон размером побольше. А скажите, Моррис, – продолжила она уже погромче, – наверное, найдутся и такие, кто станет ненавидеть миледи?

– Не сомневаюсь, – философски заметил дворецкий. – Ничуточки не сомневаюсь! Ненависти в обществе хватает, и поводы для нее могут быть самыми разными. Если леди красива, словно ангел, и затмевает всех там, где появляется, трудно ожидать, что другие дамы будут очень уж ее любить. Это заложено в человеческой природе – по крайней мере, в женской. Мужчин обычно не слишком заботит то, как они выглядят внешне, – разве что речь идет о совсем уж молодых людях. Но если относиться к этому терпимо, то у них это со временем проходит.

Бритта снова глубоко задумалась. Она медленным шагом отправилась в комнату своей госпожи и начала там прибираться, чтобы ликвидировать оставшийся небольшой беспорядок.

– Нет, вы только подумайте! – громко заговорила она сама с собой. – Кто-то может возненавидеть фрекен даже в Лондоне точно так же, как ее ненавидели в Боссекопе, – и все из-за того, что она совершенно не похожа на других. Что же, значит, я стану держать глаза открытыми, и если кто-то станет замышлять что-нибудь против нее, я быстро все выясню! Дорогая моя, красавица моя! Я знаю, что этот мир жесток. Но она не должна стать из-за этого несчастной, и я постараюсь ей помочь!

Сделав это заявление, Бритта поцеловала носок туфельки Тельмы, убрала обувь на место и, пригладив свои кудряшки, отправилась ужинать.

Глава 20

Такие люди живут и процветают в этом мире – ни во что не верящие, неисправимые, не способные к милосердию. Давайте же накинемся на них, дорогие друзья, собрав все силы!

Уильям Теккерей

Кто может адекватно описать радостное возбуждение от посещения аристократического «большого приема»? Многолюдного, масштабного, роскошного домашнего мероприятия, которое дает возможность лицезреть то, что в сознании людей, не принадлежащих к подлинным сливкам общества, часто формулируется расхожей фразой «никогда не видел такой толпы на лестнице!»? Кто в состоянии достаточно ярко хотя бы внешне описать дом, где происходит подобное событие, и прилегающее к нему пространство – даже при том, что в царящем вокруг такого дома столпотворении карет и экипажей, кричащих мальчишек на побегушках и взмыленных полицейских, по сути, нет ничего приятного? Кто сумеет изобразить обычными человеческими словами обиду и возмущение, обуревающие важных, полных собственного достоинства кучеров, которым создают помехи ничего плохого не замышляющие, но такие бестолковые «простые» кебмены? Кому по силам достойно рассказать об очаровании закрытой сверху полосатыми тентами улицы, по обеим сторонам которой расставлена целая коллекция тропических растений в дюжинах горшков, привезенных специально для оформления и освещенных китайскими фонариками? Куда до всего этого апельсиновым рощам Италии, озаренным мягким светом южной луны! Разве может все это сравниться с чудесами в виде полосатых полотняных навесов? Ведь растения и лунный свет – это всего лишь произведения природы, а они не вызывают у людей изумления и восхищения. А вот улица, укрытая матерчатыми навесами, неизменно вызывает эти чувства! Как только где-нибудь появляются подобные атрибуты, вокруг сразу же собирается толпа детей-беспризорников и горничных, чтобы поглядеть на это великолепие. Когда им надоедает просто стоять и глазеть, они начинают расхаживать туда-сюда, получая от этого странное удовольствие. Нищий, мучимый голодом и мечтающий раздобыть корку хлеба, тоже приостанавливается при виде всего этого, чтобы поинтересоваться у страдающего насморком подметальщика, что тут будет – свадьба или прием. И если оказывается, что полотняные навесы над улицей растянуты по случаю предстоящего свадебного торжества, нищий задерживается, чтобы посмотреть на прибывающих гостей. Если же выясняется, что в этом месте состоится бал или прием, бедолага уходит, но собирается вернуться в то время, на которое назначено мероприятие, и по крайней мере попытаться уговорить кого-нибудь из участников действа швырнуть ему пенни, чтобы затем раздобыть какой-нибудь еды на ужин. Да – большое количество людей испытывает горькие чувства при виде полотняных тентов, растянутых над улицей. Это люди, которые не могут позволить себе устраивать вечера и приемы, хотя им бы тоже этого хотелось. Например, хорошенькие молодые девушки, которым никогда в жизни не доводилось бывать на танцах и которые всеми своими невинными сердцами мечтают хоть одним глазком взглянуть – хотя бы разок взглянуть! – на то, что для них недостижимо и о чем они могут только мечтать. И еще одинокие юноши, которые простодушно полагают, что все те, кто обладает привилегией пройти между двух рядов экзотических растений в кадках, о которых здесь упоминалось, должно быть, объединены между собой самой крепкой дружбой, какая только возможна. Нищие, голодные мужчины и женщины, исходя слюной, представляют себе ломящиеся от изысканных яств столы, скрытые за стенами домов, вокруг которых натянуты полосатые тенты. Они думают о лакомствах, даже названий которых им не приходилось слышать ни разу в жизни и о которых они не имеют ни малейшего представления. А между тем весьма возможно, что время от времени мимо всего этого проходит некий Мудрец с мрачным лицом и хмурит брови при виде расточительства, безумной, бесполезной роскоши, хвастовства и притворства, которые символизируют подобные Улицы, Затянутые Тентами. Временами он может, словно герой старинных трагедий, пробормотать себе в бороду что-то вроде «Ничего, придет время, когда вы за это поплатитесь!». Да, мистер Мудрец, несомненно, так и случится. Это должно произойти. Но только не благодаря вам или какому-то еще человеческому вмешательству, чьей-то воле. Современное общество само таит в себе семена собственного разрушения. Но даже самому ярому нигилисту, который произносит страшные клятвы, обещая покончить со всем этим, придется терпеливо ждать, пока эти семена созреют и прорастут. Потому что справедливость Всевышнего подобна жерновам, которые мелют медленно, и по этой причине проходит много времени, прежде чем они с безжалостной силой уничтожают то или иное зло. Так что у тех людей, которых не устраивают действующие законы общества, при всем их благородстве и стремлении к справедливости нет никакой возможности ни ускорить, ни замедлить действие воли Божьей, Провидения. А потому пусть легкомысленные представители рода человеческого делают, что хотят, и давайте не будем пугать их рассказами о будущих землетрясениях и прочих катаклизмах. Поверьте мне, они так жалки в своем тщеславии! Их ценности настолько ненадежны и недолговечны и могут так легко улетучиваться, что их в самом деле впору пожалеть! А Улицы, Затянутые Полосатыми Тентами, украшенные диковинными растениями и искусственным освещением, чаще всего возникают по воле самых скверных людишек, которые привыкли, словно избалованные дети, играть со всем тем, что должно быть свято, – любовью, честью, верой и надеждой. И они быстро сходят в могилу без всякого утешения, если не считать энного количества денег, почитаемых ими за ложный эталон счастья, но и их они, умирая, не в силах взять с собой и вынуждены оставлять на земле.

Так что одноногий нищий мальчишка, подметающий улицу рядом с домом семейства Уинслей, вполне может оказаться счастливее хозяина этого внушительного особняка. У него новая метла, и к тому же мистер Эрнест Уинслей дал ему два апельсина и большой кусок сахарного леденца. Подметальщик – любимец и протеже Эрнеста. Умный и симпатичный Эрнест считает, что иметь только одну ногу – это «ужасно стыдно», и много раз прямо и недвусмысленно говорил об этом. И хотя сам маленький калека никогда не думал о своем физическом недостатке в таком свете, он безмерно благодарен за помощь и сочувствие со стороны юного джентльмена, высказанные столь прямо и непосредственно. Сегодня вечером, когда в особняке семьи Уинслей проводится большой домашний прием, он стоит, опираясь на рукоятку метлы и облизывая свой леденец, и с восторгом смотрит на все, что происходит на Парк-лейн. На великолепные экипажи, гарцующих лошадей, блестящие ливреи лакеев, возбужденных кебменов, прекрасные туалеты прибывающих на прием дам, с иголочки одетых мужчин с царственной осанкой. Он никому из них не завидует. Нет, только не он! С какой стати? Подаренные ему два апельсина лежат у него в кармане, все еще нетронутые. И вряд ли кто-либо из толпы разряженных гостей на приеме в особняке Уинслеев получит такое же удовольствие от деликатесов, загромождающих столы в господском доме, как он, мальчишка-подметальщик – от скромного, но приятного и освежающего десерта, который он прячет в своей одежде. Его восхищает разворачивающееся перед ним зрелище, и он то и дело шепотом отпускает комментарии по поводу его участников, обозначая их личными местоимениями «он» или «она». Мальчишка впитывает происходящее, не обращая ни малейшего внимания на следящего за порядком полисмена с суровым взглядом. Между делом, словно бы проявляя чрезмерную активность, он обмахивает метлой край расстеленной на мостовой и тротуаре малиновой ковровой дорожки из мягкого фетра – это позволяет ему время от времени на несколько секунд заглянуть в распахнутую входную дверь особняка и увидеть, «что там и как».

А заодно рассмотреть людей, находящихся там, внутри! Судя по виду джентльменов, которых можно разглядеть в вестибюле и на лестнице, им мероприятие не доставляет большого удовольствия – во всяком случае, лица у них весьма серьезные, а не радостные, а если судить по тому, как небрежно и утомленно они опираются на лестничные перила, они вообще весьма недовольны и ощущают в первую очередь глубокую усталость. Часть гостей принадлежит к представителям молодого поколения аристократических фамилий. Они не столь опытные и прожженные, как их родственники и знакомые постарше, но их тоже никак нельзя назвать невинными. Их заманила в ловушку домашнего приема в доме леди Уинслей надежда на то, что им удастся добиться близости с хозяйкой и получить возможность похваляться этим. Другие (представителей этой категории можно, пожалуй, назвать самыми несчастными из гостей) являются никем, а именно мужьями, отцами и братьями общепризнанных «красавиц», которых они были вынуждены сопровождать по обязанности – в противном случае их наверняка просто не пригласили бы на это мероприятие. Эти люди на подобных приемах большую часть времени проводят на лестнице в отрывочных разговорах с товарищами по несчастью. Они то и дело устало зевают, а в это время где-то неподалеку профессиональная оперная певица упражняет свой голос, исполняя в зале этажом выше хроматические гаммы и трели. На прием каждую минуту приходит и уходит масса людей. На лестницах и в помещениях особняка стоит несмолкающее шуршание шелка и атласа. В помещениях невыносимо жарко, воздух пропитан ароматами духов, источаемых кружевами и носовыми платками. Везде стоит несмолкающий гул голосов, прерывающийся только перед тем, как представители знати соизволят весьма приличным образом рассмеяться – дамы выдыхают бесцветное хихиканье, а мужчины производят напряженное «ха-ха-ха!», которое кажется жалкой пародией настоящего веселья.

Наконец из женской гардеробной появляются две приметные фигуры. Одна из них заметно расплывшаяся – она принадлежит пожилой женщине с седыми волосами, на весьма объемной шее которой блестит бриллиантовое ожерелье. Другая – стройная девушка в бледно-розовом платье, с темными глазами и восхитительной фигурой. Расположившиеся на лестнице мужчины тут же поспешно и уважительно расступаются, чтобы дать им дорогу.

– Как поживаете, миссис Ван Клапп? – интересуется один из них.

– Рад вас видеть, мисс Марсия! – произносит другой, молодой человек с волосами песочного цвета и с большой гарденией в петлице. В глазу молодого человека поблескивает монокль.

Услышав его голос, мисс Марсия останавливается и одаряет его удивленной улыбкой. Она весьма миловидна – да что там, просто волшебно хороша и двигается с поистине очаровательными грацией и изяществом. Почему, ну, почему бы, спрашивается, ей не говорить больше ничего и на этом закончить общение с молодым человеком, прервав его на полуслове. Но она снова заговаривает, и все ее очарование разом исчезает.

– А-а-а, вот оно как! Ну и ну! – восклицает она. – А я думала, что вы в Па-а-а-риже! Ма, ты представляешь, лорд Алджи здесь! И это так замечательно! Если бы я знала, что вы будете здесь, я бы осталась дома – да, так бы я и сделала!

Девушка весьма кокетливо кивает своей изящной головкой с блестящими каштановыми волосами. Ее мать, непрерывно сияя дежурной улыбкой, начинает подниматься по лестнице и жестом манит дочь за собой. Марсия идет за ней, а следом устремляется и лорд Алджернон Машервилл.

– Вы… что вы такое сказали! – жалобно бормочет он. – Вы… Вы ведь не возражаете против моего присутствия здесь, правда? Что до меня, то я… я ужасно рад видеть вас снова, знаете ли… ну, и все такое!

Марсия бросает на него короткий внимательный взгляд, который чем-то напоминает взгляд сороки – оценивающий и хладнокровный.

– О да! Пожалуй! – говорит Марсия с плохо скрываемым презрением. – Ну-у-у, вы что же, думаете, я вам верю? Вот дела! А вы хорошо провели время в Па-а-а-риже?

– Да, можно так сказать! – отвечает лорд Машервилл довольно равнодушно. – Я вернулся всего два дня назад. Леди Уинслей случайно встретила меня в театре и пригласила заглянуть к ней сегодня – как она сказала, «чтобы немного повеселиться». У вас есть хоть какое-то представление о том, что она имела в виду?

– Конечно! – отвечает Марсия, уроженка Нью-Йорка, с несколько гнусавым смешком. – А вы что же, этого не знаете? Мы все здесь для того, чтобы поглядеть на какую-то рыбачку с диких просторов Норвегии, на которой в прошлом году женился сэр Филип Эррингтон. Я так думаю, она всем нам устроит веселую жизнь. Как вы полагаете?

После этих слов собеседницы лорд Машервилл колеблется. Ему явно мешает монокль в глазу, и он теребит прикрепленный к нему черный шнурок. Он не блещет особым умом и вообще является едва ли не самым кротким и застенчивым из смертных. Но он джентльмен на свой бесхитростный лад и манер, и в его душе живут некие рыцарские понятия, а это все же лучше, чем совсем ничего.

– Я ничего не могу сказать по этому поводу, мисс Марсия, – говорит он с оттенком нервозности. – Я слышал в клубе, что… что леди Брюс-Эррингтон настоящая красавица.

– Да ну! – восклицает Марсия и разражается визгливым хохотом. – Неужели? Но, полагаю, ее красота в любом случае не позволит ей как следует овладеть правилами английской грамматики!

Лорд Машервилл ничего на это не отвечает. К этому моменту они с Марсией и ее матерью уже добрались до заполненной людьми гостиной, где леди Уинслей, облаченная в наряд из рубинового бархата, в украшениях из розовых бриллиантов, принимает гостей. Просто знакомых она встречает прохладной улыбкой и кивком. На близких друзей и подруг она устремляет многозначительный взгляд своих темных глаз. Она вся, от макушки до пят – живое воплощение высокомерия и сознания собственного совершенства. Рядом с ней стоит ее муж, несколько мрачный, но одинаково вежливый и доброжелательный по отношению ко всем прибывающим – он выполняет обязанности хозяина дома безукоризненно. Еще ближе к леди Уинслей, чем он, расположился сэр Фрэнсис Леннокс, который в паузах между волнами гостей находит время для того, чтобы шептать в ее розовое ушко какие-то малозначимые мелочи. В какой-то момент он даже рискует чуть поправить маленький венок бледных роз на ее плече, прикрепленный к одной из бретелек (их из вежливости называют рукавами), которые каким-то чудом удерживают корсет платья хозяйки дома там, где ему положено быть.

Миссис Раш-Марвелл тоже здесь – во всем своем блеске. Ее благодушное лицо с небольшим аккуратным носом сияет от удовольствия. Внушительный шлейф ее платья, сшитый из черного атласа и украшенный блестками, всем мешает, ее объемистый бюст колышется, словно неспокойное море. Его движения ограничивает лишь прозрачная кружевная вставка. Но все же миссис Раш-Марвелл – сама скромность в сравнении с хозяйкой особняка, чьи прелести выставлены напоказ с такой бесстыдной откровенностью, словно она балетная танцовщица. Впрочем, надо признать, что с нее берет пример и большинство остальных съехавшихся на прием дам. А присутствует ли на мероприятии мистер Раш-Марвелл? О да – с некоторым трудом мы находим его. Он прижат к стене и отделен от остальных роялем. Мистер Раш-Марвелл занят тем, что внимательнейшим образом изучает большой альбом, с почти нездоровым интересом рассматривая портреты людей, которых он никогда в жизни не видел и никогда не увидит. Рядом с ним стоит какой-то унылый прыщавый коротышка с длинными волосами, который смотрит на продолжающую расти толпу в комнате почти с ужасом в глазах. Раз-другой он бросает нерешительный взгляд на мистера Марвелла, словно намеревается заговорить – и наконец в самом деле к нему обращается, похлопав поглощенного изучением альбома мужа миссис Раш-Марвелл по плечу с несколько неожиданной энергией.

– Я здесь для того, чтобы ихрать! – объявляет он. – Ихрать на бианино! Я великий музыкант! – Мужчина закатывает глаза кверху и, словно сдерживая рвущийся наружу восторг, начинает перечислять, загибая пальцы: – Бариж, Вена, Рим, Берлин, Санкт-Бетербург – меня знают везде! И уважают! Понимаете? – Он указывает на петлицу, в которую продета миниатюрная красная ленточка. – Это от Имбератора! Кайзера Вильгельма! А это от русского царя! – Человечек показывает перстень на мизинце. Затем он еще одним быстрым движением достает из жилетного кармана на глазах пораженного собеседника массивные золотые часы. – А это от моих барижских учеников! Я бианист! И я здесь, чтобы ихрать!

Произнеся эту тираду, коротышка расчесывает растопыренными пальцами свои длинные локоны и с вызывающим видом оглядывается вокруг. Мистер Раш-Марвелл слегка испуган. Ему кажется, что такого эксцентричного человека следует как-то успокоить. Совершенно очевидно, что его просто необходимо каким-то образом угомонить!

– Да, да, я все прекрасно понимаю! – блеет он, глядя на раздраженного гения и старательно кивая. – Вы здесь, чтобы играть. Именно! Да, да! Мы все скоро получим удовольствие от вашей игры. Уверен, это будет великолепно! Вы ведь прославленный герр…

– Махтенклинкен! – высокомерно произносит пианист. – Прославленный Махтенклинкен!

– Да … о, да! – Мистер Марвелл в отчаянии пытается произнести эту фамилию и с ужасом понимает, что ему это не под силу. – О да! Я слышал о вас, вы очень известны, герр… э-э… Махтен… Да-да, конечно! Умоляю, извините меня, я на минутку!

С благодарностью поймав повелительный взгляд супруги, мистер Раш-Марвелл отходит от рояля и присоединяется к ней. Она разговаривает с семейством Ван Клаппов и хочет, чтобы он увел куда-нибудь мистера Ван Клаппа, седобородого пожилого мужчину c лукавым лицом. Миссис Раш-Марвелл нужно спокойно и без помех обсудить с миссис Ван Клапп и Марсией подробности скандала.

В этот вечер найти место, где можно было бы присесть, во всем весьма просторном особняке семейства Уинслей практически невозможно – все диваны, оттоманки, стулья и кресла заняты полнеющими пожилыми дамами. Поэтому большая и лучшая часть собравшихся общается стоя, вежливо улыбаясь друг другу льстивыми улыбками и разговаривая с такой скоростью, словно их жизни зависят только от того, сколько слов им удастся произнести в течение ближайших двух минут. Миссис Раш-Марвелл, миссис Ван Клапп и Марсия медленно пробираются сквозь плотную толпу тараторящих и без конца улыбающихся людей, пока не оказываются рядом с леди Уинслей. Тут четверо дам образуют плотный кружок. Как только ей представляется такая возможность, миссис Марвелл шепчет на ухо хозяйке:

– Они пришли?

– Современный Парис и новая Елена Прекрасная? – со смехом уточняет леди Клара и пожимает белыми как снег плечами. – Нет, еще нет. Возможно, они вообще не появятся. Марсия, дорогая, вы выглядите совершенно очаровательно! А где лорд Алджи?

– Насколько мне известно, он не в тысяче миль отсюда! – отвечает Марсия, многозначительно прикрыв на мгновение свои темные глаза. – Сейчас он болтается где-то здесь! Ну надо же! Я вижу в дверях несколько разгоряченного мистера Лоримера!

Слово «разгоряченный» вряд ли можно считать подходящим для описания состояния Джорджа Лоримера, который со свойственным ему хладнокровием, но весьма решительно локтями прокладывает себе дорогу среди голых дамских плеч и спин, толстых обнаженных рук и длинных шлейфов, которые серьезно затрудняют его продвижение. Однако в конце концов, предприняв для этого немалые усилия, он все же добирается до хозяйки, которая встречает его с довольно холодным выражением лица, надменно приподняв тонкие выщипанные брови.

– Ну надо же, мистер Лоример, мы уже вас почти забыли! – с явной иронией говорит она. – Мы думали, что вы решили навсегда поселиться в Норвегии!

– Вы серьезно? – парирует Лоример с вялой улыбкой. – Это меня удивляет – ведь вы знали, что я вернулся оттуда в августе прошлого года.

– И с тех пор, как я понимаю, вы вели жизнь отшельника? – равнодушно осведомляется ее светлость, раскрывая веер из страусиных перьев и медленно обмахиваясь им.

– Ничего подобного! Я побывал в Шотландии с моим другом, Алеком Макфарлейном, и там прекрасно поохотился. Затем, поскольку я никогда не позволяю моей почтенной матушке проводить зиму в Лондоне, я свозил ее в Ниццу. Из этого замечательного места мы вернулись три недели назад.

Леди Уинслей издает смешок.

– Я вовсе не просила вас давать подробные объяснения по поводу ваших передвижений, мистер Лоример, – беспечным тоном произносит она. – Надеюсь, вы хорошо провели время?

Лоример степенно кивает.

– Да, спасибо! Странно, что я говорю это, но я действительно смог в некоторых случаях получить определенное удовольствие, хотя в целом все было не слишком весело.

– Вы видели вашего друга, сэра Филипа, после того, как он приехал в город? – спрашивает миссис Раш-Марвелл обычным для себя спесивым тоном.

– Неоднократно. В последнее время я довольно часто обедал с ним и леди Эррингтон. Насколько я понимаю, они будут здесь сегодня?

Движения руки леди Уинслей, обмахивающейся веером, становятся чуть быстрее. Ее губы, накрашенные малиновой помадой, зло сжимаются в тонкую линию.

– Ну, вообще-то я их, конечно, пригласила – скорее для проформы, – небрежно замечает она. – Но, если честно, я бы испытала облегчение, если бы они не пришли.

На лице Лоримера проступает выражение любопытства и удивления.

– Вот как! Могу я спросить, почему?

– Мне кажется, причина должна быть для вас совершенно очевидна, – говорит леди Уинслей, и глаза ее враждебно сверкают. – Что касается сэра Филипа, то с ним все в порядке – он джентльмен по рождению. Но женщина, на которой он женился, не леди, и для меня принимать ее у себя – это очень неприятная обязанность.

Лоример чуть приподнимает брови, притворяясь, что слегка шокирован.

– Я полагаю, – медленно говорит он, – я полагаю, что вы вскоре убедитесь, что ошибаетесь, леди Уинслей. Мне кажется…

Тут Лоример делает паузу, и миссис Раш-Марвелл устремляет на него немигающий взгляд, ожидая продолжения.

– Вы хотите сказать, что она – женщина образованная? – холодно осведомляется она. – По-настоящему хорошо образованная?

Лоример смеется.

– Ну, не так, как того требуют принятые в современном обществе стандарты! – отвечает он.

Миссис Марвелл презрительно фыркает, леди Клара снова поджимает губы. Как раз в этот момент все начинают уважительно реагировать на появление одного из наиболее важных гостей вечера – широкоплечего мужчины, довольно небрежно одетого, с всклокоченными волосами, приятным лицом и внимательным, лукавым взглядом. При его появлении многие из сидящих с благоговением встают со своих мест. Это Бофорт Лавлейс, или, как его часто называют, «Бо» Лавлейс, блестящий писатель-романист, критик и безжалостный сатирик. Для него высшее общество – это что-то вроде своеобразной игрушки, заводной юлы, которую он время от времени по своему желанию раскручивает у себя на ладони ради собственного удовольствия. Когда-то он начинал как чердачный бумагомаратель, питавшийся одним лишь хлебом с сыром и надеждами на успех. Теперь же он более шести месяцев в году проводит в своем сказочно красивом дворце, стоящем на берегу озера Комо. Именно его в свое время презирали, всячески насмехаясь над ним, светские дамы, поскольку он был плохо и неряшливо одет. Тем не менее, сейчас те же самые дамы используют все приемы и ухищрения, которые существуют в арсенале слабого пола, в бесплодных попытках очаровать его и расположить к себе. Он же смеется на ними и их жалкими потугами – и делает это без всякой пощады. Своим зорким взглядом он мгновенно замечает пудру на их якобы цветущих щеках, кармин на их губах, сурьму на их бровях и тушь на их ресницах. Он легко отличает парики и шиньоны от натуральных волос, от него невозможно скрыть попытки дам с помощью шнуровок и утяжек сделать свои фигуры стройнее, отчего они выглядят неестественно. И, как жизнерадостный сатир, веселящийся на лесной лужайке, он издевательски вышучивает все эти разнообразные формы лжи с помощью своего обладающего большим влиянием и весьма язвительного пера. Он – своеобразный английский Гейне, который ежедневно собирает богатый и ничуть не уменьшающийся с течением времени урожай с делянки общества, богато засеянной глупцами. По мере приближения к ней этого язвительного, обладающего острейшим умом человека леди Уинслей выпрямляется, вся словно подобравшись, хотя она, безусловно, красавица и знает, что ее внешность практически безупречна. Миссис Раш-Марвелл делает слабую попытку чуть ослабить шнуровку у себя на груди, чтобы рвущийся наружу массивный бюст не так выпирал из декольте. Марсия кокетливо улыбается, а миссис Ван Клапп нарочито выставляет напоказ свой бриллиантовый кулон стоимостью в тысячу гиней. Бедняжка! Она наивно думает, что богатство всегда производит на деятелей литературы более сильное впечатление, нежели что-либо другое! Окинув одним коротким взглядом трех женщин, Бо Лавлейс сразу понимает, чем вызваны их позы и не слишком явные движения, и веселье, бурлящее в его душе, начинает извергаться наружу. «До чего забавны эти Ван Клаппы! – думает он. – У старухи на шее бриллиант размером с булыжник! До чего ужасный вкус! Полагаю, она пытается продемонстрировать мне, насколько она богата! Миссис Марвелл не хватает шали, а леди Кларе – корсета. Боже правый! Какое же посмешище делают женщины из самих себя!»

Однако на лице писателя эти мысли никак не читаются – оно выражает лишь вежливую серьезность. Впрочем, черты его немного смягчаются, когда Бо Лавлейс обменивается рукопожатиями с лордом Уинслеем и Лоримером – и это показывает, насколько симпатичным может выглядеть литератор, когда он этого хочет. Он кладет руку Лоримеру на плечо.

– Послушайте, Джордж, старина, я думал, что в Ницце вы играли роль заботливого сына. Не говорите мне, что вы оставили там в одиночестве вашу милую матушку! Где она? Мне бы хотелось закончить тот спор с ней по поводу обожаемого ею Байрона.

Лоример смеется.

– Приходите и заканчивайте его, когда захотите, Бо, – отвечает он. – С моей матушкой все в порядке. Она дома. Вы ведь знаете, она всегда рада вас видеть. А от вашей новой книги она просто в восторге.

– Правда? В таком случае, ее привели в восторг какие-то безделицы…

– О нет, мистер Лавлейс! – вмешивается в разговор Клара, устремляя на писателя обворожительный взгляд. – Вы не должны пренебрежительно отзываться о себе! Книга просто изумительная! Я взяла ее в библиотеке, как только она там появилась, и прочитала от корки до корки!

– Я глубоко польщен! – отзывается Лавлейс и вежливо кивает, хотя в глазах его тлеет издевательская искорка. – Когда такая очаровательная леди снисходит до чтения того, что вышло из-под моего пера, я просто не знаю, как выразить мое волнение и радость!

– Представители прессы все как один хвалят ваше произведение, – замечает лорд Уинслей. – Вы просто герой дня! Настоящий лев!

– Что ж, вполне можно сказать и так! – соглашается, смеясь, Бо. – Правда, мне кажется, я не рычу, я пою, как соловей. Но скажите мне, где же новая красавица?

– Я совершенно не понимаю, кого вы имеете в виду, мистер Лавлейс, – холодно отвечает леди Уинслей. Лоример молча улыбается. Бо с улыбкой переводит взгляд с хозяйки на Джорджа.

– Возможно, я ошибся, – говорит он, – но ответственность за это ложится на графа Роксуэллского. Он сказал мне, что если я приду сюда сегодня вечером, то увижу одну из прекраснейших женщин, живущих на свете, – леди Брюс-Эррингтон. Граф видел ее в парке. И, по-моему, вот этот джентльмен совершенно открыто заявил в клубе, что она действительно поразительно красива и сегодня будет здесь.

С этими словами Бо указывает на сэра Фрэнсиса Леннокса, который с досадой покусывает свои усы.

Леди Уинслей искоса бросает на своего «Ленни» взгляд, который никак нельзя назвать приятным.

– Все это просто самый настоящий абсурд! – заявляет она, презрительным жестом откинув назад голову. – Если так пойдет и дальше, то мы скоро станем с восторгом принимать в обществе горничных и барменш. Я, правда, незнакома с супругой сэра Филипа, но я слышала, что она дочь простого фермера. Конечно, я пригласила ее на сегодняшний прием – по доброте душевной, из любезности, чтобы она могла понемногу привыкнуть к высшему обществу. Ведь ей, конечно же, тяжело, бедняжке! Она темная и необразованная женщина, так что здесь, в Лондоне, ей все наверняка кажется странным, непривычным. Но она не пришла…

Как раз в это момент Бриггз громко объявляет:

– Сэр Филип и леди Тельма Брюс-Эррингтон!

По толпе собравшихся гостей волной пробегает гул, который тут же сменяется тишиной. Группы людей, стоящих около дверей, чуть расступаются и смотрят, как в зал входит Филип с супругой. В первые мгновения все словно лишаются дара речи при виде высокой, с великолепной фигурой молодой женщины в ослепительно-белом платье, с бриллиантами, сверкающими в золотистых волосах, с чудесными голубыми глазами. Она проходит между гостями с величественной грацией, которая польстила бы императрице, правящей не одним, а одновременно многими государствами.

– Боже правый! Какая великолепная женщина! – бормочет себе под нос Бо Лавлейс. – Она же настоящее живое воплощение Венеры!

Леди Уинслей резко бледнеет. Ее начинает бить дрожь, и ей лишь с большим трудом удается сохранять обычное хладнокровие при виде сэра Филипа, который, с нежностью глядя на супругу своими светло-карими глазами, подводит ее, воплощение молодости и безупречной красоты, к хозяйке и просто и спокойно говорит:

– Леди Уинслей, позвольте мне представить вам мою жену! Тельма, это леди Уинслей!

У хозяйки вдруг появляется странное ощущение, будто кто-то набросил ей сзади на шею удавку и затягивает. От бессильного гнева ей хочется закричать, ударить кого-нибудь своим веером и убежать из комнаты. Но она все же справляется со своими чисто женскими эмоциями, улыбается и протягивает Тельме руку, унизанную кольцами с драгоценными камнями.

– Это было так любезно с вашей стороны – зайти к нам сегодня вечером! – сладко произносит она. – Мне давно очень хотелось познакомиться с вами, леди Эррингтон! Вы, вероятно, знаете, что ваш муж – мой давний знакомый!

С этими словами леди Уинслей бросает из-под ресниц короткий взгляд, похожий на всполох огня, мелькнувший среди дыма, на сэра Филипа. Он, однако, этого не замечает, поскольку в этот момент весело смеется, беседуя с Лоримером и Бо Лавлейсом.

– Да, это так! – отвечает Тельма своим мягким, глубоким, удивительно приятным голосом. – И именно по этой причине я очень рада познакомиться с вами. Мне всегда приятно знакомиться с друзьями моего супруга.

С этими словами Тельма поднимает на собеседницу свои прекрасные глаза, но та почему-то ежится от этого по-детски простодушного и открытого взгляда. Отчего-то на краткий миг в душе леди Уинслей появляется ненависть к себе, и она вдруг кажется самой себе злой и достойной презрения. Одному богу известно, почему это происходит, но по какой-то причине первый за много лет приступ искреннего смущения заливает щеки ее светлости румянцем, который затем разливается по всей гладкой, белой коже ее лица. Она торопливо произносит:

– Давайте же я представлю вас другим гостям, с которыми вам будет приятно пообщаться. Это моя близкая подруга, миссис Раш-Марвелл – уверена, вы понравитесь друг другу. Позвольте представить вам миссис Ван Клапп – а также мисс Ван Клапп!

Обе женщины напряженно кивают, и Тельма с присущей ей непринужденной грацией отвечает на их приветствия.

– Это сэр Фрэнсис Леннокс! – продолжает леди Уинслей. Когда она видит, как упомянутый джентльмен, ее поклонник, отвешивает глубокий и вежливый поклон, а в его сонных карих глазах появляется выражение неподдельного восхищения, в улыбке хозяйки мелькает что-то хищное. Но что поделаешь – в прекрасных, благородных чертах лица Тельмы столько утонченной красоты, что это не может оставить сэра Фрэнсиса равнодушным. – А это мой муж!

Лорд Уинслей живо выступает вперед – благородная красота лица Тельмы явно производит на него впечатление и будит в его душе рыцарские порывы.

– Мы с сэром Филипом знаем друг друга уже несколько лет, – говорит он, сердечно пожимая маленькую ручку Тельмы. – Для меня большая радость видеть вас здесь сегодня вечером, леди Эррингтон, и теперь я понимаю, насколько уместно будет поздравить моего друга с женитьбой!

Тельма улыбается – эта короткая речь доставляет ей удовольствие, но она не воспринимает комплимент как адресованный ей.

– Вы очень добры, лорд Уинслей, – отвечает она. – И я очень рада, что вы с симпатией относитесь к Филипу. Как и вы, я считаю, что он заслуживает самых лучших пожеланий. Мне очень хочется, чтобы он всегда был счастлив.

Лицо лорда Уинслея едва заметно мрачнеет и становится немного задумчивым. Он внимательно смотрит в глаза Тельмы, размышляя о том, насколько искренни ее слова и в самом ли деле она думает то, что говорит. Или же она, как и другие представительницы ее пола, всего лишь искусно играет некую роль? Лорд едва слышно вздыхает – прекрасное лицо супруги Филипа сияет такой чистой, истинной, неподдельной любовью, что сама мысль о том, что это можно подвергать сомнению, кажется ему кощунственной.

– Уверен, что ваше желание сбывается, – говорит он, и в его голосе слышны нотки печали. – Я никогда не видел, чтобы он так прекрасно выглядел. Похоже, он в замечательном настроении.

– А, вот вы о чем! – смеется Тельма. – Он вообще очень веселый человек! Правда, прежде он частенько говорил мне ужасные вещи об окружающем мире и утверждал, что в жизни нет ничего хорошего. Но, я думаю, это оттого, что он был одинок. Сейчас все вокруг ему очень нравится, и он ни в чем не видит никаких недостатков!

– Что ж, я могу это понять, – с улыбкой произносит лорд Уинслей, хотя на лице его все еще лежит печать грусти.

Миссис Раш-Марвелл и обе представительницы семейства Ван Клаппов напряженно вслушиваются в этот разговор. Что за странная женщина жена сэра Филипа? Она недурно говорит по-английски, хотя ее манера выражать свои мысли кажется причудливой, необычной. Похоже, она наивна – поразительно наивна! Подумать только – как может хорошо воспитанная женщина опускаться до того, чтобы публично петь дифирамбы собственному мужу! Абсурд! «Заслуживает самых лучших пожеланий!» Фу! «Мне хочется, чтобы он всегда был счастлив!» Что за бред! «Он очень веселый человек!» Господи боже! А дальше что? Марсии Ван Клапп очень хочется хихикнуть. Что же касается миссис Ван Клапп, то она с возмущением отмечает, что фамильные драгоценности Эррингтонов значительно превосходят ее собственные – как стоимостью, так и блеском.

В этот момент сэр Филип подходит к жене вместе с Джорджем Лоримером и Бо Лавлейсом. Тельма приветствует Лоримера дружеской улыбкой и таким теплым взглядом, что сердце его начинает биться быстрее, чем обычно. Он смотрит на нее, пока ее знакомят с Лавлейсом. Тем временем мисс Ван Клапп, помня о безжалостном сатирическом таланте, которым одарен блестящий литератор, пытается найти в общении с ним супруги Эррингтона «что-нибудь смешное» – поскольку, как она тихонько заявила миссис Марвелл, «эта особа никогда не поймет, как нужно разговаривать с таким человеком!».

– Тельма, – говорит сэр Филип, – это известный писатель, Бофорт Лавлейс – тот самый, о котором я так часто упоминал.

Его супруга протягивает Бо обе руки, и в ее глазах сверкают искорки оживления.

– А! Вы из тех великих людей, которых все любят и которыми все восхищаются! – говорит она прямо и открыто, нисколько не кривя душой, и циничный Бо, которому еще ни разу не приходилось слышать такого искреннего комплимента, внезапно чувствует себя словно застенчивая школьница.

– Я так горда, что мне довелось лично встретиться с вами! – продолжает между тем Тельма. – Я читала вашу замечательную книгу, «Азазель», и она заставила меня радоваться и горевать одновременно. Зачем же вы приводите пример благородства и при этом тут же утверждаете, что следовать ему невозможно? Ведь вы, таким образом, убеждаете людей быть хорошими, добродетельными, и в то же самое время говорите нам, что мы не станем такими никогда! Ведь это неправильно, не так ли?

Бо встречает вопросительный взгляд Тельмы мрачной улыбкой.

– Весьма вероятно, что это совершенно неправильно с вашей точки зрения, леди Эррингтон, – говорит он. – Когда-нибудь мы с вами поговорим об этом, так что вы сможете указать мне на мои ошибки. Возможно, вам удастся изменить мои взгляды на жизнь, на сам весьма утомительный процесс жизни, и открыть для меня что-то новое! Видите ли, мы, писатели, имеем неприятную привычку видеть все в самом черном свете – мы просто не можем по-другому! Поэтому многие на первый взгляд возвышенные и душераздирающие трагедии при ближайшем рассмотрении оказываются пошлым и жалким фарсом. И нет смысла создавать подобные произведения в форме греческих поэм, раз уж они по сути своей базируются на низкопробных виршах. Кроме того, сейчас существует литературная мода, согласно которой писателям следует собирать всякие жизненные мерзости и изображать их для читающей публики в самом неприглядном свете. Какой смысл тратить душевные, творческие силы на создание, условно говоря, драгоценной литературной диадемы, шить одежду из шифона и предлагать все это людям, если эти самые люди предпочитают лицезреть какую-то дурацкую мешанину из рваного, негодного тряпья, засохших объедков и свечных огарков? Другими словами, какой толк писать, как Шекспир или Скотт, создавая литературные шедевры, когда общество требует продукции, которая выходит из-под пера Золя и других представителей его школы?

К этому моменту вокруг Бо, Тельмы и остальных собралась уже довольно большая группа людей. Мужчины всегда с удовольствием слушали, как Бо Лавлейс высказывает свои соображения, а на этот раз он к тому же ораторствовал перед удивительно красивой женщиной.

Марсия Ван Клапп смотрела на Лавлейса во все глаза. Она понимала, что «норвежская крестьянка» вряд ли поймет сравнения и аналогии Бо. Но, похоже, они были непонятны и Марсии. Что касается его последнего замечания, то – чего уж там – она тайно прочла все романы Золя в своей комнате, и они привели ее в восторг. Невозможно передать словами восхищение, которое вызывали у нее такие грубо реалистичные книги! «Он, я полагаю, ревниво относится к другим писателям, – подумала Марсия. – Эти литераторы ненавидят друг друга, как пауки в банке».

Между тем в голубых глазах Тельмы тоже появилось озадаченное выражение.

– Мне не известно это имя, – сказала она. – Золя? Кто он? Он не может быть великим. Я знаю Шекспира – он, конечно же, в самом деле величайший в мире литератор. Мне кажется, он был таким же благородным, как Гомер. Что касается Вальтера Скотта, то я обожаю все его замечательные книги. Я перечитывала их по многу раз, почти так же часто, как сочинения Гомера и скандинавские саги. Наверняка они многим нравятся – иначе как бы они просуществовали так долго и не канули в забвение? – Тельма рассмеялась, покачала своей прекрасной головой и произнесла по-французски: – Одежда из шифона! Ну уж нет! Месье, божественные мысли, которыми вы поделились с миром, это не какие-то шифоновые тряпки.

Бо снова улыбнулся и протянул Тельме руку.

– Позвольте мне найти для вас стул! – сказал он. – Сделать это будет нелегко, но все же хочу попытаться. Если вы слишком долго будете стоять, вы устанете.

С этими словами он повел Тельму сквозь колышущуюся толпу. Ее маленькая, изящная ручка в перчатке лежала на его рукаве. Марсия Ван Клапп и ее мать обменялись взглядами, в которых читались изумление и отчаяние. Мало того что, как выяснилось, «рыбачка» говорила по-французски – она еще и делала это с очень приятным, мягким, безупречным произношением. Она читала Гомера и Шекспира, вполне связно говорила о высокой литературе и, что обиднее всего, – эта «крестьянка» была в состоянии любой из женщин, находящихся в особняке, преподать урок изящества поведения и безупречного вкуса в одежде. Все остальные платья не шли ни в какое сравнение с ее нарядом из благородного бархата со словно перетекающими из одного в другое округлыми очертаниями. Все чересчур открытые корсеты казались неприличными на фоне небольшого квадратного выреза платья Тельмы, позволявшего видеть ее мраморно-белую шею, а заодно и ее бриллиантовое ожерелье. По контрасту с ее безупречной, словно идеальная скульптура, фигурой все остальные дамы выглядели либо чересчур коренастыми и неуклюжими, либо слишком крупными и толстыми, либо худыми и костлявыми.

Итак, все было ясно. Авторитет Бо Лавлейса в вопросах моды и литературы был почти непререкаемым. С того самого момента, когда стало ясно, что он практически все свое внимание уделяет новой красавице, все вокруг стали возбужденно шептаться по этому поводу. «В этом сезоне она будет самой популярной из всех дам!» – говорили одни. «Мы должны пригласить ее приехать к нам в гости!» – твердили другие. «Попросите леди Уинслей познакомить нас с ней! Она обязательно должна у нас побывать!» – бормотали третьи. Эти разговоры в толпе гостей слышались буквально везде. А леди Уинслей не была ни слепой, ни глухой – она прекрасно все видела, слышала и понимала, что время ее господства в обществе заканчивается. Разумеется, в душе она пребывала в ярости. Оказалось, что «дочка простого фермера» вовсе не является ни вульгарной, ни необразованной. Более того, она невероятна хороша собой – даже леди Уинслей не могла отрицать этого явного и очевидного факта. Зато она обладала богатым опытом светской жизни и сразу же поняла, что Тельма этим похвастаться не может. Филип женился на женщине с внешностью богини и невинной душой ребенка. Именно взгляд Тельмы, в глазах которой была ясно видна ее чистая душа, в первый момент заставил порозоветь щеки Клары Уинслей, на которых уже очень давно не появлялся румянец. Но возникшее у нее в душе чувство презрения к самой себе очень скоро прошло. Она подумала о том, что, в конце концов, она ничем не лучше и не хуже любой другой женщины ее круга – а раз так, то чего ей стыдиться? Нечего. Разве что… ее небольшого романа с Ленни. В сердце у нее возникло новое чувство, заставив кровь быстрее бежать по жилам. Это было чувство злости и ненависти, смешанное с чувством поруганной и не удовлетворенной страсти к Филипу, которым она, как это ни глупо, по-прежнему безмерно восхищалась. Ее темные глаза презрительно сверкнули, когда она заметила, что жена Эррингтона понравилась сэру Фрэнсису Ленноксу, – прислонившись к мраморной каминной полке, он, одной рукой поглаживая свои усы, наблюдал за Тельмой. Та, сидя на легком стуле, который Бо Лавлейс все же умудрился для нее раздобыть, что-то говорила собравшимся вокруг нее гостям и весело смеялась. Причем эта группа гостей с каждой секундой становилась все больше, и львиную долю ее составляли мужчины.

– Дурак! – прошипела она, адресуя это нелицеприятное слово не кому-нибудь, а именно Ленни. – Дурак! Наверное, он думает, мне это будет небезразлично! Что ж, пускай, если хочет, выступает в роли наемного лакея всех женщин Лондона! По сравнению с Филипом он выглядит как последний глупец!

Она нашла взглядом Эррингтона – он стоял рядом с супругой и о чем-то оживленно беседовал с лордом Уинслеем. Группа, собравшаяся вокруг Тельмы, находилась рядом с роялем. Леди Клара, придав возмущенному лицу нейтральное выражение и изящным движением чуть приподняв края своего платья из рубинового бархата, направилась туда же. Однако еще прежде, чем она успела заговорить, знаменитый герр Махтенклинкен без лишних церемоний преградил ей дорогу и обратился к ней.

– Если ваша светлость соизволит вспомнить, – заявил он несколько высокомерным тоном, – я здесь для того, чтобы ихрать! До сих пор для этого не было возбожности, потому что звуков фортепиано никто бы не услышал из-за большого шума. Возбожно ли, что ваша светлость не станет требовать он меня музыки сегодня вечером? Если так, я с удовольствием уйду.

Леди Уинслей бросила на музыканта надменный взгляд.

– Как вам будет угодно, – холодно произнесла она. – Если вы настолько равнодушны ко всем тем преимуществам, которые дает вам ваше присутствие здесь, то и мне все равно, уйдете вы или останетесь! Это все, что я могу сказать. Возможно, вы весьма известны на континенте, герр Махтенклинкен, но не здесь. Так что я думаю, вам следовало быть более благодарным по отношению ко мне за то, что я вас пригласила.

Сказав это, леди Уинслей двинулась дальше, а злополучный пианист остался стоять, кипя от возмущения.

– Боже правый! – изумленно ахнул он и гневно прошептал: – Даже сам император не позволил бы себе говорить со мной так! То, что я сюда приехал, было одолжением – ее светлость не предложила мне за выступление ни пфеннига. Боже! Музыка не для таких людей. Я бы предпочел играть для свиней! В этой стране нет искусства!

С этими словами герр Махтенклинкен стал прокладывать себе дорогу к выходу из комнаты. Однако его перехватил Бо Лавлейс, который, как оказалось, в спешке бросился за ним следом.

– Куда же вы уходите, Герман? – благодушно спросил он. – Мы хотим послушать вашу игру. Здесь присутствует одна леди, которая недавно слышала ваше выступление в Париже, – она просто восхищена вами. Не угодно ли вам будет пойти со мной, чтобы я вас с ней познакомил?

Герр Махтенклинкен приостановился, и его рассерженное лицо смягчилось в улыбке.

– Вы очень допры, мистер Лавлейс, – сказал он. – И для вас я готов сделать мнохое. Но ее светлость меня софершенно не понимает. Она меня обидела, так что я лучше пойду отсюда.

– Да бог с ней, с ее светлостью! – беспечно заявил Бо. – Пойдемте, и сыграйте для нас так, как вы умеете.

С этими словами писатель повел слегка упирающегося пианиста к роялю. Его представили Тельме, и та подарила ему такую улыбку, что он, образно говоря, чуть не ослеп.

– Вы так замечательно играете Шумана, – сказала она. – Мы с мужем слышали ваше выступление на одном из концертов Ламуро в Париже. Я боюсь только, – продолжила Тельма, с грустью глядя на собеседника, – что вы сочтете меня бестактной и эгоистичной. Могу я попросить вас сыграть только одну маленькую композицию? Я говорю так, потому что, конечно же, вы здесь для того, чтобы хорошо провести время, поговорить со своими друзьями, и с моей стороны нехорошо лишать вас этого удовольствия даже на короткое время!

Внезапно глаза бедного немца увлажнились. Впервые за время его пребывания в Англии к «прославленному музыканту» обратились как к другу и джентльмену. До этого момента во всех «домах» и «собраниях» его не считали гостем – он был для всех «артистом», «блестящим пианистом», «человеком, которые играл на рояле в присутствии германского императора». Считалось само собой разумеющимся, что он будет выступать бесплатно и быть благодарным за возможность проявить себя и увеличить свою известность – правда, эта самая известность пока что не прибавила герру Махтенклинкену ни единой гинеи дохода в его карманах. И вот теперь перед ним стояла прекрасная женщина, которая почти умоляла его сыграть и при этом сожалела, что выполнение ее просьбы отвлечет музыканта от общения с его «друзьями»! Сердце артиста преисполнилось благодарности – тем более что в Лондоне у него не было никаких друзей, за исключением Бо Лавлейса, который был добр к немецкому пианисту, но не обладал влиянием в мире музыки. Поэтому теперь, слушая адресованные ему мягкие уговоры Тельмы, артист почувствовал, что готов встать перед ней на колени и поцеловать ее туфельку в знак благодарности за ее вежливость и доброжелательность.

– Миледи, – сказал он, склоняясь в глубоком поклоне, – я с удовольствием сыхраю для вас, и самой музыке будет приятно звучать, раскрывая для вас свою красоту.

После этой попытки отпустить Тельме причудливый комплимент пианист сел за рояль и взял громкий аккорд, требуя тишины.

Увы, гул голосов еще больше усилился. К удивлению Тельмы, леди Уинслей уселась на стул неподалеку от нее и продолжила оживленно беседовать с гостями. Герр Махтенклинкен взял еще один аккорд – и снова напрасно! Голоса продолжали звучать по-прежнему громко, а хозяйка как ни в чем не бывало с явно деланым интересом спросила у Тельмы, действительно ли в Норвегии очаровательные и романтические пейзажи.

Тельма залилась ярким румянцем, а затем после некоторого колебания сказала:

– Извините, но я бы предпочла не разговаривать, пока не закончится музыка. Великий музыкант не может сосредоточиться, пока не наступит тишина. Может быть, имеет смысл попросить всех гостей на время замолчать и послушать, как играет этот джентльмен?

Клару Уинслей эти слова, похоже, не только изумили, но и развеселили.

– Моя дорогая, вы не знаете этих людей, – небрежно заявила она. – Если я выступлю с таким предложением, они сочтут меня сумасшедшей! Музыку обычно предпочитают слушать лишь очень немногие.

Пианист снова занес руки над клавиатурой инструмента. Тельма в этот момент выглядела расстроенной и обеспокоенной. Бо Лавлейс это заметил и, повинуясь внезапному импульсу, вдруг обернулся к болтающим гостям и, подняв руку, громко произнес:

– Пожалуйста, тишина!

Повсюду раздалось удивленное шиканье. Бо рассмеялся и с полным хладнокровием заявил:

– Мы хотим послушать музыку. Продолжить разговоры можно будет и потом.

С этими словами писатель жизнерадостно кивнул герру Махтенклинкену. Тот, ободренный поддержкой литератора, в быстром темпе стал исполнять одну из замечательных прелюдий Шопена. По мере игры его не слишком примечательное лицо приобрело благородное, задумчивое, восторженное выражение. Взгляд его смягчился, нахмуренные брови разгладились. Случайно встретившись глазами с Тельмой, он улыбнулся. Прикосновения его пальцев к клавишам становились все более нежными и деликатными. Закончив прелюдию, пианист заиграл печальный минорный ноктюрн, делая это с поразительной проникновенностью, затем перешел на вроде бы мечтательно-веселые, но в то же время полные скрытой скорби мазурки, вызывающие ассоциации с яркими цветами, растущими на чьих-то одиноких и заброшенных могилах. Прославленный пианист действительно имел основания хвастаться своим мастерством – он безукоризненно владел инструментом. Когда его пальцы взяли заключительный аккорд, публика отреагировала на его выступление бурными и вполне искренними аплодисментами. Громче всех хлопали Лавлейс и Лоример. Махтенклинкен ответил на овацию своим обычным поклоном, но при этом на самом деле всю свою благодарность адресовал Тельме. Это для нее он играл, используя все свое мастерство, и был вознагражден слезами, которые заметил в ее чудесных глазах. Ее оценка вызывала у него не меньшую гордость, чем подарок русского царя в виде кольца, и герр Махтенклинкен низко склонился к руке, которую протянула ему прекрасная молодая женщина.

– Вы, должно быть, очень счастливый человек, – сказала она, – потому что вы пропускаете все эти прекрасные звуки через свое сердце! Надеюсь, мне когда-нибудь еще доведется увидеть вас и услышать вашу игру. Я от всей души благодарю вас за то удовольствие, которое вы мне доставили!

Леди Уинслей ничего не сказала по этому поводу, но выслушала слова Тельмы с выражением презрения на лице.

«Эта девчонка – она что, придурковатая? – подумала она. – Должно быть, так оно и есть, иначе она не стала бы так по-дурацки выражать свой восторг! Этот тип в самом деле хорошо играет – но ведь в том и состоит его профессия. Какой смысл хвалить таких людей – они никогда не будут тебе за это благодарны и всегда станут пытаться тебе навязаться».

Вслух же она спросила:

– А леди Эррингтон тоже играет на фортепиано?

– Немного, – ответил Филип. – Она и поет хорошо.

Тут же раздался целый хор голосов собравшихся вокруг рояля гостей:

– О, спойте, леди Эррингтон! Пожалуйста, исполните хотя бы одну песню!

Сэр Фрэнсис Леннокс, как раз в этот момент оказавшийся неподалеку, устремил на Тельму свой апатичный взгляд и прогнусил:

– Вы же не будете жестоки и не откажете нам в таком удовольствии?

– Ну конечно же, нет! – ответила Тельма, у которой столь настойчивые просьбы вызвали немалое удивление. – Мне всегда приятно спеть что-нибудь.

Она сняла свободно сидящие на ее руках перчатки и без малейшего выражения неудовольствия села за рояль. Затем, с сияющей улыбкой посмотрев на мужа, спросила:

– Филип, что, по-твоему, мне лучше всего исполнить?

– Одну из старых норвежских горных песен, – ответил ее супруг.

Тельма быстро проиграла небольшую прелюдию. На этот раз в комнате сразу установилась полная тишина – люди, столпившись у рояля, с любопытством разглядывали прекрасное лицо Тельмы и ее светлые волосы, украшенные бриллиантовой диадемой. Еще несколько секунд – и в зале во всей его полноте, силе и страсти зазвучал ее голос, рулады которого затронули сердце каждого, кто слушал ее пение. Безмолвная толпа, стоя неподвижно, слушала Тельму, открыв рты, потеряв дар речи, изумленная и озадаченная.

Кажется, это действительно была одна из старых норвежских горных песен. Как странно она звучала в стенах лондонского особняка, такая дикая, необузданная, такая прекрасная! Глаза стоявшего неподалеку Джорджа Лоримера жгло от сдерживаемых слез. Он очень хорошо знал эту мелодию, и в его воображении снова возникали величественные холмы, сверкающее водное пространство Альтен-фьорда, милый старый фермерский дом, стоящий в сосновой роще. Он вспомнил, как впервые увидел Тельму: сидя в простом белом платье за прялкой в темном прямоугольнике обрамленного розами окна, она крутила веретено. И снова в его памяти всплыли слова, сказанные покончившим с собой Сигурдом: «Хорошее может случиться с другими – но для вас небеса пусты!» Джордж посмотрел на супругу Филипа – сейчас, во всем своем блеске, она выглядела еще прекраснее, чем всегда, и при этом ее добрая душа совершенно не была испорчена окружающими ее богатством и роскошью.

«Боже мой! В какой же ад она попала! – невольно подумал Лоример. – Как она сможет выносить всех этих людей, когда узнает их получше? Всех этих Ван Клаппов, Раш-Марвеллов и прочих им подобных… Что же касается Клары Уинслей…»

Тут Лоример повернулся и внимательно взглянул на хозяйку. Она сидела совсем недалеко от рояля с опущенными глазами, но рубиновое ожерелье на ее груди из-за учащенного дыхания быстро двигалось вверх-вниз, и к тому же Клара весьма нетерпеливо теребила в руках свой веер.

«Я очень удивлюсь, – подумал он мрачно, – если она не попытается выкинуть какой-нибудь гадкий фокус. Во всяком случае, вид у нее такой, будто она что-то задумала».

В это самый момент Тельма закончила пение, и в комнате снова загремели аплодисменты. Герр Махтенклинкен был вне себя от восхищения.

– Это просто райский голос! – с неподдельным восторгом заявил он.

Гости тесным кругом обступили Тельму.

– Я надеюсь, – сказала миссис Ван Клапп со своими обычными подхалимскими нотками в голосе, которые всегда можно было слышать, когда она разговаривала с людьми знатными и богатыми, – я надеюсь, что вы посетите нас с визитом, леди Эррингтон. Для моих друзей я дома каждую пятницу в вечернее время.

– О да, конечно, – просто сказала Тельма. – Но мы с вами пока еще не друзья! Я навещу вас, когда мы получше узнаем друг друга. Но перед этим мы должны достаточно много пообщаться – тогда вы сможете убедиться, что хотите, чтобы я была вашей подругой. Разве не так?

На лицах всех, кто слышал этот простодушный, но в то же время довольно неопределенный ответ на приглашение миссис Ван Клапп, промелькнули сдерживаемые улыбки. В то же время сама миссис Ван Клапп, несколько подавленная и обиженная такой реакцией, не знала, что ответить. Молодая норвежка явно не разбиралась в правилах вежливого разговора, принятых в обществе, иначе она сразу же поняла бы, что приглашение домой не имеет ничего общего с обязательствами, накладываемыми дружбой. И потом, что касается дружбы, то миссис Ван Клапп сама наложила запрет на такого рода отношения даже с некоторыми своими кровными родственниками и теми, кого ей доводилось близко знать раньше. Причина этого была проста – она разбогатела, они обеднели. Но миссис Раш Марвелл в этот момент решила проявить великодушие. Во всем своем блеске она величественно приблизилась к Тельме вплотную, сияя благожелательной улыбкой и буквально излучая покровительственное отношение почтенной женщины к молодой леди. В конце концов, ведь она, миссис Раш-Марвелл, известная в свете персона.

– Вы должны приехать ко мне, моя дорогая, – сказала она неподдельно приветливым тоном, обвивая рукой талию Тельмы и ощущая прилив теплых чувств по отношению к молодой женщине, такой красивой и наивной. – Я знала Филипа еще тогда, когда он был совсем мальчиком. Он расскажет вам, что я ужасно старая женщина! Но вы должны попытаться поладить со мной ради него.

Лицо Тельмы осветилось сияющей улыбкой.

– Я всегда стараюсь наладить хорошие отношения с друзьями Филипа, – сказала она вполне искренне. – Надеюсь, что я вам понравлюсь!

Миссис Раш-Марвелл ощутила укол вины, вспомнив, как ей не хотелось встречаться с «крестьянской» женой Филипа. Поколебавшись, она поддалась неожиданному импульсу и, притянув Тельму к себе, поцеловала ее в ее розовую щечку.

– Вы всем нравитесь, дитя мое, – сказала она, не покривив душой. – Филип – счастливый мужчина! Что ж, теперь я попрощаюсь, потому что уже довольно поздно. Я напишу вам завтра и назначу день, когда вы нанесете мне визит и мы с вами пообедаем.

– Но вы тоже должны приехать к нам и повидаться с Филипом, – сказала Тельма, пожимая собеседнице руку.

– Я так и сделаю – так и сделаю! – Миссис Раш-Марвелл жизнерадостно кивнула и направилась к леди Уинслей со словами: – До свидания, Клара! Спасибо за чудесный вечер!

Клара недовольно надула губы.

– Как, вы уже уезжаете, Мимси? – удивилась она, а затем, понизив голос, поинтересовалась: – Ну, что вы о ней думаете?

– Чудесное дитя – и ничего больше! – ответила миссис Марвелл. А затем, видя, как на красивом лице стоящей перед ней брюнетки появляется тень недовольства, шепотом добавила: – Оставьте ее в покое, Клара, не пытайтесь унизить! Вы знаете, что я имею в виду! Разбить ей сердце очень легко.

Клара резко рассмеялась, поигрывая веером.

– Боже мой, Мимси! Да вы, я вижу, просто вне себя! Неужели вы думаете, что я людоедка, готовая ее слопать? Наоборот, я хочу с ней подружиться.

Лицо миссис Марвелл, однако, не покидало мрачное выражение.

– Рада это слышать, – сказала она. – Но только бывают такие друзья, которые хуже врагов.

Леди Уинслей пожала плечами.

– Вот что, Мимси, делайте, что собирались, – отправляйтесь домой и ложитесь спать! – нетерпеливо воскликнула она. – Вы слишком напряжены! Я ненавижу сентиментальщину и банальности! – Хозяйка снова засмеялась и сложила ладони вместе жестом, выражающим насмешливое раскаяние. – Полно вам! Я вовсе не собиралась проявлять жестокость! Доброй ночи, голубушка!

– Доброй ночи, Клара! – произнесла в ответ миссис Марвелл, жестом позвала за собой своего покорного мужа, затаившегося в дальнем углу, и с достоинством отправилась восвояси.

Многие из гостей собирались остаться на ужин и спускались вниз, туда, где были накрыты столы. Однако сэр Филип устал от жары, шума и яркого света, и сообщил об этом жене – шепотом, так, чтобы его услышала только она. Тельма тут же направилась к хозяйке, чтобы попрощаться.

– Вы не останетесь на ужин? – поинтересовалась ее светлость. – Подождите, не уезжайте так скоро!

Но Тельма была полна решимости не заставлять мужа оставаться на мероприятии даже лишнюю секунду. Поэтому леди Уинслей, видя, что никакие уговоры не помогут, пожелала обоим супругам доброй ночи.

– Нам нужно видеться намного чаще! – сказала она, горячо пожимая руку Тельмы. – Надеюсь, мы с вами станем добрыми друзьями!

– Спасибо! – ответила Тельма. – Я тоже на это надеюсь, если вы так этого хотите. Доброй ночи, лорд Уинслей!

– Позвольте мне проводить вас до кареты, – сказал гостеприимный хозяин, предлагая ей свою руку.

– Позвольте и мне с вами, – заявил Бо Лавлейс, беря под руку Эррингтона. При этом он шепнул Филипу на ухо: – Как вы смеете, сэр! Как вы смеете быть таким соблазнительно счастливым в этом убогом мире?

Эррингтон рассмеялся. Все вместе как раз в этот момент дошли до двери гостиной. Вдруг Тельма остановилась и обернулась с вопросительным выражением в глазах.

– А где мистер Лоример? – поинтересовалаксь она. – Я забыла попрощаться с ним, Филип.

– Я здесь, леди Эррингтон.

Джордж тут же возник рядом с несколько вымученной улыбкой на лице. Впрочем, и эта улыбка тоже разом исчезла, а лицо Лоримера странно побледнело, когда Тельма протянула к нему руку и, смеясь, сказала:

– Так нехорошо делать, мистер Лоример! Где же вы были? Вы ведь знаете, что мне будет очень грустно, если я не пожелаю вам доброй ночи. Ах вы, шалунишка!

– Поехали к нам, Джордж, – радостно подхватил Филип. – Ну же, не упрямьтесь!

– Я не могу, Фил! – ответил Лоример с сожалением в голосе. – Сегодня вечером никак не могу, правда! Не уговаривайте меня! – Джордж крепко пожал другу руку, а затем храбро посмотрел прямо в глаза Тельме.

– Простите меня! – обратился он к ней. – Я знал, что мне следовало подойти к вам раньше – но я ужасно ленивый тип, вы же знаете! Доброй ночи!

Тельма какое-то время внимательно разглядывала его, а потом сказала:

– Вы выглядите – как вы там сами говорите – подозрительно. Так, кажется? Мне это не нравится. Давайте договоримся, что вы придете к нам завтра!

Лоример пообещал – и тоже пошел проводить супругов Эррингтон до кареты. Вместе с Бо Лавлейсом он помог Тельме закутаться в ее меховую накидку и последним пожал руку Филипу, который запрыгнул в экипаж и, усевшись рядом с женой, приказал кучеру: «Домой!»

Похоже, это волшебное слово поняли и лошади, потому что они сразу же взяли с места резвой рысью, и через какие-то пару минут карета исчезла из виду. Вечер выдался теплый, на небе сияли звезды. Когда Лоример и Лавлейс вернулись в особняк семейства Уинслей, Бо искоса взглянул на своего молчаливого компаньона и пробормотал себе под нос:

– Вот ведь молодчина! Похоже, умрет, но ничего не скажет. Даже под пытками свой секрет на выдаст.

Затем, после небольшой паузы, он сказал так:

– Вот что, не хватит ли с нас всего этого? Давайте не будем ужинать здесь – тут нас ждут только какие-нибудь невнятные пирожные да бокал кларета – смесь всего этого убьет меня. Отправимся лучше в клуб. Как вы на это смотрите?

Лоример с радостью согласился. Взяв у услужливого Бриггза свои пальто, мужчины одарили его щедрыми чаевыми и рука об руку зашагали по улице. Последним их впечатлением от празднества в доме Уинслеев оказался вид, который предстал перед ними в одном из окон: сидя на лестнице, Марсия Ван Клапп с удовольствием уписывала грудку и крылышко каплуна, а стоящий на ступеньку выше лорд Машервилл удовлетворял свой аппетит ложкой какой-то желтой фруктовой массы. Раздобыть себе кусок каплуна он не решился – его отпугнул громкий голос какого-то толстого джентльмена, следившего за порядком у накрытого стола и выкрикивавшего: «Сначала леди!» Лорд Машервилл уже присмотрел для себя пять тарелок с разными кушаньями – они стояли в укромном уголке, скрытые занавеской.

Тем временем сэр Филип Брюс-Эррингтон, гордый, счастливый, торжествующий, крепко обнимая жену, ехал в карете домой.

– Ты была королевой вечера, моя Тельма! – сказал он. – Ты хорошо провела время? Получила удовольствие?

– О, я бы не назвала это удовольствием, – заявила Тельма. – Как можно получать какое-то удовольствие, когда вокруг так много незнакомых людей?

– То есть как это? Что ты имеешь в виду? – со смехом поинтересовался Филип.

Тельма тоже рассмеялась.

– Я никак не возьму в толк, что это было! – сказала она. – Я раньше никогда в жизни не участвовала ни в чем подобном. Мне показалось, что все люди вокруг по тем или иным причинам пытались выставлять себя напоказ. Джентльмены выглядели очень усталыми – им было нечего делать. Даже ты, мой дорогой! Ты несколько раз очень широко зевнул! Ты разве не помнишь?

На этот раз Филип разразился громким хохотом.

– Да, я этого просто не заметил, моя любимая! Но я вовсе этим не удивлен. Громкие зевки – это совершенно естественная вещь на подобных «домашних» мероприятиях. А как тебе Бо Лавлейс?

– Мне он очень понравился, – тут же ответила Тельма. – Но, Филип, мне не хочется иметь столько друзей, сколько имеет леди Уинслей. Мне всегда казалось, что друзей не может быть много.

– Так оно и есть! На самом деле ей наплевать на всех этих людей. Они для нее всего лишь знакомые.

– А кого же тогда она любит, к кому неравнодушна? – неожиданно спросила Тельма. – Конечно, кроме ее мужа. Разумеется, что его она любит больше всех.

– Разумеется, – сказал Филип и слегка замялся. – Ну, еще у нее есть сын Эрнест, хороший, умный мальчик – ты, наверное, его как-нибудь увидишь. И еще я думаю, что ее лучшая подруга – миссис Раш-Марвелл.

– Эта леди мне тоже понравилась, – сказала Тельма. – Она очень по-доброму со мной говорила и поцеловала меня.

– В самом деле? – улыбнулся Филип. – Думаю, ее можно поздравить – она наверняка намного реже целует кого-нибудь, чем ты получаешь поцелуи. Ну, вообще-то она дама неплохая – вот только слишком уж любит деньги. Но, Тельма, кого ты любишь больше всех? Ты мне как-то говорила, но я забыл!

Тельма повернула к мужу прекрасное лицо с сияющими глазами и, глядя в его смеющиеся глаза, улыбнулась.

– Сколько раз я могу тебе это говорить! – негромко, мягко сказала она. – Наверное, тебе никогда не надоест это слышать! Ты ведь знаешь, что больше всех на свете я люблю тебя, и без тебя весь мир стал бы для меня пустым! О, муж мой, мой дорогой! Не заставляй меня говорить тебе, как сильно я тебя люблю! Я не смогу это сделать – мое сердце слишком полно тобой.

Оставшаяся часть их пути домой прошла в молчании – бывают моменты, когда оно куда более красноречиво, чем слова.

Глава 21

Маленькая тучка, крохотная, всего лишь едва заметная крапинка на голубых просторах неба, была единственным предупреждением, которое мы получили.

Плиний

После того вечера в мирной прежде жизни Тельмы наступили большие изменения. У нее появились враги, или, по крайней мере, так казалось – хотя все выглядело так, словно общество в целом вопреки всем существующим барьерам приняло ее с распростертыми объятиями. Приглашения так и сыпались на нее – от их обилия она уставала и чувствовала себя озадаченной. Лондонская жизнь утомляла ее – она предпочитала уединение Эррингтон-Мэнор, чудесного старого загородного дома в Уорикшире. Но сезон накладывал на нее свои обязательства – ни один домашний прием не считался удавшимся, если на нем не присутствовала она. Она стала центром большого и все время расширяющегося социального круга, в который входили художники, поэты, писатели, гениальные ученые и другие знаменитые люди. Они то и дело наполняли комнаты особняка Эррингтонов, пытаясь произвести на нее впечатление как выдающиеся личности с помощью бессодержательных светских разговоров и сплетен, к которым, увы, слишком часто прибегают даже самые умные из нас. В этих условиях Тельма стала узнавать много странных и неприятных вещей, о которых в своей прежней жизни в Норвегии она, на ее счастье, и понятия не имела.

Например, она когда-то считала, что все культурные, образованные мужчины и женщины, владеющие сложными профессиями, должны составлять что-то вроде своеобразного «веселого братства», объединяющего их и не принимающего в свои ряды людей менее одаренных. Пребывая под этим ложным впечатлением, она поначалу стремилась познакомиться с так называемыми великими людьми, которые особенно отличились в литературе и изящных искусствах. Ей представлялось, что все они широко образованны, приятны в общении, великодушны и благородны. Увы! Как же сильно она разочаровалась! К своему огорчению, она обнаружила, что столпы современного искусства несут на себе, в переносном смысле, лишь очень немного розовых бутонов, но при этом очень много острых шипов, что «веселое братство» на самом деле совсем не веселое и, более того, склонно к ипохондрии и недовольству всем и вся. Она узнала, что даже поэты, о которых она восторженно думала, что они являются проводниками добра и света в мир живущих на земле людей, в большинстве своем болезненно самолюбивы, эгоистичны и интеллектуально весьма ограниченны. Более того, выяснилось, что они зачастую настолько лишены истинного дара и вдохновения, что способны на зависть и ненависть друг к другу, словно озлобленные и истеричные женщины. Что писатели, которые притворяются, будто они заодно с лучшими умами человечества, на самом деле не общаются между собой, разве что на людях, и презирают творчество друг друга. Что представители науки счастливы только тогда, когда им удается разрушить теорию кого-нибудь из своих коллег. Что деятели из религиозных кругов готовы в любой момент броситься в бой, чтобы не оставить камня на камне от веры представителей других конфессий. И что, по большому счету, среди представителей так называемого высшего общества господствуют зависть, ревность, мелочные устремления и скука.

Как-то раз Тельма в наивном неведении пригласила на одно из своих домашних мероприятий двух женщин-писательниц, чтобы дать им возможность пообщаться между собой. Она встретила обеих мужеподобных дам сияющей улыбкой и представила их друг другу, сказав: «Вам будет так приятно познакомиться лично!» Но каменные взгляды, холодные кивки, высокомерное хмыканье и презрительные улыбки, с которыми две незаурядные женщины поприветствовали друг друга, – всего этого было более чем достаточно, чтобы даже у самой гостеприимной на свете хозяйки опустились руки. Так что нет ничего удивительного в том, что, когда они расселись по разным углам гостиной спиной друг к другу, бедная Тельма пришла в отчаяние и ужасно расстроилась из-за полного провала своей инициативы.

– Они даже не пытались общаться! – пожаловалась она после всего этого леди Уинслей. – Наоборот, они нарочно старались вести себя как можно грубее по отношению друг к другу!

– Конечно! – рассмеялась леди Уинслей. – А вы чего ожидали? Если вы и впрямь хотите получить удовольствие, пригласите молодую, хорошенькую и умную писательницу – таких немного, но они есть – встретиться со старой, уродливой и безвкусно одетой представительницей той же профессии, каковых более чем достаточно, и понаблюдайте за выражением лица последней! Гамма эмоций, которую вы увидите, доставит вам наслаждение, уверяю вас!

Тельма, однако, не стала пытаться провести этот рискованный эксперимент. Фактически она вместо этого стала избегать представителей литературы – за исключениеь Бо Лавлейса. Он действительно был гением и весьма приятным человеком и, более того, обладал манерами, которые делали его неотразимым. Он вовсе не был книжным червем, то есть литератором в обычном смысле слова, и к тому же совершенно равнодушно относился как к похвалам, так и к недовольству публики. Он был, как сам говорил, «слугой и обожателем собственно литературы», а есть огромная разница между тем, кто действительно служит литературе, повинуясь внутреннему зову, и тем, кто использует ее в основном как инструмент для служения самому себе.

Однако больше всего в Лондоне, при всех ее неожиданных и не всегда приятных открытиях, Тельму удивили и озадачили женщины, с которыми ей довелось встречаться. Ее простые северные представления о том, что женщины должны быть добродетельны и добры, были смяты и опрокинуты – она просто не могла понять лондонских леди. Одних из них, казалось, не интересовало ничего, кроме балов и нарядов. Другие относились к своим мужьям, законным хранителям и защитникам их репутаций, с пренебрежительным равнодушием, словно они предметы мебели. Были среди них и такие, кто, не придумав ничего лучше, увлекались спиритизмом – в самом плохом, примитивном его варианте, который подразумевает вращение столов и передвижение буфетов и прочих элементов интерьера. Да, да, речь шла именно об этом, а не о спиритуализме более высокого толка, включающем в себя высокодуховный, совершенный образ жизни, похожий на образ жизни святых. Нет, эти с крикливой настойчивостью заявляли, что являются сторонницами так называемой теории прохождения и, более того, говорили, что способны протолкнуть письмо или коробку сквозь стену, не оставив на ней ни следа, ни тем более отверстия. Все эти утверждения делались с таким агрессивным упрямством, что у Тельмы не раз возникали опасения по поводу здравости их рассудка. Были еще женщины-атеистки. Эти создания по собственной доброй воле лишили свои тела, свой внешний облик всего того прекрасного, что свойственно женщинам. Они напоминали Тельме глупые человеческие цветы без запаха, которые нарочно отворачиваются от солнца и отрицают его существование, предпочитая бессмысленно сохнуть и увядать, опираясь стебельками на безводную, сухую твердь своей теории. Время от времени Тельме приходилось сталкиваться с аристократками, которые с презрением отворачивались от тех, кто действительно нуждался в помощи, но при этом с легкостью тратили сотни фунтов на устройство частных театров и театральных постановок, где они могли сами выступать в экстравагантных костюмах. И еще существовали «профессиональные» красавицы. Эти, лишившись элегантных нарядов и косметики, разом теряли всю свою красоту и превращались в весьма заурядных и неумных женщин.

– Каково точное значение термина «профессиональная красавица»? – спросила как-то раз Тельма у Бо Лавлейса. – Я полагаю, что это очень красивые, но бедные женщины, которые берут деньги за демонстрацию себя перед публикой, а также за продажу их портретов в магазинах. Но кто им платит?

Лавлейс разразился хохотом.

– Поверьте мне на слово, леди Эррингтон, – сказал он, немного придя в себя, – вы изложили эту тему самым оригинальным образом и, несомненно, самым корректным из возможных. Вы спрашиваете, кто такие «профессиональные красавицы»? Что ж, в случае с миссис Смит-Грэшэм, с которой вы встречались на днях, ей платит несколько тысяч фунтов в год некий герцог. Когда она ему надоест – или он ей, – она найдет кого-нибудь еще. А может, пойдет играть на сцену, пополнив ряды плохих актеров-любителей. Она как-нибудь проживет – пока будет способна в нужный момент найти дурака, который сможет оплачивать счета ее портного.

– Я не понимаю! – сказала Тельма, сдвинув брови к переносице и мрачно глядя на Лавлейса, который стал проводить в ее компании довольно много времени. Она все время задавала ему вопросы, касающиеся тех элементов устройства общества, которые были ей непонятны, но делала это все реже. Например, почему религиозные деятели практически не используют на практике исповедуемые ими теории? Почему существуют эксцентричные чудаки с мрачными глазами, которые восхищаются странными картинами Уоттса и простым до примитивности стилем Уолта Уитмена? Почему члены парламента так много говорят и так мало делают? Почему общество не принимает молодых поэтов, какими бы одаренными они ни были, если у них нет влиятельных друзей в прессе? Отчего художники вечно женятся на своих моделях или кухарках, а после этого их стыдятся? И почему это люди так часто говорят не то, что они на самом деле имеют в виду? Потрясенная и запутанная всеобщей неискренностью, Тельма – бедное дитя! – стала также обращаться за советами к леди Уинслей. Той хватило ума и притворства скрыть от молодой, неопытной женщины свои истинное лицо. А также понять, насколько чиста душой была сама Тельма – словно горный источник. Всего одна капля яда, капнутая в такой источник, а уж тем более, конечно, несколько капель, или порции яда, коварно подмешиваемые в него время от времени, – и вода в нем изменит вкус и потеряет прежнюю прозрачность. Чем более невинна и доверчива душа женщины, тем скорее она, подобно нежным лепесткам нильской лилии, завянет и засохнет от прикосновений жестокой, грубой руки. А именно такую цель и поставила себе леди Уинслей – отчасти из желания отомстить Эррингтону, чья холодность к ней ранила ее душу, отчасти из личной ревности и зависти к красоте и привлекательности Тельмы.

Спустя некоторое время она полностью втерлась к Тельме в доверие и добилась ее привязанности. Сэр Филип, забыв о своих прежних подозрениях в отношении нее, был тронут и обезоружен тем восхищением, которые она демонстрировала по отношению к его молодой супруге. Леди Уинслей и Тельму стали постоянно видеть вместе, и миссис Раш-Марвелл, женщина обычно весьма прозорливая, всякий раз в таких случаях с сомнением вздыхала, озабоченно потирала нос и говорила, что она «не вполне понимает Клару». Однако у миссис Раш-Марвелл хватало других дел – она, например, помогала Марсии Ван Клапп расставлять ловушки для лорда Машервилла, и эта непростая и весьма деликатная задача требовала от нее большой сосредоточенности, так что ей некогда было обращать внимание на что-то еще. В противном случае она, возможно, и почувствовала бы опасность, которой подвергалась Тельма, и, будучи женщиной незлой, оградила бы от нее молодую норвежку прежде, чем ее привычное мировоззрение оказалось бы под угрозой. Но, как полисмены, которые никогда не оказываются вовремя там, где они необходимы, так и друзья и знакомые редко находятся рядом именно тогда, когда их влияние может оказать реальную помощь.

Ван Клаппы были теми людьми, с которыми Тельма совершенно не могла общаться. Она пыталась это делать, поскольку миссис Раш-Марвелл заверила ее, что они «очаровательные», а Тельма с большой симпатией относилась к миссис Марвелл и хотела бы ее порадовать. Но в действительности, по ее мнению, эти богатые и грубые янки заслуживали еще меньше уважения, чем жители Альтен-фьорда, которые во многих случаях проявляли больше такта и воспитания, чем старик Ван Клапп, человек с мешком долларов. Его отец был никем, всего лишь простым чернорабочим, но о нем глава семейства Ван Клапп теперь говорил с гордостью, утверждая, что он потомок одного из первых английских колонистов, поселившихся в Америке. Любопытно, между прочим, насколько некоторые американцы обожают связывать свою семейную историю с этими весьма достойными джентльменами! Ван Клаппы, разумеется, были не лучшими представителями своей страны – они принадлежали к тому типу американцев, которые, благодаря наличию у них прорвы денег, именно на деньги мерили все на свете и презирали даже тех, кто имел знатное происхождение, если он был беден. Бедный Ван Клапп! Его попытки выдавать себя за джентльмена подчас производили прямо-таки жалкое впечатление. Он так старался выглядеть стильно, что зачастую перебарщивал, и это казалось нелепым и смешным. Это выражалось во множестве вещей. Он, например, обставил свой дом дорогой мебелью, но перестарался с ее количеством, и теперь его интерьеры выглядели словно демонстрационный зал фирмы, производящей кресла и диваны. Чай он пил только из посуды, сделанной из севрского фарфора, как бы не замечая ее красоты и ценности. Его жена и дочь одевались только по самой последней моде и выглядели как манекенщицы. Свой фотопортрет он сделал в точно такой же позе, что и герцог Ригглсберийский, да еще и у того же фотографа! Было забавно слышать, как он рассуждает о своем славном предке из числа первых поселенцев, и тут же, практически не переводя дыхания, начинает насмехаться над какими-то своими бедными родственниками из нетитулованного дворянства, чью родовую линию он мог проследить чуть ли не до Ричарда Львиное Сердце! Именно потому, что Эррингтоны были людьми и богатыми, и титулованными, Ван Клапп со всеми своими деньгами склонял перед ними голову, настойчиво и не всегда уместно льстил Тельме, что как раз говорило о его врожденной вульгарности и плохом воспитании. Ей это не доставляло никакого удовольствия и, более того, раздражало и смущало, поскольку она не могла всерьез и откровенно отвечать на эти излияния.

Было в обществе и много других, не набитых долларами американцев, чье чрезмерное низкопоклонство и непрерывные комплименты смущали привыкшую к искренности стеснительную молодую женщину с чистой душой, напоминающей свежий ветер, веющий над горами Севера. Одним из таковых был сэр Фрэнсис Леннокс, тот самый следящий за модой молодой человек без каких-то определенных занятий. Тельма с самого начала ощутила по отношению к нему инстинктивную, беспричинную неприязнь. Он был сама вежливость и не жалел усилий, пытаясь задобрить ее. Однако она чувствовала, что его карие глаза, взгляд которых чем-то напоминал взгляд василиска, были постоянно устремлены на нее. Казалось, он беспрерывно находится рядом и стережет каждое ее движение, чтобы помочь даже в самых незначительных вещах – передать чашку с чаем, накинуть пелерину, найти стул, подержать веер. Он все время был начеку, словно идеально натренированный слуга. Тельма не могла отвергнуть эти, в общем-то, ненавязчивые и скромные знаки внимания, не опускаясь до грубости. Но они почему-то вызывали у нее ощущение дискомфорта, хотя она и не могла понять, почему. Как-то раз она рискнула поделиться этой проблемой со своей подругой леди Уинслей. Та выслушала ее смущенный лепет с весьма неприятным выражением лица.

– Бедный сэр Фрэнсис! – сказала ее светлость с легким смешком. – Он счастлив только тогда, когда играет роль цуцика, мальчика на побегушках! Не обращайте на него внимания, Тельма! Уверяю вас, он не укусит. Он не хочет причинить вам вред. Просто он таким образом старается быть милым!

Джордж Лоример во время этого лондонского сезона решил проявить активность и отправился в Париж, чтобы провести там время с Пьером Дюпре. Он знал, что ему опасно слишком часто противостоять своему внутреннему врагу – он всем своим честным сердцем понимал, что его страсть к Тельме растет всякий раз, когда он видит ее. Поэтому он решил ее избегать. Она очень скучала по нему – пожалуй, больше, чем по кому-либо еще из круга ее самых близких друзей, и частенько навещала его мать, миссис Лоример, одну из добрейших пожилых леди, живущих на земле. Старушка сразу же распознала секрет ее сына, но, будучи дамой осторожной, держала его при себе. Даже среди молодых женщин мало кто мог сравниться обаянием с миссис Лоример. У нее были белоснежные, разделенные пробором седые волосы, голубые глаза с мягким взглядом и приятный голос, напоминающий о весеннем пении дрозда. После леди Уинслей она нравилась Тельме больше всех остальных ее новых друзей, и она любила заезжать к ней в ее небольшой тихий домик в Кенсингтоне. Там всегда было очень спокойно, поэтому он казался Тельме своеобразным убежищем, местом отдыха от суеты, сумасбродства и легкомыслия большого света.

А отдых теперь требовался Тельме довольно часто. Сезон приближался к закрытию, и она ощущала себя странно усталой и опустошенной.

Жизнь, которую она теперь вела, была совершенно чужда самой ее природе – эта жизнь казалась искусственной, принужденной. От этого молодая женщина нередко чувствовала себя несчастной. Почему? А в самом деле, почему? Потому что у нее имелаь очень вредная и неприятная привычка говорить правду. Казалось, она действовала в соответствии с изречением Сократа: «Если кто-нибудь, не будучи добродетельным, пытается убедить меня в том, что является таковым, я скажу ему все, что думаю». И она поступала именно таким образом, выражая свое мнение либо молча, выражением лица, либо словами, либо жестами. И она вполне бы могла, как и Сократ, сказать: «Когда я оглядываюсь вокруг, то, что я вижу, вызывает у меня горе и печаль, и меня тревожит, что оттого, что я говорю об этом, люди меня ненавидят». Тельма в самом деле постепенно стала замечать, что многие люди смотрят на нее как-то странно, а некоторые, похоже, ее боятся. До нее все чаще доходили разговоры о том, что ее считают «эксцентричной». Поэтому она стала вести себя более сдержанно, даже немного холодно, и прекратила участвовать в разговорах и спорах о разных мелочах, перестала высказывать свое мнение по поводу того, что говорили на ту или иную тему другие.

И мало-помалу у нее в душе стало накапливаться недовольство ее в целом счастливой семейной жизнью. Как раз в тот период случилось так, что они с супругом проводили вместе не слишком много времени – светское общество, требующее от каждого из своих членов выполнения определенных обязанностей, вполне естественным образом несколько разделило их. Но теперь эта незначительная разобщенность стала более выраженной из-за политических амбиций Эррингтона. Некоторые его друзья, имея самые лучшие намерения, уговорили сэра Филипа выдвинуть свою кандидатуру на выборах в парламент. Как только они вложили эту идею в его сознание, он тут же со свойственной ему горячностью пришел к выводу, что напрасно в течение долгих лет не думал о своей карьере. «Карьеру» же Филип понимал так, что он должен добиться видного положения в обществе ради своей жены. Поэтому, призвав в помощники своего секретаря Невилла, он с головой погрузился в бурные и мутные воды английской политики. Он стал целые дни проводить в библиотеке, изучая всевозможные проекты и документы, отправляя письма, прочитывая полученные ответы на них и составляя различные обращения и послания. Большинство мужчин не умеют делить свои усилия и обычно целиком отдаются какому-то одному делу. Так и Филип – он настолько увлекся всей этой деятельностью, что вся его любовь к Тельме, хотя она никуда не делась и оставалось такой же глубокой и сильной, как раньше, отошла на задний план. Нет, он не пренебрегал ею – он просто сконцентрировал все свое внимание на другом. В результате у Тельмы возникло неясное чувство потери. Ее то и дело стало охватывать смутное, необъяснимое ощущение одиночества. Находясь в компании друзей и знакомых, она страдала от него даже острее, чем в те моменты, когда оказывалась одна. И когда благодатный английский июнь подошел к концу, Тельма совсем истомилась и сделалась вялой и апатичной, а ее голубые глаза стали все чаще без повода наполняться слезами. Бдительная Бритта стала это замечать и принялась размышлять над причинами изменений в настроении госпожи.

«Все дело в этом ужасном Лондоне, – думала Бритта. – Тут так жарко и душно, ей не хватает свежего воздуха. Ей постоянно приходится ездить на балы, вечера и спектакли – нет ничего удивительного в том, что она совсем измучилась!»

Но тревога, озабоченность и тяжелая задумчивость все чаще проступали на лице Тельмы, таком искреннем и открытом, не только из-за усталости. Однажды она показалась Бритте настолько рассеянной и погруженной в мрачные мысли, что любящее сердце девушки не выдержало. Она некоторое время молча глядела на госпожу, а потом решилась.

– Фрекен! – окликнула она Тельму, но не получила никакого ответа. – Фрекен! Вы сегодня чем-то расстроены или озабочены?

Тельма нервно вздрогнула.

– Расстроена? Озабочена? Я? – переспросила она. – Нет, Бритта. А почему ты спросила?

– Вы выглядите очень уставшей, дорогая фрекен, – мягко продолжила Бритта. – Вы совсем не такая веселая и радостная, какой были, когда мы только приехали в Лондон.

У Тельмы задрожали губы.

– Я… я не очень хорошо себя чувствую, Бритта, – пробормотала она, но вдруг, разом потеряв самообладание, разразилась слезами. В ту же секунду Бритта опустилась рядом с ней на колени, гладя и утешая ее, называя самыми нежными словами, которые только приходили ей в голову. При этом она весьма мудро предпочла пока не задавать больше вопросов. Наконец рыдания Тельмы стали затихать. Она положила голову на плечо служанки и слегка улыбнулась. В этот самый момент снаружи кто-то негромко постучал в дверь.

– Тельма! Ты здесь?

Бритта встала и отворила дверь, и в комнату торопливо вошел улыбающийся сэр Филип – но тут же замер в неподвижности, увидев, что его жена пребывает в отчаянии.

– Дорогая моя, что случилось? – горестно воскликнул он. – Ты плакала?

Тактичная Бритта вышла из комнаты.

Тельма бросилась к мужу и прильнула к нему. Он обнял ее.

– Не обращай внимания, Филип, – тихонько пробормотала она. – Ничего страшного! Мне просто стало немного грустно. Но скажи мне – ты меня действительно любишь? Я никогда тебе не надоем? Ты ведь всегда любил меня, правда?

Филип одной рукой осторожно взял жену за подбородок и с изумлением посмотрел ей в глаза.

– Тельма, что за странный вопрос я слышу от тебя! Люблю ли я тебя? Да разве не ради одной тебя бьется мое сердце? Разве не ты моя жизнь, моя радость – все, что у меня есть в этом мире?

С этими словам Филип крепко прижал Тельму к себе и поцеловал.

– Ты в самом деле никогда никого не любил так сильно? – прошептала она, немного сконфуженная.

– Никогда! – тут же ответил он. – Что заставило тебя спросить меня об этом?

Тельма промолчала. Филип внимательно посмотрел на ее порозовевшие щеки и мокрые от слез ресницы.

– Ты сегодня потрясающе хороша, моя любимая, – сказал он наконец. – Ты слишком устала. Тебе надо отдохнуть. Лучше тебе не ездить вечером в театр на представление – это всего лишь бурлеск, так что зрелище будет вульгарное, и к тому же там наверняка будет очень шумно. Мы останемся дома и проведем вечер вместе, спокойно – хорошо?

Тельма подняла на мужа глаза и с легкой грустью улыбнулась.

– Мне бы очень, очень этого хотелось, Филип! – тихонько сказала она. – Но ты ведь знаешь, мы обещали Кларе заехать к ней сегодня вечером. А поскольку мы скоро уедем из Лондона и вернемся в Уорикшир, мне бы не хотелось ее разочаровывать.

– Тебе так нравится Клара? – внезапно поинтересовался Филип.

– Очень! – Тельма немного помолчала и вздохнула. – Она такая добрая и умная – мне никогда такой не стать, как бы я ни старалась. И она знает о мире очень много такого, чего не знаю я. И потом, она так восхищается тобой, Филип!

– В самом деле? – Филип рассмеялся и слегка покраснел. – Что ж, очень любезно с ее стороны! Так значит, ты в самом деле хочешь пойти сегодня в театр?

– Думаю, да, – с неуверенностью в голосе ответила Тельма. – Клара говорит, там будет очень забавно. Ты ведь, должно быть, помнишь, как я люблю «Фауста» и «Гамлета».

Эррингтон улыбнулся.

– В театре «Бриллиант» представления очень сильно отличаются от обычных, – с улыбкой сказал он. – Ты просто не знаешь, что такое бурлеск!

– Значит, меня надо проинструктировать, – улыбнулась в ответ Тельма. – Мне нужно узнать еще столько всего. Я же очень невежественная.

– Невежественная! – Эррингтон ласково отбросил ладонью локоны с благородного, высокого лба Тельмы. – Дорогая моя, ты обладаешь высшей мудростью – мудростью невинности. Я бы не променял ее на все знания самых выдающихся философов мира.

– Ты в самом деле так считаешь? – поинтересовалась его супруга с некоторым смущением.

– Да, я в самом деле так считаю! – с нежностью ответил Филип. – Ах ты, мой маленький скептик! Можно подумать, я когда-то говорил тебе что-то такое, чего на самом деле не считаю! Я буду рад, когда мы уедем из Лондона и вернемся в Мэнор. Тогда ты снова будешь только со мной – по крайней мере, на какое-то время.

Тельма подняла на мужа глаза, в которых снова заиграло веселье. Все признаки ее недавней подавленности и тоски исчезли.

– А ты – только со мной! – радостно произнесла она. – Но сегодня вечером мы не станем разочаровывать леди Уинслей, Филип. Я не устала. И в театр мне тоже будет приято съездить.

– Ладно! – бодро воскликнул Филип. – Пусть так и будет! Только я не верю, что тебе понравится представление – хотя, конечно, слез оно у тебя наверняка не вызовет. Но и смеяться, полагаю, тоже не заставит. Как бы то ни было, это будет для тебя новый опыт.

Это в самом деле оказался новый опыт – правда, он произвел на Тельму странное впечатление и вызвал у нее растерянность, настолько сильную, какой Тельма никак не ожидала.

Она отправилась в театр «Бриллиант» вместе с леди Уинслей и своим мужем, а также с Невиллом, секретарем Филипа. Вчетвером она заняли ложу. Во время первого и второго действия сценические эффекты были настолько хороши, а танцы так изящны, что Тельма даже забыла про оторопь, которую она ощутила поначалу при виде того, насколько скудными оказались наряды балерин. Они выступали в роли птиц, пчел, бабочек и других крылатых созданий лесного мира. Все происходящее на сцене напоминало сказку, и искусное освещение, яркие цвета костюмов и декораций и грациозность движений участников словно слепили глаза и не позволяли толком заметить некоторые странные детали. Но в третьем действии, когда крупная, пышнотелая молодая женщина выскочила на сцену в костюме колибри, облаченная в такую короткую тунику из перьев, что она больше походила на пояс, в корсете телесного цвета шириной всего около трех дюймов и с парой голубых крылышек, прикрепленных к ее обнаженным пышным плечам, Тельма в отчаянии привстала со своего места. Щеки ее залил стыдливый румянец. Она бросила на супруга нервный взгляд.

– Мне не кажется приятным это зрелище, – тихонько сказала она ему. – Может, лучше будет уйти? Я… я, пожалуй, хочу домой.

Леди Уинслей услышала ее слова и едва заметно насмешливо улыбнулась.

– Не будьте глупой, дитя! – сказала она. – Если вы сейчас уйдете из театра, все будут на вас смотреть. Эта женщина – одна из театральных «звезд», она обеспечивает успех этого представления. У нее больше бриллиантов, чем у вас или у меня.

Тельма посмотрела на свою подругу с мрачным удивлением, но ничего не сказала. Если леди Уинслей постановка нравилась и она хотела остаться – что ж, вежливость требовала, чтобы Тельма своим внезапным уходом не мешала ей получать удовольствие. Поэтому она села на место, но отодвинулась подальше за занавеску ложи, в уголок, откуда сцену было почти не видно. Муж наклонился к ней и прошептал:

– Дорогая, если хочешь, я отвезу тебя домой! Скажи только слово.

Но Тельма покачала головой.

– Кларе это нравится, – ответила она с оттенком печали в голосе. – Мы должны остаться.

Филип уже собирался обсудить вопрос с леди Уинслей, но внезапно до его руки дотронулся Невилл.

– Могу я коротко переговорить с вами наедине, сэр Филип? – странным, хриплым шепотом произнес он. – Только не в ложе, чтобы нас не слышали женщины. Это важно!

При этом выглядел Невилл так, словно вот-вот упадет в обморок. Он жадно хватал ртом воздух, лицо его было мертвенно-бледным, а взгляд – блуждающим и испуганным.

– Да, конечно, – тут же ответил Филип, хотя и не без удивления. Затем, коротко извинившись перед женой и леди Уинслей, он вместе с Невиллом вышел из ложи.

Между тем весьма тяжеловесная колибри, дрыгая ногами в сторону восторженных зрителей, сидевших в партере, принялась громким хриплым голосом напевать такую песенку:

– Ты мой душка, дорогой мой, мой утенок, утенок, утенок! Если любишь меня, ты должен быть смелее, смелее, смелее! Иди же ко мне, обними меня, поцелуй меня раз, другой, третий. Может, целоваться – это распутство, но, черт возьми, это так приятно! Раз, другой, третий! Приятно, приятно, приятно! Блаженство, блаженство, блаженство! Целуй, целуй, целуй же меня! Может, это и распутство, но это приятно!

В песенке было несколько куплетов, и каждый из них публика встречала радостными аплодисментами. На лице «колибри» читалось ликование. Допев свою партию, она исполнила весьма смелый сольный танец, изобилующий эксцентричными и неожиданными па. Завершая свой номер, она ушла со сцены, пятясь назад и подпрыгивая на одной массивной ноге, а другой в это время ритмично дрыгая в сторону оркестра. Леди Уинслей отреагировала на это смехом. Наклонившись к Тельме, которая продолжала сидеть в углу ложи, она с дружелюбной интонацией сказала:

– Ах вы, маленькая гусыня! Вы должны привыкнуть к таким вещам – они исключительно нравятся мужчинам. Даже ваш великолепный Филип вместе с Невиллом отправился за кулисы – можете не сомневаться.

Тоскливое изумление, отразившееся на лице молодой женщины, могло бы тронуть любое хоть каплю менее жестокое сердце, чем сердце леди Уинслей. Но ее светлость именно этого и добивалась, поэтому лишь улыбнулась.

– Отправился за кулисы! Чтобы увидеть эту ужасную женщину! – негромко, с болью в голосе воскликнула Тельма. – О нет, Клара! Он не станет этого делать. Это невозможно!

– Моя дорогая, но тогда где же он? Он отсутствует уже минут десять. Посмотрите на ложи – в них совсем не осталось мужчин! Говорю вам, Вайолет Вер притягивает к себе всех, кто принадлежит к мужскому полу и оказывается неподалеку от нее! По окончании всех сцен с ее участием она на регулярной основе устраивает что-то вроде приемов – конечно же, только для мужчин! Женщины на них не допускаются! – И Клара Уинслей снова засмеялась. – Ну же, Тельма, ради всего святого, не надо выглядеть такой шокированной, вы же не хотите, чтобы ваш муж был рохлей, подкаблучником! У него должны быть свои развлечения, как и у большинства людей. Он же не ребенок, чтобы постоянно держаться за вашу юбку! Такой подход с вашей стороны был бы ужасной ошибкой – он устанет от вас до смерти, какой бы милой маленькой Гризельдой вы ни были!

Лицо Тельмы сильно побледнело. Ее пальцы крепко сжали ручку веера, который она держала в руке.

– Вы так часто говорите мне это в последнее время, Клара, – негромко сказала она. – Кажется, будто вы совершенно уверены в том, что он от меня устанет – что так бывает со всеми мужчинами. Я не думаю, что вы знаете Филипа – он непохож ни на кого из людей, с которыми мне когда-либо доводилось встречаться. И с какой стати он должен отправляться за кулисы к такой женщине, как Вайолет Вер…

В этот момент дверь ложи с резким щелчком открылась, и вошел Эррингтон – один. Он выглядел расстроенным и встревоженным.

– Невилл плохо себя почувствовал, – коротко сказал он, обращаясь к жене. – Я отправил его домой. Он был явно неспособен высидеть до конца спектакля. – Филип с выражением гнева на лице посмотрел в сторону сцены. Там только что в очередной раз подняли занавес, и перед зрителями снова предстала замечательная Вайолет Вер. Она все еще была в костюме колибри, но сидела на ветке дерева и (видимо, следуя повадкам колибри) с хладнокровным лицом курила сигару.

– Мне очень жаль, что он заболел, – мягко произнесла Тельма. – Тебя поэтому так долго не было?

– А разве меня долго не было? – с рассеянным видом переспросил Филип. – Мне так не показалось. Я только сходил за кулисы, чтобы прояснить один вопрос.

Леди Уинслей кашлянула и посмотрела на Тельму, которая, не выдержав ее взгляда, опустила глаза.

– Полагаю, вы видели Вайолет Вер? – спросила Клара.

– Да, я ее видел. – коротко ответил Филип. Он казался раздраженным и огорченным и явно испытывал нетерпение. Впечатление было такое, будто он чего-то ждет. Наконец он сказал:

– Леди Уинслей, вы не будете очень возражать, если мы покинем театр и отправимся домой? Я очень беспокоюсь за Невилла – у него случился какой-то приступ. Тельме, как я понял, постановка совсем не нравится, так что, если вы не очень ею увлечены…

Леди Уинслей тут же встала со свойственной ей грацией.

– Мой дорогой сэр Филип! – сладко пропела она. – Как бы там ни было, делайте то, что считаете нужным! Поедемте, поедемте отсюда! Эти бурлески так утомительны!

Филип, казалось, испытал облегчение от ее ответа – он улыбнулся той самой обаятельной улыбкой, которая в свое время произвела столь сильное впечатление на чувствительное сердце ее светлости. Все трое сели в карету и вскоре уже катили обратно. Правда, Тельма во время поездки была очень молчаливой. Супруги высадили леди Уинслей около дверей ее особняка. После того, как они весьма сердечно пожелали Кларе спокойной ночи и поехали к себе, Филип, повернувшись к жене и вглядевшись в ее лицо в свете уличных фонарей, поразился тому, какое оно бледное и утомленное.

– Вижу, ты очень устала, дорогая моя? – спросил он, нежно обнимая супругу одной рукой. – Положи голову мне на плечо – вот так!

Тельма повиновалась, но не смогла сдержать дрожи в руке, когда муж сжал ее в теплых пальцах.

– Мы уже скоро будем дома, – сказал Филип с радостью в голосе. – И я думаю, что в этом сезоне мы больше не будем ездить по театрам. Там для тебя слишком жарко и шумно.

– Филип, скажи, ты действительно ходил сегодня вечером за кулисы? – внезапно спросила Тельма.

– Ну да, ходил, – с готовностью ответил Эррингтон. – Мне нужно было туда сходить по делам – в том числе для того, чтобы решить один очень неприятный вопрос.

– Какой именно? – спросила Тельма застенчиво, но с надеждой в голосе.

– Моя дорогая, я не могу тебе сказать! Мне очень жаль, но не могу! Это секрет, и я не должен его разглашать. Этот секрет затрагивает имя другого человека, который может сильно пострадать, если я проговорюсь тебе. Так что давай не будем больше об этом!

– Хорошо, Филип, – твердо сказала Тельма. Но, хотя эти слова сопровождались улыбкой, в ее душе в этот момент появилось ужасное предчувствие. Перед ее глазами снова возникла вульгарная, полураздетая, размалеванная актриса по имени Вайолет Вер, а в ушах прозвучали сказанные наполовину шутливым, наполовину презрительным тоном слова леди Уинслей.

Приехав домой, Филип прямиком направился в маленький кабинетик Невилла, где имел со своим секретарем долгую и весьма откровенную беседу. Тельма же отправилась в постель и долго лежала, размышляя о своих нехороших предчувствиях, пока усталость не сморила ее и она не заснула со слезами на длинных ресницах. В эту ночь Филип был удивлен тем, что его супруга много и печально разговаривала во сне – и, слушая ее бессвязное бормотание, улыбался, не понимая, что оно означает.

– Никто не знает, как мой мальчик любит меня, – сонно произнесла она в какой-то момент. – Никто в мире! Как он может от меня устать? От любви не устают!

Между тем леди Уинслей, сидя в одиночестве в своем будуаре, написала сэру Фрэнсису Ленноксу короткую записку следующего содержания:

«Дорогой старина Ленни,

Сегодня вечером я видела вас в театральной ложе, хотя вы сделали вид, что не заметили меня. Какое же вы непостоянное существо! Впрочем, я ничего против этого не имею. Добродетельный Брюс-Эррингтон на какое-то время оставил свою святую жену со мной наедине, дав мне возможность объяснить ей кое-какие простейшие вещи, пока он сам в сопровождении своего секретаря любезничал с Вайолет Вер. Какая же она становится толстая! Почему вы, мужчины, не посоветуете ей сесть на диету? Я знаю, что вы также ходили за кулисы – ну а как же иначе, ведь вы с Вайолет закадычные друзья. Несомненно, вы многообещающий молодой человек. Завтра приезжайте ко мне на ланч, если вам будет не лень.

Всегда ваша Клара».

Леди Уинслей передала это послание свой служанке, Луизе Рено, чтобы она отправила его. Та сначала отнесла его в свою комнату, где аккуратно вскрыла конверт с помощью горячей воды и внимательно прочла послание от начала до конца, каждое слово. Это был не первый случай – она проделывала такие вещи и раньше. Такой же процедуре подвергались все письма, которые получала и отправляла ее госпожа, – даже те, которые запечатывались сургучом. Луиза умела вскрывать их таким образом, чтобы потом невозможно было определить, что печать нарушена.

Луиза была очень умной горничной-француженкой – одной из самых умных в ее сословии. Обожающая грязные трюки, всегда подозрительная, всегда начеку, с редкостным нюхом на чужие грешки, злобная и совершенно беспринципная, она, по сути, была прекрасной помощницей для своей госпожи, обладающей деньгами и положением в обществе. Мастерство Луизы как парикмахера и швеи всегда позволяло ей получать заслуженно высокую зарплату. Когда же богатые женщины, живущие в безделье и роскоши, поймут, как опасно иметь рядом с собой натренированного и весьма опасного шпиона? Ведь это только кажется, что такие люди занимаются лишь перешиванием платьев или переделкой выкроек (которые они почти всегда просто у кого-нибудь воруют). На самом же деле они получают удовольствие от возможности знать, кто приходит к их хозяйкам, отмечать про себя случаи, когда они бывают в слезах, обращать внимание на все колебания их настроения, фиксировать, когда они улыбаются, когда хмурятся, а затем распускать скандальные сплетни о них в помещениях для слуг, откуда те перекочевывают в газеты, посвященные светским новостям. Неужели вы думаете, что эти уважаемые и весьма популярные издания никогда не основываются в своей «надежной» информации на честных откровениях уволенных лакеев и камердинеров? Бриггз, к примеру, не раз писал небольшие заметки в «Первую десятку» и с помощью словаря сумел научиться выражать свои мысли вполне грамотно, хотя в обычной беседе его выражениям частенько не хватало легкости и блеска, да и с точки зрения грамматики они нередко бывали сомнительными.

Удалось ли ему убедить кого-либо из редакторов принять в печать свои литературные изыски – это другой вопрос, ответ на который навсегда останется неизвестным. Но если ему удалось опубликовать хоть что-то (следует еще раз подчеркнуть – если), то он, по всей видимости, должен быть невероятно благодарным за то, что его утверждения были восприняты как надежные по меньшей мере половиной лондонской аристократии, которая искренне поверила в то, что они проистекают из «информированных источников». Луиза Рено, отправив наконец письмо своей хозяйки, решила навестить Бриггза на его частной территории и задать ему один вопрос.

– Скажите мне вот что, – начала она практически с порога со скупой, чопорной улыбкой на губах. – Вы ведь читаете газеты, так что должны это знать. Что это за леди-артистка – Вайолет Вер?

Бриггз отложил номер газеты, который он внимательно изучал, и обратил на Луизу высокомерный взгляд.

– Кто, Вай? – переспросил он и игриво подмигнул. – Вай, у которой контракт с агентством Хопперера-Булла? Вы наверняка должны были о ней слышать, Мамзель. Нет? В этом городе нет ни одного мужчины, стоящего того, чтобы называться мужчиной, который бы не знал ее! Среди них есть герцоги, лорды, даже представители королевского дома – и все они от нее без ума! Ве-ли-ко-лепное создание! Какие ноги, какие руки! Не стану отрицать, что и у меня она вызывает восхищение. Совсем недавно я даже приобрел ее портрет.

Бриггз встал и принялся рыться в ящике стола, который он неизменно держал закрытым.

– Вот она, Мамзель, во всей красе, – сказал он, демонстрируя служанке леди Уинслей фотографию актрисы, сделанную во время ее прогулки. – Вы только посмотрите, какая шея! Вот это формы! Вай, моя дорогая, я приветствую тебя! – воскликнул камердинер и наградил изображение на фото звучным поцелуем. – Таких как ты – одна на миллион! Она курит и пьет, как военный-кавалерист, Мамзель! – В последних словах Бриггза прозвучало подлинное восхищение. Луиза Рено тем временем внимательно рассматривала фотографию. – Но при всех ее преимуществах, леди ее назвать нельзя, – продолжил Бриггз. – Нет – об этом вопрос не стоит. Она – то, что мы, мужчины, называем очаровательной женщиной!

И Бриггз от избытка чувств поцеловал кончики собственных пальцев, поднесенные к губам, и помахал ими в воздухе – ему приходилось видеть, как некоторые джентльмены-иностранцы делали так, выражая свое восхищение.

– Понимаю, – сказала служанка-француженка и энергично кивнула. – Но, если она такая, как вы рассказываете, что заставило этого гордеца сэра Брюса-Эррингтона навестить ее? – Луиза вопросительно подняла палец и покачала им в воздухе. – И при этом оставить свою красавицу жену? Неужели все это только ради того, чтобы взглянуть на нее? – Палец снова несколько раз описал в воздухе дугу. – И ведь туда же отправился этот жалкий сэр Леннокс! Объясните мне это.

Луиза Рено скрестила руки на груди, словно Наполеон на острове Святой Елены, и снова улыбнулась улыбкой, больше напоминавшей оскал. Бриггз задумчиво потер нос.

– Маленький Фрэнсис может ходить, куда ему заблагорассудится, – сказал он, помолчав немного. – Он потратил немало денег на Вай и других представительниц ее профессии. Таких молодых людей только и используют, как мальчиков на побегушках и ходячие кошельки. Я бы его не взял к себе в персональные помощники. Нет! Но сэр Филип Брюс-Эррингтон… – Камердинер сделал паузу и, поразмыслив немного, поинтересовался: – А вы уверены в тех фактах, которые сообщили, Мамзель?

Луиза Рено была настолько в них уверена, что от энергичного кивка с головы у нее едва не упала шляпка.

– Что ж, – подытожил Бриггз, – возможно, сэр Филип, как и другие, не считает для себя зазорным сходить за кулисы к Вай. Но я полагал, что он выше этого. Ах! Бедная человеческая природа, как говорит Хаксли! – И камердинер вздохнул. – Леди Эррингтон очень приятная женщина, Мамзель, – очень приятная! Знаете, я считаю, что с моей стороны, чтобы поприветствовать женщину аристократического сословия, вполне достаточно кивка. Но что касается нее, Мамзель, то ее я всегда приветствую глубоким вежливым поклоном!

И Бриггз не вполне осознанно в самом деле наклонил голову и туловище самым изящным образом. Мамзель сжала губы в тонкую ниточку и энергично помахала рукой.

– Леди Эррингтон в самом деле женщина ангельской красоты! – заявила она. – И миледи Уинслей из-за этого ревниво к ней относится – о, мой бог, как ревниво, просто до смерти! И еще леди Эррингтон невинна как ребенок и обожает своего мужа. И это ошибка! Обожать мужчину – это очень большая ошибка, и скоро она это поймет. Мужчин не следует слишком сильно любить – нет, нет!

Бриггз улыбнулся с видом собственного превосходства.

– Так, так! Я не стану отрицать, Мамзель, что это нас портит, – с удовлетворением отметил он. – Да, это определенно нас портит! Когда женщина сходит с ума по мужчине, это просто беда!

– З-з-запомните то, что я сейчас скажу, – заявила вдруг Мамзель с сильным акцентом, приблизившись почти вплотную к камердинеру. – З-запомните, мистер Бриггз! Будет большой об-ман! Да, сэра Брюса-Эррингтона сильно об-манут. И когда это случится, я, Луиза Рено, знаю – буду знать, – кто з-за этим стоит!

Произнеся эти слова, Луиза покружилась на месте, отчего ее черное шелковое платье и белый передник взвились в воздух, и исчезла. Бриггз, оставшись в одиночестве, подошел к висящему на стене зеркалу и принялся внимательно изучать прыщик, который недавно вскочил на его гладко выбритом лице.

– Обман! – повторил он. – Вот оно как! Что ж, когда много женщин собираются вместе, непременно должен случиться какой-нибудь обман! Милые создания! Они обожают такие вещи, как самый дорогой сорт «Клико». Бойкая дамочка эта Мамзель. Она, видите ли, знает, кто за этим стоит! Ну, не одна она такая умная. У всякой двери есть замочные скважины, а значит, всегда можно выяснить, что происходит в будуарах и гостиных. И вот тут действительно иногда можно узнать кое-что очень и очень интересное!

Бриггз еще раз внимательно окинул взглядом свое отражение в зеркале, а затем снова стал просматривать газету. Он очень увлекся изучением пикантных, весьма живописных подробностей одного крайне громкого развода, а потому не собирался отвлекаться от этого занятия ради чего-то менее значительного, чем звонок самого лорда Уинслея. Он раздавался так редко, что, когда это все же случалось, камердинер считал для себя делом чести явиться на зов хозяина немедленно, поскольку, как он сам говорил, «его светлость знает, что положено делать мне, а что положено делать ему – а значит, мы одинаково уважаем друг друга!».

Глава 22

Будь честен ты, – все это б

Ты рассказал, чтоб правду мне открыть,

А не с постыдной, низменною целью.

Клевещешь ты. Да! Чужды Леонату

Те подлости, как честь – чужда тебе[19].

Уильям Шекспир. Цимбелин

Лето в краю Шекспира! В самом сердце Англии – лесистом Уорикшире. Солнечное, теплое, полное цветов и пения птиц – робкого щебетания жаворонков, сладко-мелодичных трелей прячущихся в чаще соловьев. Это огромное наслаждение – слушать соловьиный хор теплыми июльскими ночами в Италии, на берегах озера Комо. Но не меньшее удовольствие доставляют их сладостные концерты в Англии. Может быть, даже большее – кажется, будто на более северной земле они, до предела напрягая свои нежные горлышки, выводят свои партии, может, не так страстно, но более печально, прячась в листве старых деревьев, под сенью которых, возможно, когда-то проходил величайший в мире поэт. Спрашивается, стоит ли в поисках классической красоты ехать в Афины, стоит ли странствовать по Ионическим островам? Ведь, хотя умные и талантливые древние греки заложили основы всей классической литературы, она, можно сказать, дошла до пика своего развития в творчестве англичанина Шекспира. И лесные тропинки Уорикшира, просто и незатейливо украшенные кустами боярышника и шиповника, сквозь которые пробиралась в свое время Мэри Арден[20], держа за руку своего маленького, похожего на ангела сына, можно считать такими же святынями, как любой участок земли, по которой некогда ступали Гомер и Платон.

Во всяком случае, так думала Тельма, когда, освободившись от уз светской жизни в Лондоне, снова оказалась в Эррингтон-Мэнор, который как раз в это время года выглядел красивее, чем когда бы то ни было еще. Поместье стояло в живописном месте в окружении дубов и буков, посреди покрытых бархатом травы лужаек, естественных террас и зарослей цветущих роз. Тельма совершенно избавилась от мучившей ее депрессии, снова стала веселой и беззаботной, словно ребенок, и живо сновала из комнаты в комнату, напевая от радости. Филип теперь целыми днями находился рядом с ней, за исключением пары часов в предполуденное время, – их он посвящал переписке, связанной с его планами участия в парламентских выборах. И при этом в его отношении к жене всегда ощущались нежность, обожание и страсть, как и должно быть у любящих друг друга людей – но, к сожалению, многие мужья редко проявляют подобные чувства. Супруги подолгу гуляли по лесу, и при этом нередко, пройдя по цветущим лугам, доходили до коттеджа Энн Хэтэуэй[21], который располагался не так уж далеко от их поместья. В таких случаях Филип усаживался где-нибудь в укромном уголке, вынимал из кармана томик бессмертных пьес и своим звучным, мягким голосом зачитывал вслух абзацы, а Тельма плела венки из луговых цветов и слушала его, словно зачарованная. Иногда, когда Филип пребывал в более деловом, прагматичном настроении, он брал с собой сборник речей Цицерона, а затем, какое-то время почитав их про себя, рассказывал о том, как именно он собирается выступать в парламенте.

– Им там нравится, чтобы люди говорили со страстью, – объяснял он, – но это должно также отвечать здравому смыслу. Понимаешь, Тельма, когда выступаешь в палате общин, речь должна возбуждать у людей эмоции и вызывать интерес, а не скуку. Нельзя ждать, что они проголосуют за законопроект, если, говоря о нем, ты будешь навевать на них сон.

Тельма улыбнулась и через плечо мужа бросила взгляд на сборник речей Цицерона.

– Ты собираешься ораторствовать перед ними как Цицерон, мой мальчик? – мягко поинтересовалась она. – Не думаю, что ты сочтешь это возможным. Потому что Цицерон произносил свои речи в другую эпоху и перед другими людьми, которые хотели быть мудрыми и храбрыми. Но даже если бы ты был самим Цицероном, ты правда считаешь, что смог бы произвести впечатление на английский парламент?

– А почему бы и нет, дорогая? – спросил Эррингтон с некоторой горячностью в голосе. – Я считаю, что люди как таковые одинаковы во все времена и вполне открыты для впечатлений и эмоций. Почему бы современным англичанам не быть способными к восприятию тех же высоких идей, что и древние римляне, и не действовать в соответствии с ними?

– Ну, не спрашивай меня, почему так, – сказала Тельма и с грустью слегка покачала головой. – Этого я не могу тебе сказать! Но вспомни, со сколькими парламентариями мы встречались в Лондоне. И где, спрашивается, их высокие идеи? Филип, ты в самом деле думаешь, что у них вообще были какие-то идеи? Я помню того ужасно толстого джентльмена, пивовара – если его послушать, можно подумать, что всю Англию волнует только вопрос производства пива. Ему будет наплевать на страну, если ее жители перестанут потреблять его пиво. Помнится, именно ему я сказала что-то про Гамлета, и он мне заявил, что его не интересует Шекспир и вообще проблемы театра – мол, у него все время отнимает работа в палате. А ведь это член парламента. И при этом совершенно очевидно, что он не знает толком ни родного языка, ни литературы своей страны! И таких, как он, наверняка полно, в противном случае столь ограниченный человек не говорил бы открыто таких вещей. Когда речь идет о таких людях, какое значение может иметь ораторское искусство Цицерона?

Филип откинулся назад, оперся спиной на ствол дерева, под которым они с Тельмой сидели, и рассмеялся.

– Возможно, ты и права, Тельма, – сказал он. – Наверное, так и есть. В палате общин слишком много пивоваров и другой подобной публики – я это признаю. Но, в конце концов, торговля – это важный двигатель национального благосостояния, и было бы несправедливо отказывать в местах в парламенте тем, кто обеспечивает стране экономический прогресс.

– Я так не считаю, – мрачно произнесла Тельма. – Если эти люди неучи, с какой стати они располагают местами в органах власти? Ведь речь идет об управлении страной, а это крайне важно. Они могут знать все о производстве пива, шерсти или металла – но они, скорее всего, имеют ясное представление только о том, что выгодно для них, а не для всей страны, со всеми людьми, которые в ней живут, богатыми и бедными. Я уверена, что к управлению великой страной должны допускаться только самые выдающиеся ученые и вообще самые умные представители общества.

– Но ведь люди сами выбирают тех, кто управляет страной, – задумчиво заметил Эррингтон.

– Бедные, бедные люди! – вздохнула Тельма. – Они так мало знают и так плохо и мало учатся! Я думаю, они сами не вполне понимают, чего хотят. Вся история говорит о том, что они всегда ведут себя примерно одинаково – как только случаются какие-то неприятности, они пугаются, словно дети, и тогда возникает необходимость в умных головах, способных руководить ими и направлять их. Это в самом деле очень жестоко – заставлять их разбираться в трудных ситуациях и самостоятельно принимать решения!

– Ах ты, мой маленький мудрец, любимая моя! – рассмеялся Филип, беря жену за руку, на которой в лучах солнца сверкнуло обручальное кольцо, украшенное несколькими бриллиантами. – А ты не собираешься пойти в политику?

Тельма покачала головой.

– Нет, не собираюсь! Это совершенно не женское дело. Просто, когда я думаю обо всем этом, я чувствую, что все люди не могут быть умными. И еще о том, что очень жалко, что самые умные и самые лучшие люди в стране не могут избираться во власть, чтобы вести остальных за собой по правильному пути.

– И в этой ситуации ты считаешь, что мне бесполезно строить из себя Цицерона? – с улыбкой поинтересовался Филип.

В ответ Тельма с нежностью рассмеялась.

– Это не стоит твоих усилий, мой дорогой, – сказала она. – Ты знаешь, я не раз говорила тебе, что совершенно не вижу никакого особого почета в том, чтобы быть членом парламента. Что ты будешь делать на этой должности? Ты будешь спорить с толстыми пивоварами, а они будут возражать тебе. Эти споры будут продолжаться постоянно, день за днем. А страна в то же самое время будет оставаться прежней, не лучше и не хуже, так что все это не имеет никакого смысла! Лучше нам держаться вне этого и просто быть вместе, здесь и сейчас.

Тельма подняла глаза на укрывавшую их густую зеленую листву, усыпанную росой, сквозь которую кое-где проглядывало залитое солнцем небо. Филип посмотрел на ее спокойное, невероятно красивое, безмятежное лицо – оно напоминало лица ангелов на картинах Рафаэля. Его сердце забилось быстрее – он привлек жену к себе и обнял.

– Твои глаза устремлены в небеса, Тельма, – прошептал он. – Знаешь, что получается? Что небо смотрит в небо. А ты знаешь, какое из двух небес кажется мне прекраснее?

Тельма улыбнулась и ответила мужу столь же страстным и нежным взглядом.

– А, ты знаешь! – сказал он, нежно целую ее белую шею. – А я было подумал, что ты можешь и ошибиться! – Он пристроил голову жены к себе на плечо и минуту или две молчал, наслаждаясь ощущением неги и уюта, а затем заговорил снова: – Ты совершенно не амбициозна, моя Тельма! Кажется, что тебе абсолютно все равно, заслужит твой муж признание в палате, как говорит наш приятель-пивовар, или нет. Я полагаю, что тебя не волнует и все остальное, кроме одного – любви. Разве я не прав, жена моя?

Лицо Тельмы чуть порозовело, а в глазах появилось мечтательное выражение.

– Конечно. Ведь из всего того, что существует на земле, любовь – это самое прекрасное, верно? – негромко произнесла она.

Филип ответил ей практически мгновенно, но не словами, а на том странном, чудесном языке, который существует не в буквенном и не в словесном выражении, но понятен всем и везде, – губы его слились с губами жены. После этого супруги покинули свое укрытие в тени деревьев и, держась за руки, направились в сторону дома через луга, благоухающие ароматами дикого тимьяна и клевера.

Влюбленные провели так много счастливых дней – они ведь все еще были влюблены. Брак сыграл свою священную роль – снял все ограничения с их любви и открыл ворота в тот единственный рай, пребыванием в котором могут наслаждаться человеческие сердца, – рай совершенного союза между мужчиной и женщиной в абсолютной гармонии, какая только может существовать во вселенной.

Увы, золотое время пролетело слишком быстро, и к концу августа безмятежное счастье Филипа и Тельмы на какое-то время прервалось. Вежливость заставила Брюса-Эррингтона и его жену пригласить к себе в загородное поместье кое-кого из друзей и знакомых, пока не кончилась чудесная летняя пора. Первыми в гости приехали лорд и леди Уинслей с их умницей сыном Эрнестом. Разумеется, ее светлость сопровождала горничная, Луиза Рено, а вместе с лордом Уинслеем прибыл в качестве личного помощника камердинер Бриггз. После них приехал Джордж Лоример – в течение всего лета он избегал встреч с Эррингтонами, но не смог отвергнуть их настойчивое приглашение, поскольку это восприняли бы как грубость. Затем поместье посетил Бо Лавлейс – правда, всего на несколько дней, поскольку с начала сентября он, как обычно, собирался быть на своей вилле на озере Комо. Довольно часто к Эррингтонам заглядывал, словно бы между делом, сэр Фрэнсис Леннокс – он, по его собственному выражению, «заскакивал» к ним в загородный дом и при этом вел себя довольно прилично, а со стороны мужчин даже заслужил симпатию благодаря своему неизменно острому чувству юмора и мастерству во многих видах спорта и подвижных играх. Еще одним гостем Эррингтон-Мэнор, причем весьма желанным, стал Пьер Дюпре, как всегда, источающий радость и веселье. Он приехал из Парижа, чтобы провести в обществе «шер Фили-ипа» две недели, и его присутствие зарядило всех остальных бодростью и энергией. Его былое восхищение Бриттой ничуть не уменьшилось. Он обожал, застав скромную малышку горничную за выполнением какого-нибудь поручения, дарить ей маленькие букетики жасмина или каких-нибудь еще благоухающих цветов, которые она по его просьбе носила с левой стороны нагрудной части передника – поближе к сердцу, как настаивал неугомонный француз. Как раз в это время в Эррингтон-Мэнор был приглашен Олаф Гулдмар – Филип, как и Тельма, отправил ему несколько срочных писем, уговаривая приехать, поскольку для Эррингтона не могло быть ничего более приятного, чем представить замечательного пожилого поклонника Одина своим английским знакомым. Он не сомневался, что тот сумеет держаться в их обществе с суровым достоинством и заставить их стыдиться своей скучной, бездеятельной, полной лицемерия жизни в сравнении с той, которой жил он, – мужественной, прямой, настоящей. Но Гулдмар лишь совсем недавно вернулся в Альтен-фьорд после почти годичного отсутствия и теперь был слишком занят, чтобы принять приглашение зятя.

«Угодья на ферме пришли в запустение и выглядят совершенно безотрадно, – написал Гулдмар, – хотя я оставил хозяйство на человека, который, казалось бы, должен знать, как работать на земле, потому что этим занимались его предки. Что же касается дома, то он тоже выглядит заброшенным – вы ведь понимаете, что со времени нашего отъезда туда ни одна человеческая душа ни разу не заходила. Так или иначе, мы с Вальдемаром Свенсеном решили, что станем жить там вместе, за компанию, и уже почти поселились в нем и практически все обустроили, чтобы мирно встретить старость. Так что вы, Филип, и ты, Тельма, дитя мое, не беспокойтесь за меня. Слава богам, я крепок и полон сил и буду жить надеждой, что следующей весной или летом увижу вас обоих. Ваше счастье дает мне возможность чувствовать себя молодым. Так что не скрывайте от меня ваши хорошие новости, а что до меня, то у меня все в порядке».

В Эррингтон-Мэнор отсутствовал один человек, который, по идее, должен был там быть, – это Эдвард Невилл. После того вечера в театре «Бриллиант», когда он внезапно покинул представление и отправился домой под предлогом плохого самочувствия, он больше уже никогда не был прежним. Внешне он резко постарел, стал странно нервным и застенчивым и все время упорно избегал Тельмы, словно чем-то провинился перед ней. Удивленная, она поговорила на эту тему с мужем, но он в ответ торопливо и с некоторым смущением в голосе посоветовал ей оставить его в покое – под тем предлогом, что Невилл испытал сильное нервное потрясение, что у него вообще слабое здоровье и что с ее стороны будет лучше, если она не станет обращать на него внимание и задавать ему вопросы. Тельма так и сделала, но поведение Невилла продолжало изумлять и озадачивать ее. Когда после окончания сезона супруги собрались уезжать из города, он буквально взмолился, чтобы ему позволили остаться, напирая на то, что он с куда большим успехом сможет заниматься делами сэра Филипа в Лондоне, – и в итоге добился своего. Эррингтон, который обычно получал удовольствие от общения с Невиллом, решил его не отговаривать, и тот на все жаркое лето задержался в наполовину законсервированном особняке на Принсез-Гейт, корпя над парламентскими документами и сочиняя памфлеты. Филип раз в две недели приезжал в Лондон его навестить и решить деловые вопросы, которые требовали его личного участия.

В один из самых последних и жарких августовских дней в Эррингтон-Мэнор была устроена большая вечеринка в саду. На нее пригласили всех представителей местного общества, и они с удовольствием явились на мероприятие, хотя до того, как Тельма добилась успеха в столице, они не выказывали охоты с ней встречаться. Теперь же они надели лучшие наряды и с делаными улыбками повалили в поместье Эррингтонов, словно стадо овец на свежее пастбище, стараясь загладить свою вину. Все они елейно выражали свое восхищение по поводу «милой леди Эррингтон» и все казались смешными. Это было весьма характерно для представителей местной элиты, которые считаются большими людьми в небольших городках и поселках в той местности, где расположены их поместья, но, приезжая в Лондон, ощущают себя мелкой рыбешкой, попавшей на просторы океана. Эти люди очень стремились не только увидеть леди Эррингтон – они старались во что бы то ни стало рассказать всем и каждому, что они ее видели и что она говорила с ними запросто, как со своими соседями. Для них было крайне важно в беседе с кем-нибудь заметить нечто вроде: «О, я на днях посетил Эррингтон-Мэнор, и леди Эррингтон мне сказала…» Или, например: «Сэр Филип такой очаровательный мужчина! Я говорила с его чудесной женой, и тут он подошел и сказал мне…» Или, допустим: «Вы не представляете, какая крупная клубника уродилась в Эррингтон-Мэнор! Леди Эррингтон показала мне созревающие ягоды – они просто великолепны!» Ну, и все в таком роде. Мнение, что этот мир сошел с ума, и в самом деле кажется справедливым – так много в населяющих его людях низкопоклонства и мелкого тщеславия.

Помимо всего прочего, все лондонские гости, навещавшие Тельму, приезжали в том числе и для того, чтобы получить свою долю подобострастного восхищения со стороны сливок местного общества. Их представители находили взрослых членов семейства Уинслеев «такими изысканными», а их сына Эрнеста они немедленно стали называть милым мальчиком. О Бо Лавлейсе они говорили, что он «такой чудовищно умный, знаете ли», а про Пьера Дюпре – что он «даже слишком замечательный».

Территория поместья выглядела великолепно – там и тут на мягких изумрудно-зеленых лужайках были раскинуты бело-розовые шатры. В разных местах сада развевались яркие флаги, обозначающие места для игры в теннис, стрельбы из лука и танцев. В воздухе разносились звуки чудесных вальсов, исполняемых венгерским ансамблем, смешиваясь с пением птиц и плеском пущенных на полную мощность фонтанов. Девушки в прекрасных легких нарядах собирались группами под кронами могучих дубов и буков. Из-за густых кустов то и дело раздавались взрывы веселого смеха. Отдельные пары чинно гуляли среди роз в цветниках, усыпанных опавшими ароматными лепестками, – эти люди явно были слишком поглощены друг другом, чтобы замечать что-либо из того, что происходило вокруг. Большинство из этих пар были любовниками – если еще и не состоявшимися, то, по крайней мере, собиравшимися вступить в близкие отношения. Собственно, Эрос был очень занят там, среди роз – он щедро рассыпал вокруг множество точно нацеленных стрел из своего неисчерпаемого колчана.

Однако двое из прогуливавшихся среди роз – мужчина и женщина – судя по всему, не являлись жертвами древнегреческого бога любви. Это были леди Уинслей и сэр Фрэнсис Леннокс. Ее светлость выглядела весьма привлекательно в своем обтягивающем платье с мадрасской шнуровкой, с букетиком пурпурных маков на груди и венком из таких же живых цветов на живописной шляпке из итальянской соломки. Над головой она держала шелковый зонтик, прошитый красными нитками. Из-под него она смотрела на своего спутника темными блестящими глазами, выражающими презрение. Он покусывал кончик каштанового уса и выглядел раздраженным, хотя в то же время, судя по выражению лица, что-то его слегка забавляло.

– Клянусь жизнью, Клара, – заметил он, – вы в самом деле только и думаете об этом типе. Знаете ли, такое впечатление, что на меня вам всегда было наплевать!

– А вы другого и не стоите! Тоже мне фигура! – ответила леди Уинслей с жестким смешком. – Да, для меня вы всегда и медного фартинга не стоили!

– Господи боже! До чего же вы холодная! – выкрикнул сэр Фрэнсис. – Чего же вам было от меня нужно все это время?

– А вам что было нужно от меня? – с вызовом поинтересовалась леди Уинслей.

Ее собеседник ничего не ответил. После непродолжительной неловкой паузы он пожал плечами и улыбнулся.

– Давайте не будем устраивать сцен! – сказал он примирительным тоном. – Только не это!

– Сцен?! – возмущенно переспросила Клара. – Ну-ка, припомните, когда это я устраивала сцены?

– Ну, так давайте же и сейчас этого не делать, – сказал Фрэнсис Леннокс более или менее спокойно.

Леди Уинслей какую-то секунду надменно смотрела на него, скривив губы, накрашенные пурпурной помадой.

– Ну вы и мерзавец, – внезапно негромко процедила она сквозь стиснутые жемчужные зубы.

– Благодарю вас, – ответил ее собеседник, вынимая сигарету и лениво прикуривая. – Вы в самом деле очаровательно откровенны, Клара! Почти так же откровенны, как леди Эррингтон, но не так вежливы!

– В любом случае не вам учить меня вежливости, – ответила Клара. Затем она сменила тон на делано-равнодушный и холодно, но спокойно сказала: – Что вы от меня хотите? Как вы понимаете, мы с вами закончили. Насколько я вижу, вы хотите стать одним из джентльменов – прихлебателей жены Брюса-Эррингтона, но вам эта задача представляется сложной. Хотите, я вам обрисую, что вы за личность?

– Только осторожно, Клара! Обрисуйте меня мягко, – лениво произнес сэр Фрэнсис. – Не раздражайте меня, в противном случае я тоже могу стать резким! Знаете, если я захочу, вполне могу открыть Брюсу-Эррингтону глаза на то, что на самом деле скрывается за нежной привязанностью, с которой вы якобы относитесь к его прекрасной молодой жене.

При этих словах сэра Фрэнсиса Леннокса лицо леди Уинслей исказила гримаса – собеседник это заметил и рассмеялся, а затем продолжил:

– Сейчас я пребываю в наилучшем настроении. Причина, по которой я хотел переговорить с вами наедине минутку-другую, состояла в том, что я собирался сообщить вам нечто, что, возможно, могло бы вас порадовать. Но, может быть, вы не хотите это услышать?

Клара ничего не ответила. Сэр Фрэнсис тоже замолчал. Какое-то время он внимательно разглядывал собеседницу, с удовлетворением отмечая про себя ее возмущенно вздымающуюся грудь и румянец на щеках. Это были явные признаки того, что она изо всех сил пытается сдержать закипающий гнев.

– Ну же, Клара, вы вполне можете проявить любезность, – сказал он наконец. – Я уверен, вы обрадуетесь, узнав, что наш Филип, состоящий из одних достоинств, в конце концов тоже не так уж непогрешим. Разве вам не приятно будет узнать, что он всего лишь простой смертный, как и все мы? И что, если вы проявите немного терпения, ваши чары, весьма возможно, покорят его с такой же легкостью, как это некогда произошло со мной? Ну так что, стоит это того, чтобы меня выслушать?

– Я вас не понимаю, – коротко ответила Клара.

– В таком случае вы не слишком умны, – с улыбкой заметил сэр Фрэнсис. – Прошу извинить меня за эти слова! Но я постараюсь говорить как можно короче и прямее. Высокоморальный Брюс-Эррингтон, как и многие другие «высокоморальные» мужчины, которых я знаю, таскался за кулисы к Вайолет Вер – а я осмелюсь предположить, что вы понимаете, что это значит. Выражаясь простыми словами, это означает, что он устал от своего домашнего блаженства и хочет перемен.

Леди Уинслей, мерно шагавшая по посыпанной гравием дорожке, остановилась и внимательно всмотрелась в лицо своего собеседника.

– Вы в этом уверены? – спросила она.

– Совершенно, – ответил сэр Фрэнсис и изящно стряхнул мизинцем пепел с кончика своей сигареты. – Когда вы написали мне ту записку по поводу Вайолет Вер, признаюсь, у меня возникли кое-какие подозрения. Впоследствии они подтвердились. Я знаю совершенно точно, что Эррингтон несколько раз приватно встречался с Ви и, кроме того, написал ей довольно много писем. В театральных кругах некоторые поддразнивают ее по поводу нового поклонника. Она в ответ усмехается и ничего не отрицает. В общем, все сходится! На прошлой неделе, когда Эррингтон ездил в город, чтобы проведать этого типа, Невилла, и поговорить с ним о делах, он заглянул к Ви в ее собственные апартаменты на Арундел-стрит, на Стрэнде. Вы ведь знаете, мы с ней довольно близки. Впрочем, она отказалась сообщить, какова была цель его визита. Как говорится, у воров тоже есть своя честь!

И сэр Фрэнсис Леннокс насмешливо улыбнулся.

Леди Уинслей, казалось, полностью погрузилась в свои мысли – она шагала вперед с задумчивым, отрешенным видом. Как раз в этот момент поворот аллеи вывел их с сэром Фрэнсисом туда, откуда открывался вид на террасу поместья, на которой находилась Тельма – ее грациозная фигура в облегающем платье из белого шелковистого крепа была хорошо видна на фоне голубого неба. Вокруг нее находились несколько гостей, с некоторыми она оживленно беседовала, и лицо ее лучилось улыбкой. Взглянув на нее, леди Уинслей вдруг тихо сказала:

– Я разобью ее сердце!

Сэр Фрэнсис изобразил вежливое удивление.

– Прошу прощения! Чье сердце?

Клара слегка кивнула в сторону женщины в белом на террасе.

– Ее! Но вы ведь наверняка и так это знаете?

Спутник леди Уинслей улыбнулся.

– Ну, ведь вы давно именно этого и хотите, Клара? Хотя я, со своей стороны, не верю в хрупкость сердец. Мне кажется, что они сделаны из исключительно прочного материала. Впрочем, если прекрасное сердце Тельмы когда-нибудь действительно треснет и разобьется, полагаю, я смогу попытаться починить его!

– Вы? – с презрением произнесла Клара и пожала плечами.

Сэр Фрэнсис мягким, кошачьим движением погладил свои усы.

– Да, я! А иначе зря я, что ли, всю жизнь изучал женщин?

Леди Уинслей разразилась низким, громким хохотом и повернулась, чтобы оставить своего спутника в одиночестве, но он остановил ее легким прикосновением к руке.

– Погодите немножко, не торопитесь! – сказал он внушительным шепотом. – Как бы там ни было, сделка есть сделка. Если я просвещу вас по поводу кое-каких шалостей Брюса-Эррингтона в Лондоне – а эту информацию, я уверен, вы сможете использовать для пользы дела, – вы должны будете кое-что для меня сделать. Я прошу совсем немногого. Поговорите обо мне с леди Эррингтон, сделайте так, чтобы она относилась ко мне с симпатией. Наговорите ей обо мне как можно больше хорошего, как тогда, когда мы играли друг с другом в любовь – хорошая была шутка, не так ли? И, самое главное – добейтесь того, чтобы она мне доверяла! Вы меня понимаете?

– Как Красная Шапочка, которая доверяла Волку и была съедена из-за своей наивности, – задумчиво обронила леди Уинслей. – Что ж, ладно! Я сделаю все, что в моих силах. Как я уже говорила, вам необходима подходящая характеристика. Я уверена, вы сможете добиться того, чего так хотите! Я могу, например, сказать, что вы были довольно полезны в вашем предыдущем статусе, но ушли, поскольку вам недостаточно хорошо платили!

И, сопроводив свои слова еще одним саркастическим смешком, Клара направилась к террасе, на которой находилась Тельма. Сэр Фрэнсис последовал за ней на некотором расстоянии – с не слишком приятным выражением на лице. Вдруг он нервно вздрогнул – кто-то неслышными шагами подкрался к нему сзади. Это была Луиза Рено. Она держала в руках серебряный поднос, уставленный бутылками с содовой и стаканами, которые время от времени приятно позвякивали. Она обогнала сэра Фрэнсиса, не подняв на него глаз. Очевидно, она вышла из розария. Когда она поравнялась со своей хозяйкой, уже на лужайке, леди Уинслей удивленно спросила:

– Где вы были, Луиза?

– Миледи хотела, чтобы сегодня я помогла с обслуживанием, – вежливо ответила Луиза. – Я дожидалась милорда Уинслея и других джентльменов в летнем домике, который расположен в конце розария.

С этими словами горничная, быстро мазнув взглядом своих черных, похожих на бусины глаз по лицу леди Уинслей, сделала вежливый книксен и пошла дальше.

Позже, когда уже близился закат и все остальные развлечения уступили место танцам на зеленой лужайке под звуки живой музыки, из дома появился Бриггз. Его на этот раз освободили от обязанности помогать официантам у великолепного стола с закусками (обычно выполнение этой работы камердинер скрашивал себе опустошением бутылочки шампанского, которую он предусмотрительно откладывал для собственного употребления). Бриггз стал неторопливо прогуливаться по широким аллеям, обсаженным благоухающим кустарником, и через некоторое время оказался в наименее романтичной части территории поместья – а именно в огороде. Сюда модно одетые гости не заглядывали – вероятно, вид созревающих капусты, турнепса, бобов и обтянутых желтоватой кожурой кабачков казался чересчур прозаичным для столпов общества, которые привыкли находиться в более утонченной обстановке. Но все же это был очень уютный уголок. Здесь приятно, по-домашнему пахло мятой, тимьяном и майораном. Все это нравилось Бриггзу и почему-то вызывало у него воспоминания о стоящем на столе рождественском жареном гусе в окружении других праздничных деликатесов. Он медленно шел по тропинке, и свет заходящего солнца играл на его плюшевых бриджах, серебристых аксельбантах и кистях, поскольку камердинер был облачен в парадную ливрею и выглядел весьма импозантно. Время от времени он с одобрением поглядывал на свои обтянутые шелковыми чулками икры, которые имели хорошую форму и прекрасно выглядели.

– Я окреп! – пробормотал он себе под нос. – В этом нет никакого сомнения! Всего неделя на загородном воздухе – и я другой человек. Все последствия чрезмерного количества работы исчезли. Когда я вернусь, Флопси, взглянув на мои ноги, их не узнает – их состояние поразительно улучшилось. – Бриггз остановился, чтобы осмотреть грядку, засаженную морковью. – А вон там я вижу много кресс-салата. Суп с кресс-салатом – благородное блюдо, а Флопси готовит его хорошо. Можно и жениться на Флопси, но это будет слабостью. Она вдова и немножко старовата для меня – да, немножко старовата, но…

Тут Бриггз деликатно понюхал сорванную им веточку тимьяна и глубокомысленно улыбнулся. В следующий момент он увидел приближающуюся к нему невысокую, крепкую, ладную фигурку. Это был не кто иной, как Бритта. Она выглядела особенно очаровательно в очень симпатичной шапочке, украшенной бантами из розовых лент, и в очень продуманно украшенном оборочками муслиновом переднике. Бриггз тут же напустил на себя торжественный, высокомерный вид и выпрямился во весь рост. Девушка, подойдя к нему, засмеялась, отчего на щеках у нее проступили очень милые ямочки.

– Итак, мистер Бриггз, – сказала она, – наслаждаетесь жизнью?

Бриггз ответил ей благосклонной улыбкой.

– Наслаждаюсь! – ответил он вполне любезно. – Воздух кажется мне таким освежающим. А вы, мисс Бритта?

– О, у меня тоже все хорошо, спасибо! – скромно ответила Бритта, чуть отстраняясь от камердинера, который явно вознамерился одной рукой приобнять ее за талию. Затем, взглянув на корзину со свежесорванным виноградом, которую держала в руках, девушка продолжила: – Это для ужина. Мне надо торопиться – я должна отнести это миссис Партон.

– Правда? Вы обязательно должны это сделать? – поинтересовался Бриггз голосом, в котором явственно прозвучали неуместные нежные нотки, но затем, тут же снова приняв чопорный вид, заметил: – Миссис Партон очень толковая женщина, отличная экономка. Но она, вне всякого сомнения, простит вас, если вы немножко задержитесь, мисс Бритта, – особенно находясь в моем обществе.

Бритта снова засмеялась, демонстрируя белизну своих небольших ровных зубов.

– Вы так думаете? – весело поинтересовалась она. – Что ж, давайте постоим минутку, но если она будет меня ругать, я скажу, что это вы во всем виноваты.

Бриггз тряхнул серебряными кисточками на своей ливрее и, изящно прислонившись к стволу сливового дерева, окинул девушку критическим взглядом, после чего сказал:

– В городе у меня не было возможности часто общаться с вами. Наши хозяева постоянно наносили визиты друг другу, но при этом наши с вами встречи, как сказал поэт, «были немногочисленными и случались нечасто»[22].

Бритта с равнодушным видом кивнула и, заметив особенно спелую ягоду крыжовника, росшую на кусте рядом с ней, протянула руку и, сорвав ее, вложила в свои розовые губки. Затем, увидев еще одну, такую же зрелую, предложила ее Бриггзу. Тот, приняв, медленно ее сжевал, хотя его мучило опасение, что тем самым он наносит серьезный ущерб своему достоинству. Проглотив ягоду, он снова заговорил:

– Находясь здесь, я получил больше возможностей понаблюдать за вами. Позвольте же мне сказать, что я о вас очень высокого мнения. – Бриггз взмахнул рукой с элегантностью сэра Чарльза Грандисона[23]. – В самом деле очень высокого! Вам так к лицу ваша молодость! Если бы только в вас было немножко больше шика, тогда и желать было бы нечего!

– Немного больше чего? – переспросила Бритта, с удивлением широко раскрывая голубые глаза.

– Шика! – с нажимом повторил Бриггз. – Шик, мисс Бритта, – это французское слово, которое часто употребляют аристократы. Приехав из Норвегии, вы, вероятно, обладаете весьма ограниченным опытом и потому, скорее всего, не слышали его раньше. Но здешние образованные люди считают это слово очень удобным и выразительным. Шик означает стильность, то есть моду, красоту, великолепие. Например, все вещи, которые носит ваша госпожа, – это настоящий шик!

– Это правда! – сказала Бритта с удивленным и совершенно невинным видом. – Как смешно! Это слово не похоже на французское, более того, мистер Бриггз, оно звучит скорее как английское.

– Возможно, вам незнаком парижский акцент, – с величественным видом заметил Бриггз. – Вероятно, вы совсем недолго пробыли в этом чудесном, веселом городе, Париже. Я был там много раз – ах, Париж, Париж! – Камердинер семейства Уинслеев сделал небольшую паузу, словно на него нахлынули воспоминания, а затем, бросив на Бритту плотоядный взгляд, продолжил: – Вы бы, наверное, не поверили, мисс Бритта, если бы узнали, какой я озорник, когда нахожусь в Париже! А ведь это правда! Видно, есть что-то такое в воздухе парижских бульваров! И к тому же парижские кафе возбуждают мои нервы.

– Тогда вам не надо туда ездить, – с мрачноватым видом сказала Бритта, хотя в ее глазах сверкнул веселый огонек. – Это не может быть полезно для вас. И боже мой, мистер Бриггз! Мне ужасно неприятно думать, что вы в какие-то моменты можете быть озорником!

И девушка, не удержавшись, рассмеялась.

– Это происходит ненадолго, – пояснил Бриггз с выражением шутливого удовлетворения на лице и в то же время изображая взглядом раскаяние. – Что-то вроде приступа – просто от хорошего настроения. С мужчинами, которые живут в больших городах и заняты на ответственной работе, такое иногда случается! Это тоже шик – немножко почудить в Париже. Но, мисс Бритта, если бы со мной были вы, я бы ни за что не стал безумствовать!

Тут камердинер снова предпринял попытку одной рукой обхватить девушку вокруг талии, но она снова умело и с некоторым раздражением этого избежала.

– Вы очень суровы по отношению ко мне, – заявил он. – Очень, очень суровы! Но я не жалуюсь, моя… моя дорогая, в один прекрасный день вы узнаете меня лучше! – Тут Бриггз устремил на девушку пристальный взгляд и внезапно спросил: – Мисс Бритта, вы ведь очень хорошо относитесь к своей хозяйке, верно?

Лицо Бритты мгновенно залилось краской, она стала слушать собеседника предельно внимательно.

– Да, в самом деле! – быстро ответила она. – А почему вы спрашиваете, мистер Бриггз?

Камердинер несколько смущенно потер собственный нос.

– Это не так легко объяснить, – сказал он. – Вообще-то мои хозяева не одобрили бы, если бы узнали, что я вам это говорю. Но у меня есть ощущение, что Клара – называя это имя, я намекаю на супругу моего хозяина лорда Уинслея – задумала что-то нехорошее. Она ненавидит вашу хозяйку, мисс Бритта, – ненавидит, словно яд!

– Ненавидит?! – в изумлении воскликнула Бритта. – О, вы, должно быть ошибаетесь, мистер Бриггз! Она очень хорошо относится к моей хозяйке – почти какк сестре!

– Клара хорошая актриса. На своей сцене она заткнет за пояс Вайолет Вер, – пробормотал Бриггз, обращаясь скорее к самому себе, чем к собеседнице. – Затем он галантно взял у девушки ее корзинку и, повысив голос до нормального, сказал: – Следуйте за мной! Мы отправимся в дом вдвоем. По дороге я вам все объясню, так что вы сами сможете судить, прав я или нет. Мне кажется, тут как нельзя лучше подойдут строки из произведения бессмертного поэта, в родном графстве которого мы имеем честь находиться: «Есть много, друг Горацио, на свете, что недоступно нашим мудрецам».

И, чинно шагая рядом с Бриттой, Бриггз негромко, весьма конфиденциальным тоном, пустился в разъяснения. Девушка слушала с напряженным вниманием. Информация, которую она получила, поразила и встревожила ее.

Возьмем, к примеру, частных детективов или секретных агентов! Способны ли они разузнать о человеке, который привлек их внимание, столько, сколько работник из прислуги «объекта»? Да никогда в жизни. Слуги всегда в курсе всех мелочей, им известны имена и должности всех визитеров, которые приходят и уходят, они без труда распознают, кому принадлежит почерк любого пришедшего на адрес их хозяина письма. Они смеются на кухне над теми вещами, которые их наивный господин или госпожа считают тайной для всего мира, но которые не являются тайной для них. Слуги обсуждают моральные качества герцогов, перемывают косточки герцогиням, не оставляя камня на камне от их репутации, не прощая им ни одной, даже самой мелкой, самой пустяковой ошибки в поведении! Если вы умеете ладить со своими слугами, к вам будут хорошо относиться все на свете. Если же нет – можете считать себя хоть владыкой мира, ваши самолюбие и гордость неизбежно буду унижены, и вы недолго будете пребывать в иллюзиях по поводу своего величия.

Между тем, пока Бриггз и Бритта бродили по дальним тропинкам сада, гости весело танцевали на лужайке. Тельмы, правда, среди танцующих не было – опустившись в плетеное кресло, она обмахивалась веером. Джордж Лоример в ленивой позе лежал на траве у ее ног. Рядом с ней стояли ее муж, Бо Лавлейс и лорд Уинслей. На некотором расстоянии от них, в тени благородного букового дерева, сидели и о чем-то увлеченно беседовали миссис Раш-Марвелл и миссис Ван Клапп.

Ван Клаппы получили приглашение на этот день в Эррингтон-Мэнор благодаря миссис Марвелл. Сама Тельма не слишком им симпатизировала, но она не смогла отказать миссис Марвелл в ее горячей просьбе по поводу семейства. Добившись своей цели, миссис Марвелл, добрая, но тоже строившая свои замыслы женщина, прямо и довольно суровым тоном сказала Марсии Ван Клапп:

– Вот что, Марсия, это ваш последний шанс. Если вы и на этот раз не подцепите на крючок Машервилла, вы его потеряете! Запомните мои слова!

Марсия послушно пообещала сделать все от нее зависящее, но решение поставленной задачи требовало от нее, как она сама говорила, «серьезных усилий». Дело в том, что лорд Алджи пребывал в исключительно раздраженном и нестабильном эмоциональном состоянии. Более того, у него болела голова, и он страдал разлитием желчи. По этой причине он не танцевал, не играл в теннис, не участвовал в стрельбах из лука. Он не испытывал ни малейшего настроения сидеть с кем бы то ни было в обсаженных кустами беседках и летних домиках, да к тому же еще и панически боялся пауков. Из-за всего этого он бесцельно слонялся повсюду, держа руки в карманах, а Марсии приходилось таскаться за ним следом. Один раз она попробовала проверить, как он отреагирует на ее флирт с кем-то другим, и стала напропалую кокетничать с одним молодым местным сквайром, который разводил у себя, как считалось, лучшую в Англии породу свиней. Но Машервилл, судя по всему, против этого совершенно не возражал. Судя по его виду, он, скорее, даже испытал облегчение, и Марсия, поняв это, настроилась на более решительные действия, чем когда бы то ни было прежде.

«Ну, я с ним за это посчитаюсь! – думала она, наблюдая, как лорд Алджи с измученным видом пьет содовую воду в надежде избавиться от головной боли. – Он мужчина, который нуждается в управлении, и он это управление получит!»

Миссис Раш-Марвелл и миссис Ван Клапп наблюдали за маневрами Марсии с покровительственным интересом. Тем временем седовласый, с хитрым лицом мистер Ван Клапп со снисходительным видом беседовал с мистером Раш-Марвеллом, по-видимому, считая того настолько ничтожным человеком, что по отношению к нему даже он мог без всяких опасений вести себя с чувством превосходства.

Когда великолепный закат начал бледнеть и теплые летние сумерки сгладили очертания элементов пейзажа, собравшиеся на роскошный праздник, казалось, развеселились еще больше. Решили, что, когда стемнеет, территорию поместья осветят электрическими фонарями, а танцы будут продолжены в доме. В качестве помещения для этого выбрали старую картинную галерею. Не было забыто ничего из того, что могло поддержать на пике радостное возбуждение гостей. Тельма, настоящая хозяйка, организующая все это веселье, видя, что все присутствующие испытывают неподдельное оживление, чувствовала себя очень счастливой и довольной. Правда, ей пришлось очень много потрудиться, и теперь она ощущала небольшую усталость. Взгляд ее глаз был мечтательным и немного отстраненным. Она вдруг поймала себя на том, что мыслями то и дело возвращается в Альтен-фьорд. Ей даже в какой-то момент показалось, что она слышит, как шелестят на ветру ветви сосен, а шелесту аккомпанирует шум волн, набегающих на берег. Ей вдруг представилось, будто она сидит у окна старого фермерского дома и прядет, совершенно не думая о том, как сильно в скором времени изменится ее жизнь и все, что ее окружает, исчезнет, словно ничего этого никогда не было. Тряхнув головой, Тельма отогнала воспоминания и, взглянув вниз, на лежащего у ее ног мужчину, легонько коснулась концом веера его плеча.

– Почему вы не танцуете, ленивый мистер Лоример? – с улыбкой спросила она.

Джордж, подняв вверх свое молодое, почти мальчишеское лицо, рассмеялся.

– Танцевать? Мне? Боже правый. Такое усилие убьет меня, леди Эррингтон, – разве вы этого не знаете? Нет, я из тех, кому подходит роль султана – не возражаю, чтобы рабы танцевали для меня, если только они хорошо умеют это делать, но сам я гожусь лишь на то, чтобы смотреть на них, сидя на троне, скрестив ноги и мирно покуривая трубку.

– Вы всегда одинаковы! – шутливо сказала Тельма. – Вы никогда не бываете серьезным?

Глаза Лоримера внезапно потемнели:

– Иногда бываю. К сожалению! И в таком состоянии я становлюсь тяжелой ношей и для себя, и для друзей.

– Никогда не будьте серьезным! – вступил в разговор Бо Лавлейс. – Оно того не стоит! Следует культивировать юмор, свойственный Сократу, исходить из того, что все на свете мелко и незначительно, что весь мир, жизнь и само время – не более чем жалкая понюшка табаку для огромного, титанических размеров бога, чудовищный нос которого ее, скорее всего, даже не почувствует, – вот правильный путь!

– Но тогда и ваша слава немногого стоит, Бо, – если мы все будем рассуждать подобным образом, – со смехом заметил Эррингтон.

– Слава! Боже правый! Вы же не думаете, что я настолько закоренелый осел, чтобы хоть сколько-нибудь дорожить славой! – воскликнул Лавлейс с широкой улыбкой на лице и весельем в глазах. – Неужели вы полагаете, что если некоторое количество людей читают мои книги и получают от этого какое-то удовольствие, а пресса милостиво похлопывает меня по плечу, приговаривая: «Неплохо, маленький дикарь!», то я на этом основании стану хвастаться и задирать нос, словно я единственный в мире литературный гений? Мой дорогой друг, вы читали Книгу Ездры? Там можно найти упоминание о том, как один персидский царь переписывался с неким «Рафимом, описателем происшествий». Несомненно, в свое время последний был известен. Но попробуйте сравнить все его сочинения с «Гамлетом». И где они все, спрашивается? Вот, размышляя о том глубоком забвении, в которое канули литературные изыски этого бедного Рафима, и судите, насколько это пустая и неблагодарная штука – так называемая слава!

– Но все же есть, должно быть, определенное удовольствие в том, чтобы наслаждаться ею, пока вы живы, – сказал лорд Уинслей. – Вы ведь наверняка получаете определенное удовлетворение от вашей известности, мистер Лавлейс?

Бо принялся хохотать – это был сочный, музыкальный и очень искренний смех.

– Это то же самое удовлетворение, которое чувствуют убийцы, воры, разведенные женщины, мятежники и другие, тоже по-своему известные люди, – сказал он, успокоившись. – О них говорят – и обо мне тоже. О них пишут – как и обо мне. Газеты всегда подробно, но не всегда точно излагают мою биографию – к восторгу читающей публики. Так, на днях я впервые узнал, что, оказывается, мой отец был зеленщиком, который в какой-то момент вдруг занялся продажей угля – и таким образом сколотил себе состояние. А моя мать, как выяснилось, вела неудачную торговлю устрицами, жила в Маргите и полностью разорилась. Мало того, у меня, видите ли, множество маленьких братьев и сестер нежного возраста, которым я полностью отказываю в какой-либо помощи. Еще у меня есть где-то жена, которую я, будучи звездным литератором, презираю, и еще брошенные дети. Меня просто умиляет точность информации, которую распространяют наши газеты, но я ни за что на свете не стану с ними спорить. Публикуемые ими варианты моей биографии кажутся мне такими оригинальными и забавными! Они и есть результат той известности, от которой, как считает мистер Уинслей, можно получать удовольствие.

– Но такие утверждения, о которых вы упомянули, являются клеветой, – заметил Эррингтон. – За них вы могли бы подать в суд.

– Слишком много головной боли! – воскликнул Бо. – Кроме того, пять газет раскрыли название города, откуда я якобы родом, и поскольку все их сведения противоречат друг другу и все являются ложными, любое противоречие с моей стороны – это уже чересчур!

Все засмеялись – и как раз в этот момент к ним присоединилась леди Уинслей.

– Вы не простудитесь, Тельма? – заботливо спросила она. – Сэр Филип, вы должны заставить ее надеть что-нибудь потеплее – мне кажется, что становится довольно зябко.

Вдруг откуда ни возьмись возник сэр Фрэнсис Леннокс с легкой шерстяной шалью, которую он прихватил в холле.

– Позвольте мне! – негромко сказал он и мягко набросил шаль на плечи Тельмы. Та чуть покраснела – его предупредительность показалась ей неприятной, но она не могла ни оставить ее без внимания, ни отреагировать на нее невежливо.

– Благодарю вас, – негромко пробормотала она и, поднявшись со стула, обратилась к леди Уинслей:

– Если вы замерзли, Клара, не хотите ли чаю? – спросила она. – Может быть, нам пойти в дом – там все готово.

Леди Уинслей сразу же согласилась, и две красивые женщины – одна темноволосая, другая блондинка – приобняв друг друга за талии, отправились через лужайку в дом.

– Две королевы – и никакого соперничества? – вполголоса спросил Лавлейс, глядя им вслед.

– Их троны вне опасности, – весело ответил сэр Филип.

Остальные промолчали. О чем думал в этот момент лорд Уинслей, сказать было трудно, но морщины на его лице обозначились резче. Что касается Джорджа Лоримера, то, встав со своего ложа на траве, он успел заметить странное выражение в карих глазах сэра Фрэнсиса Леннокса, которое почему-то вызывало у него неприятное чувство. Но Джордж тут же отогнал его и отправился в кусты, чтобы спокойно покурить в одиночестве.

Глава 23

Садовая роза, как ты знаешь, цветет недолго, и сезон роз быстро заканчивается!

Саади

Тельма отвела леди Уинслей в свой будуар, некогда предмет особой гордости матери сэра Филипа. Стены комнаты украшали панели, обтянутые голубым шелком. На нем золотой и серебряной нитью были вышиты цветы. Мебель для комнаты приобрели в одном старинном дворце в Милане. Она была резная, со вставками из черного дерева и серебра. Сюда двум леди, которые ощущали себя утомленными дневными развлечениями и предпочли остаться наедине, подали чай. Леди Уинслей заявила, что ей надо немного отдохнуть, иначе просто не хватит сил для вечернего веселья. Тельма сама была не прочь на время сбросить с себя обязанности хозяйки. Поэтому они решили на какое-то время уединиться и откровенно побеседовать с глазу на глаз. Именно там, в будуаре Тельмы, и именно тогда леди Уинслей открыла Тельме то, что она слышала о близком знакомстве сэра Филипа с актрисой бурлеска Вайолет Вер. Женщины отсутствовали так долго, что через какое-то время Эррингтон заскучал по жене и в нетерпении принялся искать ее. Войдя в будуар, он, к своему удивлению, обнаружил там леди Уинслей – совершенно одну.

– А где Тельма? – спросил он.

– Похоже, она неважно себя чувствует – у нее болит голова или что-то в этом роде, так что она пошла прилечь, – ответила леди Уинслей, которая, судя по ее виду, чувствовала себя слегка смущенной. – Похоже, день был слишком жарким для нее.

– Я пойду и посмотрю, как она, – сказал Эррингтон и повернулся, чтобы выйти из комнаты.

– Сэр Филип! – окликнула его леди Уинслей.

Остановившись, Эррингтон оглянулся.

– Задержитесь на минутку, – мягко продолжила гостья. – Мне уже давно очень хочется сказать вам кое-что наедине. Позвольте мне сделать это сейчас. Вы… вы знаете, что… – Тут леди Уинслей опустила взгляд своих блестящих темных глаз. – Что до вашего отъезда в Норвегию я… я имела глупость…

– Умоляю, не вспоминайте об этом, – сказал Эррингтон мягко, но очень весомо и серьезно. – Я об этом забыл.

– И это очень любезно с вашей стороны! – сказала его собеседница, и ее бледные щеки окрасил легкий румянец. – Но если вы забыли, значит, вы и простили?

– Полностью! – ответил Эррингтон. Тронутый ее печальным, пристыженным видом и дрожащим голосом, он подошел к леди Уинслей и взял ее руки в свои. – Я не думаю о прошлом, Клара! Возможно, я тоже немного виноват в случившемся – да, думаю, так оно и было. Флирт опасное развлечение – и это в самом лучшем случае. – Филип умолк, увидев на длинных ресницах леди Уинслей две блестящие слезинки, и в душе его возникли угрызения совести по поводу того, что он позволял себе думать о ней плохо. – Но теперь мы лучшие друзья, Клара, – продолжил он жизнерадостным тоном, – и я надеюсь, мы сможем всегда ими оставаться. Вы не представляете, как я рад, что вы любите мою Тельму!

– Как ее можно не любить! – тихонько вздохнула леди Уинслей. Сэр Филип отпустил ее руки, разжав свои теплые ладони. Подняв на собеседника полные слез глаза, Клара грустно произнесла: – Вы должны тщательно заботиться о ней, Филип, – она такая ранимая. Я часто думаю о том, что всего одно недоброе слово может убить ее.

– От меня она никогда не услышит такого слова! – ответил Эррингтон с таким нежным, таким любящим выражением на лице, что у леди Уинслей от ревности заболело сердце. – Я должен пойти и посмотреть, как она. Сегодня она потратила очень много сил. Так что извините меня!

Эррингтон вежливо улыбнулся, коротко поклонился и торопливо вышел из комнаты.

Оставшись одна, леди Уинслей горько улыбнулась.

– Все мужчины одинаковы! – произнесла она вполголоса. – Кто бы мог подумать, что он такой лицемер? Любопытно, что он делит свои чувства между такими непохожими женщинами, как Тельма и Вайолет Вер! Впрочем, о вкусах не спорят. Что же касается мужской верности Эррингтона, то я за нее гроша ломаного не дам – как и за его моральный облик!

Клара закончила фразу презрительным смехом и, покинув будуар Тельмы, вернулась к остальной компании.

Тем временем Эррингтон, тихонько постучав в дверь спальни жены и не получив ответа, повернул ручку и бесшумно вошел в комнату. Тельма лежала на кровати одетая, щекой на подушке, так что ее лицо было частично скрыто. Он на цыпочках подошел к ней и тихонько поцеловал ее в лоб. Тельм не шелохнулась – казалось, что она крепко спит.

«Бедная девочка! – подумал Филип. – Она совсем вымоталась. И неудивительно – от этих гостей столько суеты и всяких хлопот! Будет хорошо, если она хоть немного отдохнет до того момента, когда окончательно наступит вечер».

Эррингтон, стараясь двигаться как можно тише, вышел из спальни. Встретив на лестнице Бритту, он попросил ее без необходимости не беспокоить хозяйку, пока не настанет время включить в саду электрическое освещение. Бритта пообещала, что так и сделает. Глаза девушки покраснели – нетрудно было заметить, что она недавно плакала. Тельма, однако, не спала. Она почувствовала, как муж ее поцеловал. Ее сердце в момент этого прикосновения забилось так быстро, словно крылышки у птички, посаженной в клетку. Когда же он ушел, она повернулась на кровати и страстно прижалась губами к тому месту на подушке, на которое он мимолетно оперся рукой. Затем Тельма медленно встала, едва передвигая ноги, подошла к двери и заперла ее, чтобы к ней в спальню никто не мог войти. После этого она принялась ходить взад-вперед по комнате. Лицо ее было очень бледным и усталым, и с губ то и дело срывались судорожные вздохи.

– Могу ли я поверить в это! – пробормотала она вполголоса. – О нет, на могу! И не поверю! Должно быть, это какая-то ошибка. Клара что-то не так поняла. – Тельма снова вздохнула. – И все же, если все обстоит именно так, то он не виноват. Это я виновата, потому что не смогла угодить. Где и что я сделала не так?

В глубоких голубых глазах Тельмы стояло выражение боли и озадаченности. Вдруг она резко остановилась.

– Нет, это не может быть правдой. – сказала она. – Это на него совершенно не похоже. Но ведь это рассказала Клара, а она так давно его знает! Клара говорит, что когда-то он и ее любил – задолго до того, как встретился со мной. Мой бедный Филип! Вероятно, он очень страдал от той любви! Может, именно поэтому он решил, что жизнь тяжела и безрадостна, и потому решил отправиться в Альтен-фьорд. Ах! Альтен-фьорд!

Из горла Тельмы едва не вырвалось рыдание, но она подавила его.

– Я не должна утомлять его, – снова заговорила она, но на этот раз совсем тихо. – Наверное, я уже каким-то образом это сделала, иначе он не чувствовал бы себя уставшим. Но из того, что я узнала, следует, что мне не стоит задавать ему вопросы. Я не должна создавать у него впечатление, будто я ему не доверяю. Нет, все-таки это моя вина – наверное, я сделала что-то такое, что ему не понравилось, может быть, потащила его куда-то, куда бы сам он никогда не пошел… – Тельма в отчаянии распростерла руки. – О, Филип! Дорогой мой! – воскликнула она всхлипывающим шепотом. – Я всегда знала, что не стою тебя. Но я думала, что моя любовь исправит все мои недостатки!

Слезы заструились из ее глаз, и она повернулась к небольшой нише в стене в форме арки, занавешенной бархатными шторами. Это была ее персональная молельня. Там стояла изящная статуэтка из белого мрамора, изображающая Деву Марию с младенцем. Тельма опустилась на колени и, закрыв лицо ладонями, некоторое время стояла так. Когда она встала, она уже почти успокоилась, хотя ее лицо все еще было очень бледным. Она умыла лицо холодной водой, привела в порядок растрепавшиеся волосы и отправилась вниз, где наткнулась на мужа, который снова решил взглянуть, как он сказал, на «спящую красавицу».

– Ну наконец-то! – радостно воскликнул он. – Ты достаточно отдохнула, любимая?

– Да, это так! – мягко ответила Тельма. – Мне стало стыдно, что я такая ленивая. Ты хотел меня видеть, Филип?

– Я всегда хочу тебя видеть, – последовал ответ. – Без тебя я не могу чувствовать себя счастливым.

Тельма улыбнулась и вздохнула.

– Ты говоришь это, чтобы доставить мне удовольствие, – сказала она немного грустно.

– Я говорю это, потому что это правда! – заявил Эррингтон гордо, обняв жену одной рукой за талию и сопровождая ее вниз по лестнице. В этот момент отовсюду раздались восторженные восклицания, потому что вокруг дома внезапно вспыхнуло множество электрических лампочек. Картина получилась просто волшебная. Электричество, которое не так давно поставили на службу человеку, за несколько мгновений осветило пространство сада, украсив его разноцветными огоньками и превратив его в пещеру с сокровищами, открытую Аладдином. Каждое дерево, каждая клумба были озарены красным, голубым, зеленым светом. Фонтаны испускали пульсирующее янтарное и аметистовое сияние на фоне темного неба, в котором совсем недавно взошла золотистая луна. В свете ламп можно было разглядеть в тени темные фигуры нескольких пар – очевидно, тех, кого связывали романтические отношения и кто собирался оставаться на воздухе, даже несмотря на то, что ансамбль уже начал играть музыку, которая призывно вырывалась из открытых окон картинной галереи.

Одной из этих пар были Марсия Ван Клапп и лорд Алджернон Машервилл, сентиментально настроенный и в то же время довольно вялый. Он выпил большое количество содовой воды и бренди в надежде избавиться от тошноты и головной боли, и ему в итоге стало намного лучше. Но в ментальном и душевном смысле он был не похож на самого себя. Это вовсе не означало, что на него сколько-нибудь серьезно повлиял употребленный алкоголь. Но он находился в очень необычном состоянии духа, которое позволяло ему видеть во всем окружающем странную мистическую красоту и созерцать это окружающее, в том числе даже самые незначительные мелочи, c явной благосклонностью. Помимо этого, он был весьма словоохотлив и проявлял склонность к цитированию стихов. Обычно в таком настроении бывают мужчины после отменного обеда с хорошим бургундским. Лорд Алджи был безобиден, чуть ли не нежен и безволен, словно спящая медуза. И в этом-то состоянии его и атаковала Марсия. В лунном свете она выглядела восхитительно красивой в белом палантине, небрежно накинутом на голову и плечи. Ее самоуверенные, немного похожие на птичьи глаза сверкали возбуждением (кто же из получающих удовольствие от спорта и охоты не испытает возбуждения, когда лисицу удалось загнать в нору?). Она вместе с лордом Алджи стояла рядом с одним из ярко освещенных фонтанов и то и дело взмахивала своим палантином так, чтобы разбрызгивать попадающие на него капли и в очередной раз поймать кусочек радуги. Капли рассыпались вокруг, словно драгоценные камни. Бедный Машервилл глядел на нее во все свои бледно-голубые глаза с восхищением. Марсия, которая все замечала и своим хитрым умом просчитывала каждый шаг, выбрала подходящий момент и как будто недовольным, но одновременно кокетливым движением отвернулась. Теперь она играла со струей фонтана одной рукой.

– Господи, дай мне терпения! – воскликнула она. – Вы так на меня пялитесь, словно видите первый раз в жизни! Скажите, вы хоть узнаете меня, когда мы встретимся в следующий раз?

– Я узнаю вас где угодно, – заявил Машервилл, нервно поигрывая шнурком своего монокля. – Забыть ваше лицо невозможно, мисс Марсия!

Его собеседница немного помолчала, но при этом не стала поворачиваться к нему. Она стояла, отвернувшись, так долго, что молодой лорд удивился. Он подошел к Марсии ближе и взял ее за руку, которой девушка время от времени трогала фонтан. Рука у нее была настолько маленькой и хрупкой, что лорд Алджи едва удержался, чтобы не попытаться наклониться и рассмотреть ее получше в свой монокль, словно это какой-то музейный объект. Но почти неощутимое прикосновение почему-то вызвало у него странный трепет во всем теле. Когда лорд Алджи заговорил, голос его дрожал, а сам он почти не осознавал смысла произносимых им слов.

– Мисс… мисс Марсия, – пробормотал он. – Я… я сказал что-то такое, что… что обидело вас?

Очень медленно, с деланой неохотой, Марсия повернула голову в его сторону, и… Ах, шаловливый эльф Пак! Иногда он принимает очень близкое сходство с Эросом, и делает это с удивительным мастерством! В глазах Марсии стояли слезы – настоящие слезы, крупные, блестящие, они капали с длинных ресниц, и это выглядело невероятно мило и трогательно! «Дело обстоит так, – думала Марсия про себя, – что если я сейчас не обведу его вокруг пальца и не завоюю, мне не удастся это никогда!» Лорд Алджи был серьезно испуган – его бедный мозг чувствовал себя все более и более озадаченным.

– В чем дело, мисс Марсия! Послушайте меня! Посмотрите сюда! – в отчаянии бормотал он, сжимая маленькую ручку собеседницы все сильнее. – Что… что я такого сделал? Боже милостивый! Вы не должны плакать… пожалуйста… взгляните на меня! Марсия! Мне бы и в голову не пришло огорчить вас!

– Ну да, как же! – жалобно сказала в нос Марсия. – Мне это нравится! Вы, англичане, всегда так говорите. А сами крутитесь целый сезон вокруг девушки, так что все ее знакомые и приятели начинают думать о ней плохо, а… а потом… разбиваете ей сердце… и довольны! – Тут Марсия промокнула глаза тонким вышитым носовым платком. – И не спорьте со мной! Я смогу это пережить. Я выдержу!

Марсия гордо и решительно выпрямилась во весь рост, а лорд Алджи уставился на нее диким, смятенным взглядом – голова у него окончательно пошла кругом. Марсия же изобразила самую соблазнительную из своих улыбок и подняла свои темные, все еще блестящие от слез глаза на луну.

– Думаю, это хорошая ночь для влюбленных! – сказала она уже почти обычным своим тоном. – Но мы ведь к ним не относимся, не так ли?

Сыграно это было великолепно! Марсия казалась настолько очаровательной, настолько неотразимой, что Машервилл утратил весь свой разум. Смутно осознавая, что делает, он обвил рукой талию девушки. О, какая это была теплая, упругая талия! Он прижал Марсию к груди, рискуя разбить свой драгоценный монокль, и его охватил душевный трепет от испытываемого им нового восхитительного ощущения.

– Мы… мы тоже к ним относимся! – храбро заявил он. – Почему вы в этом сомневаетесь, Марсия?

– Если вы так говорите, я вам верю, – ответила Марсия. – Но мне кажется, что вы меня просто дурачите!

– Дурачу вас! – Лорд Алджи был настолько поражен этим замечанием, что выпустил Марсию из своих объятий, причем так внезапно, что она даже немного испугалась. Неужели после всего этого она снова его упустит?

– Марсия, – мягко произнес лорд Машервилл с нотками мужественности в голосе, которые, надо сказать, ему шли и были весьма кстати. – Я… я надеюсь, что я чересчур джентльмен, чтобы дурачить любую женщину, а уж тем более вас. После того, как я, по вашим словам, скомпрометировал вас в обществе своим слишком явным вниманием, я… слишком мало могу вам предложить, но все, что у меня есть, ваше. И… словом… я постараюсь сделать так, чтобы вы были счастливы, если вы… если вы сможете полюбить меня достаточно, чтобы… чтобы… выйти за меня замуж.

Эврика! Игра выиграна! Перед глазами Марсии промелькнул Машервилл-Парк в Йоркшире, это хорошо выстроенное и высоколиквидное поместье – именно так его должны были описать акционеры. Ощущая триумф, она упала в объятия своего ухажера и поцеловала его с трансатлантической откровенностью. Она в самом деле была ему благодарна. С момента своего приезда в Англию она со всей энергией женщины республиканского воспитания всячески интриговала и строила все возможные схемы, чтобы стать «миледи», то есть выйти замуж, и вот теперь наконец, после нелегкой борьбы, ей удалось заполучить желанный приз, которого жаждала ее душа. Теперь она будет считаться представительницей английской аристократии – той самой, которую ее родственники в Нью-Йорке по идее презирали, но перед которой на самом деле преклонялись и которой льстили при всяком удобном случае.

Автор этих строк вовсе не пытается представить ее читателям как положительную представительницу американской нации – ведь, конечно же, каждый знает, что на свете есть огромное множество добрых, неэгоистичных, честных и искренних американских девушек, которые совершенно не способны на подобные ухищрения, направленные на то, чтобы обустроить собственное замужество. Но чего еще, спрашивается, ждать от Марсии? Ее дед, который всю жизнь был чернорабочим, лишь недавно получил документы, подтверждающие, что он является потомком отцов-пилигримов. Ее дядя с материнской стороны был хвастливым торговцем свиньями, живущим в Цинциннати. Это был ее долг – каким-то образом сделать семью знатной. Разумеется, если кто-то из этой семьи и имел право на амбиции, так это именно она! Поэтому в ее воображении постоянно бродили мечты о том, как она обеспечивает себе блестящее будущее. Глупый лорд Алджи робко задрожал под ее поцелуем и ответил на него со всей страстью, на которую только способен. У него, правда, остались легкие опасения по поводу того, не слишком ли поспешно он сделал предложение молодой женщине, тем более что легенда о ее происхождении от отцов-пилигримов нисколько его не обманывала. Он достаточно хорошо знал, кем на самом деле являются ее предки и родственники, и от мысли о дяде-свиноторговце, который после свадьбы должен был стать и его дядей, лорда Алджи бросало в дрожь. Он давно гордился тем фактом, что род Машервиллов на протяжении многих веков никогда, даже самым отдаленным образом, не был связан ни с какой торговлей – и вот нате вам!

«Однако, в конце концов, – размышлял он, – маркиз Лондондерри открыто рекламирует себя как торговца углем, а зятья принцессы Луизы продают вина и занимаются операциями на фондовом рынке. И вся эта старая рыцарская кровь Англии вовсю смешивается с низшими слоями общества, с простолюдинами. Какой толк мне оставаться в стороне от всех и отказываться следовать духу времени? Кроме того, Марсия любит меня, а быть любимым приятно!»

Бедный лорд Алджи. Он, конечно же, решил, что в любви Марсии к нему не может быть никаких сомнений. Он и не представлял, что ее привлекли только его титул и положение в обществе. Он и предположить не мог, что после женитьбы о нем, лорде Машервилле перестанут упоминать и что он, независимый мужчина со своей индивидуальностью, будет просто проглочен могучей личностью леди Машервилл, которая будет управлять своим супругом как послушным механизмом.

К счастью для себя, он ничего не знал с своем будущем и разгуливал по тропинкам сада, обвивая рукой талию Марсии, в самом довольном и романтическом расположении духа. Через некоторое время он сопроводил ее в главный дом, где в самом разгаре были танцы. Марсия со сладкой улыбкой попросила его подождать ее в буфете, а сама принялась разыскивать свою мать и вскоре нашла ее – та, как обычно, сидела в углу рядом с миссис Раш-Марвелл и сплетничала о последних скандалах.

– Ну? – одновременно воскликнули обе дамы и затаили дыхание.

Глаза Марсии сверкнули.

– Я поймала его в западню, как глупую лань.

Женщины все поняли. Миссис Раш-Марвелл с величественным видом встала со стула и приняла торжественный вид.

– Я вас поздравляю, моя дорогая, – сказала она, радостно целуя Марсию в обе щеки. – Брюс-Эррингтон был бы лучшей партией, но в нынешних обстоятельствах Машервилл – это один из лучших возможных для тебя вариантов. Ты без всякого труда сможешь им вертеть!

Она сказала это так, словно речь шла о смирном пони.

– Так и есть, – беспечно заявила Марсия. – Я полагаю, мы с этим как-нибудь справимся. Маме, наверное, нужно побыстрее всем рассказать о новости. Чем больше об этом будут говорить в обществе, тем лучше. Мне не терпится раскрыть всем секрет.

И Марсия со смехом отвернулась.

Тут миссис Ван Клапп положила свою полную, украшенную кольцами с бриллиантами руку на руку своей дорогой подруги, миссис Марвелл.

– Вы все организовали просто великолепно, – сказала она, с благодарностью колыхнув своим массивным бюстом. – Вы такая умная! – Тут она понизила голос до таинственного шепота: – Завтра получите чек, моя дорогая!

Миссис Раш-Марвелл с признательностью пожала пальцы миссис Ван Клапп.

– Можете с этим не торопиться! – сказала она тем же конфиденциальным тоном. – Я полагаю, вы первым делом займетесь приготовлениями к свадьбе и последующему большому приему. Я могу подождать, пока все это окажется позади.

– Нет, нет! Это отдельная история, – возразила миссис Ван Клапп. – Я вынуждена настаивать, чтобы вы приняли от меня обещанные двести фунтов. Вы в самом деле потратили очень много энергии!

– Ну, я действительно работала довольно напряженно, – сказала миссис Марвелл скромно, но отдавая должное своим усилиям. – Вы видите, что сегодня очень трудно обеспечить подходящих и удобных мужей для девушек, которым они могут составить партию. Мужчины такие ненадежные создания!

Она вздохнула, и миссис Ван Клапп сделала то же самое. Затем обе леди, природа близких отношений которых теперь, вероятно, понятна читателю, вместе отправились искать своих друзей и знакомых среди собравшихся этим вечером в поместье гостей, чтобы объявить им (строго конфиденциально, конечно) восхитительную новость о помолвке «дорогой Марсии». Услышав ее, Тельма тут же отправилась лично ее поздравить.

– Я надеюсь, что вы будете очень, очень счастливы! – сказала она просто, с подкупающей искренностью, которую легко было распознать и по ее виду, и по голосу. Это всерьез тронуло девушку из породы янки, что было необычно для нее. Лорду же Алджи поздравление Тельмы показалось таким чудесным, что он почувствовал себя на седьмом небе от восторга, осознав свое новое положение жениха, обрученного с поистине очаровательной девушкой.

Тем временем Джордж Лоример и Пьер Дюпре болтали, сидя в библиотеке. Там было очень тихо и спокойно – вокруг них громоздились ряды книг в огромных шкафах, стояли бюсты поэтов и философов, а на старинном пьедестале возвышалась статуя Афины Паллады. В тени поблескивали блестящие трубы органа. Все это придавало помещению на редкость торжественный вид. Шум от веселья и танцев в расположенной довольно далеко от библиотеки картинной галерее почти не проникал сюда, и Лоример, присев на место органиста, несколько раз осторожно нажал пальцами на клавиши, извлекая из инструмента негромкие звуки.

– Это ваша фантазия, Пьер, – медленно произнес он. – Тельма, возможно, сейчас чувствует себя немного усталой. Может быть. Но я знаю, что она совершенно счастлива.

– Я так не думаю, – возразил Дюпре. – В ней нет того внутреннего света, у нее нет того ангельского вида и того ангельского взгляда, которые мы видели, глядя на нее, в том далеком норвежском фьорде. Бритта тревожится за нее.

Лоример поднял взгляд на приятеля и слегка улыбнулся.

– Бритта? Вы при любом удобном случае упоминаете о Бритте, mon cher! Можно подумать, что вы…

И Лоример, прервав фразу, рассмеялся.

– Вы можете думать что хотите! – воскликнул Дюпре и раздраженно щелкнул пальцами. – Но я бы не променял эту маленькую девчушку ни на одну из собравшихся здесь сегодня дам! Она очаровательная – и она настоящая! Клянусь всеми святыми! Быть искренним, настоящим – это огромное достоинство для любого человека ее возраста! Говорю вам, мой дорогой друг, на душе у прекрасной Тельмы какая-то тяжесть, груз, что-то ее мучает. И Бритта, которая видит ее постоянно, это чувствует – но не может говорить на эту тему. Я вам одно скажу – очень жаль, что Тельма так дружна с леди Уинслей.

– Почему? – заинтересовался Лоример, слегка оживившись.

– Потому что… начал было Дюпре и тут же умолк, поскольку в дверном проеме появилась чья-то фигура, и кто-то обратился к французу мелодичным голосом:

– Что вы здесь оба делаете вдали от всех? – спросила Тельма, с улыбкой подходя к молодым людям. – Вы либо отшельники, либо ужасные лентяи! Гости собираются на ужин. На него вы тоже не пойдете?

– Клянусь всеми святыми! – воскликнул Дюпре. – Я и забыл! Я ведь обещал вашей очаровательной матушке, шер Лоример, сопроводить ее на этот самый ужин. Я, будучи рыцарем, теперь должен лететь как на крыльях!

И француз со смехом умчался, оставив Тельму и Лоримера наедине. Она устало опустилась на стул рядом с органом и посмотрела на Джорджа.

– Сыграйте мне что-нибудь, – тихонько попросила она.

Когда их взгляды встретились, душа Лоримера затрепетала – он смотрел в прекрасные, глубокие, искренние глаза женщины, которую любил. Больше не было смысла скрывать это от самого себя – он по-прежнему любил Тельму страстно, безумно, безнадежно, так же, как и с самого начала.

Повинуясь ее просьбе, он принялся перебирать пальцами по клавишам органа, наигрывая торжественную, немного странную и в то же время проникнутую нежностью мелодию. Тельма слушала, сцепив пальцы на коленях. Затем Джордж заиграл что-то другое, более страстное, чем-то напоминающее шум ветра в горах. К его удивлению и страху, Тельма стала прижимать ладони к ушам.

– Только не это, не это, мой друг! – выкрикнула она почти умоляюще. – Или у меня сердце разорвется! О, Альтен-фьорд!

И Тельма бурно разрыдалась.

– Тельма! Тельма!

Бедный Лоример, вскочив, молча стоял и смотрел на нее с жалостью и отчаянием – каждый нерв в его теле болел и вибрировал от ее плача. У него возникло безумное желание там же, на месте, схватить ее в объятия и прижать к сердцу – всю, со всеми ее горестями, и ему пришлось всерьез сопротивляться этому порыву.

– Тельма, – сказал он наконец мягко, чуть дрожащим голосом, – Тельма, скажите, что вас беспокоит? Вы называете меня своим братом – доверьтесь же мне, как брату. – Наклонившись вперед, он прикоснулся к ее руке. – Я не могу видеть, как вы вот так плачете! Скажите мне, в чем дело? Позвольте, я приведу Филипа.

Тельма посмотрела на Лоримера полными слез глазами. Губы у нее дрожали.

– О, нет, нет, – пробормотала она умоляюще, с нотками тревоги в голосе. – Не надо, Филип не должен знать. Я хочу, чтобы он всегда видел меня улыбающейся и жизнерадостной, так что… ничего, все в порядке! Просто я услышала нечто такое, что вызывало у меня печаль…

– И что же это было? – спросил Лоример, вспомнив недавние замечания Дюпре.

– О, я вам не скажу! – горячо сказала Тельма, вытирая глаза и пытаясь выдавить из себя улыбку, – потому что я уверена, что это ошибка, что все не так и что я была глупа, что всерьез это восприняла хотя бы на мгновение. Но когда познаешь окружающий мир, он кажется жестоким…

– Тельма, что вы имеете в виду? – Джордж смотрел на нее с растерянностью. – Если вас кто-то обидел и причинил вам беспокойство, вам следует сказать об этом Филу. Не надо таить от него никаких секретов – он все поправит, что бы это ни было.

Тельма едва заметно отрицательно покачала головой.

– Ах, вы не понимаете! – жалобно произнесла она. – Да и как вы можете это понять? Вы ведь не отдавали свою жизнь, всю, целиком, какому-то другому человеку, так что не можете знать, что это такое, у вас все иначе. Но если бы вы любили, то есть если бы были такой же, как я – вы постоянно беспокоились бы о том, чтобы казаться вашей любимой женщине человеком, достойным ее любви, и прятали бы от нее все ваши горести и неудачи. В противном случае ваше постоянное присутствие рядом могло бы показаться ей утомительным. А я ни за что на свете не стану беспокоить Филипа своими глупыми фантазиями – потому что он тогда может утомиться еще больше…

– Утомиться?! – перебил Тельму Лоример в величайшем изумлении. – Вы что же, предполагаете, что Филип от вас устал, Тельма? Это самая настоящая чушь! Он вас обожает! Кто вам внушил такие мысли?

Тельма поднялась со своего стула, уже спокойная, с бледным лицом, и с трогательной кротостью сказала:

– Ах, вы тоже меня не понимаете – как и многие другие, кто считает, будто я говорю странные вещи. Простите, что я не такова, как другие женщины – но с этим я ничего не могу поделать. Но я хочу, чтобы вы поняли, что я никогда не скажу ни слова против моего Филипа – он благороднейший и лучший из мужчин! И вы должны пообещать мне не рассказывать ему, что я была так глупа, что расплакалась только потому, что вы наиграли одну песню, которую я пела вам обоим в Норвегии. Так случилось, потому что в этот момент мне немного взгрустнулось, но это ерунда – я бы не стала всерьез беспокоиться или расстраиваться из-за таких вещей. Обещаете?

– Но отчего вы были грустны? – настаивал Лоример, все еще не пришедший в себя после потрясения.

– Ни от чего – в самом деле ни от чего, – ответила Тельма с несколько преувеличенной горячностью. – Вы тоже иногда грустите – вы всегда можете сказать, почему это с вами происходит?

Лоример, конечно же, мог ответить, почему. Но он не произнес ни слова и лишь поцеловал маленькие ручки, которые держал в своих руках.

– Так значит, я не должен говорить Филипу, что вы грустили? – негромко переспросил он спустя несколько секунд. – Но, может быть, вы ему сами расскажете, Тельма? Поверьте мне, лучше не иметь от него никаких секретов. Даже самая маленькая ваша неприятность станет для него падением королевства. Вы ведь знаете, как сильно он вас любит!

– Да – я это знаю! – ответила Тельма, и глаза ее сверкнули. – И поэтому я хочу, чтобы он всегда видел меня счастливой! – Женщина помолчала немного и добавила уже несколько тише: – Я скорее умру, мой друг, чем огорчу его хоть на час!

Джордж, все еще держа в руках ее руки, с грустью посмотрел ей в лицо. Он хотел еще что-то сказать, но в этот самый момент чей-то холодный вежливый голос прервал их с Тельмой беседу.

– Леди Эррингтон, могу я иметь честь проводить вас на ужин?

Это был сэр Фрэнсис Леннокс. Он вошел совершенно бесшумно. Его ноги ступали по толстому бархатному ковру беззвучно. Он оказался совсем рядом с Лоримером, так что тому пришлось торопливо отпустить руки Тельмы, бросив на незваного пришельца подозрительный взгляд. Но сэр Фрэнсис был сама отстраненная вежливость. Он с видом опытного придворного предложил Тельме руку, и той пришлось ее принять, со слегка смущенным видом, хотя она и сама не сумела бы объяснить, почему.

– Сэр Филип везде вас ищет, – дружелюбно заговорил с ней сэр Фрэнсис. – И вас тоже, – добавил он тут же, чуть обернувшись к Лоримеру. – Надеюсь, я не прервал внезапно приятный тет-а-тет?

Лоример залился краской, от чего ему стало даже жарко.

– Вовсе нет, – коротко ответил он. – Я побренчал немного на органе, а леди Эррингтон была так любезна, что согласилась послушать меня.

– Вы вовсе не бренчите, – сказала Тельма с мягким упреком. – Вы очень хорошо играете.

– А! Очаровательное достижение! – заметил сэр Фрэнсиc, мимолетно стрельнув в Лоримера глазами и сопроводив этот взгляд какой-то непонятной полуулыбкой, которую он как будто пытался скрыть. – Я жалею, что у меня никогда не было времени, чтобы посвятить себя приобретению знаний об искусстве. В музыке, например, я совершеннейший неуч! Такой, что, пожалуй, в этом плане у меня нет соперников.

– Но зато вы великий знаток охоты, – вдруг заметил Лоример, и в его словах прозвучала едва слышная нотка сарказма. – Я полагаю, добыча от вас ни за что не убежит?

– Такое случается редко, – холодно ответил сэр Фрэнсис. – Пожалуй, я и в самом деле могу сказать, что никогда!

С этими словами он направился в зал, где был сервирован ужин, и принялся прокладывать для Тельмы дорогу, пока не усадил ее на одно из мест во главе стола. Там она вскоре принялась развлекать гостей и слушать их болтовню. Лоример же, взглянув на нее издали раз или два, увидел, что, к его великому облегчению, все следы недавнего неприятного происшествия исчезли с ее лица, и оно сияет, словно весеннее солнце.

Глава 24

Благородная ярость соседствует с невинностью,

Сознательная добродетель имеет право на гордость.

Джон Драйден. Эдип

Наступили грустные осенние дни, и понемногу поместье Эррингтонов опустело. Супруги, само собой, тоже переехали в город, где Филип полностью отдался деятельности, связанной с его планами стать членом парламента, и занимался ею с утра до вечера. Коварное чувство подавленности снова незаметно вернулось в душу Тельмы. Она все время ощущала ее, словно черную птицу, летающую над головой и сообщающую о плохом предзнаменовании. Тельма пыталась сбросить с себя это ощущение, но ей это никак не удавалось. Люди заметили, что лицо ее стало серьезнее, а в глазах появилась грусть, и отпускали замечания по этому поводу на свадьбе Марсии Ван Клапп, заметном светском событии, произошедшем в начале ноября, на котором всем почти полностью распоряжалась миссис Раш-Марвелл. Эта весьма дальновидная женщина всеми приличными способами пыталась ускорить приготовления и по возможности как можно больше приблизить церемонию.

– Длинные помолвки – это большая ошибка, – сказала она как-то Марсии, после чего, многозначительно понизив голос, добавила: – Мужчины сегодня пошли капризные. И на них большой спрос – так что надо брать Машервилла, пока он в подходящем настроении.

Марсия уловила намек и взяла эти слова себе на заметку, так что миссис Раш-Марвелл испустила вздох облегчения, когда пара поженилась и отправилась на континент, чтобы провести там медовый месяц. Перед поездкой Марсия, одетая в сверкающее платье, ликовала, лорд Алджи казался нервным, но тоже был близок к экстазу.

– Слава небесам, что это закончилось! – сказала миссис Раш-Марвелл своему вежливому и послушному мужу. – У меня еще никогда в жизни не было столько хлопот! Эта девушка вот уже два сезона висела у меня на руках, и я думаю, что пятьсот гиней – неплохая плата за ту работу, которую я проделала.

– Неплохая, неплохая! – с теплотой в голосе согласился мистер Марвелл. – Они с тобой… они с тобой… – тут он с осторожностью посмотрел по сторонам. – Они полностью рассчитались, моя дорогая?

– До последнего пенни, – спокойно ответила миссис Марвелл. – Сегодня утром старик Ван Клапп передал мне последнюю сотню. Бедная миссис Ван Клапп так благодарна! – Она удовлетворенно вздохнула и, казалось, слегка задумалась. Затем мило улыбнулась и, подойдя к мистеру Марвеллу, ласково похлопала его по плечу. – Думаю, мы потянем поездку на итальянские озера, дорогой – что скажете?

– Чудесно. Чудесно! – воскликнул супруг, не властитель и не господин своей жене, а раб и вассал. – Ничто не может быть более восхитительным!

И пара отправилась на итальянские озера. Очень многие уехали из города – все, кто обладал свободным временем и достаточными деньгами, чтобы избавить самих себя от приближающейся ненастной английской зимы. Кто-то уже убыл, кто-то только собирался это сделать. Бо Лавлейс уехал на озеро Комо. Джордж Лоример вместе с Дюпре – в Париж. Гостей у Тельмы стало совсем мало – у них с Филипом бывала разве что леди Уинслей, которая теперь навещала Эррингтонов чаще, чем раньше, и всякий раз проводила у них много времени. Казалось, она искренне привязана к Тельме, и сама Тельма, слишком простодушная, чтобы вообразить, что такая дружба может быть притворством, платила ей той же монетой. Она давала леди Уинслей то, что той никогда не удавалось получить ни от одной другой женщины, – чистые, искренние и совершенно бескорыстные и беззаветные любовь и дружбу, как будто они сестры-близнецы. Но был в доме один человек, которого очарование и сладкие речи не могли обмануть: Бритта. Заглядывая временами в красивые томные глаза ее светлости, девушка всякий раз ощущала недоверие к ней, и в ее собственном взгляде в такие моменты появлялось выражение вызова. Она видела, что близкие, доверительные отношения между Тельмой и леди Уинслей выстроены так, что приносят выгоду только Кларе, и что на самом деле леди Уинслей испытывает к ее госпоже скрытую неприязнь. Однажды она попыталась поговорить об этом с Тельмой, но та настолько изумилась и стала так упрекать Бритту, что та не решилась продолжать.

– Мне очень жаль, Бритта, – сказала тогда ее хозяйка, – что ты не любишь леди Уинслей, потому что мне она очень нравится. Ты должна проникнуться симпатией к ней – ради меня.

Но Бритта упрямо сжала губы и покачала головой. Однако пытаться затевать разговоры на эту тему она пока больше не стала, решив подождать и посмотреть, как события будут развиваться дальше. Через какое-то время она довольно близко сошлась с горничной леди Уинслей, Луизой Рено, и Бриггзом. Девушка выяснила у них много интересных подробностей, до этого представлявших для нее загадку, которую она уже давно мучительно пыталась разгадать, так и не решаясь прийти к какому-то определенному выводу.

По возвращении в город Тельма была невыразимо шокирована внешностью секретаря ее мужа, Эдварда Невилла. Поначалу она его едва узнала, настолько сильно он изменился. Он всегда несколько сутулился, но теперь плечи его клонились вперед так, словно со времени их с Тельмой последней встречи прошло двадцать лет. Его волосы, в которых еще недавно лишь кое-где виднелись серебристые пряди, теперь совершенно поседели. Лицо стало страшно худым и очень бледным. В то же время глаза на контрасте казались огромными, и в них стояло беспокойное выражение, словно Невилла мучила какая-то навязчивая мысль, временами доводящая до безумия. Он так нервно и подавленно съежился под взглядом Тельмы, что она даже подумала, что он, должно быть, по каким-то причинам невзлюбил ее. Из деликатности она не стала ни о чем расспрашивать Невилла, но, беспокоясь о нем, решила поговорить с мужем.

– Мистер Невилл что, слишком много работает? – поинтересовалась она как-то раз. – Он выглядит совершенно больным.

Ее вопрос, казалось, смутил Филипа – он покраснел и несколько сконфузился.

– Правда? О, кажется, он плохо спит. Да, я помню, он говорил об этом. Видишь ли, потеря жены очень тяжело на нем сказалась. Он до сих пор не теряет надежды на то, что… ну, он все время пытается – ты понимаешь! – вернуть ее.

– Ты думаешь, ему когда-нибудь удастся найти ее? – спросила Тельма. – Помнится, ты говорил, что это безнадежный случай?

– Ну да, я в самом деле так считаю. Но, понимаешь, перечеркивать его надежды тоже было бы неправильно. Кто знает? Может, в один прекрасный день она снова появится… Кое-какие шансы на это есть!

– Жаль, что я не могу помочь ему искать ее. Его глаза полны горя, – с состраданием произнесла Тельма и задумчиво добавила: – Почти как глаза Сигурда в отдельные моменты.

– Ну, Невилл вовсе не теряет рассудок, – торопливо возразил Филип, – он человек очень терпеливый, разумный и прочее. Не беспокойся за него, Тельма, он в порядке!

И Филип торопливо зашелестел газетами и начал разговор на другую тему. Его смущение привело к тому, что Тельма стала время от времени задумываться, что могло стать причиной. Но ей и без того хватало тем для размышлений, а потому через некоторое время она забыла об этом разговоре. Между тем он, строго говоря, мог бы стать ниточкой, подергав за которую можно было быстро обнажить всю цепь событий, потрясших жизнь самой Тельмы до основания. Однако леди Уинслей считала, что связать ее с темой актрисы бурлеска Ваойлет Вер и восхищением, которое якобы испытывал по отношению к этой скандально известно звезде сэр Филип, практически невозможно.

– Я в это не верю, – твердо сказала в разговоре на эту тему Тельма, – и вы, вы тоже не должны в это верить, Клара. Даже если вы это где-то слышали, это неправда. Мы оскорбим Филипа подобными мыслями – вы ведь с ним друзья, а я его жена. Мы не те люди, которые должны верить гадостям о нем, даже если их можно доказать – а доказательств в данном случае нет никаких.

– Моя дорогая, – непринужденно ответила ее светлость. – Доказательства вы можете раздобыть сами, если захотите. Например, спросите сэра Филипа, как часто он виделся с мисс Вер в последнее время – и послушайте, что он вам скажет.

Тельма густо покраснела.

– Я не стану задавать моему мужу вопросы на такую тему, – гордо сказала она.

– Что ж, хорошо! Раз вы такая щепетильная!

И леди Уинслей пожала плечами.

– Дело вовсе не в моей щепетильности, – возразила Тельма. – Просто я хочу быть достойной его любви. А если я начну сомневаться в нем, это будет не так. Нет, Клара, я буду верить ему до конца.

Клара Уинслей придвинулась к Тельме и взяла ее за руку.

– Даже если бы выяснилось, что он вам неверен? – спросила она негромко, весьма внушительным тоном.

– Неверен мне! – почти выкрикнула Тельма. – Клара, дорогая Клара, вы не должны произносить такие слова! Неверен мне! Это будет означать, что мой муж любит кого-то больше, чем меня! Ах! Это невозможно!

– А вы представьте, что такое возможно, – продолжала гнуть свое леди Уинслей с жестоким блеском в темных глазах. – Такие вещи случались на свете!

Тельма какое-то время стояла молча, не двигаясь, со скорбным выражением на побледневшем лице. Потом, подумав немного, она заговорила:

– Я бы никогда в это не поверила! – торжественно произнесла она. – Никогда. Только если бы я услышала это из его уст или увидела какие-то свидетельства этого, написанные его рукой, – что он устал от меня и больше не хочет быть со мной.

– А потом?

– Потом… – Тельма коротко вздохнула. – Потом уж я решу, что делать. Но, Клара, вы должны хорошо понимать, что если даже такое случится, я никогда ни в чем не обвиню его – ни словом!

– Не обвините его? – нетерпеливо выкрикнула леди Уинслей. – Вы не обвините его в неверности?

Краска выступила на лице Тельмы – она ненавидела слово «неверность». Но ответила она твердо и ясно:

– Нет. Потому что это будет моя вина, а не его. Когда человек долго держит в руке цветок, пока он не перестает пахнуть, а потом по этой причине бросает на землю, на нем нет вины. Человеку естественно хотеть чего-то свежего, с приятным ароматом. Так что это вина цветка, который не смог сохранить свой аромат достаточно долго, чтобы доставить удовольствие человеку. Так вот, если выяснится, что Филип больше не любит меня, я буду таким же цветком. И в чем же, спрашивается, он виноват? Он будет таким же замечательным, как всегда, а я – я, значит, перестану казаться приятной и желанной для него, вот и все!

Тельма изложила свою странную точку зрения совершенно спокойно, так, словно это было единственно возможное решение проблемы. У леди Уинслей, выслушавшей ее, эта тирада одновременно вызвала, с одной стороны, презрительное веселье, а с другой – отчаяние.

«Что я могу поделать с такой женщиной, как эта? – невольно подумала она. – А Ленни еще воображал в какой-то момент, что он, он может получить какую-то власть над ней!»

Вслух же Клара сказала:

– Тельма, вы самое странное существо на свете – языческое дитя из Норвегии! Вы сделали из своего мужа идола, и вы все время стоите на коленях перед ним. Может быть, кому-то это покажется очень милым, но все равно это полный абсурд. Женам-ангелам приходится хуже всех, и вы в этом убедитесь! Неужели вы об этом не слышали?

– Да, я слышала об этом, – с легкой улыбкой ответила Тельма. – Но только уже после того, как приехала в Лондон. В Норвегии считается, что для всех мужчин лучшие жены – те, которые терпеливы и послушны. Здесь все не так. Но я вовсе не жена-ангел, Клара, так что «хуже всех» мне не станет. Собственно, я не знаю, чего не смогу вытерпеть ради Филипа.

Леди Уинслей несколько секунд молча всматривалась в прекрасное лицо Тельмы, на котором без труда читалась любовь и по которому было сразу видно, что она говорит чистую правду. В душе у Клары шевельнулось чувство вины. Стоить ли рушить эту прекрасную веру? Нужно ли больно ранить такую цельную, доверчивую душу? Но это длилось всего мгновение.

«Филип действительно бегает за Вер, – сказала она себе. – Это правда, тут не может быть ошибки, и Тельма должна об этом узнать. Но она не поверит в это без доказательств. Интересно, какие доказательства я могу раздобыть?»

И изобретательный мозг Клары занялся решением этой проблемы.

Надо признать, что в ее пользу было много такого, что принято называть косвенными доказательствами. Общество связывало имя сэра Филипа с именем звезды бурлеска, и далеко не одна леди Уинслей – многие стали шептаться, отпуская игривые комментарии по поводу его «амуров» с актрисой. Делалось это за его спиной, так что он об этом даже не догадывался. Никто не знал, откуда изначально пополз слух об этой истории. Похоже, об этом много знал сэр Фрэнсис Леннокс, а он завсегдатай в кругу людей, входивших, так сказать, в орбиту Вер и достаточно близко с ней общавшихся. Но, сколько бы они ни болтали об этом, никому даже в голову не могло прийти рискнуть сказать что-либо на эту тему самому сэру Филипу. Единственные двое его друзей, которые могли говорить с ним полностью откровенно, были Бо Лавлейс и Лоример.

Однажды вечером, вопреки своей обычной привычке, сэр Филип выехал в город после позднего обеда. Перед тем как покинуть дом, он нежно поцеловал жену и предупредил, чтобы она его не ждала – они с Невиллом собирались заняться кое-какими делами, которые могли задержать их на неопределенно долгое время. После того, как Эррингтон и его секретарь уехали, Тельма, поняв, что ей предстоит провести вечер в одиночестве, разожгла как следует в гостиной камин и уселась рядом с ним. Поначалу она развлекалась тем, что перечитывала письма, полученные за последнее время от отца. Затем, повинуясь внезапному порыву, выдвинула из угла свою прялку, которая давно уже стояла там большей частью без применения, и привела ее в действие. У нее теперь было слишком мало времени, чтобы прясть, но она все же никогда не бросала полностью этого занятия. Сейчас, снова услышав приятное знакомое жужжание, она улыбнулась, подумав о том, каким старомодным и даже нелепым кому-то может показаться это приспособление среди роскошной мебели и дорогих антикварных безделушек.

– Надо надеть одно из моих старых платьев, – тихонько пробормотала она и посмотрела на бело-голубое шелковое чудо, которое было на ней. – Я слишком нарядная, чтобы прясть!

Почувствовав, что колесо прялки послушно выполняет все ее манипуляции, Тельма чуть не засмеялась от радости. Прислушиваясь к равномерному жужжанию, она едва расслышала, как кто-то постучал в дверь, и была очень удивлена, когда дворецкий Моррис объявил:

– Сэр Фрэнсис Леннокс!

Изумленная, она привстала со своего места у прялки со слегка надменным видом. Сэр Фрэнсис, которому никогда в жизни не доводилось видеть женщину с титулом и одетую по лондонской моде за таким примитивным занятием, как прядение вручную, пришел в восторг от открывшейся ему картины. Высокая, сказочной красоты золотоволосая богиня в переливающемся перламутровыми бликами голубом одеянии гордо стояла рядом с простым деревянным устройством, словно бы символизирующим семью и дом.

– Сэра Филипа нет дома, – сказала Тельма и с трудом выдержала испытание, когда гость взял ее руку в свою и поцеловал.

– Я знал об этом! – как ни в чем не бывало заявил Леннокс. – Я видел его некоторое время назад у дверей театра «Бриллиант».

Лицо Тельмы резко побледнело. Невероятным усилием сдержав отчаянно заколотившееся сердце, она изобразила беспечную улыбку и храбро сказала:

– Правда? Я очень рада – он там хоть немного развлечется, возможно, это пойдет ему на пользу. Он столько работает в последнее время!

Тельма немного помолчала. Гость ничего не сказал, и тогда она продолжила еще более жизнерадостно:

– Сегодня вечер не такой уж плохой, погода не слишком дождливая! Да! А вы, должно быть, замерзли. Хотите выпить чаю?

– Спаси-ибо! – протянул сэр Фрэнсис, глядя на собеседницу с восхищением. – Если только это не причинит вам слишком много хлопот…

– О нет! – сказала Тельма. – С чего бы?

Она позвонила в звонок и отдала необходимые распоряжения. Сэр Фрэнсис лениво опустился на легкий стул и медленным движением погладил свои усы. Он знал, что его нанесенный наугад удар с упоминанием театра попал в цель – но Тельма вытерпела попадание стрелы в тело и, возможно, в самое сердце, не показав ни малейшего внешнего признака того, что ей больно.

«Отважная женщина!» – подумал он и стал раздумывать над своим следующим ходом. Тельма между тем, приветливо улыбаясь ему, легонько раскрутила рукой колесо прялки.

– Смотрите! – сказала она. – Я сегодня вечером развлекалась, представляя себе, что я снова дома, в Норвегии.

– Молю, не прерывайте из-за меня своего занятия, – отреагировал на ее слова сэр Фрэнсис, бросив на нее удовлетворенный полусонный взгляд из-под век. – Продолжайте прясть, леди Эррингтон! Я никогда прежде не видел, как люди прядут.

В этот момент появился Моррис с чаем и вручил чашку сэру Фрэнсису. Тельма пить чай не стала. Слуга удалился, и она возобновила свое прежнее занятие. Какое-то время в комнате стояла тишина, нарушаемая только жужжанием прялки. Сэр Фрэнсис с задумчивым видом прихлебывал чай из чашки и разглядывал сидящую перед ним женщину с таким вниманием, словно перед ним была картина из музея.

– Надеюсь, я вам не мешаю? – внезапно спросил он. Тельма посмотрела на него с удивлением.

– О нет! Вот только жаль, что Филипа нет и он не может поговорить с вами. Это было бы намного приятнее.

– Правда? – негромко спросил ее собеседник с сомнением и улыбнулся. – Что ж, я буду совершенно удовлетворен, если со мной поговорите вы, леди Эррингтон!

– Да, но я не очень-то умею вести беседы, – совершенно серьезно сказала Тельма. – Уверена, что вы, как и многие другие, это уже заметили. У меня никогда не получается сказать что-то такое, что понравилось бы всем без исключения. Это ничего?

Сэр Фрэнсис негромко рассмеялся.

– Хотел бы я посмотреть, как именно вы не можете угодить всем, – сказал он, понизив голос и придав ему ласковый оттенок. – Кто, скажите, из тех, кто видит вас, не испытывает восхищения и… и не любит вас?

Тельма встретила вялый, апатичный взгляд собеседника без всякого смущения. Сэр Леннокс же, заглянув в открытые, честные, почти по-детски наивные глаза собеседницы ощутил легкое смущение и даже стыд.

– Вы говорите о восхищении мной? О да! – сказала Тельма несколько грустно. – Именно от этого я очень устала, так устала! Как будто Бог создал только одну женщину, красивую телом и лицом, – чтобы все разглядывали ее, и шептались о ней, и копировали ее платья! Но все это так мелко, так гадко и так сильно меня раздражает!

– Это ваша плата за то, что вы красивы, – медленно проговорил сэр Фрэнсис, изумляясь про себя вопиющему несоответствию общепринятым стандартам женщины, которая, похоже, в самом деле устала от всеобщего восхищения собой.

Тельма ничего не ответила на его утверждение, раскручивая колесо прялки все быстрее и быстрее. Наконец Леннокс опустошил чашку, придвинул стул поближе к Тельме и спросил:

– Когда Эррингтон вернется?

– Этого я не могу вам сказать. Он говорил, что может быть поздно. С ним поехал мистер Невилл.

Наступила еще одна длинная пауза.

– Леди Эррингтон, – заговорил наконец сэр Фрэнсис, – умоляю простить меня, но я говорю как друг и забочусь о ваших интересах. Сколько времени это будет продолжаться?

Колесо прялки остановилось. Тельма подняла на гостя глаза – взгляд их был мрачен и почти неподвижен.

– Я вас не понимаю, – сказала она негромко. – Что вы имеете в виду?

Гость немного поколебался, а затем продолжил, опустив веки и изобразив на губах полуулыбку.

– Я говорю – и все в обществе тоже – о странном увлечении Эррингтона этой актрисой из Театра бурлеска.

Тельма продолжала пристально смотреть на собеседника.

– Это ошибка, – сказала она наконец, – ошибка от начала до конца. И поскольку вы его друг, сэр Фрэнсис, пожалуйста, развейте эти слухи, которые не соответствуют действительности и могут причинить Филипу вред. За всем этим не стоит ни слова правды…

– Ни слова правды! – воскликнул Леннокс. – Да правдивее некуда! Леди Эррингтон, мне очень жаль, но ваш муж совершенно бесстыдно обманывает вас!

– Как вы смеете говорить такие вещи! – выкрикнула Тельма, вскочив на ноги и встав перед сэром Фрэнсисом. Затем она резко побледнела, но при этом ее глаза оставались устремленными на него. Каким же яркими, сверкающими они были! Сколько холодной гордости таилось в их синей, словно морская вода, глубине! – Вы ошибаетесь, – сказала она ледяным тоном. – Если ходить в театр, о котором вы говорите, не вполне прилично, то почему же там так часто видят вас? И почему в обществе не ходят гадкие слухи о вас? Так что не вам говорить плохо о моем муже. С вашей стороны это позор и предательство! Вы забываетесь самым недопустимым образом!

И Тельма направилась прочь из комнаты. Однако сэр Фрэнсис преградил ей дорогу.

– Леди Эррингтон, – сказал он очень мягко, – не будьте суровы со мной. Умоляю, простите меня! Конечно, не мое дело говорить об этом – но что я могу поделать? Когда я слышу, как в клубе все обсуждают вас, жалеют вас, я не могу оставаться к этому совершенно равнодушным! Да, я знаю, в списке ваших друзей я на самом последнем месте, но я просто не в силах видеть происходящее. Представьте, ведь если так пойдет дальше, все это будет в газетах!

Сэр Леннокс принялся возбужденно ходить по комнате, весьма успешно сохраняя на лице выражение дружеской заботы и сочувствия. Озадаченная Тельма стояла неподвижно. Голова у нее болезненно пульсировала, а по всему ее телу распространялось неприятное ощущение онемения.

– Говорю вам, все не так! – с трудом снова проговорила она. – Я не понимаю, почему все эти люди в клубах говорят обо мне или жалеют меня. Мне не нужна никакая жалость! Мой муж прекрасный, правдивый человек. – Сделав небольшую паузу, чтобы набраться мужества, Тельма заговорила снова: – Да! Для меня он лучше, храбрее, благороднее всех других мужчин на земле! Он дает мне все то счастье, которое у меня есть в жизни, – каждый день и каждую ночь я благодарю Бога за то, что он подарил мне его любовь!

Тельма снова умолкла. Сэр Фрэнсис повернулся и внимательно посмотрел на нее. Казалось, будто у нее вдруг возникла какая-то внезапная мысль, потому что она быстро подошла к гостю. Щеки ее порозовели.

– Если захотите, вы можете очень много сделать для меня! – сказала она, положив ладонь на руку сэра Фрэнсиса. – Вы можете сказать всем этим людям, которые говорят все эти глупости, что они неправы. Расскажите им, как я счастлива! И что мой Филип никогда не обманывал меня и в чем, ни в крупном, ни в мелочах!

– Никогда! – с едва заметной насмешкой произнес сэр Леннокс. – Вы уверены?

– Уверена! – храбро ответила Тельма. – Он не стал бы скрывать от меня ничего такого, что мне следовало бы знать. А я – о! Я могла бы провести всю свою жизнь в попытках как-то порадовать его, но все они никогда, никогда не будут стоить его доброты и нежности! А если он и ходит часто в театр без меня – что из этого? Да ничего! Это все равно, что раздувать из мухи слона – просто смех! Так что не стоит рассказывать мне про такие мелочи!

Говоря это, Тельма улыбнулась, и было видно, что выражение ее лица соответствует ее настроению и что она не сомневается в своих словах.

Сэр Фрэнсис уставился на нее – отчасти пристыженный, отчасти приведенный в ярость. Это прекрасное, идеальное женское лицо, к тому же светящееся беззаветной верой в мужа, вызывало у него не естественные мужские чувства уважения и снисходительности, а совсем другие. Одно лишь прикосновение белой как снег ручки Тельмы, которую она совершенно невинно положила ему на предплечье, возбудило его страсть, словно удар бича. Как уже говорилось, он был большим любителем охоты, и ему много раз на протяжении лета приходилось загонять оленей. И вот теперь он снова почувствовал себя словно на охотничьей тропе. В этот момент, когда добыча так слаба и легкодоступна и, по сути, умоляет о пощаде, почему не полоснуть ее безжалостно ножом по горлу?

– В самом деле, леди Эррингтон! – сказал он в конце концов с сарказмом в голосе, – ваши супружеские энтузиазм и доверие просто очаровательны! Но, к сожалению, все доказательства против вас. Правда есть правда, как бы вы ни хотели закрыть глаза на ее проявления. Я искренне сожалею, что сэр Филип не мог присутствовать здесь, чтобы услышать все ваши горячие похвалы в его адрес, вместо того, чтобы находиться там, где он, без всякого сомнения, находится – в объятиях Вайолет Вер!

Как только он произнес эти слова, Тельма рванулась прочь от него и закрыла ладонями уши, словно чтобы избавиться от какого-то неприятного, назойливого звука. Глаза ее лихорадочно блестели, все тело с ног до головы сотрясала ледяная дрожь.

– Это вранье, вранье, – пробормотала она едва слышным, придушенным голосом. – Как вы – да как вы смеете?

Тут она умолкла, сделала неуверенный шаг, словно слепая, покачнулась и упала без чувств к ногам сэра Фрэнсиса.

В ту же секунду он опустился возле нее на колени, положил ее голову себе на сгиб руки и пристально уставился на прекрасные, неподвижные черты женщины. Его темные брови сошлись на переносице, что говорило о том, что мысли его, скорее всего, далеко не праведного свойства. Внезапно он снова осторожно опустил ее голову на пол и, бросившись к двери, запер ее. Вернувшись, он снова приподнял Тельму в полулежачее положение, заключил ее в объятия, прижал к себе и поцеловал. Сэр Фрэнсис торопился, опасаясь, что она придет в себя. Пока же Тельма, такая прекрасная, была совершенно беспомощна и находилась в его власти. Когда серебряные часы, стоявшие на каминной полке, прозвонили одиннадцать, он испуганно вздрогнул и напряженно прислушался – ему показалось, что кто-то пытается, дергая за ручку, открыть дверь. Затем он принялся снова и снова целовать бледные бесчувственные губы Тельмы. Наконец по телу ее пробежала легкая дрожь. Она вздохнула, и из груди ее вырвался легкий стон. Постепенно, по мере того как к ней стало возвращаться сознание, она ощутила на себе чье-то объятие и прошептала:

– Филип! Дорогой – ты вернулся раньше… Я думала…

Но тут Тельма открыла глаза и встретилась взглядом с сэром Фрэнсисом, склонившимся над ней. Она издала тревожное восклицание и попыталась встать. Однако сэр Фрэнсис обхватил ее еще крепче.

– Тельма, дорогая, милая Тельма! – забормотал он. – Позвольте мне утешить вас – позвольте рассказать, как сильно я вас люблю!

Прежде чем женщина успела угадать его намерение, он крепко прижался губами к ее бледной щеке. С криком Тельма резко вырвалась из его рук и вскочила на ноги, вся дрожа.

– Что… Что это значит?! – в гневе воскликнула она. – Вы что, с ума сошли?

Все еще слабая и не пришедшая в себя окончательно после обморока, она отбросила пряди волос со лба и всмотрелась в сэра Фрэнсиса Леннокса с изумлением и ужасом. Он густо покраснел и сжал губы в ровную, прямую линию.

– Осмелюсь сказать, что, наверное, так и есть, – ответил он и издал горький смешок. – Собственно, я точно знаю, что в самом деле сошел с ума! Видите, я разболтал мой печальный секрет. Вы простите меня, леди Эррингтон… Тельма? – Он подошел к ней чуть поближе, и его глаза потемнели от сдерживаемой страсти. – Женщина беспримерной, неподражаемой красоты, невиданного очарования, какой вы являетесь – неужели вы не простите меня за мое преступление, учитывая, что преступление это состоит в любви к вам? Потому что я люблю вас, и одним небесам известно, как беззаветно и беспредельно это мое чувство!

Тельма стояла молча, словно оцепенев. В ее глазах и на лице застыло все то же выражение ужаса. Ободренный ее молчанием, сэр Фрэнсис приблизился и взял ее за руку. Она мгновенно вырвалась из его пальцев с жестом такого презрения к нему, что он спасовал и застыл перед ней в неподвижности. Вдруг в груди у нее словно открылись шлюзы, и слезы полились из ее глаз рекой – это был поток, вал возмущения, сила которого сначала заставила Тельму какое-то время простоять молча, не шевелясь, а теперь нашла выход.

– О господи! – порывисто воскликнула она, и ее глаза, напоминающие драгоценные камни, сверкнули ненавистью и омерзением. – Как такое существо, как вы, может называть себя мужчиной? Такая дрянь, ворующая чужую честь, именовать себя другом? Что я сделала, сэр, что вы могли опуститься до такого позора, как ваша так называемая любовь ко мне? За кого вы принимаете меня, если считаете возможным осквернять меня своими прикосновениями? Я – жена самого благородного джентльмена в этой стране! Боже! – Тельма с трудом перевела дыхание. – И кто же поднимает голос против моего мужа? Вы! – Тут Тельма презрительно улыбнулась и чуть тише продолжила: – Немедленно покиньте мой дом, сэр, сейчас же! И даже не мечтайте прийти сюда когда-нибудь снова!

Тельма шагнула к колокольчику. Сэр Фрэнсис смотрел на нее со злобной ухмылкой.

– Подождите минутку! – холодно произнес он. – Всего один момент, прежде чем вы позвоните. Умоляю, подумайте хорошенько! Возможно, слуга не сможет войти, потому что дверь заперта.

– Вы посмели запереть дверь! – крикнула Тельма, и внезапный страх ледяным холодом окатил ее сердце – она вспомнила, что так же делал преподобный мистер Дайсуорси. Тут вдруг в ее голове мелькнула еще одна мысль, и она стала отступать в сторону большого красивого панно, на котором была изображена Венера, резвящаяся в море среди купидонов и дельфинов. Сэр Фрэнсис подскочил к ней и стиснул ее руку железной хваткой. Его растерянное лицо горело мстительной злобой.

– Да, я посмел! – пробормотал он с яростным торжеством. – И я посмел сделать даже больше! Вы лежали без чувств в моих объятиях – вы, такая красивая, чарующая Тельма, и я целовал вас – да! Я сделал это раз пятьдесят! И вы никогда не сможете с этим ничего поделать, потому что это было! Вам никогда не удастся забыть, что мои губы, как губы вашего мужа, приникали к вашим. И у меня этого наслаждения тоже никогда никто не отнимет! И если я захочу, то даже сейчас… – сэр Фрэнсис еще крепче сжал пальцы на руке Тельмы, – …да, даже сейчас я вас поцелую, независимо от вашего желания! Кто мне помешает? Я заставлю вас любить меня, Тельма…

Припертая к стене Тельма изо всех ударила его по лицу. Удар пришелся по глазам.

– Предатель! Лжец! Трус! – с трудом, борясь с нехваткой воздуха, выдохнула она. – Отпустите меня!

От боли, вызванной ударом, сэр Фрэнсис невольно ослабил хватку. Вырвавшись, Тельма бросилась к панно с Венерой, и мистер Леннокс увидел, как, к его изумлению и замешательству, оно открывается и, пропустив в открывшееся за ним пространство Тельму, снова закрывается. Тельма исчезла внезапно и бесшумно, словно по волшебству. Издав вопль, сэр Фрэнсис всем своим весом бросился на потайную сдвижную дверь, но она не поддалась его усилиям. Он принялся искать пружину, которая могла приводить ее в действие, но панель была совершенно гладкой и явно очень прочной. Венера, опирающася на спину одного из дельфинов, если судить по выражению ее лица, словно бы насмехалась над гневом и разочарованием мистера Леннокса.

Продолжая разглядывать дверь, сэр Фрэнсис вдруг услышал резкий и продолжительный звук электрического звонка где-то в доме. С виноватым выражением лица он тут же подскочил к двери гостиной и отпер ее. Это было очень вовремя, потому что едва он успел повернуть в замке ключ, как появился Моррис. Почтенного возраста дворецкий оглядел комнату с явным удивлением.

– Ее светлость звонила? – поинтересовался он, продолжая обшаривать взглядом пространство гостиной в поисках хозяйки. Сэр Фрэнсис собрал в кулак всю свою волю и попытался придать себе совершенно нормальный, спокойный вид.

– Нет. Это я звонил, – спокойным тоном ответил он, решив использовать ситуацию, чтобы ретироваться. – Вызовите мне, пожалуйста, экипаж.

С этими словами сэр Фрэнсис вышел в коридор и надел шляпу и пальто. Моррис все же был явно озадачен, но, выполняя отданное ему указание, дунул в свисток, с помощью которого вызывали кебы, и на него почти сразу же ответили. Сэр Фрэнсис бросил старому слуге полкроны и сел в подъехавший экипаж, который покатил в направлении Кромвелл-Роуд. На улице, отходящей от нее, мистер Леннокс остановил его у одного из домов и заставил кебмена ждать, а сам быстро написал что-то на листке из своего блокнота в свете горящей над входом лампы. Затем он громко постучал в дверь и спросил у появившегося на порог слуги:

– Мистер Сноли-Граббс здесь?

– Да, сэр, – ответил слуга, немного поколебавшись, – но у него сегодня вечеринка.

В самом деле, на верхнем этаже отчетливо были слышны игра на скрипке и топот ног танцующих.

– Что ж, тогда просто назовите ему мое имя – сэр Фрэнсис Леннокс. И скажите, что я не задержу его больше, чем на пять минут.

Сэр Фрэнсис вошел, и его проводили в небольшую переднюю. Тем временем кто-то из прислуги отправился доложить о его приезде. Сэр Фрэнсис на мгновение увидел собственное отражение, мелькнувшее в круглом зеркале, которое стояло на каминной доске. Лицо его помрачнело. Он заметил вспухший красный рубец на лбу, над глазами, – след, оставшийся от удара Тельмы, словно подпись, свидетельствовавшая о ее презрении к нему. Прошло несколько минут, и в переднюю вышел крупный мужчина в дорогом вечернем костюме, с одутловатым красным лицом, внешне чем-то напоминающий сатира. Это и был сам мистер Сноли-Граббс. Он поприветствовал сэра Фрэнсиса Леннокса с, пожалуй, несколько преувеличенной сердечностью.

– Мой дорогой сэр Фрэнсис! – воскликнул он сильным, глубоким, но неприятного тембра голосом. – Вот нежданная радость! Не подниметесь ли наверх? Там танцуют мои девушки – в неофициальном, так сказать, порядке. Собрались только свои – девчонки да их персональные приятели. Вечеринка весьма непритязательная! – И сэр Сноли-Граббс потер свои толстые руки, на которых блестели два-три кольца с бриллиантами. – Но мы будем просто в восторге, если вы к нам присоединитесь!

– Благодарю. Но не сегодня вечером, – ответил сэр Фрэнсис. – Уже слишком поздно. Мне не следовало беспокоить вас в такое время, но я подумал, что вы, возможно, будете рады передать эту записку в «Змею».

И он с небрежным видом вытянул вперед руку с зажатым в ней листком, на котором он за несколько минут до этого что-то торопливо написал. Мистер Сноли-Граббс улыбнулся и нацепил на свой воспаленный багровый нос элегантные очки в золотой оправе.

– Должен, однако, вам сказать, – заметил он еще до того, как начать читать, – что для этой недели это все равно уже слишком поздно. Мы уже отправили номер в печать.

– Неважно! – с равнодушным видом бросил сэр Фрэнсис. – Следующая неделя тоже подойдет.

Он украдкой внимательно наблюдал за мистером Сноли-Граббсом, пока тот читал написанный карандашом текст. Однако этот джентльмен, являющийся издателем и владельцем «Змеи», нового, но очень успешного еженедельного журнала, пишущего о светских новостях, был слишком высокого мнения о себе, чтобы допустить какие-либо внешние проявление чувств по поводу прочитанного. Он лишь заметил, аккуратно складывая листок:

– Очень интересно! В самом деле очень интересно! Это, конечно, правда?

Сэр Фрэнсис выпрямился и с высокомерным видом задрал подбородок.

– Вы сомневаетесь в правдивости моих слов?

– О нет, дорогой мой! – торопливо воскликнул мистер Сноли-Граббс, позволив себе успокаивающим жестом положить руку на плечо сэра Фрэнсиса. – Ваше положение в обществе и все прочее – естественно, вы должны обеспечить достоверность информации. По-другому и быть не может! Заверяю вас, что «Змея» безгранично благодарна вам за большое количество хорошо написанных и интересных заметок. Но только, видите ли, лично я никогда бы не подумал, что сэр Филип Брюс-Эррингтон, который всегда считался таким рьяным последователем устаревшей доктрины «noblesse oblige»[24], вдруг начнет вести себя в новом, совершенно нетипичном для себя ключе. Хотя, конечно же, все мы грешны и смертны! – Тyт издатель с ухмылкой на губах покачал своей большой круглой головой. – Что ж! Это обязательно пойдет в печать на следующей неделе, обещаю вам.

– Можете прислать мне сотню номеров, – сказал сэр Фрэнсис, надевая шляпу пред тем как уйти. – Я полагаю, вы не боитесь судебных дел по обвинению в клевете?

Мистер Сноли-Граббс засмеялся – точнее, прямо-таки расхохотался, настолько забавной показалась ему шутка.

– Боюсь? Мой дорогой, нет ничего лучше, чем это! Это укрепит положение «Змеи» и увеличит мои доходы! Я даже в тюрьму отправлюсь с удовольствием. Тюрьма для первоклассного осужденного, а я полагаю, что в случае чего попаду именно в эту категорию, – вполне сносное место. – Мистер Сноли-Граббс снова рассмеялся и пошел провожать сэра Фрэнсиса к входной двери. На пороге мужчины сердечно пожали друг другу руки. – Вы уверены, что не хотите подняться наверх и присоединиться к нашему веселью? Не хотите? Что ж, я вижу, что вас уже ждет кеб. Доброй ночи, доброй ночи!

Мистер Сноли-Граббс закрыл дверь. Сэр Фрэнсис снова забрался в кеб, который повез его прямиком в его холостяцкое жилище на Пиккадилли. Теперь его настроение улучшилось, хотя он все еще чувствовал болезненную пульсацию на лбу, над самыми глазами, куда Тельма ударила его рукой, унизанной кольцами. Дома он обнаружил ожидавшую его записку от леди Уинслей. В ней говорилось следующее:

«На этот раз вы окажетесь в проигрыше – она ничему не поверит без доказательств, и даже с ними заставить ее это сделать будет трудно. Думаю, вам лучше бросить это дело. Пусть хоть раз вам не удастся погубить женскую репутацию!»

Читая последние слова, сэр Фрэнсис с горечью улыбнулся.

– Только не при существовании газет, пишущих о светских новостях! – произнес он себе под нос. – В самом деле, пока существуют издатели и редакторы, охотно публикующие слова любого человека, занимающего видное положение в обществе, на страницах своих газет, даже самая безгрешная из женщин, когда-либо живших на свете, не сможет избежать наветов! Она хочет доказательств, верно? Она их получит! Боже милостивый! Получит!

И вместо того, чтобы улечься спать, сэр Фрэнсис отправился в небольшой особнячок в Сент-Джон-Вудс, элегантно отделанный и обставленный, который он арендовал, за которым тщательно ухаживал и где популярная актриса, известная под именем Вайолет Вер, наслаждалась жизнью, утопая в роскоши.

Тем временем Тельма ходила взад-вперед по своему будуару, в котором она скрылась, воспользовавшись сдвижной дверью, так удивившей незваного гостя, пытавшегося строить из себя ее поклонника. Все ее тело била дрожь при мысли о том, чему она подверглась, находясь без сознания. Лицо ее горело от стыда. У нее было чувство, будто поцелуи Леннокса ядовиты и ими он заразил или отравил ее. Вся ее женская сущность, все инстинкты протестовали. Первым ее порывом было рассказать все мужу, как только он вернется. Это она некоторое время тому назад нажала на звонок, звук которого озадачил сэра Фрэнсиса. Тельму удивило то, что на ее зов никто не откликнулся. Теперь она позвонила снова. Появилась Бритта.

– Я недавно вызывала Морриса, но он не пришел, – быстро сказала Тельма.

– Он подумал, что звонят из гостиной, – кротко ответила Бритта, видя, что фрекен выглядит очень сердитой. – Я только что видела его в коридоре – он выпускал на улицу сэра Фрэнсиса Леннокса.

– Он ушел? – торопливо поинтересовалась Тельма.

Удивление Бритты еще больше усилилось.

– Да, фрекен!

Тельма схватила ее за руку.

– Скажи Моррису, чтобы он никогда, никогда больше не пускал его в дом – никогда! – потребовала она. При этом глаза ее метали молнии. – Он очень злой человек, Бритта! Ты даже не знаешь, какой он злой!

– О нет, я знаю! – возразила Бритта и окинула свою госпожу внимательным взглядом. – Я очень хорошо это знаю! Но я не должна ничего об этом говорить! Если бы я решилась на это, я бы рассказала вам кое-какие очень странные вещи, дорогая фрекен, – но вы не станете меня слушать. Вы ведь не хотите, чтобы я говорила с вами о ваших новых друзьях, но …

И Тельма смущенно умолкла.

– О, Бритта, дорогая! – воскликнула Тельма, ласково беря ее за руку. – Ты ведь знаешь, что они не столько мои друзья, сколько друзья сэра Филипа. И по этой причине я никогда не должна слушать тех, кто говорит о них плохо. Разве ты не понимаешь? Конечно, нам с тобой их поведение кажется странным – но ведь жизнь в Лондоне вообще очень сильно отличается от жизни в Норвегии, и какие-то вещи нам трудно сразу понять. – Тельма замолчала и негромко вздохнула, а потом заговорила снова: – Сейчас ты отдашь Моррису мою записку, Бритта, а потом приходи в мою спальню – я устала, а Филип сказал, чтобы я его не дожидалась.

Бритта ушла, а Тельма стала медленно подниматься по лестнице. Было уже около полуночи, и она в самом деле чувствовала себя слабой и измученной. Ее мысли начали принимать новое направление. Предположим, она расскажет мужу о случившемся. Он почти наверняка отправится к сэру Фрэнсису и каким-то образом его накажет. Наверняка будет ссора и столкновение, в котором Филип может пострадать. С другой стороны, ее молчание также грозило многими неприятными последствиями. Если, к примеру, она ничего не скажет, а просто откажется принимать у себя Леннокса, не сочтет ли ее муж такое поведение странным? Тельма раздумывала над этим, пока у нее окончательно не разболелась голова. Она решила поразмыслить как следует еще, а пока никому ничего не говорить о случившемся. Сэр Фрэнсис же, полагала она, не станет предпринимать попыток к общению с ней.

«Я спрошу у миссис Лоример, что лучше всего сделать в такой ситуации, – подумала Тельма. – Она женщина пожилая и мудрая и подскажет, как поступить».

В ту ночь, когда она улеглась головой на подушку, Бритта накинула на нее сверху теплое покрывало. Тельма, ощутив легкую дрожь, спросила:

– Бритта, а сегодня не холодно?

– На улице очень холодно! – ответила маленькая горничная. – И там начинается снегопад.

Лицо Тельмы погрустнело.

– А в Альтен-фьорде сейчас совсем темно и все занесено снегом, – сказала она.

– Да, фрекен, в самом деле! – улыбнулась Бритта. – Так что здесь все-таки лучше.

– Может быть! – с задумчивым видом произнесла Тельма и приняла наиболее удобное положение для сна.

Бритта поцеловала ее руку и бесшумно вышла из комнаты. Когда она удалилась, Тельма снова открыла глаза и долго лежала без сна, глядя на розовую точку на потолке – отражение маленькой лампочки, подвешенной в ее молельне. Она представляла себе темные заснеженные пространства Альтен-фьорда. Какой странной казалось ей эта картина! Она подумала о месте захоронения матери – как же там сейчас должно быть мрачно и холодно! Перед внутренним взором Тельмы возникли длинные, свисающие сверху сосульки сталактитов у входа в пещеру в том месте, где они впервые встретились с Филипом. Ей показалось, что она отчетливо слышит плеск черных волн фьорда о берег. После воспоминаний о юности, прошедшей в Норвегии, она воскресила в памяти годы учебы в Арле – теперь они казались ей снами, виденными давным-давно. Весь уклад ее жизни, ее существования изменился. Она стала замужней женщиной, а вскоре ей наверняка предстоит стать матерью – спрашивается, почему же при таком будущем, при таких перспективах, сулящих радость и счастье, она этой ночью так внимательно заглядывает в прошлое?

Пока Тельма тихонько лежала, наблюдая за игрой отсветов электрических фонарей на стене, ей вдруг стало казаться, что пространство комнаты наполнилось неясными силуэтами. Сначала перед ней возникли прекрасные, но овеянные ореолом страдания черты ее матери, затем мощная фигура и суровое, энергичное, открытое лицо ее отца, потом появились очертания Сигурда – Тельме в какой-то момент даже почудилось, что она услышала его голос. Чувствуя, что от всего этого она начинает беспричинно тревожиться, Тельма закрыла глаза и попыталась уснуть. Но все было напрасно. Тем временем ее рассудок переключился на еще более неприятные мысли. Почему Филип до сих пор не вернулся? Где он? Тельме показалось, что насмешливый дьявол, сидящий у нее на плече, тут же голосом сэра Фрэнсиса Леннокса ответил ей: «В объятиях Вайолет Вер!» Будучи не в состоянии успокоиться, Тельма решила встать с постели, но тут вдруг слух ее уловил звук шагов, поднимающихся по лестнице. Она узнала твердую походку мужа и поняла, что следом поднимается Невилл, чья спальня находится на третьем этаже. Тельма внимательно прислушалась: мужчины, остановившись как раз на площадке напротив ее двери, о чем-то говорили между собой.

– Я думаю, будет лучше ей во всем признаться, – сказал сэр Филип. – Когда-нибудь ей все равно придется об этом узнать.

– Вашей жене? Ради всего святого, не говорите ей! – ответил Невилл. – Такой позор… – Тут голос секретаря опустился до шепота, и Тельма не расслышала, что именно он сказал. В следующую минуту ее муж осторожно проник в комнату, боясь разбудить ее. Она протянула к нему руки, приветствуя его, и он шагнул к ней с радостным и нежным возгласом:

– Моя дорогая! Ты еще не спишь?

Тельма улыбнулась, но в ее улыбке было что-то жалобное. Однако в царящем в комнате полумраке сэр Филип этого не заметил.

– Нет, еще не сплю, Филип! Но мне кажется, что мне все же снились сны – об Альтен-фьорде.

– А! Там, должно быть, сейчас холодно, – ответил ничего не подозревающий Эррингтон. – Но здесь, откровенно говоря, тоже холодновато. Сегодня ночью дует очень неприятный восточный ветер, да еще идет снег.

Тельма выслушала этот отчет о погоде за окном с почти болезненным интересом. Мыслями она то и дело уносилась в Норвегию – и подолгу оставалась там. Уже совсем перед тем, как ее усталые, измученные, терзаемые резью глаза закрылись и она провалилась в глубокий сон, в котором сейчас остро нуждалась, ей привиделось, будто она в одиночестве оказалась в какой-то мрачной местности, не понимая, где именно находится, но смутно догадываясь об этом.

– Как это все странно, – пробормотала она – как ей показалось, вслух. – В Альтен-фьорде сплошной снег и темнота!

Глава 25

Время, когда мы любили, было недолгим, юная дева: оно миновало, как дуновение ветра!

Старая бретонская баллада

Наступил холодный, унылый рассвет следующего утра. Над Лондоном висела плотная желтая пелена тумана. Уличные фонари горели, но почти не освещали улицы. Сырой воздух, напитанный холодом снега, проникал в самые теплые комнаты, и даже рядом с ярко разожженными каминами было зябко. Сэр Филип проснулся с неприятным ощущением головной боли и в плохом настроении и заворчал – несомненно, каждый англичанин имеет на это право, учитывая скверный климат в стране в зимнее время. Настроение у Эррингтона не улучшилось с получением телеграммы, которую доставили перед завтраком, – его приглашали срочно приехать в какой-то скучный городок, расположенный в одном из центральных графств Англии, по неотложным делам, связанным с выдвижением его кандидатуры в парламент.

– Какая скука! – воскликнул он, показывая послание жене. – Я должен ехать и не смогу вернуться сегодня вечером. Тебе придется остаться совсем одной, Тельма. Может, тебе съездить к Уинслеям?

– Зачем? – спокойно спросила Тельма. – Лучше я побуду здесь. Я не возражаю, Филип. Я уже привыкла находиться в одиночестве.

Печальная нотка в тоне супруги привлекла внимание Эррингтона, и он внимательно взглянул на нее.

– Вот что, моя дорогая. – внезапно сказал он, – если эта история с выборами в парламент вызывает у тебя беспокойство или огорчает тебя, я все это брошу – богом клянусь, брошу! – И Филип заключил жену в ласковые объятия. – В конце концов, – добавил он со смехом, – какое это имеет значение! Страна обойдется и без меня.

Тельма чуть заметно улыбнулась.

– Ты не должен говорить такие глупости, Филип, – с нежностью сказала она. – Нельзя начинать такие серьезные вещи и не доводить дело до конца. И я вовсе не беспокоюсь и не огорчаюсь. Что обо мне скажут люди, если я из-за собственного эгоистичного стремления к комфорту и удовольствию постоянно быть рядом с тобой помешаю тебе занять достойное место среди мужчин вашей страны? Несомненно, это было бы весьма предосудительно! Так что, хотя за окном мрачный, пасмурный день, а я буду все время скучать по тебе, ты должен ехать туда, где тебя ждут. А я буду очень счастлива, когда встречу тебя дома завтра!

Тельма поцеловала мужа и на мгновение молча прижалась к нему. Весь день потом Филип вспоминал нежность этого прощального объятия. К десяти часам утра он уехал, взяв с собой Невилла. Тельма же, закончив домашние дела, собралась на ланч к старой миссис Лоример, чтобы выслушать, что она посоветует по поводу истории с сэром Фрэнсисом Ленноксом. Но в то же время она твердо решила, что ничто не заставит ее сказать ни слова о циркулирующих в обществе слухах по поводу ее мужа и Вайолет Вер.

«Я знаю, что все это ложь, – снова и снова повторяла она себе. – А люди здесь так же глупы, как крестьяне в Боссекопе, и готовы поверить в любое вранье, лишь бы оно давало им возможность о чем-нибудь посудачить. Что ж, могут болтать, сколько им заблагорассудится – я не произнесу на эту тему ни слова, даже в разговорах с Филипом, потому что это будет выглядеть так, словно я ему не доверяю!»

Отогнав таким образом угнетавшие ее мрачные мысли, Тельма несколько повеселела.

Пока она строила нехитрые планы по поводу того, как ей приятно провести длинный, скучный из-за отсутствия мужа день, леди Уинслей занималась приготовлениями совершенно иного рода. Этим утром ее светлость получила телеграмму от сэра Фрэнсиса Леннокса. Розовый бланк послания явно привел ее в отличное настроение, но, прочитав текст, она смяла его и бросила в корзину для ненужных бумаг. Через полчаса ее коварная горничная, Луиза Рено, извлекла оттуда бумажку и спрятала в карман, чтобы прочесть в свободную минуту. Леди Уинслей тем временем вызвала небольшую карету, сказав, что собирается в город по делам. Перед самым отъездом она достала из ящика туалетного столика несколько банкнот и торопливо запихнула в кошелек, который затем передала горничной, чтобы та положила его в карман ее муфты из котикового меха. Конечно же, Луиза сумела выяснить, что находилось внутри кошелька. Но когда ее светлость, садясь в карету, бросила кучеру: «На Стрэнд, в Театр бурлеска», этого было вполне достаточно для того, чтобы насторожить Бриггза и заставить его обменяться удивленными взглядами с Мамзель, которая лишь улыбнулась натянутой, непонятной улыбкой.

– Куда отправилась ее светлость? – с сомнением поинтересовался Бриггз.

– Вы что же, становитесь глухим, Бриггз? – ответила горничная Клары. – В Театр бурлеска!

Она произнесла эти слова, сделав на них особый акцент, так что ошибиться было невозможно. Бриггз притронулся к своей шляпе и в то же мгновение незаметно подмигнул Луизе. Карета укатила.

По вечерам театр «Бриллиант» казался довольно симпатичным и уютным из-за яркого освещенния, вполне оправдывая свое название. Днем он выглядел совсем не так. Здание производило впечатление убогого и мрачного. Можно, конечно, сказать, что у него имелась некая своя атмосфера, но атмосфера довольно темная, неприятная. Везде пахло газом, как будто где-то образовалась утечка, и раздавленными апельсиновыми корками. За сценой эти ароматы смешивались с застоявшимся, проникающим повсюду запахом пива, который сразу же бросался в нос даже несмотря на облака пыли, поднимавшиеся при малейшем прикосновении к ярко размалеванным декорациям. «Бриллианту» долго не везло – его владельцам продолжительное время не удавалось добиться никакого дохода. Так было, пока они не наняли Вайолет Вер. Вместе с ней на театр снизошло процветание. Отсутствие у нее каких-либо сдерживающих внутренних табу, откровенность, с которой она демонстрировала публике собственную посредственность и отсутствие настоящего таланта, энергия, с которой она каждый вечер кривлялась в весьма смелом танце на сцене, попутно исполняя забавные юмористические песенки самого низкого пошиба и дрыгая перед публикой своими весьма соблазнительными ногами, – все это ежедневно привлекало в «Бриллиант» толпы зрителей. В этой ситуации благодарные и счастливые менеджеры платили ей весьма солидное жалованье и удовлетворяли все ее капризы, одновременно ущемляя интересы других членов труппы и обращаясь с ними чрезвычайно грубо. Вайолет Вер была невероятно популярна – лондонская «золотая молодежь» сходила с ума от ее крашеных волос, размалеванных глаз, ярко напомаженных губ и даже от ее голоса, хриплого, словно у мусорщика. Ей устраивали овации, а ее танцы приводили посетителей театра в дикий восторг. Мужчины знатного происхождения, даже герцоги, посылали ей бриллиантовые украшения – в таких подарках они порой отказывали даже собственным женам и дочерям. Даже Его Королевское Высочество не считал для себя зазорным появляться на людях неподалеку от двери в ее гримерку. Словом, Вайолет Вер находилась в зените своей карьеры и, будучи женщиной совершенно беспринципной, невероятно наглой и не имеющей никакой совести, искренне наслаждалась своим положением.

В то самое время, когда карета с леди Уинслей приближалась к Стрэнду, в «Бриллианте» проходила утренняя генеральная репетиция нового бурлеска. Во всех помещениях театра слышался хриплый, похожий на мужской, голос Вайолет, которая то и дело отдавала указания или сообщала всем о перепадах своего настроения. Она сидела верхом на торчащей выше уровня сцены деревянной балке, раскрашенной таким образом, чтобы напоминать ветку дерева, и болтала ногами. При этом она цокала один о другой каблуками туфель, отбивая ритм мелодии, которую довольно тоскливо тянул на скрипке музыкант. Он исполнял джигу, явно еще только разучивая ее, раз за разом наигрывая первые такты. Именно под нее Вайолет Вер предстояло в очередной раз показать себя. Она была миловидной женщиной с красивой гладкой кожей, большими темными глазами и широким белозубым ртом, который почти всегда улыбался. Фигура у нее была довольно дородная, но джентльмены-почитатели Вайолет Вер не считали это недостатком, наоборот, им ее полнота импонировала. Многие из них описывали ее тяжеловесное очарование словами «Первый сорт!», словно речь шла о нагуливающей вес свинье или другом домашнем животном, предназначенном на убой.

– Томми! Томми! – выкрикнула Вайолет. – Ты что, заснуть собираешься? Ты ждешь, что я стану танцевать под эту похоронную нудятину, ленивый дьявол?!

Томми, скрипач, на мгновение перестал водить смычком по струнам и уныло глянул на артистку. Это был пожилой мужчина, длинный, худощавый, с изможденным лицом. Когда он говорил, губы его подрагивали, словно он вот-вот собирался заплакать.

– Ничего не могу поделать, – медленно произнес он. – Эту вещь я еще не освоил. Мне нужно попрактиковаться немного дома. Зрение у меня теперь не такое, как раньше…

– «Такой пары глаз ты никогда не видал, дорогой, – под одним мне мать вчера поставила черный синяк, сине-зеленого цвета другой!» – пропела Вайолет к неописуемому восторгу многочисленных статистов и девушек из кордебалета, которые во множестве толклись на сцене и беспрерывно болтали и смеялись.

– Заткнись, Томми! – сказала артистка, обращаясь к музыканту. – Ты все время толкуешь про свое зрение. Я тебя предупреждаю, если будешь слишком много о нем говорить, потеряешь место. Нам в «Бриллианте» слепые скрипачи не нужны. Вот что, отложи-ка свой инструмент, завывающий, как кошка, которой отрезают хвост, и принеси мне пинту пойла. Попроси, пусть нальют по моему собственному рецепту – они поймут!

Томми послушно отправился выполнять поручение. Как только он ушел, на сцене появился маленький человечек с очень красным лицом, в цилиндре, который, однако, сильно кренился на одну сторону. Человечек выкатился откуда-то с такой скоростью, как если бы его, словно мяч, кто-то швырнул на подмостки.

– Так, леди, леди! – закричал он. – Внимание! Еще раз, пожалуйста! Повторяем последнюю фигуру! – Рассеянные по сцене группы людей сформировали нечто, отдаленно напоминавшее строй. Маленький человечек принялся командовать: – И, раз, два, три! Вперед – назад – влево – вправо! Очень хорошо, прекрасно! Руки немного повыше, мисс Дженкинс, – вот так! Тянем носок – книксен – отступаем! Раз, два, три! Быстрый переход на левую сторону – и вперед! Кружимся – беремся за руки – все улыбаемся, пожалуйста!

Улыбки участниц представления маленького человека явно не удовлетворили, поскольку он тут же повторил громче, чем прежде:

– Все улыбаемся, пожалуйста! Вот так! Снова поворот вокруг своей оси – быстрее – теперь разрываем круг посередине – входит мисс Вер.

Мужчина сделал паузу, покраснел еще больше и поинтересовался:

– А где мисс Вер?

Он стоял как раз под раскрашенной балкой, изображающей ветку дерева. В одну секунду цилиндр был сбит с его головы точным ударом ноги, и два каблука мисс Вер, звонко цокнув, сошлись у него на шее.

– Я здесь, малыш! – ответила мисс Вер, крепко удерживая краснолицего таким необычным захватом под громкий смех присутствующих. – Ты становишься таким же слепым, как Томми! А теперь аккуратно, аккуратно, ослик! Не шевелись! Тпру!

И, сосчитав до трех, артистка встала ногами человечку на плечи.

– Я совсем ничего не вешу, верно, дорогой? – спросила она издевательским, высмеивающим тоном и, вставив в глаз монокль, посмотрела сверху на голову человечка. – Тебе нужен парик, мой дорогой, – да-да, в самом деле! Пойдем со мной завтра, и я куплю тебе такой, который идеально подойдет к твоей внешности. Твоя жена тебя не узнает!

Затем артистка энергичным прыжком соскочила на подмостки, между делом щелкнув мужчину по носу, и, выбежав на середину сцены, приняла позу, с которой должен был начаться ее танец. Как раз в этот момент вернулся Томми, двигаясь медленно и с унылым видом, он что-то нес в оловянной кружке.

– А вот и пойло! – воскликнула Вайолет при виде него. – У меня в горле пересохло, как в пустыне! Давай сюда!

Она выхватила кружку из вялой руки курьера и принялась жадно пить.

Маленький краснолицый мужчина решил вмешаться.

– Послушайте, мисс Ви, это что – бренди? – спросил он.

– Само собой! – ответила артистка и многозначительно ему подмигнула. – И много чего еще. Это смесь. Называется «Имени Вер»! Ха, ха. Это могло бы быть названием армейского полка.

И Вайолет снова приникла к кружке, погрузив в нее, казалось, не только губы, но и нос.

– Послушайте, – снова подал голос маленький человечек. – Почему бы не подождать до того момента, когда вы закончите танец? Перед танцем это может быть для вас плохо.

– Ох, и правда! – вскричала Вайолет и, оторвавшись от кружки, подняла голову. Стало видно, что лицо ее внезапно очень сильно покраснело. – Господи ты боже мой! Ты что, любитель читать лекции о вреде алкоголя? Учи свою бабушку! Плохо для меня? Скажешь еще что-нибудь в этом роде, и я тебе уши надеру! Ах ты, тупой осел, идиот, вечно ты ноешь! Кто приносит театру деньги? Ты или я? Скажи мне это, старый пучеглазый…

Тут Томми, который уже в течение нескольких минут безуспешно пытался привлечь внимание Вайолет, немного повысил свой слабый голос.

– Я же вам говорю, мисс Вер! Я пытался вам сказать, а вы меня не слушаете! Вас ждет какая-то леди, она хочет вас видеть!

– Кто? – переспросила Вайолет.

– Леди! – повторил Томми, теперь уже почти совсем громко. – Знатная леди! Она хочет встретиться с вами с глазу на глаз! И говорит, что она надолго вас не задержит!

Вайолет Вер снова поднесла к губам свою кружку и осушила ее до дна.

– Боже, как я польщена! – сказала она и, причмокнув губами, ухмыльнулась. – Меня хочет видеть знатная леди! Пусть подождет! Ну-ка, давайте!

Щелкнув пальцами, Вайолет Вер начала свой танец и исполнила его до конца со своей обычной энергией и весьма откровенными па. Закончив, она повернулась к краснолицему человечку, который наблюдал за ней с восхищением, несмотря на грубость ее обращения с ним.

– Проводите знатную леди в мою гримерную! – сказала она, ухмыляясь и нарочито растягивая слова. – Я буду готова принять ее через десять минут. Не забудьте сказать ей, что я очень стеснительная и не привыкла к гостям!

И, хихикая, словно застенчивая школьница, она с притворной скромностью низко опустила голову и семенящей походкой пересекла сцену с таким преувеличенно-карикатурно благопристойным видом, что все присутствовавшие расхохотались и громко зааплодировали. Обернувшись, Вайолет чинно сделала им книксен, а затем вдруг вытянула одну ногу горизонтально и несколько раз крутнулась вокруг своей оси. После этого она кашлянула, прикрыв рот ладонью, осклабилась и исчезла.

К моменту, когда через оговоренные десять минут она была готова принять неизвестную посетительницу, Вайолет Вер полностью преобразилась. Она переоделась в красивое черное бархатное платье со шлейфом, застегнутое на боку с помощью пряжек. В декольте с испанской шнуровкой у нее красовался букетик натуральных, невиннейшего вида белых фиалок. Кожа на ее лице была покрыта тонким слоем жемчужных белил. Чтобы замаскировать запах недавно выпитого коктейля с бренди, она съела несколько конфет с ароматной начинкой. Она изящно уселась на легкий стул, делая вид, что читает. Когда же один из театральных мальчиков-посыльных постучал в дверь, она встала и прекрасно изобразила удивление, когда на ее приглашение «Войдите!» курьер объявил: «Леди Уинслей!»

На губах Вайолет Вер заиграла легкая, довольная, чуть вопросительная улыбка.

– Я не понимаю, чем заслужила такую честь… – начала Вайолет формулировать фразу, удовлетворяющую требования высшего общества, и одновременно напряженно размышляя, какого черта может потребоваться представшей перед ней женщине в платье из шелка и накидке из меха соболя.

Леди Уинслей тем временем внимательно рассматривала актрису своими холодными, все замечающими глазами.

«Она в самом деле весьма привлекательная, – подумала Клара. – Я вполне могу представить определенную категорию мужчин, способных потерять из-за нее голову».

Вслух же она сказала:

– Я должна извиниться перед вами за вторжение, мисс Вер! Полагаю, вам никогда не приходилось слышать мое имя – увы, я не могу похвастаться такой известностью, как вы. – В этих словах леди Уинслей содержалась убийственная доза сарказма. – Могу я сесть? Спасибо! Я решила навестить вас в надежде, что вы, возможно, сможете дать мне кое-какую информацию частного характера. Речь идет о счастье одной моей очень близкой подруги. – Клара сделала паузу. Вайолет Вер сидела молча, не говоря ни слова. По прошествии минуты или двух ее светлость заговорила снова – на этот раз несколько сконфуженным тоном:

– Полагаю, вы знакомы с джентльменом, которого я тоже знаю, – сэром Филипом Брюсом-Эррингтоном.

Мисс Вер с чарующей томностью подняла на гостью глаза, и ее губы медленно растянулись в улыбке.

– О да!

– Он ведь бывает у вас, не так ли?

– И часто!

– Боюсь, вы сочтете меня грубой и чрезмерно любопытной, – продолжила леди Уинслей просительным тоном, – но… но могу ли я спросить…

– Все что угодно, – холодно перебила ее Вайолет. – Спрашивайте что хотите! Но я не обязана вам отвечать.

Лицо леди Уинслей побагровело от возмущения.

«Какая наглая особа!» – подумала она про себя. Но, в конце концов, она сама поставила себя в то положение, в котором находилась в данный момент, так что ей вряд ли следовало жаловаться по поводу того, что она столкнулась с отказом. Клара решила сделать еще одну попытку.

– Сэр Фрэнсис Леннокс сказал мне… – начала было она.

Однако Вайолет Вер перебила ее жизнерадостным смехом.

– А, так вы пришли от него, верно? Почему же вы не сказали об этом сразу? Тогда все в порядке! Вы близкая подруга Ленни, не так ли?

Леди Уинслей выпрямилась на стуле с высокомерным видом. По ее телу пробежала дрожь отвращения и страха. Создание, сидящее перед ней, назвало ее бывшего любовника «Ленни», как раньше делала сама Клара. Гордость женщины из высшего света была оскорблена самой мыслью о том, что можно найти нечто общее между ней и этой вульгарной Вайолет Вер. Поэтому ответ Клары прозвучал очень холодно:

– Я знакома с ним уже очень давно.

– Он хороший парень, – как ни в чем не бывало продолжила мисс Вер. – Немножко прижимистый иногда, но это неважно! Итак, вы хотите знать про сэра Филипа Эррингтона. Я вам все расскажу. Он впутался в кое-какие мои дела…

– Какие дела? – с нетерпением спросила леди Уинслей.

– Это вас не касается, – ответила совершенно спокойно мисс Вер. – Нам незачем о них говорить! Но они касаются сэра Филипа – или ему кажется, что это так. И он в связи с этим добивается встреч со мной, пытается вести со мной долгие беседы, и это меня ужасно утомляет! – Вайолет слегка зевнула, прикрыв рот изящно вышитым носовым платком, после чего продолжила: – Вы ведь знаете, он высокоморальный молодой мужчина – а я всегда терпеть не могла правильных мужчин! Я их просто не выношу и не могу с ними общаться!

– Значит, он вам не нравится? – поинтересовалась леди Уинслей весьма разочарованным тоном.

– Нет, не нравится! – откровенно ответила Вайолет Вер. – Это не мой тип. Но боже ты мой! Я знаю, что о нем говорят по той причине, что он появляется здесь – и так ему и надо! Не следовало вмешиваться в мои дела.

Тут актриса вдруг замолчала, вынула из кармана какое-то письмо, рассмеялась и метнула его через стол леди Уинслей.

– Можете прочесть это, если хотите, – сказала она равнодушно. – Это написал он и отправил мне прошлой ночью.

Глаза леди Уинслей возбужденно блеснули – она сразу же узнала четкий, разборчивый почерк Эррингтона. Пока она читала, на лице у нее проступило выражение триумфа. Наконец она оторвалась от текста письма и спросила:

– Вы собираетесь в дальнейшем как-то использовать это письмо, мисс Вер? Или вы позволите мне оставить его у себя?

У актрисы это предложение вызвало некоторое подозрение, но в то же время и позабавило ее.

– А вам-то оно зачем понадобилось? – прямо спросила она. – Чтобы напомнить ему про меня и подразнить таким образом?

Леди Уинслей с трудом выдавила из себя улыбку.

– Что ж, может быть! – призналась она, а затем, стараясь выглядеть доброжелательной и бесхитростной, продолжила: – Я думаю, мисс Вер, что в том, что касается вас, сэр Филип очень неправ. Фактически это просто абсурдно с его стороны – вмешиваться в ваши дела, о чем бы ни шла речь. И, поскольку это, скорее всего, вас раздражает…

– Еще как, – решительно вставила Вайолет.

– Что ж, тогда с помощью этого письма, которое – извините, что я это говорю – очень, очень сильно компрометирует его, я, возможно, смогу убедить его не… не… не создавать вам больше помех. Вы понимаете? Но если вы не согласитесь расстаться с письмом, ничего страшного! Если бы я не боялась оскорбить вас, я бы попросила вас обменять его на что-то другое – ну, скажем, что-то более существенное…

– Не ходите вокруг да около, – сказала Вайолет, которая, видимо, в этот момент снова забыла о своем намерении демонстрировать хорошие манеры. – Вы имеете в виду деньги?

Леди Уинслей улыбнулась.

– Вы сформулировали это так откровенно, мисс Вер… – начала она.

– Ну конечно! Я всегда откровенна, – с громким смехом заявила актриса. – Кроме того, какой смысл притворяться? Деньги – единственная стоящая вещь. Ими можно заплатить мяснику, пекарю и портному. А вот что вы будете делать, если не сможете им заплатить, хотела бы я знать? О боже! Если бы все письма, которые попадали в мои руки из рук всяких идиотов, приносили мне хоть какие-то деньги, я бы бросила эту лавочку и предоставила бы театру самому о себе заботиться!

Леди Уинслей почувствовала, что добилась своей цели, а значит, может позволить себе быть снисходительной.

– Это была бы огромная потеря для мира, – любезно заметила она. – Колоссальная потеря! Лондон вряд ли смог бы обойтись без Вайолет Вер! – Тут Клара открыла свой кошелек, вынула несколько банкнот и, сложив их, запихнула в конверт. – Так я могу забрать письмо? – спросила она.

– Можете! Прошу, не стесняйтесь! – ответила Вайолет.

Леди Уинслей немедленно протянула актрисе руку с конвертом, который та охотно приняла.

– Буду очень рада, если вы растолкуете сэру Филипу Эррингтону, чтобы он не лез в чужие дела! – добавила Вайолет. Затем она ненадолго замолчала и нахмурила брови. – Да, раз уж он ваш друг, передайте ему, что я просила его не совать нос, куда не следует! Боже мой! Что он все ходит сюда и читает мне мораль! Мне не нужны его проповеди! Мораль! – Актриса хрипло расхохоталась. – По части морали я ничуть не хуже любого, кто играет на сцене! Кто посмеет сказать, что это не так? Возьмите кого угодно – среди всех, кто знает, что такое огни рампы, не найдется ни одной живой души, которая была бы более открытой и честной, чем я!

И глаза Вайолет торжествующе сверкнули.

«Она что, пьяная?» – с отвращением подумала леди Уинслей.

Собственно, напиток, смешанный по собственному рецепту Вайолет Вер, только сейчас начал оказывать на актрису свое обычное действие. От него она становилась шумной и беспардонной.

– Я уверена, – сказала ее светлость, с трудом сохраняя остатки вежливости, – что вы совершенно очаровательны, мисс Вер! Я испытываю огромное уважение к людям, которые украшают английскую сцену. Наше общество уже освободилось от прежних барьеров и стереотипов – вы знаете, что представителей вашей профессии теперь принимают в высших кругах общества…

– Черта с два! – заявила Вайолет, грубо нарушая лингвистические нормы, принятые в свете. – Все ваши Ирвинги, Терри, Мэри Андерсон и Лэнгтри – они, конечно, бывают в ваших изящных гостиных и получают столько приглашений, что не успевают все принять. Но никто из них не имеет и половины того таланта, которым обладаю я, говорю вам! Да благословит Господь мою душу! Если они достаточно респектабельны для вас – значит, и я тоже!

И Вайолет в подтверждение своих слов ударила по столу рукой. Леди Уинслей посмотрела на нее с легкой улыбкой.

– А теперь мне в самом деле пора! – сказала она, вставая и закутываясь в меховую накидку. – Я могла бы говорить с вами до утра, мисс Вер, но у меня так много дел! И потом, я не должна задерживать вас! Я так обязана вам за ваш теплый прием!

– Да перестаньте! – Вайолет окинула Клару взглядом, исполненным мрачного сарказма. – Пожалуй, мне следует поблагодарить Ленни, когда представится такая возможность, знаете ли!

И снова леди Уинслей внутренне содрогнулась, но все же заставила себя обменяться рукопожатием со звездой сцены.

– Я приду, чтобы увидеть вас в новой роли, – сказала она любезно. – Я всегда беру билеты в ложу на премьеры. А танцуете вы просто великолепно! Это настоящая поэзия в движении! Так приятно было встретиться с вами! До свидания!

И леди Уинслей ушла, на прощание произнеся расплывчатый комплимент и дежурную фразу о погоде. Оставшись одна, актриса обрушилась обратно на стул и рассмеялась.

– Эта женщина задумала какую-то интригу, – сказала она громким шепотом, – и Ленни тоже! Интересно, что за игру они ведут? Впрочем, мне нет до этого дела, пока они будут держать великого и могущественного Эррингтона в узде. Я от него устала! Зачем он лезет в мои дела? – Брови Вайолет снова сошлись на переносице. – Можно подумать, что он или кто-то другой может заставить меня вернуться к… – Тут актриса умолкла и сердито сжала губы. Затем она открыла конверт, оставленный леди Уинслей, и вынула из него банкноты.

«Так, ну-ка посмотрим – пять, десять, пятнадцать, двадцать! – зашелестела бумажками Вайолет. – В сумме неплохой улов! Это как раз покроет счет за мою плюшевую мантию. Так! А это еще кто?»

В дверь постучали.

– Входите! – крикнула ктриса.

На пороге появилась худосочная фигура Томми. Его слабовольный рот дрожал сильнее обычного, и скрипач явно осознавал это, потому что два или три раза нервно провел рукой по губам.

– Ну, что там еще? – осведомилась звезда театра «Бриллиант», перебирая пальцами купюры.

– Мисс Вер, – промямлил Томми, – рискну попросить вас об одолжении. Не могли бы вы быть так любезны и добры одолжить мне десять шиллингов до завтрашнего вечера? Я сейчас нахожусь в очень стесненных обстоятельствах, моя жена больна и лежит в постели, и… – тут Томми умолк и с надеждой, хотя и в сильном смущении, уставился в лицо Вайолет.

– Тебе не следует иметь жену, Томми! – заявила Вайолет с грубой прямотой. – Жены – дорогое удовольствие. Кроме того, я никогда не даю взаймы. Я вообще никогда никому ничего не даю – за исключением взносов на благотворительность, когда имена спонсоров публикуют в газетах. Я обязана это делать, знаешь ли. Обычно это происходит в форме рекламы. Десять шиллингов! Да я даже десять пенсов не могу позволить себе дать взаймы! Если бы ты увидел мои счета, ты бы перепугался, Томми! Так что топай отсюда и не плачь, ради всего святого! Пусть за тебя плачет твоя скрипка!

– О, мисс Вер, – снова взмолился Томми, – если бы вы знали, как моя жена страдает…

Актриса встала и нетерпеливо топнула ногой.

– К чертям твою жену, – сердито выкрикнула она, – и тебя тоже вместе с ней! Прекрати клянчить! А то я скажу менеджеру, что у нас в театре «Бриллиант» завелся попрошайка. И не смотри на меня так! Катись к дьяволу!

Дрожащий, сконфуженный Томми побрел прочь, а Вайолет Вер начала петь, или, точнее, каркать или квакать, исполняя низкопробную комическую композицию. При этом она накинула на плечи красивую черную мантию с блестящими вышивками и надела на голову с непричесанными густыми черными волосами кокетливую парижскую модельную шляпку. Одетая таким образом, она вышла из своей гримерной, заперла дверь и после короткого разговора с игриво настроенным исполняющим обязанности управляющего, которого она встретила уже у самого выхода из театра, села в кеб и поехала в «Критерион». Туда ее пригласил молодой герцог Мурлэндский, ее последнее завоевание – на обильный ланч с ним и его друзьями, знатными мужчинами из высшего света, которые словно соревновались между собой в скорости проматывания своих состояний.

Леди Уинслей по пути домой терзали мрачные мысли и угрызения совести. После встречи с Вайолет Вер она инстинктивно пришла к убеждению, что сэр Филип невиновен в той интриге, которую ему пытались приписать. И все же письмо, которым теперь обладала Клара, казалось, доказывает его вину. И хотя леди Уинслей понимала, что она в этой истории играет злую, разрушительную роль, она чувствовала, что не может устоять перед искушением узнать, какое воздействие будет иметь этот компрометирующий документ на доверчивую Тельму. Несомненно, это послание обладало очень большой изобличающей силой – это подтвердил бы любой юрист и при этом совершенно спокойно положил бы себе в карман гонорар за подобную оценку. Письмо явно писалось в спешке. В нем говорилось следующее:

«Позвольте мне встретиться с вами еще раз, чтобы обсудить известную вам тему. Почему вы не принимаете предлагаемое вам весьма почетное положение? Денег вы получите много – все свои обещания я готов выполнить, так что вы ничего не потеряете, проявив доброту и великодушие. Вы, конечно же, не сможете продолжать действовать так, словно вам чужды какие-либо движения женской души и чувство жалости, не правда ли? Я не поверю, что вы намеренно обречете на смерть мужчину, который любил и любит вас так беззаветно и который без вас не выдержит усталости от жизни, так что сердце его разорвется! Подумайте еще раз – и пусть мои слова окажутся достаточно весомыми для вас!

Брюс-Эррингтон».

На этом письмо заканчивалось, но большего и не требовалось.

«Интересно, что он имеет в виду, – думала леди Уинслей. – Все выглядит так, как будто он влюблен в Вер, а она отказалась ответить ему взаимностью. Должно быть, так оно и есть. Однако как-то все не вяжется с тем, что, как заявила эта особа, он «читает ей нотации». Если бы он был в нее влюблен, он бы не стал этого делать».

Клара снова и снова внимательно изучала каждое слово письма и в конце концов опять сложила его и аккуратно убрала в сумочку.

«Виновен он или не виновен, Тельма должна это увидеть, – решила она. – Интересно, как она это воспримет! Если ей действительно нужны доказательства, то отрицать убедительность этого письма она вряд ли сможет. Некоторые женщины, прочитав такое, разволнуются до смерти. Но я не удивлюсь, если Тельма прочтет его с совершенно спокойным видом и ни словом не пожалуется на случившееся. – Клара слегка нахмурилась. – Почему, интересно, она всегда должна быть во всем лучше других представительниц своего пола? Как же я ненавижу эту ее торжественную улыбку и большие голубые, словно детские глаза! Если бы он женился не на ней, а на какой-нибудь другой женщине – больше похожей на всех нас, которая просто оказалась бы в нужное время в нужном месте, – мне было бы легче его простить. Но остановить свой выбор на норвежской крестьянке и сотворить из нее что-то вроде морального образца для общества, а потом спутаться с Вайолет Вер – такого я не могу стерпеть! Нет, так ему меня не надуть!»

Многие люди хотят быть теми, кем они не являются, и ее светлость в данном случае подсознательно испытывала именно это широко распространенное желание. Сама того не зная, она так умело и часто занималась надувательством других людей, что надувала даже себя саму. Она предавала саму себя так же, как предавала других, и при этом рассказывала собственной совести лживые истории – точно так же, как и своим друзьям. На свете многих таких женщин, как она, – вежливых, следящих за модой, но при этом ни во что не ставящих правду. Для них вежливая ложь, которую они постоянно говорят, – это синоним безупречного воспитания. Минуя Парк-лейн и подъезжая к своему особняку, Клара не заметила, что на козлах ее кареты за ней следует Бриггз, выступающий в роли частного детектива. Плотно сидя на жесткой скамейке, с крепко-накрепко сложенными на груди руками, он настолько глубоко погрузился в размышления, что за все время ни словом не обмолвился со своим приятелем, кучером, сидящим рядом. У него были собственные понятия о приличиях – ему казалось, что хозяйка не имеет права посещать с визитом актрису с репутацией Вайолет Вер. Поэтому он решил, что, упрекнут его за это или нет, но ничто не помешает ему между делом упомянуть лорду Уинслею о цели поездки его супруги в то утро.

«Потому что, – мрачно подумал Бриггз, – статус леди накладывает на человека ответственность, и даже если сама ее светлость забывает об этом, внешние приличия должны соблюдаться».

Днем туман, который висел над городом с самого утра, стал еще гуще и потемнел. Тельма пообедала с миссис Лоример и получила большое удовольствие от беседы с этой доброй и жизнерадостной пожилой леди. Она рассказала ей часть истории с поведением сэра Фрэнсиса Леннокса, старательно избегая упоминания об обстоятельствах, благодаря которым все произошло, – а именно о разговоре по поводу Вайолет Вер. Она лишь объяснила, что внезапно упала в обморок, а сэр Фрэнсис воспользовался ее беспомощностью, чтобы нанести ей оскорбление.

Миссис Лоример была сильно возмущена.

– Расскажите обо всем этом своему мужу, моя дорогая! – посоветовала она. – Он достаточно крупный и сильный мужчина, чтобы дать этому снобу хороший урок! Подумать только! Жаль, что Джордж не в Лондоне – он бы тоже с удовольствием приложил к этому руку!

И старушка энергично закивала головой над носком, который вязала. Вязание носков для любимого сына было ее основным занятием и развлечением.

– Но я слышала, – сказала Тельма, – что бить кого бы то ни было противозаконно, независимо от того, какие и кому он нанес оскорбления. Если это так, то Филипа накажут за нападение на сэра Фрэнсиса, а это будет несправедливо.

– Вы ведь не думали об этом, дитя, когда сами ударили Леннокса, – со смехом возразила миссис Лоример. – И я гарантирую, что вы нанесли ему хороший, сильный удар – так ему и надо! Неважно, что из всего этого выйдет, моя дорогая, – просто расскажите обо всем мужу, когда он придет домой, и позвольте ему самому обо всем позаботиться. Он хороший человек и найдет способ защитить свою очаровательную жену, которую так сильно любит!

Миссис Лоример улыбнулась, и ее блестящие вязальные спицы защелкали одна о другую намного быстрее, чем до этого.

Лицо Тельмы немного погрустнело.

– Мне кажется, что я не заслуживаю его любви, – с грустью в голосе сказала она.

Миссис Лоример пытливо взглянула на нее.

– Что заставляет вас так говорить, моя дорогая?

– То, что я всерьез так думаю, – последовал ответ. – Дорогая миссис Лоример, возможно, вы не сможете этого понять – но, когда он женился на мне, у меня возникло ощущение, будто сбылась старая сказка про короля и нищенку. Мне было ничего не нужно, кроме его любви, – он любил меня, и в этом заключалась моя жизнь! Все эти богатства – бриллианты, красивые вещи, которыми он окружает меня, – до всего этого мне нет дела, разве только по той причине, что это он хочет, чтобы я ими обладала. Мне трудно понять их ценность, потому что я почти всю жизнь была бедна, и мне ничего не было нужно. Я не думаю, что для счастья человеку необходимо богатство. Но любовь – ах! Я бы не смогла жить без нее, а теперь… теперь…

Тельма умолкла, и на глазах у нее внезапно выступили слезы.

– Что теперь? – мягко поинтересовалась миссис Лоример.

– Теперь, – тихо продолжила Тельма, – в моем сердце постоянно живет страх! Да! Я боюсь потерять любовь моего мужа. Не смейтесь надо мной, дорогая миссис Лоример! Вы ведь знаете, что иногда люди, которые давно вместе, устают друг от друга – устают видеть перед собой одно и то же лицо, одно и то же тело…

– И что, вы устали, моя дорогая? – со значением спросила старая леди.

– Я? Устала от Филипа? Да я счастлива только в те моменты, когда он рядом! – Глаза Тельмы наполнились нежностью. – Я бы хотела прожить жизнь и умереть рядом с ним, и мне было бы все равно, если бы я никогда не увидела больше никакого другого лица, кроме его!

– Значит, вы считаете, что у него уже нет тех чувств по отношению к вам, которые были когда-то?

– Я думаю, мужчины устроены по-другому, – задумчиво сказала Тельма. – Любовь – всё для меня, но, возможно, не для Филипа. Я считаю, что она только часть мужской жизни, в то время как для женщины это жизнь целиком. Клара однажды сказала мне, что большинство мужей устают от своих жен, хотя они и никогда не признаются в этом…

– Современные социальные доктрины Клары Уинслей фальшивы, моя дорогая, – быстро перебила Тельму миссис Лоример. – Она недовольна своим собственным браком и думает, что и все остальные не удовлетворены так же, как она. Но мы с моим мужем прожили вместе двадцать пять лет и любили друг друга до последнего дня, когда мой дорогой муж умер – и я в тот момент держала его за руку, и… и… если бы не мой мальчик, я бы тогда тоже умерла!

Две блестящие слезинки упали на вязанье старой леди.

Тельма взяла ее за руку и ласково поцеловала.

– Это я понимаю, – мягко сказала она, – но все же я верю, что очень трудно, завоевав любовь, сохранить ее! Завоевать ее, может быть, и легко, но вот сохранить очень сложно, я в этом уверена!

Миссис Лоример посмотрела ей прямо в глаза.

– Моя дорогое дитя, не позволяйте пустой и легкомысленной Кларе Уинслей забивать вашу хорошенькую головку всякой ерундой. Вы слишком разумны, чтобы придерживаться такого мрачного взгляда на жизнь. И вы не должны допускать, чтобы вашу цельную натуру заражали вздорными и глупыми мнениями, забивающими головы праздным модницам, которых я считаю совершенно бесполезными женщинами. Поверьте мне, хорошие мужчины не устают от своих жен, а сэр Филип – хороший мужчина. А хорошие женщины никогда не устают от своих мужей. А вы хорошая жена и станете хорошей, доброй матерью. Подумайте о том, что скоро вас ожидает эта новая радость – и оставьте все современные глупые и искаженные представления о человеческой жизни французским и русским прозаикам. Вот еще не хватало! Чтобы такая замечательная женщина, как вы, тревожилась по поводу всякой ерунды! Скажите Филипу, чтобы он навестил меня, когда вернется – я отругаю его за то, что он оставляет свою птичку скучать одну в ее лондонской клетке!

– Я вовсе не скучаю, – возразила Тельма. – И не надо его ругать, пожалуйста. Бедный мальчик! Он столько работает, у него столько дел, которыми ему приходится заниматься. Он хочет многого добиться – ради меня!

– Ну конечно, это все выглядит именно так, как будто он от вас устал! – рассмеялась миссис Лоример. – Хотя я осмелюсь предположить, что вы бы предпочли, чтобы он оставался дома и целыми днями вы с ним любили друг друга! Глупая девочка! Вы бы хотели, чтобы весь мир был вроде Аркадии, вы выступали в роли Филлис, а сэр Филип – в роли Коридона! Моя дорогая, мы живем в девятнадцатом веке, и дни беззаботных влюбленных пастухов и пастушек прошли!

Тельма тоже засмеялась, и ей стало стыдно за свое мрачное настроение. Фигура Вайолет Вер все еще временами маячила в ее воображении, словно блуждающие болотные огни, но гордость не позволила Тельме упомянуть о ней – главном источнике ее смутной тревоги.

Тельма покинула дом миссис Лоример, который располагался неподалеку от Холланд-Парка, около четырех пополудни. Проезжая по Черч-стрит в Кенсингтоне, она попросила своего кучера остановиться у Церкви кармелитов, известной под названием «Кармз». Тельма вошла в помещение церкви, где в тот момент проходила служба. Встав на колени, она слушала торжественное пение, звучащее в полумраке под сводами, и душа ее наполнялась умиротворением. Сложив перед собой ладони, Тельма молилась искренне, всем сердцем – как всегда, не за себя, а за самого близкого и дорогого ей человека, любовью к которому был полон каждый удар ее честного и искреннего сердца.

– Милый Бог! – шептала она едва слышно. – Прости меня, если я люблю его слишком сильно! Ты, который создал любовь, не станешь гневаться на меня за избыток моих чувств к нему! Пусть твое благословение всегда будет с моим дорогим мужем, и научи меня, как мне стать более достойной твоей доброты и милости и его нежности!

После посещения церкви Тельме стало легче, чем было на протяжении всего долгого дня. Она поехала домой, не обращая внимания на ужасную погоду – туман и холод. Вечером она решила навестить леди Уинслей, чтобы, когда Филип завтра вернется, иметь возможность рассказать, что она не сидела одна, а развлекалась.

Однако, когда она подъехала к дому, Моррис, открывший дверь, сообщил, что леди Уинслей дожидается ее в гостиной, причем уже довольно долго. Тельма заторопилась, чтобы поскорее встретиться с подругой, и при виде нее радостно вытянула вперед руки.

– Мне так жаль, что вам пришлось ждать, Клара! – сказала она. – Почему вы не предупредили меня, что собираетесь приехать? Филипа нет и не будет до завтрашнего вечера. Я ездила пообедать к миссис Лоример. Послушайте, почему у вас такой мрачный вид?

Леди Уинслей внимательно посмотрела на собеседницу. Как чудесно выглядела Тельма! На щеках молодой женщины играл румянец, глаза сияли. Ее темная меховая мантия с богатой собольей отделкой и небольшая шляпка из черного бархата на светлых волосах оттеняли совершенную красоту ее кожи. Ее соперница, разглядывавшая ее во все глаза, в очередной раз позавидовала ее внешности и снова была вынуждена неохотно признать выдающуюся красоту и душевную чистоту той, чье счастье она, Клара Уинслей, собиралась разрушить.

– Вам в самом деле кажется, что я выгляжу мрачной, Тельма? – поинтересовалась гостья с легкой улыбкой. – Что ж, возможно, у меня есть для этого основания. Так значит, ваш муж отсутствует?

– Да. Он уехал сегодня рано утром – ему пришла какая-то телеграмма, и он был вынужден отправиться в поездку. – Тельма подвинула стул к камину и начала снимать мантию. – Садитесь, Клара! Я позвоню, чтобы нам принесли чаю.

– Нет, не звоните, – сказала леди Уинслей. – Не сейчас. Я хочу поговорить с вами с глазу на глаз.

С этими словами она медленно опустилась на бархатную кушетку и посмотрела Тельме прямо в глаза.

– Дорогая Тельма, – начала Клара чуть дрожащим голосом с нотками сочувствия. – Вы сможете выдержать очень болезненное и шокирующее известие, которое, я боюсь, принесет вам очень большое горе?

Румянец разом отхлынул с лица Тельмы, в ее глазах мелькнули тревога и удивление.

– Что вы имеете в виду, Клара? Речь пойдет о чем-то связанном с Филипом?

Леди Уинслей в знак подтверждения наклонила голову, но промолчала.

– Если… – произнесла Тельма, и щеки ее снова немного порозовели. – Если это что-то о той женщине из театра, Клара, то я не хотела бы это выслушивать! Думаю, я была неправа, позволив рассказывать мне что-либо на эту тему, – крайне редко бывает, чтобы сплетни подобного рода оказывались правдой. Жена не должна принимать во внимание скандальные слухи, касающиеся мужа. Предположим даже, что он время от времени встречается с мисс Вер – откуда мне знать, что это не связано каким-то образом с делами кого-то из его друзей? Мне ведь известно, что в тот вечер, когда мы были в театре «Бриллиант» и он отправился за кулисы, он говорил, что это связано именно с делами. Мистер Лавлейс, например, часто посещал мисс Мэри Андерсон – и все это для того, чтобы уговорить ее сыграть роль в пьесе, написанной его другом. Что же касается Филипа, то он человек очень мягкосердечный и отзывчивый. Так что очень возможно, что он делает что-то в этом же роде. Я чувствую себя виноватой из-за того, что на секунду усомнилась в любви моего мужа ко мне. Так что, Клара, давайте не будем говорить на тему, которая мне неприятна.

– Разумеется, вам выбирать, как жить, – холодно сказала леди Уинслей. – Но вы приводите очень глупые сравнения, Тельма. Есть большая разница между Мэри Андерсон и Вайолет Вер. Кроме того, мистер Лавлейс – холостяк и может поступать, как ему заблагорассудится и ходить куда угодно, не вызывая никаких пикантных комментариев. Однако, независимо от того, сердитесь вы на меня или нет, я чувствую, что не буду на самом деле вашей подругой, если не покажу вам это. Вы ведь хорошо знаете почерк вашего мужа, верно?

И Клара протянула Тельме роковое письмо, после чего, глядя прямо в лицо своей жертве, заявила:

– Сэр Филип отправил это Вайолет Вер вчера вечером. А сегодня утром она лично передала письмо мне.

Рука Тельмы дрожала, когда она взяла листок.

– Почему я должна это читать? – спросила она механическим, бесцветным голосом.

Леди Уинслей сначала изумленно приподняла брови, а затем нетерпеливо нахмурилась.

– Почему? Как это почему? Потому что сделать это – ваш долг! У вас что, нет гордости? Вы позволите, чтобы ваш муж писал подобные письма другой женщине – да еще такой?! И ни словом не возразите? Вы должны возмутиться и запротестовать против подобного обращения с его стороны. Это ваш долг перед собой, это дело чести! Очевидно, что никакая любовь не может простить намеренно причиненные сердечную рану и оскорбление.

– Моя любовь может простить все, – тихо ответила Тельма, а затем медленно, очень медленно развернула сложенный листок и медленно прочитала текст письма от начала до конца. Каждое слово, казалось, отпечаталось в ее потрясенном мозгу. Тельме показалось, что она проваливается в какую-то темную бездну. Глядя на буквы, явно начертанные рукой ее мужа, она ощутила холод и тошноту. Глаза ее скользили по строчкам. «…мужчину, который любил и любит вас так беззаветно и который без вас не выдержит усталости от жизни, так что сердце его разорвется!»

Филип написал эти слова Вайолет Вер! Это казалось невероятным – но это была правда! Тельма ощутила шум в ушах. Комната начала вращаться у нее перед глазами. Она села и осталась сидеть неподвижно, продолжая держать письмо в руке и не говоря ни слова.

Леди Уинслей наблюдала за ней, раздраженная ее бесстрастным поведением.

– Итак! – не выдержала она наконец. – Вам что, нечего сказать?

Тельма подняла на собеседницу глаза, и в них вдруг вспыхнул лихорадочный огонь.

– Нечего! – ответила она.

– Нечего? – переспросила ее светлость с подчеркнутым изумлением.

– Нечего – против Филипа, – ровным голосом произнесла Тельма. – Потому что вина лежит не на нем, а на мне! Если он утомлен браком и чувствует, что его сердце разбито, то дело во мне, хотя я пока не понимаю, что я сделала не так. Но где-то я допустила ошибку, потому что, если бы не это, он бы не устал от жизни. – Тельма на какое-то время замолчала, губы ее дрожали. Однако через несколько мгновений она заговорила снова – проникновенным, грустным, берущим за душу голосом: – Его мне жаль гораздо больше, чем себя. Потому что теперь я вижу, что стою на пути его счастья.

Лицо Тельмы исказила страдальческая гримаса. Она устремила взгляд своих огромных голубых глаз на леди Уинслей, которая непроизвольно поежилась от стоявшего в них выражения невыразимого отчаяния.

– Кто дал вам это письмо, Клара? – внешне спокойно спросила Тельма.

– Я вам уже говорила – сама мисс Вер.

– А зачем она вам его дала? – задала Тельма новый вопрос бесцветным, печальным голосом.

Леди Уинслей заколебалась и не сразу нашлась, что ответить.

– Ну, затем… затем, что я спросила у нее, соответствуют ли истине слухи о сэре Филипе. А она умоляла меня уговорить его не приходить с ней с визитами так часто, – сказала ее светлость и тут же, словно подхлестываемая новым приступом злобы, негромко добавила: – Она не желает причинять вам зло, Тельма. Конечно, она не самая добродетельная на свете женщина, но мне кажется, что она жалеет вас!

Тельма издала сдавленный крик боли, как будто ее ударили клинком в сердце. Вайолет Вер пожалела ее – по той причине, что она не смогла сберечь любовь своего мужа! Это был страшный удар в самую ее душу, но, получив его, Тельма не произнесла ни слова.

– Я считала вас своей подругой, Клара, – вдруг промолвила она с горечью в голосе.

– Так и есть, Тельма, – негромко подтвердила ее светлость, и румянец вины окрасил ее щеки.

– Вы сделали меня очень несчастной, – продолжила Тельма печальным тоном, – и сейчас я жалею, что мы с вами когда-то встретились. Я была так счастлива до того, как познакомилась с вами! И все же я очень хорошо к вам относилась! Уверена, что вы хотели как лучше, но я считаю, что у вас это не получилось. А теперь все в моей жизни до такой степени наполнено отчаянием, что я не могу взять в толк – зачем вы предприняли столько усилий, чтобы сделать меня несчастной? Почему вы так часто предпринимали попытки вызвать у меня сомнения в любви моего мужа ко мне? Почему вы с такой готовностью примчались сюда сегодня, чтобы сообщить мне, что я ее потеряла? Ведь если бы не вы, я могла бы никогда не узнать, что меня постигло такое несчастье. Я могла бы вскорости умереть в счастливом неведении, веря в любовь моего мужа так же, как я верю в Бога!

Голос Тельмы прервался, и из груди ее вырывалось придушенное рыдание. На этот раз леди Уинслей остро ощутила угрызения совести, и ей стало настолько стыдно, что она даже не осмелилась попытаться утешить невинную душу, которой она без всякой необходимости нанесла такую страшную рану. С минуту или две в комнате стояла тишина, нарушаемая только монотонным тиканьем часов да потрескиванием поленьев в камине.

Наконец Тельма заговорила снова.

– Сейчас я попрошу вас уйти. Оставьте меня, Клара, – просто сказала она. – Когда у человека на сердце горе, ему лучше быть одному. До свидания!

И Тельма протянула гостье руку.

– Бедная Тельма! – сказала леди Уинслей, пожимая ей руку почти с нежностью. – Что вы будете делать?

Тельма ничего не ответила – выпрямившись, словно струна, она молча сидела на стуле.

– Сейчас вы думаете обо мне нехорошо, – сказала примирительно Клара. – Но я чувствовала, что это мой долг – рассказать вам все самое плохое сразу. Нет смысла жить в иллюзиях! Мне очень, очень жаль вас, Тельма!

Хозяйка продолжала молчать. Леди Уинслей направилась к двери, открыла ее и оглянулась на Тельму. Молодая женщина по-прежнему сидела совершенно неподвижно, замерев, будто статуя. Лицо ее было белым словно мрамор, глаза устремлены на пламя в камине. Кисти рук, скрещенные на коленях, выглядели словно восковые. Письмо – то самое страшное письмо – лежало на полу у ног Тельмы. Казалось, что бедняжка впала в какой-то болезненный транс. Такой леди Уинслей и оставила ее.

Глава 26

Владычица, моя Любовь!

Я в думах о твоей судьбе;

Прошу Тебя не хмурить бровь,

Твори, что по сердцу тебе![25]

Алджернон Чарлз Суинберн

Наконец она взяла себя в руки. Разжав сплетенные пальцы, она откинула волосы со лба и тяжело вздохнула. Дрожа от холода, встала со стула, на котором просидела очень долго, и выпрямилась, машинально закутываясь в меховую мантию, которую до сих пор так и не сняла. Увидев на темном фоне ковра белое пятно письма, Тельма подняла листок, на этот раз спокойно и внимательно прочла его, а затем так аккуратно сложила, словно оно представляло какую-то не поддающуюся определению ценность. Мысли ее все еще немного путались. Она ясно осознавала лишь две вещи. Во-первых, что Филип несчастен. Во-вторых, что на его пути к счастью стоит она сама. Она пока не стала размышлять о том, как именно произошло это изменение в его душе. Ей даже в голову не могло прийти, что написанное им послание могло относиться к кому-нибудь, кроме него самого. Она по характеру своего мышления принимала факты в их очевидности и никогда не пыталась искать в них какие-то скрытые мотивы или замаскированное значение. Да, она не могла понять восхищение ее мужа по поводу Вайолет Вер. «Но ведь многие другие мужчины тоже ею восхищаются, – думала она. – А значит, в ней есть что-то, что способно вызывать любовь – что-то такое, чего я не вижу!»

В конце концов Тельма отбросила все приходящие ей в голову соображения и сконцентрировалась только на одном: что должна сделать она, чтобы перестать преграждать своему мужу путь к счастью и удовольствию. У нее не возникло ни малейшего сомнения, что она представляла для Филипа такое препятствие. Он дал Вайолет Вер обещания, которые «был готов выполнить», предложил ей «достойное положение», просил не обрекать его на смерть, молил прислушаться к его словам.

«Это все потому, что я здесь, – подумала Тельма устало. – Она бы послушала его, если бы я ушла!»

У нее были очень странные воззрения по поводу долга супруги – смесь суровых норвежских обычаев с более мягкими христианскими понятиями. Однако и в том, и в другом случае главной сутью жизни женщины, основной линией ее поведения было одно понятие – повиновение. Большинство женщин, столкнувшись с очевидными доказательствами мужней неверности, устроили бы «сцену», то есть обрушили бы на супруга свой гнев и слезы и прибегли бы к личным оскорблениям, не стесняясь в выражениях. Но Тельма была слишком деликатна для подобных вещей – слишком мягка, чтобы сопротивляться тому, что казалось волей и желанием Филипа. И, конечно, слишком гордой, чтобы пытаться сохранить свое положение, если она перестала быть желанной. К тому же она и помыслить не могла о том, чтобы говорить с мужем обо всем этом, тем более при его связи с Вайолет Вер. Жаркий румянец стыда заливал щеки Тельмы, стоило ей только подумать о подобном.

Разумеется, она была слаба, даже наивна – читатель может думать на этот счет что угодно и использовать любые слова, которые сочтет уместными. В наши дни женщине куда выгоднее протестовать, чем уступать, быть агрессивной, а не покорной, готовой к борьбе, а не безответной. Мы все это знаем! Но бедная, наивная, любящая, мягкая и чувствительная Тельма не имела ничего общего с жесткими и изобретательными, готовыми отстаивать свои интересы современными женами. Она понимала лишь то, что Филип, ее Филип, чувствует, что он измучен, и сердце его разбито – и все это из-за другой женщины, которая, оказывается, жалеет ее, Тельму! Ей тоже было жалко саму себя, хотя чувство это было у нее каким-то смутным, не вполне понятным ей самой. Но, хотя брови ее время от времени приподнимались домиком, а горло судорожно перехватывало, плакать Тельма по каким-то причинам не могла. Слезы дали бы ей возможность хоть немножко расслабиться, облегчить душу. Но они не приходили. Тельма пыталась выработать какой-то план действий – ведь завтра Филип возвращался домой, но она не представляла, как встретить его, зная то, что знала она. Глядя словно в полузабытьи на собственное отражение в большом зеркале, подсвеченное люстрой, Тельма обратила внимание, что она до сих пор в уличной одежде и успела снять только шляпку после того, как поприветствовала леди Уинслей. Шляпка все еще лежала на столе рядом с ней. Тельма посмотрела на часы – было без пяти минут семь. Восемь часов считались обеденным временем. Подумав об этом, Тельма вдруг позвонила в звонок. Моррис мгновенно откликнулся на зов.

– Вот что, я не буду обедать дома, – сказала Тельма своим обычным мягким, вежливым тоном. – Сегодня вечером я встречусь с одной своей подругой. Возможно, не вернусь до… допоздна.

– Хорошо, миледи, – сказал Моррис и удалился, не увидев ничего необычного в словах хозяйки. После его ухода Тельма испустила глубокий вздох облегчения и, изо всех сил стараясь не нервничать, прошла в свой будуар – ее небольшое уединенное убежище, в котором, впрочем, часто появлялся Филип. Каким уютным и комфортным выглядело это домашнее гнездышко! В маленьком камине, распространяя по всему пространству комнатки тепло, горел огонь. Бритта, в чьи обязанности входило поддерживать в будуаре чистоту и порядок, зажгла здесь лампу с круглым розовым абажуром, поддерживаемым смеющимся купидоном, и плотно задернула бархатные шторы на окнах, чтобы отсечь уличный туман и холодный воздух. На столе стояли испускающие аромат цветы. Любимое кресло Тельмы было придвинуто к каминной решетке, готовое в любой момент принять хозяйку, если она пожелает отдохнуть. Напротив стоял глубокий старомодный легкий стул, на котором всегда сидел Филип. Обведя взглядом такие знакомые вещи, Тельма ощутила в груди странное, безотрадное чувство опустошенности. Губы ее задрожали, уголки рта жалобно опустились. Но она приняла решение и не стала плакать и колебаться. Сев к столу, она написала несколько кратких строк своему отцу, затем надписала на конверте адрес и заклеила сургучной печатью, подготовив к отправке по почте.

Потом она на какое-то время погрузилась в болезненные размышления, поигрывая ручкой, которую держала в руке, будучи не в состоянии решить, что делать дальше. Наконец она придвинула к себе лист бумаги и снова принялась писать, начав со слов: «Мой дорогой мальчик». Когда эта фраза появилась на белой, чистой странице из-под пера ее ручки, решимость и деланое хладнокровие едва не покинули ее. С губ Тельмы сорвался мучительный стон. Выронив из пальцев ручку, она встала и заходила взад-вперед по комнате, прижимая одну руку к сердцу, словно надеялась таким образом замедлить его беспокойные частые удары. Она еще раз обдумала намеченный ею нелегкий план – он состоял в том, чтобы попрощаться с мужем, который был для нее в жизни всем. Страстные, но горестные слова – нежные, трогательные, полные любви и абсолютно свободные от каких-либо упреков – быстро нашлись в ее разрывающемся от боли сердце. Она совершенно не представляла, когда писала это прощальное послание, сколько боли и отчаяния вызовут эти слова у адресата!

Когда Тельма закончила, она немного успокоилась – ей даже показалось, что она сумела частично овладеть собой. Она сложила и запечатала второе письмо, а затем убрала их, чтобы они не привлекали внимания, и позвонила Бритте. Маленькая горничная вскоре появилась и, судя по всему, удивилась, увидев, что ее госпожа до сих пор не переоделась из уличной в домашнюю одежду.

– Вы что, только что пришли, фрекен? – рискнула она поинтересоваться.

– Нет, я вернулась уже некоторое время назад, – спокойно ответила Тельма. – Просто я беседовала с леди Уинслей в гостиной. А поскольку сегодня вечером я снова собираюсь выходить, то решила не переодеваться. Я хочу, чтобы ты отправила для меня это письмо, Бритта.

И Тельма протянула девушке конверт с адресом своего отца, Олафа Гулдмара. Бритта взяла его, но ее все еще занимал вопрос о наряде ее хозяйки.

– Если вы собираетесь провести вечер с друзьями, – сказала она, – не лучше ли все-таки будет переодеться?

– На мне бархатное платье, – усталым, но терпеливым тоном ответила Тельма. – Оно вполне подойдет для того места, куда я собираюсь.

После этих слов Тельма умолкла. Бритта вопросительно поглядела на нее.

– Вы устали, фрекен Тельма? – спросила гувернантка. – Вы такая бледная!

– У меня немного болит голова. Ничего страшного – все скоро пройдет. Я хочу, чтобы ты отправила письмо прямо сейчас, Бритта.

– Очень хорошо, фрекен, – сказала девушка, но было видно, что она почему-то все еще колеблется. – Вы собираетесь на какую-то вечеринку? То есть вас дома не будет?

– Да.

– Тогда вы, может быть, не станете возражать, если я пойду и повидаюсь с Луизой, а заодно и поужинаю с ней? Она пригласила меня. А возможно, будет и мистер Бриггз. – Бритта засмеялась. – Он сказал, что если я выберусь, то и он, скорее всего, придет. Говорит, что проводит меня!

И в комнате снова зазвенел смех девушки.

Тельма с трудом выдавила из себя улыбку.

– Конечно, можешь сходить, Бритта! Но я думала, что ты не любишь горничную леди Уинслей.

– Она мне и в самом деле не очень нравится, – подтвердила Бритта. – Но все же, как мне кажется, она старается быть доброй и любезной. И потом… – тут девушка окинула Тельму таинственным и многозначительным взглядом. – Я хочу задать ей вопрос на одну очень интересную тему.

– Что ж, тогда сходи в гости и оставайся там так долго, как только сможешь, дорогая, – сказала Тельма и, ощутив прилив симпатии к девушке, легонько погладила ее по каштановым кудряшкам. – Я вернусь очень, очень поздно. А когда ты вернешься с почты, я уже уйду, так что до свидания!

– До свидания! – радостно воскликнула Бритта. – Куда же вы собрались? Можно подумать, что вам предстоит какое-то долгое путешествие. Вы так странно говорите, фрекен!

– Хочу повидаться кое с кем из друзей, – хладнокровно ответила Тельма. – А теперь не задавай больше вопросов, Бритта, отправляйся на почту и отправь письмо. Мне хочется, чтобы отец получил его как можно скорее, а если ты не поторопишься, почта закроется.

После этих слов Тельмы Бритта отправилась выполнять ее поручение. Она решила, что будет бежать всю дорогу, чтобы успеть вернуться до ухода ее хозяйки из дома. Тельма, однако, собралась слишком быстро. Как только Бритта ушла, она взяла письмо, которое написала Филипу, и вложила его между страниц небольшого томика стихов, который читала в последнее время. Это была недавно изданная книга под названием «Гледис-певица». В основном содержащиеся в ней произведения касались извечной темы верной женской любви, предательства и отчаяния. Когда Тельма открыла обложку, ее взгляд совершенно случайно упал на несколько стихотворных строк, полных безнадежной грусти, но весьма благозвучных. Как и после услышанной ею недавно печальной песни, у нее вдруг защипало в горле, а на глаза навернулись слезы. Вот эти строки:

О! Могу я утонуть, как сломанная лира,

Быть брошенной на землю иль в огонь,

Почувствовать могу я муки смерти,

И все же продолжать дышать, обманутая трюком,

Который называем мы Существованьем,

Когда в нас умирает то, что именуем Честью.

Есть много способов меня язвить по-новому,

что днем что ночью,

Причинив страдание и боль притворною улыбкой,

Остатком жалким той прежней нежности,

что раньше знала я…

– Ах! – всхлипнула Тельма. – «…Остатком жалким той прежней нежности, что раньше знала я»! Да, теперь ей остается только это – если она останется и будет готова удовлетвориться этим. Но нет, она не останется!

Тельма рассеянно перевернула страницу томика, практически не осознавая, что делает, – и вдруг, словно поэтесса, присутствуя рядом с ней, решила подвергнуть ее душу испытанию и для этого решила огласить всему миру ее самые потаенные мысли, прочла:

Все потому, что нелюбима я сегодня

И нежеланна, словно водоросли в море!

Да! Именно это «потому» окончательно надломило ее потрясенную, полную горя душу. Это слово объясняло все – потому что сегодня она перестала быть любимой и желанной.

Больше она не колебалась. Закрыв книгу, между страниц которой осталось ее прощальное письмо, Тельма положила ее на прежнее место – на маленький столик, стоящий рядом с креслом Филипа. Затем она задумалась о том, как ей привлечь к томику внимание мужа. Сняв с шеи тоненькую золотую цепочку с подвешенным к ней небольшим бриллиантовым крестиком с выгравированными на обратной его стороне именами «Филип» и «Тельма», она обернула ее вокруг небольшого томика и оставила в таком виде – драгоценные камни ярко сверкали на обложке. Что еще оставалось сделать? Тельма сняла с себя все дорогие украшения, оставив только обручальное кольцо и браслет с бриллиантами, который составлял с кольцом единый комплект. Потом она извлекла из своего кошелька все деньги, оставив лишь на дорогу. Надела шляпу и начала медленно застегивать свою длинную мантию. Пальцы ее были ледяными и странно дрожали. Стоп, подумала она. Взгляд ее упал на портрет мужа – пожалуй, следует забрать его с собой, с трогательным смущением подумала Тельма. Это была миниатюра, выполненная на слоновой кости. Ее изготовили специально для нее. Тельма спрятала портрет под платьем, у себя на груди.

– Он был слишком добр ко мне, – пробормотала она, – а я была слишком счастлива – счастливее, чем того заслуживала. Избыток счастья в конечном итоге всегда приносит горе.

Она задумчиво поглядела на пустой стул Филипа. Как ей хотелось бы увидеть его сидящим там! Она вздохнула, вспомнив его лицо, которое она так любила, страсть, которую она видела в его глазах, нежность, которую она читала в его улыбке. Затем Тельма тихонько поцеловала то место на спинке стула, где обычно покоилась его голова, после чего развернулась и решительно вышла из комнаты.

Она думала, что оставляет все другой женщине, и считала, что именно эту другую женщину Филип, каким невероятным ни казался бы этот факт, любил больше, чем ее. Его письмо это доказывало. А значит, никакого другого выбора не оставалось. Главными для Тельмы были желания Филипа. По ее мнению, все должно было подчиняться этому принципу. Ее собственная жизнь, согласно ее убеждениям, для нее ничего не значила – во всяком случае, по сравнению с желаниями Филипа. Такая самоотверженность, конечно же, выглядела абсурдной. Ее можно было бы счесть самопожертвованием, которое многие замужние женщины, само собой, расценили бы как невероятную глупость. Они, обещая в ходе церемонии бракосочетания «во всем повиноваться» мужу, с самого начала были готовы при любом удобном случае нарушить свою клятву. Тельма же не могла изменить своей природе и характеру – для нее повиновение супруги мужу было высшим законом. Покидая комнату, которую она еще так недавно считала своей, она прошла в вестибюль особняка. Морриса там не оказалось, и она не стала вызывать его. Сама открыв входную дверь, она шагнула за порог и закрыла дверь за собой. Потом она немного постояла одна в холодной мгле. Туман сгустился настолько, что даже фонарные столбы были почти не видны. Тельма сделала несколько шагов, пораженная пронизывающим холодом окружающего воздуха, а затем, сделав над собой усилие, остановила проезжающий мимо кеб и попросила кучера отвезти ее на вокзал Чаринг-Кросс. Она не успела как следует изучить Лондон, и Чаринг-Кросс был единственным известным ей железнодорожным вокзалом.

Когда она приехала, станция оказалась ярко освещена электрическими фонарями. По платформам сновали прибывшие в город и отъезжающие пассажиры. Вокруг стоял крик носильщиков и кебменов. Все это, однако, Тельму нисколько не смутило. А вот восхищенные взгляды, то и дело бросаемые на нее окружающими мужчинами, толпящимися у дверей ресторана и отеля, заставили ее ежиться от неловкости. До этого она никогда не путешествовала в полном одиночестве и вдруг почувствовала испуг и дискомфорт из-за чрезмерного внимания к ней окружающих. Однако у нее и мысли не возникло о том, чтобы вернуться. Ей даже не пришло в голову отправиться к кому-то из ее лондонских друзей или знакомых – хотя бы потому, что, узнав о ее проблемах, они могли так или иначе упрекнуть Филипа, а этого Тельма допустить не могла. По той же причине она ничего не сказала Бритте.

В том состоянии, в котором она находилась тогда, ей казалось, что у нее есть только один путь – отправиться домой, в Альтен-фьорд. Она решила, что никто не сможет предъявить ей претензии по поводу того, что она отправилась туда в одиночку, – зато Филип будет свободен. Примерно так она рассуждала – если, конечно, она вообще могла в той ситуации рассуждать. В душе у нее словно что-то замерзло, обледенело. Все ее чувства как будто онемели от внутренней боли, и она с трудом осознавала происходящее и свои действия. Тельма словно находилась во сне, но горькое пробуждение было еще впереди.

В какой-то момент с одной из платформ в ее сторону устремился целый поток людей и багажных тележек. Послышались зычные крики: «Эй, с дороги! В сторону, отойдите в сторону!» Как выяснилось, на вокзал только что прибыл поезд с континента.

Придя в отчаяние от нарастающего вокруг шума и толкотни, Тельма обратилась к одному из железнодорожных служащих с золотистым кантом на фуражке.

– Вы не могли бы сказать мне, – смущенно спросила она, – где я могу купить билет до Халла?

Служащий взглянул на обеспокоенное лицо молодой красивой женщины и весело улыбнулся.

– Вы прибыли не на ту станцию, мисс, – сказал он. – Вам нужно направление, ведущее в центральные графства.

– В центральные графства? – переспросила Тельма, чувствуя, что окончательно запуталась.

– Да, в центральные, – повторил мужчина в фуражке с некоторым раздражением. – Станция Мидлэнд, с которой нужно ехать туда, довольно далеко отсюда – чтобы добраться туда, вам лучше нанять кеб.

Тельма, поблагодарив, отошла в сторонку, но тут же насторожилась и спряталась в каком-то темном закоулке, услышав неподалеку красивый, ласкающий слух голос. Она, покраснев, сразу же узнала его – не могла не узнать.

– Как я уже отмечал, мой дорогой друг, – вещал голос, – я не сторонник двусмысленности и неопределенности. Если у человека есть мысль, которую он хочет огласить, дайте ему такую возможность. Пусть выскажет ее свободно и связно. Не надо заставлять его заворачивать свои мысли в множество слоев никчемного словоблудия! Такого словоблудия сейчас вокруг очень много – во всяком случае, в Англии. Существует своеобразная имитация искусства, которое искусством совсем не является, – злобная, желчная, плохая имитация. Приблизиться к настоящему, божественному искусству можно только в Италии. Жаль, что мне не удается уговорить вас съездить туда со мной и провести там зиму.

Это говорил Бо Лавлейс и обращался он при этом к Джорджу Лоримеру. Мужчины встретились в Париже – Лавлейс возвращался в Лондон, куда его на несколько дней призвали какие-то дела, а Лоример, несколько устав от французской столицы, решил вернуться в Англию с ним. И вот они только что прибыли на вокзал Чаринг-Кросс и, беседуя, шли к выходу со станции, держа друг друга под руку и не подозревая, кто именно наблюдает за ними сквозь стекло дверей одного из залов ожидания голубыми глазами, в которых плескалось горе. Они остановились почти напротив Тельмы, чтобы закурить сигары, и она совершенно отчетливо разглядела лицо Лоримера и услышала его ответ Лавлейсу.

– Что ж, я посмотрю, что с этим можно поделать, Бо! Вы знаете, моя матушка всегда хочет выбраться из Лондона зимой. Но я не уверен, что нам следует навязываться вам – вы ведь, помимо всего прочего, писатель, и…

– Чепуха. По крайней мере, моему литературному вдохновению вы нисколько не помешаете, – рассмеялся Бо. – А что касается вашей матушки, то вы ведь знаете, что я ее обожаю! Я восхищаюсь ею почти так же, как леди Брюс-Эррингтон – а это о многом говорит! Между прочим, если Фил сумеет разобраться с делами этой страны, он мог бы привезти свою красавицу-жену Тельму на озеро Комо на какое-то время. Я поговорю с ним об этом!

Закурив свои гаванские сигары, мужчины снова зашагали по платформе и вскоре исчезли. В какой-то момент Тельма испытала сильное искушение броситься вслед за ними, как потерявшийся маленький ребенок, и рассказать обо всех своих несчастьях Джорджу, который наверняка бы ей посочувствовал и всю в слезах препроводил обратно к мужу, которому она больше была не нужна. Но Тельма преодолела это желание. Вместо этого она предпочла следовать рекомендациям официального лица, к которому обратилась до этого. Поэтому она покинула огромный, великолепно освещенный вокзал и, наняв экипаж, попросила отвезти ее на станцию Мидлэнд. Там все оказалось гораздо мрачнее и непригляднее, так что она была шокирована не меньше, чем сиянием Чаринг-Кросса. Однако она испытала облегчение, узнав, что поезд на Халл отправится через десять минут. В спешке отыскав кассу, она заняла очередь за женщиной с добрым лицом с ребенком на руках, которая покупала билет третьего класса до Халла. Чувствуя себя одинокой и сконфуженной, Тельма тут же решила, что тоже поедет в третьем классе, по возможности, в одном купе с этой приятной женщиной. Та, получив билет, сразу же пошла к поезду, на ходу укачивая малыша. Тельма, держась на некотором расстоянии, последовала за ней. Когда она увидела, что женщина вошла в вагон третьего класса, Тельма ускорила шаги и оказалась внутри почти одновременно с ней, радуясь, что у нее будет хоть какая-то компания во время долгого путешествия в эту холодную ночь. Женщина посмотрела на нее с любопытством – видимо, ее удивило, что такая молодая и красивая пассажирка путешествует ночью совершенно одна. Попутчица приветливо спросила:

– Вы тоже едете, мисс?

Тельма улыбнулась – ей было приятно, что с ней заговорили.

– Да, – ответила она. – До самого Халла.

– Сегодня холодная ночь для такого путешествия, – сказала женщина.

– Да, вы правы, – согласилась Тельма. – Тем более для вашего малыша.

Когда она взглянула на спящего ребенка, в глазах ее против воли промелькнула печаль.

– Ой, он теплый, как кусочек поджаренного хлебушка! – радостно засмеялась его мать. – Он получает все самое лучшее, что только можно. Да, так оно и есть. А вот вы выглядите замерзшей, моя дорогая, несмотря на вашу теплую мантию. Может, возьмете это?

Женщина щедрым жестом явно от души предложила Тельме серую шерстяную шаль домашней вязки.

– Спасибо, мне тепло, – с благодарностью сказала Тельма, тем не менее принимая шаль, чтобы не обидеть свою попутчицу. – Просто у меня болит голова, и от этого я бледная. И еще я очень, очень устала!

Голос Тельмы слегка задрожал. Она вздохнула и закрыла глаза. Она в самом деле ощущала странные слабость и головокружение. В какие-то моменты она словно бы переставала отчетливо понимать, кто она и где находится. У нее даже временами стала возникать мысль, не приснились ли ей ее замужество и вся ее жизнь с Филипом. Может, она даже никогда не покидала Альтен-фьорда? А что, если она проснется и поймет, что по-прежнему находится в старом фермерском доме, что все вокруг то же, что и прежде, что на крыше сидят и воркуют голуби, а среди сосен бродит Сигурд? Ах, бедный Сигурд, бедный Сигурд, подумала Тельма. Он ведь любил ее. Нет, он все еще любит ее. Не может быть, чтобы он умер! Да, она, кажется, в самом деле спит, лежа дома, в Альтен-фьорде, в своей кровати. Вот она выглядывает в свое зарешеченное окно и видит блики солнца на водах фьорда и «Эулалию», стоящую на якоре. Она слышит, как ее отец приглашает сэра Филипа и его друзей провести вечер в их с Тельмой фермерском доме. Филип приходит к ним в гости, и они с Тельмой гуляют по саду, а потом выходят на берег моря, и Филип говорит с ней своим низким, таким приятным и ласковым голосом. А она, хотя и любит его горячо и нежно, никогда, никогда не должна позволять ему узнать об этом, потому что она не стоит его любви и нежности! Тельма вынырнула из этих сновидений, проснувшись, словно от толчка, и почувствовала, как ледяная дрожь пробегает по всему ее телу. С изумлением оглядевшись, она обнаружила, что спала, склонив голову на чье-то плечо, и этот кто-то прикладывал мокрый носовой платок к ее лбу. Шляпки у нее на голове не было, застежки мантии расстегнуты.

– Ну вот, дорогая. Теперь вам лучше! – ласково сказал кто-то прямо ей в ухо. – Господи! Я думала, вы умерли, честное слово! Нехороший это был обморок, в самом деле нехороший. А тут еще поезд так швыряет и толкает! Хорошо, что у меня с собой фляжка с холодной водой. Поднимите-ка немного голову – вот так! Бедняжка, вы вся бледная, как бумага! Вы не в том состоянии, чтобы путешествовать, моя дорогая, ей-богу, не в том.

Тельма медленно приподнялась и вдруг, повинуясь внезапному импульсу, поцеловала добрую попутчицу в ее честное румяное лицо – к огромному удивлению и удовольствию женщины.

– Вы очень добры ко мне! – сказала Тельма дрожащим голосом. – Мне так жаль, что я причинила вам беспокойство. Я в самом деле чувствую себя нехорошо, но это скоро пройдет.

Она пригладила волосы и, сидя прямо, выдавила из себя улыбку. Попутчица с сочувствием оглядела ее бледное лицо и, взяв на руки ребенка, которого она, ухаживая за Тельмой, положила на расстеленную на сиденье шаль, принялась осторожно укачивать его. Тельма тем временем успела убедиться в том, что поезд движется с большой скоростью.

– Мы что, уже покинули Лондон? – спросила она с оттенком удивления.

– Примерно с полчаса назад, моя дорогая, – ответила женщина. Затем, после небольшой паузы, она, еще раз внимательно оглядев Тельму, сказала:

– Я думаю, вы замужем. Верно, моя дорогая?

– Да, – ответила Тельма, и ее бледные щеки окрасил легкий румянец.

– Наверное, в Халле вас встретит ваш муж?

– Нет. Он в Лондоне, – просто сказала Тельма. – Я еду к отцу.

Этот ответ удовлетворил добрую попутчицу, которая, заметив, что Тельма страшно устала и что ей стоит больших усилий поддерживать разговор, перестала ее расспрашивать и посоветовала попытаться поспать. Сама она крепко проспала почти всю поездку. Тельма же, однако, пребывая в каком-то лихорадочном состоянии, почти все время бодрствовала, чувствуя в глазах боль и жжение.

Постепенно ее нервное напряжение росло и наконец достигло предела. Прислушиваясь к стуку и лязгу колес поезда, мчащегося в темноте, она в какой-то момент впала в полузабытье. Все смешалось в ее сознании – свет фонарей станций, которые они проезжали, мелькающие мимо столбы, звезды в небе, пронзительные свистки паровоза, змеиное шипение выпускаемого пара. Она смотрела в окно, но почти ничего не видела – вокруг стояла кромешная тьма. Через какое-то время ей стало казаться, что нет ни земли, ни неба, только какой-то темный хаос, сквозь который летел с шумом и страшной скоростью, словно демон с пылающей пастью, поезд. Наступил момент, когда она почувствовала, что не может больше выносить грохот и рев. Ей нужно было спастись от этих ужасных звуков – они сводили ее с ума. Собственно, нет ничего проще, подумала Тельма. Вот сейчас она откроет дверь вагона и выберется наружу! Она не сомневалась, что сумеет спрыгнуть с подножки – даже несмотря на то, что поезд находился в движении!

У нее мелькнула мысль, что это может быть опасно. Но Тельма лишь улыбнулась – она не сомневалась, что на самом деле никакой опасности нет. А если и есть, то это уже не имеет большого значения. Теперь, когда она потеряла любовь мужа, ничто не имело значения. Она взглянула на женщину, сидящую напротив нее. Та крепко спала. Руки ее частично разжались, и ребенок лежал не совсем надежно в объятиях матери. Его крошечное личико было обращено к Тельме. Она смотрела на хорошенького малыша с круглыми щечками и маленьким ротиком с какой-то рассеянной, почти безумной улыбкой. И снова в ее сознание врезался страшный лязг и рев, затмевая, перечеркивая все ее мысли! Тельма резко встала и ухватилась за ручку вагонной двери. Еще секунда – и она, открыв ее, прыгнула бы в темноту и наверняка погибла. Но тут вдруг ребенок проснулся и, открыв свои голубые глаза, посмотрел прямо на нее.

Это вызвало у Тельмы любопытство. Она даже не заметила, как ее пальцы, охватившие ручку двери, разжались. Младенец все продолжал смотреть на нее с сонным и каким-то задумчивым выражением. Тельма стала все ниже и ниже наклоняться над ребенком. С сильно бьющимся сердцем она рискнула дотронуться до маленькой розовой ручки, высовывающейся из-под покрывал, в которые малыш был закутан, и лежащей на одеяльце, словно чуть согнутый лепесток розы. Затем крохотные пальчики уверенно сплелись с пальцами Тельмы – дитя ухватило ее за руку! Нежное, словно прикосновение шелковой нити, пожатие в то же время было цепким и сильным, ручка малыша словно обладала какой-то удивительной мощью, способной удержать Тельму от непоправимого… Медленно, очень медленно, но туман в ее сознании начал рассеиваться, ее рассудок прояснился. Лязг и грохот поезда перестали казаться Тельме такими ужасными, такими невыносимыми, их пагубное влияние на ее нервы стало ослабевать. Что-то словно всколыхнулось в ее груди, Тельме стало легче дышать, а глаза ее наполнились слезами – спасительными слезами, которые сначала текли по ее бледным щекам медленно и казались очень горячими, а потом хлынули потоком. Видя, что мать ребенка продолжает спать, Тельма осторожно взяла малыша у нее из рук и стала качать его, плача и тихонько лепеча ему на ухо полные нежности слова. Крохотное создание сонно заулыбалось и вскоре снова заснуло, понятия не имея о том, что, вовремя проснувшись, посмотрев на Тельму и прикоснувшись к ее руке, спасло молодой прекрасной женщине жизнь и рассудок.

Тельма же между тем продолжала плакать, пока наконец ее измученный мозг и истерзанные нервы не сбросили хотя бы частично обрушившийся на них страшный груз. Когда это произошло, мысли ее обрели какую-то ясность. И хотя она отчетливо осознавала весь ужас случившегося и свое безмерное отчаяние, она все же нашла в себе силы обратиться за утешением к Всевышнему и смиренно помолиться о том, чтобы он дал ей терпение и решимость, которые теперь были ей так необходимы. Тельма общалась с Богом в полном молчании, про себя, а поезд тем временем продолжал мчаться на север. Попутчица Тельмы проснулась, когда они уже приближались к цели своего путешествия. Увидев, что Тельма держит на руках ее ребенка, она горячо поблагодарила ее за любезность. Когда поезд доехал до Халла, а это случилось примерно через полчаса после полуночи, добрая женщина всячески пыталась выяснить, может ли она чем-то помочь своей попутчице. Но Тельма мягко, но решительно отказалась от всех ее предложений.

Расстались они по-дружески. Тельма поцеловала малыша, которому была обязана жизнью. Ведь именно благодаря ему она избежала ужасной смерти, хотя само дитя об этом даже не подозревало.

Попрощавшись с попутчицей и ее младенцем, Тельма прямиком отправилась в знакомый ей спокойный, тихий отель, хозяином которого был уроженец Осло, когда-то знакомый с ее отцом. Поначалу, когда этот достойный человек увидел, что молодая, красивая, богато одетая леди приехала одна и без багажа, у него возникли кое-какие подозрения. Но как только она обратилась к нему по-норвежски и объяснила, кто она такая, он встретил ее с максимальной почтительностью и деликатностью.

– То, что в мой дом вошла дочь Ярла Гулдмара, – честь для меня! – тоже по-норвежски заявил он.

Тельма едва заметно улыбнулась.

– Время Ярлов Великих прошло, Фридхоф, – с грустью сказала она. – Мой отец доволен своим положением простого фермера.

Фридхоф упрямо покачал головой.

– Ярл – всегда Ярл, – сказал он. – Ничто не может изменить природу человека, он таков, каким родился. Когда я в последний раз видел Вальдемара Свенсена – а он теперь живет у вашего отца, – он всегда очень осторожно говорил о Ярле и очень редко, а точнее, практически никогда не называл его никак иначе. А теперь, благородная фрекен, скажите, каким образом я могу быть вам полезным?

Тельма коротко объяснила ему, что собирается повидаться с отцом по делам и хочет отправиться в Норвегию уже на следующий день, и как можно раньше.

Фридхоф в изумлении поднял вверх обе ладони.

– Ах! Наверное, вы забыли, – воскликнул он, используя цветистые обороты, часто используемые норвежцами, говорящими на родном языке, – что в это время года солнце спит! Даже в Хардангер-фьорде темно и тихо – ручьи, стекающие в него, замерзают в своих руслах. А если так обстоят дела в Хардангере, то каково будет в Альтене? Да и ни одно пассажирское судно не отправится отсюда в Осло или в Берген раньше, чем через две недели!

Тельма в отчаянии всплеснула руками.

– Но я должна ехать! – воскликнула она в нетерпении. – Должна, в самом деле должна, милый Фридхоф! Я не могу оставаться здесь! Конечно же, конечно же, должно найтись какое-нибудь судно, которое возьмет меня на борт, – пусть даже рыболовное. Мне неважно, в каких условиях я буду путешествовать, главное – как можно быстрее отправиться в плавание.

Хозяин отеля испытующе поглядел на гостью.

– Ну, если вы в самом деле так торопитесь, благородная фрекен, – сказал он, – то не волнуйтесь – возможность совершить поездку у вас есть. Но в отношении вас, да еще в такую плохую погоду, кажется жестоким даже говорить об этом. Завтра в Хаммерфест и к Северному мысу отправляется грузовой пароход – он пройдет мимо Альтен-фьорда. Несомненно, вы можете отправиться на нем, если захотите – но там вам будет холодно и некомфортно, а в Северном море сейчас сезон сильных штормов. Я знаком с капитаном. По правде говоря, он берет с собой жену, так что на борту, кроме вас, будет еще одна женщина – но …

Не дав Фридхофу договорить, Тельма вложила ему в руку два соверена.

– Ни слова больше, – энергично произнесла она. – Вы устроите мне встречу с этим капитаном и скажете ему, что я обязательно должна отправиться с ним. Если вы это сделаете, мой отец отблагодарит вас за вашу доброту даже лучше, чем это могу сделать я.

– Мне это вовсе не кажется проявлением доброты, – прямо и откровенно возразил Фридхоф. – В такую погоду даже мне не хотелось бы отправляться в плавание. И потом, я думал, что вы замужем и счастливы, фрекен Гулдмар, – извините, я забыл фамилию вашего супруга. Как так получилось, что вашего мужа нет с вами?

– Он в Лондоне, и он очень занят, – ответила Тельма. – Ему известно, куда я направляюсь. Так что не беспокойтесь, Фридхоф, – мое путешествие пройдет хорошо, и я не боюсь штормов и бурного моря.

Лицо Фридхофа все еще выражало сомнение, но в конце концов он уступил уговорам Тельмы и согласился утром все устроить.

На ночь Тельма остановилась в его отеле, а совсем рано, еще на рассвете вместе с ним отправилась на судно, о котором он говорил накануне. Это был небольшой, довольно неуклюжего вида пароход с уродливой кривоватой черной трубой, из которой с шипением и, как казалось, с ненужной энергией обильно валил черный дым. Палубы были мокрыми и грязными, а все судно насквозь пропахло китовым жиром. Капитан, мрачный краснолицый мужчина, весьма недовольно поглядел на неожиданную пассажирку, но вскоре был очарован ее манерой держаться, а также готовностью, с которой она заплатила сумму, затребованную им за проезд.

– Вам будет не очень-то тепло, – сказал он, внимательно оглядывая ее с ног до головы, – но я могу дать вам на время плед, чтобы вы могли спать, завернувшись в него.

Тельма улыбнулась и поблагодарила его. Капитан позвал свою жену, худенькую, усталого вида женщину. Та, откликнувшись, высунула голову из иллюминатора одной из кают.

– С нами отправится эта леди, – объявил капитан. – Ты будешь присматривать за ней, договорились?

Женщина кивнула. Капитан, снова обращаясь к Тельме, добавил:

– Нас ждет плохая погода и злое море!

– Я ничего не имею против! – последовал спокойный ответ. Затем, повернувшись к Фридхофу, который поднялся на борт, чтобы ее проводить, Тельма обменялась с ним рупокожатием и тепло поблагодарила за помощь, которую он ей оказал. Добрый хозяин гостиницы простился с ней с некоторой неохотой – его не покидало ощущение, что с красивой золотоволосой дочерью Ярла что-то не так и что, возможно, ему следовало бы отговорить ее от некомфортного и, вероятно, опасного путешествия. Но теперь было уже слишком поздно. Незадолго до семи часов утра судно, которое носило название «Черная Полли», вышло из гавани и, деловито пыхтя трубой, взяло курс на выход из залива, навстречу штормовому ветру и снежным зарядам.

Отплытие не привлекло ничьего внимания, только Фридхоф стоял и смотрел вслед пароходу, пока тот не превратился в едва заметную точку среди бушующих волн. Но даже после этого он не ушел, а еще какое-то время оставался на месте, несмотря на пронизывающий утренний холод. И лишь когда «Черная Полли» совсем пропала из виду, он вернулся в отель и занялся обычными делами, находясь при этом в весьма подавленном настроении. Ему не давали покоя бледность лица Тельмы и сосредоточенная серьезность ее глаз. Ему казалось, что ей было очень плохо. Он начал упрекать себя – как он мог проявить такую чудовищную глупость, отпустив ее в плавание? Почему он ее не задержал? Почему не уговорил остаться на несколько дней в Халле и отдохнуть? Посмотрев на свинцово-серое небо, с которого сыпались хлопья снега, Фридхоф невольно поежился.

– Ну и погода! – пробормотал он. – А в Альтен-фьорде сейчас, должно быть, темно, как у черта за пазухой!

«Черная Полли», не отличавшаяся внешней красотой, храбро борясь с полчищами встававших на ее пути сердитых волн, обогнула мыс. За некоторое время до этого Тельма закрыла усталые глаза, пытаясь заснуть. Сделать это было непросто – получая могучие толчки, судно то взбиралось на склоны водяных гор, то проваливалось в пропасти между ними, пробираясь вперед по бурлящему Северному морю, атакуемое снежными шквалами.

Глава 27

Что без нее то зеркало? Пустой прудок,

Где блики лунные истлели.

А платье? Сгусток туч, не зная цели,

Летающий безлунным сиротой![26]

Данте Россетти

– Господи боже! – с нетерпением выкрикнул Эррингтон. – Что случилось? Да говорите же!

Он только что приехал домой и едва успел войти к себе. Полный любовного томления, он собирался как можно скорее отправиться в комнату жены, но пожилой дворецкий Моррис преградил ему дорогу в дверях, бледный и дрожащий, беспомощно переводя взгляд с Филипа на Невилла и обратно. Секретарь Эррингтона был не меньше сэра Филипа поражен видом старика, явно убитого горем.

– Что-то случилось, – с трудом выговорил он наконец. – Миледи…

Филип замер – его сердце сначала бешено заколотилось, а затем вдруг замерло от леденящего ощущения страха.

– Что с ней? – хрипло спросил он. – Она больна?

Моррис всплеснул руками.

– Сэр Филип, мой дорогой хозяин! – воскликнул бедный старик. – Я не знаю, больна она или здорова – мне об этом ничего не известно! Миледи ушла из дома вчера вечером около восьми часов… и… так и не вернулась домой! Мы не можем сказать, что с ней случилось! Она пропала!

Глаза дворецкого наполнились слезами тревоги и отчаяния. Филип стоял молча, разом утратив дар речи. Он ничего не понимал. Вся кровь отхлынула от его лица, которое страшно побледнело, – казалось, он получил внезапный удар по голове, который оглушил его.

– Пропала! – повторил он механическим, безжизненным голосом. – Тельма, моя жена, пропала! С какой стати она куда-то пошла?

Филип устремил пристальный взгляд на Невилла, который успокаивающим жестом положил руку на плечо хозяина.

– Возможно, она в гостях у кого-то из друзей, – предположил он. – Она может быть у леди Уинслей или у миссис Лоример.

– Нет, нет! – перебил секретаря Моррис. – Бритта, которая весь вечер не отходила от нее, с момента ее исчезновения посетила все дома, где ее светлость часто бывает. Но никто ее не видел и ничего не слышал о ней!

– А где сама Бритта? – внезапно спросил Филип.

– Она снова отправилась к леди Уинслей, – ответил Моррис. – Бритта утверждает, что именно там леди Эррингтон каким-то образом обманули, но я не знаю, что она имеет в виду!

Филип стряхнул с плеча руку секретаря, который пытался выразить ему свое сочувствие, и отправился через комнаты в будуар Тельмы. Там он отдернул в стороны бархатные занавески, причем сделал это осторожно и практически бесшумно. Почему-то ему казалось, что, несмотря на все, что ему только что рассказали, его жена должна быть там, чтобы, как всегда, поприветствовать его ласковой улыбкой, которая в его жизни играла роль солнечного света. У него вызвало ощущение почти физической боли то, что в комнате совершенно пусто и стоит почти полная, гнетущая тишина. Ее нарушал грустным щебетанием только любимец Тельмы – дрозд, сидящий в золоченой клетке. Филип рассеянно огляделся. В сознании его теснились всевозможные мрачные предчувствия. Поеживаясь от ужаса, он подумал о том, что с его женой мог произойти какой-то несчастный случай. Ведь не могла же она покинуть его так внезапно по собственному желанию, без какой-либо причины? Это казалось ему невозможным, просто невероятным.

– Что я мог такого сделать, чтобы она ушла от меня? – пораженно спросил Эррингтон сам себя вполголоса. Все то, что еще несколько часов назад казалось ему более или менее важным, мгновенно утратило в его глазах какую-либо ценность. Какой смысл теперь имели для него его амбиции по поводу избрания в парламент? Что это могло ему дать? Как-то выделить его среди других мужчин? Это не дало бы ему ничего, перестало иметь для него хоть какой-то смысл. Это теперь значило меньше, чем ничего! Без Тельмы весь мир Филипа был пуст – все его устремления, гордость, все без исключения казалось мелким, пустым, ненужным и глупым!

«Неужели она не оставила даже записки? – лихорадочно думал Филип. – Ни намека на то, куда она отправилась, ни слова, объясняющего все случившееся мне? Нет, это, наверное, все же сон – моя Тельма никогда бы не бросила меня!»

Горло Филипа перехватило судорогой, похожей на рыдание. Он крепко прижал ладонь к глазам, чтобы не допустить такого проявления женственности, как слезы, которые готовы были пролиться из глаз. Через минуту или две Эррингтон подошел к столу Тельмы и выдвинул ящик, полагая, что там она могла оставить какое-то прощальное послание. Но в ящике ничего не нашлось, кроме небольшой кучки банкнот и драгоценностей в уголке. Там Тельма оставила их перед своим молчаливым и печальным уходом, и теперь их обнаружил Филип. Это озадачило его еще больше. Он еще раз обвел взглядом комнату, и на этот раз его внимание привлек блеснувший бриллиантовый крестик, который лежал на книге с названием «Глэдис-певица» на обложке. Это был томик стихов, находящийся на своем обычном месте, на столике для чтения. Филип тут же схватил его – развернулась золотая цепочка крестика, обернутая вокруг томика. Эррингтон дрожащими пальцами раскрыл книгу. Да! Среди ее страниц спрятали письмо, адресованное ему. Сейчас он все узнает! Он с лихорадочной быстротой вскрыл конверт, из которого выпали два сложенных листка бумаги. Один из них оказался его собственным посланием Вайолет Вер – это, к его изумлению и испугу, он понял сразу, в первое же мгновение. Затем, полный дурных предчувствий, он приступил к чтению прощального письма Тельмы. В нем говорилось следующее:

«Мой дорогой мальчик! Одна наша общая подруга принесла мне находящееся внутри конверта письмо, и хотя я, наверное, не должна была его читать, надеюсь, ты простишь меня за то, что я это сделала. Мне не все оказалось понятно, но я не в состоянии думать о том, что там говорится. Похоже, ты устал от твоей бедной Тельмы! Я не виню тебя, мой дорогой, потому что уверена – вина за это так или иначе лежит на мне, и мне ужасно горько думать о том, что ты несчастен! Мне известно, что я ничего не знаю об очень многих вещах и что я не приспособлена к жизни в Лондоне – боюсь, я никогда не разберусь в ней до конца. Но я могу сделать по крайней мере одно – освободить тебя, мой Филип, сделать тебя совершенно свободным! Поэтому я уезжаю обратно в Альтен-фьорд, где и буду находиться до тех пор, пока ты снова на захочешь быть со мной – если, конечно, это вообще когда-нибудь произойдет. Мое сердце принадлежит тебе, и я буду любить тебя всегда, до самой смерти. И хотя сейчас мне кажется, что нам лучше расстаться, чтобы ты мог наслаждаться жизнью и получать от нее удовольствие, ты всегда должен помнить, что я ни в чем тебя не упрекаю и никогда не упрекну. Мне только очень больно думать, что моя любовь наскучила тебе – ведь ты был так добр и нежен со мной. А чтобы люди не судачили о нас, ты просто скажи им, что я поехала проведать отца – они не увидят в этом ничего странного. Будь добр по отношению к Бритте. Я ничего не стала ей говорить, потому что это только сделало бы ее несчастной. Не сердись на меня за то, что я уехала – я просто не могу оставаться в Лондоне, зная обо всем. Что ж, прощай, моя любовь, мой самый дорогой человек! Возможно, твоя судьба – любить не только меня, но и многих других женщин, но я всегда буду любить только тебя. Я по-прежнему готова с радостью умереть за тебя. Помни всегда о том, что, какой бы долгой ни была наша разлука, даже если нас будет разделять целый мир, я остаюсь и всегда буду оставаться твоей верной женой.

Тельма».

Выражение, которое сорвалось с губ Эррингтона в тот момент, когда он дочитал письмо, было куда более сильным, чем все эпитеты, которые допустимо употреблять на страницах литературного произведения. Жгучие слезы закапали у него из глаз. Он порывисто прижал к губам листок, исписанный таким знакомым ему почерком.

– Моя дорогая… моя дорогая… – пробормотал он. – Какое ужасое недоразумение!

Затем, не теряя более ни секунды, он побежал в комнату Невилла и, ворвавшись в нее, резко выкрикнул:

– Послушайте! Это ваша вина!

– Моя вина?! – ахнул изумленный секретарь.

– Да, ваша вина! – снова закричал Эррингтон, будучи вне себя от горя и ярости. – Ваша и вашей проклятой жены, Вайолет Вер!

С этими словами Филип в бешенстве швырнул на стол письмо, ставшее причиной случившейся беды. Невилл съежился и задрожал всем телом. Его седая голова затряслась, он умоляющим жестом вытянул вперед руки.

– Ради всего святого, сэр Филип, скажите мне, что я такого сделал? – жалобно воскликнул Невилл.

Эррингтон между тем в состоянии крайнего возбуждения ходил взад-вперед по комнате.

– О святые небеса, все это сведет меня с ума! – вскричал он. – Ваша жена! Ваша жена! Это все из-за нее! Когда вы узнали ее в этой бесстыдной актрисе, разве я не хотел сразу рассказать об этом Тельме, в тот же вечер? И разве не вы упросили меня этого не делать? Все произошло из-за вашей дурацкой щепетильности! Я был дураком, когда вас послушался! Болван, я впутался в ваши дела и… и… Как же я жалею, что познакомился с вами и вообще услышал о вас!

Невилл смертельно побледнел, но не произнес ни слова.

– Прочтите это письмо! – резким тоном потребовал Филип. – Вы его уже видели раньше! Это самое последнее письмо, которое я написал вашей жене, умоляя ее повидаться и поговорить с вами. И вот теперь оно, дьявол знает каким образом, попало в руки Тельмы. Она вообще понятия не имеет о вашем секрете и думает, что я написал это послание от своего имени, по собственной инициативе! И оно так и выглядит! Все говорит о том, что это я обращаюсь к вашей жене и что эта отвратительная злодейка сцены разбила сердце мне. Боже правый! Как же все это ужасно!

И лицо Эррингтона исказилось от отвращения и негодования.

Невилл слушал его, находясь в полной растерянности.

– Невозможно, – едва слышно пробормотал он. – Это невозможно! Этого просто не может быть!

– Не может быть! Но это есть! – заорал Филип. – И если бы вы позволили мне рассказать все Тельме с самого начала, ничего бы не случилось. А вы теперь спрашиваете меня, что вы такого сделали! Да уж сделали! Вы разлучили меня с моей дорогой, любимой женой, самой прекрасной женщиной в мире!

И Эррингтон, рухнув на стул, закрыл лицо ладонью и, не в силах больше сдерживаться, всхлипнул.

Невилл был в отчаянии. Конечно же, во всем виноват он – теперь он ясно понимал это. С болью в сердце он вспомнил все, что происходило в театре «Бриллиант» с того самого вечера, когда он с ужасом обнаружил, что Вайолет Вер – это не кто иная, как Вайолет Невилл, его малышка Вайолет, как он когда-то ее называл! Да, это была его пропавшая жена, о которой он скорбел так, словно она умерла и покоится где-то в могиле. Он вспомнил, как Тельма при виде ее содрогнулась от отвращения, которое, увы, теперь разделял и он сам и которое заставляло его ежиться от стыда, не позволяя ему признаться кому-нибудь, кроме Филипа, в позорной родственной связи с ней. Сэр Филип поддержал его в сохранении этого секрета, не представляя, что в конце концов из этого получится. И вот теперь Эррингтону приходилось расплачиваться за это – его имя было скомпрометировано, жена его покинула, а в его дом пришло отчаяние и одиночество.

Когда на него обрушились первые муки совести и осознание собственной вины, Невилл упустил момент, когда мог просто пойти и утопиться. Теперь же он начал размышлять – например, о том, есть ли еще кто-то кроме него, кто, возможно, также виноват в том, что произошло. Например, кто же принес или отправил злополучное письмо леди Эррингтон? Она настолько выше, душевно чище, благороднее остальных женщин, что была бы последней, кто стал наводить справки о Вайолет Вер. Так как же все случилось? Невилл в течение нескольких минут умоляющим взглядом смотрел на понурую фигуру Филипа, сидевшего на стуле, не решаясь произнести хоть какие-то слова утешения. Наконец он все же рискнул заговорить.

– Сэр Филип, – пробормотал он. – Скоро все будет хорошо – ее светлость быстро вернется назад. Я сам все ей объясню… я скажу, что… что все это лишь недоразумение.

Эррингтон задвигался на стуле, но ничего не ответил. Всего лишь недоразумение! Сколько дружеских отношений разрушились, сколько пар возлюбленных расстались из-за такой вещи, как «простое недоразумение»! Любовные отношения очень часто представляют собой очень нежную материю, и даже самые, казалось бы, незначительные вещи способны разорвать хрупкие нити, соединяющие любящие сердца. Это происходит порой с такой же легкостью, как ребенок, проходя, незаметно для себя разрывает паутину на росистой траве ранним весенним утром.

Наконец сэр Филип начал приходить в себя. Лицо его теперь покрывал яркий румянец, ресницы были мокрыми от слез.

– Здесь сидеть бесполезно, – сказал он, быстро застегивая пальто. – Я должен ехать за ней. К дьяволу все дела! Напишите и сообщите, что я не буду баллотироваться от Мидлсбро, – я снимаю свою кандидатуру в пользу кандидата от либеральной партии. Сегодня вечером я уезжаю в Норвегию.

– В Норвегию! – вскричал Невилл. – Она что, отправилась туда? В такое время года…

Тут секретарь осекся и замолчал, потому что как раз в этот момент в комнату вошла Бритта. Выглядела она плачевно. Она была бледна и совершенно измучена, с красными, вспухшими веками. Увидев сэра Филипа, она метнула в его сторону взгляд, полный возмущения и упрека. Эррингтон вскочил и подошел к ней.

– Ну что, есть какие-нибудь новости? – спросил он.

Бритта с похоронным видом отрицательно покачала головой, и по щекам ее покатились слезы.

– Ах, если бы я только могла подумать! – всхлипнула она. – Если бы я знала, что имела в виду дорогая фрекен, когда прощалась со мной прошлой ночью, я бы не дала ей уехать. Я бы смогла. Я бы рассказала ей все, что знаю – и она бы осталась, чтобы повидаться с вами! О, сэр Филип, если бы вы только были здесь, у этой злобной, злобной леди Уинслей ничего бы не вышло!

При упоминании фамилии Клары Филипа охватил такой гнев, что он едва смог сохранить контроль над собой. Он задышал тяжело и быстро.

– А что насчет нее? – спросил он низким, словно придушенным голосом. – Какое леди Уинслей имеет ко всему этому отношение, Бритта?

– Это все из-за нее! – крикнула девушка, но, глянув на страшное выражение лица Эррингтона и его побелевшие губы, почувствовала страх. – Она всегда ненавидела фрекен, ревновала к ней – всегда! Ее собственная горничная, Луиза, вам скажет то же самое – и камердинер лорда Уинслея, Бриггз, тоже! Они часто подслушивали у дверей и все знают про это! – Бритта сделала это заявление с полной откровенностью, словно ребенок. – И они слышали всякие гадости: как леди Уинслей постоянно говорила о фрекен с сэром Фрэнсисом Ленноксом, как они вдвоем заставили фрекен Тельму поверить, что она больше ничего для вас не значит. Они уже много месяцев пытались убедить ее, что в ваших отношениях с ней все плохо …

Бритта снова умолкла, напуганная тем, как на ее глазах лицо сэра Филипа бледнеет все сильнее и сильнее.

– Продолжайте, Бритта, – сказал он с деланым спокойствием, хотя его голос даже ему самому показался странным. Бритта собрала все свои остатки мужества и заговорила снова.

– О боже, боже, – с отчаянием произнесла она. – Я не понимаю людей, которые живут здесь, в Лондоне, и никогда не пойму. Кажется, будто все стараются быть как можно злее и делать как можно больше пакостей! Бриггз говорит, что леди Уинслей очень нравились вы, а потом ей нравился сэр Фрэнсис Леннокс – и при этом все это время у нее был муж! И все это так странно! – Маленькую горничную в самом деле сверх меры поразили эти обстоятельства. – В Норвегии такую женщину сочли бы сумасшедшей! Но что хуже всего – это то, что вы, вы, сэр Филип… о! Я бы никогда не поверила! – Бритта в гневе топнула ножкой. – Я просто не могу в это поверить! И все же все говорят, что вы встречаетесь с этой ужасной размалеванной танцовщицей из театра и любите ее больше, чем фрекен. Но ведь это неправда, верно ведь?

Тут Бритта впилась пристальным взглядом в лицо Эррингтона, но тот не произнес ни слова. Невилл собрался было что-то сказать, но сэр Филип жестом приказал ему молчать. Тогда снова заговорила Бритта:

– Так или иначе, Бриггз только что сказал мне, что вчера леди Уинслей лично ездила к этой актрисе и встречалась с ней. И что она получила от этой танцовщицы какое-то письмо, которое затем привезла и показала фрекен. – Тут Бритта резко вздрогнула с криком: – О, сэр Филип! Куда вы?

Рука Эррингтона легла ей на плечо – он мягко отстранил ее с дороги и направился к двери.

– Сэр Филип! Сэр Филип! – встревоженно воскликнул Невилл, устремляясь за хозяином. – Подумайте хоть немного! Не делайте ничего впопыхах!

Филип резко дернул рукой.

– Впопыхах! Дорогой мой, речь идет о женщине, которая оклеветала меня! Но что я могу с ней сделать? Ее защищает ее пол! – Эррингтон в бешенстве издал короткий, резкий смешок. – Но, видит бог, будь она мужчиной, я бы ее застрелил!

С этими словами сэр Филип с горящими гневом глазами покинул комнату. Невилл и Бритта уставились друг на друга с ощущением смутной тревоги.

– Куда он направится? – спросила Бритта тихо, почти шепотом.

– Я полагаю, в дом Уинслеев, – ответил Невилл тоже негромко.

Как раз в этот момент входная дверь дома резко хлопнула. Эхо этого звука разнеслось по всему погруженному в тишину дому.

– Он ушел! – сказал Невилл и, вздохнув, вопросительно посмотрел на девушку. – Откуда вам известно то, что вы рассказали про леди Уинслей, Бритта? Это вполне может оказаться неправдой – мало ли, что болтают слуги.

– Мало ли, что болтают слуги! – возмущенно воскликнула Бритта. – А это, по-вашему, не стоит внимания? Учтите, в таких домах, как у лорда Уинслея, слуги знают все! Бриггз только тем и занимается, что подслушивает у всех дверей, – он утверждает, что это часть его обязанностей. А Луиза вскрывает и читает письма своей госпожи, – по ее словам, она должна знать, что за женщина та леди, которой она прислуживает. И, кстати, она собирается увольняться, потому что, по ее словам, ее хозяйка недостойна уважения! Вот так! Ну, что вы на это скажете? А сэр Филип узнает куда больше, чем даже я ему рассказала. Но боже мой! В истории с этой актрисой я ничего не могу понять!

И девушка в отчаянии покачала головой.

– Бритта, – внезапно сказал Невилл, – эта актриса моя жена!

Бритта застыла на месте, а ее глаза широко раскрылись от изумления.

– Ваша жена, мистер Невилл? – пораженно переспросила она.

Невилл снял очки и стал нервно протирать их.

– Да, Бритта, – она моя жена!

Горничная долго смотрела на секретаря в молчаливом удивлении. Невилл, продолжая вытирать стекла очков, принялся рассказывать негромким, подрагивающим голосом:

– Да, жена. Она исчезла несколько лет назад, и я думал, что она умерла. Но в конце концов я нашел ее – на сцене театра «Бриллиант». Я… я никак не ожидал такого! Я бы предпочел, чтобы она умерла. – Сделав небольшую паузу, Невилл заговорил снова: – Представьте, когда я женился на ней, Бритта, она была молодой девушкой, такой милой, такой хорошенькой! Мне казалось, что она любит меня! Да, я в самом деле так думал. Конечно, это глупо. Полагаю, я всегда был глуп. А потом, когда я увидел ее на сцене, я почувствовал себя так, как будто кто-то меня ударил, очень сильно ударил. Меня как будто оглушили, и мне кажется, что с тех самых пор я продолжаю пребывать в таком состоянии. И хотя она знает, что я нахожусь в Лондоне, она не хочет со мной видеться, Бритта. Она ни разу не дала мне возможности хоть недолго поговорить с ней! Это очень тяжело! Сэр Филип старался сделать все возможное, чтобы убедить ее встретиться со мной. Он говорил с ней, писал ей обо мне. Но и это еще не все – он даже пытался добиться, чтобы она вернулась ко мне, но это было совершенно бесполезно. И отсюда… отсюда возник весь тот обман, который сплели вокруг всей этой истории, – понимаете?

Бритта продолжала молча смотреть на Невилла. По ее глазам и лицу было понятно, что она всем сердцем сочувствует ему и что после слов секретаря она почувствовала большое облегчение, – понемногу она начала понимать, что произошло на самом деле.

– Мне очень жаль вас, мистер Невилл! – сказала девушка. – Но почему вы не рассказали обо всем этом фрекен?

– Я не мог! – с отчаянием в голосе пробормотал Невилл. – В ту ночь, когда ее светлость была в театре «Бриллиант», видели бы вы ее лицо, когда моя жена появилась на сцене! Без всяких сомнений, леди Тельма испытывала боль и стыд. Она тогда хотела сразу же уйти из театра. Конечно, мне следовало ей все объяснить, и я очень жалею, что не сделал этого. Но почему-то я так и не смог. – Невилл снова сделал небольшую паузу. – Это все моя глупость, конечно, сэр Филип ни в чем не виноват. Он был очень добр ко мне и проявил себя как один из лучших моих друзей. – Голос секретаря дрожал все сильнее и наконец совсем прервался, так что он не смог продолжать. В течение нескольких минут в комнате стояла тишина. Бритта напряженно размышляла, Невилл украдкой утирал с глаз слезы.

Наконец секретарь снова заговорил – на этот раз чуть более жизнерадостным тоном.

– Все скоро образуется, Бритта! – сказал он и несколько раз ободряюще кивнул головой. – Сэр Филип сказал, что ее светлость отправилась домой, в Норвегию, и он собирается сегодня же ночью последовать за ней.

Бритта мрачно кивнула и не смогла сдержать тяжелый вздох.

– А я своими руками отправила письмо ее отцу, – пробормотала она. – Ох, если бы я только знала или хотя бы предполагала, что заставило фрекен написать его!

– Но разве в это время в Норвегии не стоит ужасная погода? – поинтересовался Невилл. – Там же, наверное, темно и все завалено снегом.

– Снег и темнота в Альтен-фьорде! – внезапно воскликнула Бритта, которую слова секретаря, похоже, натолкнули на какую-то догадку. – Именно об этом она и упомянула в разговоре со мной накануне вечером! О, милая фрекен! А я ничего не поняла! Я совсем забыла, что в Норвегии сейчас практически все время темно! – Девушка в отчаянии всплеснула руками. – В Альтен-фьорде солнце сейчас вообще не показывается – там все время темно, как ночью, и очень холодно. А она не так уж крепка – недостаточно крепка для путешествия в такое время. И потом, надо ведь еще пересечь Северное море. О, мистер Невилл! – Бритта снова расплакалась. – Это путешествие убьет ее. Я знаю, так и будет! Моя бедная, дорогая, милая фрекен! Я должна поехать следом за ней. Я отправлюсь вместе с сэром Филипом. Я здесь не останусь!

– Тише, тише, Бритта! – Невилл успокаивающим жестом похлопал девушку по плечу. – Не плачьте, не плачьте!

Однако бедняга сам готов был заплакать – так его потрясли утренние события. К тому же он не мог отрицать, что такое длительное и тяжелое путешествие для Тельмы в ее нынешнем состоянии вполне могло привести к серьезной болезни и даже к смерти. Единственным утешением, которое он мог предложить пребывавшей в отчаянии Бритте, – это то, что в это время года, скорее всего, суда попросту не ходят ни в Осло, ни в Берген, так что Тельма, скорее всего, просто не сможет покинуть Англию и будет перехвачена сэром Филипом в Халле.

Тем временем сам сэр Филип, по-прежнему пребывая в состоянии с трудом сдерживаемого гнева, приехал в особняк Уинслеев и попросил о немедленной встрече с Кларой. Бриггз, который открыл Эррингтону дверь, был несколько озадачен свирепым выражение лица и горящими глазами гостя, хотя и знал, благодаря Бритте, какая беда на него свалилась. Бриггза внезапный отъезд леди Эррингтон не удивил – та часть его «обязанностей», к которой он относил подслушивание у дверей, давала ему возможность во всех деталях ориентироваться в сложившейся ситуации – кроме одной: якобы имевшей место связи между сэром Филипом и Вайолет Вер. Но камердинер склонялся к тому, что, судя по всему, слухи об этом соответствовали действительности.

– И это меня озадачивает, – изрек камердинер, гордящийся своими мускулистыми икрами. – Нет, в самом деле. Я понимаю сэра Филипа. Сегодня утром я так и сказал Флопси: «Я его понимаю, Флопси!» Да-да, именно так и сказал, этими самыми словами. Но только, конечно, ему все же не следовало связываться с Ви. Она, конечно, женщина видная, но норовистая, очень норовистая! Лично я всегда считал для себя за правило держаться от таких, как она, подальше – иначе не стал бы тем, кем я стал!

И Бриггз самодовольно улыбнулся.

Лорд Уинслей, который, как всегда, находился в библиотеке, занятый своими обязанностями по воспитанию сына Эрнеста, встречая сэра Филипа, встал с несколько более серьезным и торжественным видом, чем обычно.

– Я собирался написать вам письмо, Эррингтон, – заговорил было он и тут же умолк, удивленный горестным выражением лица гостя. – Вот что, мой мальчик, беги к себе, – обратился он к сыну. – Я скоро за тобой пришлю.

Эрнест повиновался.

– А теперь, – сказал лорд Уинслей, когда мальчик покинул комнату, – расскажите мне все, Эррингтон. Это правда, что ваша жена оставила вас?

– Оставила меня! – Глаза Эррингтона гневно сверкнули. – Нет, Уинслей! Ее заставили покинуть меня путем использования самого подлого и жестокого обмана. Ее заставили поверить в скандальную и отвратительную ложь обо мне – и она уехала! Я… я… боже правый! Мне ужасно не хочется говорить об этом вам в лицо, но…

– Я понимаю! – На суровом лице лорда Уинслея мелькнула искорка любопытства и тень усмешки, но отнюдь не веселой. – Умоляю, говорите ясно и по порядку! Во всем виновата леди Уинслей? Если так, я вовсе не удивлен!

Эррингтон бросил на собеседника изумленный взгляд. Он всегда относился к Уинслею с симпатией, считая его отнюдь не скучным, а склонным к занятиям наукой мужчиной, погруженным в книги и уделяющим много внимания делу образования своего сына, но в то же время не замечающим и не отдающим себе отчета в том, что происходит вокруг него, – и, более того, сознательно закрывающим глаза на фривольное поведение и кокетство своей супруги. Однако, при в целом неплохом отношении Эррингтона к Уинслею в нем всегда присутствовала некая доля презрения к лорду. Теперь же в оценке сэром Филипом лорда Уинслея внезапно появилось нечто новое. Все во внешности последнего говорило о том, что он, оказывается, с болью в душе переживал происходящее в его семье, о чем не догадывались даже ближайшие его друзья. И вот теперь, судя по всему, он был в очередной раз потрясен тем, что ему довелось узнать.

Видя, что Эррингтон все еще колеблется, не решаясь обрушить на него то, что он пришел рассказать, лорд Уинслей положил руку ему на плечо и произнес:

– Повторяю – я вовсе не удивлен! Что бы ни сотворила леди Уинслей, ее поступок не будет для меня сюрпризом! Она давно уже перестала быть мне женой и остается ею только формально – то есть продолжает носить мою фамилию. И то положение в обществе, которое она занимает, – это все ради моего сына! Я не хочу, – голос лорда слегка дрогнул, – я не хочу, чтобы мой мальчик презирал собственную мать. Я хочу, чтобы Эрнест, если возможно, избежал подобного, чего бы мне лично это ни стоило. – Уинслей ненадолго умолк, а затем продолжил: – Что ж, а теперь говорите, Эррингтон, говорите все как есть. Если обман в самом деле имел место, и я могу каким-то образом поправить дело, будьте уверены – я это сделаю.

Эти слова убедили сэра Филипа вкратце рассказать о случившемся недоразумении, которое возникло вокруг жены Невилла, Вайолет Вер. Эррингтон завершил свое повествование такими словами:

– Конечно, я только от Бритты знаю о роли леди Уинслей во всей этой истории. Возможно, ее сведения не совсем точны, хотя я надеюсь, что это не так – но…

– Пойдемте со мной, – перебил его лорд Уинслей и спокойно и твердо сказал: – Сейчас мы быстро во всем разберемся.

И он двинулся к выходу из библиотеки, шагая впереди сэра Филипа. Они прошли через холл. Эррингтон молча следовал за хозяином. Тот постучал в дверь комнаты жены. Услышав раздавшееся изнутри восклицание «Войдите!», оба мужчины шагнули через порог. Клара была одна. Полулежа на софе, она читала. При виде мужа она вскочила и издала раздраженное восклицание. Однако, поняв, кто пришел вместе с ним, она застыла неподвижно, не произнося больше ни звука. Щеки ее залились краской – вероятно, от удивления и, возможно, испуга. Тем не менее ей удалось выдавить улыбку, после чего она со своим обычным изяществом ответила на формальные приветствия.

– Клара, – мрачно сказал лорд Уинслей, – я вынужден задать тебе вопрос от имени сэра Филипа, который находится здесь. Нужно, чтобы ты дала на него ясный ответ. Действительно ли ты раздобыла вот это письмо у Вайолет Вер, актрисы театра «Бриллиант», или же это не так? И еще: действительно ли ты вчера передала его лично в руки леди Брюс-Эррингтон?

С этими словам лорд Уинслей положил переданное ему сэром Филипом письмо, о котором шла речь, на стол перед Кларой.

Взглянув сначала на послание, потом на мужа, а затем на сэра Филипа, леди Уинслей лишь едва заметно пожала плечами.

– Я не знаю, о чем вы говорите, – беспечным тоном, равнодушно сказала она.

Сэр Филип устремил на нее возмущенный взгляд.

– Леди Уинслей, вы знаете… – заговорил было он, но Клара, сделав протестующий жест рукой, его перебила:

– Извините меня, сэр Филип! Я не привыкла к тому, чтобы со мной говорили таким недопустимым тоном. Вы забываетесь, и мой муж, я полагаю, тоже! Мне ничего не известно ни о какой Вайолет Вер – я не общаюсь с актрисами. Конечно же, я слышала о вашем восхищении ею – об этом говорят все вокруг. Однако я узнала об этом от сэра Фрэнсиса Леннокса.

– От сэра Фрэнсиса Леннокса! – в ярости воскликнул Филип. – Слава богу! Это именно тот человек, к которому следует прислушиваться! Боже правый, я задушу его своими руками!

Леди Уинслей подняла брови, умело изображая удивление.

– Батюшки! Так значит, это ложь? Надо же, а мне казалось, что это очень похоже на правду!

Филип побелел от бешенства. Издевательская улыбка Клары, ее насмешливый взгляд – все это вызвало у него почти нестерпимые злость и раздражение.

– Позвольте мне спросить вас вот о чем, Клара, – снова спокойно заговорил лорд Уинслей. – Если вам, как вы утверждаете, ничего не известно о Вайолет Вер, зачем вы посетили театр «Бриллиант» вчера утром?

Клара бросила на мужа сердитый взгляд.

– А в чем дело? Я хотела забронировать ложу на новый спектакль. Разве в этом есть что-нибудь странное?

На мужа леди Уинслей эти слова, однако, не произвели никакого впечатления.

– Могу я взглянуть на билеты в ложу? – поинтересовался он.

– Я отослала их своим друзьям, – с высокомерным видом ответила ее светлость. – С каких это пор вы решили проверять каждое мое слово?

– Леди Уинслей, – внезапно заговорил весьма энергичным тоном Филип. – Вы можету мне поклясться, что не делали и не говорили ничего такого, что могло бы заставить Тельму покинуть меня?

– О, вот как, значит, она вас покинула? – злобно ухмыльнулась леди Клара. – Я так и думала, что она это сделает! Почему же вы не расспросите о ней вашего дорогого друга, Джорджа Лоримера? Он ведь, как всем известно, безумно влюблен в нее. Наверное, и она в него тоже!

– Клара, Клара, – с упреком в голосе воскликнул лорд Уинслей. – Как тебе не стыдно! Позор!

Ее светлость в ответ довольно расхохоталась.

– Пожалуйста, не устраивайте трагедий! – сказала она. – Это просто смешно! Сэр Филип сам во всем виноват. Конечно, Тельма знает о ваших частых визитах в Театр бурлеска. Я рассказала ей все, что сообщил мне сэр Фрэнсис. Почему она должна была оставаться в неведении? Замечу, что сама Тельма нисколько не против – ей очень нравится мистер Лоример!

Эррингтон почувствовал, что сейчас задохнется от гнева. Он забыл о присутствии лорда Уинслея – в этот момент он забыл обо всем на свете, кроме собственного возмущения.

– Бог мой! – громко вскричал он. – И вы осмеливаетесь говорить такие вещи! Вы!

– Да, я! – хладнокровно отметила леди Уинслей, глядя на него с оттенком презрения. – Осмеливаюсь! А что вы можете мне возразить? – И Клара надменно приосанилась. Затем, повернувшись к мужу, она сказала: – Будьте добры, уведите своего раздраженного друга отсюда, милорд! Я собираюсь отправиться по делам – у меня сегодня утром назначено много встреч. Так что я больше не собираюсь обсуждать весь этот абсурд! Я не виновата в том, что чрезмерное восхищение со стороны сэра Филипа по отношению к Вайолет Вер стало объектом сплетен. Впрочем, его я в этом тоже не виню! Похоже, он просто слишком болезненно все это воспринимает, но что поделаешь – правда есть правда!

И леди Уинслей злобно улыбнулась.

Глава 28

Ради моей матери,

Ради тебя и ее, о Любовь моя!

Мне жаль всех бедных женщин.

Да свершится воля Иисуса,

Честь для всех и бесчестие для всех,

По эту сторону пылающего озера.

Эрик Маккей. Любовные письма скрипача

Лорд Уинслей не шелохнулся. Сэр Филип молча смотрел на ее светлость. Какой-то таинственный импульс заставил ее встретиться с ним глазами, и все шипы отвращения, которое Эррингтон испытывал к ней в этот момент, вонзились в самый центр ее надменного сердца. Не то чтобы она испытала при этом нестерпимые терзания – вся ее душа ополчилась против него с того самого дня, когда ей впервые сказали о его неожиданной женитьбе. Но его очевидное презрение сейчас вызывало у нее раздражение. В этот момент Клара была как никогда зла на Эррингтона. При этом она ощущала странный триумф, сладость придуманной ею и исполненной мести – она, по крайней мере, на какое-то время разрушила счастье Филипа. Если бы ей еще удалось поколебать его веру в безгрешность жены, злобно подумала ее светлость. Именно с этой целью она высказала свой ядовитый намек на возможную приязнь Тельмы по отношению к Джорджу Лоримеру, но стрела пролетела мимо. Эррингтон слишком хорошо знал чистоту души Тельмы, чтобы испытывать на этот счет хоть малейшие сомнения, и он наверняка поставил бы собственную жизнь на верность Лоримера принципам дружбы. Наконец Филип в достаточной степени овладел собой, чтобы к нему вернулась способность говорить. Глядя на леди Уинслей открытым взглядом, в котором недвусмысленно читалось омерзение, Эррингтон сказал подчеркнуто холодно:

– Ваша светлость кое в чем ошибается. Актриса, о которой здесь шла речь, – жена моего секретаря, мистера Невилла. Они расстались много лет назад. Я бывал у этой женщины исключительно от имени Невилла, и то же самое относится к моим письмам, которые я ей писал. Сэр Фрэнсис Леннокс, видимо, с самого начала знал всю правду – ведь Вайолет Вер на протяжении последних пяти лет была его любовницей!

Последние слова Эррингтон произнес с горечью. На лице леди Уинслей между тем промелькнуло выражение удивления и ужаса.

– Я в это не верю, – сказала она едва слышно.

– Как бы то ни было, это правда! – сказал, как отрезал, Филип. – Если вы сомневаетесь в правдивости моих слов, спросите у менеджера театра «Бриллиант». Уинслей, больше не имеет смысла мне задерживаться здесь. Поскольку ее светлость отказывается дать какие-либо объяснения…

– Погодите минутку, Эррингтон, – произнес лорд Уинслей холодным, педантичным тоном. – Ее светлость отказывается, но я – нет! Ее светлость говорить не станет – она дает возможность своему мужу высказаться за нее. Так что, – и лорд Уинслей сардонически ухмыльнулся, глядя в удивленное лицо своей супруги, – я могу прямо сейчас вам сказать, что ее светлость признает, что она купила письмо, которое впоследствии собственными руками передала вашей жене, у Вайолет Вер за двадцать фунтов.

Тут леди Уинслей издала неясное гневное восклицание.

– Пожалуйста, не перебивайте меня, Клара, – сказал ее супруг с ледяной улыбкой. – Мы с вами одновременно общаемся с таким большим количеством одних и тех же людей, что я не сомневаюсь, что мне удастся объяснить кое-какие ваши мысли и действия, о которых вы предпочитаете умалчивать.

И лорд Уинслей продолжил говорить, обращаясь к Эррингтону, который, глубоко пораженный этим, молча стоял и слушал.

– Ее светлость хочет, чтобы я заверил вас – единственной причиной ее действий являлось то, что она полностью верила рассказам своего друга, сэра Фрэнсиса Леннокса, о вашей якобы имевшей место близости с актрисой, о которой здесь говорилось. Веря во все это, она решила максимально использовать эту ситуацию с целью лишить спокойствия и уверенности вашу жену и заронить в ее душу зерна недоверия к вам. Причины и цель у всего этого были чисто женские – привычка к интригам и обману и стремление удовлетворить собственное самолюбие! В таких случаях и у таких людей правда и откровенность не в чести! – Лицо лорда Уинслея ясно говорило о том, что он совершенно убежден в справедливости своих слов. – Видите, – он указал рукой на свою супругу, которая стояла, не произнося ни слова и побледнев так, что ее губы стали совершенно бесцветными. – Ее светлость не в состоянии даже отрицать сказанное мной. Простите ее за молчание!

Лорд Уинслей снова улыбнулся – но в этой улыбке ощущался такой же холод, как в блеске стали на лезвии меча. Леди Уинслей вскинула голову, и ее темные глаза, пылающие невыразимым гневом, встретились с глазами ее супруга.

– Шпион! – с яростью прошипела она сквозь зубы. Затем, не сказав больше ни слова, она с высокомерным видом проскользнула в свою гардеробную, которая располагалась по соседству с будуаром, и закрыла за собой соединяющую эти комнаты дверь, оставив двух мужчин наедине друг с другом.

Эррингтон чувствовал себя крайне неловко. Трудно было найти что-то, что он не выносил больше, чем так называемые сцены, особенно семейные. А он только что стал свидетелем именно такой сцены между супругами – лордом и леди Уинслей, и это было ему исключительно неприятно. Он не мог понять, как лорд Уинслей узнал обо всем том, о чем только что с такой откровенностью рассказал. И еще одно: почему муж Клары сначала не рассказал все это ему, вместо того чтобы выкладывать все в присутствии собственной супруги? Это можно было объяснить разве что тем, что лорд Уинслей задался целью опозорить Клару. В поведении лорда явно было что-то такое, что озадачило Филипа и вызывало смутное беспокойство.

– Уинслей, мне очень жаль, что все так произошло, – начал было Филип, протягивая собеседнику руку.

Лорд Уинслей весьма сердечно пожал кисть Эррингтона.

– Дорогой мой, мне тоже! Мне тоже от души жаль! Мне вообще частенько приходится сожалеть о многом из происходящего. Но мне особенно тяжело думать, что жертвой этой истории стала ваша прекрасная и ни в чем не повинная молодая жена. К сожалению, я ничего не знал до сегодняшнего утра, в противном случае я не дал бы случиться всем несчастьям, которые обрушились на вас. Но я верю, что они скоро закончатся. Вот это письмо, которое во многих смыслах обошлось в такую дорогую цену. Возможно, ее светлость теперь жалеет об этой бесчестной покупке.

– Простите меня, – с любопытством произнес Эррингтон, – но откуда вы узнали…

– Эта информация очень тяготила меня, – уклончиво ответил лорд Уинслей, – и поступила из такого источника, что я до последнего момента почти отказывался верить ей. – Лорд ненадолго замолчал, а затем продолжил с вымученной улыбкой: – А что, если мы больше не будем говорить об этом, Эррингтон? Эта тема очень болезненна для меня. Позвольте лишь попросить у вас прощения за то, что моя жена приложила руку к этому безобразию!

Что-то в том, как были сказаны эти слова, тронуло сэра Филипа за душу.

– Клянусь честью, Уинслей, – воскликнул он с внезапной горячностью. – Мне кажется, вы сами от всего этого сильно пострадали!

Лорд Уинслей едва заметно улыбнулся.

– Ах вот как? Значит, вам так кажется? – спокойно поинтересовался он. – Что ж, мой дорогой друг, у каждого из нас свои проблемы и неприятности – смею думать, что мои не хуже тех, которые выпадают на долю куда более добродетельных мужчин, чем я. – Тут собеседник Эррингтона замялся, а потом спросил: – Я полагаю, вы повидаетесь с Ленноксом?

– Да – и прямо сейчас! – последовал ответ. – И я, пожалуй, вздую его так, что он будет на краю гибели!

– И правильно! Вот уж кого не стану жалеть! – сказал лорд Уинслей, и его руки почти подсознательно сжались в кулаки. – Надеюсь, вы понимаете, Эррингтон, что если бы не мой сын, я бы давным-давно пристрелил этого типа. Наверное, вы гадаете, да и не только вы, почему я этого не сделал. Но Эрнест – бедный мальчик! Он бы узнал об этом, а заодно и о причине. А его молодая жизнь тесно переплетена с моей. Почему я должен оставлять ему в наследство обесчещенное имя матери? Да и, ради всего святого, не хочется самому из себя делать дурака! – И лорд Уинслей резким движением прижал ладонь к глазам. – Устроить дуэль, развестись, как следует отстегать жену хлыстом – все это приведет к одному и тому же: публичному скандалу вокруг имени женщины, которая в этой ситуации будет выглядеть опозоренной. А скандалы липнут к людям, как пятна крови к рукам леди Макбет. Вы в вашем случае можете действовать – на вашу жену не может пасть даже тень каких-либо подозрений. Но я! О боже! Скольким же женщинам приходится отвечать за несовершенство этого мира!

Эррингтон ничего не ответил. Ему не дали этого сделать жалость и уважение к стоящему перед ним человеку. Перед ним стоял один из мучеников современной общественной жизни, мужчина, который, очевидно, понимал, что обесчещен собственной женой, но который ради своего сына скорее готов был ежедневно выносить личные страдания, на которые его обрекало его положение, чем позволить сыну расти, презирая собственную мать. В поведении лорда Уинслея можно было увидеть как мудрость, так и слабость, но, несомненно, ему было свойственно благородство и самоотверженность, которые следовало признать. Наконец лорд Уинслей заговорил более спокойно:

– Боюсь, я слишком много говорил о себе, Эррингтон, – простите мне это! Иногда мне казалось, что вы меня не понимаете…

– Этого больше никогда не будет, – искренне сказал Филип.

Лорд Уинслей, увидев в глазах своего собеседника сочувствие, ответил ему благодарным взглядом.

– Спасибо! – коротко сказал он, и мужчины, снова обменявшись сердечным рукопожатием, расстались. Лорд Уинслей проводил гостя до двери, а затем вернулся в апартаменты жены. В будуаре ее все еще не было, поэтому он без всяких церемоний прошел в гардеробную.

Там он и застал ее светлость – она в одиночестве стояла на коленях, положив голову на сиденье кресла. Все ее тело содрогалось от судорожных рыданий. Муж посмотрел на нее с затаенной болью в глазах – болью, смешанной с состраданием.

– Клара! – мягко произнес он. Леди Уинслей, словно распрямившаяся пружина, вскочила на ноги и встала лицом к мужу. Щеки ее раскраснелись, в глазах стояли слезы.

– Вы здесь? – сердито воскликнула она. – Да как вы посмели… – начала было она, но осеклась, наткнувшись на прямой, немигающий взгляд супруга.

– Это действительно достойно удивления, – негромко сказал он. – Мы имем дело с самой странной вещью на свете. Я – ваш муж – должен решиться на то, чтобы войти в комнату, в которой находитесь вы! Ничего более дикого не может быть. Но я должен вам кое-что сказать – нечто такое, что рано или поздно должно быть сказано. Так что лучше уж я сделаю это сейчас.

Лорд Уинслей помолчал немного. Клара тоже не произносила ни слова – в ее взгляде на мужа внезапно появилось выражение ужаса.

– Сядьте, – сказал ее супруг по-прежнему спокойно. – Вам придется проявить терпение – я же постараюсь быть по возможности кратким.

Ее светлость механически повиновалась и опустилась в низкое кресло. Затем она принялась теребить серебряную цепочку у себя на поясе, пытаясь изобразить абсолютное спокойствие, но сердце у нее колотилось. Она не представляла, что должно последовать дальше, – поведение мужа и его тон были совершенно необычными, новыми для нее.

– Вы меня только что обвинили, – заговорил он, – в том, что я шпион. Я никогда не опускался до чего-либо подобного по отношению к вам, Клара. Женившись на вас, я доверил вам мою жизнь, честь, имя. И хотя вы предали и то, и другое, и третье…

Леди Уинслей беспокойно задвигалась в кресле под прямым взглядом супруга.

– Повторяю, хотя вы предали и то, и другое, и третье, я сознательно закрывал глаза на крушение всех моих надежд, пытаясь оградить вас от сплетен. Видя же, какое несчастье вы причинили Эррингтонам… Ваша собственная горничная, Луиза Рено, которая предупреждала вас о своем намерении уволиться, рассказала мне все, что знала о вашем участии в том, что я могу назвать жестокостью по отношению к счастливой и ни в чем не повинной женщине, которая никогда ничем вас не обидела и чьего мужа вы называете…

– Вы верите лжи, которую сочиняет прислуга? – внезапно в ярости выкрикнула леди Уинслей.

– А разве вы не поверили в ложь сэра Фрэнсиса Леннокса, который менее честен, чем любой слуга? – возразил ее муж, и в его голосе появились гневные нотки. – И разве не вы распространили повсюду его выдумки как правду? Однако, что касается вашей горничной, то я тоже усомнился в правдивости рассказанной ею истории. Она заверила меня, что знает, сколько денег вы взяли с собой вчера и с какой суммой вернулись. Еще она сообщила, что единственным местом, которое вы посетили утром, был театр «Бриллиант». Кроме того, она сказала, что, когда пришла телеграмма от Леннокса, которую она видела своими глазами, ей не составила труда сложить вместе два и два. Особенно когда она увидела, как вы читаете купленное вами письмо. Более того… – лорд Уинслей сделал небольшую паузу. – Она слышала кое-какие разговоры между вами и сэром Фрэнсисом, в частности, тот, который состоялся летом во время садовой вечеринки в поместье Эррингтон-Мэнор. Вы называете меня шпионом? Что касается вашего детектива, то вы оплачивали ее работу, точнее, кормили ее и держали около себя, чтобы она поспособствовала удовлетворению вашего тщеславия и залечила раны, нанесенные вашему самолюбию. А тот факт, что она стала информатором, работающим против вас, нисколько не удивителен. Радуйтесь, что ее сведения не угодили в чьи-нибудь более злонамеренные руки, чем мои!

И снова лорд Уинслей сделал небольшую паузу. Его супруга по-прежнему не произносила ни слова, но губы ее нервно дрожали.

– И все же я не хотел во все это верить, – с печалью в голосе продолжил супруг, – пока Эррингтон не пришел ко мне, не продемонстрировал мне то письмо и не поведал обо всех своих несчастьях. Но даже тогда я подумал, что дам вам еще один шанс. Именно поэтому я привел его к вам и задал главный вопрос при нем. Но одного взгляда на ваше лицо мне хватило, чтобы понять, что вы виновны, хотя вы это и отрицали. Честно говоря, мне было бы приятнее, если бы вы во всем признались! Но что об этом теперь говорить? Подлость сделана. Я верю в то, что она не является непоправимой. Конечно же, я считаю, что вам следовало проявить осторожность и получше разузнать, правду ли рассказал вам сэр Фрэнсис Леннокс. Он человек ненадежный, о чем бы ни шла речь. Возможно, вы считали иначе…

Тут лорд Уинслей словно осекся и вгляделся в лицо жены с горестным вниманием.

– Да, Клара, я могу поверить, что вы считали иначе, – но теперь? Неужели вы гордитесь тем, что делили его расположение с… Вайолет Вер?

Ее светлость издала крик отчаяния и закрыла лицо ладонями, и этот жест поразил ее мужа в самое сердце. Когда он снова заговорил, голос его дрожал.

– Да, лучше спрячьте его, Клара! – сдерживая эмоции, произнес он. – Спрячьте это лицо, которое я так любил, эти глаза, которые, как я мечтал, станут солнцем, которое осветит всю мою жизнь! Клара, Клара! Что я могу сказать вам, падшая роза женского племени? Как могу я… – его светлость внезапно склонился над супругой, словно собираясь приласкать ее, но не сделал этого и испустил короткий судорожный вздох. – Вы считали, что я слеп, Клара! – заговорил он теперь совсем тихо. – Не вижу своего бесчестья, вашей неверности. Поверьте мне, если бы вы взяли мое сердце в ладони и капля за каплей выдавили бы из него всю кровь, я и в этом случае не страдал бы больше, чем мне довелось страдать! Почему я так долго молчал? Неважно. Но теперь, теперь, Клара, такая наша семейная жизнь должна кончиться!

Ее светлость отшатнулась от супруга.

– Что ж, тогда покончите с ней! – пробормотала она придушенным голосом. – Делайте что хотите. Можете развестись со мной.

– Да, – задумчиво произнес лорд Уинслей. – Я могу развестись с вами! Как вы понимаете, защититься от этого будет невозможно. Если потребуются свидетели, они найдутся даже среди нашей прислуги. Вы, ответчица по делу, не сможете опровергнуть обвинения, а я как истец выиграю процесс, потому что правда на моей стороне. Вы понимаете это, Клара? Вы, хорошо известный в обществе лидер определенного социального круга, гордая красавица, одна из законодательниц моды, леди, чьему положению в обществе завидуют, – вы станете объектом грубых насмешек юристов. Даже сам судья, вероятнее всего, не удержится, чтобы не поупражняться в пошлом остроумии на ваш счет. Ваши лучшие друзья растерзают ваше имя в клочья. Газеты, описывая ваши делишки, изобразят их в самом дурно пахнущем виде. А честные домохозяйки, читая репортажи о вашем падении с пьедестала, будут благодарить Бога, что они чище и благонравнее вас телесно и духовно. И последнее – но лишь по порядку, но не по важности: подумайте о том, что, когда к вам подкрадется старость и ваша красота увянет, единственным воспоминанием о вас, которое останется у вашего взрослого, возмужавшего сына, станет то, что будет заставлять его краснеть, – память об обесчещенной матери!

– Это жестоко, жестоко! – закричала леди Уинслей, отняв ладони от лица и тщетно стараясь сдержать рвущиеся наружу рыдания. – Зачем вы говорите мне такие вещи? Почему вы женились на мне?

Лорд Уинслей схватил руки супруги и какое-то время удерживал их в своих.

– Почему? Потому что я любил вас, Клара, – со всей силой и нежностью, на которые способно мужское сердце. Когда я впервые увидел вас, вы показались мне самим воплощением девичьей чистоты и непорочности! Период ухаживания и первые месяцы семейной жизни… не знаю, чем они были для вас, но для меня временем наивысшего счастья. Когда родился наш мальчик, мое обожание, трепетность моего отношения к вам лишь еще больше выросли. Вы были в моих глазах святой. Мне хотелось встать на колени и попросить, чтобы эти маленькие ручки благословили меня. – Тут лорд Уинслей осторожно отпустил пальцы супруги, которые он все еще крепко сжимал. – Потом все изменилось. Что изменило вас, я понятия не имею, но мне всегда казалось, что произошло что-то противоестественное, ужасное, чудовищное! Мои чувства к вам никуда не делись, в этом я могу поклясться! Будь проклят тот мужчина, который повернул ваше сердце против меня! И проклятие мое имеет такую силу и настолько справедливо, что я чувствую, что когда-нибудь оно исполнится.

Лорд Уинслей замолчал и, казалось, погрузился в размышления.

– Кто в истории с Эррингтоном является большим злом, более подл и омерзителен, чем Фрэнсис Леннокс? – снова заговорил его светлость. – Разве он не пытался повлиять на супругу Эррингтона и настроить ее против мужа? Какая была главная цель этого? Но, Клара, он бессилен против чистоты и невинности Тельмы. Что же, во имя всего святого, дало ему власть над вами?

Леди Уинслей опустила голову, и кровь резко прилила к ее лицу.

– Вы сказали достаточно! – злобно пробормотала она. – Если вы решились на развод, умоляю, выполните свое намерение без каких-либо проволочек. Я больше не могу говорить с вами! Я… я устала!

– Клара, – торжественно произнес ее супруг, и в глазах его мелькнуло странное выражение, – я скорее убью вас, чем разведусь с вами!

В голосе и тоне лорда было что-то настолько искреннее, неподдельное, что сердце ее светлости от страха забилось еще быстрее.

– Убьете меня? Убьете? – пролепетала она побелевшими губами.

– Да, убью вас, – повторил его светлость, – как это сделал бы француз или итальянец – и принял бы все последствия этого. Да. Но англичанин скорее протащил бы вашу душу и вашу женскую репутацию через весь кошмар публичного скандала! Возможно, у меня странный характер, но уж каков есть, таков есть. В нашем обществе есть уж слишком много высокородных семейств, чья аморальность и распущенность очевидна для насмешливой, ухмыляющейся толпы. Но начнем с того, что я никогда бы не решился отдать ей на поругание честь матери моего сына, как кость собакам, чтобы они устроили грызню за нее. Нет. Я хочу сделать вам другое предложение…

Лорд Уинслей умолк. Клара в ожидании смотрела на него. После небольшой паузы он продолжил говорить – методично, бесстрастно, деловым тоном.

– Клара, я намерен уйти от вас! Я возьму с собой мальчика и исчезну из этой страны, дав вам полную свободу и избавив вас от всех неприятностей. Скандала по этому поводу не будет, потому что я стану держать вас в курсе по поводу своих перемещений. Если же в какой-то момент я потребуюсь вам, чтобы создать внешнее впечатление, будто все в полном порядке – или же для того, чтобы защитить вас от клеветы – можете на меня положиться: я сразу же, без какой-либо задержки, вернусь к вам. Эрнесту путешествие принесет много пользы – его образование станет одним из важных мотивов моего отъезда. Всем людям нашего круга хорошо известно, что я забочусь о будущем сына. Более того, если он будет находиться со мной и под моим надзором, ему просто не нужно будет знать о вас ничего такого, что… что говорило бы против вас. Я всегда учил его слушаться вас и в душе уважать.

Помолчав немного, лорд Уинслей снова заговорил, на этот раз несколько задумчиво:

– Когда он был совсем маленьким, он спрашивал, почему вы не любите его. Мне иногда было очень тяжело слышать от него такие слова. Но я всегда говорил ему, что вы его любите, но вам нужно совершать так много визитов и принимать и развлекать стольких друзей, что у вас просто не хватает времени на то, чтобы играть с ним. Не думаю, что он вполне понимал меня, но я старался изо всех сил!

Его светлость снова замолчал. Клара снова закрыла лицо ладонями, и лорд Уинслей услышал приглушенные рыдания.

– Я думаю, – негромко и спокойно сказал он, – что в его молодом сердце таится большое почтение к вам. Это чувство, возможно, в большей степени состоит из боязни, чем из любви, но это лучше, чем презрение. Я всегда буду учить его всей душой уважать вас. Но я полагаю, что при нынешнем положении вещей, если я освобожу вас от всех ваших обязанностей по отношению к вашему мужу и сыну, то… умоляю вас, Клара, не мучьте себя по этому поводу, в этом нет смысла. Клара…

Повинуясь внезапному порыву, леди Уинслей бросилась к ногам мужа и разразилась бурными рыданиями, которые она была не в силах сдержать.

– Убей меня, Гарри! – лепетала она, прижимаясь к нему. – Убей меня! Не говори со мной так! Не оставляй меня! О, боже! Не презирай меня так сильно! Ненавидь меня, ругай меня, бей – делай что угодно, но не оставляй меня так, словно я какая-то вещь, к которой тебе не хочется прикасаться. Я знаю, что я такая и есть, но боже мой, Гарри! – Клара еще крепче прижалась к ногам супруга. – Если ты оставишь меня, я не стану больше жить, я не смогу! Неужели у тебя нет жалости? Неужели ты бросишь меня одну, совсем одну, чтобы я умерла от твоего презрения и стыда перед собой!

И Клара низко, к самому полу склонила голову, захлебываясь слезами.

Лорд Уинслей некоторое время молча смотрел вниз, на нее.

– От стыда перед собой! – повторил он. – Моя жена…

Затем он подхватил свою супругу с пола, поднял и осторожно прижал к груди, словно она была больным или раненым ребенком, и стал смотреть, как она плачет в его объятиях, спрятав лицо и содрогаясь всем телом.

– Бедная душа! – прошептал он, обращаясь скорее к себе, чем к ней. – Бедная слабая женщина! Тише, тише, Клара! Все уже в прошлом. Ты больше не услышишь от меня ни одного упрека. Я… я не могу делать тебе больно, потому что когда-то я так любил тебя… Но сейчас, сейчас… что еще мне остается, кроме как оставить тебя? Так ты будешь счастливее. Ты станешь совершенно свободной, тебе не нужно будет даже думать обо мне – разве что как об умершем, которого давно похоронили…

Клара оторвала голову от груди лорда Уинслея и жалобно посмотрела на него.

– Значит, ты не дашь мне шанса? – всхлипнула она. – Ни одного? Как жаль, что я плохо тебя знала и понимала. Да, я была вероломной, злой, лживой – но я совсем не счастлива, Гарри. Я никогда не была счастливой с тех пор, как стала обманывать тебя! Неужели ты не дашь мне хотя бы маленькую надежду, что я могу снова завоевать твою любовь – нет, не любовь, но хотя бы жалость? О, Гарри, я потеряла все, все…

Голос леди Уинслей прервался – она больше не могла произнести ни слова.

Лорд Уинслей осторожно погладил ее по волосам.

– Сейчас ты говоришь, повинуясь порыву, Клара, – грустно, но с нежностью сказал он. – Ты не знаешь, насколько ты сильна или слаба. Бог не позволяет мне судить тебя слишком сурово! Если ты этого не хочешь, я пока не стану оставлять тебя. Я подожду. Расстанемся мы или будем вместе – пусть это решат твои поступки, твои взгляды на этот вопрос и твои слова. Ты понимаешь, Клара? Мои чувства тебе известны. На данный момент я готов предоставить тебе решать мою судьбу. – Лорд Уинслей печально улыбнулся. – Но что касается любви, Клара, то, боюсь, отогреть и оживить нашу бедную, погибшую любовь не в силах ничто. Может быть, мы сможем, взявшись за руки, постоять над ее телом и сказать, что оба сожалеем о ее гибели, – но подобное раскаяние всегда приходит слишком поздно!

Он вздохнул и осторожно отстранился.

Клара приблизила свое припухшее, залитое слезами лицо к его лицу.

– Ты не поцелуешь меня, Гарри? – дрожащим голосом спросила она.

Его светлость заглянул ей в глаза, и с его губ сорвалось восклицание, похожее на стон. По всему его телу пробежала судорога.

– Я не могу, Клара! Не могу – да простит меня бог! Пока не могу!

После этих слов лорд Уинслей склонил голову и ушел. Она какое-то время прислушивалась к затихающему эху его твердых шагов. Затем с виноватым видом подобралась к боковой двери, открыла ее и наблюдала за тем, как силуэт мужа удаляется и наконец совсем исчезает.

– Почему я никогда не любила его до этого момента? – всхлипнув, тихонько пробормотала она себе под нос. – А теперь он презирает меня настолько, что даже не хочет поцеловать. – Клара прислонилась к полуоткрытой двери в смутной надежде, что муж решит вернуться. Но вместо его шагов она вдруг услышала другие, причем с другой стороны коридора. Это отчасти застало ее врасплох. Оказалось, что это Эрнест. Он выглядел как на картинке – настоящий эталон красивого и здорового мальчика. Ребенок собрался на свою обычную для этого времени поездку верхом. При виде матери он с образцовой вежливостью приподнял свой головной убор и сказал:

– Доброе утро, мама!

Леди Уинслей посмотрела на него с совершенно новым интересом, удивляясь красоте паренька, свежести его румяного лица, ясности ярко-голубых глаз. Он же, со своей стороны, был потрясен – его мать, гордая, красивая, хладнокровная женщина по каким-то причинам недавно плакала. Эрнест понял это сразу, в первый же момент. Его молодое сердце забилось чаще, когда она своей рукой, унизанной кольцами с ярко сверкающими драгоценными камнями, взяла его за руку и притянула ближе к себе.

– Ты собираешься в парк? – мягко спросила она.

– Да, – ответил мальчик, но тут же, вспомнив уроки вежливости и послушания, добавил: – Если я не нужен вам.

Леди Уинслей едва заметно улыбнулась.

– Получается так, что ты мне никогда не нужен, – не так ли, Эрнест? – с грустью спросила она. – Мне совсем никогда не нужен мой мальчик.

Голос ее дрогнул, и Эрнест удивился еще больше.

– Если вы все-таки захотите, чтобы я остался, я останусь, – решительно заявил подросток, охваченный рыцарским желанием утешить неожиданно проявившую к нему нежность мать, чем бы она ни была опечалена.

Глаза ее светлости снова наполнились слезами, но она попыталась рассмеяться.

– Нет, мой дорогой, не сейчас – беги, развлекайся. Приходи ко мне, когда вернешься. Я буду дома целый день. И еще – погоди-ка, Эрнест… ты не поцелуешь меня?

Мальчик широко раскрыл глаза в уважительном изумлении, и его щеки порозовели от удивления и радости.

– Ну конечно же, мама!

И свежие розовые губы Эрнеста коснулись губ ее светлости с неподдельной сердечностью. Леди Уинслей на мгновение привлекла его к себе, а затем пытливо заглянула в глаза.

– Скажи отцу, что ты поцеловал меня, ладно? – попросила она. – Не забудь!

Затем ее светлость на прощание помахала сыну рукой и вернулась в свою комнату. Мальчик отправился дальше по своим делам, несколько озадаченный – может, мама все-таки любит его? Если так, он был бы этому очень рад! Ох, как рад! И как же жаль, что он не знал этого раньше!

Глава 29

Плевать мне на обычаи, на веру, на закон,

Все, что я видел в жизни, ни во что не ставлю,

Над всем смеюсь и все ругаю, осознав,

Что Смерти час уж близко!

Уильям Винтер

Первая мысль Эррингтона после того, как он покинул дом Уинслеев, состояла в том, чтобы встретиться с сэром Фрэнсисом Ленноксом и потребовать объяснений. Он не понимал мотивов, которые могли сподвигнуть этого мужчину на столь чудовищные подлость и обман. Разгневанный, доведенный до белого каления, сэр Филип был полон решимости выяснить все с Ленноксом до конца, к каким бы последствиям это ни привело.

– Никакими извинениями он не отделается, – возбужденно бормотал себе под нос Эррингтон. – Вот ведь негодяй! Он лгал совершенно намеренно – и, видит бог, он за это заплатит!

Поначалу Филип быстро направился в сторону Пиккадилли, но затем внезапно вспомнил, что у него с собой нет оружия. Даже трости, с помощью которой он мог хоть как-то осуществить свое намерение задать сэру Фрэнсису трепку. Он вспомнил про тяжелый кнут для лошадей, который висел над каминной доской в его комнате. Поэтому нанял экипаж, который отвез его обратно домой, где он решил захватить с собой инструмент для наказания, прежде чем отправляться дальше. К своему удивлению, он обнаружил перед входной дверью Лоримера, который как раз собирался позвонить в звонок.

– Откуда вы? Я думал, вы в Париже! – воскликнул Филип.

– Я вернулся вчера ночью, – начал было Джордж, но как раз в этот момент Моррис открыл дверь, и Филип, взяв своего друга под руку, торопливо проводил его в дом. В пять минут он успел рассказать Джорджу обо всех своих неприятностях – и объяснить суть недопонимания, касающегося Вайолет Вер и последующего отъезда Тельмы. Лоример слушал его с выражением неподдельной боли и страдания на честном лице.

– Фил, вы были дураком! – подытожил он весьма откровенно. – Полным дураком, вы уж извините меня за такие слова. Вам следовало сразу же рассказать все Тельме – она последняя женщина в мире, которая должна была находиться в неведении по поводу всего этого. Чувства Невилла? Да к чертям чувства Невилла! Наверняка бедная девочка каких только россказней не наслушалась, пока все это крутилось. Некоторое время она была печальна – это заметил Дюпре. И был еще один эпизод, который произошел в Эррингтон-Мэнор в ночь, когда устраивали садовую вечеринку, – тогда моя игра на органе как-то уж слишком тронула Тельму, вызвала у нее бурные эмоции.

Филип слушал друга в мрачном молчании. Как же так получилось, думал он, что другие, подчас почти посторонние люди, заметили, что Тельма выглядит несчастной, а он, ее муж, был слеп и не обратил на это внимания? Он не мог этого понять, а между тем такие вещи происходят очень часто. Наши самые близкие и дорогие люди часто не замечают наших страданий, потому что мы не хотим тревожить и расстраивать их. Вот они и предпочитают думать, что с нами все в порядке, даже когда все остальные ясно понимают, что все плохо. Они до последнего момента отказываются видеть печать смерти на наших лицах, хотя незнакомец даже мимоходом замечает ее.

– Кстати, о Ленноксе, – сказал Лоример, с сочувствием глядя на друга, – я пришел, чтобы поговорить с вами о нем. У меня есть для вас кое-какие новости. Он в самом деле отъявленный подлец и негодяй. Вы вправе отделать его так, как ваша душа пожелает, потому что он грубо оскорбил вашу жену.

– Оскорбил! – в ярости воскликнул Эррингтон. – Как… Что…

– Дайте мне сказать! – сказал Лоример и успокаивающим жестом положил ладонь на плечо Филипа. – Тельма вчера побывала у моей матери и поведала ей, что предыдущим вечером, когда вы уехали, Леннокс, воспользовавшись вашим отсутствием, заявился сюда и стал домогаться ее. Тельме, по сути, пришлось с ним бороться и даже ударить, чтобы освободиться из его объятий. Моя матушка посоветовала ей все вам рассказать. В тот момент Тельма, очевидно, не собиралась уезжать, потому что ответила, что все вам сообщит, как только вы вернетесь в Лондон. И если бы не вмешалась леди Уинслей, то, весьма вероятно, что… эй, вы куда собрались?

Последние слова Лоримера были вызваны тем, что Филип, не слушая больше, бросился к двери.

– За моим кнутом! – последовал ответ.

– Что ж, я одобряю! – заявил Лоример. – Но подождите секунду и послушайте, как все было задумано. Красота Тельмы свела Леннокса с ума. Чтобы заручиться ее расположением, как он рассчитывал, он приписывает вам свою же любовницу, Вайолет Вер, – то, что вы действительно посещали театр «Бриллиант», дало ему для этого возможность. Что же касается участия леди Уинслей во всей этой гнусной истории, то причина его – чисто женская злость из-за того, что вы женились, а также ненависть к той, которая является полной противоположностью ей самой и которой вы отдали свою любовь. Леннокс использовал леди Уинслей как инструмент, и Вайолет Вер тоже, у меня в этом нет никаких сомнений. Все кристально ясно. Случившееся – результат огромного недоразумения, одна из тех крайне неприятных вещей, которые весьма часто разрушают мир и покой самых порядочных, безобидных и ни в чем не повинных людей. Но вина за все это лежит на вас, дорогой мой друг!

– На мне?! – с изумлением воскликнул Филип.

– Конечно! У Тельмы душа совершено открытая, прозрачная – вам не надо было ничего держать от нее в секрете, даже если речь шла о мелочах. Она не из тех женщин, которые постоянно находятся «в полной готовности», – не умеет воспринимать жизнь так, как это делает большинство из нас, по-боевому. Она не понимает, что вокруг нее могут быть наушники и шпионы, не готова к предательству, тем более со стороны якобы друзей. Она воспринимает все таким, каким это кажется внешне, не подозревая, что за некоторыми вещами могут скрываться хитроумные и злокозненные замыслы. Жаль, конечно, что дело обстоит именно так, что ей не хватает житейской мудрости и она не видит лжи и коварства так же ясно, как мы все! Но, так или иначе, ваш план верен – сначала встреча с Ленноксом, а затем – поездка следом за Тельмой. Вряд ли она уже успела уехать из Халла – в Норвегию в это время года суда почти не ходят, вы ее перехватите, я уверен.

– Боже правый, Лоример! – внезапно сказал Эррингтон. – Клара Уинслей уже не знает, за что еще ей ухватиться. Вы знаете, что она имела наглость предположить, что вы – не кто-нибудь, а вы – влюблены в Тельму!

Лоример покраснел и негромко рассмеялся.

– Надо же, как любезно с ее стороны! Весьма ей обязан! Ну, а как вы к этому отнеслись, Фил?

– Как отнесся! Да вообще никак, – ответил Филип с теплотой в голосе. – Разумеется, я понимал, что эти слова продиктованы исключительно ее злобой, – в той ситуации, в которой Клара находилась, она от ярости готова была сказать все что угодно.

Лоример посмотрел на друга с внезапной нежностью в голубых глазах. А затем снова рассмеялся, хотя и несколько натянуто, и сказал:

– Идите, старина, и в самом деле прихватите с собой кнут! Мы загоним Леннокса в нору. О! А вот и Бритта!

В этот момент в комнату действительно торопливо вошла маленькая горничная – дрожащими губами она спросила, можно ли ей сопровождать сэра Филипа в его поездке в Норвегию.

– Потому что, если вы не найдете фрекен в Халле, вам придется отправляться в Альтен-фьорд, – пояснила Бритта, сложив ладони на переднике, – а вы там без меня не управитесь. Вы не представляете, что такое Норвегия в самый разгар зимы, когда солнце спит. Для того, чтобы передвигаться, вам потребуется северный олень – а ни один англичанин не умеет править северным оленем. И еще, – тут глаза Бритты наполнились слезами, – вы, наверное, не подумали, что во время путешествия фрекен может очень сильно заболеть, и, когда мы найдем ее, может случиться так, что она будет на грани смерти…

Больше Бритта не смогла сдерживаться, и из самой глубины ее честного любящего сердца вырвались громкие рыдания.

– Не говорите, не говорите так, Бритта! – горячо возразил Филип. – Я этого не вынесу! Конечно же, вы поедете со мной! Я не оставлю вас здесь ни за что на свете! Подготовьте все необходимое …

С этими словами Эррингтон стал с лихорадочным нетерпением рыться на одной из боковых книжных полок, пока не нашел железнодорожное расписание, которое, оказывается, искал.

– Так, вот. Есть поезд, который отправляется до Халла в пять утра. Мы поедем на нем. Скажите Моррису, чтобы упаковал мой складной саквояж, а вы доставьте его на железнодорожную станцию Мидлэнд сегодня днем. Вы меня понимаете?

Бритта с готовностью кивнула и отправилась заниматься сборами. Между тем Филип, находящийся в состоянии крайнего нервного возбуждения, бросился к Невиллу, чтобы дать ему перед отъездом кое-какие инструкции, а также прихватить кнут.

Лоример, на несколько минут оставшийся в одиночестве, уселся на легкий стул и принялся с рассеянным видом листать лежащие на столе газеты. Однако мыслями он был очень далеко. В какой-то момент он прикрыл глаза ладонью, словно свет лампы слишком сильно резал их. Когда же он отнял от лица ладонь, его ресницы были мокры от слез.

– Какой же я дурак! – с раздражением пробормотал он. – Ах, Тельма, Тельма, дорогая! Как бы мне хотелось отправиться вслед за вами, найти и утешить вас! Бедная, нежная, решительная душа! Уехать вот так, подумав, что вы нежеланны… Вы – нежеланны! Бог мой! Если бы вы только знали, до какой степени вы желанны по крайней мере для одного мужчины, который стал тосковать по вам с того самого момента, когда впервые увидел ваше прекрасное лицо! Почему я никак не могу вырвать вас из сердца, почему не могу полюбить кого-нибудь еще? Ах, Фил! Добрый, щедрый, правильный старина Фил! Он ни о чем не подозревает.

Лоример встал и беспокойно заходил взад-вперед по комнате.

– Ясно, что мне вообще не следует быть здесь, – я должен уехать из Англии, причем надолго, до тех пор, пока не совладаю с собой. Вопрос, однако, в том, удастся ли мне это хоть когда-нибудь. Сигурд был умный парнишка, он сумел найти простой способ уйти от всех этих проблем. Ну, предположим, что я последую его примеру. Нет – для здравомыслящего человека это трусость, хотя, возможно, это был бы выход!

Джордж ненадолго остановился с задумчивым выражением на лице.

– Так или иначе, – произнес он почти неслышно, – я не могу оставаться здесь и дожидаться ее возвращения. Я просто не доверяю себе – еще скажу какую-нибудь глупость. Я знаю, так и будет! Вот что, отвезу-ка я мою матушку в Италию – она как раз хочет туда поехать. А потом останусь там с Лавлейсом. Это будет неплохая смена обстановки – я смогу как следует побороться с собой. Вдруг все же удастся каким-то чудом одержать победу над чувствами! Хорошо, конечно, когда есть возможность прикончить соперника в схватке, но вот вопрос – может ли человек убить свое внутреннее я, мрачное, недовольное, себялюбивое? И если не может, хорошо это или плохо?

Лоример собирался как следует подумать над этим, но тут в комнату вошел Эррингтон, собранный для путешествия и с кнутом в руке. За последние несколько минут его воображение нарисовало ему несколько страшных картин, изображающих в преувеличенном виде все те ужасы, с которыми должна столкнуться Тельма по дороге в Альтен-фьорд. В результате Филип пришел в состояние исступленного раздражения и тревоги.

– Пойдемте, Лоример! – вскричал он. – Нельзя терять времени! Бритта знает, что делать – она встретит меня на станции. Я не могу больше ни минуты оставаться в этом проклятом доме – мне нечем дышать. Пойдемте же скорее!

Выскочив в вестибюль, он приказал Моррису вызывать кеб. Затем, дав верному старому слуге последние инструкции, обменялся рукопожатием с Невиллом, который, стоя у двери с печальным лицом, наблюдал за отъездом своего патрона, и шагнул за порог. Кеб с Эррингтоном и Лоримером быстро покатил в сторону жилища Фрэнсиса Леннокса. Однако, выехав на Пиккадилли, экипаж, попав в плотный поток транспорта, вынужденно замедлил ход настолько, что Филип, чье нетерпение нарастало с каждой секундой, не смог этого выдержать.

– Боже правый! Мы движемся со скоростью пешей похоронной процессии! – пробормотал он. – Послушайте, Лоример, давайте выйдем! Остаток пути мы можем пройти пешком.

Мужчины приказали кебмену остановиться, расплатились и быстро зашагали вперед. Эррингтон при этом то и дело с силой сжимал в кулаке рукоятку своего замечательного кнута, который он держал в одной руке с тростью параллельно ей, дабы не привлекать излишнего внимания.

– Трус и лжец! – бормотал он себе под нос, думая о человеке, которого собирался примерно наказать. – Он заплатит за свой подлый обман – клянусь богом, еще как заплатит! Много пройдет времени, прежде чем он в следующий раз решится показаться на людях!

Затем Филип обратился к Лоримеру:

– Он наверняка будет кричать: «Полиция! Полиция!» И постарается выскочить в дверь. Встаньте около нее и прислонитесь к ней спиной, Лоример! Мне все равно, какую сумму штрафа мне придется заплатить, но я должен отделать его как следует!

– Хорошо! – ответил Лоример.

Мужчины еще больше ускорили шаг. Когда они приблизились к апартаментам над модным ювелирным магазином, которые снимал сэр Фрэнсис Леннокс, они обратили внимание на небольшую процессию, которая двигалась прямиком к ним с противоположной стороны. Четверо мужчин несли что-то, двигаясь преувеличенно осторожно и плавно. Процессия была окружена толпой мальчиков и мужчин, на чьих лицах лежала печать торжественной мрачности и испуганного интереса. Возглавляли процессию двое полицейских, шагавших медленно и с очень серьезным видом.

– Вы только что сказали что-то о пешей похоронной процессии, – внезапно произнес Лоример. – Эта группа людей выглядит очень похожей именно на нее.

Эррингтон ничего не ответил – он был одержим решимостью покарать и всерьез опозорить сэра Фрэнсиса.

«Я выгоню его с треском из всех клубов! – возмущенно думал он. – Даже люди из его окружения будут знать, какой он лжец. И, если смогу, постараюсь сделать так, чтобы он больше никогда и нигде не смел поднять головы!»

Полностью погруженный в эти мысли, Филип не замечал ничего, что происходило на улице. Последние слова Лоримера он едва расслышал. Поэтому был весьма удивлен и захвачен врасплох, когда им с Лоримером пришлось остановиться перед самой дверью ювелира, арендодателя Леннокса, а двое полицейских стали расчищать в толпе проход, негромко повторяя:

– Отойдите в сторону, джентльмены, пожалуйста! Посторонитесь немного.

Тем самым полисмены освобождали дорогу для четверых мужчин, несущих, как теперь стало ясно, деревянные носилки, накрытые простыней, под которой лежало нечто, по форме напоминающее человеческое тело.

– Что здесь происходит? – спросил Лоример, чувствуя, как по коже его, когда он задал этот простой вопрос, побежали мурашки.

Один из полицейских довольно охотно ему ответил:

– Несчастный случай, сэр. Сильно пострадал джентльмен. На вокзале Чаринг-Кросс он попытался вскочить в поезд, который уже тронулся. Ему зажало ногу, он упал под колеса, после чего его какое-то время волокло по земле. Врач говорит, что он не выживет, сэр.

– Кто он – как его имя?

– Его фамилия Леннокс, сэр, – по крайней мере, так указано на его карточке. Адрес указан именно этот. Как я понимаю, это сэр Фрэнсис Леннокс.

Эррингтон издал короткое восклицание ужаса. Как раз в этот момент из своего магазина вышел ювелир с весьма озадаченным видом и поднятыми руками.

– Несчастный случай? Боже правый! – воскликнул он. – Сэр Фрэнсис! Наверх, несите его наверх! Вам надо было обойти вокруг здания, к частному входу. Нельзя, чтобы его видели в магазине, – он распугает всех моих клиентов. Сюда, проходите пожалуйста! Проходите как можно скорее!

Процессия оказалась в здании. Изувеченное тело осторожно понесли между полированными стеклянными прилавками, на которых были выставлены роскошные украшения всевозможных цветов, размеров и форм, предназначенные для сильных мира сего. Медленно, шаг за шагом, носилки подняли на верхний этаж. Там, в шикарных апартаментах, обставленных почти с женской элегантностью, пострадавшего сняли с носилок и положили на бархатный диван, убрав с него последний номер газеты «Истина» и два романа Золя, чтобы на освободившееся место уложить голову несчастного, находившегося без сознания.

Эррингтон и Лоример стояли в дверях, оцепенев от внезапности случившегося, – они почти механически последовали за теми, кто нес пострадавшего наверх. Теперь они вместе с остальными наблюдали за тем, как врач, находившийся среди присутствовавших, осторожно снял простыню, накрывавшую лицо пострадавшего, обнажив его для всеобщего обозрения. Был ли это сэр Фрэнсис? Можно ли было считать это окровавленное, изуродованное месиво тем щеголеватым денди, каким всегда представал сэр Фрэнсис? Эррингтон вздрогнул и отвел взгляд от чудовищно изувеченного лица, уже почти мертвого в своей застывшей неподвижности. Наступила напряженная тишина. Врач наклонился над телом, осторожно и с явным знанием дела потрогал его в одном месте, в другом. Закончив осмотр, он слегка отпрянул и с безнадежным видом покачал головой.

– Ничего нельзя сделать, – прошептал он. – Абсолютно ничего!

В этот момент сэр Фрэнсис внезапно пошевелился, застонал и открыл глаза. Взгляд их был ужасен – в них стояла боль и что-то еще, сильнее, чем боль, – страх, панический страх, который, казалось, превосходил по силе телесные мучения.

Сэр Фрэнсис страдальчески уставился на окружавшие его лица – незнакомые, да он и не узнал бы никого из знакомых, даже если бы они оказались среди собравшихся вокруг дивана. В глазах его стоял вопрос – кто эти люди? Что происходит? Что означает то, что он видит? Смерть? Нет, нет! Мозг сэра Фрэнсиса бешено работал. Смерть? Что есть смерть? Темнота, чернота, уничтожение, нечто ужасное, невообразимое! Господи! Нет, он не умрет! Господи! Кто такой Бог? Неважно – он, сэр Фрэнсис, будет жить! Он будет бороться с этой тяжестью, с этим холодом, с этой глыбой льда, которая, лежа на нем, понемногу становится все холоднее, медленно остывает, остывает, дюйм за дюймом! Он вновь изо всех сил попытался шевельнуться и издал крик агонии, насквозь пронзенный чудовищной болью.

– Лежите спокойно! – сказал врач с сочувствием в голосе.

Сэр Фрэнсис его не услышал. Он боролся с телесной болью, и от усилий пот крупными каплями выступил у него на лбу. Затем он попытался приподняться, хватая ртом воздух, и затравленно огляделся, словно зверь, попавший в ловушку.

– Дайте мне бренди! – едва слышно пробормотал он, задыхаясь. – Скорее, скорее! Вы что же, собираетесь позволить мне умереть как собаке? Черт бы вас всех побрал!

Усилия, потраченные несчастным на то, чтобы двигаться и говорить, исчерпали его иссякающие возможности. В горле у него заклокотало. Он сжал кулаки и напрягся, словно собирался вскочить с дивана. Но тут ужасная судорога скрутила его. Глаза сэра Фрэнсиса закатились, взгляд остановился. Тело напряглось как струна, а затем обмякло и замерло. Он был мертв!

Врач, не торопясь, снова накрыл простыней то, что не было уже ничем – лишь изувеченными безжизненными останками.

– Все кончено! – коротко сказал он.

Эррингтон отчетливо слышал, как эти слова прозвучали в напряженной тишине. Все кончено! Неужели такое возможно? Так быстро? Кончено! Выходит, он, Филип Эррингтон, пришел слишком поздно, чтобы наказать того, кто посмел надругаться над честью его жены, – слишком поздно! Он все еще держал в руке кнут, которым собирался отхлестать этот исковерканный, изуродованный кусок человеческой плоти… тьфу! Филипу было омерзительно думать об этом, и он отвернулся, ощутив тошноту и головокружение. Он скорее ощупью, почти ничего не видя, спустился по лестнице. Следом за ним шагал Лоример.

В холле двое полицейских записывали подробности несчастного случая в блокноты. Покончив с этим, они ушли. Следом за ними отправился какой-то желтушного вида репортер, который горел желанием написать и опубликовать заметку «Ужасное несчастье», – во всяком случае, именно под таким заголовком ее напечатали в газетах на следующий день. Затем, довольно жизнерадостно балагуря, разошлись те, кто нес тело, прихватив с собой носилки. После этого ювелир, который, судя по всему, был не особенно расстроен внезапной смертью своего арендатора, в дружелюбных тонах побеседовал с врачом по поводу репутации и некоторых нехороших черт погибшего. Эррингтон и Лоример, пока они проходили через помещение ювелирного магазина, слышали, как хозяин говорил о человеке, о котором прежде им ничего не приходилось слышать, – а именно о леди Фрэнсис Леннокс. Муж покинул ее шесть лет назад, и все эти годы она, не жалуясь, вела жизнь студентки, изучающей искусство, в Германии, вместе с замужней сестрой, и своими силами, на собственные средства содержала маленького ребенка, мальчика пяти лет от роду.

– Он ни разу не послал ей ни фартинга, – сказал словоохотливый ювелир. – А она никогда ничего у него и не просила. Мистер Уиггинз, его юрист – фирма называется «Уиггинз Уиззер» и имеет офис в «Фернивалз-инн» – рассказал мне все о его делах. О да, он был настоящим мастером флирта – просто первоклассным! Правда, должен сказать, небогатым. Он, вероятно, тратил чуть больше тысячи в год на содержание маленькой каморки на Сент-Джонс-Вуд для Вайолет Вер. Этот тип остался должен мне пять тысяч фунтов. Однако мистер Уиггинз, не сомневаюсь, во всем разберется и поступит по справедливости. Я только что телеграфировал ему, сообщив о смерти сэра Фрэнсиса Леннокса. Не думаю, что кто-то будет жалеть о его гибели – за исключением, может быть, той женщины на Сент-Джонс-Вуд. Но я полагаю, что она сейчас ведет игру с более высокими ставками.

Казалось, последние слова подхлестнули ювелира, и он извлек из красивого сафьянового футляра великолепную подвеску с изумрудами и бриллиантами – настоящее произведение искусства, которое в его пальцах заиграло бликами и заискрилось, словно звезда в темную морозную ночь.

– Симпатичная вещица, не правда ли? – гордо спросил он. – Восемь сотен фунтов, и это еще дешево! Украшение заказано для мисс Вер два месяца назад герцогом Мурлэндским. Я узнал, что на днях он продал свою коллекцию картин. К счастью, она принесла ему крупную сумму, и я совершенно уверен, что она была израсходована как раз на это. Он готов продать все на свете, чтобы ублажить эту актрису. Странно, вы считаете? О, вовсе нет! Сейчас она просто невероятно популярна, хотя я лично не вижу в ней ничего особенного. Но я, знаете ли, не граф – так что мне частенько приходится уважать чужие вкусы!

Ювелир рассмеялся и вернул подвеску в ее гнездышко из янтарного цвета атласа, а затем в футляр. Эррингтон, которого шокировали эти легкомысленные слова, произнесенные в то самое время, когда в комнате наверху лежало изуродованное мертвое тело, неприбранное, неухоженное, взял Лоримера под руку, и они вдвоем вышли из лавки.

Оказавшись на улице и ощутив на лицах холодный зимний воздух, мужчины растерянно посмотрели друг на друга. Пиккадилли была запружена толпами людей. Все куда-то спешили, в воздухе то и дело раздавались крики кондукторов омнибусов и мальчишек, продающих газеты. Какие-то молодые люди, выходящие из ресторана «Сент-Джеймс-Холл», громко смеялись. Все выглядело как обычно? Но почему что-то должно было измениться? Какое может иметь значение смерть одного человека из миллиона? Исключение, правда, мог бы составить случай, если бы речь шла о человеке, который, словно факел, зажженный в темноте, освещал путь для всего человечества. Но смерть одного представителя высшего общества, следящего за модой, основной талант которого состоял в том, чтобы изящно и правдоподобно лгать, – кто станет печалиться из-за гибели такого? Общество, наоборот, инстинктивно вздохнет с облегчением, узнав, что его место осталось вакантным. Но Эррингтон все еще не мог забыть сцену, свидетелем которой стал. Его обуревал ужас и даже жалость, так что он какое-то время шел рядом с другом молча, не произнося ни слова.

– Мне бы хотелось избавиться от этой штуки! – сказал он вдруг, глядя на кнут в своей руке.

Лоример ничего не ответил. Он понимал чувства Филипа и осознавал, что ситуация складывалась достаточно мрачная. Быть вооруженным чем-то, пусть кнутом, с помощью которого предполагалось наказать человека, на которого сама Смерть так внезапно предъявила свои права, – это было, мягко говоря, неприятно. Но все же кнут не выбросишь на Пиккадилли – это привлечет внимание и вызовет толки. Наконец Филип заговорил:

– Оказывается, он все последнее время был фактически женат!

– Похоже на то, – сказал Лоример, и в его голосе довольно явственно прозвучало презрение. – Бог мой, Фил! Да он просто невообразимый негодяй!

– Давайте не будем больше ничего о нем говорить – он ведь мертв! – сказал Филип и ускорил шаги. – И что за ужасная смерть!

– Да уж, и в самом деле ужасная!

Друзья снова замолчали. Автоматически они свернули в сторону Пэлл-Мэлл.

– Джордж, – сказал Эррингтон со странной, торжественной и несколько испуганной интонацией, – мне кажется, что сегодня в воздухе будто витает смерть. Я не верю в предчувствия, но все же не могу перестать думать вот о чем: а что, если я найду мою Тельму мертвой?

Лоример резко побледнел. По всему его телу пробежала ледяная дрожь. Однако он умудрился выдавить из себя улыбку.

– Ради всего святого, старина, не думайте о таких ужасных вещах! Послушате, вы расстроены, и в этом нет ничего удивительного! А между тем вам предстоит длительное путешествие. Пойдите и поешьте как следует. Сейчас как раз два часа. А потом мы с вами отправимся в «Гаррик» и поговорим с Бо Лавлейсом – он самый подходящий человек для общения, когда нужно в чем угодно увидеть хорошее. А потом я отвезу вас на станцию Мидлэнд и провожу. Что скажете?

Эррингтон согласился на это предложение и попытался стряхнуть с себя мрачное настроение, которое установилось у него в душе. Однако неприятные предчувствия, словно тучи в предгрозовом небе, так и бродили в его сознании. Ему казалось, что он видит расстилающиеся перед ним безлюдные холмы Альтен-фьорда, белые, засыпанные снегом, резко контрастирующим с черными водами залива. Потом ему представилась Тельма, с разбитым сердцем возвращающаяся по пустынной местности сквозь холод и темноту в одинокий фермерский домик, стоящий за рощей из успевших зачахнуть сосен. Затем он стал думать о пещере, глубоко в которой другая Тельма спала последним, вечным сном. Вдруг в ушах у него зазвучал заунывный голос Сигурда. Бедный сумасшедший рассуждал о своих любимых цветах, трехцветных фиалках, сравнивая их с Тельмой и ее мыслями, и приговаривал:

«Одну за другой вы будете собирать ее мысли и играть с ними, словно это вот такие цветы. Горячей рукой вы будете портить их цвет, они будут вянуть и умирать. Но вы… Разве это не будет вам безразлично? Вас не будет это волновать! Ни один человек никогда не горюет по увядшим цветам – даже если это он сам собственной рукой сорвал их и погубил!»

Эррингтон предавался раздумьям, чувствуя болезненную тяжесть на сердце. Был ли он виноват в том, что случилось? Можно ли сказать, что он непреднамеренно – нет, он должен сказать это более определенно – что он пренебрегал Тельмой, ее обществом, пусть даже совсем чуть-чуть? Разве он не стал со временем, при всей своей истинной и страстной любви к ней, воспринимать ее красоту, ее привязанность к нему, ее повиновение как нечто само собой разумеющееся, как нечто положенное ему по праву? А во все месяцы жизни в Лондоне, когда ее здоровье ослабевало, а, следовательно, ей требовалось больше нежности – из-за внезапно проснувшейся тяги к политической и мирской славе, разве он не оставлял ее слишком часто одну, делая ее добычей хищного ощущения собственной ненужности, бесприютности и неприкаянности, а также мрачных мыслей, которые провоцирует одиночество?

Он начал от всей души винить себя за ужасное недоразумение, которое возникло из-за того, что он разделил секрет личного несчастья Невилла. Невилл был слаб и застенчив – он просто нервно ежился от стыда за то, что женщиной, которую он так преданно любил и которую в душе похоронил, в итоге оказалась скандально известная Вайолет Вер. Однако ему, Филипу, не стоило позволять впутывать себя в эту деликатную ситуацию – ему следовало сразу же обо всем рассказать Тельме. Он вспомнил неприятные слухи о его частых визитах к мисс Вер, которые несколько раз могли достичь ушей его жены. Впрочем, тогда он считал себя нисколько не замешанным и не заинтересованным в этой истории, а потому эти слухи показались ему безвредными, и он махнул на них рукой и ради Невилла не стал никому ничего объяснять. Он удовлетворился мыслью, что «если бы даже Тельма что-то такое услышала, она бы ни за что не поверила ни одному слову».

Он не понимал, в чем была его ошибка, но с тяжестью на душе осознавал, что где-то ее совершил. Несомненно, он гневно вскинулся бы, если бы кто-то шепнул ему на ухо слово «самонадеянность». Но именно в этом и заключался его промах – и ни в чем другом. Как много мужчин с благородным сердцем всерьез, хотя зачастую сами об этом не подозревают, страдают этим недостатком, наживая себе неприятности, казалось бы, ниоткуда. Сэр Филип не казался самодовольным мужчиной и с удивлением отверг бы такое обвинение, не осознавая, что этот недостаток у него существует. За всю свою жизнь он всего дважды ощущал настоящее смирение – когда стоял на коленях в ожидании предсмертного благословения матери и когда полюбил Тельму и сомневался, ответит ли взаимностью на его чувства столь совершенное и чистое существо. Кроме этих двух исключений, он всю жизнь придерживался высокого мнения о себе и был уверен, что у него должна быть лучшая, самая прекрасная в мире жена, – ему казалось, что это естественно. Ощущение невозможности того, чтобы его супруга могла поверить хоть слову, сказанному против него, шло от внутренней удовлетворенности собой – это не вязалось бы с его честным, открытым характером и не соответствовало бы его собственному представлению о себе. Теперь, когда в третий раз созданное в его голове совершенное мироздание сотряслось до самых оснований и он снова осознал тонкость грани между жизнью и смертью, он чувствовал себя озадаченным и несчастным. Его главной гордостью была Тельма – и вот она уехала! Снова и снова он прокручивал в голове ужасную мысль, которая вертелась у него в мозгу, словно наводящий тоску и уныние надоевший припев: «А что, если я приеду и обнаружу ее мертвой?!»

Погруженный в болезненные воспоминания, за ланчем он был очень молчаливым компаньоном Лоримеру. Друзья зашли в небольшой тихий ресторанчик, хорошо знакомый завсегдатаям Пэлл-Мэлл и Риджент-стрит. У самого Лоримера тоже имелись причины для молчаливости и столь же мрачного настроения и тревоги – разве он не любил Тельму так же, как ее муж, а может, и сильнее, учитывая, что его любовь была безответной? Не всегда обладание объектом любви усиливает степень обожания – известно, что мечты об идеальной страсти зачастую в тысячу крат превосходят реальность. Двое друзей за всю трапезу обменялись всего лишь несколькими словами. Хотя они честно пытались поддерживать жизнерадостный разговор на самые разные темы, у них ничего не вышло. Они уже почти покончили с легким десертом, когда кто-то вдруг поприветствовал их знакомым голосом.

– Это в самом деле Эррингтон – так и знал, что не могу ошибиться. Эй, ребята, как вы оба?

Перед ними стоял Сэнди Макфарлейн, почти не изменившийся, если не считать несколько отросшей клочковатой рыжей бороды. Друзья не видели его с самой их совместной поездки в Норвегию, и теперь поприветствовали его с искренней сердечностью – они обрадовались тому, что его появление немного отвлечет их от грустных мыслей.

– Вы откуда, Мак? – спросил Лоример, помогая вновь прибывшему усесться за их с Филипом столик. – Мы о вас ничего не слышали целую вечность.

– Для меня это было в основном приятное время, но в конце концов пришла пора мне поехать в Лондон – как говорится, лучше поздно, чем никогда. Как только я оказался здесь, все у меня пошло кувырком. Бог мой! Что за ужасное место! Правда, может, через некоторое время я к нему привыкну.

– Выходит, вы собираетесь здесь поселиться? – поинтересовался Эррингтон. – Я думал, вы планируете стать священником где-нибудь в Шотландиии.

Макфарлейн улыбнулся, и его глаза заискрились.

– Я немного изменил свои планы, – заявил он. – Видите ли, моя тетка в Глазго умерла…

– Понимаю, – грустно усмехнулся Лоример. – Вы приехали за деньгами старой леди?

– Бедная женщина! – сказал со вздохом Сэнди и покачал головой. – За несколько часов до смерти она порвала свое завещание, в которое был вписан Христианский благотворительный фонд, и стала думать о том, чтобы оставить весь свой хлам Фонду распространения знаний о Библии среди язычников, – но так и не успела осуществить свое намерение. Она отошла тихо и безропотно, словно заснувшая лань. И, поскольку завещания в итоге не оказалось, деньги достались мне, как ближайшему живому родственнику. Если ее дух наблюдает откуда-нибудь за происходящим на земле, должно быть, ему не по вкусу то, что все отошло мне после всех ее проклятий в мой адрес!

– И сколько же тебе досталось? – с улыбкой поинтересовался Лоример.

– Тысяч семьдесят или около того, – беззаботно ответил Макфарлейн.

– Отлично, Мак! – тоже с улыбкой сказал Эррингтон, стараясь сделать вид, что тема разговора его интересует. – Ты вы, значит, теперь богаты? Поздравляю вас!

– Богатство – это путы, – с претенциозным видом заявил Макйфарлейн, – путы и опасный соблазн для души и тела! – После этих слов шотландец рассмеялся и потер руки, а затем с искренним интересом в голосе спросил: – Кстати, как поживает леди Эррингтон?

– Очень хорошо, – торопливо ответил Филип, быстро переглянувшись с Лоримером, который все понял на лету. – Как раз сейчас она уехала погостить к друзьям. Я присоединюсь к ней сегодня днем.

– Жаль, что ее нет, – сказал Сэнди с разочарованным видом. – Что ж, я повидаюсь с ней, когда она вернется. Как долго ее не будет?

– Недолго – всего несколько дней, – сказал Эррингтон, и из его груди вырвался невольный вздох.

«Всего несколько дней! – подумал он. – Боже милостивый! А что, если я приеду и обнаружу ее мертвой?» – в очередной раз мелькнуло в голове у Филипа.

Макфарлейн заметил печальное выражение его лица, но предусмотрительно не стал никак это комментировать, удовлетворившись словами:

– У тебя жена, какую стоит иметь, – полагаю, ты и сам об этом знаешь. Я был бы рад засвидетельствовать ей свое почтение, как только она вернется. У меня есть ваш адрес, Эррингтон, – возьмете мой?

С этими словами Сэнди выручил Филипу небольшую визитную карточку, на которой карандашом был записан номер дома в лондонском Ист-энде. Филип взглянул на адрес с некоторым удивлением.

– Это там вы живете? – спросил он, подчеркнув свое удивление голосом.

– Да. Это самое дешевое съемное жилье, которое мне удалось найти в той округе. Женщина, его хозяйка, вполне приличного вида.

– Но с вашими деньгами, – возразил Лоример, который также заглянул в визитку, – меня удивляет такой выбор жилища. Мой дорогой, вы знаете, что это за место?

В глубоко посаженных решительных серых глазах Макфарлейна появилось задумчивое выражение.

– Да, я знаю, отлично знаю, – сказал он, отвечая на вопрос. – Это место, где концентрируются нищета, голод и преступность всех мастей. Там я нахожусь в самом центре всего этого – и именно там я хочу быть. Видите ли, с самого начала предполагалось, что я стану священником. То есть одним из тех степенных, неторопливых в движениях упитанных людей, которые вещают с кафедры проповедника о предначертаниях судьбы, первородном грехе и прочих подобных вещах, то есть занимаются пустой болтовней, от которой нет никакого толку ни одному человеку на свете. Если бы я занимался этой профессией, то, не сомневаюсь, с семьюдесятью тысячами моей тетушки мог бы вести комфортную и респектабельную жизнь эгоистичного человека, честно вступившего на путь весьма достойной, но совершенно бесполезной карьеры…

– Бесполезной? – с явной подковыркой перепросил его Лоример. – Вот что, Мак, будь поосторожнее! Служитель Господа – и бесполезный!

– Я полагаю, в этом мире очень мало настоящих служителей Господа, – задумчиво сказал Макфарлейн. – Большинство священников занимаются устройством собственных дел и вообще не думают ни о Христе, ни о Будде. Говорю вам, до нашей поездки в Норвегию у меня в голове все было шиворот-навыворот. Благодаря старому язычнику я перестал постоянно думать о деньгах. Он в этом смысле заслуживает куда большего уважения, чем многие из так называемых христиан. А что до его дочери – голубые глаза этой красавицы заставили меня испытать стыд за самого себя. Почему? Да потому, что я почувствовал, что, будучи священником официальной церкви, я стану лицемером, насквозь лживым, хотя и очень благоразумным человеком с нечистой совестью и не буду близок к реальным людям. Да-да, Эррингтон, есть в вашей жене что-то такое, что заставляет других людей подумать, прежде чем солгать. В общем, глядя на ее лицо и слушая разговоры ее старика фермера, я понял, что не смогу быть обыкновенным священником и что мне придется следовать Ветхому Завету в соответствии с тем, как я его понимаю. Сначала я решил, что буду работать за границей в качестве миссионера, но потом вспомнил про местных дикарей и решил в первую очередь заняться ими. А тут как раз очень кстати подоспели денежки моей тетки. В общем, я решил, что буду жить максимально экономно, а львиную долю средств тратить на нужды лондонских язычников. И будет самым правильным делать это, пока я жив, чтобы самому за всем присматривать. Я много раз видел, как человек хочет оставить свои земные богатства бедным, поскольку невозможно взять их с собой в могилу. Но в итоге получается так, что все каким-то чудесным образом тает, просачиваясь сквозь пальцы всяких «секретарей» или «распорядителей» какого-нибудь фонда, и тем, для кого предназначались деньги, не достается ничего. Не надо думать, что я ограничусь только проповеднической деятельностью в Ист-Энде, – этого там уже и так хватает с избытком. Бедняжка, у которой я арендовал помещение, в течение трех дней маковой росинки во рту не держала – пока я не заявился к ней и не поразил ее до глубины души, сняв ее комнаты и заплатив ей авансом. Она меня так благословляла, что, если бы вы это услышали, вы бы решили, что я в самом деле какой-нибудь святой. Как раз незадолго до моего визита у нее побывал какой-то «добрый» викарий и вместо обеда всучил ей религиозную брошюру. Понимаете, я хочу с самого начала стать для этих людей другом, даже еще до того, как смогу творить для них какое-то конкретное добро. Я собираюсь вникнуть в суть их проблем – а проблем в таких кварталах хоть отбавляй. Я собираюсь жить среди них и быть одним из них. Хочу вам напомнить, что сам Христос первым делом проявлял сочувствие к страждущим – а уж потом переходил к молитвам.

– Какой же вы хороший человек, Мак! – сказал Эррингтон, внезапно увидев своего грубоватого шотландского приятеля со странным акцентом в совершенно ином свете.

Макфарлейн даже покраснел от смущения.

– Чепуха, ничего подобного! – несколько нервно воскликнул он. – В конце концов, это чистой воды эгоизм – ведь я, по сути, целыми днями получаю наслаждение. Вчера ночью я нашел маленького увечного парнишку, который один сидел в сточной канаве и жевал картофельную шелуху. Я взял его и отвел к себе в комнату – он молча таращился на меня и мигал глазищами, словно сова. Там я угостил его тарелкой похлебки, а потом дал заесть имбирной коврижкой. Мой бог! Вы бы видели, как этот парнишка смеялся от радости. Это было поинтересней, чем смотреть спектакль в театре из ложи в бельэтаже, билет в которую стоят десять гиней.

– Святой боже, Сэнди, ну вы и молодец! – воскликнул Лоример, смеясь, чтобы скрыть более тонкие эмоции. – Я и понятия не имел, что вы, оказывается, такой.

– И я тоже, – просто сказал Макфарлейн. – Я никогда не задумывался о проблемах других людей, да что там, я даже никогда на раздумывал о содержании Ветхого Завета до того момента, как увидел вашу супругу, Эррингтон. – Макфарлейн передохнул минутку, а затем мрачно добавил: – Да, мне часто казалось, что она настоящий, живой ангел. И мне всегда хотелось заняться чем-то полезным, стоящим – с тех самых пор, как я с ней познакомился.

– Я скажу ей об этом, – сказал бедный Филип, испытывая боль в сердце от тоски по любви всей своей жизни, хотя на губах его в этот момент и играла улыбка. – Ей будет приятно это услышать.

Макфарлейн снова покраснел, словно стеснительный школьник.

– О, я даже не знаю, стоит ли, – сказал он торопливо. – Но она в любом случае замечательная женщина. Кстати, – резко поменял он тему, – вы слышали последние новости о преподобном Дайсуорси?

Эррингтон и Лоример ответили отрицательно.

Макфарлейн засмеялся, и его глаза блеснули.

– Совершенно очевидно, что вы никогда не читаете полицейскую хронику, – заметил он. – Мы как раз говорили о священниках – вот он очень любопытный экземпляр! Его разыскивали у него на родине в Йоркшире за то, что он крутил шашни с женщинами из своего тамошнего прихода. Как-то раз он заперся в помещении церковной общины с только что вышедшей замуж супругой одного из своих самых ярых сторонников. Он там прекрасно проводил время, пока его не выволок оттуда муж и не отделал как следует. Потом он уехал из тех мест и чуть ли не на следующий день объявился в Глазго.

Макфарлейн сделал паузу и снова расхохотался.

– И что дальше? – спросил Лоример с некоторым интересом. – Вы там с ним встретились?

– Я – да, но о нем, пожалуй, так нельзя сказать. Он был под слишком хорошим присмотром, чтобы нуждаться в моих услугах или в общении со мной. – Макфарлейн с довольным смешком потер свои большие руки. – Его окружала толпа разгневанных леди, а он призывал небеса в свидетели своей моральной и духовной чистоты. Он был без шляпы, с подбитым глазом, в пальто, покрытом грязью, а под руку его очень крепко держал полисмен. В общем, его обвинили в пьянстве в публичном месте, нарушении общественного порядка и недостойном поведении, и магистрат обошелся с ним довольно жестко. Дело было исключительно скандальным, и его приговорили к месяцу заключения в тюрьме и тяжелым общественным работам. Тяжелым общественным работам! Это здорово! Только представьте его, занимающегося тяжелым физическим трудом, – впервые, наверное, за всю его жизнь! Боже правый! Я так и вижу эту картину!

– Значит, он все-таки докатился до этого! – Эррингтон пожал плечами с усталым презрением. – Я знал, что так будет. Одно утешает – его карьера священника окончена!

– Не будьте в этом так уж уверены! – осторожно сказал Сэнди. – Существует еще Америка – там ее можно продолжить. В Америке он может прикинуться гонимым, жертвой, чуть ли не святым! Он может создать себе такую же дутую репутацию, как Генри Уорд Бичер. Никогда не угадаешь, когда может произойти что-то подобное – все-таки наш мир очень странное место!

Друзья вышли на улицу. Там Макфарлейн обменялся с Эррингтоном и Лоримером рукопожатиями и отправился по своим делам, пообещав Филипу зайти к нему, когда Тельма будет дома.

– Он в самом деле превратился в очень хорошего человека, – сказал Лоример, когда шотландец ушел. – Я никогда не думал, что он – такая серьезная и глубокая личность. Он стал филантропом.

– Мне кажется, он больше, чем обычный филантроп, – ответил Филип. – Филантропы часто очень много говорят и ничего не делают.

– Как и члены парламента, – с улыбкой заметил Лоример.

– Совершенно верно. Кстати – я снял свою кандидатуру.

– Сняли? Почему?

– О, мне все это надоело! Для того, чтобы обеспечить себе голоса, надо быть таким лжецом. Вчера я зря потратил время, произнося речи, чтобы попытаться убедить неотесанных провинциальных типов послужить интересам своей страны, – и, пока я этим занимался, моя дорогая жена находилась дома одна и переживала за меня! Господи, если бы я только знал! Когда я вернулся сегодня утром и застал весь этот кошмар, я отдал Невиллу указание отправить уведомление о том, что я отказываюсь баллотироваться. Я повторил ему это еще раз – это было последнее, что я сказал ему перед тем, как выйти из дома.

– Но вы могли бы подождать с этим день или два, – задумчиво сказал Лоример. – Вы такой импульсивный человек, Фил…

– Ну, я просто ничего не мог с собой поделать. Я устал от политики. Я взялся за это дело, полагая, что у любого парламентария в сердце интересы его страны, – а оказывается, ничего подобного! Все они пекутся только о самих себе – во всяком случае, большинство из них. Они неискренни даже в своих попытках улучшить жизнь населения. Ладно еще когда представители аристократии посвящают все силы защите своих прав и привилегий. Но почему, ради всего святого, представители самых богатых и преуспевающих граждан не могут делать для обездоленных и несчастных то же самое, что наш шотландский приятель? В его действиях я вижу реальную пользу и реальное добро, и я помогу ему в моем завещании, когда… когда Тельма вернется.

Беседуя так, два друга дошли до «Гаррик-клуба», в читальной комнате которого нашли Бо Лавлейса – тот листал какие-то новые книги с улыбкой человека, который твердо верит, что нет ничего нового и оригинального под солнцем и что литература – это сплошное повторение. Он жизнерадостно поприветствовал Эррингтона и Лоримера.

– Пойдемте отсюда, – сказал он. – Давайте отправимся куда-нибудь, где мы сможем поговорить. Вон там я вижу пожилого человека, который готов убить любого члена клуба, если тот произнесет хоть слово даже шепотом. Давайте не будем будить его гнев. Вы ведь знаете, мы все здесь литераторы и продаем свои произведения. У каждого есть специальное место, где он сортирует свой товар – покрытые плесенью апельсины, кислые яблоки и несъедобные орехи. Мы их полируем до глянца, чтобы все это выглядело соблазнительно для публики. Дело это серьезное, и мы терпеть не можем, когда кто-нибудь смотрит, как мы расставляем яблоки самой соблазнительной стороной к покупателю и бросаем апельсины в кипяток, чтобы они казались более крупными и спелыми! Мы любим творить свой обман в тишине и в одиночестве.

Бо повел друзей в курительную комнату – и там с большим удивлением и тревогой узнал историю об отъезде Тельмы.

– Наивный мальчик! – сказал он мягко, похлопав Филипа по плечу. – Как вы могли быть таким глупцом, чтобы подумать, будто ваши неоднократные визиты к Вайолет Вер, неважно, по какому поводу, не потянут за вами шлейфа скандала! Полагаю, вы даже не представляли, насколько это компрометирует вас.

– Он никогда не говорил мне об этом ни слова, – вставил Лоример, – в противном случае я бы объяснил, что думаю по этому поводу.

– Ну конечно! – воскликнул Лавлейс. – И – простите меня – какого дьявола вы не предоставили своему секретарю возможность самому разбираться с домашним дрязгами?

– Он слишком надломлен, – сказал Эррингтон. – Это слабый, безнадежно раздавленный, сраженный горем человек. Я решил, что смогу помочь ему…

– Понимаю! – сказал Бо, дружески глядя на Филипа. – Вы прекрасный человек, Эррингтон, но вам не следует быть таким импульсивным и действовать, подчиняясь первому порыву. Теперь, полагаю, вы хотите пристрелить Леннокса – но этого сделать нельзя, во всяком случае, в Англии.

– Это вообще сделать невозможно, – мрачно сказал Лоример. – Он мертв.

Бо Лавлейс даже отшатнулся от изумления.

– Мертв! Не говорите так! Как же, ведь он еще вчера вечером обедал в «Критерионе» – я его там видел.

Друзья коротко рассказали Лавлейсу о происшедшем несчастном случае и его фатальных последствиях.

– Он умер ужасной смертью, – тихо сказал Филип. – Я до сих пор не могу прийти в себя. Передо мной так и стоит его изуродованное, искаженное болью лицо.

Лавлейс если и был шокирован, то лишь слегка. Он знал Леннокса слишком хорошо и презирал слишком сильно, чтобы испытывать сожаление по поводу его внезапной смерти.

– Неприятный исход для такого человека, – заметил он. – Совсем не эстетичный. А вы, значит, собирались наказать его?

– Взгляните! – Филип продемонстрировал лошадиный кнут. – Я носил это с собой целый день. Жаль, что я не бросил его где-нибудь на улице. Но, если бы я это сделал, кто-нибудь наверняка подобрал бы его и вернул мне.

– Вот если бы это был бумажник с деньгами внутри, вы могли бы не сомневаться, что никогда больше его не увидите, – рассмеялся Бо. – Ладно, давайте-ка его сюда. – Лавлейс завладел кнутом. – Подержу его у себя до вашего возвращения. Значит, вы отправляетесь в Норвегию сегодня?

– Да. Если смогу. Но сейчас зима, так что возможны самые разнообразные сложности. Боюсь, добраться до Альтен-фьорда в это время года – непростая задача.

– Почему бы вам не воспользоваться вашей яхтой и не избежать зависимости хотя бы от части препятствий? – предложил Лавлейс.

– Мне не повезло, она в ремонте! – с отчаянием в голосе ответил Филип. – Яхта будет готова к выходу в море только через месяц. Нет, я должен попытаться использовать свой шанс во что бы то ни стало. Возможно, мне удастся перехватить Тельму в Халле – я очень на это надеюсь.

– Не унывайте, мой мальчик! – сочувственно сказал Бо. – Все будет хорошо, надейтесь на это! Ваша жена добрая, благородная, разумная женщина. Когда она поймет, что произошла досадная ошибка, я не знаю, какое чувство будет доминировать в ее душе – счастье по поводу того, что все разрешилось, или сожаление из-за того, что она все не так поняла. А теперь давайте выпьем кофе.

Лавлейс сделал заказ проходящему мимо официанту. В тот самый момент, когда он это сделал, какой-то джентльмен с приятным лицом и улыбкой на губах, державший руки за спиной и тоже проходивший по залу, с подчеркнутой вежливостью кивнул Бо, а затем последовал дальше. Бо ответил ему столь же учтивым поклоном.

– Это Уиппер, – пояснил он с улыбой, когда джентльмен удалился на достаточно большое расстояние. – Лучший и самый щедрый из людей! Он критик. Мы знаем, что все критики великодушны и щедры, но он в особенности отличается этими качествами. Он оказал мне самую большую услугу в жизни. Когда вышла моя первая книга, он набросился на нее и буквально растерзал в клочки, а потом еще какое-то время насмешливо размахивал ими перед глазами публики. Можно сказать, что с того самого дня я сделал себе имя – мои произведения стали продаваться с поистине чудесной быстротой. Не могу передать, как я благодарил и благословлял, и все еще благодарю и благословляю Уиппера! Он всегда прямо-таки вцепляется в мои тексты, и это так любезно с его стороны! Как вы видите, мы чертовски вежливы друг с другом – и, что совершенно очаровательно, так это то, что он понятия не имеет, как сильно мне помог! Он в самом деле первоклассный человек. Но я еще не дошел до предела своих амбиций.

Тут Бо, сверкая своими серо-стальными глазами, не выдержал и расхохотался.

– Вот как? И чего же вы еще хотите? – тоже смеясь, поинтересовался Лоример.

– Я хочу, – торжественно заявил Бо, – чтобы надо мной поглумился «Панч»! Да, я хочу, чтобы «Панч» вдоволь поиздевался надо мной, покорчил в мой адрес рожи, высказал по моему поводу свой визгливый гнев и негодование. Ни один автор не может считать свою славу прочной, пока милый старый «Панч» по нему не проедется. Брань – вот что сейчас способствует славе и хорошей репутации. Сами небеса против того, чтобы меня хвалил «Панч». Это было бы для меня величайшим несчастьем.

Тут принесли кофе, и Лавлейс разлил его друзьям, стараясь веселым разговором отвлечь Эррингтона от мрачных мыслей.

– Меня только что проинформировал некий ответственный представитель власти, что Уолт Уитмен – это новый Сократ, – сказал он со смехом. – В первый момент я от этого слегка остолбенел, но сейчас это уже прошло. О, этот восхитительно сумасшедший Лондон! Это просто какой-то гигантский дом для умалишенных Колни-Хэтч, где ненормальные со всего мира могут озвучивать свои глупости! Для того, чтобы адекватные англичане с такими именами, как Шекспир, Байрон, Китс и Шелли, могли сохранять и поддерживать литературную славу своей страны, представьте на одну секунду, что Уолт Уитмен – поэт! Бог мой! Вот так гром среди ясного неба!

– Он ведь американец, не так ли? – спросил Эррингтон.

– Да, мой дорогой мальчик! Американец, которого отвергает довольно существенная часть Америки. Соответственно, мы, из чувства противоречия, поднимаем его на щит. Его главная особенность состоит в том, что он подчеркнуто пишет банальности, нисколько не считаясь с музыкой и с ритмом. Вот, например, фрагмент из него, где он пишет об одомашнивании крупного рогатого скота. Он утверждает, что скотовод живет в «идиллической пасторальной местности. Туда ему привозят для приручения трехлетних и четырехлетних животных. Некоторые из них удивительно красивы и, кажется, имеют гордый нрав. Одни имеют темно-желтую масть, у других шкура испещрена пятнами, у кого-то белая полоса вдоль спины, некоторые пегие, у отдельных очень широко расставленные рога (и это хороший знак!). Смотрите! А вот два животных со звездочками во лбу. Обратите внимание на их упитанные, широкие спины и на то, как прямо и уверенно они стоят на ногах…»

– Стойте, стойте! – воскликнул Лоример, затыкая уши руками. – Это какая-то шутка, Бо! Никто не назовет эту тарабарщину поэзией!

– О! Как бы не так! – вскричал Лавлейс. – Дайте только волю кому-нибудь из критиков с репутацией, и он продвинет эту идею, а большая часть лондонской публики, которая даже не потрудится лично прочитать оригинал, начнет утверждать, что это не хуже, чем творчество Шекспира. Милые британские бараны! Короткошерстные саутдауны! Кудрявое стадо! Стоит только колокольчику какого-нибудь критика в прессе громко звякнуть, как все они тут же с блеянием устремляются на этот звук, откуда бы он ни шел! Даже самые умные люди в нашем огромном мегаполисе знают это и действуют соответствующим образом.

– Тогда почему же вы не действуете соответствующим образом? – поинтересовался Эррингтон с легкой улыбкой.

– Я? Я не могу! Я никогда в жизни ни на что не спрашивал позволения прессы, хотя ее колокольчик и для меня звонил постоянно. Какая-то часть баранов повинуется его звуку, но не все. Ну что, вы закончили? – Все трое встали, собираясь уходить. – Что ж, Эррингтон, старина. – Бо тепло пожал Филипу руку. – Удачной вам поездки и счастливого возвращения домой! Мои лучшие пожелания вашей жене. Лоример, вы решили, поедете ли вы со мной в Италию? Я отправляюсь туда послезавтра.

Лоример поколебался, а затем ответил:

– Ладно! Моя матушка в восторге от этой идеи. Да, Бо, мы поедем! Но я очень надеюсь, что мы вам не наскучим.

– Наскучите? Мне? Вы достаточно хорошо меня знаете, чтобы говорить такие вещи.

С этими словами Бо вывел друзей из курительной комнаты в холл. Эррингтон, немного удивленный таким неожиданным поворотом разговора, заметил:

– Послушайте, Джордж, – я думал, что найду вас здесь, когда мы вернемся из Норвегии. Я полагал, знаете ли, что вы захотите поприветствовать Тельму!

Лоример рассмеялся.

– Мой дорогой друг, я вам буду не нужен! Позвольте мне объяснить вам ситуацию. Видите ли, на мне лежит долг – вывезти мою матушку из Лондона на зиму.

– Вот именно! – согласился Лавлейс, который внимательно наблюдал за Лоримером, пока тот говорил. – Не лишайте пожилую леди возможности погреться на южном солнце, Эррингтон! Лоример тоже хочет немножко привести себя в порядок – он выглядит нездоровым. Считаю этот вопрос решенным. Послезавтра мы встретимся на вокзале Чаринг-Кросс. Утром с приливом отходит экспресс – никогда не отправляйтесь через Ла-Манш ночью, если у вас есть возможность выбирать.

Мужчины еще раз пожали друг другу руки и расстались.

«То, что планирует этот молодой человек, – лучшее, что он может сделать в текущей ситуации! – подумал Лавлейс, возвращаясь в читальную комнату клуба и думая о Лоримере. – Чем скорее он уедет отсюда, сменит обстановку, тем лучше – иначе он надорвет себе сердце, страдая по красавице Тельме. Боже правый! Каждый раз, когда в разговоре упоминалось ее имя, у этого молодого человека глаза становились, словно у раненого животного. Он в самом деле сильно мучается!»

Сев, Лавлейс принялся размышлять.

«Интересно, что я могу для него сделать? – думал он. – Я полагаю, ничего. Когда речь идет о такой любви, ничем помочь нельзя. И это жаль – очень жаль! Я не знаю ни одной женщины, которая могла бы произвести на него впечатление. Никакая итальянская красавица ему никогда не понравится». Тут Бо на время прервал свои размышления, и лоб его над красивыми широкими бровями покраснел – в воображении литератора возникло ослепительно прекрасное, врезающееся в память лицо с влажными темными глазами, обрамленное пышными темными волосами.

– Если только он не увидит Анджелу, – пробормотал Лавлейс негромко себе под нос. – А он ее не увидит, и потом – Анджела любит меня.

После этого его размышления приняли особенно приятный характер, судя по выражению лица писателя. Нежная страсть вовсе не была чужда Бо – у него самого вспыхнул небольшой роман, яркий и красивый, как летний день. Но он решил, что Лондон с его страстью к сплетням, скандалам и любопытством прессы к чужой личной жизни, учитывая популярность Бо как литератора, будет проявлять слишком много внимания к этим деталям его жизни и описывать их в совершенно искаженном и некорректном виде. А потому он решил не давать Лондону проникать в эти свои частные тайны. До сих пор ему это удавалось, и он надеялся, что так будет и в дальнейшем.

Тем временем, пока он сидел в блаженном покое и задумчивости, делая вид, что читает газету, хотя мысли его витали где-то очень далеко, Эррингтон и Лоример прибыли на станцию Мидлэнд. Бритта уже ждала там с багажом. Она испытывала радостное возбуждение. Ее настроение улучшилось, когда у нее появилась возможность вскоре снова увидеть хозяйку. Возможно, предвкушала она, ее удастся застать еще в Халле – тогда им с Филипом вообще не пришлось бы ехать в Норвегию. К платформе подошел поезд, билеты были куплены, и сэр Филип вместе с Бриттой вошли в купе первого класса. Лоример остался стоять на перроне, сложив руки и опершись локтями на окно вагона, и принялся радостно болтать.

– Вы ее наверняка найдете, Фил, я в этом не сомневаюсь! – заявил он. – Думаю, очень возможно, что ей пришлось остаться в Халле. Ну, а в худшем случае, Бритта, если возникнет такая необходимость, будет для вас проводником в Норвегии. Ее ничто не устрашит!

И Джордж дружелюбно кивнул маленькой девушке, к которой вернулись ее розовый цвет лица и веселый блеск глаз благодаря надежде вскоре воссоединиться со своей любимой фрекен. Паровоз дал предупреждающий свисток. Филип высунулся из вагона и тепло пожал другу руку.

– До свидания, старина! Я напишу вам в Италию.

– Хорошо. Только обязательно! И передай от меня привет Тельме!

Филип улыбнулся и пообещал выполнить эту просьбу. Состав начал двигаться – сначала медленно, потом все быстрее. Затем с лязгом, окруженный облаками пара, он выехал со станции, миновал, извиваясь, словно большая черная змея, несколько арок и вскоре пропал из виду. Лоример, оставшись на платформе один, грустно посмотрел поезду вслед. На душе его лежала тяжесть неразделенной любви, которую он не мог как-либо обнаружить или высказать. И когда он наконец перестал смотреть в том направлении, куда уехал поезд, и отвернулся, в душе его снова и снова зазвучали те пронзительные слова, которые он слышал под соснами Альтен-фьорда. Их произнес Сигурд. Какими же точными и безжалостно правдивыми она показались Джорджу сейчас!

«Хорошие вещи случаются у других – но для вас небеса пусты!»

Глава 30

Честь – вещь старомодная, но она сладко пахнет для тех, в чьих руках она крепка.

Уида

Разочарование за разочарованием ожидали Эррингтона в Халле. К сожалению, ни ему, ни Бритте не было известно о существовании доброго норвежца Фридхофа, владельца гостиницы, который помог Тельме уехать. Все их настойчивые и обеспокоенные расспросы о ней не дали никакой информации. Мало того, ни одно судно в ближайшее время не отплывало в Норвегию – даже китобойное или рыболовное. Через неделю, может, позже, в Осло отправлялся пароход – Эррингтону, который буквально сходил с ума от нетерпения, ничего не оставалось, как дожидаться его. Он прочесывал улицы Халла, пристально разглядывая всех светловолосых женщин, которые попадались ему на пути, в надежде, что Тельма встретится ему случайно и протянет к нему руки. Он написал Невиллу и попросил пересылать ему все письма, которые могли прийти на его имя в его отсутствие, и с каждой почтой ждал послания от Тельмы, но его все не было. Чтобы хоть немного отвлечься, он написал жене длинное письмо, в котором все объяснил и рассказал, как горячо он любит и обожает ее и что теперь собирается приехать в Альтен-фьорд, чтобы воссоединиться с ней. Письмо заканчивалось страстными заверениями в том, что он испытывает по отношению к ней прежние чувства и продолжает хранить ей верность. Сделав это, Эррингтон немного успокоился, правда, он еще не осознал, что сам вполне мог прибыть к цели своего путешествия раньше, чем туда дойдет письмо. Потянулись серые, мучительные дни. Прошла неделя, и наконец пароход, направлявшийся в Осло, отплыл. После путешествия по очень бурному морю Филип и Бритта высадились на берег в городе.

Там Эррингтон выяснил, что за день до их прибытия какое-то судно отправилось к Северному мысу, а следующее будет лишь через две недели. Ругая свое невезение, он решил добираться до Альтен-фьорда по суше и приступил к необходимым приготовлениям. Те, кто хорошо знал Норвегию, пытались отговорить его от этой отчаянной идеи. Чем дальше на север, говорили они, тем больше опасность – тем более что погода даже для Норвегии стояла исключительно суровая. Всю страну укрывал глубокий снег, преодоление которого представлялось очень трудным. Сделать это можно было только на легких открытых санях либо на пулке – подобии сухопутной лодки вроде тех, которые используют жители Лапландии, запрягая в них ездовых северных оленей. При этом возможность передвижения на санях заканчивалась там, где начинались районы, покрытые особенно глубоким снегом, а успешное управление пулкой требовало особого, необычного навыка, которым владели только местные жители. Однако мужественная маленькая Бритта отвергла все эти аргументы тех, кто убеждал ее и Филипа в трудности путешествия по снежным просторам. По ее словам, она умела править северными оленями, знала, как нужно управлять пулкой, и не испытывала ни малейшего сомнения в том, что сможет преодолеть все препятствия, с которыми они с Эррингтоном могут столкнуться в пути. В то же время она честно сказала Филипу, что путешествие будет долгим, может занять несколько дней, и что останавливаться на отдых придется на попавшихся по дороге фермах или просто пастбищах, где наверняка будет очень холодно и неуютно. Она также предупредила, что им будет сложно найти сменных оленей и что, возможно, стоит все же подождать следующего судна, идущего к Северному мысу.

Но Эррингтон не хотел ничего слышать о дальнейших проволочках. С каждым часом его поведение становилось все более тревожным, добавляя ему все новые поводы – реальные или мнимые – для беспокойства. Оказавшись в Норвегии, он просто не находил себе места. Мысль о том, что Тельма может быть больна, находиться при смерти или что она вообще уже мертва, все сильнее овладевала им. Эти его страхи легко передавались Бритте, которая также испытывала сильнейшее нетерпение. Вскоре они оба приняли решение о том, что у них есть все необходимое для путешествия по суше, и выступили в путь по темным просторам Севера, покрытым снегом и льдом, которые, чем дальше они уходили, становились все белее, небеса над ними все темнее и темнее, и окружающее их пространство – все безмолвнее. Время от времени в небе возникали яркие всполохи северного сияния. Высокие, с заснеженными ветвями, почти лишенные хвои сосны стояли вокруг словно лесные призраки, время от времени роняя мелкие льдинки, словно замерзшие слезы. Луна казалась сделанной не из серебра, а из стали, и заливала все вокруг морозным сиянием, делая окружающий пейзаж еще более мрачным. Бритта, завернувшись по самый подбородок в меха, направляла движение странно выглядящих, чем-то похожих на эльфов оленей, чьи рогатые головы отбрасывали на снежную белизну длинные искривленные тени. Филип, сидя позади девушки, нервно и нетерпеливо подгонял ее, прислушиваясь к мягкому оленьему топоту, звяканью колокольчиков на их сбруе и шипению полозьев по искрящемуся снегу.

Тем временем, пока Эррингтон преодолевал заснеженные пространства Норвегии в трудном и рискованном путешествии, в Лондоне о нем распространились слухи. Все, по крайней мере все те, кто входил в число наиболее заметных и авторитетных членов высшего общества, говоря о нем, пожимали плечами, приподнимали брови и глубокомысленно улыбались. В какой-то момент он приобрел большую известность, чем если бы в течение долгих лет отстаивал интересы своей страны в парламенте.

Дело в том, что в то самое утро, когда он покинул город и отправился в Норвегию, вышел очередной номер светского журнала «Змея». Разумеется, его, как обычно, купили многие почитатели издания, надеющиеся увидеть на страницах истории о новых скандалах в аристократических кругах. Довольно часто в таких случаях эти прекрасные люди разочаровывались. Содержание «Змеи» нередко оказывалось ужасно скучным – журналу, по сути, было просто нечего сказать своим читателям. Те в таких ситуациях зачастую решали, что журнал не стоило приобретать. Но на этот раз в номере содержалось много в самом деле интересного. В том числе такого, что можно считать сногсшибательным – или претендующим на этот эпитет. Имелось там и нечто такое, что вполне могло одним ударом разрушить безупречную до этого момента репутацию. «В самом деле, в самом деле! – засуетились сливки общества, – это все ужасно, но, конечно же, подобного следовало ожидать! Эти тихие, спокойные, внешне добропорядочные персоны неизменно оказываются совершенно безнравственными людьми, когда узнаешь их получше. Но все же, кто мог ожидать такого!»

И те, кто входил в цвет общества, снова и снова перечитывали приводимый ниже скандальный абзац и наслаждались им, словно рассасывая конфету. Вот что в нем говорилось:

«Мы узнали из весьма авторитетного источника, что «норвежская красавица», леди Брюс-Эррингтон, жена сэра Филипа Брюса-Эррингтона, вот-вот подаст на развод по причине супружеской неверности. Дама, которая стала причиной раздора между супругами, хорошо известна и пользуется восхищением публики, часто бывающей в театре «Бриллиант». Однако в таких делах всегда есть две стороны, и ходят слухи, что истинная уроженка Норвегии (которая, как мы понимаем, до брака всерьез занималась дойкой оленей на берегу своего родного фьорда) имеет и другие причины требовать развода, они не связаны с официальными основаниями, и она предпочитает не разглашать их. Мы, однако, всегда на стороне представительниц прекрасного пола. Поэтому, поскольку неверный муж не стал скрывать, с кем у него случилась новая связь, без всяких колебаний высказываемся в поддержку леди Эррингтон. Этот случай наверняка покажется интересным тем, кто верит в благословенность брачных уз и семейное счастье вкупе со строгими моральными принципами и религиозными чувствами».

По чистой случайности этот образчик «безукоризненного стиля» был замечен Бо Лавлейсом. Он испытывал безграничное презрение к «Змее» и прочим изданиям подобного толка, поэтому никогда не заглянул бы в статью, о которой идет речь, и не прочел бы приведенный абзац. Но ему указал на эту публикацию один его приятель из «Гаррик-клуба» – не то с полуулыбкой, не то с ухмылкой на губах.

– Это гнусная ложь! – коротко бросил Бо.

– Это еще надо доказать! – ответил приятель и, смеясь, отошел.

Бо снова и снова перечитывал злосчастный фрагмент, и кровь его кипела от праведного возмущения. Тельма! Тельма, это благородная белая лилия женского племени – неужели и ее безупречную жизнь и репутацию пытается испачкать такой грязный листок, как «Змея»? И неужто чести Эррингтона брошен вызов в его отсутствие, когда он сам не в состоянии ни слова сказать в свою защиту?

– Вот ведь омерзительный подлец! – негромко пробормотал Лавлейс, размышляя о том, кто может быть издателем журнала. – Интересно, как его зовут?

Внимательно изучив выходные данные, он обнаружил над одной из колонок следующие слова: «Издатель и владелец К. Сноли-Граббс, которому следует пересылать все чеки и почтовые переводы. Издатель не отвечает за возврат отвергнутых рукописей». Бо взял на заметку имя и записал адрес редакции в своем карманном блокноте, таинственно улыбаясь каким-то свои мыслям.

– Я почти рад тому, что Эррингтона сейчас нет в Лондоне, – вполголоса произнес он. – Если смогу, постараюсь сделать так, чтобы он этого не увидел, хотя боюсь, что у него найдутся особенно близкие друзья, которые пошлют ему этот пасквиль, аккуратно отметив особенно гнусные места. В любом случае, прямо сейчас ему точно не нужно об этом знать. Что же касается Лоримера, стоит подумать, не рассказать ли все ему! Хотя нет, не стану. Разыграю все сам. И, боже правый! Какой же удовольствие я получу!

Час спустя он оказался в редакции «Змеи» и вежливо поинтересовался, может ли он видеть мистера Сноли-Граббса. Судя по всему, Бо приехал верхом, поскольку в руке он держал лошадиный кнут – тот самый, который Эррингтон оставил у него накануне.

Мальчишка-посыльный с пятнами чернил на руках и взъерошенными волосами, сидевший в гордом одиночестве в вестибюле редакции, вопросительно посмотрел на него – визитеры с такой респектабельной внешностью и манерами, как у Бо, появлялись в офисе редко. Обычно те, кто имел дело с Граббсом, выглядели совсем иначе. Гораздо чаще ими оказывались уволенные камердинеры или слуги, желающие заработать полкроны или пять шиллингов, предложив какую-нибудь информацию о бывших хозяевах, невзрачного вида актеры, играющие эпизодические роли в постановках и жаждущие рассказать о последнем скандале вокруг очередной театральной «звезды», мелкие людишки из мира спорта, в частности, ипподромные «жучки» самого низкого пошиба, стремящиеся сделать деньги на ставках. Иногда попадались также неудачливые поэты и драматурги, а также «леди» из-за кулис балета, из-за барных стоек и из прочих подобного рода мест. Именно такая публика целыми днями добивалась возможности поговорить с глазу на глаз с Граббсом. Бо Лавлейс с его массивной головой, подтянутой мускулистой фигурой, внимательными, умными глазами и лицом, на котором была написана уверенность в себе, показался редакционному мальчишке человеком необычным и привлек его внимание. Посыльный живо спорхнул с высокого стула и уважительным тоном произнес:

– Назовите, пожалуйста, свое имя, сэр!

– Бофорт Лавлейс, – ответил джентльмен с вежливой улыбкой. – Вот моя визитная карточка. Спросите у мистера Граббса, может ли он уделить мне несколько минут. Если он занят – издатели обычно занятые люди – скажите, что я подожду.

Мальчишка моментально исчез. Имя Лавлейса ему было хорошо знакомо. Правда, он знал Бо не как знаменитого романиста, а как «типа, зашибающего очень большие деньги». Неудивительно, что, когда он добрался до маленькой комнатушки на темной верхней площадке узкой лестницы, где, улыбаясь, сидел над грудой писем и присланных рукописей аристократ от журналистики Сноли, у посыльного даже дыхание сперло от волнения. Сноли взглянул на визитку, которую мальчишка вручил ему испятнанной чернилами рукой.

– Так, ну-ка! – сказал он снисходительно. – Лавлейс… Лавлейс? Ах да, должно быть, это тот писатель. Да! Проводи его ко мне.

Бо твердым шагом вошел в комнату и закрыл за собой дверь.

– Как вы поживаете, дорогой сэр? – тепло осведомился Граббс. – Мне известна ваша безупречная репутация! Мне очень приятно – более того, я просто в восторге лично познакомиться с одним из тех людей, кто приходится мне – позвольте выразиться так – братом во литературе! Умоляю, садитесь!

И Граббс указал на стул рукой, которая до этого описывала круги, привлекая внимание блеском колец, унизывавших короткие толстые пальцы.

Бо, однако, садиться не стал – он лишь холодно и презрительно улыбнулся.

– Мы можем поговорить о профессии, связывающей нас братскими отношениями, потом, – с сарказмом заметил он. – Сначала дело. Молитесь, сэр. – С этими словами он достал из кармана последний номер «Змеи». – Скажите, вы автор вот этого абзаца?

Бо развернул журнал, положил его на стол перед издателем и указал пальцем на интересующее его место. Мистер Сноли-Граббс взглянул и без какого-либо волнения на лице улыбнулся.

– Нет, не я. Но я знаю, что в тексте все абсолютно верно. Я получил информацию из надежнейшего и заслуживающего полного доверия источника.

– Вот как! – Губы Бо гневно искривились, а его пальцы крепче сжали кнут. – В таком случае позвольте мне сообщить вам, сэр, что это абсолютная ложь и фальшивка как в целом, так и в подробностях. Более того, это – грубая клевета, опубликованная с осознанным намерением оскорбить и нанести ущерб тем, кто здесь упоминается. Поэтому, кто бы ни написал это, вы и только вы один ответственны за эту подлую, скандальную и отвратительную ложь!

Мистера Граббса, однако, все это нисколько не смутило. Искреннее возмущение, высказанное откровенно, всегда казалось ему смешным – происшедшее только что его также позабавило.

– Вы совершенно напрасно так разволновались, мистер Лавлейс, – сказал он с легким смешком. – Позвольте вам заметить, что выражения, которые вы используете, весьма необычны – и, уж во всяком случае, слишком сильны в сложившихся обстоятельствах! Впрочем, так или иначе, вы человек с определенными привилегиями – гении всегда люди немного сумасшедшие, или, скажем так, эксцентричные. Полагаю, вы друг сэра Эррингтона и, что вполне естественно, чувствуете себя оскорбленным. Да, да, я все это прекрасно понимаю! Но использовать репрессии в отношении представителей журналов – да, да, репрессии – это не метод, даже когда речь идет о личном оскорблении чьих-либо чувств. Нет, нет! Мы должны подчиняться долгу высшего порядка – долгу перед публикой, перед обществом!

– Я говорю вам еще раз, – твердо произнес Лавлейс, – все это ложь. Вы намерены извиниться?

Мистер Грабс откинулся на спинку стула и громко рассмеялся.

– Извиниться? Мой дорогой сэр, вы, вероятно, пребываете во сне! Извиниться? Конечно, нет! Я не могу отозвать обратно заявления, сделанные изданием, – и к тому же я твердо верю в то, что они правдивы. И хотя существует пословица «чем больше кажется правдой, тем ближе к клевете», лично я готов, сэр, и всегда был готов принести себя в жертву, чтобы истина восторжествовала. Истина, всегда только истина! Надо говорить правду и стыдить дьявола! У вас есть полное право проинформировать сэра Филипа Эррингтона от моего имени, что моей целью является – и, я полагаю, благородной и достойной похвалы целью – демонстрировать ту ужасную аморальность, которая правит бал в нашем высшем сословии. Я нисколько не жалею о том, что в текст был включен тот абзац, на который вы мне указали. Если он заставит сэра Филипа устыдиться своих грехов – значит, я сделал доброе дело и по большому счету послужил интересам общества. В то же время, если он захочет подать в суд за клевету…

– Ах ты, собака! – в ярости вскричал Лавлейс, подходя к Граббсу столь решительным шагом, что изумленный издатель вскочил и загородился стулом. – Ты, наверное, на это и надеешься, не так ли? Иск за клевету! Тебе только этого и надо! Раздуть всю эту историю в печати на весь мир, чтобы твое имя каждый день выкрикивали мальчишки, разносящие прессу, а тебя признали мастером разжигания скандалов. Ну нет, не будет этого! Я знаю, как устроен этот мерзкий механизм! Чтобы наказывать трусов и подонков, существуют другие способы.

И прежде чем пораженный Граббс успел понять, что происходит, Лавлейс набросился на него, ухватил за шею, нагнул вперед и нанес ему полновесный удар кнутом по спине и плечам. Издатель издал громкий вопль боли и ярости и попытался как-то защититься от избиения, но из-за его тучности мышцы его были слабыми и дряблыми, и он оказался бессилен против напора своего противника. Удар за ударом через примерно равные промежутки времени безжалостно обрушивались на него. Его крики никто не слышал, поскольку мальчишка посыльный, пользуясь тем, что о нем на какое-то время забыли, отправился на другую сторону улицы, чтобы купить каштанов в лавке, куда он частенько наведывался. Бо продолжал хлестать толстяка издателя со все возрастающей энергией и наслаждением. Сопротивление Граббса становилось все слабее, пока он наконец не соскользнул на пол и не растянулся там, издавая охи и стоны. Бо нанес ему еще один или два теперь уже скорее символических удара и замер над ним со спокойной, торжествующей улыбкой на губах, словно одержавший победу спортсмен. Внезапно откуда-то со стороны двери раздался громкий смех – у входа в комнатку стояла женщина, богато одетая в шелка и мех, со сверкающими в ушах бриллиантами, кутающая шею в боа. Это была Вайолет Вер.

– Эй, Сноли! – воскликнула она с веселой фамильярностью. – Как ты? Я вижу, разбит на куски, и некому их даже подобрать с пола! Ну и поделом тебе! Доигрался, наконец, а? Не вставай! Так приятно видеть тебя лежащим на полу!

– Это нападение с причинением телесных повреждений, – простонал, хватая ртом воздух, Граббс. – Я вызову… позову… полицию… позову…

Голос издателя затих и превратился в какое-то невнятное бульканье. Затем он, сделав усилие, приподнялся и принял сидячее положение. Впрочем, и эта поза был достаточно смехотворной и унизительной. Издатель принялся вытирать руками льющиеся из глаз слезы боли. Бо посмотрел на вошедшую женщину и сразу же ее узнал. Он поприветствовал ее холодным поклоном и снова повернулся к Граббсу.

– Так вы будете извиняться?

– Нет… Я… Я… Не буду!

Бо снова сделал было угрожающее движение, но тут в дело вмешалась мисс Вер.

– Погодите минутку, – сказала она, глядя на литератора наглыми глазами, в которых, однако, читалась одобрительная улыбка. – Я не знаю, кто вы такой, но по всему видно, что вы можете задать врагу трепку, если нужно! Но не бейте его больше, пока я не перемолвлюсь с ним словечком. Эй, Граббс! Ваш дрянной журнальчик мне напакостил.

Издатель все еще продолжал сидеть на полу и стонать.

– Вы должны проглотить те оскорбительные слова, которые были написаны в мой адрес, – спокойно сказала Вайолет Вер. – Съешьте их с соусом на обед. Вызывающая восхищение у публики известная актриса театра «Бриллиант» не имеет ничего общего с этим – Брюсом-Эррингтоном. Только не она! Он никчемный человек, обычный скучный тип. Меня он, во всяком случае, нисколько не интересует. И я не понимаю, какого черта вы имеете в виду, называя меня дамой-разлучницей. А что касается ваших клятв, то мне на них наплевать, ясно?

Бо Лавлейса этот поворот разговора позабавил. Грабс с озадаченным видом переводил все еще полные слез глаза с него на Вайолет и обратно. Наконец он сделал попытку встать, и это ему удалось.

– Я сделаю так, что вас арестуют, сэр! – воскликнул он, тряся в воздухе кулаками в направлении Бо и дрожа от пережитого страха и унижения. – За нападение с причинением телесных повреждений. Серьезных и унизительных телесных повреждений, сэр!

– Ну и ладно! – хладнокровно парировал Бо. – Если меня оштрафуют на сотню фунтов, я буду считать, что это совсем недорогая плата за удовольствие отхлестать кнутом такого мерзавца!

Граббс, перехватив устремленный на него угрожающий взгляд своего обидчика, невольно вздрогнул и инстинктивно повернулся к мисс Вер, которая смотрела на него с улыбкой. Однако улыбка эта не была сочувственной.

– Тебе лучше уступить! – небрежно заметила она. – А то как бы хуже не пришлось, знаешь ли!

Вайолет была на короткой ноге с владельцем «Змеи» и говорила с ним откровенно и без церемоний, как делают старые друзья.

– Дорогая моя, да что же вы от меня хотите? – почти прохныкал Граббс. – Я ни в чем не виноват! Абзац вписал без моего ведома заместитель редактора. Сейчас он в отъезде. И что же теперь делать? Почему бы вам не поговорить об этом с сэром Фрэнсисом Ленноксом? Это он все это написал.

– Дело в том, что он мертв, – с полным хладнокровием сказала мисс Вер. – Так что с ним поговорить не удастся. Он ничего не скажет – вместо него ответить на все вопросы придется вам.

– Я в это не верю! – вскричал мистер Граббс. – Он не может быть мертв!

– Еще как может, и так оно и есть, – заявила Вайолет. – Занятный вышел случай, надо сказать! Его задавил поезд на вокзале Чаринг-Кросс. Вы увидите сообщения об этом в сегодняшних газетах, если позаботитесь в них заглянуть. И, кстати, учтите, что все, что вы про меня наврали, противоречит тому, что написано в следующем номере вашего журнальчика. Вы меня слышите? Я в следующем месяце уезжаю в Америку с одним графом, и я не могу допустить, чтобы моя репутация пострадала. Так что я не позволю, чтобы меня называл дамой-разлучницей какой-то журнальный поденщик, пишущий за гроши жалкие статейки. – Тут Вайолет умолкла и снова рассмеялась, но тут же продолжила: – Бедный старина Сноли! Ты выглядишь таким несчастным! Ну, пока!

И актриса направилась к выходу. Лавлейс, как всегда вежливый, предупредительно распахнул перед ней дверь. Вайолет подняла на него жесткий взгляд своих сверкающих глаз и улыбнулась.

– Спасибо! – сказала она. – Надеюсь, я вас когда-нибудь еще увижу!

– Вы очень любезны! – довольно мрачным тоном ответил Бо.

Что-то в его тоне, в холодном равнодушии лица или во взгляде внезапно вызвало у актрисы раздражение – щеки ее вдруг резко залились краской. Спускаясь по офисной лестнице, она закусила губы.

«Он один из тех самых сильных и властных мужчин, то есть из тех, кто тебя привлекает, – с раздражением подумала Вайолет, забираясь в свою небольшую карету, которая тут же тронулась с места. – Только слишком уж высокоморальный, до тошноты!» Она извлекла из кармана своей мантии большой, искусной резной работы стеклянный сосуд с духами, откупорила его и поднесла к лицу, но не к носу, а к губам. В сосуде был коньяк, и она с явным наслаждением выпила приличный глоток, после чего сразу же закусила ароматной конфетой, чтобы отбить подозрительный запах.

«Да – чересчур, до отвращения правильный! – снова подумала она с ухмылкой. – Совсем не в моем духе! Господи! Какое счастье, что таких мужчин немного, иначе что стало бы со мной? Я бы потеряла все свои заработки!»

Тем временем Лавлейс, снова оставшись наедине с Граббсом, повторил свое требование извиниться. Граббс, как только из комнаты вышла мисс Вер, попытался броситься к двери, намереваясь вызвать полицию, но Бо хладнокровно и весьма решительно вернул его на прежнее место и демонстративно взмахнул в воздухе кнутом.

– Вот что, сэр, давайте-ка без фокусов! – жестко произнес он. – Я отсюда не уйду, пока не буду удовлетворен. Если тот скандальный абзац написал сэр Фрэнсис Леннокс, то он еще в большей степени, чем я представлял, заслуживает клейма негодяя – и тем больший позор вам, человеку, который позволил вставить его в статью. Вы, кто делает свой бизнес на знании всех грязных закоулков и темных сторон жизни, наверняка прекрасно знали его характер. Поэтому для вас нет и не может быть никаких оправданий. Так вы будете извиняться? И учтите, вам придется опровергнуть каждое слово из того пакостного абзаца в вашем следующем номере.

Граббс, вне себя от гнева и страха, смотрел на Бо, но не произносил ни слова.

– Я скажу вам, каковы будут последствия, если вы откажетесь мне подчиниться, – медленно и раздельно сказал Бо, покачивая в руке кнут. – Один раз я вас уже отхлестал, отхлещу еще раз снова. А потом соберу здесь целую очередь из других мужчин, моих знакомых – интересно будет узнать, сколько они будут готовы заплатить за то, чтобы вас отдубасить. Что же касается судебного иска за клевету, то его не ждите. Но я клянусь, что в Лондоне для вас не останется ни одного безопасного уголка. Однако если вы на следующей неделе опубликуете полное опровержение вашей лжи, – что ж, тогда я буду рад забыть о том, что вы существуете на свете и даром бремените землю. Вот вам два варианта – выбирайте!

Граббс заколебался, но природная трусость заставила его устрашиться перспективы быть выпоротым поочередно целой группой мужчин неограниченной численности.

– Что ж, хорошо, – мрачно произнес он. – Напишите текст, который вы хотите, чтобы я напечатал. Я не против оказать услугу мисс Вер. Но все равно я добьюсь, что вас арестуют!

Бо рассмеялся.

– Сделайте это обязательно! – сказал он. – Я вам оставлю свой адрес!

Затем он быстро написал на листке бумаги несколько строк. Вот они:

«Мы должны полностью опровергнуть заявление, которое сделали на прошлой неделе по поводу якобы предстоящего дела о разводе, в котором фигурировал сэр Филип Брюс-Эррингтон. В этом заявлении не было ни слова правды, и мы в связи с этим почтительно приносим искренние извинения за то, что непреднамеренно воспользовались непроверенными слухами, которые, как теперь выяснилось, оказались полностью ложными и не имели под собой ни малейших оснований».

Затем Лавлейс вручил бумажку Граббсу.

– Напечатайте это слово в слово на открытии номера, – сказал литератор, – и вы больше никогда обо мне не услышите – если не устроите еще какую-нибудь провокацию, которая меня возмутит. И я советую вам дважды подумать, прежде чем добиваться моего ареста, потому что в этом случае я сам выступлю против вас в суде – и уничтожу вас! Я опасный тип, из тех, с которыми лучше не связываться! В любом случае, у вас есть моя карточка – вы знаете, где меня найти, если захотите со мной пообщаться. Но только если у вас будет такое намерение, лучше сделайте это сегодня же – завтра меня может не оказаться дома.

Бо улыбнулся и стал медленно натягивать перчатки, глядя на совершенно растерянного издателя, который осторожно потирал плечо там, где боль от удара кнутом оказалась особенно сильной.

– Я ужасно рад, что мне удалось сделать вам больно, мистер Граббс, – весьма любезным тоном сказал писатель. – В следующий раз, когда у вас возникнет желание назвать меня собратом по литературе, вспомните, как я отреагировал на это ваше приветствие! Доброго вам утра!

И Бо ушел мерным и спокойным шагом, оставив Сноли-Граббса один на один с его весьма неприятными размышлениями. Тот знал о том, каким влиянием обладал Бо Лавлейс как в прессе, так и в обществе. Он был лидером и фаворитом везде и во всем – человеком, чьи мнения цитировались и с чьим авторитетом считались все без исключения. Если такой человек начнет судиться с ним по поводу иска о нападении на издателя, он наверняка сможет все обернуть в свою пользу. Возможно, ему и придется заплатить штраф, но что для него этот штраф? Он выставит «Змею» и ее владельца в самом смешном и позорном виде. Вся блестящая сатира и юмор, которыми прославилось издание, обернутся против него самого, и он, Сноли-Граббс, будет непоправимо унижен. Обдумав и взвесив все эти обстоятельства, издатель решил, что лучше не поднимать шум и не возмущаться по поводу того факта, что его выпороли лошадиным кнутом.

Такую линию поведения не назвали бы самой достойной, но она была самой безопасной. Конечно, не вызывало сомнений, что Вайолет Вер распространит всю эту историю по своим «каналам». Сноли-Граббс пришел в ярость, осознав, что избежать этого нет никакой возможности. Ну что ж, решил он, значит, он сделает вид, что является жертвой. Невинной жертвой, попавшей в ловушку, введенной в заблуждение ложной информацией. В этом случае, если он правильно разыграет карты, он сможет даже завоевать себе новых союзников и сочувствующих. Он развернул одну из ежедневных газет и увидел там сообщение о смерти сэра Фрэнсиса Леннокса. Значит, это правда. Что ж! На Граббса это никак не повлияло – он лишь произнес в адрес погибшего несколько кратких, но весьма сильных выражений, которые употребляются в тех местах, где власть тьмы и влияние сатаны ощущаются наиболее отчетливо. Ни одна душа не станет горевать о сэре Фрэнсисе – даже Вайолет Вер, которую он содержал и окружал роскошью на протяжении пяти лет. Только где-то в Германии одна-единственная женщина с приятным, но очень усталым лицом пролила несколько слезинок над полученным от адвоката письмом с траурной каемкой, в котором ей сообщалось о смерти сэра Фрэнсиса. Это была его жена, которую он когда-то бросил и которая когда-то любила его. Леди Уинслей содрогнулась и побледнела, когда ее муж мягко и чуть ли не с сочувствием и жалостью объявил ей о внезапной гибели, которая постигла ее бывшего воздыхателя, – но не произнесла ни слова. В этот момент она сидела за завтраком во главе стола. Остаток трапезы она казалась немного печальной и вялой, но при этом выглядела, пожалуй, лучше обычного – вся ее высокомерная красота была при ней.

Лорд Уинслей прочитал короткую заметку о гибели сэра Фрэнсиса вслух. Супруга выслушала его, но и после того, как он закончил, промолчала. Лорд Уинслей окинул ее пытливым взглядом.

– Ужасная смерть для такого человека, Клара! – произнес он наконец негромко.

Леди Уинслей не осмелилась поднять на него взгляд – ее била нервная дрожь. Как же это отвратительно, думала она – ощущать облегчение от того, что некий человек мертв! Через некоторое время ее муж снова заговорил – сдержанно, осторожно подбирая каждое слово.

– Не сомневаюсь, что вы шокированы и опечалены. Мне не следовало сообщать вам об этом так внезапно – простите меня!

– Я вовсе не опечалена, – довольно невнятно пробормотала ее светлость. – Ужасно так говорить, но я… боюсь, что я рада!

– Клара!

Леди Уинслей встала и, вся дрожа, подошла к супругу. Она опустилась перед ним на колени, хотя он пытался не дать ей этого сделать, и подняла на него свои большие темные глаза, в которых читалось страдание.

– Я была плохой женщиной, Гарри, – сказала она со странными, умоляющими интонациями в голосе. – И вот я на коленях – в пыли, на коленях перед вами! Взгляните на меня! Не прощайте меня – я не стану вас об этом просить! Вы не можете меня простить. Но пожалейте меня!

Лорд Уинслей наклонился, взял руки Клары в свои, затем позволил ей обхватить его за шею и, подняв с пола, прижал к себе.

– Вы – на коленях, в пыли? – дрогнувшим голосом прошептал он. – Моя бедная жена! Да простит меня Господь за то, что я довел вас до этого!

Книга III

Земля длинных теней

Глава 31

У них есть ночь, у тех, кто, как и мы, знал день,

У нас, днем связанных, как и у них, ночь будет,

От света уз освободившись и исцелившись

От нанесенных жизнью ран, мы крепкий сон познаем тоже!

Алджернон Чарлз Суинберн

Над Альтен-фьордом зимняя ночь – бесконечно долгая и однообразная. Белые, покрытые снегом заостренные пики гор контрастируют с темным, почти черным небом. Дикий северный ветер раскачивает ветви сосен с заметно поредевшей хвоей, неся с собой град, состоящий из мелких, больно впивающихся в лицо льдинок. Кажется, будто унылый безмолвный пейзаж вырублен в камне. Солнце уснуло, и фьорд, весь черный от темноты и лежащих на нем теней, словно молчаливо вопрошает: где? Где великий король света? Где славное золотоволосое божество с румяным лицом? Сияющий непобедимый воин с огненными щитом и копьем? Где он обрел покой? Кто заколдовал его, заставив уснуть так крепко и надолго? Ветер, который с воем носится над горами, вырывая с корнем деревья в своем стремительном полете, стихает, приблизившись к Альтен-фьорду, и здесь царят странные покой и тишина, нарушаемые только монотонным и тоскливым плеском невидимых волн о погруженный во мрак берег.

Несколько крохотных жалких огоньков обозначают местонахождение Боссекопа. Время от времени одна-две рыбацких лодки с кажущимися черными в темноте парусами и маленькими цветными лампочками на мачтах и носах проскальзывают по чернильно-черным водам, словно посланцы из иного мира, отправленные на землю с какими-то печальными поручениями. Иногда на пристани можно заметить человеческие фигуры, которые кажутся не живыми, реальными людьми, а тенями. Когда глаза привыкают к темноте, слева от небольшого поселка можно разглядеть группу людей, которые, словно еле видимые призраки, усердно работают, занимаясь штопкой рыболовных сетей.

Внезапно странное, неземное сияние озаряет большой участок мрачного, погруженного во тьму побережья. В воздухе колышутся розовые блики и яркие всполохи. Световой занавес разрывает в клочья небесную темень – колышущийся, дрожащий, танцующий, расходящийся в стороны лентами красного, голубого, зеленого и чудного янтарного, словно золотистое вино, цветов. Сияние распространяется все выше, захватывает все новые пространства и достигает горизонта, ослепительное и прекрасное, разбрасывая искрящиеся разноцветные лучи вслед расходящимся в стороны тучам. Затем оно превращается в огромную сияющую золотистую арку, которая тянется с запада на восток, освещая мерно колышущиеся воды фьорда, и отбрасывает сверкающие отсветы на белые горные пики. Конечно же, это Радужный Мост Одина – сверкающий путь, ведущий в Вальхаллу! С моста свисают длинные, тонкие, словно паутина, изумрудные и бирюзовые нити, словно стебли волшебных цветов, связывающие его с землей. Над ним в воздухе висит что-то похожее на белоснежное облако или овечье руно, сквозь которое просвечивают аметистовые вспышки. Затем из огромной световой дуги, похожей на натянутый лук, предназначенный для небесного охотника, начинают один за другим извергаться малиновые лучи, словно стрелы, пускаемые в сторону темноты. Они один за другим чертят в воздухе теперь уже разноцветные огненные линии, время от времени превращая мрачные воды в колеблющуюся ярко-зеленую массу, упираются в заснеженные горные вершины и осыпают их дождем из сверкающих жемчужин и драгоценных камней. Весь окружающий пейзаж резко преображается. Мрачные мужчины и женщины на берегу отрываются от своего занятия и поднимают бледные лица к небесам, где все еще кипит световой водопад – тяжелые рыбацкие сети свисают у них из рук, словно темная паутина, сплетенная гигантскими пауками.

– Это первый раз, когда мы видим Арку Смерти в этом году, – сказал кто-то испуганным благоговейным тоном.

– Ага, ага, – со вздохом произнес кто-то другой. – А ведь кому-то придется пройти под ней, хочет он этого или нет. Это уж примета верная!

– Это точно! – нестройным, приглушенным хором согласились все остальные. Голоса их прошелестели, словно очередная волна, накатившаяся на берег.

Пока они говорили, сказочный мост в небе распался на части и исчез. Великолепное северное сияние быстро погасло, и в течение каких-то нескольких мгновений все окружающее снова погрузилось в темноту.

Казалось, что сейчас полночь, однако часы показывали четыре утра. Мрачно было в Альтен-фьорде, однако в расположенной неподалеку деревеньке Тальвиг сгустился еще больший сумрак. Там царило отчаяние, в этом продуваемом всеми ветрами местечке, ничем не защищенном от лютого холода, где жители страдали от нищеты и пребывали словно бы в физическом и умственном оцепенении под влиянием длинной, холодной и темной зимы. Они лишь в самых крайних случаях выходили из своих жалких жилищ на улицу – в основном для того, чтобы набрать или заготовить дров. В это время в Норвегии, в местностях, расположенных за полярным кругом, еще владычествуют старые, прежние боги – так бывает, когда, несмотря на настойчивую, порой фанатичную приверженность местного населения самым строгим формам христианства люди все же почти бессознательно возвращаются к верованиям предков. Рассевшись вокруг очагов, в которых горят сосновые поленья, они тихо рассказывают друг другу древние легенды, повествующие о героях былых времен. В моменты, когда они прислушиваются к завываниям шквалов вокруг их хижин, до них порой еще доносятся дикие боевые крики валькирий, проносящихся где-то рядом на своих черных, как вороново крыло, конях с развевающимися на ветру волосами.

В день появления Арки Смерти, как местные жители назвали именно эту форму северного сияния, это природное явление произвело на жителей Тальвига сильное впечатление. Когда сияние погасло, некоторые из них, несмотря на пронизывающий холод, остались в дверях своих хижин. Они принялись разглядывать сани, которые стояли рядом с одной из хижин, находившейся немного в стороне, – было очевидно, что в них собирался куда-то отправиться тот или те, кто находился внутри этой хижины. Копыта запряженных в сани оленей не оставляли отпечатков на затвердевшем снегу. Время от времени животные встряхивали головами, и тогда колокольчики, подвешенные к их сбруе, мелодично позвякивали. Однако в остальном они вели себя очень терпеливо. Оленями правил совсем молодой лапландец – некрасивый, похоже, отставший в развитии парень, с головы до ног укутанный и обутый в одежду и обувь из звериных шкур.

Сани в самом деле привлекли внимание и любопытство – местные смотрели на них не только с интересом. Они еще и думали о том, не принадлежат ли эти нарты страшному фермеру, Олафу Гулдмару? И не навлечет ли лапландец, весьма услужливый парнишка, которого хорошо знали в Тальвиге, на себя какую-нибудь страшную беду, пребывая рядом с собственностью таинственного язычника и прикасаясь к ней? Кто мог это сказать? Даже сами олени могли находиться под влиянием злых духов. Они, кстати, казались намного более ухоженными и красивыми, чем обычные северные олени. Да, многим казалось, что даже в их внешнем виде было что-то сверхъестественное! Об этом ошеломленные, плохо соображающие сонные жители Тальвига негромко переговаривались друг с другом, выглядывая из дверей своих убогих жилищ.

– Странная штука, – сказал какой-то мужчина, – такая богобоязненная женщина, как Ловиса Элсланд, позвала к себе такого злодея в то время, когда сама находится на смертном одре.

– Да, довольно странно, – ответил его сосед, раскуривая трубку и одновременно сбивая несколько сосулек, свисающих с крыши его домика. – Но, возможно, это для того, чтобы проклясть его вечным проклятием.

– Она занималась этим всю жизнь, – сказал первый собеседник.

– Это правда! Она была верной слугой Господа. В другом мире с ней все будет в порядке – и смерть ее будет легкой.

– А Арка Смерти сияла для нее? – спросила какая-то старуха, неожиданно высунув голову, закутанную в красный шерстяной капюшон, из низкого дверного проема, через который на снегу отражались языки пламени, горевшего в очаге.

Мужчина, произнесший предыдущую реплику, торжественно покачал головой.

– Арка Смерти еще никогда не появлялась ради христианина, – мрачно сказал он. – Нет! В завывании ветра есть еще какой-то знак. Мы его не видим, но он придет – должен прийти! Этот знак никогда не обманывает.

Наконец, устав наблюдать за стоящими санями и ничего не делающим лапландцем, мужчина попятился обратно в свой домишко и закрыл дверь, отсекая темноту и злой ветер.

Соседи последовали его примеру, и, если не считать еще двух-трех дверей, в которых виднелись отсветы очагов, можно было бы подумать, что в поселке давным-давно никто не живет, – так вокруг было тихо, холодно и пусто.

Между тем в тесном неуютном жилище Ловисы Элсланд в самом деле находился не кто иной, как Олаф Гулдмар. Он стоял посреди хижины. Его сильная, статная фигура, закутанная в меха, казалось, заполнила небольшое помещение. Он отбросил в сторону концы теплого шарфа, который во время езды на санях закрывал не только шею, но и лицо до самых глаз, чтобы избежать укусов злого ветра. Он также откинул меховой капюшон, обнажив свои серебристые от седины волосы. Стало хорошо видно его раскрасневшееся лицо с широкими бровями. Как раз в этот момент женщина, которая был занята тем, что подкладывала свежие поленья в тлеющий огонь очага, обернулась в его сторону и внимательно его оглядела.

– Боже, боже, – пробормотала она. – Это мужчина из мужчин, он буквально налит силой, словно матерый лев, – а что может какое-то проклятие или заклинание против души, твердой в своих убеждениях!

Гулдмар ее не услышал – он смотрел на низкую постель, точнее, соломенный тюфяк, на котором вытянулось во весь рост чье-то неподвижное тело.

– Она уже долго так лежит? – спросил он низким голосом.

– С прошлой ночи, – ответила женщина. Это оказалась бывшая служанка мистера Дайсуорси, Ульрика. – Она вдруг пришла в себя и приказала мне послать за вами. Сегодня она за весь день ничего не говорила.

Фермер с нетерпением вздохнул. Он подошел к очагу, в котором трещали сосновые поленья. Сняв дорожные рукавицы, он принялся греть руки у весело разгоревшегося огня. Ульрика снова устремила на Гулдмара равнодушные глаза, и в этот момент в них появилось нечто похожее на выражение интереса и недоверчивого восхищения. Затем она подошла к постели, наклонилась над ней и замерла. Постояв так несколько минут в неподвижности и молчании, она поманила Гулдмара пальцем. Тот немного приблизился – и тут же отшатнулся из-за жуткого вопля, от которого кровь застыла в его жилах. Из темноты, словно призрак из могилы, возникло лицо – костлявое, изборожденное морщинами, бледное и страдальческое, похожее на лицо мертвеца. Это было лицо Ловисы Элсланд с горящими страшным блеском глазами, со злобным выражением. На нем лежала тень приближающейся смерти. Ловиса безучастно посмотрела на Гулдмара, чью красивую, гордо посаженную голову озаряли отблески пламени из очага, и прикрыла глаза ладонью таким жестом, словно их ослеплял слишком яркий свет. Ульрика приподняла Ловису на ее слежавшейся подушке и сказала холодным, равнодушным голосом, еще раз повелительным жестом поманив Гулдмара:

– Говорите сейчас, потому что времени осталось мало.

Тот медленно приблизился.

– Ловиса Элсланд, – отчетливо и раздельно заговорил он, обращаясь к лежащей на постели старухе, которая все еще прикрывала рукой лицо. – Здесь я, Олаф Гулдмар. Ты меня знаешь?

От звука его голоса странный спазм исказил черты умирающей. Она чуть наклонила голову, словно пыталась расслышать далекое эхо, и подняла палец, словно наслаждалась тишиной.

– Знаю ли я тебя? – прошамкала она едва слышно. – Как я могу не знать шатена Олафа? Олафа с веселыми глазами? Олафа – гордость Севера? – Старуха чуть приподнялась и села немного прямее. Затем, вытянув вперед руки и помахивая ими, принялась не то петь, не то произносить речитативом: – Олаф, странник по диким морям, – он приходит и уходит на своем белом судне, которое порхает, как птица, по искрящимся водам. Длинны и печальны дни, когда он отсутствует, и фьорды грустят без улыбки Олафа – Олафа-короля!

Старуха сделала паузу. Олаф смотрел на нее с жалостью и удивлением. Вдруг выражение ее лица изменилось – теперь на нем появились благоговение и страх.

– Стойте, стойте! – закричала она пронзительным голосом. – Кто это возвращается с юга вместе с Олафом? Тучи бегут быстрее ветра… они затянули небо у входа во фьорд… на горизонте видны паруса, красные, как кровь… кто это приплыл с Олафом? Распущенные волосы полощутся у него на груди; на него смотрят глаза, голубые, словно северные льды; Олафа крепко целуют малиновые губы – ах!

Ловиса издала крик и резко взмахнула в воздухе руками, словно отгоняя от себя что-то.

– Назад, назад! Убить невесту Олафа, не мучайте меня больше! Назад, я сказала! Видите? – Старуха указала куда-то в темноту перед собой. – Бледное, бледное лицо, длинные блестящие волосы, похожие на змею, – она ползет и ползет по тропинкам в горах, а следом за ней ходит ребенок! Ребенок! Почему бы не убить и ребенка тоже – почему?

Старуха вдруг дико захохотала. Фермер слушал ее бредни с оттенком ужаса, его красные обветренные щеки побледнели.

– О боги, как же это странно! – пробормотал он. – Кажется, она говорит о моей жене, но что она может знать о ней?

На некоторое время наступила тишина. Ловиса, похоже, израсходовала все свои силы. Однако вскоре она откинула со лба седые космы и злобно спросила:

– Где моя внучка? Где Бритта?

Ни Гулдмар, ни Ульрика ничего не ответили. Но имя Бритты словно вернуло старой женщине разум. Когда она заговорила снова, ее речь была вполне осознанной, а голос – резким, как всегда. Она, похоже, забыла все то, что сказала в приступе бреда перед этим. Смотрела она теперь на фермера тоже вполне осознанно, словно начала отдавать себе отчет в его присутствии.

– Так значит, ты пришел, Олаф Гулдмар! – сказала она. – Это хорошо, потому что я чувствую на себе руку смерти.

– В самом деле будет хорошо, если я смогу тебе чем-то помочь, Ловиса Элсланд, – сказал Гулдмар, – но я плохой утешитель. Ведь, по моим верованиям, смерть – это благословение, и жалеть о ней ни в коем случае не стоит. Более того, в моем понимании, когда тело становится слишком слабым, чтобы носить в себе душу, самое время сбежать из этого мира как можно скорее.

– Сбежать? Сбежать? Куда? – спросила Ловиса. – От червей, пожирающих все на свете? От безжалостной молвы, которую нельзя заставить замолчать? От пыток, жажды, жары и тьмы адовой кто сможет убежать?

– Ну, если это все, что может дать тебе твоя вера, – с легкой улыбкой сказал фермер, – то это не та вера, которой стоит следовать!

Ловиса взглянула на него с насмешкой.

– А твоя? Достаточно она сильна, чтобы удовлетворить твою гордость? – с презрением спросила она. – Неужели Один так щедро одарил тебя, что ты способен хвастаться верой в него? Послушай меня, Олаф Гулдмар, – у меня осталось совсем мало сил, поэтому я должна говорить коротко. Твоя жена…

– Что – моя жена? – торопливо и встревоженно спросил Гулдмар. – Ты ее не знала.

– Я знала ее, – с нажимом произнесла Ловиса. – Так, как молния знает дерево, в которое ударяет, заставляя его засохнуть. Или как море знает ветхое судно, которое оно топит в ветреный день. Надменный Олаф! Я знала ее, как сердце знает того, кто его разбивает!

Гулдмар озадаченно посмотрел на Ульрику.

– Похоже, она снова бредит?

– Брежу? Скажи ему, что я не брежу! – выкрикнула Ловиса, приподнимаясь в постели, чтобы слова ее звучали громче и яснее. – Может, я и бредила, но это уже прошло! О Господь, который будет оценивать и судить мою душу, будь свидетелем того, что я говорю правду! Олаф Гулдмар, помнишь ли ты дни нашей молодости?

– Это было давно, Ловиса, – мягко ответил фермер.

– Давно? Кажется, что только вчера! Но вчера я видела весь мир вокруг сияющим надеждой, радостью и любовью. Любовью, которая для тебя была просто развлечением. Но для меня… – Старуха содрогнулась всем телом и, казалось, погрузилась в лабиринт мрачных воспоминаний. – Любовь! – снова произнесла она. – Любовь сильна как смерть, ревность жестока, как могила, и пламя, которым обжигает та и другая, – самое жаркое пламя на свете! Но что ж, даже если так! Ты, Олаф Гулдмар, забыл то, что я помню, – что однажды в той вчерашней молодости ты назвал меня красивой, а твои губы коснулись моих! Могла ли я забыть тот поцелуй? Ты думаешь, что северная женщина, выросшая в тени высоких гор, может забыть первый всплеск страсти в ее сердце? Это женщины из тех земель, где солнце всегда жарко сияет и согревает все вокруг, могут любить сколько угодно раз, но нам, северянкам, одной любви хватает на всю жизнь. И разве моя жизнь не была полна, полна до краев – горечью и мукой? Потому что я любила тебя, гордый Олаф! Я тебя любила…

Тут фермер издал восклицание крайнего изумления. Ловиса пристально смотрела на него с презрением в глазах.

– Да, я любила тебя, ни во что не верящий насмешник, проклятый Богом и людьми, которым ты был и остался! Я любила тебя несмотря на все те гадости, которые о тебе говорили. Да что там – я готова была ради тебя отказаться от своей веры и обречь свою душу на вечное горение в аду! Я любила тебя так, как она – та бледная, похожая на ведьму красавица, на которой ты женился, никогда не смогла бы любить…

Голос Ловисы ослаб, перешел в жалобный стон, и она умолкла.

– Клянусь! – воскликнул потрясенный фермер, в смущении поглаживая ладонью свою седую бороду. – Я никогда ничего не знал об этом! Это правда, в молодые годы озорство и вред часто творятся неосознанно. Но зачем беспокоить себя этими воспоминаниями, Ловиса? Если это послужит тебе утешением, то поверь – я очень сожалею о том горе, что причинил тебе своим глупым легкомыслием…

– Это неважно! – Ловиса поглядела на него со странной и очень неприятной улыбкой. – Я отомстила за себя!

Старуха вдруг резко смолкла, но через несколько секунд заговорила опять:

– Ты выбрал красивую невесту, Олаф Гулдмар, – дочь чужака, который никогда не ступал на эти берега. Ее звали Тельма. У нее был неискренний смех, а в глазах и в улыбке чувствовалось что-то южное! А я, узнав, что такое любовь, подружилась с ненавистью. – Сделав над собой усилие, Ловиса со злобным торжеством, сверкнувшим в ее глазах, окинула фермера взглядом с ног до головы. – Та, на которой ты женился и которую ты так сильно любил, – она ведь так скоро умерла!

Был в словах старухи и в жутком выражении лица какой-то ужасный намек, от которого душа Гулдмара наполнилась страхом и мрачным предчувствием, а его могучее сердце забилось чаще. Ловиса, не давая ему времени что-либо сказать, ухватила его за руку своей желтой, похожей на когтистую птичью лапу рукой, а затем торжествующе завизжала:

– Да, да! Она очень скоро умерла! Все было сделано очень, очень ловко! И никто ни о чем не догадался – никто так и не узнал, что я убила ее!

Гулдмар издал болезненный крик и стряхнул с себя пальцы старухи. В то же мгновение его рука метнулась к торчащей у него из-за пояса рукоятке охотничьего ножа.

– Убила ее! О, боги…

Перед Гулдмаром возникла Ульрика.

– Позор! – сурово крикнула она. – Она ведь умирает!

– Что-то слишком медленно, я считаю, – в ярости воскликнул фермер.

– Спокойно! Спокойно! – умоляюще произнесла Ульрика. – Дайте ей сказать!

– Ну, бей же, Олаф Гулдмар! – неожиданно звучным и сильным, хотя и хриплым голосом сказала Ловиса. – Бей, язычник, ведь для тебя закон крови, кровная месть превыше всего! Вонзи нож в самую середину моего сердца – я не боюсь тебя! Да, я заявляю, что убила ее, – и Господь оправдал меня, свою слугу, за это! Разве высочайший не повелел своим избранникам уничтожать и топтать их врагов? Понимаешь ли ты, что это даже не моя месть, и это месть тебе, проклятый раб Одина?

Голос старухи прервался. Тело ее скрутил спазм – с такой силой, что она была вынуждена бороться за каждый глоток воздуха. Ульрика поддерживала ее. Гулдмар стоял неподвижно, лицо его побелело от сдерживаемого гнева, глаза сверкали. Постепенно приходя в себя, Ловиса снова заговорила – на этот раз голос ее звучал намного слабее, как будто издалека.

– Да, Господь был на моей стороне! – пробормотала она и изрыгнула отвратительное ругательство. – А теперь слушай, как он сделал так, что я смогла расправиться со своим врагом. Я все время ходила за ней следом, и так осторожно, что она меня ни разу не заметила. Я знала ее любимую тропинку в горах – она вела к расселине в скалах. На краю этой расселины лежал широкий плоский камень. На нем она часто сидела и либо читала, либо смотрела на рыбацкие лодки в водах фьорда, и при этом слушала лепет своего ребенка. Этот камень мне даже снился. Я стала думать над тем, смогу ли я его как-нибудь расшатать. Он был глубоко вдавлен в землю. Но я подходила к нему каждый день – и каждый день немного подкапывала его, делая менее устойчивым! С упорством я делала свое дело постепенно – и настал день, когда он готов был обрушиться в расселину от одного легкого прикосновения, хотя внешне казался таким же надежным, как всегда.

Гулдмар издал какое-то невнятное восклицание и схватил себя одной рукой за горло, словно от удушья. Ловиса, глядя на него, мстительно ухмыльнулась и продолжила:

– Когда я сделала все, что могла, я улеглась на землю и стала дожидаться ее, надеясь и молясь, – наконец-то настал мой час! Стояло солнечное утро. Где-то совсем рядом щебетала маленькая птичка. Потом улетела, и появилась она – с книгой в одной руке. За ней на небольшом расстоянии шел ребенок. Судьба благоволила мне – у края камня и чуть ниже его расцвела целая колония фиалок. Увидев цветы, она потянулась к ним рукой. Она была сама легкая, как птичка, но этого оказалось достаточно. Один миг – и ах! – Злобная старуха хлопнула в ладоши и мстительно расхохоталась. – Я до сих пор слышу ее вскрик, щелканье камней и треск веток, когда она рухнула вниз – навстречу своей смерти! Потом подбежал ребенок – слишком маленький, чтобы что-нибудь понимать. Он уселся рядом с расселиной и стал терпеливо ждать мать. Как мне хотелось убить его! Но он что-то напевал, как та птичка, которая улетела, и я не смогла! Но с ней было покончено – она умолкла навсегда, слава Господу за его милосердие! Олаф Гулдмар, она улыбалась, когда ты нашел ее – мертвую?

На лицо фермера словно легла тень, а черты его неожиданно приняли торжественное выражение. Он впился взглядом в старуху.

– Слава и честь богам моих предков! – сказал он. – Я нашел ее живой!

При этих словах лицо Ловисы резко изменилось – оно и до этого момента не блистало красотой, но теперь стало просто непередаваемо отвратительным. Она посинела, губы ее конвульсивно искривились.

– Живой… Живой? – с трудом выговорила она, жадно хватая ртом воздух.

– Живой! – торжествующе повторил Гулдмар. – Подлая тварь! Ты не достигла своей цели! Твое преступление уничтожило ее красоту и сократило ее дни – но она выжила и жила еще десять прекрасных, хотя и горьких лет, скрытая от глаз всех людей – кроме меня. Моим глазам никогда не надоедало смотреть в ее терпеливое, небесно красивое лицо! Десять лет я хранил ее, как другие хранят драгоценный бриллиант. А умерла она так, словно заснула в моих объятиях…

Ловиса издала вопль, приподнявшись, сцепила пальцы и в отчаянии заломила их…

– Десять лет – десять лет! – простонала она. – Я считала ее мертвой, а она, оказывается, жила, любила и была любимой все это время. Господи, о, Господи, зачем ты насмехаешься над той, которая тебе верно служила. – Старуха начала горестно раскачиваться взад-вперед, а затем со злобной ухмылкой посмотрела вверх. – Нет, но все же она страдала! И это самое лучшее. Страдать – это хуже, чем умереть. Слава Господу, она страдала!

– Да, она страдала, – с сердцем сказал Гулдмар, с трудом удерживаясь, чтобы не схватить ветхую старуху и не вытряхнуть из нее остатки жизни. – А я все гадал, кто стал причиной этих страданий, и клялся себе клинком Одина, что я…

Гулдмар внезапно воздел вверх одну руку. Ульрика положила на нее свою.

– Послушайте! – прошептала она. В воздухе распространялся какой-то тонкий, время от времени ненадолго прерывающийся звук, словно кто-то тянул высокую приятную ноту на серебряной трубе. Сначала он был тихим, затем стал то усиливаться, словно повинуясь знаку крещендо, то снова понемногу затихать. Гулдмар поднял голову и прислушался – на лице его при этом читалось восхищение и ожидание какой-то опасности. Действия его тоже были необычными – он выхватил из-за пояса нож, поцеловал его рукоять и тут же снова вернул на прежнее место. В ту же секунду Ловиса издала громкий крик и, сбросив с себя укрывавшие ее тряпки, попыталась встать. Ульрика держала ее крепко, но старуха, хотя сил у нее почти не осталось, боролась с ней довольно решительно и в процессе этой борьбы отползала назад. При этом Ловиса упорно смотрела выпученными, остекленевшими глазами куда-то в противоположный темный угол хижины.

– Темнота – темнота! – хрипло забормотала она. – Белые лица, мертвецы! – вон они лежат неподвижно на краю черной пропасти. Рты их движутся, но не издают ни звука. Что? Что они говорят? Я не могу расслышать. Скажите им, пусть говорят громче, громче! Ай! – Старуха издала испуганный вскрик. – Они двигаются! Они протягивают ко мне свои руки! Эти руки холодные, холодные! Они тянут меня к себе – туда, в темноту! Держите меня, держите! Не пускайте меня к ним! Господи, Господи, будь милосерден ко мне – позволь мне жить – жить…

Внезапно Ловиса отшатнулась назад в смертельном ужасе, делая дрожащими руками такие жесты, словно пыталась прикрыться, чтобы не видеть что-то омерзительное, что открылось ее взгляду.

– Кто это? – спросила она свистящим, вибрирующим шепотом. – Кто это говорит, что ада нет? Я – его – вижу!

Она все продолжала отползать назад. На ее искаженном ужасом лице выступил липкий предсмертный пот. В последний раз Ловиса устремила уже стекленеющие глаза на Гулдмара. Губы ее сложились в омерзительную насмешливую улыбку.

– Пусть… боги… наградят… Олафа Гулдмара… так же… как… мои… награждают… меня!

После этих слов голова Ловисы тяжело упала на грудь. Когда Ульрика уложила ее обратно на подушку, старуха уже была мертва. Злая, жестокая улыбка медленно застывала на ее чертах. Мало-помалу ее тело превратилось в некое подобие древнего памятника, который изваяли как символ старости в сочетании с неутолимой злобой. Седые волосы на ее покрытом морщинами лбу казались снегом, легшим на изваяние.

– Господи, прими милосердно ее душу! – набожно пробормотала Ульрика, закрыв старухе продолжавшие смотреть вверх глаза, а затем сложила ей руки на груди.

– Дьявол, забери ее к себе! – сказал Гулдмар, вытянув руку вверх. Губы его дрожали. – Ты глупая женщина, Ульрика! Неужели ты думаешь, что ваш Господь допускает в рай убийц? Если так, то это хорошо, что я в него не верю! В Вальхаллу попадают только те, кто этого заслужил, так что моя вера лучше!

Ульрика поглядела на его внушительную, статную фигуру и благородную голову, и на ее малоподвижном лице мелькнуло странное выражение озабоченности.

– Нет, фермер, мы не думаем, что Господь принимает в рай убийц, если они не покаялись в своем вероотступничестве и своих грехах. Но если они хотя бы в последнюю минуту обращаются к нему с покаянием, существует вероятность, что они все же смогут оказаться среди избранных.

Глаза Гулдмара сверкнули.

– Я не знаю канонов твоей веры, женщина, и не собираюсь их изучать! Но в любом случае ты ошибаешься в своих представлениях – они ложные. Вечная и Всеобщая Справедливость не может ошибаться, как ее ни называй – Христом, Одином или, если хочешь, как-нибудь еще. Говорю тебе, душа невинной птички, погибшей от снега и мороза, близка и дорога Создателю. Но порочная душа, живущая в поганом теле, творящем зло, была порождена злом и обречена с самого начала – поэтому она должна вернуться туда, откуда пришла. Небеса для такой, как эта? Ну уж нет – для нее самый нижний уровень, где горит самый жаркий огонь, – там ей и место! Прощай!

Быстрым движением запахнувшись в меха, Гулдмар вышел из хижины. Он прыгнул в сани и бросил щедрое вознаграждение молодому лапландцу, которому поручил присмотреть за санями и оленями. Тот рискнул спросить:

– Добрая Ловиса покинула нас?

Гулдмар с горечью рассмеялся.

– Замечательно! О боги! Жители Тальвига готовы считать убийц святыми и брать с преступников пример! Это сумасшедший мир! Да, она покинула нас – и, как это бывает со всеми осененными благословением Божьим, отправилась на небеса!

Фермер потряс в воздухе крепко сжатым кулаком, затем, торопливо подобрав поводья, приготовился к старту.

Лапландец, вполне в духе своей расы, сразу же оробел и больше ни о чем не спрашивал, напуганный жестом Гулдмара и его рассерженным тоном. Но, вспомнив тут же о щедрой подачке и сжав ее в ладони, отважился предупредить похожего осанкой на короля пожилого мужчину с длинными седыми волосам и бородой, взгляд которого уже был прикован к неровной дороге, ведущей в сторону Альтен-фьорда.

– Буран идет, Ярл Гулдмар! – с некоторой опаской пробормотал он.

Гулдмар, повернув голову, посмотрел на него.

– Почему ты назвал меня Ярлом? – недовольно спросил он. – Это не мое имя.

Он чуть тронул одного из оленей длинным кнутом, и нервные, чуткие животные дернули сани.

Вместо ответа лапландец повторил:

– Буран идет! Сильный, долгий! Видите, какое небо низкое? Это значит, что эти тучи полны скрытого снега!

Парень указал на север. Там, у самого горизонта, проглядывали красноватые отсветы, словно где-то вдалеке тлел огонь, а чуть выше темнела зеленовато-черная туча, тяжелая и, как казалось, неподвижная. В центральной части небосклона в морозном воздухе поблескивали две или три звезды, а пушистые ленты тумана, сформировавшиеся поодаль, почти закрывали бледную луну.

Гулдмар едва заметно улыбнулся.

– Буран, говоришь? – переспросил он почти весело. – Это хорошо! Мы с бураном старые друзья, паренек! Ну, я поехал!

Фермер снова тронул кнутом рогатых ездовых животных. Олени тряхнули головами и побежали, таща за собой сани. Они с шипением заскользили по снегу с удивительной быстротой, и через несколько секунд единственный фонарь, подвешенный к упряжке, исчез в темноте, словно кто-то разом задул горящую свечку.

Лапландец какое-то время смотрел саням вслед, продолжая сжимать деньги фермера в руке, пока холод не начал проникать даже под его сделанную из дубленых звериных шкур одежду и покусывать его маленькое толстое тело, хотя он и натер его предусмотрительно китовым жиром. Почувствовав, что замерзает, он с исключительной быстротой и ловкостью, учитывая размер его снегоступов, пробежал до своей хижины. По дороге он сообщал всем, кто изъявлял желание его выслушать, новость о смерти старой Ловисы Элсланд и рассказывал о своей короткой встрече с язычником Гулдмаром, которого многие боялись, но который, тем не менее, оказался весьма щедрым.

К Ульрике, оставшейся у тела своей дожившей до преклонных лет подруги, стали присоединяться для церемонии ритуального бдения другие жители поселка Тальвиг, и вскоре хижина оказалась полной женщин, которые молились и оплакивали усопшую. На все любопытные вопросы по поводу желания Ловисы перед смертью увидеть Олафа Гулдмара Ульрика никому ничего не соизволила ответить. Так что вскоре жители поселка, которые испытывали к ней большое почтение как к женщине очень набожной и имеющей безукоризненную репутацию, перестали ее о чем-либо спрашивать. Пришел и молодой амбициозный лютеранский священник. Обращаясь ко всем собравшимся, он принялся громко превозносить сверхчеловеческие достоинства покойной «матери поселка», как называли Ловису. Все это происходило на фоне истеричных рыданий и стонов плакальщиц. Священник призывал прихожан с почтением взглянуть на лицо усопшей и обратить внимание на «застывшую на нем улыбку возвышенного покоя». Слушая его велеречивое, напыщенное подобие проповеди, а заодно плач и фанатичные вскрики, Ульрика была единственным человеком в хижине, кто молчал.

Она сидела, погруженная в себя, плотно сжав губы и опустив веки, у изголовья кровати, на которой лежало тело, мрачная и прямая, застыв в полной неподвижности, крепко сцепив сухие, узловатые пальцы. Мысли ее без конца крутились вокруг слов Гулдмара, сказавшего, что Вечная и Всеобщая Справедливость не может ошибаться. Вечная и Всеобщая Справедливость! Какое же наказание предусматривает Вечная и Всеобщая справедливость за убийство? Или за попытку убийства?

«Я виновна, – размышляла несчастная женщина, вздрагивая всем телом. – Виновна так же, как Ловиса! Я пыталась убить свое дитя – и подумала, понадеялась, что ребенок мертв! Я не рассчитывала, что он останется в живых. А эта самая Вечная Справедливость, наверное, судит за дурное намерение даже строже, чем за преступление. О Господи, Господи! Спаси мою душу! Научи меня, как избежать пламени твоего гнева!»

Так думала Ульрика и одновременно молилась про себя, понимая, что на ней тяжелый грех, втайне ото всех мучаясь отчаянием и страхом. Но все эти переживания никак не отражались в равнодушных чертах ее хладнокровного и невыразительного лица.

Тем временем ветер превратился в настоящую бурю, которая, казалось, рвала в клочья воздух. Ночь, и без того темная, стала еще темнее. Олафа Гулдмара, правящего в сторону дома, застал в пути уже первый натиск бурана, прилетевшего откуда-то с Северного полюса. Он швырял легкие сани из стороны в сторону. В какой-то момент стихия едва не выбросила фермера из саней на снег. Он поудобнее устроился на своем месте и подбодрил крепким словцом озадаченных оленей, которые остановились и, вытянув шеи, стали принюхиваться. Их заснеженные бока вздымались и опадали – животные заметно устали от того, что им приходилось бежать против ветра. Из ноздрей у них вырывались облака пара. Дальше дорога лежала по узкой тропе, вдоль которой по обе стороны росли в ряд высокие сосны. Испуганные животные, немного успокоившись, несколько раз встряхнули головами, звеня колокольчиками, и снова помчались вперед. На тропе из-за сосен ветер почти не ощущался – казалось, будто он разом стих. Наступила тишина, которая, однако, казалась зловещей.

Сани, скользя между двумя рядами огромных деревьев с засыпанными снегом кронами, немного снизили скорость. Фермер непроизвольно ослабил поводья и снова вернулся к тем болезненным мыслям, которые не давали ему покоя и от которых его отвлек на какое-то время удар стихии. В своем гордом сердце Олаф ощущал щемящую боль. Как же так! Прошло столько лет, а он, потомок сотни поколений викингов, не понял, чего требовала справедливость! Он видел, как его любимая жена, радость его жизни, страдает, день за днем, год за годом медленно умирает, увядает ее красота, – и не догадался, кто сделал так, что она попала в беду! И он сам, и его супруга считали, что ее падение в расселину было несчастным случаем. А виновница происшедшей беды, Ловиса Элсланд, со своей неуместной, никому не нужной страстью, ревностью и жаждой мести прожила долгую жизнь, торжествуя, и никто ее ни в чем не заподозрил.

– Готов поклясться, боги подвели меня в этом! – бормотал Гулдмар, поднимая глаза и глядя на прихваченные морозом верхушки сосен. Теперь тайна ненависти Ловисы по отношению к дочери фермера была раскрыта – молодая Тельма слишком напоминала старухе свою мать, и именно это объясняло злость Ловисы по отношению к ни в чем не повинной девушке. Стало очевидно, что именно Ловиса распространила по всей округе среди суеверных местных жителей слух о том, что Тельма – ведьма. Она же заманила девушку в ловушку, подстроенную мистером Дайсуорси. Все это теперь казалось ясным. И при всем при том эта самая Ловиса, злобная и мстительная, взявшая на душу столько грехов, прожила свою долгую жизнь без всякого наказания! Этот факт заставлял кровь в жилах Гулдмара вскипать от возмущения, а его сердце биться с удвоенной быстротой. Он не понимал, почему Высшие силы допустили такую несправедливость. И он, как и многие из его смелых предков, был готов выразить свое недовольство в лицо даже самому Одину и спросить: «Почему, о, сонный бог, ты, который привык осушать один за другим кубки с вином, – почему ты так поступил?»

Вера Гулдмара предусматривала полное бесстрашие, телесное и духовное, в отношении прошлого, настоящего и будущего. В его теле обитал дух настоящего северного воина. Если бы его боги сказали ему, что его ожидает Настронд, или самый нижний и самый страшный уровень скандинавского ада, он принял бы свою судьбу с несгибаемой твердостью. Несокрушимость его души и его уверенность в том, что при необходимости она должна пережить даже целые века пыток и в конце концов триумфально возродиться, – в этом состоял стержень веры, которую он исповедовал. Когда он в очредной раз посмотрел на промороженные верхушки деревьев, которые все еще стояли почти совершенно прямо и лишь слегка покачивались из стороны в сторону, издавая легкое потрескивание, он не обратил внимания на это предупреждение о том, что вот-вот снова налетит буран, который словно бы собирался с силами перед очередной атакой. Поэтому он стал думать о дочери, и суровые черты лица его смягчились.

«Дитя отправилось в хорошее плавание, – размышлял он. – За это я должен быть благодарен богам! В этом мире нашлось уютное гнездышко для моей птички, так что на этот счет мне не следует жаловаться – мое время уже на исходе».

Его недавний гнев и раздражение понемногу утихли.

– Роза моего сердца, – прошептал он, снова вспоминая свою жену, свою потерянную любовь, чье тело замуровано в могиле на берегу фьорда. – Смерть слишком рано унесла тебя, совсем недолго мы были вместе и любили друг друга. Хотя мы и разной веры, я чувствую, что скоро встречусь с тобой! Да! В том мире, что выше звезд, тебя перенесут ко мне в Вальхаллу – где бы ты ни была, ты не откажешься прийти ко мне! Даже сами боги не могут разорвать узы любви, соединяющие нас!

Он еще не успел не то додумать, не то договорить эту мысль до конца, когда олени вдруг снова резко остановились, задрав свои увенчанные ветвистыми рогами головы и тяжело поводя боками. Но что это? Хорошо слышная музыкальная нота, словно родившаяся где-то в водах фьорда, прозвучала в воздухе и стала подниматься все выше и выше над землей, отчетливая, словно колокольный звон! Гулдмар, сидя в остановившихся санях, склонился набок и с трепетом прислушался. Звук был тот самый, который он совсем недавно слышал, стоя у смертного одра Ловисы Элсланд. Не что иное, как сильный ветер с завыванием дул снизу вверх сквозь проточенные водой арки в прибрежных скалах, которые волны сделали гладкими, словно отполированными – будто сама природа играла на инструментах, подобных духовым трубам или дудкам, сделанным из полых стеблей камыша. В холодном морозном воздухе звук усиливался и очень напоминал пение горна. Для почитателя Одина это имело особое, религиозное значение. Поэтому Гулдмар повторил свое предыдущее действие – вынул нож из-за пояса и поцеловал его рукоять.

– Если смерть рядом со мной, – сказал он громко, – я призываю ее. Боги знают, что я готов!

Он помолчал немного, словно ожидая ответа, – но стояла полная, абсолютная тишина. Затем с диким визгом и ревом налетел вихрь, как атакующий, камнем падающий вниз орел – до этого момента он словно раздумывал, дать ли волю своему гневу. Его хищные когти впились в близлежащие горы, и могучие сосны застонали и закачались под его напором, словно нагибаемые могучими руками невидимого Геркулеса, теряя ветки, которые легко ломались от страшного мороза. Из грозных свинцовых туч, затягивавших небо, повалил скопившийся в них тяжелый снег. Это были крупные мягкие хлопья, вращаемые по кругу ветром все быстрее и быстрее. Снегопад становился все более и более густым и обильным, пока, казалось, в воздухе совсем не осталось свободного места – весь его заполнила сплошная крутящаяся снежная масса. Гулдмар подстегнул оленей, больше беспокоясь за их безопасность, чем за собственную – несчастные животные очень устали, снег слепил их и не давал сориентироваться, но они, хотя и с трудом, все же упорно пробирались вперед, подгоняемые голосом хозяина и инстинктом, которым говорил им, что они приближаются к цели путешествия, то есть к дому. Буран еще усилился, и по саням, с трудом продвигавшимся сквозь снежную круговерть, словно молотом, с силой хлестнул заряд ледяной крупы. Фонарь погас. Гулдмар не стал останавливаться, чтобы снова зажечь его, – он знал, что находится уже близко от своей фермы, и доверял своей интуиции и чутью оленей.

Ехать оставалось в самом деле недалеко. Узкий длинный проход между сосен переходил в две дороги. Одна вела прямиком в Боссекоп, другая шла к побережью фьорда и выходила прямо к воротам фермы. Было ясно, что, когда сосны останутся позади, дорогу будет лучше видно. Это, казалось, понимали даже олени – они теперь рысили более уверенно и даже ритмично потряхивали головами, позванивая колокольчиками. Когда сани приблизились к концу темного прохода между соснами, в наполненном снежными хлопьями воздухе вдруг возникло ярко-голубое свечение. Это было редкое, совершенно фантастического вида явление – северное сияние во время бурана. Его свет заиграл на снежинках, сделав их похожими на сверкающие драгоценные камни. Сани, запряженные оленями, наконец достигли конца узкого прохода между деревьями, и глазам Гулдмара открылся загроможденный валунами и скалами простор, на всем протяжении которого не было ни души. Зрелище открывалось странное. Лучи северного сияния время от времени пронизывали тяжелые тучи и освещали бескрайнее белое покрывало снега, укутавшее землю. Как раз в тот момент, когда олени повернули на дорогу, ведущую к дому Гулдмара, северное сияние наполовину погасло. Другая его половина продолжала освещать горизонт голубоватым светом. В ту же секунду непроницаемая черная тень, такая плотная, что казалась осязаемой, упала перед движущимися санями – словно туман, преградивший дорогу.

Гулдмар наклонился вперед и, напрягая глаза, вгляделся в раскинувшийся перед ним мрак, пытаясь понять, что это – то ли тень, то ли какая-то мгла, сквозь складки которой кое-где просвечивало северное сияние. А нет, нет! Ему показалось, что это было нечто совершенно иное – небесная иллюзия, огромная и прекрасная, полная торжественного значения! Он увидел девушку, невероятно, неправдоподобно высокую, с серьезным лицом, длинными черными волосами, свободно распущенными, летящими по ветру. В одной руке она держала сияющий щит, в другой поднятое копье! Блестящий шлем защищал ее лоб, грудь закрывали доспехи из бледного золота. Ее божественные темные глаза были устремлены прямо на Гулдмара, и она улыбалась! С криком изумления и экстаза пожилой фермер опрокинулся обратно в свои сани и выпустил поводья из рук.

– Валькирия! Валькирия! – воскликнул он.

Какие-то доли секунды – и тень исчезла. Северное сияние снова показалось во всем своей великолепии, заливая пространство, на котором резвилось до этого. Олени, почувствовав, что поводья не удерживают их, напуганные все никак не прерывающимся сиянием, светящимся в небе и повсюду вокруг, помчались галопом быстро, как только могли. Поводья бесполезно болтались по спинам, хлестали их на бегу по бокам. Гулдмар, придя в себя после недолгого прилива восторга и изумления, пытался подхватить их, но безуспешно. Он пробовал остановить животных криком, но перепуганные олени полностью перестали слушаться и мчались словно сумасшедшие вниз по крутой дороге, дергая сани из стороны в сторону. Они все больше перепутывали поводья, были до предела разозлены, испуганы и почти ослеплены свечением северного сияния и сильнейшей снежной пургой. В какой-то момент они рванулись прямо в сторону крутого обрыва, и прежде, чем фермер успел оценить ситуацию и выпрыгнуть на ходу, звеня колокольчиками, вместе с санями канули вниз. Животные увлекли легкие сани за собой, в момент прыжка расколов копытами длинную тонкую льдину. Перевернувшись несколько раз, сани разбились внизу, а их седок головой вперед налетел на зубчатый камень.

Олени, испугавшись в результате падения еще больше, стали пятиться, пытаясь выбраться из канавы, в которую они упали, но их усилия ничего не давали – они лишь бестолково брыкались и лягались, наступая не беспомощную фигуру человека, лежащую среди обломков саней, пока окончательно не выбились из сил и не остались стоять неподвижно, тяжело дыша от ужаса. Их рогатые головы отбрасывали на снег странной формы тени то розового, то голубого цвета – в зависимости от того, какого цвета фрагмент северного сияния освещал участок местности. Совсем рядом с животными белый снег пятнала человеческая кровь. Волосы и борода лежащего без сознания, умирающего Олафа Гулдмара казались присыпанными серебром. Глаза его были закрыты, как будто он спал. Копье валькирии настигло его!

Глава 32

Не хорони меня, когда умру,

В постель из пыли не клади, поскольку

Не вынесу того, что там, внизу,

Где черви мокрые промеж волос шныряют.

Эрик Маккей

Прошло много часов, и наступил рассвет следующего дня, если мрачные сумерки, возникшие над Альтен-фьордом и почти не отличавшиеся от ночи, можно назвать рассветом. Снегопад прекратился, ветер стих. Стояла скованная морозом тишина. Дом фермера, весь в снегу, был обвешан длинными сосульками. Они свисали с крыши крыльца и ставен остроугольных окон, которые мороз расписал красивыми узорами. Куполообразная голубятня на крыше сейчас походила на миниатюрный ледяной дворец, весь в гирляндах и остроконечных башенках из инея и обмерзшего снега. В доме стояла тишина, напоминая о запустении и заброшенности. В той комнате, где Тельма имела обыкновение сидеть и прясть, горел очаг, в котором лежали сосновые поленья. По стенам гуляли отсветы пламени, оранжевые отблески которого виднелись и в замерзших ромбовидных окнах снаружи. Именно здесь ближе к мрачному, темному полудню Олаф Гулдмар очнулся после долгого забытья. Да, он дома и лежит на собственной кровати. Нерешительно оглядевшись, он увидел склонившееся к нему честное, доброжелательное лицо и не без труда узнал в нем своего друга, компаньона и помощника, Вальдемара Свенсена. Хотя возвращающееся сознание принесло с собой сильную пульсирующую боль, Олаф, несмотря на нее и на слабость, вытянул в сторону Вальдемара руку. Тот схватил ее и, едва сдерживая эмоции, поцеловал, а затем невольно издал вздох облегчения, похожий на стон. Фермер улыбнулся и какое-то время лежал неподвижно, пытаясь собраться с мыслями. Наконец он заговорил, но голос его был еще слаб.

– Что произошло, Вальдемар? – спросил он. – Как так получилось, что меня покинули силы?

Свенсен опустился на колени рядом с кроватью.

– Несчастный случай, мой господин Олаф, – начал Вальдемар, запинаясь.

Внезапно глаза Гулдмара сверкнули.

– А, я помню! – сказал он. – Гонка вниз по долине – я помню все! – Олаф сделал паузу, а потом совсем тихо сказал: – Значит, всему конец, Вальдемар!

Свенсен издал громкий протестующий вскрик.

– Не говорите так, мой господин! – он произнес это таким тоном, словно умолял об одолжении короля. – Или, если уж этому суждено случиться, то позвольте мне быть с вами, куда бы вы ни отправились!

Олаф Гулдмар посмотрел на своего собеседника с улыбкой и нежностью во взгляде.

– Это долгое путешествие, – просто сказал он. – И туда, куда я отправляюсь, тебя еще не звали. – Гулдмар поднял вверх одну руку, чтобы проверить свою силу. В течение секунды он удерживал ее вертикально, а затем она упала обратно на кровать, словно плеть. – Я побежден! – сказал он веселым тоном. – Битва окончена, Вальдемар! Да, я сражался долго, но теперь пришло время отдохнуть и насладиться наградой.

Фермер еще какое-то время помолчал, после чего продолжил:

– Расскажи мне, Вальдемар, как и где ты меня нашел? Мне кажется, я видел странный, но приятный сон, а потом до меня донесся скрип полозьев и звон колокольчиков. А дальше надолго наступила тишина.

Тихим голосом Вальдемар коротко изложил Гулдмару события последней ночи. Он рассказал, как услышал со стороны дороги звук, издаваемый оленьей упряжкой, звон колокольчиков, привязанных к сбруе, и решил, что это он, Гулдмар, возвращается домой на невероятно высокой скорости. Затем звук внезапно по непонятной причине прекратился. Подождав какое-то время, Вальдемар, так ничего больше и не услышав, сильно встревожился и, взяв сосновый факел, отправился выяснить, что случилось. Он рассказал, как нашел оленей, стоявших под откосом около разбитых саней, как стал искать и через какое-то время нашел своего хозяина, который лежал, тяжело травмированный и полузасыпанный снегом, как он поднял его и понес в дом…

– О боги! – жизнерадостным тоном перебил его фермер. – Ты, конечно, почувствовал, что я не пушинка, Вальдемар! Вот видишь, как хорошо быть мужчиной – с железными мышцами, сильными руками и ногами, и крепкими нервами! Клянусь молотом Тора! Дар мужской силы никогда не стоит недооценивать! Что касается меня, то я больше не мужчина!

Гулдмар негромко вздохнул и, проведя по лбу жилистой рукой, откинулся на спину, утомленный. Он испытывал мучительную телесную боль, но, по-прежнему оставаясь героем и сохраняя силу воли, не выказывал никаких внешних признаков своих страданий. Вальдемар Свенсен поднялся с колен и теперь стоял около кровати, с тоской и сочувствием глядя на Олафа. На его обветренном лице от горя и отчаяния резко проступили морщины. Он знал, что в этой ситуации совершенно бессилен и что ничто не может помешать жизни Олафа медленно угаснуть прямо здесь, в его присутствии. Его большой разнообразный опыт как матроса, кормчего и путешественника, приобретенный во многих странах, дал ему кое-какие полезные знания в области медицины и хирургии. Если бы он мог помочь, он бы сделал это. Но в этой ситуации не могло спасти никакое искусство медика – у Олафа были сломаны ребра, поврежден позвоночник, а его смерть была в самом крайнем случае вопросом нескольких часов.

– Олаф-король! – пробормотал наконец фермер. – И правда! Там не ошибаются – они знают каждого воина по имени и положению. Только в этом мире в отношении нас могут ошибаться. Ох уж этот мир! Боги, боги! Это не что иное, как пух чертополоха – легкий туман, плывущий над морем со стороны заката!

Гулдмар напрягся, стараясь приподняться с подушки, хотя усилие, которое ему пришлось для этого сделать, заставило его поморщиться и побледнеть.

– Вина, Вальдемар! Наполни кубок в виде рога до краев и принеси его мне. Мне нужны силы, чтобы кое-что сказать, перед тем как отправлюсь в последнее большое путешествие.

Свенсен торопливо и послушно выполнил просьбу Олафа и налил в кубок старого «Лакрима Кристи», которое в Норвегию и другие северные страны поставляют в достаточном количестве. Протянув бокал хозяину, Вальдемар с благоговением молча смотрел, как тот осушил его до дна и протянул обратно.

– А! Это согревает мою остывшую кровь, – сказал Гулдмар, в глаза которого вернулся блеск. – Это даст мне силы продержаться немного дольше. Вальдемар, времени, которое я могу провести с тобой, осталось мало. Я чувствую, смерть уже здесь, – Гулдмар коснулся своей груди, – потому что ощущаю тут холод – холод и тяжесть. Это ничего! Легкое, холодное прикосновение, которое стирает весь мир! Но меня ожидает тепло новой, сильной жизни – жизни, состоящей из вечного триумфа, вечного ликования! Двери Вальхаллы широко открыты. Прошлой ночью я слышал пение труб, я видел темноволосую валькирию! Все хорошо – и моя душа полна предвкушения. Вальдемар – сейчас есть всего одна вещь, которую ты должен сделать для меня. Одна огромная услуга, которую ты поклялся мне оказать. Выполни свою клятву!

Загорелые щеки Свенсена побелели, губы задрожали – он умоляюще вскинул руки и заговорил бурно и горячо.

– Еще рано – еще рано, мой господин! – страстно выкрикнул он. – Подождите хоть немного – еще есть время. Подумайте еще хоть чуточку, подумайте! Не лучше ли будет для моего господина в последний раз насладиться сладким сном рядом с его возлюбленной Тельмой – лунным светом ночи его жизни? Не будет ли ему хорошо и покойно на мягком белье, и не отдохнет ли он, убаюкиваемый мирным шепотом моря? Если прежние славные времена штормов и побед прошли, а мертвые молчаливо, словно камни, покоятся где-то в тишине, зачем моему хозяину торопиться покинуть землю, которую он любил, в спешке – так, как если бы он был в гневе? И слугу, который молит его о прощении за то, что отговаривает от дела, которое сам сделать не осмеливается?

– Не осмеливается… Не осмеливается! – вскричал фермер, привставая в сидячее положение на кровати, несмотря на боль, и похожий на рассвирепевшего старого льва с седой гривой и гневно сверкающими глазами. – Лоцманское искусство сделало из тебя труса! Ты думаешь, что такую клятву, какую дал ты, дают просто ради удовольствия – словно волосок у себя вырвать? Ты что, не боишься гнева богов и зубов Волка из Настронда? Так же верно, как то, что на седом лбу Тора горят семь звезд, зло придет за тобой, если ты откажешься выполнить свою клятву! И разве может раб осмеливаться перечить проклятиям умирающего короля?

Величественный вид, непререкаемый авторитет, усилившаяся в эту минуту способность подчинять себе людей – все это проявилось в каждой черточке внешности старика, так что производило поистине невероятное и даже страшное впечатление. Если Гулдмар действительно верил в то, что он король по крови и потомок королей, это невозможно было дать понять более убедительно. Его слова и жесты мгновенно произвели эффект на Вальдемара. Страхи и предрассудки, о которых ему напомнил Олаф, тут же охватили покрытого бронзовым загаром мореплавателя. Он повесил голову и умоляюще протянул к старику руки.

– Пусть мой хозяин не ругает своего слугу, – с трудом пробормотал он. – Это сердечная слабость заставила мой язык говорить такие глупости. Я дал клятву – и я готов. Клятва должна быть выполнена полностью и до конца!

Лицо Олафа Гулдмара, принявшее было угрожающее выражение, смягчилось, и он упал обратно на подушки.

– Что ж, хорошо, – сказал он слабо, едва слышно. – Твоя нерешительность привела меня в бешенство. Я какое-то время говорил и жил, как будто во времена, которые уже прошли. Дни битв… и славы… прошли… навсегда. Еще вина, Вальдемар! Я должен удерживать в руке ускользающую жизнь… но все же… я… ухожу… ухожу… в ночь…

Голос Гулдмара прервался, и он погрузился в беспамятство, которое выглядело очень похоже на смерть. Дыхание его было едва заметно, и Свенсен, встревоженный его видом, влил несколько капель вина между его сжатых губ и стал заботливо согревать и поглаживать руками его ледяные руки. Очень медленно и постепенно к Олафу вернулись сознание и способность ясно мыслить. Он попросил карандаш и бумагу, чтобы написать несколько прощальных слов дочери. Из-за горя и беспокойства Вальдемар совершенно забыл сказать ему, что накануне днем, когда Гулдмар был еще в Тальвиге, ему пришло письмо от Тельмы. Теперь оно лежало на полке над трубой, ожидая прочтения. Гулдмар, не зная об этом, принялся медленно, но твердой рукой писать, стараясь не обращать внимания на то, что силы его быстро тают. Однако, вскоре после того, как он взялся за карандаш, он красноречиво посмотрел на Свенсена, который в ожидании стоял рядом.

– Время уходит слишком быстро, – сказал Олаф повелительным тоном. – Подготовь все как можно скорее. Давай! Не бойся – я дождусь твоего возвращения и благословлю тебя за достойное оказание услуги.

Произнеся последние слова, Гулдмар улыбнулся. Бросив на него всего один грустный взгляд, Вальдемар тут же послушно отправился выполнять приказание. Он вышел из дома, захватив с собой большую охапку сухого хвороста, и торопливо, как человек, которому надлежит действовать быстро, спустился с холма по тропинке, сильно занесенной твердым, промороженным снегом. Она вела к фьорду. Добравшись до берега, Вальдемар озабоченно огляделся. Вокруг не было ничего приметного, кроме помигивавших вдалеке огоньков Боссекопа. Сам фьорд казался черным стоячим прудом. Со стороны пирса фермера не доносилось даже легчайшего плеска – еще не начался отлив.

За пределами досягаемости поднявшейся воды, высоко, на совершенно сухой части берега, стоял бриг Гулдмара «Валькирия». Снег и мороз сделали его совершенно белым, украсив удивительными гирляндами и сосульками. Судно было установлено на специальную доску для спуска на воду и закреплено на ней с помощью цепи и веревочного блока. Оно располагалось таким образом, чтобы в любую погоду и при любой высоте воды, вне зависимости от времени суток, его можно было спустить на глубину. Именно этим Вальдемар и занялся. Задача предстояла не из легких. Цепь заиндевела на морозе. Но, приложив немало упорного и тяжелого труда, проблему удалось решить, и цепь, громко скрипя, словно жалуясь, медленно поползла в воду. Судно, качнувшись, неохотно двинулось вперед и в конце концов оказалось на ровном киле в пространстве фьорда. Удерживая веревку блочного устройства, Вальдемар бросился к дальнему концу пирса и принайтовил к нему судно. Затем он взошел на борт, развязал и начал поднимать паруса. Это было исключительно сложным делом, но его постепенно удалось успешно закончить. Стоящая почти неподвижно в гавани на черной воде «Валькирия» представляла собой причудливое зрелище – особенно ее поднятые заиндевевшие паруса, которые казались сделанными сплошь из серебра и жемчуга. Ее мачты тоже были покрыты коркой снега и увешаны сосульками. Вальдемар сошел с судна, но вскоре вернулся с охапкой сухого хвороста, которой он заблаговременно запасся, спустился с ней в трюм и вернулся уже без нее. Еще раз нервно оглянувшись по сторонам, он перепрыгнул с палубы на пирс, а оттуда перешел на берег. Как только он это сделал, длинная темная волна разбилась о берег и рассыпалась у его ног. Внезапно поднялся ветер, и в близлежащих холмах раздались шепот и стоны, предупреждающие о приближении еще одной бури.

Вальдемар торопливо вернулся обратно в дом. Его возня с «Валькирией» заняла у него больше часа. Фермер, его друг и хозяин, мог умереть за время его отсутствия! Вальдемар чувствовал боль и холод в сердце, ноги были тяжелыми, словно налились свинцом, и, казалось, не могли нести его тело с прежней быстротой. Присутствие смерти теперь чудилось моряку везде – в любом хрусте ветки, в любом шелесте поредевших, а то и почти оголившихся сосновых крон от первых дуновений начинающегося шторма. К его огромному облегчению, Гулдмар, когда он снова оказался в доме, спокойно лежал среди подушек. Его открытые глаза были ясны, на всех его чертах лежала печать мира и покоя. Когда слуга вошел, он улыбнулся.

– Все готово? – спросил Гулдмар.

Вальдемар молча кивнул.

Лицо фермера разом просветлело и оживилось.

– Я благодарю тебя, старый друг! – с радостью в голосе сказал он негромко, но отчетливо. – Ты знаешь, что ни в какой другой могиле я не смог бы спать спокойно. Мне пришлось туго, пока тебя не было, из-за сильного страдания – в моем теле, несмотря на возраст, еще много силы, и жизнь не хочет покидать его. Но теперь все прошло! У меня все онемело от вечного мороза, и теперь я не ощущаю боли. А мое сознание – словно птица, которая отдыхает, прежде чем отправиться в дальний полет. Есть еще вещи, которые я хотел бы тебе сказать, Вальдемар, – придвинься ко мне поближе, потому что мой голос слаб.

Свенсен подошел и остановился рядом с Гулдмаром в скромной позе, как человек, ждущий приказания от того, кто намного выше его по положению.

– Это письмо, – сказал старик, протягивая штурману сложенный листок бумаги, – написано от всего сердца и адресовано моей дочери, Тельме. Отправь его ей, когда меня не станет. Я надеюсь, оно не причинит ей горя, поскольку я, как мог, выразил в нем одну только радость – радость заключенного, обретшего свободу. Скажи ей, что я благословил ее всеми силами моего умирающего тела и ускользающей души! Ее и ее мужа, под опекой которого она находится в безопасности. – Гулдмар торжественным жестом с трудом поднял вверх дрожащие руки. – Ее жизнь находится в мудром и славном распоряжении богов моих предков и их духов-помощников! Радость любви, мира и чистоты всегда будет сопутствовать ее невинной душе!

Олаф умолк. Вокруг дома скорбно завыл ветер и потряс решетки на окнах, словно одинокий бродяга, пытающийся забраться внутрь, чтобы обеспечить себе убежище и согреться.

– Вот, Вальдемар, – снова заговорил фермер, на этот раз тише, и вручил лоцману еще один лист бумаги. – Здесь еще кое-какие каракули. Все правильно составлено и подписано – это делает тебя хозяином этого скромного места и всего, что здесь есть.

Из груди Валдьемара вырвалось негромкое, сдавленное рыдание. Он закрыл лицо ладонями.

– Зачем мне все это нужно? – сломленно пробормотал он. – Когда мой хозяин уйдет, я останусь один, без друзей!

Фермер посмотрел на него с теплотой и жалостью во взгляде.

– Слезы у того, кто имеет стойкое сердце? – спросил он с неким подобием горестного удивления. – Плакать следует о жизни, Вальдемар, – не о смерти! Один и без друзей? Нет, пока боги владычествуют на небе! Приободрись! Ты мужчина и находишься в самом расцвете сил – с чего ты решил, что для тебя больше не наступят светлые дни…

Голос Гулдмара вдруг прервался – от внезапного приступа боли ему стало трудно дышать. Он одной лишь силой воли подавил спазм, но на лбу у него, когда он нашел в себе силы продолжать, выступили крупные капли пота.

– Я думал, что физические страдания уже закончились, – произнес он со стоической улыбкой. – Моя глупая плоть умирает тяжело! Итак, как я уже сказал, Вальдемар, ферма твоя, и все, что на ней есть, тоже – кроме кое-каких мелочей, которые я отложил, чтобы они были переданы моей малышке. В том, что я оставляю тебе, немного ценности – земля твердая и неплодородная, не гарантирующая хорошего урожая, скота мало. Даже олени… ты, кажется, сказал, что они поранились ночью, во время падения? Я… Я забыл…

– С ними ничего страшного не случилось, – торопливо сказал Свенсен, видя, что старику становится трудно думать о посторонних вещах. – Они целы и почти невредимы. Не беспокойтесь об этом!

На лице Гулдмара промелькнуло торжественное, какое-то неземное выражение.

– Беспокойство уходит из моей души, – пробормотал он. – Мы с беспокойством теперь перестанем знаться друг с другом!

Голос Гулдмара стал совсем тихим, практически неразличимым, а потом он на какое-то время совсем умолк. Затем вдруг он с какой-то нечеловеческой энергией почти выпрямился на кровати и повелительным жестом вытянул вперед руку, указывая в сторону выхода из дома.

– Неси меня туда! – выкрикнул он звенящим голосом. – Туда, где горы и море!

Вальдемар, привычно повинуясь, распахнул дверь, и ледяной ветер ворвался в дом с целым облаком крупных, словно птичьи перья, снежных хлопьев. У крыльца стояли ручные сани – их всегда держали там зимой и часто использовали для перевозки небольших грузов, посещая дальние участки фермы. До них Вальдемар собирался донести фермера на своих богатырских руках. Но старик, когда его подняли с кровати, вдруг преисполнился странной, непонятно откуда взявшейся, почти припадочной силы и заявил, что способен самостоятельно стоять. Затем, хотя и жестоко страдая от боли при каждом шаге, он, поддерживаемый Вальдемаром, в самом деле смог добраться до саней и устроиться на них. Правда, после этого он потерял сознание. Его верный слуга, укрывая неподвижное тело мехами, подумал, что хозяин уже мертв. Но времени на колебания не оставалось – слово Олафа Гулдмара, живого или мертвого, стало для Вальдемара законом. Он понимал, что, дав клятву, должен ее сдержать. Дотащить сани до фьорда было еще относительно легкой задачей. Как удалось сделать все остальное, чего требовало выполнение долга, он впоследствии просто не понимал.

Он помнил, как, ничего толком не видя перед собой, брел, спотыкаясь, изнемогая под тяжестью лежащего в санях беспомощного тела, как почувствовал под ногами скользкую поверхность пристани, и ледяной ветер швырял ему в лицо снежные хлопья. Все это время он пребывал то ли в полусне, то ли в каком-то трансе. Проснулся или пришел в себя он от толчка и – раз! – увидел себя стоящим на покрытой льдом палубе «Валькирии». Перед ним распростерлось неподвижное тело Короля. Значит, ему все-таки удалось дотащить Олафа на корабль? Он совершенно не помнил, что происходило в течение последних нескольких сумасшедших, критических минут. Голова у него так кружилась, что он не мог понять, где земля, а где небо, отчаявшись что-либо припомнить. Но теперь Олаф Гулдмар определенно лежал рядом с ним на палубе лицом кверху. Оно было бледным, а его волосы – такими же белыми, как снег, облепивший мачты судна. Рука фермера стискивала полу мехов, в которые он был завернут, словно в королевскую мантию.

Упав перед ним на колени, Вальдемар послушал, бьется ли сердце. Оно все еще пульсировало – ритмично, хотя и слабо. Глядя на спокойное, безмятежное лицо Олафа, Свенсен, этот суровый, закаленный, испытанный штормами мореплаватель и в то же время суеверный и впечатлительный человек, расплакался, словно женщина, – слезы были вполне естественным результатом искреннего и глубокого горя. Его любовь к Гулдмару носила особенный, исключительный характер – она чем-то напоминала привязанность верной собаки, которая отказывается уходить с могилы своего хозяина. Он мог совершенно спокойно и равнодушно относиться к смерти, но не когда дело касалось фермера, чья огромная сила и выносливость, казалось, не допускали даже мысли о какой-либо угрозе ему.

Пока Вальдемар плакал, стоя на коленях, в мрачном небе произошло какое-то небольшое изменение. Оно стало чуть менее темным, на свинцово-сером до этого горизонте появились бледно-розовые лучи, вверх, к этим тучам, стали подниматься полосы света – и в то же время опускаться к воде. Свет захватывал все больше пространства и в конце концов образовал ярко горящую широкую малиновую полосу, вблизи которой струилось топазового цвета сияние, словно природа не могла решить, какую форму ему придать, чтобы оно в наилучшей степени продемонстрировало свое великолепие. Впрочем, неустойчивые колебания формы и цвета были недолгими. Малиновое и топазовое сияния слились воедино, а затем на несколько секунд с удивительной четкостью образовали королевскую корону – идеальной формы, с пятью ясно видными зубцами, сверкающими, словно миллион рубинов и бриллиантов. Их теплый красный отсвет упал на бледное лицо умирающего. Происходящее потрясло Вальдемара, и, издав изумленный крик, он впился взглядом в мистическое сияние. В ту же секунду Олаф Гулдмар пошевелился и заговорил сонным голосом, не открывая глаз.

– На море рассвет! – пробормотал он. – Нос судна пенит волны, и эта белая пена сверкает и искрится. Судно быстро идет по водам. И в моем сердце тоже рассвет – рассвет нашей любви, твоей и моей, моя Тельма. Не бойся! Страсть – выносливый цветок, который может цвести на севере точно так же, как и на юге, поверь мне! Тельма! Тельма!

Внезапно Гулдмар открыл глаза и, поняв, где находится, приподнялся на палубе.

– Поднять паруса! – крикнул он, властным движением указывая рукой на корону, сверкающую в небе. – Что мы мешкаем? Ветер попутный, вода прибывает с приливом – прибывает! Видите, что показывает маяк в гавани?

Гулдмар нахмурил брови и почти сердито глянул на Свенсена.

– Делай то, что должен! – сказал он резко, повелительным тоном. – Мне нужно поторопиться!

Выражения боли, страха и жалости проступили на лице штурмана. На какое-то мгновение он заколебался, но в следующую же секунду встал к штурвалу. Нерешительность его была очень короткой, но, когда он взял себя в руки, в глазах его появилось такое выражение, словно он занимался каким-то темным, преступным делом. Олаф Гулдмар все еще смотрел на сияющую в небе корону, которая, казалось, увеличилась в размерах и, поскольку поднялся ветер, горела еще ярче. Свенсен дотронулся до его руки – она была холодной как лед и покрыта предсмертным потом.

– Позвольте мне отправиться с вами! – взмолился он. – Я ничего не боюсь! Почему и я не могу решиться на последнее путешествие?

Гулдмар сделал едва заметный, но решительный отрицательный жест.

– Викинг путешествует в загробный мир своих отцов в одиночку! – сказал он со спокойной и гордой улыбкой. – Один – и никак иначе! Ни жена, ни ребенок, ни слуга не могут сесть с ним на его корабль – так решили боги. Прощай, Вальдемар! Отдавай концы и дай мне уйти! Ты плохо мне служишь… торопись… торопись… я устал от ожидания…

Голова Гулдмара запрокинулась, и на его черты легла таинственная тень, которая появляется на лице умирающего за секунду до конца.

В воздухе появился странный, удушливый запах – сквозь доски палубы стали понемногу просачиваться колечки белесого дыма. Резкий порыв ветра, дунувший с берега, со стороны гор, стал тяжело раскачивать «Валькирию» с кормы на нос. Медленно, с явной неохотой Свенсен начал отводить ее от пристани, все время чувствуя, что глаза умирающего хозяина устремлены на него. Когда осталось отдать всего один последний конец, он встал на колени рядом с Гулдмаром и дрожащим шепотом сказал, что все сделано. В ту же минуту небольшой язык пламени воровато пробрался сквозь палубу наружу – и Олаф, увидев это, улыбнулся.

– Я вижу, что ты выполнил свою клятву, – сказал он, благодарно сжимая руку Свенсена. – Это последняя служба, которую ты мне сослужил. Да вознаградят тебя боги за верность! Да пребудет с тобой мир! Мы еще встретимся в другом мире. Я уже вижу свет Радужного Моста! А вон там золотые пики гор и морские просторы! Иди, Вальдемар, не откладывай больше, потому что душа моя в нетерпении – она вся горит, она жаждет свободы! Иди! И прощай!

Потрясенный, с болью в сердце, и все же беспрекословно повинуясь неизбежному, Свенсен в последний раз поцеловал руку своего хозяина. Затем с вырвавшимся из груди не то стоном, не то рыданием, рожденным горем в его душе, он повернулся и спрыгнул с борта судна на пирс. Стоя на самом его краю, он отвязал последний канат, который еще удерживал «Валькирию». Ее паруса наполнились ветром, снасти заскрипели. Судно чуть двинулось вперед и приостановилось.

Именно в этот короткий миг в воздухе прозвучал громкий торжествующий крик. Олаф Гулдмар, остававшийся на палубе, рывком вскочил, словно поднятый невидимой рукой, и оказался стоящим лицом к слуге, который смотрел на него в молчаливом изумлении и благоговейном страхе. Седые волосы Олафа сверкали, словно расплавленное серебро. Лицо его изменилось. Оно побледнело, в каждой его черточке ощущалось благородство и величие, а темные меха, в которые он был закутан, красиво ниспадали к его ногам, придавая ему сходство с королем.

– Слушайте! – крикнул он сильным, ясным, звонким голосом. – Слушайте гром копыт лошади, несущейся галопом! Смотрите на сияющий щит и копье! Она уже мчится – да! Тельма! Тельма! – Гулдмар в экстазе поднял руки. – Слава! Радость! Победа!

После этого он, словно благородное дерево, в которое ударила молния, упал мертвым.

После того как он рухнул, «Валькирия» рванулась вперед, движимая мощными порывами ветра, и стремительно вылетела на свободное пространство фьорда, словно дикая птица, решившая полетать перед самой бурей. В это время большие языки пламени взвились вдоль ее бортов и потянулись к верхушкам мачт, и яркий свет пламени смешался со светом все еще остававшегося в небе северного сияния в форме короны. Следуя по течению, судно быстро шло по темным водам в направлении острова Сейланн и вскоре превратилось в удивительное Судно, Охваченное Огнем! Пламя взбиралось вверх по его мачтам, охватывало рангоут и паруса, разбрасывая вокруг мириады искр, которые с шипением падали в волны и гасли.

С колотящимся сердцем Вальдемар Свенсен, сидя на корточках на площадке пирса, изо всех сил напрягая зрение, наблюдал за агонией горящей «Валькирии». Он исполнил свою клятву! Это странное обязательство крепко-накрепко связывало его, поскольку было частью языческой веры и необычных традиций, которых он придерживался.

Много лет назад, в годы своей молодости, полный энтузиазма в своем поклонении Одину и восхищения славой великих северных воинов, он признал Олафа Гулдмара настоящим потомком королей, который, будучи таковым по крови, по рождению, при этом не имел королевской власти. Проследив легендарную историю рода Гулдмара до весьма отдаленных, наполовину забытых времен, Вальдемар с достаточной убедительностью доказал себе, что он, Свенсен, должен, как в давние времена Средневековья, быть верным вассалом и слугой короля. Все больше и больше убеждаясь в верности своего решения, он, будучи человеком мечтательным и впечатлительным, с развитым воображением, поклялся Гулдмару в мистической дружбе и верности. Гулдмар их принял, но, однако, возложил на Вальдемара лишь одно обязательство, подлежавшее неукоснительному выполнению. А именно: Свенсену надлежало обеспечить ему «огненный саван» и могилу на дне моря – такие же, как у его предков. Это объяснялось тем, что он не хотел, чтобы к его телу притрагивались руки незнакомцев, чтобы его заключили в тесный гроб и зарыли в землю, чтобы он разлагался и превращался в пищу для червей. Таковы были при жизни главные страхи для старого язычника. И он воспользовался преданностью и послушанием Свенсена, сумев убедить его в важности того, о чем просил.

– Не давай читать над моим телом лицемерные молитвы, – сказал он. – Из меня вытечет через поры вся кровь, если меня будет трогать своими пальцами лютеранин! Спаси это замечательное тело, которое так хорошо мне служило, от недостойного разложения в земле. Пусть его испепелит яркое, чистое пламя и поглотит море – тогда моя душа, оказавшись очень далеко отсюда, возрадуется и будет довольна. Поклянись же гневом богов! Поклянись молотом непобедимого Тора, вратами Вальхаллы и именем Одина! И, если ты нарушишь эту клятву, ты будешь проклят всеми тремя, кого я назвал, и на тебя обрушится их кара!

И Вальдемар поклялся. Теперь, когда он свою клятву сдержал, послушание его достигло высшей точки, он был ошеломлен и не знал, что ему делать дальше. Дрожа, но при этом не обращая внимания на то, что снова повалил сильный снег, он оставался там же, на пирсе, и глядел в пространство фьорда, туда, где, распространяя сквозь белесую мглу снежной бури красные отблески, дрейфовала «Валькирия». Судно к этому времени уже превратилось в ком огня, раздуваемого ветром.

Коронообразное северное сияние постепенно погасло, и теперь пылающее судно было, несмотря на снег, видно довольно ясно. Его без труда могла видеть с берега и группа жителей Боссекопа, которые, наблюдая необычное зрелище, терли глаза, не в состоянии понять, что это – пожар на судне или новая стадия капризного и переменчивого северного сияния. Густо сыплющиеся с неба снежные хлопья все же сильно затрудняли им видимость. Впрочем, так или иначе, они не стали об этом надолго задумываться, потому что у них был другой повод для сплетен и размышлений – из Тальвига вернулась Ульрика, принесшая весть о смерти Ловисы Элсланд.

Более того, час назад в их гавань зашел направляющийся на Северный мыс английский грузовой пароход, чтобы высадить пассажирку – таинственную женщину в плотной вуали, которая немедленно по прибытии наняла сани и попросила возницу доставить ее в дом Олафа Гулдмара, что означало восемь миль пути в условиях сильнейшего снегопада. Все это было чрезвычайно интересно для добропорядочных, глупых, обожающих сплетничать жителей Боссекопа – настолько, что они почти не обратили внимания на объятое пламенем судно в бурных водах, быстро дрейфующее вдаль, к обледеневшим горным пикам острова Сейланн.

«Валькирия» уходила все дальше, зрительно уменьшаясь в размерах. Языки пламени вокруг нее колебались, словно знамена во время битвы. Наконец Вальдемар Свенсен, все еще остававшийся на пирсе, начал терять горящее судно из виду. Тогда он быстро сбежал на берег и помчался по тропинкам сада к дому фермера, чтобы забраться на его крышу и продолжить наблюдать за огненными похоронами викинга. Оказавшись у дома, он вдруг резко остановился и издал громкое удивленное восклицание. Под крышей крыльца, с которой свисали сосульки… стояла Тельма! Лицо ее выглядело усталым, но, несмотря на это, на нем играла легкая улыбка. Да, это была Тельма с выбившимися из-под шапки чудесными золотистыми волосами, в мантии из блестящего темного меха.

– Я вернулась домой, Вальдемар! – сказала она своим чудным, мелодичным, грудным голосом. – А где отец?

Вальдемар подошел к ней, чувствуя себя, словно в страшном сне. Что-то в его внешности и поведении внезапно вызвало у Тельмы приступ страха. Свенсен взял ее за руку и указал на темные воды фьорда – туда, где еще можно было рассмотреть огненный островок.

– Фрекен Тельма – он там! – придушенно прохрипел Вальдемар. – Там! Боги призвали его туда!

С негромким криком ужаса Тельма обратила взгляд своих голубых глаз в сторону темного водного пространства фьорда. Как только она сделала это, над погибающей «Валькирией» взвился огненный змей. С помощью ветра он почти мгновенно обвил останки деревянного корпуса, который быстро затонул. На поверхности еще какое-то время оставалась лишь мерцающая красноватая точка, похожая на зажженный вручную бакен, но и она вскоре погасла навсегда. Судно исчезло! Тельме не нужны были объяснения – она знала религиозное кредо своего отца и все поняла. Вырвавшись от Вальдемара, она пробежала, протянув руки в сторону фьорда, несколько шагов.

– Отец! Отец! – громко крикнул она и зарыдала. – Подожди меня! Это я, Тельма! Я приехала! Отец!

В тот же миг Вальдемар подхватил ее на свои сильные руки и с нежностью, словно ребенка, понес в дом… Тучи на небе снова сгустились, буран усилился. Гигантские горные пики словно нахмурились сквозь белую пелену метели при виде сурового северного пейзажа, расстилавшегося перед ними. А над испепеленными огнем и оказавшимися в морской пучине останками слуги и почитателя Одина звучало торжественное «Из глубин» в исполнении самого моря.

Глава 33

Тело – это шторм.

Душа – звезда, им скрытая,

Что прячется в глуби спокойствия природы.

Диск Солнца Веры – там, вверху,

и греет безмятежно и спокойно.

Эрик Маккей

В ту же ночь, в позднее время, набожная Ульрика молилась. Молиться вместе с ней было тяжелым занятием – и физически, и душевно. Она никогда не успокаивалась, пока не доводила себя до пронзительных стонов и конвульсий. Она добивалась их, приводя себя в истеричное состояние, напоминающее небольшой эпилептический припадок. Она считала, что только в таком состоянии ей следует беседовать с Богом. На этот раз ей было нелегко достигнуть нужного результата – ее душа, как она выразилась, высохла, а ее мысли блуждали, хотя она с силой щипала себя за шею и руки, так, что они опухали, – подобно человеку, занимающемуся самобичеванием. При этом она с весьма правдоподобным страданием в голосе бормотала: «О, Господь, будь милосерден ко мне, грешнице!» Ульрика была весьма удивлена вдруг раздавшимся звяканьем колокольчиков, прикрепленных к сбруе саней, а затем громким стуком в дверь, да таким, что, казалось, дверь небольшого скромного домика, в котором она жила, вот-вот будет выломана. Торопливо накинув на себя корсет и платье, которые она сняла, чтобы более тщательно заниматься истязанием плоти, Ульрика отодвинула все засовы и задвижки и, откинув последнюю щеколду, оказалась лицом к лицу с Вальдемаром Свенсеном, который, запыхавшись от усталости, поскольку ехать ему пришлось по метели, с трудом выдохнул, хватая ртом воздух:

– Поехали со мной! Поехали! Она умирает!

– Спаси Господи этого человека! – воскликнула озадаченная Ульрика. – Кто умирает?

– Она… фрекен Тельма… леди Эррингтон… она там совсем одна… – Вальдемар неопределенно ткнул рукой в ту сторону, откуда прибыл. – Никто из Боссекопа со мной не поехал. Тамошние женщины все трусихи – боятся даже оказаться поблизости от нее.

Свенсен в отчаянии заломил руки.

Ульрика сняла с гвоздя теплое покрывало и завернулась в него.

– Я готова, – сказала она и, не задерживаясь ни на секунду, шагнула в стоящие рядом сани. Вальдемар, издав восклицание облегчения и благодарности, уселся рядом с ней. – Но как так? – спросила Ульрика, когда олени тронули сани с места и разогнались до полной скорости. – Как так получилось, что дочка фермера снова в Альтен-фьорде?

– Я не знаю! – в отчаянии ответил Свенсен. – Я бы жизнь свою отдал, чтобы не сообщать ей о смерти ее отца.

– О смерти?! – вскричала Ульрика. – Олаф Гулдмар умер?! Это невозможно! Только вчера я видела его, и он был в расцвете сил. Я еще подумала, что никогда не видела такого сильного мужчину. Господи, Господи! Чтобы он – и умер!

Свенсен в нескольких словах рассказал о том, что случилось, – за исключением огненных похорон во фьорде.

Но Ульрика тут же спросила:

– Его тело все еще в доме?

Свенсен мрачно посмотрел на нее.

– Вы разве никогда не слышали, Ульрика, – заговорил он с торжественными интонациями, – что тела мужчин, которые придерживаются тех же верований, которым следовал Олаф Гулдмар, исчезают, как только жизнь покидает их? Это тайна – странная и ужасная! Но это правда – судно моего хозяина ушло в море, и его тело вместе с ним, я не знаю куда!

Ульрика долго разглядывала Вальдемара с изумленной улыбкой. Затем после долгой паузы она сказала:

– Верность – это хорошее качество для слуги, Вальдемар Свенсен! Я вас хорошо знаю. Мне также известно, что язычники избегают того, чтобы их хоронили по-христиански. Я не буду задавать больше вопросов, но скажу одно. Если судно Олафа Гулдмара ушло, и он вместе с ним – предупреждаю, люди в поселке будут удивлены и могут захотеть узнать, что и как.

– Я здесь ничем не могу помочь, – холодно отрезал Свенсен. – Я сказал правду – он пропал! Я видел, как он умер – а потом исчез. Можете верить или нет, как хотите, мне все равно!

Вальдемар замолчал. Ульрика тоже хранила молчание.

Она знала Вальдмара Свенсена много лет. Во всех норвежских портах и гаванях и среди рыбаков люди хорошо к нему относились и уважали его. Его жизнь была открытой книгой для всех, за исключением одной страницы – перевернутой, заклеенной и скрепленной сургучом. Она касалась его религиозных верований. Никто не знал, какой веры он придерживается. Только после того, как он переехал жить к фермеру, после того как Тельма вышла замуж, на этот счет появились какие-то смутные догадки и подозрения. Но Ульрика не испытывала к нему неприязни по этому поводу – за последние несколько месяцев ее собственные воззрения сильно изменились. По-прежнему оставаясь набожной лютеранкой, она понемногу начала в большей степени воспринимать истинный дух христианства, а именно такую его особенность, как терпимость, в том числе ко всему человечеству в целом, и допускать вероятность того, что кое-что хорошее есть во всем, даже в слепых догмах язычества. Частично эти изменения в ее душе и разуме были связаны с благодарностью, которую она тайно испытывала к Гулдмару и его родственникам по той причине, что они спасли – пусть даже и не зная о его происхождении – Сигурда, ее ребенка, которого она пыталась убить. Омерзительные злость и недоброжелательство Ловисы Элсланд показали ей, что на свете могут быть плохие лютеране. Поэтому, внезапно услышав о смерти фермера, она почувствовала, что расстроена, и едва не расплакалась. Она не сомневалась, что Свенсен подверг тело своего хозяина какому-то таинственному ритуалу, предусматриваемому верованиями язычника. Она знала, что сам Гулдмар, по слухам, похоронил собственную жену где-то в неизвестном месте, в соответствии со странной, невиданной церемонией, но была склонна относиться к этому терпимо. Посматривая же время от времени на мрачное, искаженное горем лицо Свенсена, сидя рядом с ним в санях, она так и не осмелилась продолжить его расспрашивать. Она решила в случае необходимости принять версию, на которой он настаивал, – в частности, о мистическом исчезновении тела под воздействием некой сверхъестественной силы.

Когда они приблизились к месту назначения, Ульрика начала думать о Тельме. Она лучше всего запомнила эту молодую, гордую женщину стоящей на поросшем зеленой травой холмике с букетом фиалок в руке, вместе с Сигурдом, который устроился у ее ног на земле, касаясь ее длинной белой юбки и глядя на нее грустными глазами, полными обожания. С тех пор Ульрика видела Тельму всего один раз, когда под давлением угроз Ловисы Элсланд и по команде преподобного Дайсуорси передала девушке записку, якобы написанную сэром Филипом Эррингтоном. Записка была фальшивой, и из-за нее Тельма на какое-то время оказалась по власти священника. Ульрика испытала приступ стыда за ту роль, которую она сыграла в этой жестокой комбинации. Вспоминая и историю трагической гибели Сигурда в водопаде Ньедегорзе, Ульрика решила, что сделает все возможное для Тельмы, – за все те тревоги и страдания, которые выпали на ее долю.

«Потому что кто знает, – рассуждала Ульрика, – вдруг это рука помощи, которую протягивает мне Господь. А что, если он хочет, чтобы я таким образом очистилась от грехов, которые совершила, причинив зло этой женщине, которую мой сын так любил!»

В глазах ее зажглась надежда, на сердце потеплело. На нее нахлынули сочувствие к Тельме и стремление творить добро. Теперь уже ей настолько не терпелось поскорее выступить в роли медсестры и заняться лечением и утешением Тельмы, что, как только сани подкатили к дому, она выпрыгнула из них еще до того, как они въехали в ворота и остановились. Не обращая внимания на попытки Вальдемара помочь ей, она решительно пробралась через кучи смерзшегося снега, блокировавшего подходы к дому, и направилась к строению. Вальдемар последовал за ней сразу же после того, как надежно привязал сани, которые принадлежали не ему – он взял их взаймы у соседа. Когда они оба были уже рядом с домом, до них донесся звук, который заставил их остановиться и переглянуться с удивлением и тревогой. Кто-то пел – сильным, звонким голосом, хотя время от времени в нем проскальзывали дрожащие нотки. Голос отчетливо слышался во влажном от огромных масс снега воздухе. Несколько секунд Ульрика с сомнением прислушивалась, а затем, больше не мешкая, бросилась вперед и вбежала в дом. Тельма была там. Она сидела у настежь открытого ледяному ветру зарешеченного окна, сняв шапку и мантию. Ее золотистые волосы рассыпались по плечам. Руки манипулировали воображаемой прялкой. В ее глазах, сверкающих, словно драгоценные камни, были отчетливо видны боль, ужас и нездоровое нервное возбуждение. Осознав, что в комнате находится кто-то еще, она улыбнулась несчастной улыбкой, но продолжила пение. Тельма исполняла норвежскую траурную песнь. Но все же появление Вальдемара и Ульрики немного отвлекло ее, и через некоторое время она поднесла руку к горлу и замолчала.

– Вам нравится эта песня? – негромко спросила она. – Я очень рада! А Сигурд уже вернулся домой? Он так много бродит по округе, бедняга! Отец, дорогой, ты должен объяснить ему, насколько он неправ, не любя Филипа. Все любят Филипа – и я, я тоже люблю его, но он никогда не должен узнать об этом. – Молодая женщина умолкла и вздохнула. – Это мой секрет – он единственный, кого я люблю!

И Тельма с безнадежным видом опустила голову, и золотой водопад волос покрыл ее.

Ощутив сильнейший приступ жалости, какой до этого ей не приходилось испытывать ни разу в жизни, Ульрика подошла к Тельме и осторожно попыталась увести ее от окна.

– Бедная, бедная, – сочувственно проговорила она. – Пойдемте со мной, вам нужно лечь! Вам нельзя здесь сидеть. Дайте-ка я закрою окно. Время сейчас уже позднее, и на улице для вас слишком холодно, моя дорогая.

– Слишком холодно? – переспросила Тельма и вопросительно посмотрела на Ульрику. – Но почему? Сейчас ведь лето, и солнце никогда не садится! Стены дома поросли розами. Вчера я преподнесла одну Филипу – небольшой маленький цветок бледно-розового цвета с малиновой сердцевиной. Он вдел ее в петлицу и, похоже, был доволен!

Тельма с обеспокоенным видом провела рукой по лбу, глядя на Ульрику, которая, стараясь казаться спокойной, закрыла окно, за которым стояла ночная тьма.

– Вы моя подруга? – спросила Тельма с некоторой тревогой. – Знаете, очень многие называют меня своими друзьями и подругами, но я их боюсь и покинула их. Знаете, почему? – Тельма положила руку на жесткое плечо Ульрики. – Потому что они говорят мне, что мой Филип меня больше не любит. С их стороны очень жестоко говорить это, и я думаю, что это не может быть правдой. Я хочу рассказать моему отцу, что они говорят, потому что он поймет, так это или нет. И если это правда, то я хочу умереть – я просто не смогу тогда жить! Вы отвезете меня к моему отцу?

Печальный, просительный звук ее голоса и жалобный вид снова заставили Ульрику прослезиться – сильнее, чем это случалось с ней во время молитвенных упражнений. Что же касается бедного Вальдемара, сердце которого и без того было разбито смертью хозяина, то, рыдая, он отвернулся и стал ругать богов за свое новое и совершенно незаслуженное горе. Итальянские крестьяне известны тем, что в моменты несчастий клянут своих святых. Оказывается, некоторые еще остающиеся в северных странах поклонники языческого культа тоже награждают своих суровых богов неблаговидными прозвищами, когда дела идут не лучшим образом. Случалось, что Вальдемар Свенсен втайне приходил в ужас при одной только мысли о гневе Одина. Однако порой он был готов ухватить великого и могучего бога за бороду и отходить его плашмя его же собственным клинком. Именно в таком настроении Свенсен пребывал в этот момент, с душевным трепетом отвернувшись от дочери «короля», погруженной в отчаяние и убитой горем, с выражением душевной боли на ее прекрасном бледном лице. Без сомнений, ее чистая душа истомилась, бродя в страшном лабиринте. Все ее поведение говорило о том, что она словно заблудилась в темном лесу и смертельно устала. Посмотрев в жесткое лицо Ульрики, Тельма наконец увидела слезы на ее щеках.

– Вы плачете! – воскликнула она таким тоном, словно была очень сильно удивлена. – Почему? Глупо плакать, даже когда на сердце ощущаешь боль. Я это поняла – никто в мире никогда не пожалеет вас! Но, возможно, вы не знаете этот мир. Ах! Он очень жестокий и холодный. Все люди скрывают свои чувства и выдают себя за тех, кем они на самом деле не являются. Очень трудно так жить – и я от этого устала!

Тельма поднялась со стула, но было видно, что она неустойчиво стоит на ногах. Она протянула свои побелевшие, холодные руки Ульрике, которая взяла их в свои сильные, грубые ладони.

– Да, я очень устала, – сонным голосом снова заговорила Тельма. – Такое впечатление, что на свете нет ничего правдивого, настоящего! Все фальшивое, нереальное – я ничего не могу понять! Но вы кажетесь доброй. – Тельма пошатнулась, и Ульрика крепче привлекла ее к себе. – Мне кажется, я вас знаю – вы ехали со мной в поезде, верно? Да – и вы были с маленьким ребенком, который улыбался и почти всю дорогу спал у меня на руках.

Тут Тельму вдруг начала бить сильная дрожь, а на ее лице возникла гримаса страдания.

– Простите меня, – пробормотала она, – я чувствую, что больна, очень больна… мне холодно… но я ничего не имею против… думаю… что я… умираю!

Последние слова Тельма едва смогла выговорить, теряя сознание. Он упала вперед, на грудь Ульрики, и эта набожная последовательница Лютера забыла обо всех своих прежних страхах по поводу «белой ведьмы Альтен-фьорда». В этот момент она осознавала лишь одно – что она держит в объятиях беспомощную женщину, на голову которой обрушились все возможные женские беды и горести. И, возможно, в этот момент проявления сердечной теплоты она, Ульрика, очистила в глазах Бога свою оскверненную душу и заслужила прощающий взгляд всегда и все видящих глаз Христа.

Что же касается дел мирских, то Ульрика показала себя как женщина энергичная и решительная. Осторожно уложив Тельму на ту самую кровать, которую еще совсем недавно занимал ее ныне покойный отец, она отправила ошарашенного, растерянного Вальдемара набрать свежих сосновых поленьев для очага. А затем принялась хлопотать, доставляя с верхнего этажа вниз все необходимое для небольшой постели, предназначенной для самой Тельмы, методично проветривая все ее элементы и делая эту постель теплой и уютной, как птичье гнездышко. Пока она была занята этими приготовлениями, Тельма пришла в сознание и начала метаться в бреду и что-то бормотать. Но даже в этом состоянии она снова стала терпеливой и вежливой, позволила себя раздеть, хотя и начала жалобно всхлипывать, когда Ульрика попыталась снять миниатюру ее мужа, которая обнаружилась у нее на груди, – взяв ее в руку, Тельма крепко стиснула ее в пальцах. Осторожно и постепенно расстегнув и сняв с Тельмы тонкое нижнее белье, Ульрика поразилась роскошной вышитой ткани и шнуровке – ничего подобного в этой части Норвегии никто никогда не видел. Но еще больше ее поразила нежная, ослепительно-белая кожа, представшая ее глазам, такая же чистая и гладкая, как лепестки нильской лилии.

Бедная Тельма, сидя, наблюдала за тем, как с нее снимают одежду и белье, позволила завернуть себя в удобное большое покрывало из белого сукна, теплого, словно пух, которое Ульрика обнаружила в шкафу наверху и которое когда-то принадлежало самой Тельме. Она вместе с Бриттой сделала его сама. Сейчас она ощупала его с некоторым интересом, после чего жалобно спросила:

– Вы собираетесь меня похоронить? Вы должны положить меня рядом с моей матерью – ее тоже звали Тельма. Я думаю, что это несчастливое имя.

– Почему, моя дорогая? – тепло спросила Ульрика, откинув с глаз молодой женщины пряди густых волос и начав расчесывать их редкой, с выломанными зубьями расческой, чтобы больная почувствовала себя комфортнее.

Тельма вздохнула.

– Есть такая старая песня, в которой поется… – Больная на секунду замолчала. – Хотите, я вам ее спою? – поинтересовалась она, бросив на Ульрику слегка безумный взгляд.

– Нет, нет, – ответила Ульрика. – Не сейчас. Позже! – Она ободряюще кивнула. – Все постепенно! У вас еще будет время и для пения.

С этими словами Ульрика принялась ласково подтыкать больной одеяло, словно Тельма была маленьким ребенком, и почувствовала сильное искушение ее поцеловать.

– Ах, но мне нужно вам сказать одну вещь, даже если мне и не стоит петь. – Тельма озабоченно повернула голову на подушке, глядя на Ульрику. – Вот только голова у меня такая тяжелая, и в ней так шумит, что я не знаю, смогу ли это вспомнить.

– Не надо пытаться вспоминать. – Ульрика погладила нежную, гладкую щеку, испытывая странное, непривычное ощущение, – она вдруг почувствовала, как струны ее сурового сердца тронула любовь. – Постарайтесь поспать – вам станет лучше!

С этими словами она сняла с огня кружку с теплым, питательным питьем, которое она приготовила, протянула Тельме и была удивлена тем, с каким желанием та ее взяла.

«Господи, помоги нам, похоже, она не в себе от голода!» – подумала Ульрика.

Так оно и было. Поездка Тельмы из Халла длилась несколько дней, и все это время Тельма почти ничего не ела, так что силы ее закончились. Провизия, которая имелась на борту «Черной Полли», состояла лишь из сушеной рыбы, черствого хлеба и некрепкого чая без молока и сахара. В том состоянии, в котором находилась молодая женщина, ее организм взбунтовался против подобного неаппетитного меню. Простой, но поддерживающий силы напиток Ульрики показался Тельме удивительно вкусным. Она осушила кружку до дна, и, когда вернула ее, щеки и губы ее слегка порозовели.

– Спасибо вам, – сказала она слабым голосом. – Вы очень добры! И теперь я точно знаю, что хотела сказать. Это произошло очень давно. Жила-была королева по имени Тельма. Как-то раз один великий воин обратил внимание на ее красоту и полюбил ее. Но потом ее лицо ему наскучило. Он поднял против нее армию, силой отнял у нее трон и сам провозгласил себя королем всех ее земель. И в песне поется, что королева Тельма в одиночестве бродила по горам, пока не умерла. Это печальная песня, но я забыла самый конец.

Голос больной женщины превратился в неясное бормотание, глаза ее закрылись, и она уснула. Ульрика глядела на нее с задумчивой нежностью и думала, какие несчастья повлияли на рассудок бедняжки. Когда в комнату заглянул Вальдемар Свенсен, она сделала ему предупреждающий знак, дающий понять, чтобы он не шумел, – и он, стараясь ступать беззвучно, снова ушел. Ульрика последовала за ним на кухню, где лоцман сложил принесенные сосновые поленья, и тихо заговорила с ним. По мере того как он слушал, на лице его все сильнее проступали горе и ужас.

– Она умрет? – со страхом спросил он.

– Будем надеяться, что нет, – ответила Ульрика. – Но ясно, что она очень больна, и ее состояние, скорее всего, станет еще хуже. Интересно, что привело ее сюда? Вы знаете?

Вальдемар отрицательно покачал головой.

– Где ее муж? – продолжала рассуждать Ульрика. – Он должен бы быть здесь. Как он мог позволить ей отправиться в такое путешествие в это время года? Почему он не приехал вместе с ней? Тут что-то не так!

Свенсен пребывал на этот счет в полном неведении и отчаянии, и его вид говорил об этом яснее ясного. Он не представлял, по какой причине Тельма могла неожиданно появиться в Альтен-фьорде. Он по-прежнему не помнил о письме, которое пришло от Тельмы и было адресовано ее отцу, – оно все так же лежало в доме невскрытое.

– Ну что же, все это очень странно! – Ульрика решительно вздохнула. – Но такова Божья воля, и мы должны сделать для бедняжки все, что можем, вот и все.

Затем она принялась составлять список вещей, которые хотела раздобыть в Боссекопе для того, чтобы обеспечить своей пациентке лечение и комфорт.

– Как только станет светло, вы должны привезти все это, – сказала Ульрика и посмотрела на часы. Они показывали четыре утра. – И, кроме того, вам надо заехать в дом доктора.

– Его нет, – сказал Вальдемар. – Он уехал в Осло.

– Что ж, ладно, – спокойно заявила Ульрика. – Тогда нам придется обойтись без него. От докторов в любом случае не много толку – может, вместо него нам поможет господь.

Затем Ульрика вернулась к Тельме, которая все еще спала. Однако теперь лицо ее лихорадочно раскраснелось, а дыхание стало неровным и слишком частым.

Прошли первые часы нового дня, которые казались ночью. Когда Тельма проснулась, в бреду и горячке, было уже около десяти. В ее мозгу все смешалось в некий фантастический коктейль – воспоминания об отце, о Сигурде, о Филипе, жизни в Лондоне, о трудностях проделанного ею путешествия. Она все время то бессвязно говорила, то пыталась петь и не умолкала ни на минуту, словно дикая птица, которую внезапно посадили в клетку. Вальдемар уехал в Боссекоп выполнять поручения Ульрики, поэтому лишь она одна постоянно находилась подле Тельмы. Ей стоило немалых трудов удерживать Тельму в постели, потому что той вдруг овладело сильное желание отправиться в плавание по фьорду. От Ульрики потребовались все ее силы, чтобы удержать больную от попыток выскочить в окно, заснеженные стекла которого почему-то очень сильно привлекали блуждающий взгляд несчастной.

Говорила Тельма о каких-то странных и новых для ее сиделки вещах. Очень часто она произносила имена Вайолет Вер и леди Уинслей, притом с оттенком ужаса в голосе. Упоминала она и Джорджа Лоримера, и Пьера Дюпре. Очень часто звала Бритту – иногда ласково, иногда нетерпеливо.

Ее, похоже, буквально преследовали картины жизни в ее загородном доме в Уорикшире – она много говорила о больших зеленых деревьях, розах, поросших травой ровных склонах и лужайках. Затем она вдруг начинала улыбаться и снова принималась петь, но таким тихим и слабым голосом, что Ульрика, которая, несмотря на суровость своей натуры, не могла выдержать вида беззащитного, беспомощного существа в таком горе, держала ее в объятиях и пыталась укачивать у себя на груди. При этом по щекам Ульрики лились слезы.

А затем, после долгих часов боли, страданий, недоумения и замешательства, родился ребенок Эррингтона, мальчик – мертвый. С тяжелым сердцем Ульрика осмотрела крохотное тельце, настолько прекрасное, практически идеальное, что казалось противоестественной жестокостью со стороны природы не дать ему возможности дышать и двигаться. Рассудок Тельмы все еще находился в помутнении – она практически ничего не осознавала, и Ульрика была этому почти рада. Она очень беспокоилась и не пыталась скрыть от самой себя, что жизнь Тельмы находится в опасности. И она, и Вальдемар Свенсен – оба написали сэру Филипу Эррингтону, готовя его к худшему и призывая его приехать немедленно. Они не знали, что в ту самую ночь, когда на свет появилось мертвое дитя, Филип выехал из Халла в Осло после того, как наконец дождался нужного парохода. Больше сделать ничего нельзя, набожно думала Ульрика, – только уповать на Господа и надеяться на лучшее. А Вальдемар Свенсен своими руками сделал крохотный гробик для тельца мальчика, который, будь он жив, принес бы столько радости и гордости своим родителям, когда-нибудь на веслах пересек фьорд и побывал бы в тайной пещере, где лежала в каменной гробнице его бабушка. Там Вальдемар и похоронил мальчика, чувствуя уверенность, что все сделал правильно.

Ульрика не стала его ни о чем спрашивать, поглощенная множеством навалившихся на нее обязанностей. С необычной для нее заботливостью она внимательно наблюдала и ухаживала за Тельмой, лишь изредка позволяя себе хотя бы минутку передохнуть. Она убедила себя, что тем самым очистит в глазах Господа и спасет свою душу, и теперь эта идея прочно укоренилась в ее сознании. Она просто не позволяла себе проявить недостаточно внимания к больной или сделать себе какую-либо скидку на усталость, и потому реагировала на любой стон, любое беспокойное движение молодой женщины, выполняя все ее просьбы и пожелания. И теперь, когда Ульрика молилась, она просила Бога не за себя, а за Тельму.

– Помилуй ее, Господь! Она среди других женщин словно лилия среди колючек! Оставь целыми ее листья, не вырывай ее с корнем из почвы жизни, – шептала Ульрика, используя язык гипербол, который позаимствовала из Священного Писания. – Лицо ее красиво, и как ветви мирры, которые имеют благовонный аромат, даже сейчас она придется по сердцу своему мужу! Протяни свою правую руку, Господи, и пошли ей исцеление, сделай так, чтобы твои силы одолели силы смерти и не позволили им увлечь ее в свои врата!

День за днем Ульрика обращалась к Богу с подобными молитвами с настойчивостью солдата Кромвеля, веря, что они в конце концов будут исполнены. Однако день ото дня Тельма становилась все слабее и слабее. У нее часто мутилось в голове, руки ее стали совсем тонкими и белыми и казались почти прозрачными, лицо исхудало, под глазами залегли тени, а голос стал тихим, едва слышным. Иногда Ульрике становилось страшно от этих изменений, и она всерьез задумывалась о том, чтобы каким-то образом обеспечить для Тельмы медицинскую помощь. Однако такой возможности не было. Поэтому ей ничего не оставалось, как полагаться на простые средства – травяной напиток в качестве жаропонижающего, а также методики, которым ее обучали еще в молодости. В основном они сводились к использованию природных средств и сил организма больного. Именно на этих волосках висела жизнь Тельмы.

Время шло, а между тем от сэра Филипа не было никаких новостей. Однажды ночью Ульрике, сидевшей рядом с измученной пациенткой, показалось, будто она заметила какое-то изменение в ее бледном лице – оно как будто смягчилось и выглядело более умиротворенно, чем на протяжении предыдущих дней. Это одновременно напугало сиделку и наполнило ее душу надеждой. Она внимательно всматривалась в лицо Тельмы. Та, казалось, спала, но затем ее ясные голубые глаза открылись. Выражение их было спокойным, а взгляд – осознанным. Она чуть повернулась на подушках и едва заметно улыбнулась.

– Я была больна? – спросила она.

– Да, моя дорогая, – тихо ответила Ульрика, испытывая огромную радость и в то же время боясь того, что к молодой женщине, похоже, возвращались рассудок и память. – Очень больна. Но теперь вы чувствуете себя лучше, не так ли?

Тельма вздохнула и, подняв маленькую исхудавшую руку, с любопытством рассмотрела ее. Ее помолвочное и обручальное кольца стали ей настолько велики, что не удержались бы на пальце, если бы она опустила руку. Тельму, казалось, это сильно удивило, но она промолчала. Некоторое время она пристально смотрела на Ульрику, пытаясь понять, кто та такая. Потом Тельма заговорила снова:

– Теперь я все вспомнила, – медленно произнесла она. – Я нахожусь дома, в Альтен-фьорде. Я знаю, как я сюда приехала, – и также знаю почему. – Тут губы молодой женщины дрогнули. – Я не увижу больше своего отца, потому что он умер, и я теперь одна, совсем одна на всем белом свете! – Тельма опять ненадолго замолчала, а потом добавила: – Как вы думате, я умираю? Если так, то я очень рада!

– Тише, моя дорогая! – сказала Ульрика. – Вы не должны так говорить. Скоро приедет ваш муж…

Тут голос Ульрики вдруг прервался – ей стало не по себе от страшного отчаяния, которое она увидела в глазах Тельмы.

– Вы неправы, – ответила та устало. – Он не приедет – не может быть, чтобы он приехал! Я ему больше не нужна!

Две крупные слезы скатились по бледным щекам Тельмы. Ульрика замешкалась, не зная, как продолжить разговор, поскольку одновременно боялась вызвать у больной слишком сильное возбуждение или, наоборот, погрузить ее в глубокую депрессию. В конце концов она нашла выход, решив заняться удовлетворением телесных потребностей пациентки. Оно отошла к огню и начала наливать в тарелку питательный, укрепляющий силы суп, который Тельма всегда ела охотно. Пока Ульрика была занята этим, сознание Тельмы прояснилось еще больше. И вот она с трогательной прямотой и проблеском новой надежды на порозовевшем лице тихо и умоляюще спросила о своем ребенке.

– Я забыла! – сказала она просто, нежным и ласковым тоном. – Конечно же, я больше не одна. Дайте мне моего малыша. Мне уже намного лучше, я почти выздоровела, и мне бы хотелось поцеловать его.

Ульрика стояла, словно онемев, потрясенная этой просьбой. Она не осмеливалась сказать Тельме правду, опасаясь воздействия этой новости на ее рассудок, который она лишь недавно обрела снова. Но, пока она колебалась, Тельма интуитивно догадалась обо всем, что Ульрика пыталась скрыть.

– Он умер! – крикнула она. – Умер! А я даже не узнала об этом!

Зарывшись золотоволосой головой в подушку, Тельма судорожно зарыдала. Ульрика от этого пришла в совершенное отчаяние. Что ей следовало делать в этой ситуации? Против Тельмы было все – и Ульрика сама чуть не плакала. Она обняла женщину с разбитым вдребезги сердцем и попыталась ее успокоить, но ничего не выходило. Долгие дни бреда и последующая слабость в совокупности со страшными событиями, которые нанесли тяжелейший удар по ее душевному состоянию, – все это лишило организм Тельмы каких-либо сил, необходимых для сопротивления болезни. Она рыдала и рыдала в объятиях Ульрики, пока не утратила даже эту способность. Когда это случилось, она осталась лежать неподвижно, с закрытыми глазами, полностью истощенная телесно и духовно, едва дыша. Если бы не дрожь, изредка пробегавшая по ее телу, да не легкие стоны, которые вырывались из ее груди время от времени, она казалась бы совершенно бесчувственной. Ульрика наблюдала за ней мрачнеющим взглядом, нахмурив брови, прислушиваясь к завыванию бури за окнами. Время перевалило за одиннадцать часов ночи. Ульрика начала считать на пальцах: с момента рождения ребенка шли шестнадцатые сутки, и ровно шестнадцать дней назад она написала сэру Филипу Эррингтону, сообщая ему о том, что жизнь его жены в опасности. И опасность еще отнюдь не миновала. Пока Ульрика размышляла обо всем, что случилось, а также по поводу очевидной безнадежности состояния Тельмы, ей в голову неожиданно пришла странная идея. Отойдя в дальний угол, она упала на колени.

– О Господи Всемогущий! – яростным шепотом прошипела она. – Ты знаешь, я всего-навсего была твоей верной слугой до этого момента! Я беспрестанно обращалась к тебе с молитвами, пока не потеряла всякое терпение! Если ты не слышишь мои просьбы, почему ты называешь себя милостивым? По-твоему, это правильно – добивать уже упавшего? Разве это хорошо – не проявлять милосердия к тому, кто убит горем? Выходит, ты способен покарать невинного беспричинно? Если так, то, значит, ты не тот Святой Бог, которого я себе представляла! Используй свою мощь сейчас – прямо сейчас, пока еще есть время! Спаси ту, которая лежит, осененная тенью крыльев смерти. Как она могла обидеть тебя так, чтобы из-за этого должна была умереть? Не откладывай это больше – иначе как я буду дальше в тебя верить? Пошли ей помощь оттуда, из твоей вечной обители – или учти: в противном случае я откажусь от веры в тебя, и моя душа будет искать Вечной Справедливости не у тебя, а где-то еще!

Как только Ульрика закончила свою необычную, наполовину угрожающую, кощунственную молитву, большая чайка с громким пронзительным криком пролетела вокруг дома, и ее голос потонул в шуме и реве волн, разбивающихся о берег, который показался Ульрике дьявольским злобным хохотом.

Несколько испуганная, она, стоя неподвижно, прислушивалась, и на лице ее был написан вызов. В мрачном молчании она, вероятно, ожидала немедленного ответа на свой бунт в виде богохульной тирады. Она ощущала себя как человек, который выступил с голословными угрозами в адрес всемогущего суверена, несмотря на страх немедленной казни. В окна хлестала жесткая снежная крупа. Ульрика нервно взглянула на Тельму, которая, лежа совершенно неподвижно, больше походила на распростертую на постели белую статую, чем на живую женщину. Ветер потряс дверь дома и громко засвистел сквозь щели, но вскоре словно устал от собственного гнева и ринулся к верхушкам сосен, заскрипевших под его напором, а затем умчался в сторону фьорда. На короткое время наступила тишина.

Ульрика все еще продолжала прислушиваться, затаив дыхание, в ожидании каких-то проявлений гнева Всевышнего. Полная, оглушительная тишина стала нестерпимой… но что это? Дин… дон… дин… дон… Колокольчики! Радостно, музыкально звенели колокольчики, притороченные к оленьей сбруе, и звон их приближался! Ближе, еще ближе! Сейчас можно было расслышать уже топот по жесткому снегу. Потом ритм топота замедлился, как и ритм звяканья колокольчиков, а затем эти звуки и вовсе прекратились – упряжка остановилась!

Сердце Ульрики отчаянно заколотилось, кровь бросилась ей в лицо. Она подошла к постели Тельмы, испытывая одновременно страх и надежду, – она не смогла бы сказать, какое чувство было сильнее. С улицы послышались уверенные, торопливые шаги, приглушенный звук голосов, затем восклицание удивления и облегчения, которое явно издал Вальдемар. А затем дверь комнаты распахнулась, и высокая мужская фигура, облаченная, как показалось поначалу, в шубу из снежных хлопьев, остановилась на пороге. Шум удивил Тельму. Она открыла свои прекрасные, измученные голубые глаза. Ах! Что за чудо! В глазах Тельмы блеснула радость, придавшая им прежний блеск и цвет освещенной ярким солнцем лазурной морской воды! Она вскинулась на кровати и протянула руки.

– Филип! – крикнула она, рыдая. – Филип! О, мой дорогой! Постарайся… постарайся полюбить меня снова! Хотя бы немножко! Пока я не умерла!

Она еще не успела договорить, как Филип заключил ее в сильные и страстные объятия – так любящие люди прижимают к себе самых дорогих, чтобы защитить их от всего плохого на свете. Их губы слились, и наступило долгое молчание. Когда это произошло, Ульрика выскользнула из комнаты, оставив мужа и жену наедине.

Глава 34

Я проводил домой мою голубку, радость

И в жизни сумрачной несказанная сладость

Наполнила мне грудь. Подобной милой Мод

Во всей вселенной нет! И в грудь волной желанной

Влилося счастие, растаяла тоска:

Так в полноводие бурливая река

Подходит к берегам земли обетованной[27].

Альфред Теннисон

Бритта находилась на кухне. Стаскивая с себя мокрые от снега мантию и меховые рукавицы, она плакала не переставая. Здоровяк Свенсен стоял, озадаченно глядя на нее, время от времени произнося то одно, то другое словечко, чтобы выразить ей сочувствие и успокоить. Девушка, однако, не обращала на это ни малейшего внимания. Бедняжка совсем выбилась из сил, ее руки и ноги онемели от пронизывающего холода. Нервное возбуждение, которое она постоянно испытывала на протяжении многих дней, сменилось нервным истощением, что было вполне естественно. Поэтому она и плакала непрерывно, не понимая толком, в чем причина. В течение всего долгого и мучительного путешествия она неизменно демонстрировала стойкость и энергию – несмотря на метели, снежную крупу, град, темноту и прочие невзгоды, она держалась, пока они с Эррингтоном преодолевали многие километры пространства, заваленного снегом, на котором практически не было следов. Ее природный инстинкт указывал кратчайшее направление к цели. Казалось, будто ей знакомы все деревни или стоянки, которые попадались им по пути. Она всегда умудрялась раздобыть сменных оленей, когда в них возникала нужда. Словом, без нее Эррингтон вряд ли смог бы добраться до Альтен-фьорда.

Он никогда не осознавал, насколько сильный, упорный, непреклонный у нее характер, – до того момента, пока не увидел, как она час за часом сидит рядом с ним в санях, крепко сжимая в руках поводья, хорошо понимая рогатых ездовых животных и отлично умея управлять. Ее яркие, блестящие, словно у птицы, глаза фиксировали все, что нужно, в без конца расстилавшемся перед ними однообразном снежном пейзаже. Ее никогда не подводило чувство здравого смысла, она ничего не забывала. Она уважительно, но твердо настаивала на том, чтобы сэр Филип устраивал для них обоих короткие привалы для восстановления сил на разнообразных фермах, мимо которых они проезжали, хотя он, стремясь продвигаться вперед побыстрее, раздражался и нервничал при любой, даже самой небольшой задержке. На протяжении всего пути их встречали с истинным северным гостеприимством. Любезные хозяева старались принять их получше, но при этом не могли скрыть своего удивления, узнав, что путешественники решились предпринять подобную поездку в такую пору, и, казалось, сомневались в том, что им удастся добраться до цели. Теперь же, когда они доехали до места назначения живыми и невредимыми, силы Бритты иссякли. Вальдемар Свенсен торопливо сообщил ей и Эррингтону новость о смерти фермера, пока они вылезали из саней, а затем сразу же, на одном дыхании, поведал о том, что Тельма опасно больна. Неудивительно, что Бритта после этого сразу же начала всхлипывать и отказалась устроиться поудобнее. Вместо этого она, что неудивительно, набросилась на Ульрику в приступе гнева, для которого на самом деле не было причин.

– Моя дорогая, моя дорогая! – запричитала девушка. – Подумать только, фрекен так сильно заболела, оказалась почти на грани смерти – и ни одного человека, который мог бы по-человечески за ней ухаживать, не оказалось рядом – кроме вас!

Эти слова Бритты сопровождались сердитым потряхиванием каштановых кудряшек. Ульрика, услышав эти слова, поморщилась. Она явно была уязвлена, но ответила вежливо:

– Я делала все, что могла, – сказала она мрачно. – День и ночь подле нее находилась, как будто она моя родная дочь. Думаю, никто не смог бы с ней обращаться лучше, с большей заботой. Это было плохое и тяжелое время и для меня – потому что и я тоже полюбила ее!

Твердо очерченные губы Ульрики задрожали. Бритте, которая заметила ее эмоции, стало стыдно за несправедливые, необдуманные слова. Она в знак раскаяния и примирения обняла Ульрику за шею и поцеловала, тем самым так удивив последовательницу Лютера, что глаза у той наполнились слезами.

– Простите меня! – порывисто воскликнула девушка. – Я была очень груба и нелюбезна! Но, если вы любите фрекен, вы поймете, почему мне так досадно. Мне так жаль, что я не могла помочь ухаживать за ней. А ее отец! – Тут Бритта снова разрыдалась в полную силу. – Бедный, милый, добрый, храбрый! Он умер – как же так! Это слишком жестоко, просто ужасно! Я просто не могу в это поверить!

Ульрика утешающе похлопала ее по плечу, но ничего не сказала. А Вальдемар только тяжело вздохнул. Бритта вынула свой носовой платок и промокнула глаза, но в следующую минуту снова расплакалась так же безутешно, как и незадолго до этого.

– А теперь… если фрекен умрет… я тоже умру… вот увидите… обязательно умру… – с трудом выдыхала она. – Н-н-не смогу без нее жить!

Тут тело Бритты сотрясли такие рыдания, что стало казаться, будто вот-вот порвется шнуровка на ее маленьком корсете.

– Она не умрет, – решительно сказала Ульрика. – Я тоже боялась этого, но кризис миновал. Не волнуйтесь, Бритта, – опасности больше нет. Любовь ее мужа снимет тяжесть с ее сердца, и силы вернутся к ней быстрее, чем покинули ее. – Затем, слегка отвернувшись, словно бы для того, чтобы подбросить поленьев в очаг, Ульрика почти неслышно добавила: – О, Господь, воистину ты хорошо сделал, что исполнил мою справедливую просьбу! За одно только это я останусь твоей верной слугой навсегда!

После этой небольшой вставки Ульрика снова приняла участие в общей беседе – лишь один Вальдемар Свенсен сидел поодаль и молчал. Ульрика рассказала обо всем, что случилось после приезда Тельмы в Альтен-фьорд. Она также поведала о смерти Ловисы Элсланд. Надо признать, что Бритту не слишком расстроила эта утрата.

– Ужасная злая старуха! – сказала она, передернув плечами. – Я рада, что не была с ней. Помню, как она ругала фрекен, – возможно, это ее проклятия и привели ко всем несчастьям. Если так, то это хорошо, что она умерла, – теперь все снова будет в порядке. Я, помнится, думала, что она признается в каком-нибудь преступлении. Она ничего такого не сказала, когда умирала?

Ульрика избежала прямого ответа на этот вопрос. Какой был смысл приводить девушку в ужас рассказом о том, что ее покойная родственница, по сути, убийца? Ульрика решила, что унесет тайну старой Ловисы с собой в могилу. Поэтому она ответила так:

– У нее помутился рассудок, и она много бредила. К тому же последние ее слова вообще было очень трудно разобрать. Но думаю, что я успокою вас, Бритта, если сообщу, что она ушла в мир иной в страхе перед Господом.

Бритта ответила на это несколько двусмысленной полупрезрительной улыбкой. Она совершенно не верила в искренность религиозных убеждений своей бабки.

– Я не понимаю людей, которые так уж сильно боятся Бога, – сказала она. – Они, должно быть, делали что-то плохое. Если вы всегда поступаете хорошо и вообще стараетесь вести себя достойно, вам не нужно ничего бояться. По крайней мере, такое мое мнение.

– Но огонь в аду горит вечно, – торжественно произнесла Ульрика.

– О, это чепуха! – нетерпеливо воскликнула Бритта. – Я в это не верю.

Ульрика в изумлении и отчаянии даже слегка отшатнулась.

– Не верите?! – воскликнула она с суеверным страхом в голосе. – Вы тоже язычница?

– Я не знаю, что вы под этим понимаете, – ответила Бритта почти весело. – Но я не могу верить в доброго Бога, который кого-то сжигает на протяжении целой вечности. Будь он добрым, он бы так не смог, знаете ли! Ему было бы больно смотреть, как бедные грешники целую вечность корчатся в пламени, – он бы просто не смог это вынести. Я совершенно уверена, что это зрелище сделало бы его несчастным даже в раю. Потому что Он – это любовь, он сам так говорит. Он не может быть жестоким!

Взгляды Бритты на религию, так запросто изложенные, показались Ульрике настолько необычными, что она почти испугалась. Это же надо! Бог не мог бы жечь кого-то вечно – он для этого слишком добрый! Какая дерзкая идея! И все же она казалась такой утешительной, такой ободряющей, дающей в конечном итоге надежду, что Ульрика, поразмыслив, улыбнулась, хотя в то же время ее бросало в дрожь. Бедная душа! Она с осуждением говорила о язычниках, хотя сама принадлежала к худшему типу язычников – язычников христианских. Это звучит абсурдно. И все же можно не сомневаться, что те, кто исповедует христианство и при этом делает из Бога недоброе, мстительное существо, еще более злобное, чем они сами, в своем рабском невежестве являются такими же темными, как самые дикие из дикарей, которые ублажают идолов из глины и камня. Бритта же, между тем, даже не осознавала, что только что сказала нечто совершенно необычное, – она в этот момент уже разговаривала со Свенсеном, который смотрел на нее со странной, таинственной улыбкой.

– Где похоронен? Вы полагаете, что его тело могло просто смешаться с землей? Нет! Он уплыл, Бритта, уплыл – куда-то далеко!

И лоцман указал пальцем в окно в сторону фьорда, который в эту минуту невозможно было разглядеть в кромешной тьме. Бритта смотрела на него широко раскрытыми, округлившимися, испуганными глазами. Лицо ее побледнело.

– Уплыл? Вы, наверное, бредите! Уплыл! Как это возможно, если он был мертв?

Вальдемар внезапно разгорячился.

– Говорю вам, он уплыл! – повторил он громким хриплым шепотом. – Где его судно, «Валькирия»? Попробуйте ее найти – ее нигде нет, ни на суше, ни в море! Оно исчезло, и он исчез вместе с ним – как король или воин, отправился к славе, к радости, к победе! Слава, радость, победа! Это были его последние слова.

Бритта попятилась и взяла под руку Ульрику.

– Он что, сошел с ума? – с испугом поинтересовалась она, имея в виду Свенсена.

Вальдемар услышал ее слова и встал со стула с обиженной улыбкой на лице.

– Я не сумасшедший, Бритта, – сказал он негромко. – Не бойтесь! Если бы горе из-за смерти моего хозяина могло повредить мой разум, это бы давно произошло. Но все мое душевное здоровье при мне, и я сказал вам правду. – Вальдемар сделал небольшую паузу, а затем добавил более будничным тоном: – Вам потребуются сосновые поленья – я пойду их принесу.

И Свенсен вышел на улицу. Бритта посмотрела ему вслед в молчаливом удивлении.

– Что он имеет в виду? – поинтересовалась она.

– Именно то, что говорит, – спокойно сказала Ульрика. – Вы, как и остальные, возможно, знали, что Олаф Гулдмар придерживался странной веры. И похороны у него были странные – вот и все!

И Ульрика, мастерски сменив тему беседы, перевела ее на разговор о Тельме, ее страданиях и горестях. Бритта проявляла огромное нетерпение в стремлении как можно скорее повидать свою любимую фрекен и невольно очень сердилась на сэра Филипа за то, что он очень долго оставался с женой наедине.

«Он мог бы позвать меня хотя бы на минутку, – недовольно думала девушка. – Мне так хочется снова увидеть ее милое, дорогое лицо! Но мужчины все одинаковы – как только они получают то, чего они добивались, то тут же перестают думать о других. Господи! Интересно, сколько же еще мне придется ждать!»

Терпению Бритты наступал конец, она готова была вспылить. Сидя около кухонного очага, она пила чай и разговаривала с Ульрикой, одновременно напрягая слух, чтобы услышать хоть какие-то звуки, доносящиеся из соседней комнаты, но там стояла абсолютная тишина, и из комнаты никто не выходил. Наконец Бритта не выдержала. Не обращая внимания на протестующую жестикуляцию Ульрики, она на цыпочках подкралась к закрытой двери, не дававшей ей взглянуть на ее дорогую, любимую всем сердцем госпожу, и осторожно повернула ручку. Приоткрыв дверь, она заглянула внутрь. Сэр Филип, увидев ее, сделал едва заметный предупреждающий жест, но при этом улыбнулся.

Он сидел на полу рядом с кроватью, а у него на коленях, положив голову ему на плечо, сидела Тельма. Она крепко спала. С ее прекрасного лица исчезли морщины, порожденные болью и горем. На ее губах играла улыбка. Дышала она мерно, спокойно и тихо, а ее щеки окрасил бледно-розовый румянец. Бритта какое-то время молча стояла, наблюдая эту исключительно приятную картину. Ее переполненное любовью маленькое сердце ликовало, а с длинных загнутых ресниц девушки скатились несколько похожих на бриллианты слез радости.

– О, моя дорогая! Моя дорогая! – прошептала Бритта, когда Тельма чуть шевельнулась, а ее глаза открылись, словно голубые цветы, расправившие лепестки навстречу солнцу.

– Это ты, Бритта? – неуверенно спросила Тельма нежным голосом. И девушка, частично сдержав крик радости, бросилась к своей обожаемой госпоже, ухватила ее за вытянутую руку и покрыла поцелуями. Тельма, смеясь от радости при виде своей горничной, погладила ее по волосам. Сэр Филип стал рассказывать об их с Бриттой долгом путешествии по снежным просторам, и при этом так хвалил мужество и выносливость девушки и ее неизменную бодрость и жизнерадостность, что временами у него от энтузиазма даже подрагивал голос. Бритта тут же залилась краской от смущения и принялась протестовать, утверждая, что она ничего особенного не сделала – во всяком случае, ничего такого, чтобы заслужить столь восторженные отзывы. Затем, после долгого, радостного и сумбурного разговора, в комнату позвали Ульрику, и сэр Филип, сжав ее руку, долго и сильно тряс ее с горячностью, которая ее покорила.

– Не знаю, как вас благодарить! – сказал Эррингтон, глядя на Ульрику глазами, полными тепла. – За такую доброту, как ваша, отплатить просто невозможно! Моя жена рассказала, с какой нежностью, терпением и как старательно вы за ней ухаживали! Она говорит, что ощущала вашу доброту даже тогда, когда была без чувств. Да благословит вас Бог за это! Вы спасли ей жизнь…

– Да, в самом деле! – негромко сказала Тельма, вклиниваясь в разговор. – И жизнь снова стала для меня такой радостной! Я стольким вам обязана.

– Вы мне ничем не обязаны, – сказала Ульрика тем самым хриплым, монотонным голосом, которым она в последнее время стала говорить. – Ничем. Весь долг с моей стороны.

Она вдруг резко умолкла, и ее лицо залил кирпично-красный румянец. Взгляд ее встретился со взглядом Тельмы, и в нем читалась нежность.

Сэр Филип смотрел на нее в некотором удивлении.

– Да, – снова заговорила Ульрика. – Весь долг с мой стороны. Выслушайте меня, сэр Филип, – и вы тоже, Роза северных лесов, как вас называл Сигурд. Вы ведь не забыли Сигурда?

– Забыть его? – тихо воскликнула Тельма. – Никогда! Я его так любила!

Ульрика низко опустила голову.

– Он был моим сыном! – сказала она.

На какое-то время наступила изумленная тишина. Ульрика выждала какое-то время. Потом, видя, что все молчат, она резко вскинула голову и заговорила с отчаянием и решимостью.

– Как видите, вам не за что меня благодарить, – сказала она, обращаясь к сэру Филипу. Тем временем Тельма, откинувшись на подушки и держа в руке пальцы Бритты, смотрела на нее с совершенно новым, потрясенным интересом. – Возможно, если бы вы знали, что я за женщина, вы бы не захотели, чтобы я даже близко подходила к ней. – Ульрика жестом показала на Тельму. – В юности, давным-давно, я была влюблена. – Женщина с горечью рассмеялась. – Это звучит странно, не правда ли? Но пропустим это – я не стану рассказывать историю своей любви, своего греха и своего позора. Здесь незачем это делать! Но Сигурд был моим сыном – рожденным в злую годину. И я… я… пыталась убить его сразу после появления на свет.

Тельма издала слабый крик ужаса. Ульрика устремила на нее умоляющий взгляд.

– Не надо меня ненавидеть, – произнесла она дрожащим голосом. – Пожалуйста, ради бога, не ненавидьте меня! Вы не знаете, через что я прошла! Думаю, тогда я была не в себе – я бросила младенца в воды фьорда, чтобы он утонул. Ваш отец, Олаф Гулдмар, спас его, я узнала об этом много позже. В течение многих лет преступление, которое я совершила, камнем лежало у меня на душе. Я молилась, просила Бога о прощении, но всегда, всегда чувствовала, что прощения мне нет. Ловиса Элсланд называла меня убийцей. Она была права – так и обстояло дело, по крайней мере, я так думала. Думала до тех пор, пока не настал день, когда я… когда я, фрекен Тельма, встретила в горах вас с Сигурдом, и он сцепился со мной. – Ульрика вздрогнула, и в ее глазах появилось полубезумное выражение. – Я узнала его – неважно как! У него осталась от меня отметина. Он был мой сын – мой! Уродливое, неразумное существо, у которого, однако, хватило ума, чтобы полюбить вас – вас, ту, кого я ненавидела… Но теперь…

Ульрика замолчала и чуть приблизилась к кровати, на которой лежала Тельма.

– Теперь нет ничего такого, чего бы я не сделала для вас, моя дорогая! – едва слышно сказала она. – Но я вам больше не буду нужна. Вы понимаете, что вы сделали для меня – вы и ваш отец? Вы спасли Сигурда – и тем самым спасли меня от попадания в ад за грех убийства! И вы сделали моего мальчика счастливым, пока он был жив. Если бы я даже всю оставшуюся жизнь провела у вас в услужении, я бы не смогла отблагодарить вас за то добро, которое вы сделали для меня. А больше всего я хочу поблагодарить Господа за то, что он милостиво позволил мне ухаживать за вами и помогать вам в тяжелое для вас время. И еще за то, что он дал мне силы признаться в своем грехе и низости прежде, чем мы с вами расстались. Потому что теперь плохое время прошло, и я должна убрать тень своих мерзостей с ваших радости и счастья. Да благословит вас Бог! И постарайтесь думать обо мне так хорошо, как сможете – ради… ради Сигурда!

Наклонившись, Ульрика поцеловала руку Тельмы и прежде, чем кто-либо успел сказать хоть слово, порывисто вышла из комнаты.

Когда через несколько минут Бритта попыталась ее найти, оказалось, что она ушла. Ульрика отправилась в собственное жилище в Боссекопе, где она упрямо предпочла остаться. Ничто не могло заставить ее снова встретиться с сэром Филипом и Тельмой, и лишь через много дней после того, как супруги покинули Альтен-фьорд, ее как-то снова видели в окрестностях дома, который когда-то принадлежал Гулдмару. И к тому времени она полностью переменилась. Она больше никогда не говорила грубо, никому ничего не запрещала и вообще стала скромной и доброй женщиной. Она ухаживала за больными, утешала тех, с кем случилась беда. Но особенно прославилась она своей любовью к детям. Ее знали и обожали все малыши в округе. И настало время, когда поседевшую Ульрику можно было часто видеть летними вечерами сидящей с вязаньем у двери своего домика, окруженной целой ватагой смеющихся, болтающих детишек с ямочками на щеках. Они играли в прятки, используя для этого ее кресло, то и дело взбирались к ней на колени, чтобы расцеловать ее в морщинистые щеки, обнимали ее пухлыми ручонками за шею с доверчивостью, которую дети проявляют только к тем людям, которые действительно к ним хорошо относятся. Некоторые из ее знакомых стали говорить, что она больше не прежняя «набожная» Ульрика. Но, так или иначе, можно было точно сказать, что в действительности она стала несколько ближе к Всевышнему, к чему, в конце концов, так или иначе стремятся все люди, исповедующие самые разные веры.

Вскоре Тельма начала поправляться. Через день после того, как приехал ее муж, а Ульрика уехала, молодая женщина с помощью Бритты встала с постели и посидела какое-то время у огня, завернувшись в белое покрывало. Она, правда, выглядела еще очень худой, но оставалась по-прежнему красивой. Филип какое-то время говорил с ней, а затем умолк и просто остался сидеть у ее ног, держа ее руку в своих и наблюдая за ее лицом, выражавшим грусть и сожаление.

– Я была очень злая! – заявила она с таким забавным ужасом, что ее супруг рассмеялся. – Теперь, когда я оглядываюсь назад на все это, я думаю, что вела себя очень плохо! Мне не следовало сомневаться в тебе, мой мальчик, – ни за что, несмотря ни на каких леди Уинслей. Бедный, бедный мистер Невилл! Он, вероятно, так несчастен! Но ведь то письмо было написано твоим почерком, Филип!

– Ну конечно! – ответил Эррингтон успокаивающим тоном. – Нет ничего удивительного в том, что ты подумала обо мне ужасные вещи! Но ты ведь никогда больше этого не сделаешь, верно ведь, Тельма? Ты поверишь в то, что именно ты – главное в моей жизни, ее центр, что радость и счастье всего мира для меня в тебе?

– Да, поверю! – тихо и гордо ответила Тельма. – Хотя все остается по-прежнему, мне вечно кажется, что я тебя не стою! Видно, мне надо стать очень самодовольной и убедить себя в том, что я представляю собой большую ценность! Может, тогда я все лучше пойму и буду умнее.

Филип снова расмеялся.

– Кстати, о письмах, – сказал он вдруг. – Вот это я написал тебе из Халла – а оно дошло сюда только сегодня. Где оно задержалось – это какая-то тайна. Тебе нет смысла читать его – все, о чем там написано, ты уже знаешь. А вон там, на полке, лежит еще одно письмо, и адрес на нем написан твоим почерком – похоже, его даже не открывали.

Взяв в руку письмо, Филип протянул его Тельме. Как только она взглянула на него, лицо ее резко погрустнело.

– Это то, которое я написала отцу перед тем, как уехала из Лондона, – сказала она. Глаза Тельмы снова наполнились слезами. – Оно пришло слишком поздно!

– Тельма, – сказал сэр Филип очень тихо и ласково, – ты хочешь… то есть выдержишь ли ты… ты сможешь прочитать последние слова, адресованные твоим отцом тебе? Он писал это письмо на смертном одре и отдал это письмо Вальдемару…

– О, дай мне взглянуть на него! – со слезами в голосе произнесла Тельма. – Отец, дорогой отец! Я знала, что он перед смертью не мог оставить меня без единого слова напутствия!

Сэр Филип с благоговением развернул листок бумаги, который этим утром ему передал Свенсен, и они вместе с Тельмой прочли прощальное послание Гулдмара. Вот оно:

«Тельма, моя любимая!

Меня наконец призвали, чего я ожидал, и двери Вальхаллы открыты, чтобы принять мою душу. Думаю, ты не будешь удивлена, узнав, что я ухожу с радостью! Будучи старым, я тоскую по юности – вечной юности, когда с тобой навсегда остаются сила и острота ощущений. Я прожил достаточно долго, чтобы познать однообразие этого мира. Хотя в нем есть много всего, чтобы порадовать сердце и глаз человека, но при той неугомонности, которая всегда была мне свойственна, я все еще хочу покорять новые моря и видеть новые земли, где светит солнце, которое никогда не гаснет. Не горюй по мне – ты ведь помнишь, что я, в отличие от христиан, вижу в смерти величайший триумф жизни. Поэтому ты не должна жалеть о том, что я испытываю желание осушить кубок забвения, предлагаемый богами. Я оставляю тебя, не испытывая чувства горя, потому что ты находишься под защитой и в безопасности, – сила любви твоего супруга защитит тебя и твою добродетель. Благословляю его и тебя! Служи ему, моя Тельма, послушно и со всем возможным старанием, как я тебя учил, тем самым выполняя главное предназначение женщины. Держи свою честь незапятнанной и живи так, чтобы в твой собственный смертный час ты могла уйти из жизни с такой же легкостью, как певчая птица, которая взлетает навстречу солнцу! Я ухожу счастливым. Если ты прольешь хоть слезинку в память обо мне, то это будет неправильно – плакать не о чем. Вальдемар обеспечит мне красную огненную плащаницу и океан в качестве могилы, как было принято у моих предков, но не расспрашивай его о подробностях моего последнего путешествия – он всего лишь помогал мне, и его душу до самого ее дна потрясло это горе. Не беспокой его – он потом получит свое вознаграждение. А сейчас прощай, любимое дитя мое, услада моей старости. Благодаря тебе моя последующая жизнь будет еще ярче! Все прощания должны быть краткими. Мы ведь встретимся снова, ты, я и Филип, и все, кто любил или любит друг друга. Путешествия на небесах могут совершаться разными путями, но итог один – триумф, бессмертие! Да пребудет мир с тобой, твоими детьми и детьми твоих детей!

Твой отец, Олаф Гулдмар».

Несмотря на слова храброго язычника о том, что слезы чуть ли не оскорбят его память, они так и закапали из глаз его дочери, когда она принялась снова и снова целовать строки, написанные его рукой незадолго до смерти. Эррингтон не знал, какое чувство владело им в этот момент более всего – горе, вызванное смертью сильного, умного, благородного человека, или же восхищение силой его духа, которая позволила ему встретить смерть с радостью. Он не смог удержаться, чтобы не сравнить жизнь фермера с жизнью сэра Фрэнсиса Леннокса, насквозь фальшивого человека, который ложью погубил свою душу. Наконец Тельма немного успокоилась и негромко заговорила.

– Бедный Вальдемар, – сказала она задумчиво. – Его сердце, должно быть, очень страдает, Филип!

Эррингтон вопросительно посмотрел на супругу.

– Понимаешь, мой отец написал о «красной плащанице», – продолжила она. – Это означает, что он был похоронен так же, как и многие из древних норвежских королей. Перед самой смертью его подняли с кровати и поместили на борт его собственного судна, чтобы он испустил дух там. Затем судно подожгли и вывели в море. Я всегда знала, что он этого хотел. Все это, вероятно, сделал Вальдемар. Я видела пламя на водах фьорда в ту ночь, когда вернулась домой! О, Филип! – Тельма с нежностью устремила взгляд на супруга. – Все это было так ужасно! Я совсем отчаялась! Мне хотелось… Я хотела… Я тоже молила Бога о смерти! Мир опустел – мне казалось, что в нем не осталось никого и ничего!

Филип, который все еще сидел у ног жены, обнял ее и привлек к себе.

– Моя Тельма, – прошептал он, – в мире в самом деле нет ничего, ради чего стоило бы жить, кроме Любви!

– Ах! Но она – это все, – тихонько ответила Тельма.

Так ли это в самом деле? Действительно ли Любовь – это единственное, ради чего стоит жить и за что стоит умирать? Она ли то, что способно сделать нас счастливыми среди сменяющих друг друга множества теней, с которыми мы сталкиваемся во время нашего короткого земного существования? Можно ли именно ее считать самым ярким из всего, что предлагает нам темная, полная борьбы жизнь?

Сигурд думал именно так – и умер, чтобы доказать это. Так же думал и Филип, когда, снова оказавшись дома, в Англии, вместе со своим «сокровищем земли полуденного солнца» – Тельмой. Она, словно роза, омытая дождем, снова засияла красотой и грацией, радуя мужа своим счастьем, которое безошибочно читалось в ее глазах и в подобной летнему солнцу улыбке на ее лице.

Так же считал и лорд Уинслей. Он проводил зиму в Риме с женой и сыном. Там, среди теней Цезаря, закончились его долгие мучения, и он вновь обрел то, что, казалось, потерял навсегда, – любовь и привязанность собственной жены. Клара, мягкая и кроткая, с еще не исчезнувшей из ее когда-то беззаботно сверкающих глаз тенью горя и глубочайшего раскаяния, стала теперь совсем другой Кларой. Она очень сильно отличалась от той дерзкой красавицы, которая занимала такое заметное место в высшем свете Лондона. Она везде демонстрировала чуть ли не застенчивость, постоянно находясь рядом с супругом, словно боялась потеряться, если отойдет от него. А когда его с ней не было, она все свое внимание посвящала сыну, по отношению к которому проявляла нежность, родительское тщеславие и гордость. За эту внезапную перемену, пусть и случившуюся с таким опозданием, сын сторицей платил ей откровенностью, вполне присущей его пылкому характеру. Клара написала Тельме письмо, попросив у нее прощения, и получила его в ответном послании, которое оказалось таким теплым и душевно щедрым, что леди Уинслей прорыдала над ним целый час или даже больше. Тем не менее она чувствовала, что никогда больше не сможет смотреть в прекрасные, честные, бесхитростные глаза Тельмы, выдержать ее присутствие и назвать ее подругой – их отношения закончились. Но даже между ними Любовь все же осталась, пусть даже с несколько увядшими крыльями и с неуверенной, сомневающейся улыбкой. Да, это все же была Любовь…

Любовь, что заставляет хор жизней звучать;

Любовь, что, как кровь, течет по венам времени[28].

Надо сказать, что Любовь, как бы ею ни злоупотребляли и как бы плохо с ней ни обращались, – это очень терпеливое божество. И она способна творить чудеса даже тогда, когда кто-то очень сильно пострадал от незаслуженных душевных обид. Даже несчастный Эдвард Невилл, покинутый супругой муж Вайолет Вер, услышав, что популярная актриса внезапно умерла в Америке во время приступа белой горячки, вызванного злоупотреблением спиртным, сумел благодаря методике, известной только Любви и ему, забыть ее непостоянство. Стерев из памяти тот факт, что он лично много раз видел ее в театре «Бриллиант», он научился думать о ней лишь как о жене, которую когда-то обожал и которая, как он сам себя убедил, умерла в молодом возрасте.

Любовь также показала свою твердую руку и жизнелюбивому Пьеру Дюпре. Он давно уже легкомысленно играл с этим чувством – и в конце концов влюбился всерьез. В самый разгар сезона в Париже он ввел свою невесту в высшее общество французской столицы. Это была очаровательная миниатюрная женщина с искрящимися глазами и на редкость белыми зубами, которая прекрасно говорила по-французски, но, вопреки рекомендациям Бриггза, без «ахсента». В этой маленькой элегантной женщине едва ли удалось бы узнать Бритту, которая с удовольствием смеялась, болтала и танцевала в лучших салонах Парижа, пленяя всех вокруг. Но это тем не менее была она, и вела она себя, в общем, так же, как и всегда. Ее муж исключительно гордился ею – он обожал показывать на нее, как на нечто невероятно ценное, уникальное и говорить:

– Посмотрите на нее! Это моя жена! Она из Норвегии! Да – с самого севера Норвегии! Я люблю свою страну – конечно, это само собой! Но я вам вот что скажу: если бы мне пришлось выбирать жену среди француженок – о боже! Я бы никогда не женился!

А что же Джордж Лоример? Немного ленивый, беспечный «современный» молодой человек, в сердце которого, несмотря на предполагаемую испорченность, вызванную особенностями эпохи, жили рожденные еще в прежние времена рыцарские принципы? Неужели же Любовь не смогла ничего предложить ему? Неужто ему суждено было прожить свою жизнь тайным, молчаливым героем – верным, но так и не получившим возможности рассказать о своем чувстве, невознагражденным, беззаветно преданным своей страсти? Неужели, как сказал Сигурд, для него небеса так и остались пустыми? Очевидно, нет. Потому что, когда он приближался к среднему возрасту, одна молодая леди, проникшись к нему нежными чувствами, стала буквально преследовать его и прямо предложила ему взять ее в жены в любой день, который он назовет подходящим. Она была еще совсем мала, ей не исполнилось и пяти лет. А еще у нее были большие голубые глаза и буйные золотистые кудряшки. Она сделала Джорджу свое предложение однажды в летний день на лужайке в Эррингтон-Мэнор, в присутствии Бо Лавлейса, на колене которого сидел ее маленький братишка Олаф, красивый мальчик всего на год младше ее. Малышка обвила своими руками в ямочках шею Лоримера. Когда она, ничуть на сомневаясь в положительном ответе, предложила «Зорди», как она называла Джорджа, жениться на ней, она потерлась нежной щечкой о его усы. Лавлейс, услышав, что она сказала, громко засмеялся, на что маленькая леди ужасно обиделась.

– Я серьезно! – заявила она с явным вызовом в голосе. – Я правда тебя люблю, Зорди, и я выйду за тебя!

Джордж осторожно взял ее на руки и поднял повыше, поскольку она держала в пальчиках какой-то очень ценный и нежный цветок, на котором нельзя было повредить ни одного лепестка.

– Хорошо! – весело сказал он, хотя его голос немного дрогнул. – Я согласен! Ты будешь моей маленькой женой, Тельма! Считай этот вопрос решенным!

Очевидно, девчушка так и сделала, потому что с этого дня, кто бы ни поинтересовался, как ее зовут, она неизменно отвечала: «Маленькая жена Зорди – Тельма». Это неизменно казалось забавным ее отцу, сэру Филипу, и другой Тельме, для которой материнство стало новым громадным счастьем. Девочка, как и мать, росла такой же невероятно красивой и обладала восхитительно спокойным, безмятежным нравом. Но «жена Зорди» воспринимала свое прозвище весьма серьезно – настолько, что со временем и сам «Зорди» стал относиться ко всему этому вполне всерьез и задумываться о том, что браки, неравные с точки зрения разницы в возрасте между супругами, иногда могут оказываться и удачными. Он страшно ругал себя за подобного рода романтические мысли, когда они приходили ему в голову, и называл себя «старым дураком», хотя на самом деле был мужчиной в расцвете сил, и к тому же исключительно приятной внешности.

Но когда младшая Тельма в возрасте шестнадцати лет вернулась из католической женской школы при монастыре в Арле, той самой, в которой когда-то училась ее мать, она выглядела настолько похожей на Тельму-старшую, что Лоример ощутил ту же знакомую грусть и тоску, с которой, как он полагал, ему удалось справиться навсегда. Какое-то время он боролся со своим чувством, пока наконец не понял, что оно становится сильнее его. И тогда, хотя он убеждал себя в том, что это абсурд, что мужчина старше сорока не может рассчитывать завоевать первую любовь юной девушки, Джордж настолько обезумел, что все же решился испытать судьбу. Поэтому однажды он признался во всем, практически не осознавая, что именно он говорит, и понимая только то, что сердце его бьется с ненормальной, невыносимой быстротой. Девушка слушала его сделанное дрожащим голосом и весьма нерешительным тоном предложение со все нарастающей серьезностью и, казалось, была больше удивлена, чем недовольна. Подняв на Лоримера свои голубые глаза, в которых легко узнавался бесстрашный, безмятежный и благородный взгляд ее матери, она сказала так же просто, как Тельма-старшая, и вполне в ее изысканной манере:

– Не знаю, зачем вы мне говорите все это. Я думала, что все уже давным-давно решено!

– Решено?! – изумился Лоример. Обычно он отличался безупречным самообладанием, но хладнокровие и невозмутимость этой молодой леди на время лишили его этих качеств. – Решено! Моя дорогая! Дитя мое, ведь я настолько старше вас…

– Мне не нравятся юные мальчики! – заявила Тельма-младшая с величественным презрением. – Я считала себя вашей женой, когда была маленькой девочкой, – и думала, что так будет и тогда, когда я вырасту! Я и маме так сказала, и ей это очень понравилось. Но, конечно, если вы не хотите на мне жениться…

Закончить фразу ей не удалось, потому что Лоример, которого внезапно охватил приступ восторга, схватил ее в объятия и прижал к себе для первого настоящего любовного поцелуя в ее невинно улыбающиеся губы.

– Не хочу на вас жениться? – страстно пробормотал он, осознавая, как в его словах странно, но очень приятно смешиваются прошлое и будущее. – Я всегда хотел взять в жены Тельму!

Примечания

1

Эндимион – олицетворение красоты – в греческой мифологии знаменитый своей красотой юноша. – Здесь и далее примеч. ред., если не указано иное.

2

Перевод С. Сухарева.

3

Мой дорогой (фр.).

4

Леер – туго натянутый трос для подъема косых парусов.

5

Альфред Теннисон. Магдалина. Перевод А. Федорова.

6

Уильям Шекспир. Гамлет. Перевод А. Кронеберга.

7

Перевод З. Венгеровой.

8

Перевод А. Шараповой.

9

Боже мой! (фр.)

10

Перевод О. Чюминой.

11

С 1624 по 1877 год город Осло назывался Христиания, с 1877 по 1925 год – Кристиания.

12

Перевод Л. Медник.

13

Перевод Д. Мина.

14

Перевод С. Сухарева.

15

Эдда – сборники древнескандинавских сказаний. – Примеч. пер.

16

По-видимому, автор имеет в виду прессу.

17

Перевод А. Кронеберга.

18

Имя нарицательное для ханжи. Впервые упоминается в пьесе Томаса Мортона «Ускорь плуг».

19

Перевод В. Шершеневича.

20

Мэри Арден – мать Уильяма Шекспира.

21

Коттедж Энн Хэтэуэй – дом детства жены Шекспира, существует и по сей день.

22

Имеется в виду поэма Томаса Кэмпбелла «Радость надежды».

23

Имеется в виду главный персонаж романа «История сэра Чарльза Грандисона» Сэмюэля Ричардсона, олицетворяющий идеального джентльмена.

24

Положение обязывает (фр.).

25

Перевод В. Кормана.

26

Перевод В. Некляева.

27

Перевод А. Федорова.

28

Алджернон Чарлз Суинберн.

Content

Мария Корелли
Тельма

Книга I Земля полуночного солнца

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Книга II Земля насмешек

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Книга III Земля длинных теней

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Примечания