Юкио Мисима

Музыка. Психоанализ женской фригидности

Yukio Mishima ONGAKU Copyright © The Heirs of Yukio Mishima, 1964 All rights reserved

Перевод с японского Елены Струговой

Оформление обложки Вадима Пожидаева

© Е. В. Стругова, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025 Издательство Азбука®

* * *

От издателя

Заметки господина Сиоми Кадзунори под названием «Музыка», описывающие случай женской фригидности, целиком и полностью опираются на реальные события (хотя все имена изменены) и представляют собой редкий документ, в котором дух экспериментального исследования, проведенного представителем медицинской науки, искусно соединен с хладнокровным самоанализом автора. Когда рукопись попала к нам, у нас не возникло сомнений в том, что ее необходимо опубликовать, но также мы приняли решение привлечь внимание читателей к двум моментам.

Первое: научный подход к изучению женской сексуальности, описанный господином Сиоми, исключает всякую деликатность, что, скорее всего, вызовет внутренний протест, и в первую очередь – у читательниц. В художественной литературе такое материалистическое отношение к сексуальным проблемам вполне допустимо: физиология полностью или частично окутана вуалью двусмысленности, и это призвано подтолкнуть читательское воображение. Но автор заметок ни о чем подобном не беспокоится – если в тексте и появляется специфическое описание секса, в котором автор прибегает к символам или мифологии, дело во влиянии на автора диких фантазий пациентки.

Второе: изложенное в заметках слишком далеко от привычной действительности, от нормальных чувств, которые испытывает женщина, и мы опасаемся, что кто-то из читателей сочтет их фантастическим произведением. Однако мы вынуждены признать, что они основаны на реальных фактах, а следовательно, в данном труде нам предстоит столкнуться с безграничной глубиной и широтой того, что зовется человеческой натурой. Это не всегда приятное зрелище, но, какие бы призраки ни являлись нам, человеческая натура – причудливый мифический лес, и обитает в нем не только героиня заметок Рэйко, но и каждая из вас, читательницы.

1

С тех пор как я открыл медицинский кабинет на четвертом этаже одного из высотных зданий в Хибия, миновало пять лет, и за это время люди постепенно узнали, что такое психоанализ, с которым прежде были знакомы немногие. Конечно, с процветанием американских психоаналитиков не сравнить, но, хотя арендная плата за помещение была высокой, дела шли неплохо, и благодарить за это стоило не только меня лично, но и мою специальность.

Полагаю, отчасти причиной успеха стало то, что я устроил кабинет в центре города, создал такую атмосферу, при которой любой мог свободно прийти сюда и получить небольшую консультацию. В последнее время мой кабинет посещали по пути с работы служащие и девушки из офисов – мимоходом, непринужденно, словно обращались к хироманту (и скрывать сложные внутренние конфликты им было незачем).

Сложилось так, что по мере развития общества с людьми стали обращаться, как с шестеренками механизма, и сопротивляться вовлечению в этот гигантский механизм невозможно. В результате число моих пациентов резко возросло, и было понятно, что даже среди японцев, которым не нужно, в отличие от американцев, бороться с тисками пуританской морали (особенно это касается жителей больших городов), растет количество людей, страдающих неврозами.

Поэтому среди моих пациентов, как уже говорилось, есть служащий и девушка из офиса. Хостес из бара и светская дама. Телепродюсер и профессиональный игрок в бейсбол. Без преувеличения можно сказать, что это самые современные профессии.

Одни пациенты приходят по рекомендации моих друзей-медиков, другие – без каких-либо рекомендаций. Во всяком случае, перемены в обществе значительны, и визит к психоаналитику не считается, как прежде, позором для семьи. В отличие от посещений зубного врача, большинство пациентов стесняются попадаться другим людям на глаза, но в последнее время меня удручает, что многие приходят из-за привычки к бесполезным признаниям, – другими словами, чтобы удовлетворить свой психологический эксгибиционизм, – и чаще всего это женщины.

Конечно, с любого клиента я беру установленную плату. На самом деле это часть лечения. Мой учитель, профессор F, говорил, что бессознательное использование смысла, который несут в себе деньги, имеет целью упорядочить психику пациента, поэтому следует избегать и предоплаты, и отложенной оплаты нескольких сеансов постфактум, а поставить дело так, чтобы пациент передавал оплату психоаналитику после каждого приема.

Если меня спросят, кто из множества пациентов произвел на меня самое сильное впечатление, я отвечу, что среди них были как люди с тяжелыми заболеваниями, так и те, кто жаловался на странные симптомы. Но все-таки в первую очередь я должен назвать Юмикаву Рэйко.

И не потому, что она, как будет изложено дальше, посетила меня с ужасной проблемой. Причина в том, что эта женщина в конечном итоге заставила меня буквально содрогнуться от того, насколько причудливы человеческая душа и тело.

Как психоаналитик, я сталкивался с разными случаями и стараюсь из любого дела извлекать пользу для своей практики, но чем больше я узнаю, тем глубже чувствую, что мир сексуальных желаний человека безграничен, его так просто не понять, в нем нет общего для всех представления о счастье. Мне хочется привлечь внимание читателя именно к этому.

2

Моя клиника состояла из трех помещений с плотно закрывающимися дверями и прекрасной звукоизоляцией. Чтобы предотвратить естественные ассоциации, возникающие при чрезмерном возбуждении органов чувств, в них не было ни цветочных ваз, ни картин в рамах, зато в приемной я постарался по возможности создать приятную обстановку: большие окна, удобные кресла, обивка которых продуманно сочеталась с цветом стен, на журнальной стойке – иллюстрированные японские и европейские журналы, ваза со свежими цветами. Как-то раз пациент, вынужденный долго ожидать своей очереди, съел желтые хризантемы из вазы, но то был исключительный случай.

Хризантемы мне вспомнились потому, что утром, когда в мою клинику впервые пришла Юмикава Рэйко, они стояли в вазе, – определенно, это было ясное осеннее утро.

Накануне мы созвонились и договорились о приеме, и в этот день Юмикава Рэйко была первой посетительницей. По телефону она производила нормальное впечатление, хотя довольно низкий голос выдавал смену настроения, а в тоне проскальзывала легкая нервозность. У нее было рекомендательное письмо от врача из больницы, моего давнего друга. С какой стороны ни посмотреть, этот случай не представлялся мне сложным.

Тем утром я пришел в клинику, поздоровался с ассистентом Кодамой и медсестрой Ямаути, и ко времени, на которое мы договорились с Юмикавой Рэйко, переоделся в белый халат. Она пришла в ярко-красном пальто, опоздав минут на семь. За ее приверженностью к цвету, привлекающему взгляды, скрывалось некое состояние души.

Меня поразила красота Рэйко: ей было двадцать четыре или двадцать пять, но на фоне ярко-красного пальто дорогая, неброская косметика казалась естественным цветом лица.

Правильные, но не холодные черты. Хорошей формы нос делал ее профиль очень привлекательным, однако не вызывал ощущения, будто его владелица высокомерна, – он был достаточно мил. Пухлые губы, небольшой изящный подбородок. Ясные глаза – в них не было ничего, что называется, ненормального.

Но когда я вышел поздороваться, она попыталась приветливо улыбнуться, и именно в этот момент щека у нее задергалась в тике.

Я сделал вид, что не заметил этого спазма – явного признака истерии. Тик был не такой уж страшный: несколько раз легкой зыбью скользнув по щеке, он исчез.

Девушка явно пребывала в замешательстве. Я умело притворился, что не обратил внимания, но она все поняла. Может быть, подобное сравнение прозвучит странно, но в ту минуту она походила на красавицу, которая на краткий миг обернулась лисой.

В ясный день поздней осени за окном стеной выстроились офисные здания, театр, отель, другие многоэтажные дома, и в моей приемной, где каждый посетитель чувствовал, что находится в современной клинике, возникшая фантазия была абсолютно неуместна.

Я пригласил Рэйко в кабинет, заверил, что здесь нет причин беспокоиться насчет посторонних глаз и ушей. Потом предложил ей сесть в кресло, которое во время сеанса принимало удобное для пациента положение, положил на стол перед собой блокнот и, стараясь сделать вид, что не придаю записям особого значения, устроился на низком стуле.

Когда мы остались вдвоем, она приятным голосом изложила суть дела:

– С нынешнего лета у меня отчего-то плохой аппетит. Я думала, летом в этом нет ничего особенного, но порой возникала тошнота. Такое было не раз, снова и снова, и это очень мешает. Я пыталась пить готовые желудочные таблетки, но совсем не помогло. Я заметила это недавно и испугалась. – Рэйко острым кончиком языка облизнула верхнюю губу и запнулась. – Я предположила, что беременна.

– Был повод подозревать? – сразу спросил я.

– Да, – с гордостью произнесла Рэйко и после столь смелого ответа продолжила: – Об этом я хочу рассказать позже, по порядку. Я пошла к врачу, но оказалось, что признаков беременности нет. Несколько раз посещала терапевта, господина R, но после разных обследований никто ничего так и не понял, и на основании моих жалоб меня направили сюда.

Затем Рэйко по собственному почину принялась рассказывать о своей семье, о том, как она росла; я не перебивал, дав ей возможность говорить. Вот что она рассказала.

Юмикава – богатая семья из города Кофу, отец принадлежит к семнадцатому поколению знаменитого старинного рода. Сама Рэйко, когда окончила в родном городе женскую школу, пожелала продолжить учебу в Токио в женском университете S и жила там в общежитии. Обещала после окончания университета сразу вернуться домой, но потом решительно отказалась от этих планов, поскольку терпеть не могла жениха – троюродного брата, убедила отца, что ей нужно еще немного изучить общество, и устроилась на службу в крупную внешнеторговую компанию. С тех пор прошло уже два года, и, если она теперь уедет в родной город, ее ждет свадьба с противным ей мужчиной. Так что она решила и дальше оставаться в Токио, снимает квартиру, живет, как ей нравится, а любящий отец, хотя на словах и сердится, присылает ей достаточно денег.

Прекрасное положение, – кажется, большего и желать нельзя. Зарплата, которую Рэйко получает в компании, по сути, идет на карманные расходы: нет необходимости отправлять деньги родителям, это они полностью обеспечивают ее. Отец, похоже, уверился в том, что при благополучной во всех отношениях жизни со здоровьем дочери все будет хорошо.

Однако с наступлением осени к упомянутым выше симптомам – отсутствию аппетита и тошноте – добавился замеченный мною ранее тик.

– Так странно. Как будто мое лицо незаметно для меня забегает вперед…

Такое высказывание, типичное для психолога, указывало на незаурядный ум, но пока она говорила, ее щека снова задергалась в тике, и я чувствовал, что Рэйко усилием воли удерживает на лице напряженную улыбку, – чудилось, будто она мне подмигивает. Она старалась побороть тик, а он, наоборот, проявлялся: такие шутки всегда играет сопротивление истерического свойства.

И тут Рэйко вдруг произнесла нечто странное:

– Доктор, почему так происходит? Я не слышу музыки.

3

Я спросил, в чем дело, и оказалось, что имеет место следующее: например, когда она слушает радиоспектакль, диалоги героев звучат четко, а сопровождающая их музыка исчезает, будто внезапно солнце скрывается тенью, и становится тоскливо. Тогда я уточнил, как обстоят дела с чисто музыкальными программами, и выяснилось, что, едва начинается мелодия, сколько ни увеличивай громкость, Рэйко ничего не слышит; через некоторое время объявляют следующую композицию, и это она слышит прекрасно. То есть когда у нее в голове всплывает слово «музыка», собственно музыка исчезает. Понятие «музыка» уничтожает саму музыку.

Это показалось мне необычным помрачением рассудка, и я захотел немедленно провести эксперимент. Я попросил у медсестры транзисторный приемник и принялся крутить диск настройки. На какой-то станции передавали лекцию на английском языке – ее Рэйко отлично слышала.

Я снова повернул диск настройки, и с другой радиостанции в комнату вдруг ворвалась громкая латиноамериканская музыка. В глазах Рэйко появилась странная, тревожная растерянность, наподобие той, какая бывает у человека, который пытается увернуться от автомобиля на забитой машинами дороге. По взгляду нельзя было понять наверняка, слышала Рэйко начало музыки или нет, но чувствовалось, что она стоит перед выбором: «Ах, что делать? Сказать, что я слышу, или сказать, что не слышу?» Однако спустя миг стало ясно, что она ничего не слышит. С ее лица пропали живые краски, глаза остекленели; она молчала, широко распахнув глаза.

Прозрачные, они налились слезами.

Я намеревался если не сегодня, то со следующего раза применить метод лечения, построенный на свободных ассоциациях, но рассудил, что есть и другой способ: пока пациент эмоционально нестабилен, задавать ему прямые вопросы, не оставляя времени почувствовать враждебность к психоаналитику. Даже у профессора F, считавшего, что при первом визите выявление симптомов должно основываться не на вопросах и ответах, а на методе свободных ассоциаций, этот недозволенный прием однажды привел к замечательному успеху.

– Вы говорили о возможной беременности. Вы продолжаете встречаться с этим партнером?

– Да. – На этот вопрос она ответила неожиданно приветливо, словно ей было приятно. – Когда я пришла работать в компанию, в том же отделе были молодые мужчины, которые старались привлечь мое внимание, но все они слишком обхаживали меня, а я, наоборот, чувствовала к ним неприязнь и держалась отстраненно. А этот человек…

Рэйко достала из сумочки чехол для проездного билета, а оттуда извлекла фотографию.

На фотографии был юноша в спортивных трусах и майке, явно участник студенческой команды гребцов. Он стоял в шлюпке-одиночке, с веслом в одной руке, и улыбался, подняв другую руку. Судя по эмблеме на груди, он был студентом университета T, известного сильной гребной командой.

Хорошо сложен, высокого роста, лицо современного красавчика – девушки таких юношей обожают.

– Это студенческая фотография, но он и сейчас выглядит как студент, и в компании о нем очень хорошего мнения, – добавила Рэйко, взглянув на снимок.

– Замечательно, – неопределенно поддакнул я.

Как следовало из дальнейшего рассказа, через несколько месяцев после прихода Рэйко в компанию стало понятно, что сердце этого молодого человека – Эгами Рюити, кумира всех конторских девушек, для которых она была явной соперницей, – не удалось завоевать никому. Некоторое время Рэйко держалась очень холодно, молодой человек тоже не выказывал интереса, так что в коллективе возникло некое подобие женской дружбы и Рэйко позволили примкнуть к союзу, окружавшему неприкосновенного Рюити.

Такое показное безразличие с обеих сторон и противодействие сослуживиц, наоборот, легко взращивают особые чувства, поэтому Рэйко не смогла избавиться от возникшего у нее интереса к Рюити. Можно сказать, что она влюбилась в него против воли.

4

Я не ставлю целью написать роман, так что, думаю, лучше просто изложить основные моменты.

Итак, Рэйко и Рюити быстро подружились, случайно встретившись вне службы, и молодой человек сказал, что Рэйко нравилась ему с тех пор, как появилась в компании. Рэйко за те несколько месяцев, что видела его на работе, убедилась, что он не сердцеед и не ловелас, поэтому сразу поверила признанию в любви – для уже влюбленной девушки это было немыслимым счастьем.

Они встречались, всячески заботясь о том, чтобы об их отношениях не узнали в компании, и через два месяца Рэйко согласилась на интимную близость. По ее словам, это согласие было внезапным.

– Вы впервые согласились на близость?

– Что вы имеете в виду?

– Для вас это был первый опыт в жизни?

Рэйко запнулась, глаза потемнели. По щеке опять молнией скользнул злополучный тик.

– Думаю, стоит рассказать вам все. Когда Эгами захотел интимной близости, для меня это было мучительно, просто ужасно. Я родилась в приличной семье, так что в этом отношении не была распущенной или развратной, в студенческие годы встречалась с несколькими парнями, но всегда блюла себя. Только после знакомства с Эгами я, как обычная женщина, стала мечтать о замужестве, но чем больше любила его, тем сильнее этого боялась – меня охватывал ужас при мысли, что впечатление о моей невинности, которое я желала ему внушить, может рухнуть. Дело в том, что в ранней юности мной… овладел ненавистный мне жених. Я его еще больше возненавидела, и, как уже говорила, поступила в университет в Токио, чтобы от него убежать. Я все время думала, если… когда мы с Эгами поженимся и раскроется, что я не девственница, уж лучше умереть. Когда Эгами захотел близости, не упомянув о женитьбе, может быть, он так осторожно выведывал… рассчитывал, что я не соглашусь. Но я полюбила его по-настоящему, и мне это показалось своего рода шансом, поэтому… Поэтому после долгих и мучительных раздумий я все-таки согласилась. Он, наверное, понял, что я не невинна, однако промолчал. Это больно ударило по моей гордости. И потом он тоже ничего не говорил. Я заподозрила, что, возможно, Эгами сейчас молчит, чтобы после использовать это как козырь, в случае если я буду настаивать на свадьбе. Думаю, мое подозрение не так уж беспочвенно. Эгами и дальше ни разу не заводил разговора о женитьбе. Наши отношения продолжаются почти год, а нынешним летом появились симптомы, о которых я вам говорила. Это очень печально, но я по-прежнему очень его люблю. Даже намного больше, чем раньше. И мне страшно, до каких пределов меня может довести эта любовь.

Разумеется, в мой кабинет не стоит ходить за советами по личным вопросам. Я порой думаю, что с ними лучше обращаться в газетную колонку, где такие советы дают. Да и то сказать: подобные истории так банальны, что ими не заинтересуются даже в газетах. Однако я засомневался – очень уж логично звучал рассказ Рэйко. Интересно, что женщина, которая так логично излагает свою любовную историю, страдает при этом истерией. Мне было кристально ясно, что тик, отсутствие аппетита, частая тошнота – не физиологические симптомы, а, несомненно, признаки истерии.

В Америке при наблюдении у психоаналитика пациент в большинстве случаев приходит на сеанс каждый день или через день, а в Японии принято, чтобы в начале лечения назначались часовые встречи раз в неделю. В тот день я уделил Рэйко время с десяти до одиннадцати часов, поэтому назначил ей следующий сеанс неделю спустя, в тот же день, с десяти до одиннадцати утра. Пациент тоже несет ответственность за соблюдение договоренностей и обязан пообещать, что в случае пропуска, пусть даже из-за неотложных дел, оплатит сеанс.

Время истекло; получив плату, включавшую и деньги за первичную консультацию, я отпустил Рэйко.

5

Вторая наша встреча должна была состояться спустя неделю в тот же час и в тот же день, но через пять дней после ее первого посещения мне экспресс-почтой пришло письмо. В нем Рэйко сообщала, что не сможет прийти на второй прием:

Глубокоуважаемый господин Сиоми!

После того как я, набравшись храбрости, посетила Вас, мне показалось, что, выплеснув долго копившиеся во мне чувства, я испытала облегчение физически и душевно, однако со следующего дня проявился противоположный эффект.

Лицо безостановочно подергивается; стоит подумать, что тик прекратился, как он возникает с новой силой, из-за чего я все это время не хожу на службу. Я не в силах смотреть на еду, но, опасаясь, что могу умереть от голода, заставляю себя есть, после чего иногда сразу возникает рвота и пища не задерживается в организме. Я боюсь, что, если еще раз приду к Вам, неизвестно, насколько кошмарная реакция меня ожидает.

Эта мысль пугает меня. Мы договорились, но я хотела бы, чтобы Вы позволили мне в нынешнюю среду пропустить прием.

Если честно, в прошлый раз я намеренно не сказала Вам кое-что важное. У меня не хватило смелости сказать это в первую же встречу. Я сама ставлю себе диагноз: может быть, и ужасные симптомы возникли оттого, что я держу это в себе. Есть ли смысл в том, что я, не собираясь открывать Вам всего, стану нагружать Вас пустяковыми угрызениями совести?

С первого взгляда письмо казалось весьма сдержанным и логичным, но концовка этому явно противоречила. Рэйко говорила «кое-что важное», а потом сразу же называла это «пустяковым».

К адресу она добавила свой номер телефона, что, несомненно, указывало на ее планы: в противоположность написанному, Рэйко хотела прийти ко мне снова. Хотеть-то хотела, но так, чтобы теперь ее об этом умоляли.

Письмо открыло мне ту сторону ее характера, которую на первом сеансе я толком не разглядел, – ее высокоразвитое эго. Хотя мы встретились всего один раз, она тут же объявила психоаналитику войну. Она вряд ли лгала, что ее состояние ухудшилось, но в самом этом ухудшении скрывался план: она планировала бросить мне вызов.

Я сразу позвонил ей на квартиру и узнал, что ее нет дома; во второй половине дня позвонил опять, и мне вновь сообщили, что она отсутствует. «Она намерена взять трубку на третий звонок», – предположил я, и, как и рассчитывал, на третий звонок в пять часов вечера она тут же подошла к телефону и извинилась:

– Я выходила и только что вернулась.

Я привык к подобным уловкам, поэтому принялся мягко, многословно и настойчиво упрашивать ее обязательно прийти послезавтра на прием, о котором мы договорились.

– Временное обострение состояния – нормальная реакция. Беспокоиться не о чем – более того, это доказывает эффективность вашего первого обращения. В любом случае не стоит останавливаться на единственном сеансе, поэтому я вас очень прошу, как бы вам ни было тяжело, обязательно приходите послезавтра.

– И вы будете меня ждать? – с нарочитым сомнением спросила она чуть охрипшим голосом.

– Да, буду ждать.

– Правда? Но… Хорошо. Я приду.

Как и следовало ожидать, Рэйко пришла в назначенное время. Теперь она надела скромное серое пальто; костюм под ним тоже был серого цвета.

Когда ее проводили в кабинет, она нервничала и была встревожена. Наконец заговорила:

– Мне стыдно рассказывать об этом, но, думаю, вы меня не поймете, если не расскажу. Поэтому я расскажу, но вы, пожалуйста, на меня не смотрите. Отвернитесь к стене, пожалуйста. Да, вот так хорошо… При нашей близости с Эгами я ни разу ничего не почувствовала. Он очень обаятелен, идеально сложен, в общем, такой типаж мне нравится, – более того, он ни словом не обмолвился, но, похоже, немало встречался с женщинами не из нашей фирмы, так что обходиться с ними умеет, и все-таки я ничего не чувствовала. Думала, что почувствую в следующий раз, но напрасно. Однажды он, устав от этого, помрачнел, и тогда я решила притвориться, сделать вид, будто получаю удовольствие, но невозможно притворяться долго, и я то огорчалась, то шутила. Больше всего меня беспокоит, что это изменит его отношение ко мне. Я где-то читала, что, если женщина не получает от близости удовольствия, это сильно ранит гордость мужчины и он начинает эту женщину ненавидеть. Однажды он после близости вроде бы шутливо спросил: «Ты правда меня любишь?» Это было так больно, что грудь готова была разорваться. Но ведь я очень его люблю. Люблю, люблю, люблю до безумия. Я не знаю, что делать, – в самый важный момент моя любовь оборачивается своей противоположностью… Я нервничала, думая об этом, и с лета у меня появились проблемы со здоровьем. Так я поняла, что причина во мне. Полностью осознала. И до сеанса понимала. Было бы хорошо, если бы вы сделали так, чтобы я начала чувствовать. Для этого я и пришла к вам. Если я стану чувствовать, признаки болезни должны сразу исчезнуть.

Я позволил ей говорить так, как она хочет, но, обернувшись и взглянув ей в лицо, заметил, что, хотя щеки ее пылают, глаза сверкают и она избегает моего взгляда, тика у нее совсем нет. И вдруг она произнесла фразу, которая меня поразила:

– Я, наверное, говорила, что не слышу музыки.

– Да.

– Так вот, это неправда.

– Неправда?

– Но в этом не было дурного умысла. Я хотела вас проверить. Я не могла запросто заявить: «Я ничего не чувствую при близости с мужчиной», поэтому, сказав про музыку, хотела, чтобы вы меня поняли. Но вы совсем не поняли, и я… вы меня простите… я сделала вывод, что помыслы у вас совершенно чисты, чего не скажешь по внешнему виду.

– Нельзя подшучивать над доктором, – невесело усмехнулся я, но Рэйко от такой победы заметно оживилась.

– Я очень довольна, что призналась. У меня давно не было такого хорошего настроения. Вдруг благодаря этому я смогу совсем излечиться?

С тех пор как Фрейд опубликовал свои исследования об истерии, методы психоанализа во многом изменились и значительно продвинулись. С эпохи всемогущества гипноза, то есть с конца девятнадцатого века, эти методы прошли несколько этапов развития и стали такими, какими мы видим их сегодня, – теперь они сложны, тщательны и требуют долгой работы. Можно истолковать скрытый смысл некоторых симптомов и объяснить его пациенту, однако этого не всегда достаточно, чтобы высвободить чувства, являющиеся источником этих симптомов, и нащупать путь к исцелению, – это наблюдение и породило метод свободных ассоциаций, который используется по сей день. Вдобавок у женщин, подобных Рэйко, с высоким интеллектом и выраженным эго, попытки самоанализа не обладают никакой целительной силой – более того, во многих случаях скорее вредны.

Кроме того, ее аналогия была слишком проста, а толкование слишком прозаичным – меня это не удовлетворяло. Она утверждала, что ее слова «я не слышу музыки» были ложью, но так ли это? Была ли музыка лишь красивым символом оргазма? Или между понятием «музыка» и страстно желаемым ею оргазмом существовала тайная символическая связь? Вот какие вопросы занимали меня в первую очередь.

Я решил за оставшиеся пятьдесят минут попробовать для начала метод свободных ассоциаций.

6

Удобное кресло у меня в кабинете можно установить в трех положениях – пациент в этом кресле может даже лежать на спине. Но я установил его так, чтобы спина Рэйко находилась под углом примерно сорок пять градусов, а взгляд был направлен на пустую серую стену и потолок.

Я сел на низкий стул у изголовья, чтобы Рэйко меня не видела.

– Все хорошо? – начал я проникновенным, внушающим доверие голосом: такой тон и мне придавал уверенности в себе. – Я хочу, чтобы вы открыто говорили все, что приходит в голову. Давайте договоримся, что вы полностью отбрасываете следующие мысли:

(1) Это неинтересно.

(2) Это не имеет отношения к моей болезни.

(3) Об этом говорить стыдно.

(4) Это рассказывать неприятно.

(5) Сказав это, я рассержу доктора.

Договорились? Полностью выкиньте эти пять соображений из головы.

– Да, хорошо, – сразу ответила Рэйко.

В ее словах отчетливо звучала решимость поручить свое тело моему лечению, и это меня успокоило. В то же время на мгновение где-то на краю сознания мелькнула мысль: а не таким ли тоном она говорила, отдавая свое тело красавцу, который не дал ей ничего почувствовать?

– Например, такая ситуация. Вы в деревне, смотрите на пейзаж. Рисовые поля. Суходольные поля. На холме роща. Несколько домов, в небе кружит коршун. Я хочу, чтобы вы сказали мне, как вы это видите, что это вызывает у вас в душе. Пусть даже вы заметили выгребную яму, пусть вместо коршуна летит самолет, пусть по меже идет не гармонирующая с деревенским пейзажем женщина в норковом манто… Порядок не важен, можете описывать все подряд, без разбора. Считайте, что вы просто докладчик, передатчик. Не нужно при этом давать личные оценки, упорядочивать или искажать описание своими суждениями. Ну что, согласны?

– Да.

Рэйко, словно пациент, согласившийся на некую страшную операцию, закрыла глаза. Взглянув на ее лицо сверху, я обратил внимание на тени красивых длинных ресниц у нее на щеках; она выглядела практически святой.

– Большой сарай. Я вхожу туда. Сарай у дома Сюн-тяна. Дом ведь старый. Сюн-тян – это мой троюродный брат, который потом стал моим женихом, – сказал, что покажет мне интересную вещь. Я… В общем, я так и не вошла. Испугалась чего-то. Не поняла, чего именно. Потом я одна щелкаю ножницами, вырезаю фигурки из голубой бумаги для оригами. Маленькой меня коротко стригли, и руки у меня были ловкие. Я… режу и режу бумагу, и сколько ни режу, голубой лист не кончается, сколько ни тяну, он везде… вот так. Я режу. И понимаю, что за это время голубой лист слился с синим небом. Я опять берусь за ножницы, и тут небо разрывается, из разрывов… Ах, как ужасно!

Рэйко с криком закрыла лицо руками.

– Чего вы испугались? Скажите все! Скажите, и страх исчезнет.

– Бык…

– Бык? Что он делает?

– Выскочил бык. Бешено вздымая пыль, стремительно мчится на меня. Два его рога… Нет, это не рога, у них непристойная форма… Да, это не рога. У них форма мужского члена. Все это приблизилось и вдруг исчезло. Мгновение – и я уже ученица женской школы. Подружки надо мной смеются: когда они начинают разговоры об этом, я никак не могу поверить, говорю, если делать это, тело разорвет, нужно будет ложиться в больницу. У меня было об этом очень странное представление. Например, история о женщине с железной нижней частью тела, которая завлекает мужчин и душит их своими сильными бедрами. Наверное, из какой-нибудь сказки Западной Европы. Отсюда возникло убеждение, что железо в нижней части тела нужно всегда доводить до блеска, как обувь. Почему – не понимаю. Считается, что покрытая пылью машина, как и пыльные туфли, – это стыдно, и железная нижняя часть тела – то же самое. Нанести масло… Да, нанести масло с каким-нибудь прекрасным ароматом и полировать… Странно, я в каком-то неизвестном месте, не там, где родилась. Учительская в школе пошива европейской одежды. Я поссорилась с училкой – старой девой, меня выгнали из школы. Но я в такую школу не ходила и не ссорилась с учительницей. Кройка и шитье – ведь это ножницы. Так, поняла! Железная нижняя часть тела – ножницы. Они заржавели, ими неудобно пользоваться, поэтому тетя объясняла, что надо смазать их маслом. Специального масла не было, и она дала мне какое-то импортное масло для волос. Я знала, что у тети есть любовник, которого она прячет от дяди. Однажды летним вечером…

– Однажды летним вечером?..

Рэйко, рассеянно уставившись в потолок, некоторое время молчала.

– Вы что-то увидели?

– Увидела.

– Что?

– Нет, ничего.

Рэйко внезапно закрыла лицо руками и расплакалась.

Откровенно говоря, я вынужден признать, что первая попытка использовать метод свободных ассоциаций закончилась провалом. Казалось бы, Рэйко выказывала мне полное доверие, но на самом деле, чтобы скрыть упорное сопротивление, замаскировать то, что утаивала, она умело злоупотребляла случайными сексуальными символами. Тут явно работала ее фантазия. Фантазия и бессознательное движение мысли странным образом смешивались.

Она слишком много знала о психоанализе!

Поэтому после первого сеанса лечения мы договорились, что она напишет мне письмо, где изложит то, о чем не смогла сказать, перебирая свободные ассоциации.

7

С Рэйко я аккуратно брал плату за каждый сеанс. Пусть в душе она надо мной и посмеивалась, это не имело значения. Меня больше беспокоили легкие признаки истерии; ее жалобам на фригидность – проблему, с которой она ко мне пришла, – я особого значения не придавал. Я перечитал книгу Штекеля[1], где фригидность всесторонне исследуется на основе богатого клинического опыта, и осознал, что неопределенное, принятое в обществе название «фригидность» многозначно и весьма сложно. Меня поразило, что в этом классическом труде, изданном в 1920 году, уже описаны принципиальные основы психосоматической медицины – нового научного направления в современной Америке.

Штекель утверждает, что нынешние времена – эпоха импотентов: большинство мужчин, принадлежащих к высшим культурным слоям общества, так или иначе страдают половым бессилием, а большинство женщин фригидны. Он также смело заявляет: чем ниже уровень образованности человека, тем активнее его сексуальная жизнь, но не благодаря «мощной животной жизненной силе», а просто потому, что она «вегетативного» характера. Во всех отношениях это всего лишь «функция спинного мозга».

Рэйко обманула меня, но, быть может, в этом крылась и ирония: как точно она описала проблему, ныне свойственную всему человечеству. Современное человечество вообще не способно слышать музыку.

Тут я должен сменить тему и затронуть собственную личную жизнь – непростую для меня тему.

Я холост, но причина не в импотенции или склонности к извращениям. Хотя у меня большой опыт длительных отношений с женщинами, со своей нынешней любовницей, медсестрой Ямаути Акэми, я никогда не сожительствовал. Акэми молода, и, в отличие от Рэйко, у нее яркое, приветливое, как будто детское лицо, будто небрежно нарисованное кистью, – такие лица нравятся мужчинам. Акэми никогда не показывала, что ревнует меня к знакомым и тем более к пациентам, однако Рэйко она невзлюбила с первого дня.

– У меня к ней душа не лежит, – сказала мне Акэми после первой встречи с Рэйко, хотя по службе медсестре не следовало бы давать оценок пациентам. – Она не придет. Похоже, обманывает вас, я…

– Все пациенты говорят неправду. Приходят сюда, страдая от собственной лжи. Считается, что у тех, кто искуснее лжет, заболевание тяжелее. И если они аккуратно платят за лечение, не понимаю, в чем обман. Вряд ли кто-то специально приходит к психоаналитику, чтобы его надуть.

На этом все закончилось, но, когда выяснилось, что Рэйко обманула меня с музыкой, Акэми невзлюбила ее еще больше.

В сексе у нас с Акэми не было никаких проблем – желая сохранить свободу, она боялась разве что забеременеть, не выказывала ни намека на симптомы нервной болезни, а по своему складу была легковозбудимой, чувственной женщиной.

Как-то ночью Акэми сказала, что прежде чувствовала себя совершенно свободной, разве что нуждалась в физических отношениях и удовольствии от них, но после знакомства с Рэйко все изменилось. И продолжила:

– Я столкнулась с этой женщиной и теперь мучаюсь. Она пришла на консультацию, поздоровалась, мы обменялись беглыми взглядами, и в тот же миг я будто прочла ее мысли: «Как так?! Эта женщина надела белый медицинский халат, но сквозь него просвечивает самое обыкновенное женское тело – стоит мужчине ее коснуться, она готова визжать от радости». И от этой мысли я застыла: ее фригидность сияла, как новый, белоснежный, сверкающий холодильник, и это раздражало. Прежде я жила мыслью, что мне подвластны мои душевные порывы, но встретилась с ней и ощутила: «Эта женщина владеет не только своей душой, но и телом». Я как будто оказалась ниже ее.

Эта отчаянная жалоба поставила меня в трудное положение. У Акэми были такие редкие для женщины качества, как нежелание выходить замуж и отсутствие ревности; пользуясь этим, я внушил ей ценность духовной свободы, между тем обеспечив свободу и себе, а вдобавок поддерживая между нами подлинно современные отношения без взаимных притязаний. Но Акэми зашла слишком далеко – теперь ее манила нелепая свобода плоти, и это загоняло меня в тупик. Поэтому я изо всех сил постарался исправить ее заблуждения:

– Акэми, это не так. Комплекс неполноценности и потеря свободы как раз у нее. Ведь свобода женщины именно в том, чтобы, воспламенившись телом, найти в нем все свойственные человеку наслаждения, – с этого и начинается подлинный жизненный опыт. Подумай, она-то ведь тоскует по телу «обыкновенной», простой женщины. Ты наверняка и сама заметила. И очень странно думать, будто она свободна духовно и физически. Физическая неудовлетворенность ведет к потере душевного равновесия, а это заканчивается пустой суетой и бесплодными усилиями. Часто фригидная женщина, страстно желая получить удовольствие, меняет мужчин как перчатки, и, хотя со стороны выглядит свободной, нет человека несчастнее.

Моя логика вроде бы убедила Акэми, но, видимо, ее, словно прекрасные поэтические строки, все-таки влекла мысль о том, что фригидная женщина, порабощая мужчин, может им не принадлежать. Вероятно, это представлялось ей абсолютной победой в любви.

В конце концов я повысил голос:

– Хочешь стать истеричкой? Хочешь, чтобы люди тебя жалели, глядя, как у тебя дергается щека? – попенял я Акэми, и она наконец-то прислушалась.

Той ночью Акэми, как обычно, кричала от наслаждения, а потом почему-то заплакала. Абсолютно здоровая женщина сожалеет о собственном здоровье – если Рэйко так на нее подействовала, как же не содрогаться, наблюдая скрытую во фригидности опасность, которая, подобно яду, действует не только на саму носительницу сексуального отклонения, но и на других?

Признаться, этот вечер странно повлиял не только на Акэми, но и на меня.

В какой-то миг мне показалось, будто я слышу, как шуршит игла по бороздкам вращающейся пластинки, где уже нет записи. Эти бороздки – бесконечная колея, и шорох трения не прекращался, он звучал у меня в ушах неотступно. Как будто музыка на пластинке закончилась в далеком прошлом, куда моя память не могла вернуться. Музыка умерла очень давно.

Это длилось какие-то секунды; потом я потряс головой, желая избавиться от наваждения, и с воодушевлением вернулся к блаженному слиянию наших тел. В моей спальне не было патефона, и никто не ставил пластинки.

8

Пришло письмо от Рэйко.

Глубокоуважаемый господин Сиоми!

Прошу простить мое недавнее поведение. Вы уделили мне столько внимания, а я чувствую, что не смогла честно описать свои ощущения, и сама себе противна.

Я говорила Вам тогда о ножницах – они и в самом деле запечатлелись в памяти. Про них я специально говорила иносказательно.

В детстве мы все играли перед сараем у дома Сюн-тяна, один мальчик принес ножницы и сказал: «Будем играть в „камень, ножницы, бумага“ – кто проиграет, тому отрежем его штуку». Я среди них была единственной девочкой и первой проиграла. Сюн-тян меня пожалел, пытался остановить приятелей, но тот, с ножницами, его не слушал. Я рыдала, но все навалились на меня, спустили трусики. Тот негодный мальчишка приложил мне к бедру холодные ножницы (я и сейчас с содроганием вспоминаю их жуткое прикосновение), а левую руку грубо просунул мне между ног и закричал: «Вот это да, ничего нет! Проигрушка, у нее уже все отрезали!» Все стали надо мной смеяться, хором распевая: «Проигрушка, проигрушка, всегда проигрывает! Давным-давно отрезали, так и не выросло!»

Обида и ужас, которые я испытала в тот день, терзают меня до сих пор. Я долго мечтала пробраться ночью в дома моих мучителей и отрезать им все ножницами.

Теперь про быка. Это случилось через некоторое время после истории с ножницами. В пригороде Кофу произошел несчастный случай – бык взбесился, поднял на рога и убил крестьянина. Когда я об этом услышала, бычьи рога показались мне похожими на ножницы, и это сходство я перенесла на мужской член.

Наверное, странно, что режущий и отрезаемый предметы вызывают одни и те же ассоциации, но для меня это так. Ножницы сами по себе и эта штука пугали меня до дрожи, поэтому я и хотела ее отрезать. Страшные вещи напоминают мне ножницы и ассоциируются с ножницами, – скорее всего, это детские впечатления.

Еще я так и не сказала Вам, что выросла в тепличных условиях, окруженная заботой, но достаточно рано узнала о сексе, и не просто узнала – своими глазами увидела половой акт.

Кажется, я тогда была в четвертом классе начальной школы. С разрешения родителей во время летних каникул тетя взяла меня с собой на несколько дней в Сёсэнкё[2] – она меня обожала. В той же гостинице жил молодой человек, который приехал раньше нас, – теперь я понимаю, что они заранее обо всем договорились. Как-то ночью, не зная, что я только притворяюсь спящей, он пробрался к тете в постель. Я была потрясена и поначалу не верила, что люди могут вести себя подобно животным, но, каким бы странным это ни казалось, инстинктивно поняла, что лучше и дальше прикидываться спящей. Мне не давала покоя одна мысль: если взрослые должны делать такое, то я не хочу взрослеть. Это событие перевернуло мое сознание: мир взрослых, которых я до того дня уважала, разлетелся на куски. Но тетя и мужчина, которые вроде бы должны были испытывать физическую боль, несли всякий милый вздор, не страдали, и я не могла понять, где они серьезны, а где притворяются.

Что было делать ребенку, который увидел полную противоположность тому, что его всегда окружало? Я очень гордилась своим хорошим воспитанием, поэтому убедила себя, что все, связанное с сексом, сделает меня безобразной. Достаточно было взглянуть на тетю: ее голова моталась по кровати, взмокшее лицо исказилось, стало ужасно вульгарным, в ней не осталось ничего от той нежной женщины, которую я знала.

Господин Сиоми, позвольте мне сегодня на этом остановиться. То, что я написала, совсем вымотало мне нервы.

Я несколько раз очень внимательно перечитал письмо и написал ответ, хотя и с тяжелым сердцем. Мне казалось, что Рэйко, предвидя мою реакцию, уже поджидала ее с холодной усмешкой.

Из Вашего письма этого явно не следует, – обстоятельно начал я, – но могу предположить, что Вас угнетает какое-то страшное воспоминание, связанное с запретом на детскую мастурбацию, и это воплотилось в комплексе кастрации, центром которого стал образ ножниц. История с ножницами классическая, я бы даже сказал, банальная, и я затрудняюсь сказать, правда ли таково одно из Ваших воспоминаний, или же Вы придумали этот эпизод постфактум для удобства сексуальной интерпретации.

Честно говоря, мне не нравится Ваша склонность трактовать все воспоминания с сексуальной точки зрения, исходя из симптомов нынешней болезни. Например, бычьи рога – в Ваших детских воспоминаниях они необязательно несли сексуальный подтекст: возможно, их источник – стресс, который Вы испытали, когда вас отняли от материнской груди и стали кормить палочками или с ложки, либо гнев из-за принуждения к взрослению. Разъяренный бык – это Вы сама, злящаяся, что Вас против воли вырвали из младенчества.

Однако Ваши мысли о странной схожести между ножницами и мужским половым членом – иными словами, режущим предметом и отрезаемым предметом – самая правдивая часть Вашего письма. Это основа вашего аффекта – Вы никак не можете принять различия между мужчиной и женщиной. По какой-то причине Вы твердо убеждены в равенстве полов и не хотите признавать женское начало, полагаете несправедливым, что только мужчина может выступать в агрессивной роли. Вы с детства отказываетесь уступать мужчине и хотите добиться равенства полов любой ценой. Сейчас я вижу Вашу женственность, но в детстве Вы, наверное, как Жорж Санд, были «сильной женщиной в брюках».

В чем причина? В первую очередь на ум приходит брат как соперник за внимание матери.

Был ли у Вас младший брат или близнец, с которым Вы отчаянно боролись за материнскую грудь? Пожалуйста, ответьте мне на этот вопрос во время следующего сеанса.

Теперь о воспоминании, связанном с романом Вашей тети: это не более чем эпизод, в котором проявилась свойственная Вам склонность слишком драматизировать события. Говорят, что наблюдение за половым актом близкого родственника может нанести серьезную психологическую травму, но это вовсе не обязательно. У меня сложилось впечатление, что Вы слегка лукавите и на самом деле увидели так потрясшую Вас сцену задолго до того, как Вам исполнилось десять лет.

Вы можете счесть, что мои рассуждения, поскольку во многом продиктованы интуицией, не отдают должного Вашему опыту, но психоанализ не был бы психоанализом, если бы полностью исключал интуицию. Я считаю, что сугубо научные, объективные методы анализа объединяет именно сила интуиции.

С нетерпением жду нашей третьей встречи.

9

Я отвел взгляд от настенного календаря, подумав, что завтра у Рэйко назначен сеанс, как вдруг в клинику явился нежданный посетитель.

У меня выдался редкий для послеобеденного времени перерыв. Я курил в приемной, рассеянно созерцая в окно толпу и афишу кинопремьеры, смотрел, как поднимаются в ясное осеннее небо многочисленные воздушные шары с рекламой. Эти примитивные рекламные средства я помню с детских лет, – по идее, они давно должны были выйти из моды, но раз их до сих пор используют, значит они все еще приносят некие плоды. Были шары в красно-белую полоску, серебристые, зеленые, тускло-серые. Глядя, как они одиноко покачиваются в грязном городском небе, я почему-то вспоминал своих пациентов.

И тут в приемную без стука ворвался высокий молодой человек. Я насторожился, решив, что это буйный пациент.

– Доктор Сиоми? – властно и громко спросил этот смуглый, очень красивый мужчина.

– Да, это я, но…

Он выхватил из кармана визитную карточку и протянул ее мне:

– Эгами Рюити.

Я вынужден был отвлечься на карточку, но не терял бдительности.

– Вам знакомо мое имя? Я друг Рэйко.

Я указал ему на диван:

– Вы пришли по поводу Рэйко?

– Да. Господин Сиоми, я прошу вас оставить ее в покое!

– Оставить в покое? Что это значит?

– Она ведь часто приходит сюда?

– Раз в неделю. Была всего два раза.

Глаза Рюити слегка покраснели; точно охотничья собака, что ищет хозяина по запаху, он кружил по приемной, и было ясно, что этот совершенно здоровый молодой человек охвачен болезненным возбуждением.

– Впредь больше не встречайтесь с ней, оставьте ее в покое!

– Я вас не понимаю. Рэйко приходит сюда на сеансы лечения.

– Да? Ну хорошо. Я не хочу выставлять себя на посмешище, но…

Он застыл в нерешительности. Потом расстегнул молнию на портфеле, достал женский дневник в красной кожаной обложке и нервно перелистал страницы.

– Вот! – И он бесцеремонно сунул страницу мне под нос.

Это было неприятно, но мне ничего не оставалось, кроме как прочитать. Знакомым мне почерком Рэйко там было написано:

Месяц Х, число Х

На первом сеансе у господина Сиоми меня словно щекотали персиковым пухом. Доктор попросил меня лечь на кушетку, сначала вежливо взял меня за руку, а затем, задавая скучные формальные вопросы, медленно провел ладонью вверх по моим рукам. Было щекотно, я тихонько засмеялась, он шикнул на меня, встал, погасил верхний свет, оставив только лампу на столе в углу.

Я явственно ощутила запах его тела.

– Закрой глаза! Закрой глаза! – сказал доктор.

Когда я закрыла глаза, моих век мягко коснулось что-то теплое и твердое – несомненно, губы доктора. Губы медленно опустились по носу и вскоре накрыли мой приоткрытый от удивления рот.

10

Читая весь этот вздор, я, признаюсь, – какой позор для психоаналитика – отчасти утратил самообладание.

Я должен был сострадать измученному неврозом пациенту с подобными фантазиями, однако во мне проснулась сильная, темная злость. Почему Рэйко обошлась со мной так вероломно? Не иначе, она написала это специально, надеясь, что любовник украдет ее дневник.

Следующий фрагмент был еще ужаснее: в нем я представал воплощением извращенного, нелепого врача-эротомана из дешевых комедий.

Я читал и чувствовал, как Эгами Рюити смотрит на меня с ненавистью и гневом. Приходилось постоянно быть начеку и следить за каждым движением его сильных рук. В подобных обстоятельствах здравомыслящие люди бывают опаснее безумцев.

Не отрывая глаз от дневника, я размышлял, как выйти из сложившейся ситуации. Чтобы снять нервное возбуждение молодого человека, стоило как можно дольше притворяться, будто я читаю. Я несколько раз перелистал уже просмотренные страницы, ища логические неувязки, которые убедили бы его в моей невиновности, но, к сожалению, не обнаружил ни одной – отвратительное сочинение Рэйко было связным и последовательным. Однако я продолжал успешно изображать невозмутимость.

– Присаживайтесь, – сказал я Рюити, который по-прежнему стоял и явно кипел. – Давайте я вам спокойно все объясню.

– Не желаю слушать никаких уверток, – произнес Рюити, но все-таки сел напротив, и я успокоился. – Я пришел не выслушивать ваши объяснения и не ссориться с вами. Хочу сразу сказать, чтобы вы не заблуждались, принимая меня за шантажиста или вымогателя: просто оставьте Рэйко в покое.

– Понятно, – отозвался я, стараясь говорить мягко, но при мысли, что излишняя мягкость может сделать меня похожим на эротомана из дневника Рэйко, мне стало противно. – По правде говоря, я сейчас в ситуации, когда очень сложно отстаивать свою невиновность, но, к сожалению, вы судите со слов одной стороны. Мои медицинские документы представляют врачебную тайну, но я разрешу вам ознакомиться с ними, чтобы вы убедились сами. Вам решать, кому верить, но, думаю, вы хотя бы признаете, что дневник Рэйко и моя медицинская карта – объективно равноценные материалы. А дальше все зависит от вас. Кодама, принеси из третьей папки карту номер восемьдесят пять, – велел я, включив внутреннюю связь.

За те несколько минут, пока мы ждали карту, я почувствовал, что худшее позади. Рюити перевел взгляд на окно – смотреть мне в лицо он не мог.

Кодама принес карту, и я молча протянул ее Рюити. Мой ассистент никогда не видел, чтобы я так поступал, и вышел в недоумении.

Рюити жадно читал. Естественно, в письмо Рэйко он вчитывался сосредоточеннее, чем в мои заметки. Судя по всему, из письма он наконец сделал вывод, что его поведение безрассудно. Так явно не могла изъясняться женщина, которая с первого посещения стала жертвой психоаналитика-эротомана, – дневнику ее письмо полностью противоречило. Рюити совершенно растерялся.

11

Позже Рюити, чтобы загладить вину, пригласил меня выпить. Как я ни отказывался, он настоял на своем и после работы с семи вечера угощал меня в ресторанчике неподалеку; напившись, он рассказал, почему так разозлился, и его мужественная откровенность глубоко тронула меня. Несмотря на простоватый вид, Рюити обладал удивительной способностью к самоанализу. Причиной его гнева стала не только ревность, – как он объяснил, ему невыносима была мысль, что «эта холодная женщина так страстно откликалась на ласки доктора».

Несмотря на вполне здоровый вид Рюити, его самооценка была буквально растерзана в клочья. Как и многие мужчины его возраста, на свою сексуальность он поставил все, что было у него за душой.

Нашу беседу я изложу дальше. По ходу разговора между нами возникла симпатия – нас, мужчин, объединила запутанная загадка, которую представляла собой Рэйко. Но если для Рюити эта загадка таила в себе очарование, то для меня, психоаналитика, она была унизительна.

Постепенно меня охватывал страх, и я уже засомневался в своих способностях и таланте психоаналитика, а такое со мной случилось впервые – я всегда был очень уверен в себе.

Карл Роджерс[3] в своей работе «Клиент-центрированная терапия» подробно рассматривает позицию консультанта и выбор им метода лечения. Роджерс объясняет, что пациент в психологическом и поведенческом смысле ищет в консультанте «значимую замену себе». Благодаря эмоционально теплым отношениям с психотерапевтом возникает полное доверие, вскоре пациент спокойно признается в любых проступках и при этом уверен, что его слова воспримут с пониманием и уважением. Психотерапевт должен стать как бы бумажной фигуркой, в которой при обряде очищения сосредоточены грехи пациента.

Осознавал ли я в полной мере, что влекла за собой эта роль? Не таились ли во мне холодная объективность, прагматичное научное любопытство и другие нечистые помыслы? Может, Рэйко была послана мне с небес, чтобы я задумался над собственным несовершенством?

Такой взгляд подталкивал меня сойти с тропы науки на религиозную почву, и я прекрасно понимал, что мне это не пристало. Но с обычными пациентами трудности в лечении только подстегивали мой боевой дух, а Рэйко обладала странной силой, от которой мой боевой дух сходил на нет.

Как психоаналитик, я имею дело с невидимым глазу объектом – человеческим разумом и не могу не признать, что уже поэтому в моей профессии кроется противоречие. Из всех медицинских специальностей самая наглядная – хирургия: от хирурга требуется извлечь пораженный болезнью орган, используя профессиональное мастерство и соответствующие инструменты, и на этом его вмешательство заканчивается. В психиатрии же единственный инструмент для лечения разума – другой разум, и потому противопоставление здорового человека больному, человека нормального – человеку особенному всегда относительно.

Но я несколько отклонился от темы, так что вернемся к Рюити: чем больше он пил, тем сильнее терял контроль над собой и все многословнее жаловался на Рэйко. Он, несомненно, любил ее и считал, что она тоже его любит (как психоаналитик, я в этом сомневался), но телом Рэйко не давала ему никаких доказательств своей любви: что бы он ни делал, все было бесполезно. Однако эта холодность не утомляла его, – наоборот, его еще сильнее тянуло к Рэйко, она совершенно его пленила.

– Раньше я не представлял, что могу увлечься такой женщиной. Меня словно затягивает в бездонный омут, – сказал он, и этот образ показался мне до странности реалистичным.

Как я уже говорил, я не обязан выслушивать подобные излияния – я не веду колонку читательских писем в газете, – но когда человек, с которым ты не был знаком до сегодняшнего утра, открывает тебе душу, можно и проявить сочувствие. Я слушал, и постепенно у меня возникла гипотеза: а вдруг фригидность и злые выдумки Рэйко проистекают из того, что Рюити под предлогом, что она не девственница, никогда не просил ее выйти за него замуж? Может ли проблема исчезнуть, если Рюити и Рэйко завтра же поженятся? Я и в этом не был уверен. Конечно, не стоило примешивать личное, однако я испытывал двоякие чувства. С одной стороны, как врач, я должен быть осмотрителен – если устрою их свадьбу, а потом болезнь Рэйко усугубится, это будет катастрофа. С другой же – в глубине души я вообще не хотел, чтоб они поженились. В конечном счете мне оставалось одно – убедить Рюити, что Рэйко стоит полечиться еще какое-то время.

12

На следующий день, хотя я готов был поспорить, что Рэйко не появится, она спокойно пришла в назначенное время. Я хорошо выспался, полностью вернул себе душевное равновесие и провел ее в кабинет, ни словом не обмолвившись о вчерашнем происшествии.

Я заметил, что ее прекрасные глаза покраснели, – похоже, она не спала всю ночь. На мгновение меня взволновало необычное предположение. Как правило, мало кому хочется приходить к психоаналитику в таком состоянии, но все зависит от пациента: как ни странно, этим утром у Рэйко, едва она вошла в кабинет, пропал нервный тик, и я решил, что после всех пережитых потрясений психоанализ начал помогать.

Рэйко устроилась в кресле, сняла шарф, и в вырезе костюма обнажился треугольник белой кожи, который она принялась поглаживать своими красивыми пальцами снизу вверх.

– Ах, как легко мне здесь дышится! – воскликнула она. – Знаете, я никогда так не радовалась, как сегодня, когда думала, что приду сюда. Во всем мире я по-настоящему отдыхаю душой и телом только на этой кушетке.

– Я думал, она для вас сродни электрическому стулу.

– Ах, доктор! – серьезно отозвалась она на мою грубую шутку. – В этом все и дело. Может быть, самый закоренелый преступник испытает облегчение, когда сядет на электрический стул.

Было понятно, что она осознает свою вину, но я твердо решил не заговаривать первым о вчерашнем инциденте.

– Что ж, устраивайтесь поудобнее и рассказывайте мне все, что приходит в голову.

Зачастую третья встреча с пациентом, то есть второй сеанс, хоть и не имеет решающего значения для успеха или неудачи метода свободных ассоциаций, знаменует собой ключевой поворот в лечении. Ослабевает нервная реакция, и, что еще важнее, пациент начинает осознавать: он не понимает, в чем заключаются его проблемы. Это «непонимание» очень важно, ведь до второго сеанса пациент был убежден, что знает точно, почему и зачем пришел на консультацию. На самом же деле он обманывался, считая, будто обратиться к психоаналитику его побудила героическая «воля». И третий сеанс открывает ему глаза на неопределенную природу этой воли, а также на другие установки, противоположные тому, что обычно подразумевают под термином «воля».

Именно этого я и ждал; стараясь, чтобы Рэйко не думала о моем присутствии, я уткнул остро заточенный карандаш в блокнот и принял выжидательную позу. Я люблю, чтобы карандаш был заточен очень тщательно, поэтому вынужден прятать его, когда имею дело с пациентами, страдающими айхмофобией, или боязнью острых предметов.

В рассеянном тусклом свете мягкие губы Рэйко готовились сложить слова. Каждый раз, глядя на них, я поневоле задумывался о тайнах человеческой природы. В лишенном ярких красок кабинете губы Рэйко выделялись, как маленький яркий цветок, но в словах, которые вот-вот произнесут эти губы, таилась вся память необъятной вселенной. Чтобы такой цветок распустился, вся история человечества, все проблемы духа должны были по крупицам собраться воедино и черпать силы друг у друга. Через эти прекрасные цветы мы, психоаналитики, связаны с памятью земных просторов и глубин океана.

– Мне стало скучно без работы, – с закрытыми глазами быстро заговорила Рэйко. – Захотелось дойти до офиса, снаружи посмотреть, что там делается. Сажусь, как обычно, в электричку. Что это? Ни одного пассажира. Смотрю в окно, вся реклама – пустые листы бумаги, ни одного знака, ни одной картинки. Выхожу из электрички, но по пути к офису, несмотря на хорошую утреннюю погоду, не встречаю ни души. Наконец понимаю, что сплю, но это не важно. Решаю дойти куда смогу и двигаюсь дальше. На той стороне улицы, где стоит здание нашей компании, нет ни одной машины… Возле здания никого, и в окнах офиса на восьмом этаже никаких признаков работы. Вдруг в одном из окон восьмого этажа вспыхнул яркий свет. Прежде тусклое, словно мертвое, окно вдруг засияло, – наверное, солнечные лучи отразились в распахнутой раме. Я с радостью и надеждой вскрикнула: «Там кто-то есть!» – и сразу же в окне показалась черная тень. Интуиция подсказала, что это Рюити. Он поставил ногу на подоконник и высунулся из окна. Я отчаянно закричала: «Стой, стой!» – но он наклонился вперед еще сильнее и упал вниз головой… Залитая солнцем пустая дорога была забрызгана кровью, словно туда выплеснули целое ведро, а в луже, наполовину в крови, лежал, содрогаясь в конвульсиях, молодой человек. Я бросилась к нему, обняла. Лицо его было ужасно разбито, но я знала, что это Рюити. Я закричала и проснулась. Была полночь, у изголовья резко, отчетливо, зловеще тикали часы. До утра я так и не смогла заснуть. Вот и пришла к вам невыспавшейся.

Я прилежно протоколировал ее сон и размышлял, действительно ли это приснилось ей нынешней ночью; в остальном выдумкой рассказ не выглядел. Если учесть ситуацию, не было бы ничего странного в том, что Рэйко желает самоубийства Рюити. Однако она навязывала мне свою интерпретацию сна как единственно верную, и я поневоле заскучал.

Договорив, Рэйко какое-то время молчала. Ее обтянутая костюмом грудь бурно вздымалась. Потом она резко села на кушетке, закрыла лицо руками и в слезах воскликнула:

– Доктор, простите меня! Это неправда. Все неправда. Я постоянно лгу!

– Все нормально, успокойтесь, – благожелательным тоном ободрил я ее. – Здесь вам нечего бояться, так что не важно, правда это или нет. Я уже говорил: вы можете рассказывать все, что приходит в голову.

– Да, конечно, но… – Рэйко никак не могла унять слезы. Затем достала платок, высморкалась и посмотрела мне в глаза. – А можно немного поднять кресло?

– Разумеется.

Я протянул руку, нажал кнопку и поднял спинку почти вертикально. Рэйко развернула сиденье и оказалась лицом ко мне. Глядя на ее мокрое от слез, ужасно бледное лицо, на спутанные у висков волосы, которые свисали, точно водоросли, я на миг увидел в этой современной девушке призрак Водяной Девы из легенд.

– На самом деле я сегодня пришла, чтобы извиниться перед вами. Но до сих пор никак не могла произнести эти слова. Простите, пожалуйста, за вчерашнее. Рюити поступил нехорошо, но я очень виновата. Я написала этот дневник и подстроила, чтобы Рюити его нашел. Я так не уверена в себе, что у меня не было иного способа удержать его сердце, кроме как заставить ужасно ревновать.

– Другого способа и правда не было?

– Да, я очень виновата перед вами, но хотя бы так…

– Рэйко, – улучив момент, строго произнес я. – Вы правда питаете к Рюити искренние чувства?

– Да, конечно. А что?

– Собираетесь ли вы после лечения, полностью избавившись от фригидности, радоваться новой жизни с Рюити или бросите его, чтобы испытать эту радость в объятиях другого мужчины?

– Конечно, первое. Я пришла к вам, потому что дурно поступила с Рюити, – я все это делаю ради него.

– Нет. – Я решительно положил карандаш на раскрытый блокнот и, глядя ей в глаза, произнес: – Это не так. В отношениях с Рюити вы хотите навсегда остаться фригидной.

– Почему?!

– Это следует из моего анализа. С первого сеанса вы утверждаете, что хотите излечиться от фригидности, однако я вижу, что все ваше существо сопротивляется. Это и есть причина всех симптомов вашего нервного заболевания. Ваша совесть борется с упорным нежеланием излечиться, и из этого разлада возникли и ваш тик, и другие симптомы. Придя ко мне впервые, вы пожаловались, что не слышите музыку, а позже признались во лжи, сказали, что музыка – просто эвфемизм для вашей фригидности. Но на самом деле вы не лгали. Для вашего бессознательного музыка – не символ оргазма, а голос совести, который убеждает: «Ради Рюити я хочу излечиться от фригидности». Но этому голосу противоречит ваше упорное нежелание излечиться, вы запрещаете себе слышать музыку – вот что означает эта метафора… Это также проясняет связь между ножницами и пенисом. Вы обладаете некоторыми познаниями в психоанализе и намеренно придали этим предметам образ сексуальных символов, чтобы ввести меня в заблуждение, но в действительности их легко интерпретировать. Пенис представляет собой ваше собственное сознание, которое вы проецируете на Рюити, его пол и нетерпеливое желание доставить вам удовольствие. Ножницы символизируют отрицание и скрытую враждебность к нему, то есть ваше упрямое внутреннее сопротивление. Искать другие объяснения незачем. Прочитав в вашем письме «странно, что режущий и отрезаемый предметы вызывают одни и те же ассоциации», я уже нашел ключ к решению. На самом деле нет ничего странного в том, что два этих предмета друг с другом связаны, поскольку они оба – часть вас… Так что же? Признайте, вы ведь не хотите излечиться?

Рэйко опустила голову, как смиренная дева на скамье подсудимых.

Не стану отрицать: люблю видеть, когда пациент повержен.

– Ну что? – продолжал настаивать я. – Будете и дальше, используя меня и свой фальшивый дневник, мучить Рюити? Вы хотите косвенно донести до Рюити жестокую правду: «Я ничего не чувствую с тобой, но почувствую с другим мужчиной». Так я прав?

Рэйко некоторое время сидела, не поднимая головы, и молчала. Потом срывающимся голосом произнесла:

– Да, доктор, вы правы.

– Но почему?

– Думаю, если не рассказать вам всего, вы не поймете. В письме вы спросили: «Был ли у Вас младший брат или близнец, с которым Вы отчаянно боролись за материнскую грудь?» Да, у меня был брат. Наверное, это до сих пор сказывается на моей жизни. Я должна рассказать…

– Хорошо, рассказывайте.

Я снова взял острый карандаш и с интересом приготовился слушать.

13

Вот что рассказала Рэйко.

У нее и в самом деле был брат, старше на десять лет. И этот брат был тесно связан в ее памяти с той поездкой в Сёсэнкё, когда она, ученица четвертого класса начальной школы, стала свидетельницей тетиных любовных утех.

Любовником тети был брат Рэйко.

Я впервые почувствовал, что ухватил нужную ниточку: психологической травмы, полученной тогда Рэйко, более чем достаточно, чтобы привести к последующим нервным расстройствам. Как писал Штекель, «все невротики страдали в семье и несут на себе следы болезни настолько распространенной, что один умный человек назвал ее familitis (семейной лихорадкой)». Но у Рэйко довольно тусклый образ отца, комплекс Электры (сильное влечение к отцу) выражен слабо, поэтому я не выявил психологической травмы, связанной с инцестом.

Теперь я все больше доверял своей интуиции. Мои слова из письма к Рэйко: «Говорят, что наблюдение за половым актом близкого родственника может нанести серьезную психологическую травму, но это вовсе не обязательно. У меня сложилось впечатление, что Вы слегка лукавите и на самом деле увидели так потрясшую Вас сцену задолго до того, как Вам исполнилось десять лет», – полностью совпадали с ее признанием.

Рэйко с братом дружили, она безумно его любила. Ходила за ним по пятам и от всей души радовалась, когда слышала разговоры о том, что ее брат хорошо дерется или что он очень красивый мальчик. Лет в девять, когда она однажды вечером забралась к нему в постель (родители это запрещали, и запретный плод казался еще слаще), брат погладил пальцем ее маленькую розовую щель и сказал, что эта раковина передает далекий шум морского прибоя.

– Послушай, Рэй-тян, закрой глаза. Я научу тебя кое-чему, тебе очень понравится. Но об этом никому нельзя говорить.

Брат крепко обнял хрупкие плечи Рэйко, а другой рукой легонько задвигал пальцами там, вызывая в ней неведомые ранее, почти полуобморочные, ужасные и одновременно сладостные ощущения. С тех пор эти ощущения были неразрывно связаны с братом. Рэйко не отходила от него ни на шаг, но брат больше никогда не предавался подобным играм, а сама она стеснялась об этом заговорить.

Следующим летом произошло то событие в Сёсэнкё.

Брат поселился в гостинице, чтобы подготовиться к вступительным экзаменам в университет, которые уже дважды провалил. Рэйко так хотела с ним повидаться, что родители разрешили ей поехать на пару дней при условии, что кто-то будет ее сопровождать, они остановятся в другой гостинице и она не помешает брату заниматься. По счастливой случайности Рэйко взяла с собой тетя.

Но это было не случайное совпадение: тетя и брат заранее придумали план. Даже если, шаля с младшей сестрой годом раньше, брат и не имел в виду подготовить, так сказать, почву, он все же вполне мог ожидать от нее терпимости в вопросах секса. И если, забравшись в тетину постель, брат понял, что Рэйко лишь притворяется спящей, наверняка в нем возобладал эгоистический расчет и он сказал себе: «После того, что между нами произошло, вряд ли девчонка будет шокирована».

Брат тайком проник в их гостиницу через сад и ушел перед рассветом тем же путем. Он был в спортивных сандалиях на босу ногу, а чтобы слиться с темнотой, надел черную рубашку поло и черные брюки.

Тетя вышла проводить его, брат поцеловал ее в слабом свете садового фонаря и скрылся в кустах. Рэйко широко открытыми глазами наблюдала за этой сценой через москитную сетку.

На следующее утро Рэйко капризничала, ныла, что хочет домой, в конце концов настояла на своем и вместе с тетей вернулась в Кофу.

В конце того же года пошли слухи о романе брата с тетей, а вдобавок брат снова провалил вступительные экзамены в университет и за все это получил от отца нагоняй. Однажды брат ушел из дому и пропал. Семья сразу подала заявление на розыск, но местонахождение брата неизвестно до сих пор.

Несомненно, из-за этого печального опыта родители чрезмерно потакали желанию дочери жить в столице и работать там после учебы – ведь они потеряли сына, своего драгоценного наследника.

После случившегося с ним родители беспокоились за будущее Рэйко и, как только она окончила начальную школу, настояли на немедленном обручении с троюродным братом. По ее словам, это привело к противоположному результату. Рэйко взрослела; любовь и ненависть к пропавшему брату так заполнили ее сердце, что в нем не осталось места ни для чего другого.

– Думаю, теперь вы понимаете меня… Рюити чем-то похож на моего брата. Поэтому я полюбила Рюити, и поэтому мое тело отвергает его. Хуже всего было в первый раз, когда мы вместе пошли в отель… Дело было летом, в воскресенье. Рюити пришел на место встречи первым, в черной рубашке поло и черных брюках. Более того, на нем были солнцезащитные очки, и он совсем не походил на молодого человека в отличном костюме и галстуке, которого я привыкла видеть на работе. Увидев Рюити издалека, я решила, что это мой брат, мысленно выкрикнула его имя и в смятении кинулась к нему. «Вот ты где!» – воскликнул он, снял очки и улыбнулся. Это был Рюити, а не мой брат… Вечером я пошла с ним в гостиницу: приняв его за брата, я уже не могла ему отказать. Я была уверена, что по-настоящему люблю Рюити. Сопротивление пришло уже после. С первого же раза я не испытала удовольствия. Рюити в самозабвении ничего не заметил, но после нескольких раз решил, что это его вина. Было заметно, что его подмывает извиниться, но… В первую ночь во мне боролись два чувства: с одной стороны, томительное ожидание («если Рюити мой брат, значит повторится сильное, сладостное, восхитительное ощущение, какое я испытала той ночью в девять лет»); с другой – почти сверхъестественный страх («если он мой брат, нам запрещено спать вместе и я не должна получать удовольствие»)… Доктор, это преследует и мучает меня до сих пор. Вы правы: возможно, я пытаюсь любой ценой остаться фригидной в отношениях с Рюити, потому что вижу в нем старшего брата. И, кроме того, это моя высшая месть брату, который заставил меня смотреть на его безобразные любовные утехи с тетей.

Рэйко замолчала, и на ее лице появилось выражение прямо-таки божественной чистоты и света, какого я никогда раньше не видел. Я буквально воспарил от мысли о том, что мой метод начинает приносить результаты.

Однако реальность оказалась не столь прекрасной.

14

Никогда еще я не ждал пациента с таким нетерпением. Мне предстояла четвертая встреча с Рэйко, третий сеанс психоанализа. Прошел почти месяц с того осеннего дня, когда Рэйко впервые пришла на прием, и приближение суровой зимы уже чувствовалось повсюду – особенно в белесом свете неоновых ламп, которые и днем горели на голых ветвях выстроившихся вдоль улиц деревьев.

Как ни странно, когда люди были в основном свободны от работы, моя клиника пустовала, а когда все были заняты на службе, пациентов тоже становилось полно, и дело не только в том, что я принимал в самом центре района Хибия. Летом обычно наступало затишье, а к концу года клиенты валили валом. Новогодние праздники давали мне краткую передышку, а дальше начинался период экзаменов в университетах, отчетов в компаниях и государственных учреждениях и так называемое «время почек на деревьях», когда организм ослаблен еще и сменой сезона, – в этот период число пациентов резко возрастало. Летом приходят пациенты, которые злоупотребляют просмотром ночных телепередач, а потом жалуются на слуховые и зрительные галлюцинации или на звон в ушах из-за радиоволн, – с такими я отчаянно скучаю, потому что говорят они только о бейсболе.

Недавно у меня был необычный пациент – генеральный директор семейной фирмы из небольшого американского городка. Этот представительный седой джентльмен шестидесяти семи лет вручил мне рекомендательное письмо от психоаналитика, с которым я подружился в Америке. Мой американский друг и посоветовал ему съездить в Японию.

Заключение моего друга было следующим: как ревностный пуританин, пациент до нынешнего возраста не знал других женщин, кроме жены, и вдруг почувствовал острую неудовлетворенность, работа стала валиться из рук. Предписание было кратким: пациенту посоветовали под предлогом деловой поездки одному отправиться в Японию (пусть даже мой коллега над Японией тем самым насмехался) и как следует развлечься с женщинами.

Такие проблемы не имеют ничего общего с неврозом, что прекрасно понимал и сам пациент: у него на родине психоаналитик служил ему чем-то вроде телефона доверия, который свято сохранит его тайну. Поэтому и ко мне он пришел лишь раз, почти насильно всучил непомерно высокую плату за прием, а взамен попросил показать ему ночной Токио. Я в этом смысле абсолютный профан, так что отправил его в соответствующие места со знакомым врачом, который знал толк в развлечениях.

Бывали у меня и довольно занимательные клиенты. Немало хлопот доставила одна пациентка, киноактриса, у которой развилась депрессия из-за отсутствия ролей. Ее имя настолько известно, что назвать его не могу. Со мной она всегда общалась весьма надменно и в первый же день заявила:

– Вы же понимаете, что подумают в обществе, если я на виду у всех приду в подобное место. – («Подобное место» прозвучало очень невежливо.) – Но именно за этим я пришла. Мне не слишком нужно лечение, да и как лечить того, кто не болен?

Актриса рассуждала так: никаких расстройств у нее нет. Однако если она посещает психоаналитика, чей кабинет находится в центре города, слухи об этом распространятся быстрее лесного пожара, все решат, что у нее депрессия, и ее ценность как актрисы упадет. Киношники не давали ей главных ролей, а она хотела, чтобы они разглядели в ней бриллиант, который попал к ним в руки, а затем упал и разбился вдребезги. Хотела, чтоб они пожалели. В общем, эта актриса решила открыто посещать мой кабинет с единственной целью – наказать продюсеров, испортив собственную репутацию.

Однако в этих рассуждениях были противоречия: она якобы приходила открыто, но не снимала темные очки в приемной, а при входе озиралась.

Без двух-трех сеансов лечения ничего нельзя сказать наверняка, но если подтвердятся симптомы, которые я сразу заметил, – в частности, интрапсихический конфликт и структурная диссоциация личности, – велика вероятность того, что пациентка страдает шизофренией. Это очень печально, если вспомнить всех прекрасных героинь, которых она сыграла, но остановить болезнь, чтобы сохранить сложившийся у поклонников образ, невозможно, и падение популярности стало для актрисы почти благословением: только так она могла лечиться.

Ямаути Акэми проявила к этой истории какое-то нездоровое любопытство. Я не понимал, отчего медсестру так заинтересовало, что у красавицы-кинозвезды подозревают шизофрению, но факт остается фактом: Акэми сходила в букинистический магазин, вернулась со стопкой киножурналов за несколько лет и с нескрываемым удовольствием рассматривала фотографии из фильмов, в которых эта актриса сыграла главную роль.

– И никто не подозревает, что она шизофреничка! Интересно, что написали бы в прессе, если б узнали.

– Если продать в какой-нибудь журнал эти жареные факты, будет беда.

Акэми пристально вглядывалась в постер какой-то мелодрамы, где актрису обнимает и тянется поцеловать красавец-любовник.

– Интересно, что он почувствует, когда узнает, что эта женщина ненормальная?

Похоже, больше всего Акэми льстило, что в огромном Токио эти роковые обстоятельства известны ей одной.

Слушать это было неприятно, однако пока мысли Акэми занимала история актрисы, я был избавлен от замечаний насчет Рэйко. Не то чтобы Акэми отзывалась о Рэйко дурно изо дня в день. Просто всякий раз, когда она произносила имя Рэйко, я тоже вспоминал о ней, меня это раздражало, и поэтому складывалось впечатление, будто Акэми настроена к ней враждебно.

Я радовался, что выявил суть проблемы Рэйко, и надеялся, что на следующем сеансе у нее уже не будет ни намека на тик. Кроме того, я рассчитывал добавить к своим исследованиям новые наблюдения, сделанные во время сеансов, и каждый вечер посвящал чтению.

Акэми с холодной усмешкой наблюдала за тем, как я с головой ушел в эту работу. Я собирался на основе случая Рэйко написать статью, поэтому делал подробные заметки и велел своему ассистенту Кодаме тщательно хранить все документы. Акэми считала, что я уделяю Рэйко слишком много внимания, поэтому как-то раз она заявила:

– Зря стараетесь. Прилагаете такие усилия, и все напрасно.

Я человек мирный, ссоры не люблю, поэтому только отшучивался:

– Похоже, это тебе нужен психоаналитик.

– Вот и займитесь мной. Будет интересно. Всплывут все ваши неблаговидные истории. А если о них узнают в научном сообществе? – едко парировала она, словно жена, хотя вместе мы не жили.

Все, что я прочитал с целью улучшить свои методы, вызвало у меня интерес к дазайн-анализу[4] – естественно-научному подходу к изучению нервных заболеваний, разработанному на основе работ швейцарского ученого Бинсвангера[5]. На этот подход серьезно повлияла экзистенциальная философия Хайдеггера[6], а уход от фрейдизма, который через общие представления о психоанализе слепо отвергал обычного, живого человека, позволял точнее объяснить сущность человеческого бытия. На основе клинических исследований, проведенных, в частности, психиатром из Цюриха Медардом Боссом[7], эта школа разработала доброжелательный и беспристрастный подход к наблюдению за человеком, основанный на глубоком философском видении.

Согласно идеям этой школы, чтобы выявить причины различных сексуальных извращений, недостаточно обнаружить полученную в детстве психологическую травму. Возможно, извращение как таковое – это поражение, утрата или заблуждение, но в основе своей оно, как и нормальный сексуальный акт нормального человека, есть попытка любой ценой достичь «любви во всей ее полноте», а через особый опыт эротического слияния познать «возможность бытия в любви».

В Японии этот научный подход пока распространен мало, но в нем достаточно ответов на вопросы, которые в последнее время приходили мне в голову. Кое-что роднит его с американским неофрейдизмом.

Фригидность не имеет ничего общего с сексуальными извращениями, но, поскольку Рэйко, судя по всему, сознательно или бессознательно использовала ее в качестве оружия самозащиты, было бы слишком просто воспринимать фригидность только с негативной точки зрения, как некий «отказ». Разве не должны мы видеть и положительную сторону – те усилия, которые Рэйко бессознательно прилагала, чтобы с помощью этого оружия или брони «достичь любви во всей ее полноте»? Но неужели единственный способ достичь этой «полноты» – найти бесследно исчезнувшего старшего брата Рэйко? Вот уж вряд ли.

Человек – очень сложное существо: он намеренно воздвигает препятствия на пути к вожделенной цели. Если считать фригидность Рэйко препятствием, которое она сама себе воздвигла, получается, что ее цель – цветущий сад плотских удовольствий, тот самый рай несравненных наслаждений, куда редко получают доступ девяносто девять процентов женщин.

И тогда ее фригидность, скорее всего, лишь доказательство отчаянного идеализма.

Я думал об этом каждый вечер, снова и снова перечитывал свои записи, искал, не упустил ли чего-нибудь. Постепенно я понял, что мы еще не проанализировали ее жениха, ее троюродного брата, – «ненавистного» человека, который совсем юной лишил ее невинности и был главной причиной ее затянувшегося пребывания в Токио. Я всячески пытался вообразить его, но ничего определенного в голову не приходило. Поэтому я решил, что на следующем сеансе попробую немного углубиться в этот вопрос, чтобы понять связь между ненавистью Рэйко к жениху и образом ее пропавшего брата.

Как показали дальнейшие события, интуиция меня не обманула: с прискорбной точностью я попал в яблочко.

15

В день приема я, изнывая от нетерпения, ждал Рэйко, но она так и не появилась. Она даже не удосужилась позвонить и предупредить, что не придет.

Я сердился и строил самые разные предположения.

Лишь одно внушало мне оптимизм: Рэйко повела себя, как любой неблагодарный пациент. Благодаря моему успешному лечению она впервые услышала с Рюити «музыку», на радостях они обо всем забыли, отправились путешествовать, и она выбросила из памяти гнетущую атмосферу кабинета психоаналитика.

Другое предположение было малоприятным: сопротивление Рэйко усилилось, из страха перед проницательным анализом она меня возненавидела, и теперь одна мысль обо мне вызывает у нее отвращение.

Первая версия вызывала во мне некоторую ревность, поэтому я склонялся ко второй, но в таком случае вынужден был признать свой провал как психоаналитика. Как бы то ни было, в тот день я оказался в состоянии, бесконечно позорном для человека моей профессии.

«Вот видите», – взглядом намекала Акэми. Она ничего не говорила, но явно радовалась, что ее ожидания оправдались.

Должен признать, что весь день я провел в задумчивом унынии, почти забыв о самом важном для аналитика качестве – терпении.

Роль психоаналитика заключается в том, чтобы терпеливо ждать, когда семя раскроется в черной земле и постепенно прорастет, а пока не распустится цветок решения, ждать, поливая и удобряя почву, но я больше не мог выносить это ожидание. Я также не мог заставить себя позвонить Рэйко на квартиру, и когда Акэми формально и равнодушно произнесла:

– В чем дело? Может, она простудилась. Хочешь, я ей позвоню? – я резко оборвал ее и окончательно отказался от звонка:

– Нет, не стоит.

И с огорчением понял, что мой ответ продиктован не врачебной этикой, а упрямым нежеланием уступить Акэми.

Настал вечер. Когда все ушли, я позвонил Эгами. Он неожиданно вернулся с работы прямо домой и дружелюбно, словно обрадовался моему звонку, предложил встретиться в том же ресторанчике в Юракутё, куда мы ходили в прошлый раз, и спокойно поговорить.

Это было небольшое заведение в переулке среди заведений с суси. Эгами сказал, что по сей день ходит сюда с университетскими товарищами-гребцами, поскольку хозяйка, поклонница их команды, всячески их балует. Этим вечером Эгами позвал сюда меня, как старого друга, с которым приятно встретиться вновь. Усевшись перед простыми тарелками и мисками, я прямо спросил:

– Как у вас прошла эта неделя?

– Несколько дней после сеанса она чувствовала себя очень хорошо. Никаких признаков истерии, а по ночам, хотя еще нельзя сказать о полном излечении, она без стеснения принимала мои ласки. Я был очень вам благодарен, – мне казалось, при таком раскладе она обязательно пойдет на поправку… Но как гром среди ясного неба пришло известие, что ее жених, троюродный брат, при смерти. Она показала мне письмо отца. Ее жених, которому нет еще и тридцати, страдает от рака печени. Рэйко все не возвращалась, он бросил работу, сильно пил, может умереть в любой момент и хочет увидеть ее хотя бы на несколько минут. Отец написал, что она должна приехать незамедлительно… Из-за этого письма мы поссорились. Я сказал, что незачем мчаться домой только потому, что жених, которого она ненавидит, при смерти, и Рэйко с несвойственной ей яростью обвинила меня в жестокости. Набросилась с упреками: «Да, этот мужчина мне безумно отвратителен, но он все же мой троюродный брат, мы вместе играли в детстве, у меня много приятных воспоминаний о том времени, а ты плохо относишься к моей семье». Этот тон совсем не походил на ее обычную циничность, я решил, что ненароком задел родственные чувства, свойственные всем деревенским жителям, и мне стало стыдно… До того момента я думал, что, раз она поедет, возьму отпуск на работе и отправлюсь с ней в Кофу, но, встретив такой отпор, отказался от этой мысли. Позавчера я провожал ее на вокзал и спросил, что она собирается делать со следующим сеансом у вас. Она ответила, что напишет вам из Кофу. Вы получили от нее письмо?

– Нет, – рассеянно ответил я, не очень внимательно выслушав его рассказ.

Разочарование Рюити передалось и мне. Эти родственные чувства, типичные для девушки из провинциальной патриархальной семьи, как будто сводили на нет и психологические механизмы защиты, которые так тщательно выстраивала Рэйко, и мою психоаналитическую работу, посредством которой я, тщась проникнуть в глубины ее души, атаковал ее защитные барьеры.

Но я бы солгал, сказав, что из-за этого потерял к Рэйко интерес.

Со следующего дня я стал ждать письма. Через неделю Рюити позвонил мне и сообщил, что Рэйко слишком задержалась дома, поэтому он едет в Кофу узнать, в чем там дело.

Мне лишь оставалось, сгорая от нетерпения, ждать, что по возвращении расскажет Рюити.

Вернувшись в Токио, он сразу приехал ко мне. В приемной, где как раз не было клиентов, в тусклом свете зимнего неба, он упавшим голосом произнес:

– Я не понимаю. Она все-таки очень странная.

– Что случилось?

– Я отправился в городскую больницу, но там все было сложно – я же не мог просто войти в палату больного. Поэтому я сказал медсестре, что я член семьи…

– Похоже, в таких вопросах вы поднаторели, – поддразнил я его.

Тут в приемную, навострив уши, вошла Акэми в белом лабораторном халате. Строгим взглядом я заставил ее уйти.

– Еще как, – без малейшего смущения ответил юноша. – Я сказал, что живу в Токио, я родственник пациента, но не решаюсь показаться ему на глаза, поскольку у нас непростые отношения. Попросил ее рассказать, как он себя чувствует, а то я очень волнуюсь. Медсестра окинула меня взглядом и предложила встретиться в кафе около больницы.

Я подождал ее там. Вскоре она пришла, накинув поверх белого халата короткое красное пальто, и подробно все рассказала.

«Пациент, к сожалению, вряд ли протянет еще хоть пару недель, у него терминальная стадия рака. В брюшной полости скапливается жидкость, сколько ее ни откачивают, живот раздулся, как у лягушки, диафрагма давит на легкие, руки исхудали – тонкие как спички».

Обеспокоенно справившись о других симптомах, я постепенно подошел к главному вопросу: невзначай осведомился, как ухаживают за больным, нет ли среди тех, кто его навещает, такой-то молодой женщины. Слова медсестры меня ошеломили. Сцепив пальцы, она мечтательно произнесла:

«Несмотря ни на что, этому пациенту очень повезло. Смотрю на него и завидую».

«Завидуете? Чему?»

«Его красавица-невеста, Рэйко, примчалась из Токио – жаль, что их, бедняжек, разлучили обстоятельства. Она уже десять дней ухаживает за ним, не отходит от его постели. Я повидала разных больных, но даже не все жены так преданно ухаживают за мужьями. По ночам она просто дремлет в кресле у его койки, а в остальное время, не жалея себя, прекрасно о нем заботится. Прямо слезы на глаза наворачиваются. Мы, медсестры, постепенно с ней сдружились, иногда говорим ей: „Будете так тратить силы – подорвете здоровье“. Рэйко благодарит с грустной улыбкой, и в эти мгновения она так прекрасна. Я раньше никогда не видела таких красавиц. Она прямо как Дева Мария… За эти десять дней совсем исхудала, смотреть грустно. Больной безнадежный, ухаживать за ним – дело неблагодарное, а ведь это человек, которого она любит больше всего на свете… Уж так жалко ее! Мы все ее полюбили, всячески подбадриваем. Но тут что ни скажи, больной не поправится – разве что случится чудо… Иногда Рэйко выходит в коридор, глубоко задумавшись, стоит у окна – плакать охота от одного взгляда. Я как-то раз подошла к ней сзади и в шутку напугала: „Бу!“ Она обернулась ко мне и улыбнулась, но в ее глазах стояли слезы. „Послушайте, – сказала я, – ужасно так говорить, но живые важнее умирающих. Вы должны поберечь себя“. – „Да, спасибо“, – ответила она, и с тех пор мы подружились… Она так преданно заботится об умирающем женихе, а когда другие приходят, торопит их, чтоб ушли поскорее, даже если это родственники. Родители пациента какие-то холодные, нас с коллегами возмущает, что они пользуются Рэйко, всё взвалили на нее».

Господин Сиоми, вообразите мое изумление, когда я все это услышал. Я ничего не понимал. Я решил убедиться лично и упросил медсестру на секунду пустить меня в палату. Дверь с табличкой «Посетителям вход воспрещен» была чуть приоткрыта, и я заглянул внутрь.

В полутемной комнате с задернутыми шторами я увидел запрокинутое на подушке желтое лицо; широко открытые глаза больного неподвижно смотрели в потолок. Худое лицо, высохшее, странно сосредоточенное – ничего от любителя развлечений, каким я представлял себе троюродного брата Рэйко по ее рассказам. Рэйко, судя по всему, очень устала. Она сидела на стульчике у постели и дремала, уткнувшись в пуховое одеяло. Ее лица я не видел, но волосы, линия плеч не оставляли сомнений – это Рэйко.

Я боролся с искушением броситься в палату, встряхнуть ее, разбудить. Ей определенно снился кошмар. Жертвенная преданность Рэйко умирающему была подобна лунатизму. Если только… Быть может, грезил тут я? Сцена была до того невероятная, что я и впрямь заподозрил, что мне все это снится.

Серый свет, проникавший сквозь бязевые занавески, землистое, с неподвижным взглядом лицо больного, волнистые волосы женщины, уткнувшейся в белое одеяло… Нарушить эту неподвижную, словно высеченную в камне картину – все равно что осквернить икону. Мне оставалось только робко отступить от двери.

– А что потом?

– Потом медсестра назначила мне еще одну встречу, и мы весь вечер ходили по сомнительным танцевальным залам и выпивали. Дальше этого не зашло. Господин Сиоми, что мне делать?

16

Письмо от Рэйко пришло через десять дней после нашего разговора, утром накануне Рождества.

Когда я взял в руки толстый конверт, вскрывать его было уже почти неинтересно. За множеством других дел моя увлеченность случаем Рэйко постепенно сошла на нет. Когда пришло это послание, интерес мой уже едва теплился.

Однако стоило мне прочесть первые строки, неожиданное содержание письма вновь пробудило мое любопытство.

Вот это письмо.

Уважаемый господин Сиоми!

Полагаю, Эгами в подробностях рассказал Вам, что здесь происходит. Я с ним не встречалась, но уже после его отъезда узнала от медсестры о его странных расспросах и попытках шпионить за мной.

Мой жених вчера скончался.

Умереть от рака, не дожив до тридцати лет, – какая трагическая судьба!

Я так его ненавидела, и все же, как Вы, надо полагать, знаете, когда услышала, что он при смерти и хочет увидеть меня в последний раз хотя бы на мгновение, без колебаний примчалась сюда. Возможно, вы догадались: мне надоела идеальная физическая форма Рюити. Его широкие плечи, крепкая грудь, мускулистые руки давили на меня, – казалось, он упрекает меня, намекает на терзающее мою душу зло. Меня привлекают болезни и больные, и известие о близкой смерти жениха пришло как нельзя вовремя. Мне и Ваш кабинет нравился потому, что, посещая его, я чувствовала запах болезни. И сейчас меня лучше всего успокаивает запах антисептиков.

Приехав в Кофу, я сразу поспешила в больницу. Мой жених был уже в таком состоянии, когда неясно, доживет ли он до завтра. Он был явно в здравом уме, однако вздувшийся от жидкости живот мешал ему дышать. Проколы для откачки жидкости были очень болезненны, и поскольку после них жидкость сразу опять скапливалась, после нескольких таких процедур он сказал, чтобы его больше не трогали.

Когда я увидела его в таком жалком состоянии, я вдруг почувствовала, как черные осколки ненависти в моей душе мигом растаяли. И я тут же решила ухаживать за ним до самой его смерти, сделать все, что в моих силах, чтобы простить его, уделить этому столько времени, сколько потребуется, и в полной мере насладиться удовольствием от прощения.

«Рэй-тян…» – произнес он хрипло, просияв от радости, и протянул ко мне слабые руки.

Что это были за руки! Некогда сильные, теперь они стали хрупкими, как молодой бамбук, землистого цвета, с желтоватыми пятнами, с пугающе тонкими запястьями, отчего пальцы казались еще длиннее.

«Я здесь, и теперь все будет хорошо! Я буду заботиться о тебе днем и ночью, вот увидишь, я тебя вылечу!» – ободряюще сказала я и пожала его руку. Казалось, будто я сжимаю не руку человека, а лапу мертвой птицы. Меня пробрала легкая дрожь, и я с удивлением отметила, что она мне даже приятна.

С этого дня я неустанно заботилась о нем. Родители смотрели на меня с изумлением: через столько лет я вернулась в родные края и даже не захожу к ним, все время сижу у постели больного жениха, которого терпеть не могу. Несомненно, они считали, что на это меня сподвигло раскаяние, и радовались, полагая, что я наконец-то стала настоящей женщиной.

Даже зловоние, исходящее от больного в последней стадии рака, было для меня сродни странным мистическим ароматам, я с радостью выполняла даже самую отвратительную работу, и троюродный брат со слезами на глазах горячо повторял: «Как мне отблагодарить тебя, Рэй-тян, как мне отблагодарить тебя?»

«Поправишься – тогда и скажешь спасибо за все. Что ты благодаришь меня за всякие мелочи?» – нарочно кокетничала я.

День за днем мой образ в его глазах преображался; для больного я стала подлинной сияющей святой. Человек, который когда-то обошелся со мной грубо, теперь полностью зависел от меня, и поэтому он мне очень нравился. Иногда я думала, что при желании могу легко сломать ему руку. Вскоре троюродный брат, несмотря на его пожелтевшее, осунувшееся лицо, приобрел для меня очарование беззащитного младенца. Каким-то странным образом я безумно полюбила его и была готова на все, чтобы отдалить его неумолимо приближавшуюся смерть. Мысль о том, что его состояние безнадежно, убивала меня. Я проклинала несправедливую судьбу, уготованную столь молодому человеку, и даже думала, что, если бы могла, поменялась бы с ним местами. Что со мной происходит? Я действительно становилась святой.

Шел третий день моего дежурства у его постели, посетителей в палате не было. Вдруг он стал хватать ртом воздух и позвал: «Рэй-тян, Рэй-тян!»

«Что случилось?»

Я наклонилась и прочла в его глазах покой и смирение.

«Мне так больно… Возьми меня за руку», – с трудом выговорил он.

Я крепко сжала его ослабевшую руку. Она слегка дрожала в моей ладони.

И вот тогда, доктор, произошло нечто невероятное. Я вдруг услышала «музыку». В моем теле звучала «музыка», о которой я мечтала. Она не прекратилась сразу, нет – она хлынула, как родник, орошая изнутри мое иссохшее тело. Я слышала ее не ушами, но ощущала всем своим существом. Доктор, неужели такое бывает, можно ли в это поверить? С чувством непередаваемого счастья я всем телом услышала «музыку».

17

Письмо Рэйко вновь пробудило мой угасший было интерес – чары этой пациентки вновь завладели мной.

Больше всего меня раздражало, что она услышала влекущую ее «музыку» без всякой связи со мной, в обстоятельствах, которых я даже не предвидел. Чтобы понять, что я пережил, вообразите чувства врача, который самоотверженно лечил пациента и вдруг узнал, что тот выздоровел, но не благодаря прописанным лекарствам, а после отвара из собранных на обочине одуванчиков.

Гордость мою немного утешало то, что интуитивно я заранее спланировал пролить свет на роль троюродного брата Рэйко, которого на сеансах она называла «ненавистным женихом», «человеком, насильно лишившим ее невинности», но то была лишь туманная идея, не более. Вдобавок мне и в голову не могло прийти, что он смертельно болен, и уж точно я не предполагал, что в подобной ситуации Рэйко вдруг услышит «музыку». Другими словами, сочтя, что победа уже в моих руках, я потерпел полное поражение.

Разумеется, рассуждения мои были логичны при условии, что Рэйко писала правду, – если все это выдумки, картина складывалась бы совершенно иная. Сколько раз эта девушка мучила меня своей ложью! Но поскольку я не мог проверить, что она – и только она – действительно испытала то самое чувство в больничной палате далекого Кофу, пока мне оставалось лишь допустить, что она говорит правду. Впрочем, независимо от того, правда это или ложь, Рэйко взяла на себя труд написать мне и сообщить, что наконец-то услышала «музыку». И этот факт, эта психическая реальность были неоспоримы.

Разумеется, психоанализ – это процесс, направленный на достижение истины, но в ходе его аналитику иногда приходится в равной степени использовать как правду, так и ложь. Случается, что закоренелый лжец сам не способен понять, правдив он или лжет.

И однако, я должен признать, что не мог избавиться от досады. Мой объект лечения – психика и разум пациентов, но тело Рэйко никогда не казалось мне ближе, чем через присланное издалека письмо. Жалуясь, что не получает удовольствия от секса, она, при всей своей красоте, оставалась для меня лишь комком нервов. Но, воображая, как она сжимает желтые иссохшие пальцы умирающего, как она радостно сияет, точно молодое деревце после дождя, я буквально ощущал ее физическое присутствие. Как психоаналитик, я имею дело с явлениями невидимыми и неосязаемыми, но это не отменяет жажды получить неопровержимые, зримые доказательства успеха. Я мечтал о следующем сеансе – мечтал своими глазами увидеть, как в Рэйко возродится источник жизни, – и эти мечты питались, правду сказать, не только профессиональным интересом.

Я не одинок в своих переживаниях: устав от мира разума, существование которого не можем доказать никаким осязаемым способом, мы жаждем доказательств его реальности через тело. Я уверен, с подобными сомнениями сталкиваются большинство психоаналитиков. Возможно, нас искушает дьявол. Что касается меня, то я неосознанно сочувствовал Эгами Рюити, ведь он одержимо стремился получить от тела Рэйко столь же неопровержимое доказательство.

Так или иначе, я отчасти легкомысленно сказал себе: «Даже если она вылечится, это ненадолго. Дело кончится рецидивом, и она снова как снег свалится мне на голову».

Мы с Акэми не жили под одной крышей, но долгие годы вели почти супружескую жизнь, и она сразу поняла, о чем я думаю. Идеальной медсестрой ее не назовешь, но лично для меня она была лучшим психоаналитиком.

Как и следовало ожидать, она не сказала прямо: «Опять ты думаешь об этой девушке!» – но каждым взглядом и жестом давала понять, что знает. И я чувствовал в ней смесь страха и жалости ко мне.

Акэми настояла, чтобы я показал ей письмо Рэйко, а у меня не было причин его скрывать, так что я дал ей прочесть. Должен сказать, дело того стоило – письмо явно ее обескуражило. С ее губ готовы были сорваться слова: «Она опять врет!» – но Акэми их проглотила. Подозревать Рэйко во лжи означало признать ее холодную, утонченную фригидность. Поэтому Акэми решила, что лучше счесть письмо правдивым, и сказала:

– И это все? Какие глупости. В конце концов, она обычная женщина.

– Что значит «обычная женщина»? Ситуация-то необычная, – невольно парировал я, зная, что это вызовет бурную дискуссию.

– Ха, интересная мысль. Пациентка пришла к нам лечиться от фригидности, верно? Будет ее фригидность излечена здесь, или где-нибудь на Гиндзе, или в постели дешевой гостиницы, или на поле боя под градом пуль – вряд ли это нас касается. Даже в самых необычных ситуациях обычная женщина остается обычной женщиной. Тебе незачем больше оказывать этой пациентке особое внимание.

Чисто женская логика, бессвязная и нелепая, но в такие минуты женщина считает, что для атаки все средства хороши. Когда у меня необдуманно вырвалось: «Что значит „обычная женщина“? Ситуация-то необычная», Акэми тут же заняла оборонительную позицию. Она сочла мое возражение не протестом ученого, а субъективной реакцией, попыткой спасти мой образ Рэйко, который тщилась разрушить она. Ее ответ был столь же субъективен, и его главной целью было найти слова, которые ударили бы прямо по моим слабым местам. Когда женщина интуитивно переходит в наступление, мужская логика с ее мгновенными озарениями практически бесполезна.

– Хорошо, хорошо, я понял.

– Понял он. Трусишь, убегаешь от ответа. А кто всегда говорит, что аналитик должен оставаться объективным и беспристрастным? Если ты не уверен, что можешь быть беспристрастным, не стоило брать такого пациента. Я ведь с самого начала говорила, что не надо.

После этих слов я вдруг спросил себя, не уволить ли мою давнюю сотрудницу. Такая мысль пришла мне в голову впервые: прежде в глубине души я был непередаваемо благодарен этой женщине, которая с таким пониманием поддерживала меня в моей одинокой жизни.

Однако вышло так, что после некоторого периода воздержания мы с Акэми провели эту ночь в нашей обычной гостинице. Как только мы вошли и нас проводили в номер, Акэми начала играть в образцовую жену. Больше не беспокоясь о посторонних взглядах, она всячески заботилась обо мне: повесила на плечики мой пиджак, подала зажженную спичку, едва я поднес сигарету к губам, даже проследила, чтобы вода в ванне была нужной температуры, – в общем, превратилась в образцовую домохозяйку. Есть немало примеров, когда женщина, которая идеально вживается в образ в подобных ситуациях, становится откровенной лентяйкой при обустройстве настоящего семейного дома.

Признаюсь, мне очень нравилось, что наедине со мной в отеле Акэми полностью менялась, каждый раз старалась вести себя по-новому, необычно, разнообразно, чтобы понравиться самцу во мне. Но также ей, видимо, требовалось удовлетворять свое желание играть в маленькую образцовую жену. Однако идея выйти замуж по-настоящему ее, как и меня, не привлекала.

Наши отношения, основанные на взаимном потворстве, продолжались уже довольно давно. В тот вечер с первых же ласк сердце Акэми билось все сильнее, дыхание, словно простейший механизм, порой прерывалось, и эти реакции, несмотря на наш недавний спор, скорее трогали меня, чем раздражали.

Акэми звала меня по имени, снова и снова спрашивала: «Ты меня любишь?» Тело ее становилось все горячее, к движениям добавились спазматические рывки, и я, как всегда, поразился тому, насколько истерия во многих своих симптомах повторяет сексуальное возбуждение. Поэтому ее, пожалуй, можно определить как мстительное стремление максимально точно воспроизвести физические условия нормального возбуждения, но не через удовольствие, а посредством «неудовлетворенности». Надо сказать, мужчине всегда льстит – даже с женщиной, к которой он отчасти потерял интерес, – когда на пике наслаждения улыбка на ее лице сменяется почти торжественным выражением. Но той ночью в гостинице, внимательно разглядывая блаженное лицо Акэми, я вдруг обнаружил в ее чертах неуловимое сходство с Рэйко.

Я никогда не видел лица Рэйко в экстазе и мог представлять его как угодно – но почему-то спроецировал на лицо Акэми!

Размышляя об этом позже, я встревожился. Что это было – мои фантазии? Или подсознательное Акэми приняло форму Рэйко посреди оргазма? Не стоило слишком упирать на сходство сексуального возбуждения и нервного расстройства, но как появление стигматов на руках и ногах некоторых пациентов, страдающих религиозной истерией, можно объяснить образованием воспаленных волдырей или кровоизлиянием в капиллярах, так и Акэми могла бессознательно спроецировать мне лицо Рэйко.

То было лицо небесной чистоты, подобное лицу святой Терезы: волосы в ореоле света, глаза полузакрыты, голова запрокинута, великолепные губы полуоткрыты, крылья красивого носа трепещут… Ее черты балансировали между удовольствием и болью, а рука сжимала истощенную, желтую и неподвижную руку умирающего человека.

Не было никаких сомнений: в этой сцене Рэйко стала святой. Она преодолела ложь и правду повседневности, мелкие неурядицы и разлад с любимым мужчиной. И в этой небесной стране, где плавают сияющие облака, она поистине слышала «музыку».

18

Троюродный брат Рэйко вскоре умер; на похоронах она была убита горем.

В безутешной своей скорби она неизбежно осознала: ни родители, ни другие родственники, естественно, понять ее горя не могут.

Формальные утешения. Неуместно сочувственные взгляды. Перед лицом всего этого Рэйко горевала еще сильнее; она не находила себе места.

– Я же говорил! – восклицал ее отец, вполне, впрочем, осознавая всю тщетность своих жалоб. – Девушки очень упрямы, но с такими необдуманными решениями никогда не знаешь, как все обернется. Сейчас в нашем демократичном обществе принято давать детям все, чего их душе угодно, но даже после вечеринки на совершеннолетие они в свои двадцать лет ничего не знают о жизни и мужчинах. Поэтому для их же блага лучше, чтобы решения принимали взрослые, руководствуясь здравым смыслом. В прошлом многие девушки выходили замуж, даже не зная жениха в лицо, но супруги прекрасно уживались и были счастливы. А теперь девушки ищут недостатки в каждом встречном, родители им потакают, а в результате счастье уходит из-под носа их детей… Если я не позволил Рэйко разорвать помолвку, то лишь потому, что ждал, когда же она одумается. Я не хотел, чтобы это произошло при таких печальных обстоятельствах. Я очень жалею, что не поехал в Токио, не вернул Рэйко силой и не выдал замуж. Ну, что сейчас ни говори, прошлого не вернешь. Но Рэйко самоотверженно заботилась о женихе до самого конца – я уверен, он ушел в иной мир счастливым. Этим она частично искупила свою вину.

Некоторые родственники утешали ее иначе, например, так:

– Рэй-тян, я прекрасно понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Но Сюн-тян тоже виноват. Если бы он по-настоящему любил тебя, он должен был доказать свою страсть – поехать за тобой в Токио и привезти обратно, чего бы ему это ни стоило. Но он был слишком слабым, нерешительным, ничего не понимал в женском сердце, а значит, ты не просто так уехала, хотя и любила его. Подумать только, ему пришлось неизлечимо заболеть, чтобы тебя вернуть. Как это печально. Но хотя бы перед самой его смертью, забыв о своем тщеславии и упрямстве, ваши любящие сердца воссоединились. А это такое счастье!

Отец хотел оставить Рэйко в родном доме, но при виде ее отчаянного горя отцовская любовь и слабость взяли верх, и он снова позволил ей делать все, что она хочет.

Сама Рэйко сначала подумывала год оплакивать Сюн-тяна, носить траур и уединиться где-нибудь в горах. Но окружающие не хотели оставить ее в покое, а неуместные утешения лишь растравляли рану, и вскоре Рэйко овладело закономерное желание как можно скорее уехать из родного города.

И когда она, вопреки всеобщим возражениям, практически сбежала из Кофу в Токио, первым делом она пришла не к своему любимому Эгами, а в мою клинику.

Несмотря на весеннее тепло, центральное отопление в здании не выключали. В кабинетах, где было слишком жарко, пациенты сильнее нервничали, поэтому я регулярно открывал окна, но с улицы доносился шум машин, порывы ветра приносили с собой белую пыль, оседавшую на полированной столешнице… короче говоря, в то время все раздражало безо всякой причины.

В перерыве между сеансами я вышел в приемную, открыл окно, подставил лицо ветру, доказывая себе, что меня не волнуют шум и пыль, и посмотрел на толпу внизу. Внезапно я заметил женщину – она разглядывала афишу кинотеатра напротив. В руках она держала женскую дорожную сумку небесно-голубого цвета, в тон пальто, но под пальто одежда ее была темной. Сначала я подумал, что она кого-то ждет, но нет. Время от времени она бросала быстрый взгляд на наше здание, затем снова переводила глаза на киноафишу и без интереса смотрела, как на фоне разгорающегося сражения рвутся вперед танки, солдаты беспорядочно бегут из окопов – такие жестокие рекламные картинки девушкам обычно не нравятся.

Вскоре стало понятно, что она борется с желанием войти в наше здание, – тогда-то, глядя из окна четвертого этажа, я и узнал Рэйко. В ее сомнениях естественно было бы обращать особое внимание на окна моей клиники. Вывески у меня не было, но Рэйко не могла не знать, что из приемной открывается вид на фасад кинотеатра. Я помахал, но она не поднимала глаз на наши окна, так что привлечь ее внимание мне не удалось.

Если подумать, именно страх мешал Рэйко взглянуть на окно моей приемной. Ведь во всем огромном Токио именно за этим окном хранилась ее тайна. Вероятно, Рэйко в страхе воображала, как даже в ее отсутствие эта тайна за оконным стеклом распускается в лучах весеннего солнца, точно исполинский цветок в оранжерее.

В конце концов, решившись, она пересекла дорогу и вошла. Мне показалось, что с этого момента и до стука в дверь прошло несколько бесконечных часов.

По счастью, мне удалось встретить Рэйко невозмутимо, но меня поразило ее бледное, осунувшееся лицо без намека на пудру и губную помаду. Несмотря на причудливое украшение из циркона, ее черное платье с воротником под горло и длинными рукавами выглядело траурным нарядом. На белом лице жили только устремленные на меня большие, печальные, влажные глаза. Рэйко была идеальным воплощением «женщины в трауре», «скорбящей женщины». Именно ради того, чтобы сохранить себя в чистоте для «музыки», которую она услышала, поклясться в верности пережитому незабываемому сладострастию, она влезла в шкуру «святой».

Выбор одежды – тоже в некотором роде проявление симптомов болезни. Одежда скрывает и одновременно выражает подавленные желания. На этом лице без макияжа, под этим траурным платьем я разглядел одно – радость.

– Сегодня сеанс проводить не будем, – сказал я. – Я прекрасно понимаю, в каком вы сейчас состоянии. Давайте вы расскажете мне обо всем, как другу. Но нам все равно придется пройти в кабинет, там нам будет спокойно.

– Да, пойдемте, – отозвалась Рэйко. – Я так хотела попасть в кабинет. Приехала в Токио и сразу направилась к вам.

Я не понял, из смущения или из вредности она не сказала: «Я хотела вновь увидеть вас». Но едва я упомянул кабинет, в ее глазах вспыхнула радость, как у ребенка, которому дали конфету, и это придало мне сил.

Тут появилась Акэми в белом медицинском халате и неприветливо произнесла:

– Вот и вы. Давно не виделись. Заплатите, пожалуйста, за пропущенные сеансы.

– Нельзя ли потом?

– Нет, вносить плату – это часть лечения, – твердо ответила она и взяла деньги.

Я не стал ей мешать. Отдав деньги, Рэйко, похоже, немного успокоилась.

В кабинете она села, оглядела строгую безликую обстановку и сказала с глубоким вздохом:

– Здесь всегда так тихо. Нигде больше я не чувствовала себя как дома.

– Вам не жарко? Может, открыть окно?

– Нет, так даже лучше.

Она устроилась поудобнее. Как ни странно, телесный образ Рэйко, который я хранил в памяти в ее отсутствие, пропал, и передо мной снова был лишь комок расшатанных нервов, их запутанный клубок.

– Что с вами происходило, я понял из письма. Есть ли что-то, о чем вы не смогли упомянуть?

– Думаю, пиши не пиши, вы и так все поймете. Я снова целыми днями в странном состоянии и боюсь, что моя болезнь вернется.

– Вы заметили какие-нибудь симптомы?

– Нет, никаких, – уверенно ответила она. – Мне кажется, с тех пор, как я начала ухаживать за Сюн-тяном, я никогда не чувствовала себя настолько здоровой.

– Это хорошо, – неопределенно поддакнул я.

– И все-таки, доктор, в дни траура у меня было очень странное настроение. Думаю, вы сможете меня понять. Я так старательно ухаживала за Сюн-тяном, всем сердцем желала, чтобы он выздоровел, а когда он умер, погрузилась в ужасную скорбь, но не понимаю, почему день за днем какая-то часть души полнится счастьем. Я знаю, дело не в Сюн-тяне, но мое состояние, безусловно, исходит оттуда. Получается, я преданно ухаживала за ним, молилась, скорбела ради этого чувства покоя… Если его смерть и опустошила меня, то лишь потому, что мне пришлось распрощаться и с этим коротким счастьем, которым я наслаждалась вместе с ним. Я уже не могу отделить свои эгоистичные чувства от горя, которое испытываешь, когда смерть разлучает тебя с любимым человеком. Потому что Сюн-тян, которого я так ненавидела, и это необъяснимое счастье слились воедино, стали одним целым… Сейчас я скажу о самом неприличном. Когда после его смерти родственники собрались в больничной палате и я рыдала, прижавшись лицом к его руке, мне было так хорошо, что я почти теряла сознание, хотя мысль о разлуке с ним была для меня невыносима. Его лицо не было красивым, оно напоминало череп, но я была счастлива и хотела, чтобы меня положили в гроб вместе с ним. Я повсюду слышала музыку. Она омывала небо и землю, мягкими волнами плыла внутри и вокруг меня. Столь желанная для меня музыка была, похоже, похоронным маршем. Думаю, я очень грешная, ужасная женщина.

– Это нездорово – так издеваться над своей совестью, пятнать даже самые благородные чувства, – произнес я. – Подумайте вот о чем. Прежде вы ставили на первое место свои ощущения, а теперь полностью забыли о себе, посвятили себя умирающему человеку. Это освободило ваше тело и разум, дало возможность вашей женственности раскрыться во всей полноте. Психоанализ не ставит целью специально усложнять то, что можно истолковать просто. Оплакивать смерть жениха естественно, вам незачем чувствовать себя виноватой и грешной.

– Вы так хорошо все объяснили, – смиренно отозвалась Рэйко. – Слушая вас, я склоняюсь к мысли, что вы правы.

– Вам нужно просто принимать это ощущение, не мучая себя. Тогда все будет хорошо.

– Доктор, это невозможно! – внезапно с горячностью возразила она. – А вдруг ради того, чтобы я могла сохранить ощущение счастья, кому-то близкому придется умереть? Опять неизлечимая болезнь, страдания, муки? Я чувствую себя ужасной, грешной женщиной, готовой приносить в жертву одного человека за другим ради собственного удовольствия.

– Вы говорите, что готовы приносить людей в жертву ради себя, но на самом деле все не так. Ваш жених смертельно заболел по воле случая, а вы поехали ухаживать за ним по собственной воле.

– В том-то и дело… Я как стервятник. Ворон, который стремительно летит на запах смерти.

Затянутая в черное платье, без помады на губах, Рэйко действительно чем-то напоминала ворона.

– Мне кажется, все не настолько драматично.

– Нет, я сейчас поняла. Если я не стану драматизировать события, доходить до предела, «музыка» во мне не зазвучит. Вот какая я женщина.

– Ну, думайте что хотите. По правде говоря, я тоже считаю, что за радостью, которую вам доставлял уход за умирающим женихом, наверняка скрывалось желание отомстить. Но каким бы ни было побуждение, важно, что оно проявилось в благом деянии. Множество трогательных историй из жизни и самоотверженных поступков можно объяснить сексуальными мотивами, но нельзя сказать, что это их обесценивает.

– Да вы иронизируете. – Рэйко устало улыбнулась. – Но сейчас мне почему-то страшно. Очень страшно. Почему так?

– Чего вы боитесь? – мягко спросил я, глядя на нее.

И тут по ее щеке пробежал тик.

Эта короткая, точно молния, судорога была как диковинная птичка. Эта птичка, что постоянно следовала за Рэйко, на время улетела, но теперь вернулась в прежнее гнездо – трепеща крыльями, проскользнула в ее измученное сердце, в свое теплое, темное логово.

Для врача такая ситуация крайне неприятна, но не могу отрицать, что этот симптом, означавший провал терапии, не только не огорчил меня, но вызвал ликование сродни радости победы. Рэйко, которая, казалось мне, отдалилась навечно, вернулась под мое крыло.

– Боюсь… Доктор, я боюсь, что превращаюсь в женщину, которая способна услышать «музыку» только в ужасной ситуации, ухаживая за умирающим. Ведь чтобы удовлетворить это желание, я стану уничтожать людей. Если бы я сделала нечто подобное с Рюити, я возненавидела бы себя. Я стала бы себе так отвратительна, что покончила бы с собой.

– Вы, наверное, шутите! Неужели вы думаете, что молодые люди только и делают, что вот так за здорово живешь заболевают раком? Рюити здоровый, сильный мужчина, его так просто не убить.

– Откуда мне знать? Я не видела его с тех пор. Наверное, он очень зол на меня, но я ничего не могу поделать. И если я увижу его снова… Если увижу его снова, то… Боюсь, я пожелаю ему смерти, и это меня пугает.

– Не говорите ерунды.

– Доктор, в этом кабинете не бывает «глупостей». Все может случиться! Я очень люблю Рюити и поэтому решила сейчас не встречаться с ним, у меня нехорошее предчувствие. Наверное, есть женщины, которые идут на встречу с любимым, желая, чтобы тот смертельно заболел. Но я так не могу. Ни за что. Не могу. Ради него.

Рэйко говорила страстно, по ее бледным щекам катились слезы, и она быстро вытирала их носовым платком.

– То есть вы не можете с ним встретиться, потому что слишком его любите?

Она молча кивнула.

– Тогда что вы будете делать? Вернетесь домой?

Она по-детски помотала головой на изящной нежной шее.

– Будете одна жить в Токио?

– Нет.

– Что же тогда?

– Доктор, я думаю, пока воспоминания о смерти Сюн-тяна не померкнут, мне лучше всего тихо пожить где-нибудь одной, хотя это меня тоже пугает. Ночами, в темноте, мне является его мертвое лицо, будто он зовет меня, и я боюсь, что он заберет меня с собой. Я не хочу оставаться в Токио, это грязный город; мне нужно уехать подальше от семьи и родственников.

– Хорошая мысль. Но если учесть обстоятельства, лучше бы вам поехать с другом, которому можно доверять.

– У меня такого нет.

Потупившись, Рэйко задумалась. Затем вскинула на меня прояснившийся взгляд и вдруг предложила:

– Доктор, не хотите отправиться со мной в путешествие?

19

Я оторопел. Почему она меня позвала? В тот миг я этого не постигал, но сердце дрогнуло от радости.

Однако я не мог стать мужчиной, с которым она услышит «музыку», поэтому быстро вернул себе профессиональное спокойствие. Однако этот краткий миг походил на радугу после дождя, ненадолго возникшую в серой пустыне моих трудовых будней. Может, Рэйко и лгала, но человек во мне должен был оценить хотя бы эту радость.

– В вашем нынешнем состоянии, – шутливо сказал я, – было бы идеально поехать под присмотром врача.

– Я не это имела в виду.

– Значит ли это, что вы считаете меня другом, которому можно доверять?

Едва эти слова слетели с губ, я сообразил, что, хотя у нас и не психотерапевтический сеанс, я веду себя неловко и непрофессионально.

– Вы вольны думать что угодно. Это было простое предложение, не более того. Но если вы не хотите, то не надо.

Она произнесла это спокойно и сухо, и мне ничего не оставалось, как тоже перейти на деловой тон:

– Я бы очень хотел поехать с вами, но у меня слишком много дел. Стоит мне хоть на день оставить клинику, все пойдет кувырком.

– Очень жаль, доктор.

– Да, но пока что вы моя пациентка, поэтому прошу сообщить мне, когда и куда едете, название гостиницы и предполагаемую дату возвращения в Токио. Я буду очень беспокоиться, если вы опять внезапно исчезнете.

– Не волнуйтесь. Раз вы не едете со мной, я могу с вещами сразу вернуться на вокзал Токёэки, чтобы успеть на поезд. Я уже решила, куда поеду.

Из кармана небесно-голубого пальто Рэйко достала небольшую сумочку, а из нее – маленький кошелек. Я с интересом наблюдал за этим сложным маневром, представляя, как из этого кошелька появится второй, крошечный, из которого возникнет еще один, совсем микроскопический. В общем, я как бы случайно погрузился во фрейдистский символизм.

В конце концов Рэйко вытащила две бумажки – посадочный талон и билет с местом на скорый поезд. Он отправлялся в двенадцать пятьдесят две – оставалось около часа.

– Купила в Кофу, – пояснила она.

Меня захлестнула злость – в глубине души вспыхнула ярость обманутого мужчины. Но я понимал, что единственный способ выкрутиться из этого жалкого положения – спрятаться за профессиональной маской врача.

Прямой поезд до города S на южной оконечности острова Идзу ходил всего раз или два в день, и купить билеты было не так-то просто. Значит, Рэйко еще в Кофу спланировала поехать отдохнуть в S и приобрела билеты в туристическом агентстве, а сегодня утром, прибыв в Синдзюку, решила посетить меня, чтобы убить время. Даже если предположить, что визит ко мне был для нее важен, что побудило ее спросить, глядя мне прямо в лицо, как будто мысль только что пришла ей в голову, не хочу ли я поехать с ней? Это не могло быть сиюминутной прихотью – лишь намерением подшутить надо мной, чтобы посмотреть, как я себя поведу. Прими я ее приглашение, я не смог бы купить билет на тот же поезд, а предложи я поехать в другой город, она объявила бы, что пункт назначения уже определен. Наверняка и гостиница уже забронирована, подумал я, и Рэйко спокойно это подтвердила:

– Я остановлюсь в туристической гостинице в S на четыре-пять дней. Пожалуй, этого мне будет довольно.

Я попросил ее сообщить мне время отправления, пункт назначения, название гостиницы, и на все вопросы Рэйко прилежно ответила. Короче говоря, мне как врачу не в чем было ее упрекнуть.

Но этот маленький, ловко спланированный обман в который раз оставил у меня крайне двойственное впечатление о моей проблемной пациентке.

– Очень хорошо. Счастливого пути, берегите себя. Надеюсь, ничего такого не случится, но, если почувствуете беспокойство, не стесняйтесь, звоните в любое время. В вашем состоянии лучше всего отдохнуть душой и телом на свежем воздухе, среди прекрасных пейзажей, – непринужденно сказал я на прощание.

– Благодарю вас, – так же непринужденно ответила она, покорно кивнув.

20

Едва Рэйко вышла из кабинета, меня охватило нестерпимое желание броситься за ней, но, подумав об Акэми, я сдержался. И тут на меня снизошло почти болезненное осознание: я пленник Акэми! Я всегда считал, что использую ее как удобную женщину, которую можно держать рядом, но, вопреки своей иллюзии свободы, был целиком в ее власти.

Как и следовало ожидать, недовольная Акэми тотчас явилась и принялась язвить:

– Что она от вас хотела? Явилась с дорожной сумкой, изображает из себя шикарную даму!

– Она едет в одиночестве отдохнуть и пришла попрощаться.

– В одиночестве? Не смешите меня! Наверняка ее на вокзале ждет мужчина. Какой-нибудь огромный американский негр, например, которого она не хотела показывать своему дорогому доктору!

И тут меня осенило: именно это подозрение и подталкивало меня последовать за Рэйко. В подобные минуты мне казалось, что Акэми – голос моего подсознания: тайны моего сердца она раскрывала гораздо быстрее меня.

В этот миг за окном прозвучала полуденная сирена.

– Пора пообедать. Пойдем куда-нибудь поедим?

Несколько раз в неделю мы с Акэми перекусывали в одном из заведений на подземном этаже нашего здания: в китайском ресторанчике, в кафе «одного блюда», в ресторанчике суси. Но когда я хотел поработать с документами в своем кабинете, то заказывал себе легкие закуски прямо в клинику. Иногда Акэми отправлялась на обед с моим ассистентом Кодамой или я шел в кафе без нее. Все зависело от настроения и обстоятельств. Сейчас я не упустил своего шанса и брюзгливо сказал:

– Не стоит, сегодня я пообедаю один.

После того как Акэми наговорила гадостей, желание побыть одному было вполне естественно.

Я вышел на улицу и, опасаясь слежки из окна четвертого этажа, обогнул здание, чтобы поймать такси с другой стороны. Я запутался и уже не различал, где стыд за собственное поведение, а где жажда научного поиска. Так или иначе, я больше не мог лицемерно оправдывать свои поступки изучением пациента.

Упростив, можно было бы сказать, что меня обуяли ревность и злость, но я был честен с собой: преобладали во мне чувство поражения и мазохистский порыв человека, решившего удостовериться, насколько он жалок.

Когда я выскочил из такси у выхода Яэсу на Токийском вокзале, на часах было половина первого. Если Рэйко действительно едет одна, небольшой подарок, чтобы пожелать ей доброго пути, станет отличным предлогом; среди привокзальных магазинчиков я нашел книжный и купил карманное издание «Женщина и психоанализ», популярную монографию, недавно опубликованную одним из моих друзей. Среди последних публикаций в области психоанализа эта книга заслуживала всяческих похвал (если не считать комиксовых иллюстраций весьма сомнительного вкуса), поскольку доступным и понятным языком знакомила читателя с новым научным направлением.

У меня в памяти отпечатались номер вагона – четвертый и номер места – А9. Но кто же мужчина, с которым Рэйко встречается на станции, чтобы вместе поехать в S? Если Рюити, ей не нужно было бы скрывать это от меня. Значит, другой человек. Но как он выглядит? Прошло всего ничего со дня смерти ее троюродного брата – и уже новый любовник, которого она, видимо, нашла в провинциальном городишке, где все всё друг о друге знают. Сколько ему лет? Чем он занимается? Впрочем, это вполне могла быть мистификация: Рэйко скрыла от меня поездку с Рюити, чтобы еще больше все усложнить, и сейчас в вагоне я увижу его.

Размышляя об этом, я купил перронный билет и начал протискиваться через толпу к выходу на платформу. Что мне сказать, если рядом с Рэйко сидит незнакомый мужчина? И что мне сделать? Я был уверен, что держу себя в руках, но при мысли о том, что мне останется только проводить их ироничной улыбкой, я почувствовал отвращение к себе.

Я прошел через контроль, поднялся на платформу, откуда отправлялся скорый поезд в S. Состав уже подали, до отправления оставалось минут десять, и большинство мест было занято. Я вошел в четвертый вагон, принялся искать место А9.

– А, доктор! – раздался звонкий голос.

Рэйко уже устроилась в кресле, а рядом с безразличным видом сидела средних лет женщина в очках. Рэйко едет одна, никаких сомнений! Когда я обернулся на ее оклик, мое лицо озарила радостная улыбка, и она наверняка это заметила.

– Я тут хотел пообедать поблизости и подумал, что стоит прийти и проводить вас. Вот, это вам. – Протягивая ей книгу, я со стыдом заметил, что моя рука дрожит. – Прочтите в дороге.

– Неужели домашнее задание? – Рэйко очаровательно пожала плечами, и в этом движении было столько простодушия, что я спросил себя, не была ли сложная, загадочная женщина лишь плодом моего воображения.

Несколько минут до отправления поезда я говорил без умолку и, все еще терзаясь сомнениями, тайком оглядывал пассажиров в поисках мужчины, который мог ехать вместе с ней и просто сидел на другом месте. Здравый смысл подсказывал, что эти подозрения беспочвенны: если Рэйко не предполагала, что я приду ее провожать, то в таком огромном городе, как Токио, ей незачем было прятать спутника. Все места в вагоне занимали пары или семьи, и я не заметил мужчины, который мог бы быть ее любовником.

– Поезд отправляется, провожающих просят выйти из вагона, – объявили по внутренней связи, а затем прозвучал сигнал.

– Большое спасибо, вы так добры, – очень вежливо поблагодарила Рэйко.

– Берегите себя. Если будет о чем сообщить, пришлите мне письмо, – ответил я.

Дама в очках подняла глаза и внимательно посмотрела на меня – возможно, сочла мои слова достойными простака из другого века.

Я вышел на платформу. Поезд тронулся. Бледное, без макияжа лицо улыбающейся Рэйко за окном было размытым, словно тень кружевного платка на стекле, и вскоре исчезло из поля зрения.

21

Убедившись, что Рэйко отправилась в путешествие одна, я вернул себе обычное самообладание, хотя прекрасно понимал, что могу сомневаться бесконечно. В клинику я вбежал чуть позже часа дня, извинился перед пациентом, который ждал меня к этому времени, и без помех приступил к сеансу.

У этого пациента был распространенный «синдром покраснения»[8], по многим признакам дело шло к выздоровлению, и с ним все было просто. Несколько дней я провел в мыслях о Рэйко, но работы было много, так что мне не пришлось оказаться в нелепом положении доктора, донимающего звонками пациента на отдыхе. Через неделю, когда я мало-помалу успокоился, экспресс-почтой прибыл толстый конверт от Рэйко. В письме она рассказывала о неожиданном новом повороте в ее жизни.

Уважаемый доктор Сиоми!

Сколько еще Вы будете прощать мне мои выходки? Иногда я спрашиваю себя об этом, и меня охватывает ужасный страх – вдруг Вы от меня откажетесь? Я надеюсь, что Вы будете настолько добры, что сочтете подробный рассказ о произошедших со мною переменах и событиях, за которые я не несу ответственности, знаком моей преданности Вам.

В первый день в гостинице города S я впервые за долгое время наслаждалась ничем не нарушаемым одиночеством, читала подаренную Вами книгу и даже думала, не написать ли Вам письмо, в котором изложу результаты самоанализа гораздо лучше, чем в предыдущих письмах.

Гостиница находится в южной оконечности полуострова Идзу, на обращенной к морю скале, отсюда открывается на редкость красивый вид. Единственный недостаток – сильный западный ветер весной. Но залив с его глубокими бухтами, пенные волны, разбивающиеся о скалы, которыми усеян берег, лодки в открытом море – словом, прекрасный вид из моего номера, – зрелище, от которого я не устаю. Как ни странно, едва я приехала сюда, ко мне вернулся аппетит, я даже смогла спокойно зайти в шумный игровой зал, где гости целыми семьями развлекались, бросая монетки в американские игровые и музыкальные автоматы. Похоже, я здесь единственная женщина, путешествующая в одиночестве; признаться, это меня немного беспокоило. В первый же вечер я заметила в вестибюле мрачного молодого человека в черном свитере (ему около двадцати, так что молодой – подходящее слово). По-видимому, он тоже путешествовал один, но потом я его больше не видела.

На следующий день после завтрака я вышла погулять в гостиничный сад. Сад тянется на юго-запад, и, если идти на юг по длинной каменной лестнице, на полпути вверх по склону можно увидеть клубничные поля – под виниловой пленкой там и сям краснеют спелые ягоды. При одном взгляде на них рот мой, казалось, заполняет кисловатая свежесть.

Доктор, я чувствовала себя одной из тех образцовых вдов, которые считают непростительным наслаждаться прекрасным здоровьем, ведь это неуважение к покойному мужу. Но кто может меня винить? Я настолько одержима смертью жениха, что даже блистающее синее небо виделось мне траурным покрывалом. Может, это странное просветленное состояние и есть счастье? Но если бы можно было достичь этого чистого счастья, свободного от всех желаний, испытав плотское наслаждение, из-за которого так беспокоился и к которому стремился Рюити, через услышанную мной «музыку», это означало бы, что само удовольствие – пустая, бессмысленная вещь. Сейчас я благодарна троюродному брату, которого прежде так ненавидела. Раньше я не чувствовала ничего подобного ни к одному мужчине. О, простите! Ни к кому, кроме вас, разумеется!

У подножия каменной лестницы есть бассейн, уже до краев наполненный чистой водой, несмотря на пронизывающий западный ветер. Поскольку сейчас не сезон, я думала, что смогу побыть здесь в уединении, но ошиблась – около бассейна царило оживление. Молодожены фотографировали друг друга. Родители фотографировали детей. Дети не сидели на месте, а бегали вокруг бассейна. Тут были две молодые пары с детьми, и мне показалось, что мужья ведут серьезный разговор, но на самом деле они играли в кости на бетонной площадке. Один с криком «Черт! Я проиграл!» скинул одежду, под которой оказались плавки, и, к моему изумлению, решительно бросился в холодную воду бассейна. Все разбежались, спасаясь от брызг, а я вдруг позавидовала этим простым людям, которым, возможно, никогда не понадобится прибегать к психоанализу. В то же время у меня возникло необъяснимое презрение к двум парам, которые пришли с детьми и радостно резвились.

Спасаясь от толпы, я прошла через плетеную калитку неподалеку от бассейна и вышла на дорогу, ведущую к морю. Дорога – одно название: это крутая, извилистая тропинка, опасно скользкая в сезон дождей, которая то терялась, то вновь появлялась между зарослями на склоне. К счастью, за мной никто не последовал, и я решила дойти до берега, чтобы в полной мере насладиться одиночеством, но на полпути остановилась полюбоваться морем.

Бухта глубоко врезалась в берег на западе, и сильный ветер теснил волны, пытаясь помешать их упорным попыткам прорваться глубоко в залив. Поверхность воды ослепительно сверкала в лучах утреннего солнца.

На вершине большой скалы над морем я увидела черную птицу, похожую на баклана. Эта крупная, совершенно черная птица не улетала, и в ней было что-то зловещее. Вскоре я поняла, что в ослепительном блеске воды глаза меня обманули и это сидящий на корточках человек. Да, теперь я была уверена, что это человек. Он был в черных брюках и черном свитере, шею окаймляла белая линия воротничка рубашки. Я вспомнила юношу, которого вчера видела в вестибюле, и поняла, что это он. Не знаю, почему так, но мне показалось, что в его застывшей позе я увидела отражение собственных чувств, спускаться к воде расхотелось: я поспешила назад, пробралась сквозь шумную толпу у бассейна и вернулась к себе в номер.

Тот, кто сидит в одиночестве в таком месте и тоскливо смотрит на море, не может быть счастливым человеком. И потом, даже издалека я видела, что вершина скалы скользкая, что это опасное место: значит, есть какая-то скрытая причина, по которой юноша отважился на риск.

Но какова эта причина? Вопрос захватил мой разум, разрушил вчерашнюю безмятежность. Как могла душа незнакомого человека бросить такую мрачную тень на мое сердце? Я старалась прогнать это чувство, но темный силуэт не исчезал и сидел на вершине скалы, как птица, предвещающая беду.

По непонятной причине в тот день я больше не видела этого юношу, хотя мы жили в одной гостинице. Растущее беспокойство почти толкнуло меня пойти и справиться о нем у портье, но я постеснялась интересоваться другим постояльцем. К тому же вдруг он, к примеру, телевизионный сценарист, который приехал сюда в поисках вдохновения. Конечно, он слишком молод, однако при наличии у него таланта в этом не было бы ничего странного. Я успокаивала себя такими мыслями, но когда легла в постель, не смогла заснуть. В конце концов я приняла снотворное. Я радовалась, что оно у меня с собой, но проклинала обстоятельства, из-за которых мне потребовалось лекарство.

Подозреваю, что после смерти Сюн-тяна мое чутье на чужие несчастья многократно обострилось. Как только во мне зарождалось ощущение счастья, я тут же хотела его разрушить. Я выискивала любой способ все испортить. Той ночью во сне мне вновь явились эти отвратительные ножницы. Они со скрежетом кромсали мою радость, резали мое платье святой девы, тщились обнажить мое тело. Я отчаянно защищалась от них и с криком проснулась.

22

Письмо Рэйко было очень длинным, с большим количеством подробностей, поэтому, думаю, лучше всего представить вам лишь сжатую версию второй части.

На следующий день Рэйко опять захотела спуститься к морю, и опять ей помешала фигура черного баклана на вершине скалы – того юноши в черном свитере. Но теперь она набралась смелости и подошла к нему.

Этот поступок открывает новые особенности ее поведения. Это инстинкт медсестры, который дает ей прекрасный предлог действовать из этических соображений и тем самым позволяет продвигаться к цели. По ее словам, она теперь необычайно остро чувствует смерть и болезни.

Оказалось, что молодой человек думает о самоубийстве. На вершине скалы у них с Рэйко состоялся такой разговор:

– Сюда так страшно подниматься. А вы часто любуетесь отсюда морем?

– Оставьте меня в покое.

– Вчера я вас тоже здесь видела.

– Лучше оставьте меня.

– Но я не могу не волноваться!

Молчание.

– Вы ведь живете в гостинице?

– Да.

– И сколько еще здесь пробудете?

– Я… представления не имею.

– Я тоже.

Молчание.

– Простите за бестактность, но вы, случайно, не собираетесь покончить с собой?

Задать прямо столь деликатный вопрос было вполне в духе Рэйко, но молодой человек не удивился и ответил с усталой улыбкой:

– Так и есть. И что?

– Я этого не понимаю. Но я здесь не для того, чтобы останавливать вас.

– Вы мне не поможете.

После этого отрывистого разговора она в беспричинно хорошем настроении спустилась со скалы. Юноша, до этого провожавший Рэйко холодным взглядом, вдруг догнал ее со словами:

– Не вздумайте рассказать об этом в гостинице! Случится ужасный переполох. Я и про самоубийство сказал, только чтобы удовлетворить ваше любопытство, это просто ничего не значащая шутка. Ну же, пообещайте мне, что никому ничего не скажете.

Тогда Рэйко наконец разглядела его: бледное, с правильными чертами лицо, ясные, но какие-то безжизненные глаза. Жизнь в его глазах, несомненно, погасили душевные муки, достаточно сильные, чтобы склонить к мыслям о самоубийстве, но во всем его облике пробивалось нечто цветущее. Во всяком случае, Рэйко сразу интуитивно почувствовала, что он не опасен, поэтому решилась подойти.

С этой минуты она приступила к непрерывному допросу. Вернувшись в гостиницу, она весь день и вечер пыталась разными способами выяснить причину, которая заставила юношу задуматься о смерти, но он переводил разговор на другую тему и не открывался. Желание все выяснить стало для Рэйко самой важной задачей на свете, а их бесконечный обмен вопросами и уклончивыми ответами превратился в игру, в которую молодой человек, судя по всему, тоже начал играть с удовольствием.

Вечером третьего дня он пригласил Рэйко к себе в номер, напился до бесчувствия и заявил:

– Я понимаю, почему ты мной заинтересовалась. Ты, видимо, невротичка или истеричка. У меня тоже нервы не в порядке. Короче говоря, тебе нужен был тот, кто говорил бы с тобой на одном языке. Уверен, ты такая же, как я, и наверняка пыталась покончить собой.

– Что за ерунда! Я не только не пыталась, но никогда даже не думала о самоубийстве!

– Не хочешь говорить – не надо. Мне невыносимо стыдно перед смертью признаваться в своем позоре, но чувствую, что могу тебе довериться. Я чудовище, а не человек, как все остальные.

– Правда? А выглядишь так безобидно.

– Не перебивай меня!

И молодой человек в изысканных литературных выражениях, используя в отношении себя различные метафоры, принялся объяснять. Он называл себя «ледяным столбом», «фрагментом ископаемого мамонта», «чудовищным стеклянным механизмом, наделенным только самосознанием», «последним мужчиной в мире». Но разумеется, это ничего не прояснило.

– Если ты последний мужчина в мире, то я – последняя женщина! – расхохоталась Рэйко.

Молодой человек уже несколько дней провел в этой гостинице – значит он из богатой семьи; вдобавок он носил очень дорогие часы, и номер у него был гораздо больше, чем у Рэйко.

У Рэйко возникло искушение надавить на него посильнее, задав последний бесцеремонный вопрос, но она сдержалась и терпеливо ждала, пока он сам ей доверится. Поздно вечером, после множества бредовых излияний, он признался, что импотент и поэтому приехал сюда, чтобы покончить с собой, а потом разрыдался, уткнувшись лицом в подушку.

Должен признаться, что прочитанное вызвало у меня невыразимое отвращение. Я был в гневе не только из-за мастерства, с каким было составлено письмо – и в романтической его части, и в комической, – но и потому, что в истории о случайной встрече фригидной женщины и импотента прочитывался нестерпимый способ посмеяться над собеседником.

Несомненно, Рэйко выдумала эту фантазию во время своего одинокого путешествия. Но даже если предположить, что за ее желанием развлечься за мой счет, предлагая мне такую ложь, не скрывался откровенно злой умысел, это презрение к фригидности и импотенции, их беспричинно карикатурное изображение были нездоровыми и отдавали весьма дурным вкусом. Рэйко считала других людей своими игрушками. Предположим, что эта неправдоподобная история произошла на самом деле, – тогда настойчивые допросы, при помощи которых она, прикрываясь собственной фригидностью, стремилась раскрыть импотенцию молодого человека, были чудовищно бесцеремонны. Куда же делась наша святая?

Крупицей правды в рассказе Рэйко можно считать момент, когда она, спускаясь от бассейна по крутой тропинке, увидела на вершине скалы силуэт, напоминающий баклана. Возможно, сначала ей почудилось, что она видит свой собственный призрак в трауре. Но затем благодаря прекрасной, куда более развитой, чем у большинства людей, интуиции разглядела в этой черной тени импотента.

В остальном ее история выглядела довольно глупой и заурядной, а в пьяном признании молодого человека было что-то неправдоподобное. В такой ситуации чем больше юноша пьет, тем сильнее путаются его мысли, и он бесконечно далеко уходит от правды.

Но поскольку интуиция была единственным качеством Рэйко, которому я доверял, у меня возникло предположение, что одна настоящая сцена в ее длинном письме – это их встреча. Не случайная, а неизбежная встреча. Морской бриз, смех счастливых людей вдалеке, зеленый отблеск набегающих волн и посреди всего этого – истина: одно горе разглядело другое, недостаток учуял недостаток. В конце концов, люди всегда встречаются именно так.

23

Я с большой настороженностью относился к фантазиям Рэйко, поэтому не ответил на ее письмо, хотя это было моим долгом как ее лечащего врача. Кроме того, я отчасти опасался из-за нее вновь утратить душевное равновесие.

От Эгами Рюити тоже не было никаких вестей, а погожие весенние дни – самое время, чтобы прогнать из головы мысли о Рэйко. Я даже подумывал отправиться с Акэми на горячие источники, чтобы отдохнуть телом и душой.

И тут на мой стол легло загадочное анонимное письмо.

Психоанализ разрушает традиционную японскую культуру. Фрустрация[9] и другие столь же отвратительные гипотезы оскверняют добрый, прекрасный душевный мир японца. Низкое, грязное учение, которое без малейшего почтения к японской культуре ищет сексуальный подтекст во всем, что возникает в мыслях, во всяком поступке человека, и тем самым якобы освобождает его от душевных страданий, – идеи, родившиеся в самых развращенных и гнусных европейских умах. А ты, легкомысленный врач, порабощенный европейской идеологией, подобен навозной мухе, что откладывает свои грязные яйца в благородную и чистейшую человеческую натуру. Чтоб ты сдох!

Акэми, прочитав письмо, испугалась, решила, что это угрозы ультраправых, и хотела немедленно позвонить в полицию, но я ее остановил:

– Успокойся. Ты же видишь, в письме нет никаких конкретных угроз. А для шизофреника написано слишком связно и лаконично. Возможно, это прислал коллега, завидующий моему успеху. Если ты придешь с этой анонимкой в полицию и заявишь об угрозах, над тобой просто посмеются – такой вывод напрашивается сам собой.

Похоже, этот случай заставил Акэми понять, что я уверенный в себе, надежный человек, – обычно она о таком не думала; я же в глубине души был не прочь, чтобы письмо действительно оказалось угрозой от ультраправого экстремиста. Во-первых, это приятно щекотало мое тщеславие, поскольку означало бы, что мою работу впервые критикуют во имя политической идеологии; во-вторых, такой интересный материал позволял предвидеть рост в Японии фашизма американского типа.

Социолог Лёвенталь[10], который эмигрировал в Америку, спасаясь от преследований нацистов, в своей книге «Лжепророки» упоминает о нападках на психоанализ со стороны американских правых. Он пишет об этом так: «Целью его (агитатора) атаки становятся все символы либерального просвещения. Вытаскивается на свет, подвергается грубым нападкам психология, особенно психоанализ».

Почему так? Потому что эти науки поколебали уверенность «простого американца». И если я стал в Японии, как в Америке, объектом нападок реакционеров, это означало бы, что важность психоанализа в нашем обществе наконец-то признана.

Но этой мечте не суждено было сбыться. Через несколько дней я понял, что письмо – вовсе не угроза ультраправых. На самом деле это послание стало первым из многих, и в дальнейшем я ежедневно – а иной раз дважды в день – получал столь же загадочные письма или открытки, написанные тем же почерком.

В одних были оскорбления: «Ты – разрушитель личной жизни! Ты паразитируешь на самых сокровенных тайнах! Искупи свой грех смертью!» В других – увещевания: «Оставь сейчас же свою мерзкую работу! Разве ты не видишь, что своими руками наносишь рану священному человеческому достоинству?!» Третьи содержали глупые бессильные упреки: «Тебе плевать, что ты пожираешь тайны других. Но я из-за тебя вынужден выбрать смерть!»; в этих случаях на открытках были вдобавок и карикатуры. Например, на картинке в стиле «Капричос» Гойи[11] напоминавшее бульдога гротескное чудовище с надписью «Сиоми» на ошейнике обеими руками запихивало себе в рот хрупкого человечка. Все эти произведения отражали утонченное воспитание автора.

Со временем бесконечное разнообразие этих писем стало для меня прекрасным источником развлечения: я понял, что их содержание, слишком связное для шизофреника, продиктовано гневом и таит под собой некую цель. Я не был сыщиком, но все же начал догадываться, кто их пишет.

В очередном письме от меня потребовали встречи, и после этого послания изменились, стали заметно откровеннее. Я не знал, что за этим кроется, но без моего вмешательства гнев автора, казалось, мало-помалу утихал и ему становилось гораздо лучше. Более того, в его тоне появилась уверенность, даже легкое самодовольство, как бывает, когда человек обращается к другу, перед которым хочет похвастаться. Размышляя, в чем причина такой перемены, я предположил, что мой анонимный корреспондент скоро объявится.

С тех пор все его письма были посвящены самооправданию: он многословно извинялся за прежнюю грубость, объяснял, что не опасен при личной встрече; именно его давнее уважение ко мне приняло столь парадоксальную форму; он не из тех, кто доставляет людям неприятности, и я пойму это, если соглашусь встретиться с ним… Тем не менее в письмах не было ничего о сути проблемы. Затем он назначил время и место встречи, на которую я, естественно, не пришел.

После этого я получил письмо, в котором он жаловался, что напрасно прождал меня; также в конверте обнаружилась его фотография и приписка: «Вполне возможно, что вы меня не узнали». Взглянув на фотографию, я испытал ни с чем не сравнимое удовлетворение – моя гипотеза попала в точку: вне всякого сомнения, то был портрет молодого человека в черном свитере, «бледного, с правильными чертами лица, ясными, но какими-то безжизненными глазами», как описала его Рэйко.

На этот раз я написал ответ, сам назначил встречу и уточнил, что, если он готов оплатить первый прием и консультацию, я с радостью приму его у себя в клинике. Молодой человек придет, даже если будет вынужден за это заплатить. Я не забыл фразу из письма Рэйко, что он носит дорогие часы.

24

Молодых людей, страдающих нервными расстройствами, с каждым днем становится все больше, и в последнее время даже те, кто на первый взгляд совершенно здоров, не стесняются запросто обращаться к врачу. Насколько я могу судить, среди бледных интеллектуалов, чей образ приходит на ум при устаревшем термине «неврастения», кандидатов в пациенты меньше, чем среди внешне здоровых, спортивного сложения людей, при взгляде на которых сложно предположить, что у них нервное расстройство. «В здоровом теле – здоровый дух» – гласит известная пословица, но на самом деле это неверный перевод, а оригинальное изречение, которое появилось благодаря стихотворению римского поэта Ювенала, звучит так: «В здоровом теле здоровый дух – редкая удача»[12], и его смысл поистине очень глубок.

Хотя оба эти заболевания относятся к невротическим расстройствам, истерия, от которой в основном страдают женщины, проявляется в физической боли, в то время как основной симптом обсессивно-компульсивного расстройства, или невроза навязчивых состояний, у мужчин – душевные страдания. Поистине ирония судьбы, что именно благодаря неврозу современные молодые люди в обществе, где почти никто больше не читает (а они меньше всех), подвержены этим мучительным страданиям. Нет нужды обращаться к фрейдизму, чтобы подтвердить: неврозы этих юношей имеют под собой сексуальные причины. У мужчин сексуальное влечение связано с сознанием, и когда они не могут подавить желание, все выливается в показную детскую склонность абстрагироваться от своих чувств – что и приводит к душевным страданиям.

Я сделал интересное открытие: среднестатистические молодые японцы, живущие в период, который должен был стать эпохой полной сексуальной свободы, в стране, где, в отличие от других стран, нет религиозных запретов на сексуальные удовольствия, тем не менее все еще подсознательно подавляют сексуальные желания.

Но вернемся к молодому человеку в черном свитере, который в назначенный день и час появился в моем кабинете: в свете тенденций, о которых я только что говорил, он относился, скорее, к типу классических неврастеников. Глаза у него действительно оказались ясными, красивое бледное лицо с тонкими чертами, словно вырезанное из слоновой кости, вызывало ощущение, будто перед вами «молодой аристократ из Чанъаня»[13], но, к сожалению, было каким-то безжизненным. Конечно, на мое суждение могло повлиять письмо Рэйко, но сегодня юноша надел не черный свитер – символ своего одиночества, – а прекрасно сшитый светлый костюм, и непринужденность, с которой он носил такую одежду, подтверждала версию об очень богатой семье.

Он пришел точно к назначенному времени – его пунктуальность мне понравилась. Акэми потребовала плату за первичный визит, он без возражений заплатил и проследовал за мной в кабинет.

– Эта комната… – произнес он, беспокойно оглядывая голые стены. – Та самая, где вы принимали Юмикаву Рэйко?

Этот вопрос не стал для меня неожиданным.

– Нет. У нас три одинаковых кабинета. С госпожой Юмикавой мы работали в соседнем. Я подумал, что с вами нам лучше беседовать в другом кабинете.

– Что вы имеете в виду?

– Ничего особенного.

– Ну вот, начинается. Эти мне психологи… – сказал он, но, видя, что эти наглые слова, сказанные явно для того, чтобы меня разозлить, не возымели никакого действия, озадаченно замолчал.

Я же поразился, насколько ему подходит имя Ханаи[14].

Думаю, Ханаи боялся, не представляя, что я буду делать с ним в этом темном замкнутом пространстве. Я сразу заметил характерные признаки мании преследования, но не стал придавать слишком большое значение тревоге, которую испытывают все пациенты во время первой беседы.

Ханаи немного подождал, затем, раздраженный моим молчанием, вдруг повернулся ко мне со словами:

– Доктор, вы читали «Арманс» Стендаля?

Стыдно признаться, но мне очень не хватает литературного образования. У Стендаля я знаю лишь «Красное и черное» и «Пармскую обитель», а вот об «Арманс» слышать не приходилось.

– Нет, не читал.

– А содержание знаете?

– Нет, не имею представления.

– Вы же не притворяетесь, что не знаете?

– Нет. Никогда не притворяться – это моя сильная сторона, я этим горжусь.

– Значит, вы правда не знаете, о чем речь?

– Не знаю.

– Какой же вы невежда! – воскликнул Ханаи, скривив в усмешке тонкие губы. – А я хотел спросить уважаемого доктора, правильно ли поступил в финале Октав, совершив самоубийство.

Вопрос Ханаи я понял уже потом, когда прочитал «Арманс», где главный герой, Октав, будучи импотентом, в конце героически покончил с собой. Если бы я знал это заранее, мне бы не составило труда, основываясь на намеках Ханаи, проникнуть в его сердце. Так я понял, насколько необходимы психоаналитику глубокие познания в литературе.

Если бы Ханаи лечился у меня, я бы причислил его к классическим пациентам, которые не желают сотрудничать и с самого начала замыкаются в себе, чтобы показать свое несогласие с врачом. В этом он напоминал Рэйко во времена ее первых сеансов, только вел себя куда агрессивнее. Я молчал, поэтому он бросил мне вызов. И, судя по язвительной силе его высказываний, физическая немощь более чем уравновешивалась высоким интеллектом.

– Скажите, доктор, что значит «излечиться»? Как психоанализ может помочь пациенту «выздороветь», не оказывая на него давления? Можно рассматривать это как способ адаптации пациента к социуму?

– Пожалуй, да.

– Я понимаю, почему психоанализ так популярен в Америке. Это модное течение, призванное ограничить человеческую природу во всем ее богатстве и разнообразии, вернуть заблудших овец в стадо одну за другой, заключить их в клетку конформизма; оно льстит желаниям мещан. Мужчина, «излеченный» психоанализом, будет каждое воскресенье посещать церковь, послушно ходить на коктейльные вечеринки к соседям, с удовольствием ездить с женой в супермаркет за покупками. А знакомые при встрече будут хлопать его по плечу и с радостной улыбкой говорить: «Как хорошо, что ты выздоровел! Теперь ты и впрямь один из нас». Иногда я думаю, что американские психоаналитики получают деньги от правительства. Даже у самого наивного человека хватит самоуважения взбунтоваться, если ему скажут: «Тебя дурачат!» Собственно, поэтому они ненавидят телевизионную рекламу. Но когда им говорят: «Мы откроем тебе глаза», они послушно соглашаются. Вот почему американцы в восторге от психоанализа.

– Как цинично, – удивился я.

– Да. Поэтому я не рассчитываю, что вы, доктор, меня вылечите. Я с удовольствием оплачу лечение, но…

– Зачем же?

– Чтобы вы слушали меня.

– А о чем вы хотите рассказать?

– Вы уже знаете от Юмикавы Рэйко.

Я изобразил непонимание:

– Но я спрашиваю, о чем вы хотите поговорить со мной? В чем заключается ваша проблема?

Сидя в кресле с поднятой спинкой, которое я не раскладывал в кушетку, Ханаи несколько мгновение смотрел в стену, затем пересохшими губами сдавленно произнес:

– Как я и думал, вы злой.

– Ничего подобного, у меня нет никакого злого умысла.

– Вы хотите, чтобы я обязательно сказал это сам. Ну хорошо. В конце концов, это уже не важно – Рэйко рассказала вам о моем позоре. Что ж… я… импотент, – с трудом, будто у него что-то застряло в горле, произнес Ханаи.

25

История, которую рассказал мне в тот день Ханаи, доказывает, что Рэйко в письме не лгала.

Как обычно, я опущу все подробности и расскажу только самое главное.

Ханаи быстро догадался, что за упорством донимавшей его Рэйко скрывалось не просто любопытство с оттенком чувственной любви, а нечто более темное. Но той ночью он напился почти до беспамятства и, когда наконец-то выплакал свое мучительное признание, был слишком поглощен душевной болью, чтобы понять, чем вызвана ее неумолимая настойчивость.

Ханаи рыдал на кровати и чувствовал, как Рэйко нежно гладит его по волосам.

Его смерть – смерть, на которую он решился, – виделась ему неминуемой. Если задуматься, здесь крылось противоречие: если раньше мысль о самоубийстве проистекала из желания навсегда похоронить постыдную тайну, теперь же он считал, что, доверив ее незнакомому человеку, сможет умереть спокойно. Произнести слово «импотенция» было для Ханаи невероятно смелым поступком, но в целом оказалось не столь позорно, чем если бы о его бессилии узнали физически, во время близости. Ведь слова ничего не доказывают. Более того, хотя бы одной женщине он успел сообщить о причине своих душевных страданий.

Чувствуя, как женская рука гладит его по волосам, он сказал себе, что должен покончить с собой до рассвета, через несколько часов. Для этого Ханаи припас таблетки, а мысль о том, что нужно улучить момент и принять их втайне от Рэйко, придавала всему предприятию некую пикантность.

Вдруг рука Рэйко замерла. И Ханаи услышал, как она прошептала нечто невероятное:

– Успокойся. Я такая же, как ты.

– Что?

Ханаи не сразу понял смысл сказанного и подумал, что Рэйко неудачно пошутила.

Она же бесстрастно рассказала, что регулярно ходит к доктору Сиоми, но знает, что никогда не излечится. Именно поэтому, увидев на скале у моря похожую на баклана фигуру, она сразу поняла, что у него такое же несчастье.

По словам Рэйко, понимающий человек явственно видит это физическое несчастье, как жемчужину на дне стеклянного стакана.

– У тебя в теле – черная жемчужина, у меня в теле – белая жемчужина, – напевно произнесла Рэйко.

Рядом с ней на Ханаи снизошло таинственное откровение: он был поражен силой характера этой женщины, которая превратила его несчастье в славу, и чем больше он слушал Рэйко, тем глупее казалась ему мысль о самоубийстве.

И тут история приняла еще один неожиданный оборот: закончив рассказ о своих переживаниях, Рэйко выпрямилась, как это сделала бы медсестра, договорилась с Ханаи о завтрашней встрече, пожелала ему спокойной ночи и вышла из номера. Оставшись в одиночестве, он понял, что желание покончить с собой полностью исчезло, и у него зародилось сомнение: вдруг Рэйко просто солгала, чтобы отговорить его от самоубийства? В голову ему пришла новая мысль: «Если так, покончу с собой специально, только чтобы досадить ей». Но теперь спешить было незачем, можно завтра еще раз встретиться с Рэйко, проверить, что у нее на душе, а уже потом…

26

На следующий день они с Рэйко встретились на обеде в ресторане гостиницы, сели за стол, и тут Ханаи услышал от нее шокирующее заявление:

– Я сегодня отправила письмо доктору Сиоми. Оно такое длинное, что я писала все утро. Почерк у меня ужасный, но ничего страшного – доктор привык читать мои каракули.

– Что за письмо?

– Письмо, в котором я рассказала ему о тебе.

– Что?

Ханаи на мгновение остолбенел, а потом разозлился. Его признание, сделанное дорогой ценой, утром отправили неизвестному врачу, его тайна перестала быть тайной; он чувствовал, что это грубое вмешательство навсегда украло у него возможность решать, когда свести счеты с жизнью, и именно это больше всего приводило его в ярость.

– Зачем ты это сделала?

– Это мой долг.

– Долг? Какой долг?

– Я должна сообщать доктору обо всем, что со мной происходит.

– И о других людях тоже?

– Конечно, если они имеют ко мне хоть какое-то отношение.

– Какие же у нас отношения?

– Черная жемчужина и белая жемчужина, – весело ответила Рэйко, с удовольствием поедая испанскую тортилью.

В накинутом на плечи белом кардигане она была так красива, что привлекала внимание всего ресторана. Ханаи подумал, что, если вчера вечером она не солгала, они подходят друг другу, как два странных искусственных цветка. Он отказался от предложения Рэйко прогуляться после обеда и написал мне то самое первое угрожающее письмо в стиле ультраправых.

Их отношения, державшиеся на грани между товарищескими и дружескими, развивались по загадочному, извилистому пути. Ханаи постепенно успокаивался, и этот покой впервые в жизни вытеснял унижение, что все еще тлело в нем, как огонь под пеплом. По ночам они запирались у нее или у него в номере. Рэйко заставила его рассказать, как он потерял уверенность в своих мужских способностях. Излагая свою историю с откровенностью человека, которому уже нечего скрывать, Ханаи видел, как взгляд Рэйко внезапно загорается, затем тускнеет, как выключенная лампа, и загорается снова…

Через два дня они вместе вернулись в Токио. До этого никакой близости, кроме шутливых поцелуев, между ними не было, и Ханаи выплескивал свои страдания в анонимных письмах ко мне. Мой адрес он узнал не от Рэйко. Еще до знакомства с ней он видел название моей клиники и адрес в газетном объявлении. В любом случае Ханаи был из тех людей, которые рано или поздно приходят на прием к психоаналитику.

В Токио Рэйко и Ханаи остановились в гостинице, где заранее забронировали номер на двоих.

Ханаи выбрал скандально известную гостиницу неподалеку от района Кодзимати. Несмотря на то что она была попроще лучших отелей, о ней ходили разные слухи: знаменитости тайком водили сюда любовниц; иностранцам, которым не подошла девушка, достаточно было спуститься в вестибюль, чтобы тут же найти себе новую женщину, и так далее. По мнению Ханаи и его сокурсников, с которыми он общался для видимости, эта гостиница была самым подходящим местом для тех, кто хотел прославиться как бабник. Страдая от своего изъяна, Ханаи долгое время втайне лелеял несбыточную мечту привести женщину именно в это заведение, и никуда больше. А теперь эта мечта сбылась самым неестественным образом.

Здесь следует сказать несколько слов о семье Ханаи. Его отец – глава фармацевтической компании, и все воспитание заключалось в том, что сын был предоставлен самому себе. К счастью, Ханаи хорошо учился и не доставлял хлопот, поэтому отец не беспокоился, если тот по нескольку дней не появлялся дома. Мать увлекалась благотворительностью, икэбаной, почти не бывала с семьей и не замечала душевной трагедии сына.

Ханаи и Рэйко поселились вместе в этой гостинице сразу после приезда в Токио. Раз в три дня Ханаи ездил домой, поддерживая привычную для родителей видимость нормальной жизни. В их отношениях меня поразило необыкновенное желание Рэйко экспериментировать.

В основном ее позиция была той же, что и с умершим троюродным братом, – сестры милосердия. Она явно напускала на себя бесстрастность. В этом я видел странное нервное явление, присущее Рэйко, которое можно назвать «решимостью быть фригидной», и я с самого начала предполагал, что такую позицию она выбрала сознательно.

Когда они впервые оказались вместе в постели, Рэйко сказала Ханаи: «Мы будем спать, как брат и сестра». После чего принялась осыпать проклятиями мужчин, у которых все хорошо с потенцией. Властные физические желания этих мужчин, их похотливые взгляды, неловкость или, наоборот, огромный опыт в сексе… Все это еще больше охлаждало чувства Рэйко, усугубляло ее фригидность. Можно себе представить, какой бальзам на душу Ханаи проливали эти откровения.

Однако, несмотря на слова Рэйко, Ханаи не мог полностью вычеркнуть из памяти унижение, с которым жил долгие годы, в одночасье избавиться от обиды, и пытался освободиться от этого стыда в ежедневных угрожающих письмах ко мне.

На вторую ночь Рэйко и Ханаи снова спали вместе, обнаженные и целомудренные. Даже Ханаи при всем своем красноречии не мог подобрать слов, чтобы описать чудо этой ночи.

– Ты настоящий мужчина. У других нет твоих изящества и достоинства. Страсть делает смешным даже самого привлекательного мужчину.

Ханаи очень удивился, что его изъян преподнесли как «изящество и достоинство», и почувствовал, как в нем медленно разгорается желание. Речи Рэйко опутывали его, но он понимал, что с ней все формы желания заведомо запрещены, и ощущал себя в клетке еще теснее, чем когда жил один.

Рэйко была как вода. Временами Ханаи казалось, что она заставляет себя облачаться в непробиваемые одежды бесчувственности, но также он знал, что эти сковывающие одежды доставляют ей удовольствие. Рэйко никогда не позволяла Ханаи прикасаться к ней. Она довольствовалась тем, что лежала рядом, – роскошное обнаженное тело, будто созданное из легковоспламеняющегося материала.

Бессилие Ханаи постепенно превратилось в бессилие полыхающее. Он ясно видел и границы, и безусловные признаки доступного ему счастья. Рэйко предстала перед ним драгоценной и незаменимой возлюбленной, единственной в мире женщиной, «предназначенной» ему.

Мне было интересно, что чувствовала в это время Рэйко. По словам Ханаи, она была с ним сердечно мила, но телом оставалась холодна как лед. На мой взгляд, Рэйко уже пережила подобный опыт с Эгами Рюити, с той лишь разницей, что на сей раз сама она нисколько не беспокоилась – в ловушку жгучего желания попал только ее партнер.

Мне представлялось так: Рэйко сознательно выстроила себе идеальные условия, но бессознательно прекрасно умела помещать нежное сердце и холодное тело в два разных ящичка.

Однако было очевидно, что Рэйко запуталась в собственной игре. Если в душе она по-прежнему оставалась святой, какой была с троюродным братом, то внешне превратилась в ужасную проститутку. В отношениях с Ханаи Рэйко уже не могла даже под предлогом простой преданности помочь этому человеку выздороветь. И все же она беспечно жила в созданной ею же искусственной, безнадежной ситуации.

Но нельзя утверждать, что она не испытывала к Ханаи никаких чувств. Ведь в этой особой форме любви она открыла для себя идеального мужчину, истинный символ мужской чистоты, и, возможно, зашла так далеко, что увидела в этой запретной любви, недостижимой на физическом плане, высшее проявление духовной близости. Ведь в переписке Абеляра и Элоизы[15], которую она прочитала по совету Ханаи, платоническая любовь, достигающая наивысшей точки после кастрации Абеляра, представляется самой чистой формой сексуальных отношений.

Рэйко явно на что-то ставила в своей игре, но на что?

– Значит, она все еще не хочет, чтобы вы к ней прикасались.

– Да.

– А вы нарушали запрет под каким-либо предлогом?

– Нарушал.

– Когда?

– Вечером, через пять дней после того, как мы начали жить в гостинице в Токио. Не знаю почему, но в том восхитительном состоянии, в котором я пребывал, мне казалось, что я весь окутан счастьем, о каком можно лишь мечтать. Я, видимо, заснул как ребенок. В какой-то момент я открыл глаза, Рэйко вроде бы тоже спала. Я не решался ее будить: во сне ее лицо выглядело мягче, чем когда она бодрствовала. С горящими щеками она была похожа на пылающий в ночи красный мак.

– Она неровно дышала?

– Нет. На самом деле она не спала. Внезапно открыв глаза, она схватила меня за руку и впервые позволила прикоснуться к своей груди. В глубине гулко стучало, будто пульсировала пружина, готовая вот-вот лопнуть. Ладонью я слегка касался того места, куда Рэйко положила мою руку. Потом я замер… Вдруг она тихо вскрикнула и широко распахнула глаза. Я испугался, что ей больно, но спустя миг сообразил, что это не боль, а нечто противоположное. Корчась от удовольствия, Рэйко изогнулась и укусила меня за руку. Я смотрел на нее, лишившись дара речи, – так это было красиво, – а затем меня захлестнул гнев. Эта женщина лгунья! Лгунья! Лгунья! Значит, она ничего не чувствовала? Как же! Теперь она сбросила маску и дрожала, точно стрелка барометра в ожидании бури.

27

Рассказав все, что хотел, Ханаи ушел, а я в одиночестве погрузился в размышления.

У меня почти не было опыта лечения мужской импотенции: в психоанализе этой проблеме уделяют гораздо меньше внимания, чем женской фригидности. Только не думайте, что мой научный интерес как мужчины-психоаналитика направлен исключительно на пациенток.

Следует также отметить, что органическая или полная мужская импотенция встречается крайне редко, – в большинстве случаев она сводится к психологической импотенции, поскольку, в отличие от женской фригидности, во многом зависит от осознанных психологических конфликтов, как в своих причинах, так и в процессе фиксации. Например, панический страх перед женщиной, лежащий в основе этой проблемы, можно легко и без психоанализа объяснить психологической травмой в раннем детстве или эдиповым комплексом. Более того, человек прекрасно осознает механизм развития его полового бессилия, а ограниченное самосознание только ускоряет это развитие. В таких случаях при лечении важнее и эффективнее не выводить на свет бессознательные явления, как это обычно бывает при женской фригидности, а, наоборот, подавлять излишнюю осознанность и восстанавливать нормальные рефлекторные функции пациента. Опираясь на собственную физиологию, я легко могу с этим согласиться.

Поэтому я решил посоветовать Ханаи какой-нибудь экстремальный вид спорта, но он не захотел меня слушать, а ограничился тем, что рассказал все, что хотел сказать, и вылетел из кабинета.

Сейчас меня обуревали куда более сложные чувства, чем у него.

До прихода следующего пациента еще оставалось время, так что я сидел в кабинете и задумчиво смотрел в окно.

Весна была в самом разгаре, но небо затянуло тучами, погода стояла холодная, и большинство прохожих еще носили темную одежду. С того дня, когда Рэйко неожиданно посетила меня и пригласила с собой в путешествие, афиша кинопремьеры изменилась – теперь на ней было изображено огромное лицо женщины, задыхающейся от ужаса перед убийцей, небоскреб под наклоном и огромная красная роза площадью почти три квадратных метра. Я погрузился в нелепые фантазии: возможно, через сотни лет в учебниках истории сохранятся лишь сведения о том, что в наше время человечество интересовали одни убийства.

На углу кинотеатра была цветочная лавка – только там сейчас и буйствовали яркие краски свежих весенних цветов. Я заметил, как перед лавкой остановился человек, и узнал Ханаи, только что покинувшего мой кабинет.

Он купил небольшой готовый букет иен за сто, сделал несколько шагов и уткнулся в него носом.

– Надо же, он еще и романтик! – сказал я себе, не сдержав усмешку.

Но затем Ханаи сделал нечто неожиданное: сорвал с букета целлофановую обертку и швырнул цветы под колеса проезжавшего мимо грузовика.

Грузовик проехал, и на мостовой остались причудливые пятна – они выглядели как рвота красивой женщины. Пока я зачарованно смотрел на мутное, дикое сочетание оттенков, Ханаи исчез.

Сцена оставила у меня странное ощущение дурного сна или оптического обмана, и это неприятное чувство сохранилось надолго. Меня давно не удивляет необычное поведение нервнобольных, но инцидент, свидетелем которого я сейчас стал, ярко иллюстрировал бессильную злобу человека на весь мир. И эта злоба напоминала зловещую абстрактную картину, считаные секунды нарисованную на общественной дороге в центре города.

Меня вдруг охватило чувство ужасной беспомощности. Я не испытывал сострадания к Ханаи, – казалось, что именно он – соперник, которого я меньше всего опасался в мужском противостоянии, – нанес мне смертельный удар. Моя профессиональная уверенность в себе рухнула, но было и кое-что похуже: мысль, что удовольствие Рэйко доставил импотент, лишила меня уверенности в своих мужских способностях.

Поразмыслив, я пришел к выводу, что в гневе Ханаи есть определенный мотив.

Убежденный во фригидности партнерши, он почти обрел покой и душевное равновесие, а потом вдруг увидел, как в женщине пробудилась жизнь, – и получил более жестокий удар, чем все, что обрушивались на него из-за импотенции. Ведь на сей раз оскорбление исходило не от женщины, которая изначально была уверена в его сексуальной нормальности. Удовольствие Рэйко было, по сути, грубым проявлением ее «любви к калеке».

28

Со дня визита Ханаи прошло два тихих месяца. За это время ни от него, ни от Рэйко вестей не было.

Как ни странно, постепенно я начал сочувствовать Ханаи. Что теперь станет с ним – с мужчиной, который, будучи таким юным – или же по причине своей юности, – в полной мере пережил весь ужас полового бессилия и парадоксов сексуальности? Иногда судьба обрушивает на обласканного судьбой сына богача невероятные несчастья, какие не снились даже беднякам. Сексуальность для молодого человека – драгоценный ключ к познанию жизни. Ханаи с его особым опытом в этой области тщетно пытался открыть дверь в нормальную жизнь своим кривым ключом, пока однажды не обнаружил кривую замочную скважину, подходящую именно ему. И дверь открылась. Но по ту сторону обнаружилась бездонная пропасть.

Конечно, Рэйко не специально заставляла грохотать свою «музыку», извлекая ее из мужской импотенции. Но если психологический удар, который женщина обычно наносит юноше, – это эмоциональное предательство, то в данном случае речь шла лишь о физическом обмане.

Наступил сезон дождей. После солнечного, как середина лета, мая воцарилась сырая, капризная погода; даже солнце, пробивавшееся из-за туч, было цвета миндального ореха.

После нескольких месяцев молчания вдруг позвонил Эгами Рюити. Его обычно громкий, самоуверенный голос показался мне странно тихим и вежливым, но вскоре я понял, что так этот эмоциональный молодой человек скрывает смущение.

– Это Эгами. Эгами Рюити. Вы меня помните? Я приходил к вам по поводу Юмикавы Рэйко.

– Конечно я вас помню.

У меня не очень хорошая память на имена пациентов, но я хорошо помнил тех, кто имел отношение к Рэйко. Однако упоминать об этом было незачем.

– Дело в том… – Рюити запнулся. – Я хотел бы сначала встретиться с вами и рассказать все, но в нескольких словах… Юмикава Рэйко очень плоха. Вы не могли бы поскорее принять ее?

– Что еще… – Я тоже запнулся. – Что опять случилось?

– По телефону трудно говорить, но я вам расскажу. Только это будет долгий разговор. Вы не против?

– Хорошо, – ответил я, поражаясь его неожиданно мягкому тону – ничего общего с теми яростными криками, с которыми он впервые ворвался в мой кабинет.

– После того как Рэйко внезапно уехала в Кофу, у меня было ужасное настроение, я ничего не мог с собой поделать, злился по пустякам. Назло ей встречался с разными девушками, вел беспорядочную жизнь. Успокаивался только с женщиной, но стоило вспомнить Рэйко – и мою гордость словно прижигало раскаленным утюгом, я снова терял уверенность в себе, которую с таким трудом вернул. Можете считать это доказательством того, что я все еще ее люблю. Но шесть или семь месяцев я изо всех сил пытался забыть Рэйко. Я даже не знал, осталась ли она в Кофу или вернулась в Токио. Иногда меня подмывало спросить у вас, но мне не хватало смелости позвонить.

И тут случилось нечто неожиданное. Вчера после работы я пошел с девушкой на танцы, поздно вечером проводил ее, вернулся к себе и увидел, что перед моим домом с дорожной сумкой неподвижно стоит Рэйко.

Сначала я хотел с безразличным видом пройти мимо, но подумал, что будет похоже, словно я дуюсь, как-то не по-мужски, поэтому спокойно спросил: «Что ты здесь делаешь?»

В свете уличных фонарей ее лицо было ужасно бледным, как у призрака. Щека сильно дергалась. Рэйко молчала, я терпеливо ждал ответа. Ее глаза вдруг наполнились слезами.

«Так что случилось?» – снова спросил я, как ни странно, совсем не чувствуя гнева. Тогда она сказала нечто странное: «Умоляю, спрячь меня! Меня преследуют!»

Вы знаете, что характер у меня несдержанный, но когда девушка, на которую я ужасно злился, так жалобно попросила меня о помощи, я сразу повел ее к себе. Казалось, она вот-вот упадет в обморок, поэтому, пока мы поднимались по лестнице, я обнял ее за плечи и почувствовал, что она сильно похудела.

Даже в квартире Рэйко никак не могла успокоиться и в ужасе озиралась.

Видя, как ей плохо, я не стал ее укорять. Сначала подозревал, что она притворяется, чтобы избежать моих упреков, но лицо у нее было мертвенно-бледным, а тело сотрясала мелкая дрожь. Потом она прижала руки к груди и закричала: «Мне больно! Я не могу дышать!» Конечно, я не мог бросить ее в таком состоянии.

– Это было ночью, а как ее состояние сегодня?

– Я просидел с ней до утра, почти не спал. Потом оставил ее одну в квартире, пошел на работу…

Я подумал, что у Рюити, несмотря на его вспыльчивость, очень доброе сердце.

– Так в каком состоянии она была утром?

– Когда я уходил, вроде бы задремала. Ночью жаловалась, что давит на глаза, голова тяжелая и кружится, звенит в ушах. Еще она сказала, что почти теряет сознание и задыхается.

Я и без осмотра узнал классические признаки приступа истерии. Но при первом посещении у Рэйко не было этих симптомов, только легкий нервный тик.

– У нее шишка или опухоль на шее?

– Точно, я забыл сказать. Она боится, говорит, что у нее, скорее всего, рак гортани…

– Насчет этого можно не беспокоиться, – уверенно ответил я, поскольку это явно был нервный комок.

Такой решительный ответ, похоже, укрепил доверие Рюити ко мне.

– Что мне делать, доктор?

– Во-первых, нельзя спрашивать ее о причинах болезни. Ни одного вопроса на эту тему. Во-вторых, как только вернетесь с работы, сразу же приезжайте с ней сюда. На мой взгляд, в таком состоянии бессмысленно показывать ее терапевту или гинекологу. Сегодня вечером, в виде исключения, я задержусь и проведу с ней сеанс.

– Спасибо вам большое. У меня просто камень с души свалился. Значит, я приведу ее сегодня вечером, – обрадовался Рюити, после чего мы распрощались.

29

Мой суровый тон не оставил Акэми возможности спорить или возражать. Я сказал ей, что сегодня после шести, в нерабочее время, придет пациентка; если Акэми хочет остаться сверхурочно, я это оплачу, если нет – может уйти в шесть часов, как обычно. Кстати, пациентка, о которой идет речь, – Юмикава Рэйко.

Акэми вела себя примерно и согласилась с моими условиями: видимо, ей хотелось не только удовлетворить свое любопытство, но и получить сверхурочные.

– Вы же воспользуетесь первым кабинетом?

Чтобы узнать, в каком кабинете я принимал пациента прежде, нужно посмотреть в медицинскую карту, но Акэми так интересовалась Рэйко, что запомнила и назвала номер сразу.

В шесть часов я отпустил домой ассистента Кодаму, и мы с Акэми поужинали рисом с угрем. Тишина пустого вечернего здания пронизывала насквозь.

– Я ни на что не намекаю, – сказала Акэми, пристально глядя мне в глаза. Ее губы, которые в рабочее время она лишь слегка подкрашивала, сейчас были ярко-красными и блестели от жирного угря. – Но понимаю, что сегодняшний вечер для вас – это или все, или ничего.

Я склонен говорить откровенно, когда собеседник сразу переходит к делу, поэтому спокойно ответил:

– Да. Думаю, сегодня будет прекрасная возможность завершить наше с ней противостояние.

Недостаток психоанализа в том, что, когда пациент сознательно не хочет исцелиться, навязать ему лечение невозможно. Но звонок Рюити кое-что прояснил для меня.

– Мне жаль бедного юношу, но я считаю, что Рэйко сейчас его просто использует. Со свойственным мужчине самомнением он решил, что, попав в тяжелую ситуацию, она пришла к нему, как к последней надежде на спасение. Но мне казалось, что за голосом Рюити в телефонной трубке я постоянно слышу плач Рэйко. Она кричала мне через Эгами: «Доктор, я хочу вернуться к вам! Я хочу вернуться в ваш кабинет! Вот где мой настоящий дом!» Другими словами, Рюити – это мост, по которому Рэйко возвращается сюда. Вернуться самостоятельно она не способна. Поэтому и нужен Рюити – чтобы привести ее в клинику.

– Вот что странно. Пусть при ненормальных обстоятельствах, но все же несколько раз ей удалось услышать «музыку». Почему же у нее опять проявились симптомы истерии, даже сильнее, чем раньше?

– Я не узнáю, пока она сама мне не скажет. Могу лишь предположить, что это тоже часть «моста», о котором я говорю. Конечно, Рэйко страдает от нервного заболевания, но, возможно, эти симптомы – просто средство, к которым прибегло ее подсознание, чтобы вернуть ее к терапии, в наш кабинет, в единственную для нее тихую гавань. Истерия – удивительная штука. Она имитирует разные заболевания, но истерия способна симулировать даже истерию. К тому же Рэйко неплохо разбирается в психоанализе.

Пока мы с Акэми разговаривали, между нами возникло редкое взаимопонимание, теплый поток чувств. Такое случается с напарниками, которые несут ночную вахту в наблюдательном пункте на берегу моря, когда пришло предупреждение о тайфуне, а за окном все громче ревет ветер. Так и сейчас – во всех офисах уже выключили свет, служащие разошлись по домам, и нас окутала темнота огромного здания, где единственным звуком остался только шум ресторанчиков, доносившийся с подземного этажа. Свет, не поглощенный этой темнотой, горел лишь в нашем окне и золотым зубом блестел в распахнутой пасти ночи.

Пробило семь часов вечера.

В дверь постучали. Рэйко, закутанная в плащ, нетвердой походкой вошла в приемную. Рюити поддерживал ее за плечи. Несмотря на то что он успел сказать мне по телефону, невероятная бледность ее лица сейчас поразила меня. Но это было еще не все: Рэйко села, потупившись, словно преступница; на меня она не смотрела, не сказала ни слова о том, почему так долго не появлялась, только дрожала всем телом. Холодно не было, – наоборот, вечер выдался настолько душным, что у нас работал кондиционер.

– Простите, вы не могли бы выключить охлаждение? – попросил Рюити.

Я пошел выполнить его просьбу и на обратном пути приложил руку ко лбу Рэйко. Жара у нее не было.

Я сам удивился тому, как бесстрастно и профессионально справился с этим естественным для врача прикосновением. Встав, чтобы выключить кондиционер на окне, я, видимо, уже более или менее просчитал дальнейшие действия. А теперь осуществил давнюю заветную мечту – коснуться рукой этого призрачно-белого лба. Но все свелось к обычному, будничному жесту; Рэйко не шелохнулась и по-прежнему сидела, упрямо не поднимая головы.

– Итак, Рэйко войдет в кабинет одна. Рюити, можете подождать здесь, но сеанс может занять много времени. Если хотите, сходите пока в кино.

– Да, я подумаю, – рассеянно ответил он, прислушиваясь к тяжелому дыханию Рэйко.

Я даже не спросил Рэйко: «Вам плохо?» – не выказал сострадания. Взглядом остановил Рюити, который хотел обнять ее за плечи и проводить до кабинета. Затем – пусть это и выглядит жестоко – я дождался, когда Рэйко с трудом поднимется на ноги, и медленно пошел за ней. Тяжело дыша, она прижала левую руку к груди, а правой оперлась на стену и побрела к кабинету.

Рядом со мной Акэми в белом халате с торжеством и интересом наблюдала за спотыкающейся фигурой.

30

В психоанализе врачу нельзя спешить, настаивать, давить на пациента, навязывать свои взгляды. Впрочем, бездумное повторение удачных методов – тоже не лучший способ лечения.

Как и в любых человеческих отношениях, в психоанализе бывают периоды застоя, когда нет никакого развития, а временами все стремительно движется к финалу драмы. Я не мог отделаться от мысли, что сейчас именно такой случай, и Рэйко снова пришла ко мне потому, что ее подтолкнуло к этому какое-то кромешное отчаяние.

Она легла на кушетку, я оставил слабый свет и какое-то время не обращал на нее внимания.

Впервые мы остались вечером вдвоем в этой комнате. Я слышал прерывистое дыхание Рэйко, представлял страдальческое лицо с закрытыми глазами, но намеренно избегал на нее смотреть. Я был полностью удовлетворен, буквально переполнен удовлетворением.

Помолчав несколько минут, Рэйко наконец заговорила:

– Доктор, вы заперли дверь?

– Да, как всегда.

– Сюда точно никто не войдет?

– Не беспокойтесь, никто не войдет.

– Я так счастлива! Если бы вы только знали, как сильно я хотела сюда вернуться!

– И все же никак не возвращались.

– Я так виновата. Не знаю, как вымолить у вас прощение. Я эгоистка, по своей прихоти бросила лечение на полпути, делала что хотела… И все потому, что я очень грешна. Ведь так, доктор?

– В том, что вы не приходили лечиться, нет ничего плохого. В конце концов, вы свободны.

– Но почему? Доктор, почему вы предоставляете мне свободу действий? Это ваша вина, вы не должны были давать мне свободу! Вот почему я в таком состоянии…

– В «таком» – это каком?

Я окинул ее пристальным взглядом. Она больше не дрожала и дышала ровно. Только мягкие округлости грудей колыхались в такт дыханию и в полумраке выглядели поразительно рельефными.

– Так странно. Едва я сюда вошла, тиски на груди разжались, как будто все узлы, которые связывали меня, разом ослабли.

В подобных ситуациях я стараюсь не слишком прислушиваться к тому, что говорят пациенты. Нередки случаи, когда сочувствие к их жалобам приводит к обострению, а бывает, как сейчас: пациент говорит, что успокоился, но выказывать свою радость нельзя, поскольку это может спровоцировать повторение симптомов болезни.

– Это хорошо, – произнес я ровным тоном. – Теперь вы готовы отвечать на мои вопросы. – И, не дожидаясь ее ответа, продолжил: – Вы попросили Рюити спрятать вас, потому что вас преследовали. Но что именно вас преследовало?

От меня не ускользнула растерянность, на миг промелькнувшая в глазах Рэйко.

– Ножницы.

– Что вы имеете в виду?

– Меня преследуют ножницы. Я рассказывала вам о них еще давно, когда вы использовали метод свободных ассоциаций.

– Конечно, я помню о ножницах. Но сейчас это, наверное, метафора?

– Нет, не метафора. Доктор, говорю вам, меня чуть не убили ножницами.

– Как это?

В словах Рэйко я уловил нечто странное и, вместо того чтобы позволить ей рассказывать по порядку, решил применить метод вопросов и ответов, поступить как ястреб, который с высоты высматривает на земле зайца, медленно кружит, выжидая момента, чтобы резко броситься вниз.

– Позже вы расскажете подробно. А пока о ножницах… Почему именно ножницы?

– Потому что они просто оказались там.

– Какие именно ножницы?

– Секатор для цветов.

– А где были эти ножницы?

– О, тут все просто, доктор. Чтобы спрятаться, я некоторое время жила на Роппонги[16], в доме мастера икэбаны. Она обучает иностранцев.

– Вы говорите «спрятаться». Значит, вам какое-то время угрожала опасность?

– Нет, все было не так уж плохо. Но я вдруг возненавидела того молодого человека в черном свитере, о котором я вам писала. Однажды я тайком ушла из гостиницы в Кодзимати, где мы жили вместе, и переехала в этот дом.

– А молодой человек в черном свитере, от которого вы прятались, нашел ваше убежище и начал вас преследовать? Так часто бывает.

– Да, так часто бывает, – повторила Рэйко и, как ни странно, испустила вздох, в котором было что-то от триумфа. В нем проскальзывала замаскированная под отвращение гордость и волнение, скрытое под маской скуки. Так вздыхает при виде родителей ребенок, вернувшись после прогулки с обветренными красными щеками. – В тот день я стояла рядом с мастером, не училась, не помогала, просто любовалась красивыми движениями ее рук. Она очень милая, женственная… В дверь позвонили, я пошла открывать. Это был он. В левой руке я держала ножницы, случайно прихватила их по пути к двери.

– Когда-то портновские ножницы, теперь секатор…

– Что вы хотите сказать, доктор?

– Ничего, просто освежаю память. Пожалуйста, продолжайте.

Рэйко слегка нахмурилась – ее вдохновенный рассказ прервали на полуслове. Должен сказать, я сделал это намеренно. Возможно, она и правда держала в руке секатор, но цель моего вмешательства, с одной стороны, заключалась в том, чтобы удержать Рэйко от излишней драматизации, а с другой – я хотел заставить ее осознать превращения, связанные с символизмом ножниц.

– Когда я увидела в передней Ханаи – молодого человека в черном свитере зовут Ханаи, – у меня чуть сердце не остановилось. С его характером он способен на любое безумство и, раз уж ему удалось меня выследить, мог устроить что угодно.

– И что, он устроил какое-то безумство?

– Нет, в тот день он тихо ушел. Но перед этим угрюмо и назойливо умолял меня вернуться и жить с ним, говорил, что я единственная женщина в мире, которую он любит, угрожал, что, если потеряет меня, на этот раз ему придется покончить с собой. Ну как «угрожал»… – добавила она с меланхоличной улыбкой.

– Вы тогда почувствовали себя в опасности?

– В тот момент нет.

– А что с ножницами?

– О чем вы?

– Что случилось с ножницами? Вы же сказали, что он хотел убить вас ножницами.

– А-а… Да… Что же я с ними делала? Точно могу сказать одно: я держала ножницы в левой руке, когда шла к двери. Ханаи так напугал меня, что я совсем не помню, где потом их оставила. Как это объяснить? Память такая странная… До какого-то момента все четко, как в цветном фильме, а потом пленка вдруг обрывается. Я не хотела беспокоить хозяйку, мастера икэбаны, и вышла с Ханаи на улицу, мы прогуливались и болтали.

– Секатора у вас с собой не было, так?

– Доктор, я ничего не помню.

– Пожалуйста, попробуйте вспомнить. Вы сказали, что вас хотели убить секатором.

– Да… Но я ошиблась. Думаю, как только я увидела Ханаи, тут же спрятала ножницы. Я испугалась и была уверена, что Ханаи меня ими убьет.

– Но это ведь нетипично – убивать человека ножницами. Мы используем ножницы, чтобы резать, а не пронзать. Ножницы похожи на клешни краба: краб поднимает клешню, вытягивает ее и – чик – быстро что-то отрезает. То есть вы боялись, что Ханаи этими ножницами что-то отрежет. У женщин обычно отрезают волосы, но вы боялись совсем другого… Объяснение комплекса кастрации по Фрейду не всегда неоспоримо, но, похоже, ваш страх не связан с реальными событиями того дня. Унижение, которое вы испытали в детстве, когда с вас спустили трусики и дразнили: «Проигрушка, у нее уже все отрезали!», внезапно вернулось из-за Ханаи. Но мне кажется странным, что ваш гнев затем превратился в страх. Из-за этого детского воспоминания вы всегда боялись, что вас кастрируют ножницами, – очевидно, это один из факторов вашего отвращения к мужчинам. Также странно, что вы испытывали подобные чувства к Ханаи – я имею в виду, страх и отвращение к той штуке, которая есть у мужчин, а у вас нет. Ведь Ханаи-то импотент.

Ответ Рэйко раскрыл еще одну неприятную сторону ее личности: презрение к людям.

– В том-то и дело, что нет. Пока мы встречались, он излечился. И тут же стал мне противен до тошноты.

31

Должно быть, Ханаи, излечившись от импотенции, начал преследовать Рэйко – женщину, которая казалась ему незаменимой. Также можно предположить, что вскоре после исцеления Ханаи перестал нуждаться в Рэйко, бросил ее и отправился путешествовать в поисках острых ощущений от свободного секса.

«Не принимай за чистую монету все, что она говорит», – напомнил я себе. Мое недоверие основывалось на привычке соотносить рассказы пациентов с реальностью, и я давно взял за правило тщательно взвешивать как возможности, так и вероятность наступления того или иного события.

Например, вполне можно предположить, что Ханаи излечился от импотенции. Но что касается дальнейшей истории…

Не вызвано ли обострение истерии Рэйко тем, что Ханаи бросил ее? Я склонялся к этой версии. Такой удар по женскому самолюбию может привести к ужасным последствиям. На это указывало и навязчивое возвращение образа ножниц.

Я решил не отступать и с преувеличенным спокойствием продолжил задавать вопросы:

– Что вы почувствовали, когда Ханаи вылечился от импотенции?

– Я же говорю – только отвращение.

– Можете подробнее описать, что вы почувствовали в тот момент?

Ответ Рэйко оказался неожиданно откровенным:

– Возможно… я почувствовала, что меня предали.

– В чем было предательство?

– Он ужасно ревновал меня… Ревновал к «музыке», которую я начала слышать, возненавидел меня за это. А я считала, что он всегда будет мне верен.

– Что значит «верен»?

– Со мной он останется импотентом.

– Понятно. Значит, под предательством вы имели в виду это?

– Да. А потом…

Тут Рэйко осеклась. Продолжать сама она явно не хотела, поэтому я решил расспросить ее подробнее о том, как все произошло.

В конце концов я выяснил следующее. Как-то вечером они серьезно повздорили, к этому времени Ханаи уже был сильно пьян. Рэйко страшно оскорбила его, Ханаи разозлился и впервые за время их знакомства дал ей пощечину, а потом разрыдался. Они в одежде легли на кровать, Рэйко уже успокоилась и нежно гладила плачущего юношу по волосам.

Рэйко погрузилась в невыразимый экстаз, смесь удовольствия, грусти, опустошения и жалости к себе. Именно тогда Ханаи внезапно стал мужчиной.

Заметив это, Рэйко почувствовала отвращение, которое, по ее словам, превратило их отношения тем вечером в «настоящее изнасилование». Лично я сомневаюсь, что юноша, только что вернувший себе потенцию, мог совершить столь жестокий акт. Что, если Рэйко, используя это слово, пыталась выразить степень своего отвращения? В жизни она постоянно балансировала на грани между отвращением и желанием и, как следствие, была склонна описывать реальные события через призму своих фантазий, что я уже не раз наблюдал.

Проблема заключалась скорее в сильной, безудержной радости, которую Ханаи испытывал после полового акта, – радости настолько эгоистичной, что казалось, будто Рэйко для него больше не существует. Такое поведение противоречило утверждению Рэйко, будто Ханаи называл ее своей единственной возлюбленной и повсюду разыскивал. Но, спросив ее об этом, я, как это ни прискорбно, столкнулся с дьявольской природой этой женщины.

32

Я постарался заполнить пробелы в рассказе Рэйко, чтобы прояснить запутанные моменты. Но поскольку эти записи сделаны с ее слов, правдивость некоторых деталей может вызывать сомнения.

Когда Ханаи впервые в жизни продемонстрировал свою мужественность, у Рэйко возникла психологическая проблема. Она назвала это «отвращением», но такое слово не отражает всей сложности ее чувств.

Она сразу вспомнила Эгами Рюити, как он стремился заставить ее познать плотское удовольствие, приставал к ней снова и снова, чтобы она наконец-то услышала «музыку». С тех пор как «музыка» в ней прозвучала, все это больше не вызывало опасений. Но тем вечером Рэйко поняла: раз Ханаи обрел мужскую силу, скорее всего, сама она «музыку» уже не услышит. Получалось, что он будет играть с ней ту же роль, что и Эгами Рюити.

Однако она беспокоилась и по другой причине: как теперь поведет себя Ханаи, уверенный, что завоевал ее? Вдруг он начнет менять женщин как перчатки и, чтобы доказать обретенную мужественность, пустится во все тяжкие?

Рэйко не хотела продолжать с ним «нормальные» отношения, но при этом не была готова смириться с тем, что он уйдет к другой женщине. Что лишний раз доказывает, каким было ее основное желание: навсегда оставить Ханаи импотентом. Будь это возможно, она хотела бы, чтобы он, как и ее жених, поскорее умер. Но он уже излечился и полностью выбросил из головы мысли о самоубийстве.

Однако Рэйко, которой бурная радость Ханаи причиняла душевную боль, внезапно сменила тон и сделала вид, что дает ему полную свободу:

– Ты должен быть мне благодарен. В конце концов, это я тебя вылечила от болезни, которую никто не мог исцелить.

– Конечно, я тебе благодарен! Но твои ужасные колкости…

– Но все-таки не слишком радуйся.

– Почему?

– Скоро сам поймешь.

Ханаи нахмурился. Рэйко почувствовала, что говорить дальше незачем: она уже показала свою силу, задела его. И все благодаря легкому намеку, что Ханаи может быть полноценным мужчиной только с ней, а с другими женщинами он по-прежнему импотент.

Хватило одного взгляда на лицо Ханаи, чтобы понять, насколько этот намек его напугал. В ответ – очевидно, в том отчасти и заключался расчет Рэйко – он должен был очертя голову броситься к другим женщинам, хотя бы в знак неповиновения.

Так и произошло. Ханаи почувствовал себя хозяином положения, возгордился, с высокомерным видом заявил, что непостоянство – обычное дело для мужчины, переспал со случайно встреченной женщиной и осрамился с ней, как и с другими в прошлом. В этом нет ничего удивительного: такая неудача всегда настигает мужчин, которые слишком легкомысленно относятся к последствиям невроза, связанного с импотенцией.

Вряд ли имеет смысл говорить, какой прием оказала ему Рэйко, когда он вернулся, полностью сломленный. Она холодно и упрямо отказывала ему и в конце концов ушла.

В свете этого вывод напрашивался сам собой: если бы Ханаи при встрече с Рэйко схватился за ножницы или другие острые предметы, в какой-то мере его можно было бы понять, ведь эту опасную ситуацию создала она.

Но что заставило ее поставить всех в столь трагические условия, повлекшие за собой немало бед?

33

Пришло время опять прибегнуть к методу свободных ассоциаций.

Я велел Рэйко снова лечь на кушетку, положил блокнот на стол так, чтобы она не видела, и теперь ждал, когда она в тусклом свете лампы начнет говорить все, что придет ей в голову.

Наконец-то! Вот он, долгожданный момент, возможность, к которой я так долго стремился и готовился, – в полумраке поймать за хвост прекрасную белую лисицу! Из всех масок Рэйко именно эта лучше всего отражает ее истинную природу, думал я, скрывая глубоко в душе пылкую мечту, которая – глупо было бы отрицать – выходила далеко за рамки обязанностей психоаналитика.

Со временем мой кабинет стал для Рэйко настоящим убежищем, единственной тихой гаванью; возможно, так было и со мной – ведь я достаточно от нее натерпелся. Мы были одни в запертой комнате, полностью отрезанные от внешнего мира – ночной городской суеты, любовных признаний и ссор, неоновых вывесок, бешеных танцев, подмигиваний стоящих вдоль дороги уличных девиц, тощих кошельков бедных молодых людей, надетых ночью солнцезащитных очков, последних сеансов в кинотеатрах, витрин рано закрывшихся ювелирных магазинов с пустыми бархатными подставками для украшений, тихого шороха машин на ночных шоссе, грохота метро… В такой изоляции от человеческого хаоса наши души соприкасались, и это было, возможно, удивительным олицетворением идеального приюта.

Я был горд, как человек, которому больше нечего терять, и презирал всех мужчин, убежденный, что знаю Рэйко бесконечно лучше всех, кто познал ее плоть. Они могли побывать во всех складках ее тела, пробовать на вкус ее прекрасную кожу, но им никогда не проникнуть в ее глубины так, как мне, никогда не прикоснуться к источнику ее дрожи, ее самого тайного наслаждения. Лучшее тому доказательство – Эгами Рюити. И покойный жених. Или, совсем недавно, Ханаи.

Женское тело во многом напоминает большой город, огромный, сияющий в ночи мегаполис. Каждый раз, когда я возвращаюсь из Америки и смотрю в ночное небо над аэропортом, на громадный Токио, передо мной встает образ томно лежащей на боку женщины, и на ее теле блестят бисеринки пота…

Лежащая на кушетке Рэйко выглядела для меня именно так. В ее душе нашлось место и добродетелям, и порокам. Наверное, каждый мужчина что-то узнавал о тех и других. Но никому из них никогда не постичь всю полноту картины, ее истинную тайну. Мне казалось, будто я сижу в штаб-квартире разведки, которая располагает всеми данными об этом городе.

– Итак, говорите все, что придет вам в голову, – подбодрил я Рэйко и нацелил на страницу блокнота остро заточенный карандаш.

34

– Опять ножницы. Все время появляются ножницы. Мне кажется, я всегда искала «ножницы, исполняющие музыку», где же они?

Наверное, это как-то связано со смертью, – более того, иногда я думаю, что на самом деле ножницы – замаскированная коса Смерти.

Я раньше вам не говорила, но когда я была маленькой девочкой и принимала ванну вместе с отцом, на меня сильное впечатление произвел его пенис. Уверена, это случилось до того, как мальчишки с троюродным братом угрожали мне ножницами, – о них я рассказывала еще давно. Пенис был огромный, похожий на темный спелый плод, он казался мне зловещим, смотреть на него было ужасно неприятно. Я удивлялась, как он помещается в брюках отца. Ведь в женских телах нет ничего подобного.

Вот оно! Как же я могла об этом забыть?

В то время я играла с ножницами и сказала себе: «Да ведь это девочка!» Просто потому, что я раскрыла их несколько раз и увидела, что в промежности ничего нет. Взрослым о своем открытии я не рассказала – боялась, что меня будут ругать. Когда оставалась одна, повязывала на одно кольцо ножниц красную ленточку и разговаривала с ними. Я называла их Ножничка.

«Как поживаешь, моя маленькая Ножничка? Что сегодня будем резать? Цветную бумагу? Синюю? Белую? Фиолетовую? Желтую? Или зеленую? Бумага тебя слушалась? Она позволила красиво ее порезать? Как хорошо! Когда маленькая Ножничка с красной ленточкой улыбается, все с удовольствием дают себя порезать».

Я придумывала разные истории, песенки и время от времени напевала их себе под нос.

Однажды отец отругал меня: «Ножницы не игрушка!» Я подумала, что он, наверное, боится. И я сама испугалась до дрожи – вдруг однажды пораню его Ножничкой? Но потом я сказала себе: «Нет, ты не можешь порезать папу!»

Теперь я понимаю, что это было табу на инцест, которое превратилось в страх «порезаться» и страх перед запретом – «резать нельзя». Единственный, кого мне не разрешалось резать, – это отец. Но я имела право порезать любого другого мужчину, если только не любила его так сильно, чтобы заменить любовь, которую испытывала к отцу.

Я понимаю, что у моей зависти к пенису, которая особенно ярко проявилась в раннем детстве, и у комплекса кастрации, возникшего, когда я играла с троюродным братом и его друзьями, очевидно, один источник. Когда ножницы начинают по-настоящему любить, они должны перестать быть ножницами. Потому что, несмотря на свою функцию – резать, они не могут разрезать отца, объект настоящей любви… Уже в детстве я страдала от этого противоречия.

Думаю, у Ханаи и умирающего жениха в моем представлении все уже было «отрезано», а значит, от меня больше не требовалось ничего им «отрезать».

Когда к Ханаи вернулась потенция, я увидела в нем врага, возненавидела и решила, что своей рукой должна отрезать его мужское достоинство. В глубине души я хотела, чтобы он покончил с собой. Это ужасно, доктор! Я хотела, чтобы он умер.

– Что ж, я понял, – перебил я Рэйко и посмотрел на нее.

На ранних этапах лечения я видел в Рэйко довольно тусклый образ Отца и не слишком выраженный комплекс Электры, но в свете ее новой истории был вынужден признать, что ошибался. Однако меня не устроил ее слишком логичный рассказ: возможно, затронув тему своих отношений с отцом, она подкинула мне психоаналитическую приманку, желая в чем-то меня убедить.

И все же я решил не отказываться от свободных ассоциаций.

– Продолжайте, пожалуйста.

– Да… Когда я сказала, что Ханаи хотел убить меня ножницами, возможно, я имела в виду подсознательное желание понести наказание за свои греховные чувства. Он действительно приходил в дом мастера икэбаны, но у него не хватило бы смелости на такой поступок, это не в его характере.

Слушая гладкую речь Рэйко, я перечитывал свои записи с предыдущих сеансов. Вскоре у меня не осталось сомнений: Рэйко заговорила об отце, о котором никогда раньше не упоминала, чтобы обвести меня вокруг пальца, скрыть, к чему она на самом деле клонит.

Я молча дослушал ее, а затем резко, будто вонзая скальпель, спросил:

– Вы недавно встретились с пропавшим старшим братом, так?

35

Я никогда не видел на лице человека столь страшного потрясения.

Рэйко вскинула голову, кровь отхлынула от скул, глаза широко распахнулись, щеки втянулись, губы скривились – в мгновение ока она словно обернулась старухой на пороге смерти.

При виде того, какой невероятный эффект произвел мой вопрос, продиктованный интуицией и заданный наугад, я был ошеломлен не меньше.

– Но как… Как вы узнали, доктор?!

– Не важно как, я просто знаю, и все. Почему вы не сказали?

– Это просто… это просто… Это слишком ужасно!

– Здесь вас никто не услышит. И можете быть уверены, что я сохраню все в тайне. Чего вы так боитесь?

– Это просто… это слишком… Нет, доктор, это невозможно! Не заставляйте меня говорить такие ужасные вещи!

– Попытайтесь. Именно здесь кроются причины вашей болезни. Если вы не разберетесь с этим, ничего не изменится. Здесь не полиция. Даже если бы вы совершили преступление с точки зрения закона, я бы сохранил это в тайне. Кроме того, вы сами уже говорили, что все началось именно с этого, что источник проблемы – ваш брат. Мы с вами должны докопаться до сути. Договорились? Успокойтесь и рассказывайте, – с нажимом, на одном дыхании сказал я. – Ну же, говорите. Выздоровление Ханаи и все остальное – ложь, не так ли?

Рэйко, склонив голову, еле слышно ответила:

– Простите меня. Да, это неправда.

– И все свои несчастья, связанные с этой историей об импотенции, вы тоже придумали?

– Да.

Это прекрасно разрешило противоречие в истории с Ханаи: почему молодой человек, зная, что Рэйко сбежала, ни разу не пришел ко мне спросить о ней. Логичнее предположить, что именно он, увидев Рэйко, опьяненную «музыкой», был уязвлен до глубины души и после визита ко мне решил исчезнуть. Как же я сразу не обратил внимания на эту деталь?

– И когда вы сказали, что Ханаи преследовал вас и угрожал, это тоже была ложь?

– Да.

– И когда вы сказали, что хотели спрятаться от него у Рюити?

– Да.

– Вас ведь преследовал брат?

Рэйко устремила на меня полные слез глаза и кивнула.

36

В моей интуитивной победе был всего один изъян.

Недавняя встреча Рэйко с братом была не первой. На самом деле она встретила пропавшего брата еще до знакомства с Рюити.

В дальнейшей истории откроется зловещая правда. Как-то раз, когда Рэйко жила в общежитии женского университета S, ей сказали, что ее спрашивает мужчина. Она вышла и с удивлением узнала пропавшего брата.

Он выглядел как якудза и ничем не напоминал себя прежнего: угрюмый взгляд, кривая усмешка.

– Надо же, это ты! – только и смогла вымолвить Рэйко, после чего потеряла дар речи.

Брат рассказал мало и предупредил, чтобы она ничего не говорила семье: у него в столице своя жизнь, о которой родителям знать незачем. Он слышал, что Рэйко в Токио, учится в университете, вот и пришел. Он сказал, что очень по ней соскучился и обязательно хочет увидеться снова. Рэйко пообещала встретиться с ним в городе через несколько дней. Брат прозрачно намекнул, что нуждается, она дала ему немного карманных денег, и они расстались.

Эта встреча потрясла Рэйко, но трогательные воспоминания затмили все, так что она решила выполнить просьбу брата и ничего не сообщать родителям. Той ночью она не могла уснуть от избытка чувств.

Через несколько дней они встретились на Гиндзе[17], сходили в кино, вместе поужинали – все за счет Рэйко. Она была счастлива, что время от времени за нагловатыми манерами и речью брата мелькает тень его прежнего. И когда он пригласил ее к себе, в квартиру, которую временно снимал, она с радостью согласилась.

Небольшой многоквартирный дом находился в квартале Хякунинтё на Синдзюку. На первый взгляд все в маленькой квартире – кровать, электропроигрыватель, заставленная европейскими духами полка – выглядело опрятно. Едва Рэйко вошла в комнату, брат, всегда любивший чистоту, снял пиджак и принялся с бранью хлопать им по полке и покрывалу на кровати: «Черт! Только для виду прибирается!» – но лишь, наоборот, поднимал пыль. Рэйко и так догадалась, что квартира принадлежит женщине, а теперь по нарочито развязному поведению брата поняла, в каком жалком положении он оказался.

Брат был чисто выбрит, волосы прилизаны, но при этом выглядел он как будто грязным. Рэйко не нравилась его вызывающая улыбка. Ей хватало великодушия, чтобы посочувствовать таким переменам в его жизни, но между ними будто стояла непреодолимая преграда.

«Что мне делать? – спрашивала себя Рэйко. – Ведь как бы низко он ни пал, он все равно мой любимый брат».

Надо сказать, Рэйко почти не осуждала его образ жизни. Она даже находила забавным, что похожий на якудзу мужчина привел ее в обшарпанный многоквартирный дом – в романах и фильмах такие сцены не редкость. То, что этот мужчина был ее братом, делало ситуацию еще забавнее.

Но тут вернулась хозяйка квартиры, и все резко изменилось.

Это была вульгарная, ярко накрашенная женщина с нездоровым от выпивки цветом лица – не составляло труда понять, что она работает в баре. Брат представил Рэйко как младшую сестру, и дело приняло непредвиденный оборот.

Женщина пьяно захихикала в ответ, давая понять, что не верит ни единому слову, язвительно упрекнула, что он в ее отсутствие привел домой девку, а потом закричала:

– Младшая сестра! Да как тебе наглости хватает!

После этого они начали бросаться такими грязными оскорблениями, что Рэйко не выдержала и встала, чтобы уйти, но женщина ее не отпустила. Выставила сакэ, заставила выпить, брат тоже с отчаянным видом выпил, началось застолье, участники которого кричали друг на друга и пили без остановки.

– Говоришь, она твоя сестра? Ладно. Значит, между вами ничего нет? Раз ты настаиваешь, что она твоя сестра, давай закроемся здесь втроем и проведем вместе десять дней! Если она точно твоя сестра, тебе должно быть все равно, потому что ты даже не захочешь к ней прикоснуться.

– Конечно, мне все равно, – отозвался брат, но его злые глаза тревожно сверкнули.

– Если сестра, значит ничего к ней не чувствуешь, – твердила женщина. – Сначала я хочу лично убедиться, а потом отпущу ее. Но это произойдет не скоро.

Чем сильнее оба напивались, тем ожесточеннее спорили и бесконечно мусолили одну и ту же тему. Рэйко уже не понимала, как долго все это слушает.

– Если сестра, значит ты к ней ничего не чувствуешь. Очень хорошо, только непонятно, чем докажешь. Где доказательства, что она сестра? Вот была бы у тебя выписка из посемейной книги – тогда другое дело!

– Ну нечем мне доказать, нечем. Но она сестра, ничего не поделаешь.

– А раз нечем доказать, как я могу быть уверена, что она твоя сестра? Так я тебе и поверила! Но если хочешь доказать, это очень просто. Можете у меня на глазах лечь вместе – всего-то делов.

– Ты с ума сошла? Если мы переспим, значит она мне не сестра?

– Естественно. Ты ведь все-таки не животное.

– И как ты поймешь, что она мне не сестра? Даже если мы переспим, сестра все равно останется сестрой!

– Забавно! Тогда у меня даже не будет повода злиться. Я злюсь, потому что вы оба нагло врете, но если мы зайдем так далеко, тогда выйдет, что вы честные, а я дура. «Даже если мы переспим, сестра все равно останется сестрой»! Надо же, как удобно устроились!

– Говорю тебе, мы брат и сестра, и точка! Какая разница, удобно или неудобно? Ну, говори! Ты ведь очень хочешь, чтоб она была моей любовницей, а не сестрой? Я уж вижу! Ну, мы сделаем, как ты хочешь! Но это не изменит того, что моя сестра – моя сестра, и доказать это невозможно!

Эта ругань не предвещала ничего хорошего, и напивались оба мрачно, зловеще, будто с наслаждением падали в бездну. Рэйко поразило, что брат ни разу не ударил сожительницу. Рэйко слушала, и у нее складывалось впечатление, что они обсуждают самый темный из основополагающих принципов человечества. Женщина с остервенением насмехалась над тем, что без документа из госучреждения ничем не докажешь родство между братом и сестрой. Она обвиняла брата Рэйко во лжи и измене, – похоже, ей больше хотелось верить в сексуальную связь между ними, чем в родство. В то же время ей казалось, что так она косвенно и безжалостно проверяет на прочность свои отношения. Чем сильнее разгоралась ее ревность, тем больше она желала, чтобы подозрения оказались правдой. А поскольку эта женщина была не из тех, кто позволяет себя обманывать, она была полна решимости во что бы то ни стало получить весомые доказательства.

– Что я в тебе ненавижу, так это твое постоянное вранье! Ты считаешь, что можешь меня обмануть! Строишь из себя святую невинность! «Сестра, сестра»! Да кому ты врешь, вы совсем не похожи!

– И что ты хочешь, чтобы мы сделали? – Брат Рэйко побагровел от гнева, но говорил на удивление спокойно. – Переспали при тебе? Этого ты хочешь?

– Да! Тогда конец этим вракам!

– А если она не возбудится, что тогда?

– Тогда я поверю, а то так можно сомневаться вечно.

– Лучше бы ты просто обошлась без нелепых подозрений и поверила, что она моя сестра!

– Ни за что! Ненавижу обманщиков!

– Что ж, смотри!

Рэйко почувствовала, что разговор принимает опасный оборот, и в поисках защиты прижалась к спине брата. Но, к ее огромному удивлению, на словах «что ж, смотри» тот обернулся и протянул к ней руку. Увернуться она не успела, а в следующую секунду оказалась в его объятиях и получила бесконечный поцелуй, от которого захватывало дух. Это был стыдный, страшный поцелуй, но такой невыразимо сладкий, что у Рэйко потемнело в глазах.

– Не так! Не так! – закричала женщина, кривя ярко накрашенный рот. – Так не пойдет! Даже брат с сестрой иногда так целуются в шутку! Да, вы те еще брат и сестра! Врете до самого конца! Какой дурак вам поверит?

Конечно, выпивка сыграла свою роль в этих нелогичных заявлениях, рожденная ревностью ссора продолжалась, только два упертых спорщика поменялись ролями: женщина теперь утверждала, что Рэйко действительно сестра ее любовника, а тот, отвернувшись, отрицал их родство.

У Рэйко с непривычки к алкоголю ужасно разболелась голова, и она уже не понимала, где находится: ей казалось, будто ее вытолкнули под лучи яркого света на маленькую сцену, и все виделось ей абсолютно нереальным.

– Еще! Еще! Ты пока ей слишком брат, лживый ублюдок! – кричала женщина, стуча бокалом по столу.

Рэйко в полузабытьи почувствовала, как руки брата расстегивают ей лифчик и обнажают грудь, потом он прикусил зубами ее сосок. Издалека доносился пронзительный женский крик: «Еще! Еще!» А потом тело пьяного брата, раскаленное, словно горящие угли, упало на нее.

37

Признаться, в этот момент меня постигло острое разочарование: только я подумал, что преуспел в исследовании темных глубин подсознания Рэйко, как столкнулся с реальным событием, напрочь лишенным и изящества, и таинственности. На первый взгляд, здесь не было ни следа психологии или разумности: разве можно увидеть в столь ужасном деянии что-либо, кроме животного поведения, вызванного пьяным угаром и полным отчаянием?

Конечно, это не означает, что поступок был импульсивным. Нормальный мужчина не станет под влиянием момента насиловать родную сестру, да еще и на глазах другого человека. Если бы мы проникли в подсознание брата Рэйко, то, несомненно, обнаружили бы извращенную, мазохистскую любовь к младшей сестре, и стоило ему сорвать перед ней покров со своей жалкой, развратной жизни, эта любовь вылилась в агрессию и изнасилование. Пожалуй, этот поступок можно считать его местью самому себе.

Я опять вспомнил Бинсвангера, основоположника направления психоанализа под названием «дазайн-анализ». Он вдохновлялся экзистенциальной философией Хайдеггера и Ясперса[18], и в основе своей его концепция противопоставлена некоторым аспектам классического психоанализа (например, отрицанию важности духовной любви или позитивистским предрассудкам); она есть не что иное, как научная попытка дать новое видение человеческого существа, вернуться к простому пониманию глубинного опыта любви, который имеется у каждого из нас. Как бы то ни было, мы знаем: любовь – это сверкнувшая в душе человека молния, вспышка яркой небесной синевы в темноте ночи.

Таким образом, животное поведение брата Рэйко нельзя считать любовным актом (в обычном смысле этого слова), однако сама она сумела разглядеть в этой ужасной и унизительной ситуации бледное отражение «единства Эго и реальности». И поскольку все случилось столь ужасно и плачевно, Рэйко, очевидно, еще яснее постигла, как на сознательном, так и на бессознательном уровне, что мечта о любви к брату, которую она так долго лелеяла, не могла осуществиться ни в какое другое время.

Мне бы хотелось напомнить читателям об одном моем наблюдении, упомянутом в начале этих заметок, которое я просил запомнить: «Мир сексуальных желаний человека безграничен, его так просто не понять, в нем нет общего для всех представления о счастье».

Я не хочу сказать, что в бездне ужаса и позора Рэйко открыла для себя сладчайшее плотское наслаждение, ведь даже после этого у нее не было признаков мазохизма. Просто за поступком брата, настолько далеким от нормы, она не увидела ничего странного – за ним скрывалась пронзительная нежность. В детстве именно ласки брата приобщили Рэйко к удовольствиям, и с тех пор в ней тайно расцветало все, что готовило ее к невыразимому акту, который можно совершить, лишь преступив законы человеческого мира. К акту, который глубоко противозаконен, а потому невозможен иначе, кроме как в противозаконных обстоятельствах; акту, природа которого, подобно кошмару, может проявиться только в мучительном приступе лихорадки.

И Рэйко, и ее брат осознавали невозможность этой любви, которая могла свершиться только через смерть или тяжкий грех. Поэтому Рэйко, отбросив свойственное порядочной девушке целомудрие, подсознательно готовилась ради этого наслаждения пойти на любое бесчестие.

С определенной точки зрения этот акт, в силу своей чудовищности, выходил за рамки непристойного и обретал величие священной церемонии. Тем вечером Рэйко через жестокость, которой она подверглась, открыла для себя великую тайну сексуальных отношений и нежности любви – в их основе лежит неприкосновенная сакральность.

В своих рассуждениях я очень далеко ушел от психоанализа, но, поняв, в чем кроются причины фригидности и истерии Рэйко, уже не мог отделаться от мысли, что любая ложь, даже самая заурядная, таит под собой темные бездны человеческой души. Любой, кто пережил опыт, подобный опыту Рэйко, в дальнейшем почти наверняка столкнется с такими же злоключениями, что и она.

На самом деле между священным и непристойным есть одно сходство – то и другое «неприкосновенно». Дальше читатель увидит, как беспримерный позор Рэйко в ее воспоминаниях превратился в святость.

Рэйко толком не помнила, как сбежала из квартиры брата и его любовницы.

Условия в общежитии женского университета S были роскошными; в комнате студентки жили по двое. Рэйко вернулась перед самым закрытием дверей. Соседка, увидев ее, бледную и едва стоящую на ногах, хотела по доброте душевной помочь, но Рэйко оттолкнула ее, и та с истинно женским коварством отомстила:

– Я сегодня узнала новости, – похоже, комендантша с тебя глаз не спускает! Я так возмутилась, когда услышала эти сплетни! Говорят, старший брат, который приходил к тебе на днях, на самом деле не брат, а твой любовник-бандит. И знаешь, что заявила эта старая дева? Что это большая проблема для дальнейшего обучения, что нельзя закрывать на такое глаза, ведь в университет S принимают девушек из хороших семей… В общем, комендантша, похоже, в бешенстве. Это пугает, мы как будто вернулись в довоенные времена.

Незачем говорить, что эти слова больно ранили Рэйко.

Она думала, что не сможет уснуть этой ночью, но тут же провалилась в беспокойную дрему, из которой ее то и дело выдергивали мучительные кошмары. Утром у нее разболелась голова, идти на занятия не хотелось, но и оставаться в общежитии, чтобы отдохнуть, было рискованно – комендантша могла что-то заподозрить. Вдобавок Рэйко боялась, что брат явится просить прощения за вчерашнее, поэтому заставила себя пойти на занятия и рассеянно слушала лекции.

Приближались выпускные экзамены, Рэйко занималась, замирая от ужаса и смутной надежды, что брат снова придет в общежитие. Однажды, пересилив себя, она по памяти отыскала злополучную квартиру и узнала, что брат с любовницей съехали.

Ее мучил вопрос: почему он не приходит? Теперь, когда Рэйко не знала его новый адрес, в душе ее опять проснулось странное влечение к нему.

Воспоминания о той страшной ночи понемногу менялись. Рэйко изо всех сил старалась не вспоминать, не вспоминать и все-таки неизменно возвращалась мыслями к тому, что случилось. Она стремилась очистить свои воспоминания от грязи, хоть немного приукрасить их ради своего спасения, отмыть память. Она решила считать все сном. Но в этом сне брат-злодей не мог насиловать младшую сестру после пьяной ссоры с вульгарной любовницей, порочное воспоминание должно было перевоплотиться в символическое и священное видение.

В этом видении брат Рэйко был жрецом, а она сама – юной непорочной девой (на самом деле, как я уже говорил, девственницей она не была). Но священная и ужасная церемония не могла состояться, пока они были вдвоем – ей был необходим суровый очевидец. Эта роль была возложена на сожительницу брата, голосистую женщину из бара, воплотившую в себе все запреты, обвинения и осуждение со стороны общества.

Тесная квартирка, где все произошло, в глазах Рэйко постепенно превратилась в святилище при небольшом храме – оттуда исходил таинственный свет, четко обрисовывая три фигуры.

Замысел брата Рэйко сделать свидетелем этой сцены любовницу, которая содержала его, состоял в том, чтобы показать ей, охваченной примитивной ревностью, иное измерение сексуальности – священное измерение за рамками обычного брака, за гранью правил и здравого смысла. И Рэйко, которая вначале отвергла его, сквозь алкогольный туман бессознательно разглядела план брата, а затем и приняла. Когда рука брата коснулась ее юбки, она крепко зажмурилась и вдохнула аромат его молодого тела, которое всегда казалось ей таким близким.

Свидетельница, олицетворение осуждающего общества, недобрым взглядом следила за происходящим. Когда брат собрался изнасиловать Рэйко, эта свидетельница восторжествовала, но в следующий миг удача изменила ей, и ее победа обернулась поражением. Интуиция подсказала ей: «Эти двое, готовые на моих глазах слиться в любовном соитии, действительно брат и сестра». Развратная женщина задрожала от страха и поспешно протянула руку, чтобы их удержать. Но внешний мир в глазах Рэйко и ее брата уже исчезал, и они, оставив свидетельницу на земле, погрузились в бездонную пучину. Женщина узрела бездну, у нее потемнело в глазах, она оцепенела. Она чувствовала, что уже слишком поздно останавливать их…

Это было чудо, которое могло явиться лишь в бледном свете храма. Даже если бы свидетельница вышла на улицу и рассказала об этом всем и каждому, ей бы не поверили. Эта женщина, оказавшаяся между обществом и чудом, была обречена на одиночество. Но она сыграла важную роль. Не важно, что ей никто не поверит или что она сама не верила своим глазам: дабы чудо свершилось, ему нужен свидетель.

После этого все в мире для Рэйко утратило смысл. Она логично подозревала, что брат сгорает от стыда за свой поступок и скрывается где-то в Токио. Поэтому об отъезде из столицы не могло быть и речи. Вернись Рэйко домой и выйди замуж, она навсегда лишится возможности увидеть его снова. А пока она остается в Токио, не исключено, что в один прекрасный день он опять предстанет перед ней во всем блеске развратного божества.

38

Историю о том, как Рэйко после окончания университета, несмотря на возражения родителей, устроилась в крупную внешнеторговую фирму и встретила там Эгами Рюити, я поведал раньше.

Оставался один вопрос: что символизируют ножницы, которые так часто появлялись в ее ассоциациях, будто намекая на свое особое значение? Я был полон решимости продолжать расспросы.

В книге одного этнографа я прочитал, что ножницы, которыми женщины пользуются при шитье, когда-то считались символом женственности. Например, в синтоистском святилище Арахабаки, расположенном рядом с крепостью Тага неподалеку от Сиогамы, в мужском храме почитают фаллический символ, а в женском выставлены ножницы.

Наконец-то я понял, почему Рэйко в своих ассоциациях прибегала к этому символу: с его помощью она стремилась навести меня на догадку о конечной истине. Разумеется, она не пыталась навязать мне желаемую мысль, но все же использовала символ не бездумно. Это очень интересный момент, и, пожалуй, он привел к открытию в психоанализе – по крайней мере, в том, что касается случая Рэйко. Я бы сформулировал так: у личности с высоким уровнем истерии подсознание не пассивно – такая личность бессознательно использует символы, извлеченные из глубин сознания.

Подобно тому как немой человек машет платком, призывая на помощь, Рэйко уже давно подавала сигналы бедствия, которые я, в силу своей непонятливости, не сумел расшифровать.

Что же означали ножницы?

В эпизоде, о котором Рэйко хотела мне рассказать, они предстали не столько символом, который мог бы исследовать психоаналитик, сколько трансцендентным предметом. В ее восприятии ножницы уже не были повседневными инструментами – они стали частью мира, отделенного от человеческого общества, даже противостоящего ему, мира опасных «вещей».

– Кажется, я готова рассказать вам все о ножницах… Когда я оказалась в такой ситуации с братом, я думала, что схожу с ума, в душе царил хаос. Я не знала, что чувствую. Ненависть, стыд или тоску по силе рук, которые так жестоко держали меня? Я уже ничего не понимала. Сейчас, когда я об этом вспоминаю, мне кажется, что у меня возродилось чувство, которое появилось после того, как я увидела любовный акт брата с тетей, – чувство, которое я все эти годы носила в сердце. Но тогда я была не в состоянии что-то анализировать… Я не солгу, если скажу вам, что злобный взгляд этой женщины вгонял меня в ужас и панику, в голове билась единственная мысль: вырваться из объятий брата и бежать из квартиры… Брат держал меня стальной хваткой, я тщетно сопротивлялась, мотала головой, и вдруг краем глаза заметила, как что-то сверкнуло… Рядом с кроватью висели полки. Среди книг и безделушек, валявшихся в беспорядке, блестели металлические ножницы… Я незаметно попыталась дотянуться до них правой рукой. Когда мне удалось ее освободить, я поняла, что брат больше не держит мои руки, хотя вес его тела, прижатого к моей груди, по-прежнему не давал мне двигаться. Быстро, чтобы не заметила женщина, я схватила ножницы и сунула их под подушку. В комнате царил полумрак, женщина была сильно пьяна и смотрела мимо. Я была в панике, но небольшая часть моего разума оставалась холодной как лед и рассуждала с ужасающей ясностью: «Ладно! Я немного подожду. Но как только он попытается довести все до конца, я убью его этими ножницами. Если я хорошо замахнусь и ударю его в шею, он точно умрет. А потом я убью себя. Когда брат и сестра умирают таким образом, они обязательно встретятся в другой жизни, после перерождения. И тогда наши истинные мечты сбудутся»… Но потом я сказала себе, что такие расчетливые рассуждения в подобных обстоятельствах преступны. В этом заключалась моя ошибка. Если бы я действительно хотела убить брата, мне следовало сделать это сразу, как только я схватил ножницы… Я крепко сжимала ножницы под подушкой, но так и не смогла… Ах, доктор, я не смогла пустить их в ход! Эти ножницы должны были привести меня на небеса, а вместо этого ввергли в ад. И все потому, что я ими не воспользовалась! Почему я не смогла ими воспользоваться? Каждый раз, когда задаю себе этот вопрос, внутри все леденеет, даже сейчас. А все потому, что нежные движения пальцев брата, несмотря на всю жестокость его поступка, вернули мне ощущение, которые я испытала в девять лет. То незабываемое, восхитительное ощущение, которое, к своему стыду, я так страстно желала повторить… Ножницы в моих пальцах задрожали в унисон с грязными мыслями, через подушку я услышала тихий, нежный стон этого инструмента, предавшего мою совесть. Я ненавидела эти ножницы. Все из-за них. Они не сработали, вот и случилось такое! Не в силах удержать в пальцах тяжелые ножницы, я позволила им соскользнуть в щель между кроватью и стеной. Они беззвучно упали в темную бездну… Доктор, именно тогда я стала безнравственной, порочной женщиной. Я упала в ад. Не из-за кого-то – из-за этих ножниц!.. С тех пор ножницы часто являлись мне во сне, проникли в лучшие детские воспоминания, стали символом угрозы, которая постоянно давила на мое сознание. Вы понимаете меня?

Я затаив дыхание слушал исповедь Рэйко.

Ее признание было воплощением обнаженной правды. Усомниться в этой правде означало перечеркнуть весь мой опыт психоаналитика, все сеансы, которые я провел со множеством пациентов.

– Понимаю. Спасибо, что доверились мне, – я знаю, что рассказывать о таком очень тяжело, – взволнованно произнес я, отбросив показное сострадание и профессиональный тон, не скрывая эмоций. – Итак, загадка решена. После этого все, что с вами происходило, можно свести к одной навязчивой идее: избавиться от воспоминаний о том вечере, снова стать нормальной женщиной, любой ценой вырваться из этого ада. Да, я понимаю… Но этому желанию всегда мешала фригидность, и эта борьба усугубила симптомы истерии. Грубо говоря, фригидность – это запрет, который вы неосознанно поставили своему разуму и воле, чтобы сохранить в неприкосновенности память о восхитительной «музыке», которой наслаждались вместе с братом… Да, именно так: вы имели несчастье услышать музыку ада. С тех пор каждый раз, когда вы пытаетесь от нее уйти, ваши уши отгораживаются от любой музыки. Иногда мелодия возрождается в вас, но для этого нужно оказаться на пике страдания или священного ужаса, то есть в условиях ада: посвятить себя умирающему, чье тело источает зловоние, или позволить несчастному импотенту трогать вас. Лишь такие адские ситуации освящают вас и, сливаясь с воспоминаниями о том вечере, вновь воскрешают музыку. Тогда как светлая мелодия этого мира не достигает вашего слуха, что вполне объяснимо… Что ж, теперь мы можем приступить к решению проблемы. Не сразу, но я обязательно помогу вам услышать светлую музыку. Пожалуйста, доверьтесь мне.

Я удивлялся своей решительности, ведь у меня пока не было ни плана действий, ни уверенности в успехе.

– Слушайте меня внимательно. Отныне вы должны относиться ко всему спокойно, вам нельзя изводить себя, считать порочной. Не принуждайте себя избегать этой адской музыки, иначе истерия непременно вам отомстит, но не причиняйте боль другим, пытаясь услышать ее любой ценой.

– Я поняла. Спасибо, – кивнула Рэйко; ее щеки были мокрыми от слез. – Правда… Не знаю, как вас благодарить. Вы так добры ко мне, недостойной. Понимаете, доктор, я очень страдала, пока не рассказала вам все. Думаю, все, что произошло с нашей первой встречи и до сегодняшнего дня, – это следствие моих напрасных усилий, отчаянных попыток не проговориться. Я так рада, что наконец-то вам рассказала. Как думаете, доктор, теперь я смогу стать счастливой?

– Не стану сейчас обещать. Нам еще предстоит долгий путь, ни в коем случае нельзя торопиться. Мы будем действовать очень осторожно. Но иногда вам придется потерпеть жесткие методы лечения.

– Есть методы еще жестче?

– Если потребуется. Но теперь у вас есть силы это выдержать, – сказал я, глядя на нее с тем безграничным состраданием и нежностью, которые мы испытываем к самым уязвимым пациентам.

В одно мгновение мое сердце освободилось от всего, что хотя бы отдаленно напоминало любовь к Рэйко, и чувства, от которых меня когда-то бросало в жар, теперь казались легкомысленными.

Перед тем как проводить Рэйко, я ненадолго оставил ее одну в кабинете, чтобы поговорить с Рюити. Конечно, он не пошел ни в какое кино, а терпеливо ждал в приемной и при виде меня нервно вскочил на ноги.

– Все будет хорошо. На ее долю выпало много несчастий, гораздо больше, чем я мог себе представить. Вы единственный, кто может сделать ее счастливой. Для этого… слушайте внимательно. Это запрещено, но, учитывая серьезность ситуации, я сделаю исключение. Мне нужна ваша помощь, поэтому завтра я расскажу вам, что было на сеансе. Только не говорите Рэйко. Обещайте, что не будете ни о чем ее расспрашивать, особенно сегодня. Прошу вас, обращайтесь с ней нежно и заботливо. Конечно, если вы все еще любите ее.

– Да, – четко ответил Рюити, и этот короткий, честный ответ еще больше расположил меня к нему.

На следующий день во время обеденного перерыва в клинику примчался запыхавшийся Рюити.

– Доктор, прошу вас, не заставляйте меня больше ждать, рассказывайте скорее!

– Сначала скажите, как Рэйко провела ночь.

– Спала спокойно, как ребенок. Раньше я не видел у нее во сне такого расслабленного лица.

– Прекрасно.

Я провел его в кабинет и подробно все рассказал.

Хочу заметить, что женская интуиция – удивительная вещь. Со вчерашнего вечера Акэми была очень приветлива: любезно поздоровалась с Рюити, тепло общалась со мной. К ней наконец-то вернулась прежняя профессиональная доброжелательность, которой мне так не хватало.

Выслушав мой рассказ, Рюити и не подумал отказываться от Рэйко из-за ее прошлого, – наоборот, он искренне ей сочувствовал, и я все больше убеждался в щедрости его души.

– Доктор, что вы собираетесь делать дальше? Я готов помогать всем, чем смогу.

– Нам нужно найти брата Рэйко и устроить им встречу в нашем присутствии.

– Что? Это так рискованно…

– Рискованно, да, но другого выхода нет.

– Но мы даже не знаем его адреса.

– Да, это проблема.

Я пока не представлял, как отыскать брата Рэйко в городе с населением десять миллионов человек. Но вскоре он сам предоставил нам такую возможность.

39

После тяжелого сеанса, на котором все прояснилось, жизнь Рэйко начала меняться к лучшему.

По крайней мере, теперь она вела простую жизнь девушки из провинции, которая устроилась на работу в столице и скромно готовится к будущему замужеству. Бесконечный разрушительный кошмар, в котором она так долго пребывала, развеялся. Рюити помог Рэйко устроиться в небольшую компанию, и она сняла комнату в приличном пригородном пансионе. Обоим пошло на пользу, что они теперь не работали вместе, и жить вместе им тоже пока не стоило. Я посоветовал на какое-то время разъехаться, – к моей радости, они последовали этому совету. Я же окончательно убедился, что за моими советами не было и намека на ревность.

Талант Рэйко манипулировать и обманывать не ограничивался психоанализом – она водила за нос и своих родителей. Прошло четыре месяца с ее возвращения в Токио после смерти жениха, и все это время она постоянно писала им в Кофу, в том числе пока была с Ханаи.

У женщин всегда есть верные друзья. Под предлогом того, что из-за сложных обстоятельств она сейчас не может дать родным настоящий адрес, она уговорила отзывчивую школьную подругу помочь ей: сделать вид, будто Рэйко живет у нее, получать и передавать ей почту и денежные переводы из Кофу. Сама же она придумывала разные отговорки, чтобы родители, которые волновались за нее, не приезжали в Токио. Меня поражала ее изобретательность, но добропорядочного Рюити я решил в эти подробности не посвящать. Люди, независимо от пола, способны на любые уловки ради сексуального опыта, и, конечно, чтобы получить этот опыт, используют свои сильные стороны. Но такие уловки далеко не всегда признак неискренности или коварства, особенно когда цель чиста. Как штабной офицер с опытом шпионажа может быть прекрасным отцом и мужем, так и ложь Рэйко, по моему мнению, не причиняла вреда Рюити: во всяком случае, я достаточно доверял своей пациентке, чтобы так думать. Впрочем, не отрицаю также, что хотел держать некоторые секреты Рэйко в тайне от Рюити.

В посланиях к родителям Рэйко всегда писала одно и то же: «Оставьте меня в покое еще на некоторое время. Если я увижу вас, моя боль вернется, а вместе с ней и прежнее состояние, которое опасно для меня. Люди, у которых я остановилась, очень ко мне добры, вам не о чем беспокоиться. Мне постепенно становится лучше, просто нужно еще немного потерпеть. А пока, пожалуйста, не трогайте меня. Обещаю, что буду и дальше вам писать. Если сейчас вы не послушаете меня и приедете, случится непоправимое. И мне очень нужны деньги, прежде всего, чтобы отдохнуть душой, так что присылайте сколько сможете, пожалуйста!»

В Токио родители на такие манипуляции не поддаются, но в провинции все еще немало зажиточных семей, которые без возражений выполнят подобные требования дочери. К тому же после смерти жениха Рэйко родители старались беречь ее, словно хрупкую фарфоровую статуэтку.

40

Теперь я расскажу, как спустя три года после того ужасного случая с Рэйко мы разыскали ее брата. Впрочем, все по порядку.

Я сомневался, что брат Рэйко до сих пор в Токио. Если же он все еще здесь, нетрудно представить, в какой дыре он мог оказаться, при его-то образе жизни. Однако все мои попытки придумать, как его отыскать, заводили в тупик: я ведь всего лишь психоаналитик, и сколь велики были мои познания о темной стороне человеческой души, столь же мало я знал о темной стороне общества.

Между сезоном дождей и серединой лета симптомы истерии у Рэйко утихли. Она стала ходить в бассейн с Рюити, и к ней вернулся здоровый вид. Рюити по моему совету сохранял с ней платонические отношения и по возможности избегал физической близости (даже если ее раздраженно требовала Рэйко). Казалось, все идет неплохо. Но не стоит и говорить, что мы не решили проблему полностью. Сексуальное воздержание пошло Рэйко на пользу, позволило ей избавиться от навязчивых мыслей о своей фригидности, и это было хорошо. Но впоследствии у нее могла возникнуть новая навязчивая идея о полном излечении, что наверняка привело бы к печальным последствиям. Ведь стоит Рэйко убедиться, что Рюити все еще не способен доставить ей удовольствие, уныние и разочарование опять ввергнут ее в бездну отчаяния. Я не настолько оптимистичен, чтобы по ее спокойному виду решить, что она уверенно идет по пути выздоровления. Нужно было поскорее принять какие-то меры.

Летом я по-дружески общался с Рюити и Рэйко, гулял с ними по городу, и Акэми ничего не имела против. Время от времени мы вчетвером ходили в кино. Впервые за всю практику у меня завязались такие отношения с пациентами. Акэми больше не язвила насчет Рэйко, и порой, словно желая загладить вину за прежнее поведение, говорила:

– Люди, которые так часто лгут, как эта бедная девочка, слабые по характеру, уязвимые, они достойны сочувствия. Вот я никогда в жизни не лгала. Думаю, это потому, что я сильная женщина!

Я с ней не спорил. Но не нужен психоанализ, чтобы понять: из всей людской лжи самая беспардонная – это заявление «никогда в жизни не лгала».

Я чувствовал, что в своих исследованиях приближаюсь к поворотному моменту. Хотя дазайн-анализ с его бесспорным пониманием сущности человеческого бытия прекрасно сочетал научные и гуманистические методы, в терапевтическом смысле у него были слабые места. С экзистенциальной точки зрения «нормальные» и «ненормальные» движимы одним желанием – «достичь любви во всей ее полноте», поэтому невозможно, подобно Фрейду, провести жесткую границу между нормой и болезнью, как ее понимает психоанализ. Одним словом, сторонники дазайн-анализа поторопились с отказом от эмпирических методов, которые они считают ограниченными.

Оглядываясь назад, я вспоминаю наши сеансы с Рэйко и вынужден признать: чтобы довести лечение до победного конца, в той или иной степени необходимо вмешательство «реального мира». Возможно, для ученого в моем лице это было поражением, но для возвращения утраченной пациентом связи с жизнью требовалось содействие настоящей, ничем не приукрашенной реальности – своего рода электрошок. Нечто должно стать катализатором, собрать воедино все, что было разложено на части во время сеансов, и помочь пациенту вновь стать цельной личностью. Разумеется, такому жесткому синтезу должен предшествовать глубокий анализ. Сложность в том, что, в отличие от лечения, которое в кабинете терапевта может продолжаться почти бесконечно, для этого окончательного синтеза нужно дождаться особого события. Лишь тогда синтез будет возможен.

Одним душным сентябрьским утром в клинику вдруг позвонила Рэйко.

– Здравствуйте. Это Рэйко.

– Как вы себя чувствуете?

– Спасибо, хорошо. Доктор, вы смотрели вчера вечером документальную программу на канале МФК? Она начинается в пять минут десятого.

– Нет, не смотрел.

– Как только я это увидела, хотела сразу позвонить, но постеснялась беспокоить вас так поздно. Поэтому звоню сейчас. Передача называлась «Истинное лицо Санъя», это был репортаж о беспорядках на прошлой неделе в квартале, где живут поденные рабочие.

– Значит, вы теперь смотрите такие передачи?

– Это еженедельная программа, очень популярная, потому что в ней говорят о вещах, которые обычно не показывают открыто. Вы не знали?

– Нет, даже не слышал.

– Доктор, благодаря этой передаче я наконец-то нашла брата.

– Как это?

– Там показали крупным планом лица людей, участвовавших в нападении на полицейский участок. Среди них я узнала брата. Я видела его своими глазами, это был он. Я не могла ошибиться. Доктор, я теперь знаю, где он живет. Вы ведь тоже его искали?

41

Не стану подробно описывать, как мы готовились к походу в этот опасный район. Требовалась предельная осторожность: я слышал, что ходить туда в обществе женщин очень рискованно. Рэйко собиралась пойти в любом случае, а вот Акэми я предпочел бы оставить дома. Но она с упрямством подростка заявила, что все равно пойдет, хотя бы из солидарности с нашей маленькой компанией.

– В случае чего я смогу вас защитить. Возьму шприц со снотворным и, если кто-нибудь попытается на вас напасть, подкрадусь сзади и сделаю укол! Вы же знаете, как хорошо я умею делать уколы!

– Не говори ерунды. Можешь пойти с нами, если будешь слушаться.

Мы с Рюити договорились, что каждый поищет того, кто сможет нам посодействовать. Я обратился за помощью к журналисту из еженедельного журнала – мы подружились после его репортажа о психоанализе, – и он познакомил меня с человеком, который должен был провести нас по району и позаботиться о нашей безопасности. Этот человек, один из уличных боссов в Санъя, близко знал некоего «старика», уже много лет державшего под контролем наем тамошних рабочих, и уже обращался к нему за подобными услугами. Он пообещал мне, что этот «старик» поможет нам найти нужного человека. Так я без малейших навыков занялся расследованием и, оставив безопасный кабинет ученого, погрузился на самое дно человеческого мира. Если подумать, для психоаналитика это была прекрасная возможность сравнить опасности, таящиеся в глубинах бессознательного, с физической опасностью, поджидающей на дне общества, сравнить зло, сокрытое в недрах человеческой натуры, со злом, которое нашло прибежище среди низшего класса, узнать об изнанке нашего мира столько же, сколько о потаенной стороне человеческой души. Ведь любую социальную структуру на самом низком уровне можно сравнить с бессознательной частью психики: там неприкрыто выражаются желания, о которых в приличном обществе умалчивают, и проявляются самые необузданные страсти, идущие вразрез и с моралью, и с законом.

В то же время преступный мир – это плавильный котел для всех мыслимых форм социальной дезадаптации, а добропорядочные члены общества в своих фантазиях представляют его гнездом всевозможных пороков.

Итак, в середине сентября мы переоделись в самую грязную одежду и в восемь вечера вчетвером встретились в кафе на окраине города, куда должен был прийти и наш проводник.

Сначала мы со смехом обсуждали наши наряды.

Я надел камуфляжные брюки и мятую рубашку с распахнутым воротом, извлеченные из недр шкафа, Акэми была в юбке из грубой черной саржи и серой блузке. Краситься она не стала. Нас можно было принять за парочку художников, некогда шикарных, а теперь переживающих не лучшие времена.

Рюити, бывший чемпион университетской команды по гребле, выбрал креповую рубашку на пуговицах, стянутую широким поясом из отбеленного хлопка, спортивные брюки и плотные матерчатые носки таби. В такой одежде он выглядел настолько крепким, что вполне мог сойти за настоящего работягу. Я почувствовал в нем надежного телохранителя, и это меня успокоило.

Рэйко тоже была без косметики, а волосы собрала в хвост на затылке. На ней был поношенный зеленый плащ и резиновые сандалии на босу ногу. Все это придавало ей странный шарм, и я вдруг посмотрел на нее другими глазами. Исчезла ее обычная надменность, а чистая, без макияжа, кожа подчеркивала призрачную хрупкость этого лица, и казалось, будто Рэйко еще не утратила невинности. Пожалуй, можно сказать, что ни реальность, ни жизнь (даже отвратительная ночь с братом) не замарали эту подобную холодному кристаллу женщину.

Вскоре в кафе вошел наш проводник, мужчина средних лет. Он поздоровался; он тоже был одет невзрачно, однако носил свой наряд с безупречной естественностью, которая не шла ни в какое сравнение с нашим сомнительным маскарадом.

– Говорите, что брат такой красавицы живет в Санъя? Даже не верится! – сказал он.

А затем посоветовал Рэйко надеть очки, чтобы хоть немного скрыть красоту. К моему огромному удивлению, она достала из внутреннего кармана плаща очки с простыми стеклами и нацепила их на нос.

Похоже, до этого Рэйко не решалась их надеть, заботясь о чувствах Акэми. Должно быть, боялась, что Акэми может с обидой подумать: «Рэйко слишком уверена в своей красоте и считает, что ее не испортить ничем, кроме очков».

42

Проводник разложил перед нами карту и начал с пояснений. Район Санъя располагался вдоль трамвайной линии, между остановками Асакуса-Санъятё и Намидабаси. Западная сторона была приличнее и спокойнее – там обитали толпы проституток со своими сутенерами. Восточная же часть имела репутацию очень опасного места – там селились самые отбросы общества.

Раньше в Санъя жили только мужчины – простые рабочие, но теперь он стал районом для женщин, настоящим рассадником уличных проституток[19], которые, чтобы продать себя, ездили аж до станции Омия. Все они зависели от сутенера, были практически рабынями этих жестоких нахлебников и даже зимой целый день стояли на улице, промерзая до костей, с посиневшими от холода ногами. Ведь если они приносили мало денег, то получали на ужин всего три маленькие булочки.

Должно быть, мои спутники, как и я, сравнивали эту жизнь с жизнью тонких сложных натур, с которыми сталкивались до сегодняшнего дня, и было непонятно, кто из них несчастнее. У страданий две стороны – одна жестокая, зверская, другая нежная, словно кружево. И судьба свела Рэйко с обеими. Наверняка сама она думала о том же.

Мы вместе с проводником сели в такси. Рэйко, думая о предстоящей встрече, молчала, Рюити заботливо и нежно положил руку ей на плечо. У Акэми от любопытства и жажды новых ощущений блестели глаза. А я, дрожа от нетерпения, гадал, какой результат принесет эксперимент, который так дерзко решил поставить на глубинах человеческой психики.

Мы остановили такси поодаль от Санъя и вышли на довольно широкую улицу в квартале Санъя-ёнтёмэ. Вечер выдался пасмурным, но это не спасало от духоты. Прохожих было на удивление мало.

– Не будем торопиться. Пройдемся по окрестностям, вроде как без дела, осмотримся. Если так и не найдем вашего брата, я отведу вас к «старику», он знает в лицо всех, кто живет здесь больше месяца. Если не получится сегодня вечером, придем еще раза два-три, обязательно отыщем, – успокоил нас проводник и невозмутимо двинулся по улице, слегка отойдя от нас, как будто сам по себе.

У него была походка обитателя этих мест, праздношатающегося: он то останавливался, то не спеша возвращался назад. На каждом углу стояли и болтали люди, и наши перемещения, остановки, взгляды, которые мы бросали по сторонам, не привлекали особого внимания. Но я несколько раз замечал, как мужчины пристально смотрят на Рэйко.

Странный запах окутывал этот район, над которым плыли низкие облака. В тени под ивами выстроились в ряд гостевые дома с фонарями вдоль навесов. На некоторых вместо названия красовались вывески типа: «Сердечно и со скидочкой!» На многих стеклянных дверях было выведено красной краской: «320 иен за ночь» или «160 иен с человека за двухместный номер».

Мы вышли на оживленный перекресток, где повсюду шатались пьяницы, и приходилось постоянно быть начеку, чтобы ни с кем из них не столкнуться. Людей здесь можно было легко разделить на три категории: первая – крепкие мужчины, явно поденные рабочие; вторая – тощие, на грани измождения; и третья – развязные, щегольски одетые парни. И профиль Рэйко, который плыл сквозь эту грязную толпу, как белый парус, рассекающий волны, привлекал нежелательное внимание.

Никчемное бытие этих людей, склонность болтать, стоя посреди улицы, словно вокруг никого нет (я совершенно точно уловил фразу «потому что я убил этого парня»), своеобразная одежда – у одного широкий зеленый набрюшник, у другого рубашка с обрезанными рукавами – все это было абсолютно чуждо моей работе, врачеванию оголенных нервов нашей цивилизации.

Когда-то я слышал, что один известный адвокат, который лишился лицензии из-за растраты государственных средств, совсем опустился и провел остаток жизни в Санъя. Сейчас мне даже стало интересно, не совершил ли он преступление нарочно, чтобы влиться в местное население. Мои пациенты не имели ничего общего со здешним звериным обществом, сюда меня привело только появление Рэйко, которая представлялась ангелом, ниспосланным, чтобы указать на темное пятно нашей жизни.

– В это время большинство местных валяются в постели или пьют по забегаловкам. Телевизор тут не смотрят, так что на улице можно встретить много знакомых, – объяснил наш проводник и слегка махнул рукой проходящему мимо мужчине средних лет.

Опасности не чувствовалось, – похоже, окружающим мы были не интересны. Вдоль улицы стояли ларьки – закусочные с лапшой и суси за десять иен. Некоторые посетители пили спиртное, сидя на узких деревянных скамейках.

В одной забегаловке наше внимание привлек мужчина с небрежно привязанным к спине младенцем месяцев пяти от роду. Мужчина пил сакэ из стакана, а младенец спал с открытым ртом, изогнувшись всем телом, и уже почти выскользнул из поддерживающего его ремня. Мужчина был в грязной белой рубашке и американских военных брюках цвета хаки. На тощей шее сильно выпирал кадык, худое тело явно не подходило для физического труда.

– Вот, – тихо сказал проводник мне на ухо, – типичный пример мужчины, который заставляет жену торговать собой, а сам вместо нее присматривает за ребенком, целый день слоняется без дела. Их жены, бедняжки, с утра до ночи стоят на углу, а когда приносят мало денег, им дома даже не дают понянчиться с ребенком.

Мужчина повернул голову, чтобы поправить младенца на спине, и я почувствовал, как при виде этого землистого профиля Рэйко напряглась.

– Не может быть… – прошептал я, но Рэйко нервно ответила:

– Да, это он. Это точно он.

Мы не стали сразу подходить, а решили сначала немного понаблюдать. Рюити и Акэми с серьезным видом подошли к нам с Рэйко.

Мужчина расплатился, вышел из забегаловки и нетвердым шагом двинулся по улице, слегка придерживая ребенка одной рукой за попу. Ядовито-розовый ремешок выглядел бесконечно жалким. Мужчина что-то бормотал себе под нос, и это больше походило на проклятия, чем на колыбельную. Он, пошатываясь, шел вперед, мы следовали за ним на некотором расстоянии. Его фигура казалась средоточием всех пороков, праздности и нищеты мира и неприятно покачивалась впереди. Худые пальцы, обхватившие попу ребенка, пожелтели от курения, волосы были черными и густыми, но молодым он не выглядел. На штанине пониже колена красовалась большая дыра.

Мужчина свернул в переулок, и я решил, что он идет домой, но наш проводник прошептал:

– Нет, он хочет купить сигареты.

Освещенные окна домов вдоль переулка были наполовину заколочены досками. В одном месте был вырезан квадрат размером с лист бумаги – только там и просматривалось стекло. К этому окну мужчина протянул монету в десять иен. Мы видели это издалека, поскольку он искал монету повсюду – тряс руками и ногами, шарил ладонями по телу, будто надеялся, что она затерялась где-то в складках одежды. Когда монета наконец нашлась, он долго рассматривал ее в свете уличного фонаря, а затем постучал ею по стеклу. Все это время мы следили за его медленными, словно в театре теней, движениями.

– Неужели за десять иен можно купить сигареты?

– Да, на десять иен можно взять пачку «Хикари» и две штуки в придачу. Но в лучшем случае это самокрутки, сделанные из окурков, – пояснил проводник.

Окно приоткрылось, и женская рука просунула в проем оранжевую пачку и две дополнительные сигареты. Мужчина схватил все это, затем медленно достал из коробка спичку и чиркнул ею. Огонек высветил его профиль – печальный и неожиданно благородный. Я вздрогнул – настолько поразительным было его сходство с Рэйко.

Не успел я ее остановить, Рэйко с криком бросилась к брату.

43

Мужчина обернулся, в смятении уставился на Рэйко, отшатнулся, намереваясь убежать, но наш проводник схватил его за руку.

– Ты что делаешь? – рявкнул брат, но, узнав нашего проводника, сразу понурился.

Мы и не представляли, какой властью обладает здесь этот спокойный человек.

– Нам от тебя ничего не нужно. Младшая сестра захотела с тобой встретиться, вот мы и искали тебя. С нами врач твоей сестры, ты не волнуйся, – сказал наш проводник.

Надо ли говорить, что я не смотрел на жалкого брата Рэйко, а следил за ее реакцией.

На первый взгляд она казалась спокойной: ни слез на глазах, ни радости, ничего. Но нетрудно догадаться, какие чувства захлестнули ее, когда она узнала брата в этом опустившемся мужчине с ребенком за спиной и окликнула его. Я не сомневался, что ее гордость была уязвлена; кроме того, она наверняка чувствовала разочарование, сострадание и отвращение. Собравшись с духом, она позвала брата по имени, то есть сама сделала решающий шаг к избавлению от проблемы.

Но вот чего я не понимал – и это меня беспокоило: Рэйко не проявляла никаких эмоций.

– Зачем ты сюда пришла? Да еще толпу народа привела!

Мужчина одной рукой подтянул повыше ребенка за спиной и хмуро уставился на нас. Я почувствовал, что обязан вмешаться:

– Я врач. Эта женщина – медсестра. Сопровождать вашу сестру – наш долг. А это… – Я запнулся, не зная, как представить Рюити.

– Это Эгами, мой друг, – безразлично пояснила Рэйко.

Ее брат нахмурился, недобро покосился на Рюити, затем повернулся ко мне и требовательно спросил:

– Что с Рэйко?

– Проблемы с сердцем, – спокойно солгал я. – Серьезных причин для беспокойства нет, но она очень хотела вас найти. Отговорить не получилось, и мы сочли своим долгом ее сопровождать. Вы должны знать, что ей противопоказаны сильные эмоции, особенно все, что может встревожить ее или потрясти.

Я говорил веско, на случай если у мужчины возникнет искушение прибегнуть к угрозам или насилию.

– Правда? И что вам от меня нужно?

– Спросите у сестры.

– Я хочу поговорить с тобой у тебя дома.

– У меня дома? Сказала бы еще – в моем дворце. Ладно уж, идите все за мной. Раз с вами господин R, я не могу отказать. – И он подобострастно добавил, глядя на нашего проводника: – Только, наверное, не хватит места, чтобы всех усадить.

С первой же минуты все в брате Рэйко – некогда привлекательное, а теперь осунувшееся, землистое лицо, хриплый грубый голос, беспросветное равнодушие к жизни – вызывало у меня отвращение. Я и представить себе не мог, что он окажется настолько мерзким. И это брат, которого Рэйко боготворила? И все же я почувствовал нечто, близкое к удовлетворению: его расхлябанная походка, тщедушная фигура с ребенком на спине жестоко разрушили ее мечты. Пока мы шли за ним следом, я шепотом изложил свои впечатления на ухо Рюити. Молодой человек, несклонный секретничать, оживился и громко ответил:

– Это обнадеживает! Теперь Рэйко наконец-то избавится от своих грез.

Однако я не был уверен, что все так просто разрешится. Хорошо, что Рэйко столкнулась лицом к лицу с реальностью. Но что она извлечет из этого противостояния?

Следом за проводником и братом Рэйко мы вошли в дешевую гостиницу. Прежде чем нас пустили внутрь, проводник долго говорил с человеком за стойкой регистрации, а тот время от времени искоса поглядывал в нашу сторону.

В солидную гостиницу любой сомнительный человек может войти с непринужденным видом, если только он прилично одет. В таком отношении к одежде как единственному мерилу значимости есть что-то глупое, и служащие пансионов в Санъя, которые отказываются доверять человеку лишь на основании его одежды, кажутся мне куда логичнее.

После долгих переговоров нас наконец впустили. Высокий полный мужчина за ярко освещенной стойкой регистрации больше не удостоил нас ни единым взглядом.

С одной стороны коридор расширялся за счет небольшой галереи, ведущей к забору, где на гвозде висела метла. Отделанная светлым деревом гостиница выглядела новой и на удивление чистой. Но стены коридора были оклеены полицейскими объявлениями о розыске грабителей, убийц и пропавших без вести, а также рядами фотографий с мрачными, угрюмыми лицами. На отдельной доске висело объявление: «Мойтесь до 10:50. В 11 часов душевая закрывается, чтобы экономить воду. Администрация». Попадались размноженные на гектографе[20] листовки с сообщениями о различных мероприятиях в районе: концерте оркестра полицейского управления, киносеансе в социальном центре.

– Сюда, – нехотя сказал брат Рэйко и первым вошел в огромную комнату с рядами двухъярусных кроватей, отгороженных друг от друга деревянными решетками.

Развалившиеся на матрасах мужчины не обращали на нас ни малейшего внимания. Мы услышали шум с верхней койки, а затем почуяли резкий запах: кто-то распылял инсектицид.

– Так и знала, что здесь полно насекомых! – торжествующе заявила Акэми.

Ее раздражало, что гостиница и одеяла, которыми укрывались спящие постояльцы, выглядят чистыми. По ее радостному шепоту легко было догадаться, насколько она теперь довольна, – оказывается, Рэйко имеет «личное отношение» к подобному месту. Теперь в глазах Акэми она была полностью оправдана.

Брат Рэйко жил в отдельной комнате в глубине. Хотя «комната» – это сильно сказано, так, закуток чуть больше трех квадратных метров. Обувь мы поставили на скамейку у окна – нам посоветовали не оставлять ее при входе, чтобы не украли. Наш проводник остался поболтать с толстяком за стойкой регистрации, так что в комнате нас было четверо, не считая брата Рэйко. Большую часть пространства занимала разобранная постель, и как мы ни пытались нормально рассесться вдоль стен, все равно постоянно сталкивались коленями.

На стене висела цветная фотография наследного принца с женой – он в смокинге, она в платье с низким декольте – на встрече с главой иностранного государства, под ней – зеркало с полочкой, где лежали женская расческа и маникюрный набор. Значит, здесь жила еще мать ребенка. На противоположной стене висело платье в горошек.

– Он крепко спит. – Брат Рэйко медленно расстегнул ремень на спине и уложил ребенка на матрас.

Малыш хмурился во сне, явно от голода. Акэми по профессиональной привычке обеспокоенно потянулась к нему, но ее грубо оттолкнули:

– Не трогай моего ребенка!

В комнате повисла гнетущая тишина. Все это время я наблюдал за Рэйко. Она съежилась у стены и смотрела на ребенка, молча лежавшего среди взрослых.

Каждый раз, вспоминая об этом, я возвращаюсь к мысли, которая меня тогда поразила: эта картина походила на сцену Рождества Христова. Вонючая комнатушка напоминала хлев, где Христос пришел в мир, – убогая, грязная, совсем не подходящая для младенца. Мы все были плотно вписаны в тесное пространство, как на цветных средневековых миниатюрах: сначала художники рисовали крошечный хлев, а затем помещали туда толпу персонажей. И, словно Дева Мария, Иосиф, три волхва и ангелы, мы смотрели на тощего ребенка. Вместо божественного сияния, озарявшего чудо Рождества, комнатушку освещала голая электрическая лампочка, и в ее пронзительном свете были четко видны все углы и щели этих трех квадратных метров. Конечно, мы не поклонялись младенцу, молитвенно сложив руки. Но, ожидая, что какая-то мистическая сила заменит науку, я переводил взгляд с девственно-чистого профиля Рэйко – она сняла очки и пристально, сосредоточенно смотрела на ребенка – на беззащитное лицо спящего малыша, у которого время от времени подрагивали веки.

Мы понимали, что очутились на самом дне человеческого мира. Похоже, здесь даже водились блохи, как в хлеву, – Акэми то и дело дергала ногами под юбкой.

Что нашла здесь Рэйко? Эта женщина, которая постоянно разрушала себя ради сексуального удовольствия, обладала таинственной, невероятной способностью превращать уродство в святость – я понял это, когда умер ее жених. Но мне впервые довелось увидеть, как она применяет эту свою силу.

– Что ты хотела узнать? Я отвечу на все твои вопросы, но потом ты навсегда оставишь меня в покое! – выкрикнул брат Рэйко с надрывом, словно повисшая в комнате душная тяжесть сдавила ему горло. – Хочешь знать, на что живу? Я, мужчина, с утра до вечера забочусь о ребенке…

– Значит, младшая сестра малыша работает?

– Что?

Рэйко поняла, что ошиблась, покраснела – слишком сильно для такой незначительной оговорки, как будто произнесла самое непристойное слово в мире слово, – а затем неловко поправилась:

– Значит, мама ребенка работает?

Как только Рэйко произнесла эту странную фразу, я удивленно уставился на нее, но так и не понял, что она имела в виду. Ее брат, ничуть не смущаясь, ответил:

– Да, летом и зимой работает на улице. Сейчас тоже стоит где-то на углу, но далеко отсюда, не знаю, где именно.

– Ах!

На глаза Рэйко навернулись слезы. Почувствовав за словами брата бессердечие мужчины, живущего за счет жены-проститутки, она оплакивала судьбу этой незнакомой ей женщины. Я впервые видел, чтобы Рэйко плакала из сострадания к кому-то другому.

– Бедняжка! Бедняжка!

Она вдруг наклонилась и прижалась щекой к щечке спящего младенца. На этот раз брат не вмешивался, и комнатушку заполнил тихий плач разбуженного ребенка.

И тут я понял, что означала оговорка Рэйко. Как я не заметил раньше? Для психоаналитика это прискорбный, я бы даже сказал, постыдный промах. Как отмечает Фрейд в «Психопатологии обыденной жизни», оговорки способны мгновенно раскрыть источник проблем пациента.

Почему вместо «мама ребенка» Рэйко сказала «младшая сестра ребенка»? Думаю, неосознанно приревновав к «матери», она так же неосознанно подменила ее «сестрой», то есть собой. Она хотела бы быть матерью этого ребенка, и ее желание выразилось через оговорку. Мне казалось странным, что с тех пор, как Рэйко нашла брата, она все внимание уделяла не ему, а ребенку, но теперь все встало на свои места. Ребенок брата – ребенок, которого родила не она, – стал для нее самым страшным потрясением за весь день.

Ее самым заветным желанием, в котором она так и не призналась на памятном сеансе, было родить ребенка от брата. После кошмарного соития с братом это желание пополам со страхом прочно засело в ее подсознании и не давало ей покоя. Вот что было истинной причиной ее фригидности: страх родить ребенка от другого мужчины, не от брата. Фригидность переросла в фобию беременности, и здоровый, полный жизненных сил Рюити не избавил Рэйко от этого страха, – наоборот, ее фобия угрожающе обострилась. С умирающим женихом и импотентом она смогла услышать «музыку» лишь потому, что не боялась от них забеременеть, а значит, ее утроба была свободна для ребенка брата.

Ее желание принести в мир плод этой кровосмесительной любви, в свою очередь, привело к другому, противоположному: «Чтобы принять семя брата, мое чрево должно быть пустым». Второе желание с точки зрения психоанализа логически проистекало из первого. Таким образом, отвратительный акт, совершенный вместе с братом, приобретал особый смысл: именно потому, что в глазах общества этот поступок был самым омерзительным из всех, Рэйко смогла сделать его своим самым священным воспоминанием.

У пациентов, страдающих истерией, за обожествлением часто скрывается стремление к мести. Когда любовь к брату за одну ночь была уничтожена его животным поведением, Рэйко подсознательно замыслила отомстить. За желанием обязательно родить брату ребенка стоял вызванный гневом мистический умысел: «Когда-нибудь я превращу брата в младенца и помещу его в свое чрево».

Так вот в чем источник симптомов Рэйко! Стремление к мести исказило другие желания и в конце концов привело к тому, что она спутала фантазию о «беременности от брата» с понятием чистоты и невинности. Пока это желание не исполнилось, она могла оставаться невинной вечно. Фригидность Рэйко возникла в тот момент, когда ею овладела эта извращенная мысль. Дошло до того, что она придумала «непорочную матку». Ведь в ее бредовой фантазии о том, как младшая сестра рожает старшего брата, матка могла быть только непорочной.

Поэтому, когда Рэйко стояла в центре нашей маленькой группы и смотрела на ребенка, я не просто так увидел в ее чертах отражение Девы Марии.

А потом, оговорившись, она густо покраснела, и я уловил в этом что-то неестественное. Что же она увидела в этот миг? На что же она тогда смотрела? На патологическую и неестественную природу табу, которое было для нее священным. И, осознав это, она уже не могла оставаться прежней: знакомая с методом свободных ассоциаций, она понимала, что после ее оговорки я сумел заглянуть в самую темную бездну ее подсознания и прочитать его, как открытую книгу.

Вот что я имел в виду, когда говорил о шоковой терапии «реальностью», и прямо на моих глазах эта терапия принесла плоды. А я даже не мог гордиться этим успехом, ведь все произошло почти без моего вмешательства, благодаря удачному стечению обстоятельств.

Изначально я надеялся, что, если в Санъя мы отыщем брата Рэйко, это соприкосновение с реальностью станет решающим в ее лечении. Но я и вообразить не мог, что такое воздействие окажет не сам брат, а ребенок, небрежно привязанный к его спине ярко-розовым ремешком!

Рэйко вдруг осознала всю тщетность своего стремления ценой ужасных физических и душевных страданий сохранять фригидность, а заодно свою чистоту и чистоту брата. Все это было пустой тратой времени, бессмыслицей. Ей больше не нужно было «рожать ребенка брата» – этот ребенок уже существовал, и родила его незнакомка, уличная проститутка. Какое место теперь могла занять Рэйко в жизни брата? В каком-то смысле его жизнь подошла к концу. Он утратил молодость, опустился, прозябает в трущобах, заставляет жену заниматься проституцией, использует их ребенка как заложника, чтобы удержать ее рядом с собой. Рэйко ничего не могла здесь почерпнуть для своих фантазий.

Но очевидно, что она почувствовала и облегчение: «Вот и хорошо! У брата уже есть ребенок. Теперь мне не придется его рожать».

Такая логика может показаться странной, но в ее глазах это был нормальный вывод, который решал все проблемы.

Рэйко наконец открыла свое нежное сердце и плакала, жалея брата, его жену, которую никогда не видела, ребенка и, возможно, даже саму себя.

Рэйко вытерла слезы платком, сунула под матрас конверт с деньгами – видимо, приготовила его заранее, – после чего встала, приглашая нас последовать ее примеру.

– Ну, брат, я не вернусь, обещаю. Береги себя.

– А ты береги свое сердце! – ответил он, не скрывая радости при виде полученных денег.

– Я рада, что повидалась с тобой. Теперь я успокоилась. Не волнуйся, родителям я не скажу.

– Да, не говори им.

Брат и сестра крепко пожали друг другу руки. Щеки Рэйко уже высохли, от слез не осталось и следа.

Мы в молчании вышли из гостиницы, а вскоре распрощались с нашим любезным проводником и покинули район Санъя.

Я подошел к Рюити и прошептал ему на ухо:

– Сегодня на ночь остановитесь где-нибудь вдвоем. Думаю, в таком неприглядном виде можно найти ночлег в дешевой гостинице. Я уверен, что теперь все будет хорошо. Сегодня Рэйко излечилась. Думаю, рецидива не будет. Теперь все зависит от вас – будьте нежны, мужественны и щедры в любви.

– Правда? Доктор, спасибо вам!

Рюити больше не сомневался. Мы расстались около трамвайной остановки. Рэйко взглядом поблагодарила меня, я тоже всем своим видом показал, что понимаю: все возможное сделано.

Итак, жизнь вернулась на круги своя. Во всяком случае, я в это верил. Конечно, мне придется проследить и удостовериться, что от болезни не осталось и следа, но сама терапия была во всех смыслах победой.

Я шел, чрезвычайно довольный собой, меня переполняла радость, и тут я обратил внимание, что Акэми молча следует за мной и не донимает недовольными вопросами: «Мы что, не берем такси?»

Охваченный несвойственным мне раскаянием, я обернулся и сказал:

– Ты, наверное, устала. Давай возьмем такси.

– Конечно, доктор, как сочтете нужным, – ответила она приятным, любезным профессиональным тоном.

44

Человеческая душа… Чем больше изучаешь ее, тем больше потрясений тебя ждет. Она состоит из контрастов, которые постоянно требуется упорядочивать. Надо сказать, сама она совершенно не желает этого порядка – отсюда и рождаются неврозы.

Благодаря делу Рэйко я многому научился. Я увидел поразительный синтез открытости и скрытности, порочности и чистоты, души и плоти и многие другие невероятные сочетания противоположностей, из которых состоит человек.

Подходить ко всему непредвзято – такой, как утверждается, должна быть позиция ученого. И все же в психоанализе пользу порой может принести и предвзятость. Это особенно верно на том этапе терапии, когда у аналитика происходит перенос.

Пожертвовать объективностью ради истины (как говорится, «чтобы поймать тигренка, нужно войти в логово тигра») – очень опасный процесс, в котором наша личность почти сливается с личностью пациента. В случае с Рэйко мне часто казалось, что я, мужчина, чувствую то же, что чувствует женщина, страдающая от фригидности.

Полагаю, обязательным условием соглашения между психоаналитиком и пациентом, а также основой их прочной связи является непреклонное желание добиться цели. И эта работа гораздо сложнее любви.

Чуть не забыл: у Рэйко и Рюити все сложилось лучше некуда. Через полгода, хорошенько все обдумав, они поженились. Расставшись с нами той ночью в Санъя, они целую неделю не давали о себе знать, и это не на шутку тревожило меня. Потом выяснилось, что Рюити стеснялся, а Рэйко было стыдно: они признались, что им было неловко побеспокоить меня даже телефонным звонком, а уж прийти и подавно.

Через неделю после нашего героического похода Рюити наконец-то со мной связался, но односторонним способом – прислал телеграмму. Совсем короткую.

«„Музыка“ звучит непрерывно. Рюити».

Использованная литература

Kosawa H. Seishin bunsekigaku: rikai no tame ni, 1958 (Косава Х. Для понимания сущности психоанализа).

Breuer J., Freud S. Studien über Hysterie, 1895, 1922 (Брейер Й., Фрейд З. Очерки об истерии).

Stekel W. Die Geschlechtskalte der Frau, eine Psychopathologie des weiblichen Liebeslebens, 1921 (Штекель В. Фригидность женщин как следствие их любовных отношений).

Rogers C. R. Client-Centered Therapy: Its Current Practice, Implications and Theory, 1951 (Роджерс К. Р. Клиент-центрированная психотерапия).

Boss M. Sinn und Gehalt der Sexuellen Perversionen, 1947 (Босс М. Значение и содержание сексуальных извращений).

Fromm E. The Art of Loving, 1956 (Фромм Э. Искусство любить).

Menninger K. A. A Psychiatrist’s World: Selected Papers, 1959 (Меннингер К. А. Мир психиатрии).

Сноски

1

Вильгельм Штекель (1868–1940) – австрийский психиатр, последователь и активный пропагандист идей Зигмунда Фрейда.

2

Сёсэнкё – расположенная к северу от города Кофу долина, одна из самых красивых в Японии, туристическая достопримечательность.

3

Карл Рэнсом Роджерс (1902–1987) – американский психолог, один из создателей и лидеров гуманистической, личностно ориентированной психотерапии.

4

Дазайн-анализ (Daseinanalyse, от нем. «существование») – психотерапевтический подход с позиций психоанализа, философии и феноменологии.

5

Людвиг Бинсвангер (1881–1966) – медик и психиатр, основатель школы экзистенциональной психологии.

6

Мартин Хайдеггер (1889–1976) – немецкий философ-экзистенциалист, оказавший существенное влияние на философов и мыслителей ХХ века.

7

Медард Босс (1903–1990) – швейцарский психиатр и психолог; совместно со своей ученицей Алисой Хольцхей-Кунц на основе экзистенциальной психологии Бинсвангера, опираясь на работы философов-экзистенциалистов, разрабатывал психотерапевтический метод дазайн-анализа.

8

По-видимому, автор имеет в виду блашинг-синдром (покраснение кожи) – один из симптомов тревожного расстройства, который может возникать по причине стресса, в частности при общении с людьми.

9

Фрустрация – психическое состояние, которое возникает, когда желания человека не совпадают с его возможностями, то есть он никаким способом не может получить то, чего очень хочет.

10

Лео Лёвенталь (1900–1993) – немецкий и американский философ, социолог, специалист в области социологии литературы.

11

«Капричос» («Los Caprichos», исп. «причуды») – завершенная к 1799 году серия из восьмидесяти сатирических офортов, созданная испанским художником Франсиско Гойей; каждая гравюра высмеивает какую-либо политическую, социальную или религиозную сторону жизни общества.

12

Децим Юний Ювенал (ок. 60 – ок. 127) – римский поэт-сатирик, оратор, обличал в своих «Сатирах» пороки римского общества. Строфа, благодаря которой появилось то самое крылатое выражение, полностью выглядит так: «Надо молить, чтобы ум был здравым в теле здоровом. Бодрого духа проси, что не знает страха пред смертью, что почитает за дар природы предел своей жизни, что в состоянье терпеть затрудненья какие угодно» (перев. Ф. Петровского).

13

Чанъань – город в Китае, существовал под этим названием во времена нескольких древних династий, при династии Тан (VII–X века) был столицей великой империи и считался крупнейшим городом мира.

14

«Цветочный колодец» (яп.).

15

Пьер Абеляр (1079–1142) – французский философ-схоласт, поэт и теолог. Элоиза (1101–1164) – племянница каноника Фульбера; благодаря дяде получила прекрасное образование, изучала философию, литературу; была ученицей и возлюбленной Абеляра, тайно вышла за него замуж. Впоследствии родственники Элоизы оскопили Абеляра. Оба провели остаток жизни в монастырях, посылая друг другу нежные письма, которые затем легли в основу нескольких художественных произведений, и были похоронены в одной могиле. Их история стала символом всепобеждающей и жертвенной любви.

16

Роппонги – развлекательный и деловой район в Токио, популярный у иностранцев.

17

Гиндза – популярный торговый квартал в центральном Токио.

18

Карл Теодор Ясперс (1883–1969) – немецкий философ, психолог, психиатр, представитель экзистенциального направления в психотерапии.

19

В Японии проституция запрещена законодательно с 1956 года, но, чтобы обойти закон, секс-услуги предоставляют под видом массажа, банных процедур, «компаньонок» в барах и клубах. Уличные женщины работают на свой страх и риск, и арест не худшее, что может с ними случиться.

20

Гектограф – изобретенный Михаилом Алисовым в 1869 году копировальный аппарат в виде жестяного ящика, заполненного специальной смесью из желатина, глицерина и воды (желатиновая подушка). Для получения оттисков использовали анилиновые чернила; позже появились спиртовые гектографы.

Content

Юкио Мисима
Музыка. Психоанализ женской фригидности

От издателя

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

Использованная литература

Сноски