Лирика

Валентин Сорокин — поэт привораживающей искренности чувства. Первые сборники его стихов, где он неистово, прямо-таки взахлеб воспевал простых парней-работяг, дышащих вечным пламенем отваги, думается, никого не оставили равнодушным именно неукротимостью темперамента, правдой и жаром чувства, искупающего и юношескую запальчивость и техническое несовершенство стиха.

Поэт тогда поэт, когда он перешагивает через самого себя, не поддается соблазну утаптывать все ту же дорогу, которая принесла ему признание и успех, когда он, оставаясь верным своей натуре, растет душою, отдаваясь новым настроениям и впечатлениям жизни, когда он преодолевает новый материал. На мой взгляд, Валентин Сорокин утверждает не случайность и не временность своего призвания. Он здесь и тот же и другой. Та же непримиримость, та же сорокинская экспрессия, доведение испытываемого чувства до кульминации, до пафоса, тот же учащенный пульс, острота восприятий и переживаний. И та же счастливая способность личной индивидуальностью подавлять временное, возрастное, в данном случае уже не юношескую запальчивость, а есенинско-блоковские интонации, которые улавливаешь в стихах и которые свидетельствуют не о «вульгарном» влиянии, а о том, что Сорокин входит в другой возраст, сопряженный с раздумьями над сложностью действительности и сложностью душевной жизни человека.

Вот уж поистине русский характер у человека — жилось по-рабочему трудно и пел одни гимны молодости и рабочему образу жизни, стало жить в материальном отношении полегче — и начались раздумья, иногда не сладкие, над загадками, какие задает человеку жизнь и собственное чувство. Я не хочу сказать, что в прежних стихах Сорокина не было своего рода обаяния: оно было в самой молодой прямолинейности чувства и слова, однако новый его сборник мне представляется куда более волнующим. Чувство здесь глубоко, непримитивно и заразительно. Чувствуешь и ты, что в душу тебе запал образ полный и яркий, может быть грустный, но, как говорил Короленко, «грусть — здоровое чувство», образ не расслабляющий, а подвигающий на активную работу мысли. Впрочем, стихи равно трогательные по оттенкам состояний очень разнообразны. Да и в грусти Сорокин остается самим собой, он и грустит как-то жизнеутверждающе:

Ведь ищет он не просто голубую,

а самую бессмертную звезду.

В образной его системе, мне думается, особо влиятельны образы, подсказанные природой и подсмотренные зорким глазом — светяще-льняные струи ливня, расколотая в колоужине луна, озерный ковшик звезд, оплаканные синью перевалы.

Получилась, на мой взгляд, хорошая книжка, в которой бьется неугомонное сердце и беспокойная мысль.

Александр Макаров

Разговор с любимой

«Затрепетал осинник…»

Затрепетал осинник —

Скорого лета жди.

Вон надо всей Россией

Тихо прошли дожди.

У голубых излучин

Вербы набухли всклень.

Здравствуй,

прямой и жгучий

Родины ясный день!

Речкой, тропою, вязом,

Полем, где встала рожь, —

Всем я с тобою связан

Так, что не оторвешь…

Ну приглядись, далек ли

Бережный шум ветвей?

Он, как забытый оклик

Первой любви моей.

«Это — месяц в затоне лежит…»

Это — месяц в затоне лежит.

Нецелованный баловень лета.

Это — яблоня в пойме дрожит,

Вся охвачена счастьем рассвета.

Заалели с краев небеса,

И стоит она, буйно сверкая.

Перед ней замирают леса,

Соловьи впопыхах замолкают.

Вся — кипение, завязь и страсть,

Символ юности и постоянства!

Даже звезды случайно упасть

Возле этой принцессы боятся.

Каждый шорох, как снег, на весу

Растворяется в сумраке ночи.

Только ливень — веселый плясун —

Смело смотрит ей в жаркие очи…

«Ко мне опять нисходит очищенье…»

Ко мне опять нисходит очищенье,

Такое, словно тайны ощущенье,

Высокое, доверчивое, нежное,

По-юношески злое и мятежное.

Я становлюсь уверенным, речистым,

В сердечных смутах и в поступках чистым.

На помощь никого не призываю,

Любимую — любимой называю.

И мир

вокруг

расцвел,

принарядился,

Как будто от хандры он пробудился,

И каждой веткой при любой погоде

Он шепчет мне

О счастье и свободе!

«Ах, любовь, багряная душа…»

Ах, любовь, багряная душа,

Солнышко над рощею заречной,

Знаю, оттого ты хороша,

Что всегда, как сонь, недолговечна.

Я печаль-кручину разобью,

В доме окна все поотворяю.

Если спросят, почему пою,

Я отвечу: — Милую теряю!..

Ливневую прозолоть волос,

Родинку под белым вздохом тканей,

Ту, что мне приметить довелось

В вихревом кружении свиданий.

Пусть она встречается с другим,

Я, пожалуй, с горя не повешусь.

Завтра вновь по далям дорогим

Над своим пророчеством потешусь.

Я пока не очень знаменит,

Верю свято в девичьи поруки,

Ведь не зря село мое звонит

В крутолунный колокол разлуки.

И в слепом сочувствии права,

Под горой, за омутною чашей

Старая и добрая сова

Молодость оплакивает нашу.

«Засверкала и зарябила…»

Засверкала и зарябила

В парке лиственница сама.

Это значит, что затрубила

О себе на заре зима.

Ах, какая неосмотрительность,

Чуть не сбило меня такси!

Я навеки влюблен в стремительность

Так что, господи, упаси…

Я не знаю, чем проверяются

В жизни клятвенные слова.

Я не знаю, где потеряется

И закатится голова!

Что мне делать с плохою памятью,

Как шагать мне своей тропой?

Словно белой, веселой замятью,

Я сейчас ослеплен тобой.

Даже воздух звенит от смеха,

И качается материк!

То ли ветер я,

То ли эхо,

То ли песня я,

То ли крик!

«Будут звезды…»

Будут звезды

Биться,

Биться

В голубых сетях небес.

Будут песни

Литься,

Литься

И звенеть зеленый лес.

Будут птицы

Падать

С веток

И дрожать в траве роса,

Если вспыхнут

Знойным

Светом

Для меня твои глаза!

Если

Только

Прикоснутся

Руки юные ко мне, —

Где-то

Лебеди

Проснутся

И качнутся на волне!

«Вновь деревья ветром укачало…»

Вновь деревья ветром укачало,

На сто верст — усталая тайга…

Покажи ты мне тропу к причалу,

Чтобы там ни друга, ни врага.

Чтобы ни тоской, ни пустословьем

Я себя изматывать не мог.

Чтобы пролетал над изголовьем

Черный пепел всех моих тревог.

Чтобы ты ладонью тихо-тихо

По щекам горячим провела,

Как над зыбью сонной лебедиха

Взмахом осторожного крыла.

Забывая раны и потери,

На рассвете распахнув окно,

Я хочу по-детски в сказки верить,

В те, которым сбыться не дано!

«Земля такая грустная и талая…»

Земля такая грустная и талая,

Подернутые дымчатой каймой

Автобусы, как грузчики усталые,

Лениво продвигаются домой.

Мне жалко их развеянного норова.

С дорожными раздумьями в душе.

Опять стоять им до рассвета нового

В пустом и молчаливом гараже.

Ладошками кондукторша белёсая

Не хлопнет их по выпуклым бокам.

Лишь древний сторож где-то за колесами

Задаст традиционно храпака…

Есть схожесть с ними у меня в характере:

Я просьбы чьи-то целый день возил.

Не зря во мне, как в охладелом кратере,

Клубится пепел отгремевших сил.

А ночь по низким проводам волочится,

Висит луна, поддетая на крюк.

Мне хочется, сейчас мне очень хочется

Горячих, обвивающихся рук.

Любимая, ты отмети сомнение.

Неверие, как головня в золе…

Пусть снится мне

то радость,

то смятение

И вечный гул живущих на земле!

«Столько лет как попало живу…»

И. С.

Столько лет как попало живу,

Уж пора перестать беспокоиться.

…Вот сойти бы сейчас на траву

Из гудящего скорого поезда.

Отдохнуть и набрать бы цветов,

Беззаботно аукнуть бы по лесу.

Только вновь:

«Не готов!

Не готов!»

Жизнь колесами надвое колется.

Половина — работа и дым,

Папиросный,

сигарный,

махорочный,

Это — был я тогда молодым

Баррикадником безоговорочным.

Лишь очнулся: да здравствует бой —

Горы книг.

И ночная бессонница.

И качала меня над собой

Стихотворная дикая конница.

Я от ярости хрипло орал,

Не утешенный, но и не спешенный,

Через весь неоглядный Урал

Пролетел, задыхаясь, как бешеный.

А сегодня — иная пора.

И знаком я со взрослою мерою…

И на линии зла и добра

Я в спокойствие разума верую.

Мне Россия сердце подарила

«С чего мне в чужое рядиться?..»

С чего мне в чужое рядиться?

Нигде б не хотел я родиться,

А только вот здесь, на Урале,

Средь вечно мерцающей дали.

Мне все здесь родное до стона:

И темная тайна затона,

И забыть березовой чащи,

И ветер, аллюром летящий.

И пасмурный клекот орлана,

Как сдавленный хрип Тамерлана.

И зилов ребристые шины,

И скальные эти вершины

Над ранней рассветною синью.

Отсюда я вижу Россию

До самого крайнего леса

Сквозь ратную славу железа…

«Ливни сникли за грядою горной…»

Ливни сникли за грядою горной,

И, взмахнув крылом издалека,

Белый парус по волнам озерным

Тихо уплывает в облака.

За ржаным, еще зеленым колком,

В шорохах доверчивых берез

Плачет, надрываясь, перепелка,

Видимо, оглохшая от гроз.

Зноета июльская и дрема

Вынесли к горячему песку

В мимолетном запахе черемух

Острую русалочью тоску.

Вся округа в трепете и свете.

Ходит ветер вдоль и поперек.

Может быть, за берегом вот этим

Отыщу я то, что не сберег…

«Мой разум вскружили начисто…»

Мой разум вскружили начисто

Тревожистые печали.

В долбленке, худой и щербатистой,

Я к островам отчалю.

Там — папоротник и росы,

Цветы, голоса кукушечьи.

В зеленых платках березы

Сутулятся по-старушечьи.

Там дьявол. Он пахнет тиною,

Русалок нагих улещивает,

Ныряет за стаей утиною

И глупых зайчат выслеживает.

Не топтаны травы и полюшко.

Криницы. Ручьи гремучие.

И если напьюсь я вволюшку,

То стать обрету могучую.

По щебету по сорочьему,

По злому змеиному шороху

Шугну я из края отчего

Последнего этого ворога.

«Заря вдалеке отпылала…»

Заря вдалеке отпылала,

Упали в горах небеса.

По древним просторам Урала,

Как дикая, скачет гроза.

Березы вершинами плещут,

И сумрак клубится кругом.

Горячие молнии блещут,

И тяжко катается гром.

Гудит и  с т о н а е т  планета,

Удар принимая с плеча.

За буйными вспышками света

Проносится чайка крича.

То гневно вонзается в полночь,

То падает где-то в лугу…

Как будто бы кличет на помощь,

А я ей помочь не могу.

«Торжественные русские леса…»

Торжественные русские леса,

Гора открыта радостному ветру.

За музыкой летящих километров

Не слышу я родные голоса.

Друзья мои, здоровы и ловки,

Среди печей теперь уже устали

От красных всплесков непокорной стали

И от машин, которые гулки.

Да, честный труд вовеки легким не был,

Недаром наша выдержка крепка.

Я захожу по грудь в густое небо

И трогаю ладонью облака.

Высокое мгновение прекрасно,

И горизонты новые вдали,

Но, в общем-то, пока еще опасно

Надолго отрываться от земли.

Заря,

туман,

мерцание полей.

Внизу — огни селений придорожных.

И тихий, древний поклик журавлей,

Такой родимый и такой тревожный.

Неужто я работал и любил

Затем, чтоб этой синевы напиться,

Прозреть через года,

Остепениться

И не растратить юношеский пыл?

Страна моя,

цеха мои,

сады

И первый луч за ближним перевалом! —

Я все люблю, а сердцу мало, мало,

Как старцу — солнца,

Лебедю — воды!

«Ты сейчас собираешься спать…»

Сестре Марии

Ты сейчас собираешься спать,

И перина твоя высока.

А меня почему-то опять

Журавлиная душит тоска.

Не пойму я, к беде ли, к добру

Потянуло в родные края,

Где березы шумят на юру,

Где черемуха шепчет моя.

Где всю ночь золотистым ребром

Месяц облаку чешет бока,

Где прозвякала мама ведром,

Провожая на выгон телка.

Где ведут петухи разговор

Под веселые скрипы бадьи,

И плывут по затонам озер

Лебедей белокрылых ладьи.

Где от сильных, пронзительных гроз

Синева на траву пролилась.

Где один, как подсолнух, я рос,

Только солнышку кланяясь всласть.

«Берез приоткосных гулянье…»

Сестре Нине

Берез приоткосных гулянье

И речка туманно-бела.

Я знаю, на той вон поляне

Нас мама с тобой родила…

Шугнув любопытницу-птаху,

Не в простынь, не в шелест шелков —

Отец завернул нас в рубаху,

Как теплых и глупых щенков.

Хмельной и чуть-чуть виноватый,

Он с нами шагал по селу.

И пахло дрожжами и мятой,

И клушка квохтала в углу.

Лишь за морем солнце проснулось,

И росы развеяла Русь,

В тебе и во мне встрепенулась

Кукушечья звонкая грусть.

Такая, что нет в ней печали,

Бессвязной, бродячей тоски.

А только столбы за плечами,

Гудя

привстают на носки…

«Рокотливый вселенский язык…»

Сестре Полине

Рокотливый вселенский язык,

Струи ливня светяще-льняные!

Говорят, что во время грозы

Умирают сердечно-больные.

На трибуне, в дому, в шалаше

Смерть над ними парит бесновато,

Потому что удары в душе

Разрываются, будто гранаты!

Сколько горя, неправды и зла!

Ну, зачем же, зачем же, природа,

Тех, чья совесть по-детски светла,

Ты до срока берешь у народа?

Может быть, не осилив беду,

Грудь ветрами свою переполнив,

Я и сам где-нибудь упаду

Под кинжальными плясками молний.

На ресницах застынет роса,

И судьба обнажится, как веха…

И замрет надо мною гроза

Середины двадцатого века.

«Третьи сутки колеса стучат…»

Сестре Шуре

Третьи сутки колеса стучат

под вагоном упорно.

За окном казахстанские степи —

белы и просторны!

Ни селенья навстречу,

Ни куста,

Ни озябшей,

Взъерошенной птицы…

Только месяц

Да снег, рассыпаясь,

В ночи серебрится.

От тибетских хребтов,

меж собою враждуя и споря,

Азиатские ветры летят

до седого Каспийского моря.

А за Доном,

За Волгой,

За Обью,

За черной

Насупленной Камой

Просыпается Русь —

Синеглазая

Добрая мама.

И печет пироги,

варит суп и готовит котлеты,

Провожает сынов к тракторам,

кораблям и ракетам.

И следит она зорко

За небом,

За дальним,

Нейтральным пока еще, лесом,

И конечно,

За жарким,

Гремливым и гордым экспрессом,

Что идет, разрывая тугие,

бедовые ветры со вздохом.

Вот такие дела,

Вот такая

Нелегкая наша

эпоха!..

«Как хотел бы тебя я обнять…»

Борису Князеву

Как хотел бы тебя я обнять,

Понизовье в заутреннем блеске!

Ветер снегом веселым опять

Осыпает твои перелески.

Даль прозрачна, покойна, бела

Так, что душу тяжелую лечит,

И сияют церквей купола,

Словно кем-то зажженные свечи.

Вон сорочий базар у холма,

Ты не видел такого, признайся!

А за ним прикорнули дома,

Как в сугробах ушастые зайцы.

Неужели в моей полосе

Сотни лет не менялись привычки?

Но рычит самолет и шоссе,

И гремят через мост электрички.

И еще удивленней, до слез,

То ль царевна, то ль просто Галинка

Под сосульчатым звоном берез

Важно шествует узкой тропинкой…

Рыжий лис задремал на плече —

Он не смог улизнуть от капкана…

Только здесь и понятно — зачем

К нам ломилась орда Чингис-хана.

ОХОТА

Памяти Александра Полежаева

Император держался в седле, как на троне,

Веря думе своей и фамильной короне,

Заревому коню, что гарцует, пылая,

Стае сильных собак, пролетающих с лаем.

Сапогу и ножу, жертве скорой, прицелу,

Строевому, как штык у плеча, — офицеру,

Мягкой спальне жены и министрам заглавным,

Золотому кресту над Исакием славным…

Перелескам, лугам, урожайному году.

Он, хозяин Руси, любит жизнь и охоту.

А далеко в ночи, в дебрях злого Кавказа,

Смотрит в небо поэт — молодой, большеглазый.

Горе шрамом легло над приподнятой бровью,

Перепачканы губы чахоточной кровью.

Стон умолкнет и вновь за кустами воскреснет:

— Ты зачем, государь,

загубил мою песню?

Я веселый и вольный, орленком резвился,

Падал в черные тучи, над безднами вился.

А теперь я, как пес захудалый, подохну,

Потеряют — не вспомнят, найдут — так не охнут…

Приползут на обед престарелые крысы,

И над прахом моим зашумят кипарисы.

Нам давно бы пора поменяться с тобою

Стременами, ружьем и проклятой судьбою.

Разве вечно кружить властолюбцам над нами?

Море бьет в берега громовыми волнами,

И в России заря предвещает погоду.

Едет царь!

Едет царь!

Едет царь!

На охоту!

АЭРОПОРТ

Ни ветров, ни ливней и ни гроз,

Только травы тихо золотятся.

Где-то там, за протемью берез,

Самолеты белые садятся,

То Нью-Йорк!

То Лондон!

То Париж!

То горячий берег африканский!

Как ты просто ныне говоришь

О любой дороге и пространстве!

Но вдали от шума и людей

Эти птицы вдруг на самом деле

Так тебе напомнят лебедей,

Что,

устав,

передохнуть присели.

Голубые, звездные пути —

Сказка, перемешанная с былью.

Хочется поближе подойти

И погладить дерзкие их крылья.

ЗДРАВСТВУЙ, ДОМ!

Опять в квартире тихой

До третьих петухов

Склоняюсь я над книгой

Есенинских стихов.

Отец и мать уснули,

Не одолев забот.

Лишь возится на стуле

Седой и мудрый кот.

В глазах его глубоких

Уж нет того огня,

Он очень одинокий

И жалкий без меня.

Котлету стащит — взбучка:

— Не смей без спросу лезть, —

То бабушка, то внучка,

А он-то хочет есть…

Его к себе я кличу,

И он под шум дождя

Растроганно мурлычет,

Усами поводя.

Мне боль его понятна,

И по причине той,

Что и на мне есть пятна,

Что сам я не святой.

Поскольку не был робким,

И честью дорожил,

Мне задавали трепку

Ученые мужи.

Советовали с пылом

Залить огонь водой…

Но мне-то легче было,

Ведь я-то молодой.

Мы перед всеми квиты,

Как в озере ерши.

И оба мы побиты,

И страшно хороши.

За журавлиным голосом

НА ТРАССЕ

Когда-то по шляхам загорным,

Купаясь в каленой пыли,

К бухарским базарам просторным

Торговые реки текли.

Шумели кибитки крылато,

Натужно скрипели воза.

Купец над верблюдом горбатым,

Как беркут таращил глаза.

О сколько голодных столетий,

Надменных и пышных эпох

Здесь падал хазарец от плети,

Туркмен от бессилия глох.

А ныне за гребнем туманов,

На стыке весенних ветров,

Как буйные пляски шаманов,

Багровые взмахи костров…

Спецам, технарям, камнерубам

Для подвигов юность дана:

Венчает в смоленые трубы

Простор азиатский она.

Недаром крутыми ночами

На кованых трассах труда

Звенят у нее за плечами

Листвой заревой города.

МИРАЖНЫЕ ДИВА

Виктору Потелину

1

И пышет

Дорога,

Как печка-калянка.

Не здесь ли металась

В седле

Полонянка?

Меркитка,

Туркменка,

А может, славянка, —

Не здесь ли металась

В седле

Полонянка.

…Копыта

Горячий

Булыжник рубили,

Аулы дымами

И кровью

Клубили.

И коршуны

Черные

Гибель трубили.

Аулы дымами

И кровью

Клубили.

2

Но времени

Ветер

Развеял напасти:

Задохлись каганы

От собственной

Власти.

Их разум

Спалили

Звериные страсти,

Задохлись каганы

От собственной

Власти.

Разбилась,

Повита

Рязанскою синью,

Как туча о скалы —

Орда

О Россию!

И плечи

Сломила

В тоске и бессилье,

Как туча о скалы —

Орда

О Россию!

…Пустынный

Оазис

Мотором расколот,

На красном полотнище —

Серп наш

И молот.

И день

Поднимается,

Буен и золот.

На красном полотнище —

Серп наш

И молот.

3

Канал

Голубеет

За прогибом линий,

И мачты, как птицы,

Летят

По долине.

Ползет

Экскаватор

В мазуте и в глине,

И мачты, как птицы,

Летят

По долине.

И пышет

Дорога,

Что печка-калянка.

Не здесь ли металась

В седле

Полонянка?

Меркитка,

Туркменка,

А может, славянка, —

Не здесь ли металась

В седле

Полонянка!

…Гроза

Динамитная

Кремний разрушит:

Сражаясь за воду,

Мы бьемся

За души.

Да здравствует

Солнце,

Не идолов туши!..

Сражаясь за воду,

Мы бьемся

За души.

4

Хилея

От желчи

И низкого рабства,

Иссохла б планета

Без русского

Братства.

Претензии

Бога,

Слепое коварство…

Иссохла б планета

Без русского

Братства.

Мы первые

Взреяли

Звонкое знамя,

Коль правда за нами —

Победа

За нами!

Хочу я,

Чтоб недруги

Это узнали:

Коль правда за нами —

Победа

За нами!

Могильные склепы

Царей

Да иманов.

Империй

Останки

Торчат из туманов —

Валы

Крепостные,

Развалины храмов.

Империй

Останки

Торчат из туманов.

5

Сыпуче,

Барханисто

Льются просторы.

Миражные дива,

Белесые

Горы.

Полынные

Вспышки,

Звезда семафора.

Миражные дива,

Белесые

Горы.

И пышет

Дорога,

Как печка-калянка.

Не здесь ли металась

В седле

Полонянка?

Меркитка,

Туркменка,

А может, славянка, —

Не здесь ли металась

В седле

Полонянка.

О, ГОРЫ, ГОРЫ!

Ивану Акулову

Взошла заря

Над миром

Нерушимым,

Утишилась песчаная пурга,

И впереди сверкнули на вершинах

Оплавленные

Золотом

Снега.

О, горы, горы,

Маяки

Пространства,

У ваших ног, с надеждой на права,

Рождались ханы, умирали царства

И нукеры

Менялись,

Как трава…

Раскраивались

Новые границы,

Клубился пар отяжеленных блюд,

И проплывал рыжебородой птицей

Через пустыню

Медленный

Верблюд.

Что я скажу

В обычный день

Весенний,

И будет ли вам легче оттого —

Свидетелям грядущих потрясений

И смертного

Мгновенья

Моего!

ОДА САКСАУЛУ

О чем грустишь ты, саксаул, —

В пустыне шум, в пустыне гул,

И по арыкам, молода,

Бурлит веселая вода.

— Салям! — листвой лопочут дни, —

Ты освежись и отдохни.

Вокруг звенит, поет металл.

Ты стар, ты, видимо, устал.

Тебя аллах громами бил,

Но, как бузу, ты влагу пил.

И оттолкнув спиной пески,

Ты поднимался на носки.

Когда тебя барханы жгли,

Ты зарывался в глубь земли.

Бессмертен ты, и не беда,

Что голова твоя седа.

БЕССЛАВНАЯ МОГИЛА

Могила Чингис-хана так быстро заросла травою, что люди потеряли к ней путь…

И надо же было так драться,

Держать земляков под пятой,

Чтоб мертвому вдруг затеряться

За серой обычной плитой,

Куда ни людские, ни птичьи

Вовек не слетят голоса.

Безумная жажда величья.

Слепых пустырей полоса.

Над солнечной тягою к братству

Сверкали кагана мечи.

И рушились гордые царства,

И выли шакалы в ночи.

Стучали копыта в рассветы,

Гудел под таранами вал,

Но грозный кулак минарета

Из пены и крови вставал.

Немые свидетели драмы

И жертвы прожорливой тьмы —

Горят мусульманские храмы,

Чаруя глаза и умы.

Владыка, презреньем к святыням

Ты жил иноверцу на страх,

И след твой сглотила пустыня,

А славу развеяла в прах.

В КАРАКУМАХ

Николаю Мирошниченко

1

Куда ни посмотришь —

Пески

И пески

Колючей, верблюжьей,

Барханной

Тоски.

Буруны и гребни,

Мираж

И туман.

И кажется, где-то

Прилег

Караван.

Не вскинется суслик,

Не выпорхнет

Птица,

Лишь дьявольский ветер

Гудит

И клубится.

И чуждый душе,

Удручающий

Запах,

И дюны, как звери,

Застыли на лапах.

И стебли полыни —

Сухие

Приметы

Давно умертвленной

И голой

Планеты.

Желтеют сквозь мрак

Погруженные

В думы

Хранители грозных

Веков —

Каракумы.

От края до края

На тысячи лет

Шемал зализал

Человеческий след.

Припомнив последний

Скользящий

Аул,

Седой головою

Трясет

Саксаул.

2

…Но люди есть люди,

И в общем

Непросто

Их пыл урезонить,

Одернуть

Упорство.

Пришли — застучали

Кирки

И лопаты,

И вышки взметнулись

Легко

И крылато.

Взревели моторы,

Гитары

Запели,

И плотное небо

Разрезал

Пропеллер.

Дымились рубахи

По графикам

Скорым,

И ночи сверкали

Огнем

Красноперым.

От русла до ямы

В боренье

Немалом

Вода проползала

По узким

Каналам,

И дерзкая зелень

За ней

Торопилась.

Летела дорога

И в далях

Дробилась.

Гроза приносила

Веселые

Струи,

На миг задыхались

В дожде

Поцелуи.

3

…О, гордое право

Работы горячей,

С тобой прозревает

Отшельник

Незрячий.

Ленивец, калека

И мытарь

Безликий

С тобой вырастают

До меры

Великих.

А юный и смелый,

Взрывая

И роя,

При жизни обласкан

Судьбою героя.

Мартены и шахты,

Хребты

И прораны…

Он славой увенчан,

И нет ему

Равных!

Орлиное сердце

Восторженно

Бьется,

Цари исчезают,

А труд

Остается.

4

…Цветы и деревья,

И вымахи

Крыш.

С портфелем под мышкой

У школы

Малыш.

Девчонка — придира,

Коса

И платок.

Томленого чая

Прощальный

Глоток.

И снова селенья,

Шоссе

И столбы,

Угрюмые дуе[1],

Мохнатые

Лбы…

Бегущий за нашей

Машиною

Вскачь,

Кривыми ветвями

Скрипит

Карагач.

И прямо в глаза

С вихревой

Стороны —

Багряное солнце

Огромной

Страны!

РЫЖИЕ ВЕТРЫ

Это рыжие ветры

Завихрили звонкое небо,

И пустыня кипит,

Как рассерженный желтый огонь.

Понадвинулась тьма,

О дороге и думать нелепо,

Коль фырчит грузовик

Тяжелей, чем исхлестанный конь.

Вон поплыл в пустоте

Непокорный, отчаянный месяц,

Тонкорунной папахой

Сверкнув, как на взгорье басмач.

Замаячил верблюд,

Уважительной мордою свесясь,

По закрайку пути,

Где ворчит старикан-карагач.

И костер запылал

Золотистою юртой далеко.

И почудилось мне —

По расщелине горной впотай

Проскакали опять

За тревожной, густой поволокой

К Чингис-хану сыны

На великий ночной Курултай…

Словно завтра цветы

Обагрянятся в зорях жестоко,

И заржут табуны,

И затопит равнины орда.

И прокатится вопль

По безвинным селеньям Востока,

И кровавой чалмою

Повяжут себя города.

Смертным пеплом пахну́т

Камнегубые, серые груды,

Цакнет коршун-дичун,

Проползет по бурьяну туман.

И соборная Русь

Будет

в колокол

бить

крутогрудый,

И взойдет на престол

Яроглазый монарх Иоанн…

Широка ты, страна!

Сколько верст до полярного круга,

До уральских, озерных,

Отчаянно гибких берез.

Кто-то нежится всласть

На лежанках беспечного юга,

Ну а я размечтался,

Зарывшись в песок, у колес.

Азиатская зыбь

Над пространством летит, предвещая

Краткосрочную жизнь

Романтичным, пустым чудесам.

Всем, кто злобил меня,

Я охотно и щедро прощаю,

Потому что я скоро

Рассорюсь со многими сам.

ЗА ЖУРАВЛИНЫМ ГОЛОСОМ

Пустынный край, и ты небезоружен, —

Разрезав тучу на куски крылом,

Над желтой зыбью истребитель кружит

И по холмам раскатывает гром.

А далеко, за льдистыми хребтами,

Где тихо спит на яблонях рассвет,

Как бешеные волны за бортами,

Клубящиеся выхлопы ракет…

Промоклый ветер, стылая безбрежность,

Вот-вот заплачут рядом журавли.

О, как я слышу

эту принадлежность

И связь времен моей родной земли!

Жестокая армейская тревога.

Огромная и грозная страна.

Быть может, завтра снова у порога

Нам протрубит походную война.

И в смертный бой по хмурым перевалам

В последний раз мы яростно шагнем.

И каждый куст заговорит металлом,

И каждый камень выдохнет огнем.

ПРОЩАНИЕ С ВЕРБЛЮДОМ

Сквозь трагический ералаш

Уводили тебя следы.

Прямо в ноздри звенел мираж

Ножевой голубой воды.

Шаг размашист, протяжен вздох.

Горе, ненависть и мольбу

В кровянистых мешках эпох

Ты качал на своем горбу.

Синей болью цвела полынь

Под кинжалами басмачей,

И струились пески пустынь

В дремных глубях твоих очей.

На барханник и на сугроб,

Полон добрых надежд и сил,

Свой, как солнце, огнянный лоб

К Зеравшану ты возносил.

Саксаулы-бородачи

Призадумались на тропе.

И тоскливо кричат в ночи

Ветры странствия о тебе.

ДЖЕЛАЛЬ ЭД-ДИН

Туркмен, юный хан, воин, едва не пленивший в первом же бою самого кагана. «Владыка вселенной» спасся бегством.

Доколь мунгалам сеять зло.

Вот конь подковами процокал,

И резко вскинулся в седло

Бесстрашьем окрыленный сокол.

Красив, могуч Джелаль эд-Дин,

Ему ли нежиться на ложе,

Он в битве завтрашней один

Полтысячи врагов уложит.

Его бессмертьем окропил

Улем на зависть подлым ханам.

Едва мечом он не срубил

Башку с просторных плеч кагана.

Как благовонного огня

Рабы вовеки не закурят,

Так стрелам не догнать коня

И всадника не выбить бурям.

О нем легенд не перечесть —

Хранит их дервиш просвященный.

Его народ поднял, как месть,

Над Родиной порабощенной.

Не обмануть, не усыпить,

Не запугать бедовым роком,

Лишь он попробовал ступить

В пределы грозного пророка…

ДАЛЕК МОЙ ПУТЬ

Далек мой путь.

Тревожней

И сильней

Тоска гнетет на каждом перевале.

В России только облака синей

И, может быть,

Золотокрайней

Дали.

Закатный всполох

За хребтом

Упал,

Грачи примолкли

И ветра уснули.

Вот Копет-Даг, а за спиной Урал —

На трудовом

И ратном

Карауле!

Годам шуметь,

Векам спокойно

Течь,

Дружить иль грозно ссориться планетам —

Нам не забыть его булатный меч,

Вознесшийся

Над крыльями

Рассветов…

Не тронет страх

Раздумного

Лица,

В очах не сгинет гордое сиянье.

И власть его, как бранный дух отца,

Я слышу

Сквозь любое

Расстоянье.

РАССВЕТ В БУХАРЕ

Борису Куликову

Не простучат в ночи копыта,

И не раскинутся шатры.

Густыми грозами промыта

Округа древней Бухары.

В горах взлелеяна орлами,

И своенравна и смугла,

Тьму разомкнувшая крылами

Взошла заря на купола…

Лучи сверкнули из туманов,

Шоссе взлетело на откос

За красным воинством тюльпанов

И за толпой бегущих роз.

И вновь, поземья не касаясь,

А высоко и далеко

Моя душа, как белый аист,

Кружила вольно и легко.

НА ОТДЫХЕ

Понизовистая речка.

Дым костерный, ветровой.

Угости меня, узбечка,

Чаем крепким и айвой.

Я, как воин на привале,

Снаряженья разложу.

Столько дива об Урале

Я тебе порасскажу!

Там теперь в озерных дремах

Ловит радугу заря.

И стоят ряды черемух

В белых шапках января.

По бокам дорожных линий,

Через ямы и кусты

Разбегаются от ливней

Длинноногие цветы.

А когда пригаснут грозы,

Тайных умыслов полна,

Ворожит им у березы

Ведьма старая — луна.

И под пляску колдовскую

Так торопит их расти,

Чтобы я,

по ним тоскуя,

Сокращал свои пути…

АХ, САМОЛЕТ!

Ах, самолет, твои пути горьки:

Едва взлетишь и — ветры ополчатся.

Не дотянуть порывистой руки

И до ребят уже не докричаться…

Гудят моторы — им не до тоски,

Они обвыклись в ветровом просторе.

Вот золотые, жгучие пески,

Сверкнув, пропали за чертою моря.

И горизонт обширней и синей.

Но я не здесь, я памятью и взором

Среди красивых, молодых друзей,

Смешных, нетерпеливых разговоров.

В каком краю ни встречу я зарю

Счастливого грядущего рассвета,

Отныне я с восторгом говорю:

— Бессмертен мир!

Да здравствуют поэты!

Я знаю: жизнь, конечно, не проста.

И сердце переполненное радо,

Что дружба наша свята и чиста,

Как ядрышко багряного граната.

Поэмы

БУНТ

Памяти Салавата Юлаева

Пролог

На полях гудят моторы,

И шумит страда.

…Ты зачем кружишься, ворон,

Черная беда?

Разве крови не напился

Ты за триста лет?

Кто погиб здесь,

кто родился,

Но ответа нет!..

Неужель опять ты чуешь

Ружья и ножи?

Где ты сядешь, где ночуешь,

Ну-ка, расскажи.

Часть первая

1

Тополя бегут по склонам

Из родимых мест.

Трепет легкий и зеленый

Ширится окрест.

В их тени живут синицы,

Галки гнезда вьют.

Багрецовые зарницы

Сходят в тот уют.

Дышат сумрачным поверьем,

Копотью боев

Крепкоствольные деревья,

Стражники краев.

Для самой Екатерины

Их сажали тут.

И свистел в руках детины

Сыромятный кнут.

А на теплых травах луга,

Смурен, угловат,

В тучу целился из лука

Мальчик Салават.

Он вихраст.

Он вымок в росах.

Норовом налит.

Богатеям взор раскосый

Спуску не сулит.

Он в армяк себя закутал —

Сто заплат и дыр.

Но мужает по минутам

Будущий батыр…

Он еще сразится с ложью

Пикой и ядром.

От Яика до Поволжья

Пророкочет гром!

2

Весть приспела из столицы,

Старшина не врал —

Собирается царица

Осмотреть Урал:

Каковы плоды и злаки,

Бани и жилье,

И желают ли казаки

Драться за нее.

Не пугают ли их раны,

Хватит ли парней.

И зарежут ли барана

В благодарность ей.

Бишбармак, в жиру набухлый,

Сладостей — не счесть!

Нет, в башкирах не потухла

Преданность и честь.

Пусть сзывает по станицам

Елька голытьбу,

Скоро он опохмелится

Вон на том дубу.

От хандры и от запоя

Вылечит страна.

Нынче время не такое —

Бунтарям хана!

Шибче даже чем делами

Лютые умы —

Прогремели кандалами

По державе мы.

Так в Башкирии далекой,

В южной полосе,

Для царицы ясноокой

Строили шоссе.

3

На слезах песок месили,

На зыбун-воде,

Ярь казацкую гасили

В каменном труде.

И десятник толсторожий

Торопил: — Га-н-и-и!

Резко щелкали по коже

Узкие ремни.

Чтоб неслась ее карета

В жарком блеске дня

По степи,

как по паркету,

Серебром звеня.

Чтоб ее любовник платья

Запятнать не мог.

Чтоб качал ее в объятьях

И квелел у ног…

Чтоб она, горя, лежала,

Распустив корсет,

Чтоб душа ее дрожала,

А повозка нет.

4

Грунт копали старцы, дети,

Щебень, тес везли,

Чай кипел, сушились сети,

Пчелы мед несли.

И посверкивало било

В таборной пыли.

На плотах визжали пилы,

Дыбились кули.

…Бай ашал махан,

аллаху

Слал намаз, шепча,

Чернь мосластую с размаху

Колотил с плеча.

За облупленной байдаркой,

Боль и стыд глуша,

Нервно ежилась татарка

В прутьях камыша.

Поделом урок раззяве,

Не гуляй одна.

Осмеял ее хозяин,

Рыжий сатана.

Плачет мать ее, апайка,

В скорбь погружена:

«А кому теперь малайка

Смятая нужна»…

И, увенчанный в седины,

Проклиная быль,

Дед сутулится над сыном,

Гуслярист, бобыль.

Отрок мучился коханый:

Кашель и озноб.

Из лохмотьев балаганных

Переехал в гроб.

Дочек нету, бабки нету,

Не судьбина — кол.

И течет слепец по свету

Одинок и гол.

За яругами буруны,

Погребень близка.

Переливчатые струны

И тоска, тоска.

…«Ой вы, лебеди, вы, гуси,

Я ль вам не сестра!» —

Длиннокосая Маруся

Пела у костра.

Извели их кошевары

Хлебовом вконец.

Зачерствела хуже вара

Доброта сердец.

То приказчик, то нарядчик

Лапают, хмельны.

…Стрекотнул в ольховник

рябчик,

Взмыл нырок с волны.

Так в Башкирии далекой,

В южной полосе,

Для царицы ясноокой

Строили шоссе.

5

Поп басил, Христа свидетель

Ныл мулла не в лад.

Но примчался

на рассвете

Юный Салават.

Конь его храпел устало,

Мордой поводил.

Пена хлопьями спадала

С кованых удил.

Пообточены копыта,

Подкарначен хвост.

Сколько с пылу перекрыто

Половецких верст!

Верховой — орел!

Папаха.

Сабля.

И седло.

Заиграли под рубахой

Мускулы кругло.

Нищета бурлит по свету.

Эге-гей!

Ас-с-са!

Дерзко зубы снеговеют,

И кричат глаза…

Он, уже готовый к гику,

Размятежил стан:

Ай, не зря сказал джигиту

В уреме шайтан:

Все, мол, узники и трусы,

Я же ни при чем,

Что башкиры и урусы

Под одним бичом.

Подымай кайло и вилы —

И вперед, за мной!

…К Пугачу иль до могилы —

Радости земной.

И завыл смотритель сипло:

— Он смутья-ян!

Вяжи!

На халат шурпа налипла,

— Взять его!

— Якши!

Телом медленно чужея,

Рухнул истукан:

— Затянуть ему на шее

Поскорей аркан!..

Часть вторая

1

В липняке, за речкой Белой,

Посреди степи

Жил помещик Неробелов

И кислушку пил.

Ел отборные арбузы

Во большом дворе.

Заставлял он гладить пузо,

Маясь на ковре.

Отмуштрованные слуги

Целого гурьбой

Розовели от натуги,

Терли вперебой.

Веник парился, и к сроку

Нежил до костей.

…Понакликала сорока

Дорогих гостей.

И гуртились, словно овцы,

В заревую рань

Офицеришки, торговцы,

Мировая дрянь.

Те, кому народ неведом

И его порог.

Им шалаться по обедам

Учредил пророк.

Восхваляя герб и службу,

Весь как на юру,

Батька пыжился:

— За дружбу!

И глотал икру.

— Браво! — дамы восклицали,

Хмыкали дельцы.

…Клешневидные свисали

Над столом усы.

Рдела лысина прелестно.

И величью в тон

Золотел на фраке тесном

Родовой жетон.

Гоношились музыканты

И пускались в пляс

Слуги, модницы и франты —

Преблаженный час!

Отчего не веселиться?

Здорово!

Весьма!

В их надел императрица

Жалует сама.

Так в Башкирии далекой,

В южной полосе,

Для царицы ясноокой

Строили шоссе.

2

О, тираны, о народе

Вы печетесь… Все ж

Вас-то при любой погоде

Не замочит дождь.

Вам забава — смердам иго,

Тяжкая нужда.

Ведь у них от ваших выгод

Меж собой вражда.

Жаждой власти, высшим кругом,

Поздним стуком в дверь.

Вы похожи друг на друга,

Как на зверя зверь.

И в борениях за счастье

Вы равны давно.

Вы, конечно, разной масти,

А нутро одно.

…Трясся дом, обшитый жестью.

Гоготал курган.

Огорожено поместье —

Не сшибет таран!

У ворот в траве гусиной,

Желчи не тая,

Громыхает цепью псина —

Ростом с бугая.

Дрессированная туша,

Что ни клык — аршин.

Полгубернии придушит,

Только разреши!

Но внезапно по усадьбе

Затрещал огонь…

И возник смугляный всадник —

У бровей ладонь.

Струсил бедный покровитель.

— Беззаконье!

Бунт!

— Э, пирующий правитель,

Покажи табун!

Где пасешь, в каком уезде —

Лучше обозначь!

Здесь любой из нас наездник,

Воин и лихач.

Мы тальянки перебесим

И колокола.

Коли щедрый — не повесим,

Но спалим дотла.

3

И расплатою да горе

Хижин и кошар —

Вился пепел на просторе,

Полыхал пожар.

В вечевом, набатном плеске

Стон и зов: «Кар-рать!»

Чумовая

к Белорецку

Повернула рать.

Солидарно на опушке:

— В бога!

В потроха!

Трубы выперли, как пушки.

Дымные цеха.

На свободе свирепея,

Осенясь перстом,

Бреют тати Архирея

В церкве под крестом.

И от паники незряча

Матушка… и-и-их!

Под брыжжастой юбкой прячет

Милых попадьих.

Лезет к барыне ярило,

А она крепка:

То горшком ему — по рылу,

То ухват — в бока.

По увалам и по долам

Ухают стрельцы.

Животом на частоколы

Падают купцы.

И печалится осина.

И шуршит змея.

Взбелененная Россия,

Азия моя!

4

Губошлепая орава

В ситец и шелка

Наряжалась

и орала,

Злобна и жутка.

Через грозы, через пурги,

Думой обуян,

В пышном граде Оренбурге

Ждал их Емельян…

А его не купишь лестью,

Позвенью монет.

И святее право мести

Не подсудно, нет.

За густой, гривастой лавой

Не собрать имен…

Всем

восставшим —

слава, слава,

У гряды времен!

…Государская карета

Замерла. И вот

Уползла дорога в лето,

В повитель болот.

Под Уфой и под Казанью,

В шелесте знамен,

Будоражило сказанье

Сонмища племен.

Над покоем сытых вотчин,

Заслоня восток,

Хохотал крылами кочет,

Красен и жесток.

Так в Башкирии далекой,

В южной полосе,

Для царицы ясноокой

Строили шоссе.

5

В глубине лесов разлатых

Брякала картечь.

Билась бурка Салавата,

Темная, как смерч.

Гомонила голь в аулах.

И шатался трон.

С удалых раздолий дуло

Прахом похорон.

А луна плыла над Русью.

И в былое зло

Пела девушка Маруся

Вольно и светло.

Ну, а может быть, башкирка

Айя, Зульфия?

Хрустнул сук. Олень зафыркал

В роще у ручья…

Эпилог

И на солнышке веселом,

Листья прокаля,

Заватажились по селам

В ливне тополя.

И туман окутал горы.

Пробрели стада.

…Ты зачем кружишься, ворон,

Черная беда!

На груди твоей отметка.

Там, на склоне дня,

Не в тебя ли целил метко

Салават с коня…

Не его ль ты носишь пулю,

Перья теребя.

Каркай, вечно карауля

Самого себя.

Одичалый и настырный,

И всегда ничей,

Сколько ты, мигая смирно,

Выклевал очей!..

1960 г.

ОРАНЖЕВЫЙ ЖУРАВЛЕНОК

Над всею Русью тишина,

Но не предшественница сна:

Ей солнце правды в очи плещет,

И думу думает она.

Некрасов

Пролог

На юру встрепенулась

Ольха молодая,

Конопухи-проталины

Враз пролегли.

По ночам в небесах,

Как в дыму пропадая,

Все летят и летят

Надо мной журавли.

Там, за рябью песков,

За грядой эвкалиптов —

Ералашный, сезонный,

Оскомистый грай,

Золотящийся Нил,

Пирамиды Египта,

А внизу — мочажинник,

Болотистый рай.

Да славянских равнин

Бесшабашные версты:

Над макушками хат,

Над зонтами дворцов —

Рокотание туч,

И урманные гнезда,

И державные пики

Кержацких лесов.

Вещий гусельный клик —

С ним пахали и жали,

Умыкали в луга

Красногривый костер,

С ним чубатых отцов

Мы на фронт провожали,

Слали братьев к мартенам,

Венчали сестер.

Кочерыжный бобыль

Забывал про лукошко,

Усмирял почтальон

Рысака своего,

Среди свадеб хмельных

Замолкала гармошка,

Дабы слышать острее

И шибче его…

Над киркой рудокопы

Заметно добрели,

Уважал браконьер

Инструктаж егерей.

Ну, попробуй представить

Россию в апреле

Без былинных когорт,

Вожаков-звонарей.

…Над заводом моим

Облака припотели,

Завинтила труба

Горлопанистый рот.

— Эй, сосед, выходи!

Журавли

пролетели! —

Возле дома без шапок

Колгочет народ…

Мельтешат ребятишки,

Смятеньем объяты,

На подворье тесно

От густой толкотни:

— Дядь, а где же у них малыши?

— Журавлята?

На Урале пока

не родились они.

Мы горели живьем

У ковшей прокопченных,

Тупорылой кувалдой

Махали до слез,

Но зато под Москвою

Фашист кипяченый

В нашу землю по ноздри

Со свастикой вмерз.

Мы любовь к красоте

Сбережем, как наследство,

И вручим сыновьям:

Не загинет она!

По делам,

по мечтам,

по безвинному детству

Из бурдастых орудий

Лупцует война.

Часть первая

1

Окружили сугробы

Угрюмо деревню:

Вперся черт на чердак,

В колотухи стучит.

В двух шагах, за стеной,

Стонут хором деревья,

У порога одрогший

Теленок мычит.

Под загнеткой линялый

Нахохлился кочет,

Раздражает его

Мыший шорох и скрип,

И, наверно, с тоски

Кукарекнуть он хочет,

Да не может бедняга —

В сарае охрип.

Лает пес, баламут,

Вздыбив шерсть, как иголки.

Он — понятлив,

Репьями и страхом пропах:

Всех, подобных ему,

Перерезали волки,

Их в окрестностях

Больше теперь, чем собак.

Серый кот, по прозванью

Семейному Степа, —

Бессловесный свидетель

Голодных годин,

Как в жару муравейник,

Взлохмачен и встрепан,

Отрешенно зажмурясь,

Мурлычет один.

В паутинном углу —

Бог, спаситель упрямый,

Рядом —

Дева Мария

С наивным гольцом.

Перед ними низко́

Преколенилась мама,

Исхудала она,

Поопухла лицом.

Распустилась коса,

И набрякнули веки.

Поистерся в оплечье

Старинный халат:

«Сохрани нас, господь,

Мы рабы. И вовеки.

И аминь…»

И опять

Приседает не в лад.

Мы утешить ее

И отвлечь не пытались.

И казалось,

Что въявь

Под ночным потолком

На иконах святые

О чем-то шептались

И кружил по избе

Ангелок ястребком.

И вплывала луны

Самоварная рожа,

Вьюга-дура в падучей

Свивалась в юлу.

Даже мама была

С ведьмой чуточку схожа:

Лился волос ее,

Серебрясь на полу.

Фитилишко мигал

Из лампадки раскосо.

Бог, в устах подзамкнув

Благодарную речь,

Узкой дланью сжимал

То ли крест,

то ли посох,

То ли дерзкий,

Карающий ворога меч.

2

Взбудоражил апрель

Шарлопанистый речку.

Поквелели на стеклах

Рисунки зимы.

И качается рыжей

Верблюдицей печка,

По-сурочьи на ней

Угреваемся мы.

Молоко пузырится

В прогоркнувшей банке,

И трещит огородная

Ветхость — кольё.

Мама гладит старательно

Эвакуантке

Дорогое, с ласкающим ворсом

белье.

Нонна ценит базар

И мясные продукты.

Ей завхоз доставляет

Транзитный пакет

Или ящик, где шулерски

Прячутся фрукты:

Виноград и лимон,

Абрикос и ранет.

Ей отвесил муки

Кладовщик по записке…

И областив трагической

Участи фон,

Подвывает, ярясь,

Опохмельный Вертинский

В ярлыкатый ее

Удалой патефон!

Чемодан. И доха.

Кольца. Серьги. Браслеты.

Нафталин и духи —

Косметический чад.

Для нее в сковородке,

Зардевшись, котлеты

Веют луком и перцем

И вкусно скворчат…

На ее щедроту

Ты, простак, не надейся.

С ней папаша измучился —

Доктор наук.

От фашистов ее

Защитили гвардейцы,

А в тылу упасут

Наши вдовы от пург.

Горожанка она.

Без комфорта ей трудно,

А сестренка стрекочет,

Глупа и мала:

— У Самохиных бабушка

Кончилась утром

И Назарова Митьку

С собою взяла…

Вылупляются звезды

Над черным погостом.

И челночат беседу

Шабрихи, как нить:

— Отстрадалась.

— Преставиться нынче-то просто.

— Сковырнулся — и нет.

— А кому хоронить?

Мама ойкает: «О-о-о!

Бабы путной могилы

Не вскопают сердешные —

Кожа да кость…

Валька, Валька,

Какой же ты слабенький, хилый,

Вот споткнусь —

Окочуришься следом, небось».

— Он, чать, Славке мому…

— Нет, он Павлику ровня…

Индевели под лавкой

Щелисто венцы.

Захлопочет весна,

Размохнатит вербовник,

Поманит журавлей,

И приедут отцы.

3

Мир враждующий

Гомоном птичьим расколот:

От природных щедрот

Сами впрямь не свои,

Затевают рулады

У жухленькой школы

Первобытные иволги

И соловьи.

Балагурят дрозды,

Бузатерят кукушки,

Дятел, клюв отточив,

Демонстрирует пыл.

…Педагог-инвалид

Прочитал на опушке,

Как Матросов собой

Амбразуру прикрыл.

Он вздохнул, закурил.

Шелестели страницы.

Нет,

Москву

на позор палачам

не сдадут!

Кто-то с улицы

Крикнул ужаленно:

— Фр-рицы!

И ватага рассыпалась:

— П-лен-ных ведут!

На развилку шоссе,

По чилижному склону,

Летним полднем

Распаренна и горяча

Выползала

огромной

гадюкой

колонна,

Хвост изгибистый аж

В миражах волоча.

Под лучами она

Жутковато лоснилась:

По-бандитски нага́,

Не одежда — тряпье.

Сколько гордых столиц

И гербов уместилось

В ненасытной, питоньей

Утробе ее.

Сторож, дед — за бердан,

Пацаны — за каменья,

Но учитель скомандовал —

Строгий нарком:

«Р-рота!

…А-ать!

Пр-рекратить!»

Шепоток и волненье:

Он окурок в грязи

Раздавил каблуком…

И, тушуясь, ему

Козырнули солдаты.

Автомат наготове —

А мы, детвора,

По канавам,

по лужам,

по кочкам горбатым

Семенили вдогон

И орали: «У-р-ра-ра!»

Скрежетали паромы

Глухой переправы,

Озирался немчак…

И за бульком колес

Лопухи шебуршились,

И рдели купавы,

И взахлеб о себе

Заявлял нам покос.

4

Из-за скал громоздящихся

Солнце, раззява,

В кипеневую лють

Уронило весло.

Запыхтел, загулял

Лиходей-морозяка,

И село до бровей

Куржаком обросло.

Юркий хорь прошмыгнул

По кустарнику шустро,

Запетляла по дебрям

Поджарая рысь.

На окольных буграх,

Как под сводами люстры,

В серебристом покое

Березки зажглись.

Воробьи скоченели

На ферме под крышей.

И пари́тся коровий

Крупчатый навоз.

Прорубь сизою знобью

Хохочет и пышет,

Исчезает в ложбине

Порожний обоз.

Незавидный удел

У рыбешек строптивых:

Омут схвачен остудой,

Твердеет нутром.

Еле-еле вчера

Я очнулся от тифа,

А сегодня тащусь

По ступеням с ведром.

Ускользает тропа,

Извивается странно.

Тошнота одолела,

Хвороба.

Смотри,

На пушистом откосе

Кровавятся раны,

Нет, не раны, а ягоды.

Ах, снегири!..

Одногодки с винтовками

В школе, на марше,

А в сестренке-то проку,

Глуздырь, егоза.

Я кормлю поюнка

И толку я для каши

Черпачок ячменя

И полфунта овса.

День — что год, не дождусь я

Когда же он канет.

Уморился в заботах,

Одик без людей.

…Просвистели кнуты.

Раздалось понуканье:

«Н-но, проклятая!

Н-но!»

Влажный фырк лошадей.

5

О мгновения, вы

Хуже длительной пытки:

Я распахивал двери,

Едва ли не лбом.

Надвигались возов

Кочевые кибитки,

Кони в пене, в мерцании

Сплошь голубом.

И мерещился выпас

Долинный, с гуртами,

Лепетала листвой

Тополиной теплынь.

Веял сеном январь,

Чебрецом и цветами,

И в губах застревала

Горчаво полынь.

Хамовитые козы

Без тени конфуза

Умывали хруптящий

Пырей на снегу.

Поднимал я трезубцем

Навильник кургузый,

По-мужицки пружинясь,

Кидал под стреху.

Подбородок и шею

Трушинки кусали,

Но, зальделый бастрик

К дровнику прислоня,

Поворачивал я

Широченные сани,

У крыльца распрягал

Сноровисто коня.

Цокоток от лаптей

Ударял в половицы.

Мама вешала шаль

И фуфайку на гвоздь:

«Уф, и сивер!»

Нежнели, оттаяв, ресницы,

И румянились щеки:

«Прозябла!

Наскрось!»

И, откинувши бюст

Над своим патефоном,

Положа на пластинку

Утюг невзначай,

Изумлялась

ее появлению Нонна,

Суетилась:

— Вам кофе?

— Нет, милая, чай…

За сеня́ми уздечкой

Позвякивал карий.

Дух сосновых поленьев

В голландке крепчал.

Вынимала она

Из-под кофты сухарик:

«Нате, вам журавленок

От папы примчал…»

Принимала сестренка.

И, рада без меры,

Начинала с отменным

Усердием есть:

— Долговязый?

— Ну-да, щупловатый.

— И серый?

— Што ты, доча,

не серый —

оранжевый весь…

Обнищалый уют

Полыхал образами.

Оптимизм населения

Долго не тух:

Кот Степан шевелил

Плутовато усами,

И поскуливал пес,

И базланил петух,

Рыхлобокий телок

Выразительней топал.

Засыпал я, довольный,

И тут же отец

В бронированном танке

гремел

над Европой,

Высевая, как зерна,

Смертельный свинец.

Он лихой,

Забинтованный

И пропыленный.

А над ним, — где в разрывах

Тускнело жнивье,

Цепенел и кружил

Сирота-журавленок,

Да не мог прикоснуться,

Как детство мое…

Часть вторая

1

Не успела земля

Позабыть про увечья

И пустить по траншеям

Обметную цвель,

Как на всех поясах

Шар ее оракечен:

Что ни область — мишень,

Что ни фабрика —

Цель.

Уж не тот ли Адольф

С малярийным апломбом

Примеряет мундир

В крематорном аду…

Ведь не зря в тайниках

Водородные бомбы

Вызревают обильнее

Яблок в саду.

За витийством трибун

И за чаркою рома —

То звериная спесь,

То лукавый елей.

Увядает трава

От моторного грома,

Истребители птиц

Расшугали с полей.

Усыхают ручьи,

И, раздумьем покрыта,

Загорюнилась вдруг,

Запустынилась даль.

Глубже братской могилы

Планета разрыта:

Аммиак и уран! Алюминий и сталь!

Вон пророком взорлил

Космонавт над веками,

Человеку Христова

Печать отдана.

По-акульи сверкнули

Подлодки боками,

И прожектор просек

Океаны до дна.

Розовеет рассвет…

В Бресте,

в Киеве,

в Туле

Тяжко дремлется вдовам.

А где-то под твист

Президент укололся

О жгучую пулю

И воспрянул из пепла

Матерый нацист.

Ах, как тянет его

Порезвиться в Россию!

Он настроил себя

На реванш, на успех…

…Я усталость свою

По-хозяйски осилю,

Отдохну и войду

В стратегический цех…

Здесь жена.

Здесь отец.

Здесь сестренка маячит,

Из кабинки друзьям

Кулачишком грозя.

Каждый ковш скоростной —

Оборона!

Иначе

Нам грядущий разбой

Урезонить нельзя.

Котлованная хлябь.

Робость девушек-елок.

Край мартенный,

Не ты ль, ураганом продут,

В сорок первом

Любой неказистый поселок

Превращал за неделю

В опорный редут.

2

Захолонут Яи́к

Духотой полевою.

Опускаются мутные

Сумерки с гор.

Спелый месяц пронзив

Шпилевой булавою,

Прикорнул на холме

Одиноко собор.

Он обшарпан, оббит,

До основ поразрушен:

Корчевальный топор

Рубанул по нутру.

Не мешайте ему

Изнуренную душу

Врачевать от невзгод

На российском ветру.

Не раскатится гул

Над провинцией дивной,

И сизарь, всполошась,

Не покинет насест.

Лишь в немой высоте

Промелькнул реактивный

И впаялся над ним,

как распластанный

крест.

Не дьячка, не попа —

Глыбу-колокол мне бы,

Чтоб гудел и плясал,

Хутора веселя.

Чем азартней, смелей

Мы торопимся в небо

Тем нужней и дороже

Родная земля.

Исковеркали сказки,

Уняли поверья,

Безответно сова

Отбубнила: «Фу-гу!»

Все осмыслю, как сын,

Но слепое неверье

И никчемный разор

Я принять не могу.

Нам в трудах и мечтах —

Первородство порукой.

Утверждайся,

Рублев,

пой победно,

Боян!

…Собирается в церковь,

Как прежде, старуха,

Это Анна Ефимовна —

Мама моя,

Оренбуржский платок,

Каймовитый и новый.

Шуба с воротом,

Боты: и ей повезло…

Из шикарного штапеля

Юбка-панева,

И передник в подоле

Расшитый зело.

Мне ль стыдиться ее

И бесчестно глумиться

Над евангельской сутью

Назойливых фраз?

За погибших она

Притомилась молиться,

И кладет покаянья

За грешников, нас.

От неправды плакат —

Не лечебное средство.

А кручина вольна

И к царице припасть.

Так на что же в заботах

Еще опереться:

Тормошить пустяками

Советскую власть?!

Ей налоги она

Поквартально платила,

А колхоз лемеха

И рыдванки латал.

Принадбавили пенсию

На три с полтиной,

Для крестьянки неграмотной —

Куш, капитал.

3

Возмужания путь,

Ты ничем не приглажен,

Ты, как Волга,

раздвинул

тиски берегов!

Вырастал я в прекрасном

Отечестве нашем

Под рычанье клыкатых

Заморских врагов.

Я питался картошкой,

Клубникой, масленком,

Зачерствелую корку

Зубами пилил.

Пусть я множество раз

Побольней журавленка

На житейских пожарах

Крыла опалил.

Крепче буду!

…Южит на поду́ раскаленном,

Гневно плещет чугун

За кирпичной кормой,

Словно алая кровь

Двадцати миллионов,

Что с последней войны

Не вернулись домой.

Ошептала их мать,

Журавли орыдали,

Осиянил костер

В ежевичном логу.

Наши клятвы чисты

И священны медали,

Укажите-ка мне:

Перед кем мы в долгу?

Неуемных идей,

Государств поединки:

Горновой и шахтер, —

Ты, как пахарь в страду:

Надеваешь спецовку,

Шнуруешь ботинки

И читаешь газеты,

И ешь на ходу.

Паровозы басят:

В зное,

в свисте

и в гаме

Лаборантки снуют —

Дел печных доктора.

Завихряясь, течет

Над составами пламя,

И вулканно ревут

Подо мной бункера.

Лейся, юность моя,

По шлифованным чашам!

Наши думы сложны,

А желанья просты:

Мы расплавим руду,

Солончак мы распашем,

Через бездны швырнем

Круче радуг мосты.

Не абстракции культ,

А творения зодчих —

Чудодейную вязь

И узор старины,

Мы вчеканим в гранит

На проспектах рабочих

Умудренной и доброй

Великой страны.

4

А сестренка — она,

Бормота-тараторка…

Ей от мамы б на танцы

Быстрей увернуть.

…Приосанься, отец,

И оправь гимнастерку,

Прицепи ордена

По-старшински на грудь!

Их тебе выдавал

Генерал за отвагу,

Но долдонит битюг —

Мол, истратив харчи,

Прихромали мы все

С челобитной к варягу:

— Укасать нас!..

И сметке, чужак, обучи…

Непокорными гимнами

Нас пеленали

Где ты,

Врангель,

и Черчилль,

и фюрер,

и Хорст?

Мы клинком и штыком

Тех радетелей гнали,

А вот он улизнул

От расплаты, прохвост…

…Не былой патефон,

А квинт-джаз ресторана.

На солистке, на Нонне,

Пикантный нейлон.

Пошловатая хрипь

О сверчке с тараканом,

Сексуальной тоской

Начинен микрофон.

Крутоярятся бедра

В четыре обхвата.

В такт ей дрыгает парень.

Бутылки… салат…

Ветераны мои,

Исполины, солдаты, —

Ты, отец,

ты, учитель!

Да, я виноват…

Вашу песню со сцен

Не спихнут

Модернисты,

Не распнет вашу славу

Подонный чувак.

Бунтанул педагог:

— Али мы не танкисты?

Наливай, не стесняйся —

За праздник,

Чудак!..

Ухмыльнулся отец

И, упрек понимая,

Обернулся он к Нонне

В свеченье зеркал:

— Ну-ка,

выпьем

со мной

за 9 мая! —

И над скатертью дзенькнул

Хрустальный бокал.

В тишине безъязыко

Моргнула актриса,

Протолкнула

липучего пунша глоток.

И вдоль пьяных столов,

Как сердитая крыса,

Прошмыгнула к себе

В туалет-закуток.

Полыхала гроза,

Тополя неуклюже

Окунались под ливень

Лохмотьями крон.

Матюгался отец,

Гасли молнии в лужах.

И стучал педагог

Костылем о гудрон.

5

Давче слышал я сам,

Как стрижи прилетели

И в беспечном, азартном

Порыве одном

Зеленеющий парк

Искупали в метели

И оставили так

Весновать под окном.

Только мне-то какое

До этого дело?

Я от майских дождей

Никого не спасу.

Пусть колышется он,

Удивленный и белый,

На аллеи с ветвей

Отряхая росу.

Столько лет для меня

Красоты не хватало,

Угрызением я

За пробелы плачу.

Я шалел под шаманским

Шипеньем металла,

И теперь на заре

Я помыслить хочу.

Слепота и хандра,

Что ж, и вы одолимы:

Натыкаюсь и я,

Не бирюк, не холуй,

На елань,

на букет,

на улыбку любимой

И на поздний ее

Озорной поцелуй.

Хорошей и шуми,

Лепестковая вишня,

Оплетайся забор

Хлопотливым плющом.

Я на этой земле,

Безусловно, не лишний,

Коль надежды мои

Первозданны еще.

Затопило село

Городской панорамой.

День такой, что обиды

Не пишутся в счет.

…Не одряхнул отец,

Не ссугобилась мама,

Варит суп нам,

Оладьи и шаньги печет.

И вареньем

смородинным

Потчует внука.

И неспешно буяну

Внушает всерьез:

«Это с фронта,

от деда,

Покушай-ка, ну-ка!

До тебя еще нам

Журавленок принес»…

— А куда улетел он?

— На юг.

— Н-н-ет, на север!

— Ты, негодник, не спорь!

И велит ему сесть.

— Долговязый?

— Ну-да, щупловатый.

— И серый?

— Што ты, сына,

не серый,

оранжевый весь…

6

…Драный купол.

Ветла.

Плиты.

Галки.

Вороны.

Мама держит кошель

Полный ржавых монет:

«Не каким-то чужим

Господам-фараонам,

А для храма исконнего

Шиферу нет.

Приучились слоняться

По скверам мушшины.

Без ретивого ока

И пруд наш закис.

Не утят, не кутят —

Все машины, машины,

А в детишках

От ихова грыма каприз».

А намедни она

Рассерчала не в шутку.

Нонна просит:

Ты, дескать, на кухне подкрась.

Не мотнула обратно —

Запуталась в шмутках…

И целковый сует,

Спекулянтская страсть!

Заложить бы толстуху

Потуже в оглобли!

— Я, сударыня, знай,

На деньгу не скуплюсь.

Сын-механик:

Он тысячу в месяц зароблет.

Подновите ей в кухне,

Сичас, тороплюсь!

Вчетвером получаем,

А ежеле мало —

Так сноха — инженер,

Не колымим рубли.

Я в Свердловске была,

Я на Гагру летала,

Убирайся отсель!

Кухню ей побели!..

Реже крестится.

Чаще гутарит в беседке.

И по праздникам

Водит сынишку в кино.

Отношенье к случайно

Застрявшей соседке

У нее пошатнулось,

Я вижу давно…

Да, примета отличная

Нашенской эры.

Вот отец мой, вот мама —

Какая уж есть.

Символ счастья ее — журавленок,

Не серый,

А повитый легендой,

оранжевый весь…

Эпилог

На Урале — осенняя

Хмарная благость.

Разбрелся по стерне

Куртлючиный косяк.

За межой куропатке

Гречиха попалась,

Лось на тракте туманном

Пристыл, как босяк.

Разбутевший барсук

Ковыляет к низине.

И, на фокусы щедр,

Верховей-прыгунец

С дубняка на липняк,

С липняка на осинник

Заскакал по вершинам

Проворней, чем бес.

На зыбучистых отмелях

Кучатся яхты.

Безалаберных чаек

Смурной пересуд.

Домны в медных шеломах

Бессменную вахту

За чертой горизонта

Сурово несут.

И звенят журавли,

То ликуя, то плача.

Встань пораньше, мой друг,

И любого спроси,

Кто под этот напев

Не поверит в удачу

На багряной моей,

На озерной Руси?

И покуда душа

Не покинула тела,

Не сломилась последняя

Веха в судьбе,

Будет

биться,

как всполох,

Тот зов поседелый —

От слепого рожденья

До смерти в тебе.

Чье-то эхо и шум

В камышовых заторах.

Взволновался тайги

Лиловеющий плес.

С перевала гуднул

Озабоченно скорый

И за город «курлы»

На вагонах увез.

Не в глазури,

Так в камне

мы яро воскреснем,

Светлорусый простор

Мы броней оградим.

Журавлиную Русь,

Величальную песню

Никому осквернить

И распять не дадим!

1968 г.

ОБЕЛИСКИ

1

Ой ты, реченька, ветлы,

Чайник, косы и грабли!

Матерели мы в седлах

С гневной дедовой саблей.

Нам велели держаться,

Как волчатам, за холку,

Нас учили сражаться,

Словно делать прополку.

Сам Чапаев из книжки

Нас приветствовал в классах,

Нынче наши сынишки

Лепят лунного аса…

И орбита тугая

Перерезала Млечный…

Да, эпоха другая,

И отчизна — конечно.

Краны. Домны. И мазы.

Пасмурь бензоколонок.

К молотилке привязан

Лопоухий теленок…

Понизовье и дрема.

Облаков узорочья.

И в поземке черемух

Перепалка сорочья.

Сарафан на заборе.

В сенцах шепот интимный.

…А за космами моря

Пронырнул реактивный.

Голос правды, как бритва,

Над торговцами века.

Не закончилась битва

За права человека.

Нипочем ей границы,

И под гиком авральным

Лучше мертвым скатиться,

Чем остаться нейтральным!

2

Вот опять над Уралом весна расшвырялась гонцами,

Ветер хвойными иглами тенькает, как бубенцами.

Он веселый и юный, и чуб его вьется красиво,

У него голубые глаза и кондовая сила.

Он вздохнул — и снега зашуршали, сползая в овраги,

Заиграли ручьи,

в бормотанье их

столько отваги!

И трава проклевала покров за песчаной дорогой,

Пар звериный повис

над проталой, уремной берлогой.

Завозился мохнач, лень блаженную медленно сбросив,

И пригнули рога у остожья

тревожные лоси.

Он вздохнул, и «чок-чок» глухари в сосняке обронили:

Дескать, холод и мы до грядущей зимы схоронили,

И пора на свободе попрыгать и всласть порезвиться,

Да хитрющая нас караулит за кочкой лисица.

Скалы крепкие ухают дружно в большие проемы:

Мол, весна, так весна,

и давно ожидаем

ее мы!..

Он вздохнул — и гроза, озорная, разгульная баба,

Стеганула коня

и в галоп понеслась по ухабам.

Тарахтит тарантас по ребристым булыжинам тряско,

А возница румяна, и радуга ей — опояска.

3

Нас послал могучий ветер —

Непокорный чародей,

И теперь, кого ни встретим,

Мы — отрада для людей.

Позади клубятся версты.

Ты спеши, азартный конь,

Так, чтоб молнии и звезды

Загребала я в ладонь.

Горизонт широк и ясен,

И рассвет, как жар в золе.

Ох, и много лжи и грязи,

Слез и страха на земле!

Ультиматумы и речи,

Обещаний миражи.

Пытки, виселицы, печи

И, как бури, мятежи.

Низвергаются тираны,

Гибнут гимны и гербы,

Но рубцует время раны,

Усмиряются рабы.

Не резон воспоминаньем

Ворошить сейчас в быту

Белой банды беснованье,

Бухенвальдскую беду!

4

Тишина.

Дуновенье.

И слепнешь от вспыхнувших бликов.

Вдоль газонов мерцают листвою сквозистые липы.

Гомонят малыши у футбольной растрепанной сетки,

Пиво пенное пьют

металлурги в заветной беседке.

Разговор их касается доблести нашей былинной

И «катюш»,

протаранивших глыбные стены Берлина.

А по рельсам искрят, громыхают к цехам тепловозы.

Вертолеты над лесом снуют,

дребезжа, как стрекозы.

И в железных ковшах за горбатым, седым терриконом

Зафырчала во тьме

раскаленная туша дракона, —

Он не в сказке, а здесь — языкатый, жестокий без меры:

Плюнет раз,

и осыплются пеплом

любые барьеры!

Не считал он утрат и не чувствовал, дикий, укора,

В нем издревле бурлит азиатская жажда простора…

И не молкнут дворцы, где скрипят восковые паркеты,

Потому что,

как жала,

сверкают

прицельно ракеты.

Жизнь, она — океан, не отвыкший еще от пиратства,

Мы огнем — на огонь, —

далеко

до всеобщего

братства!

Ветер бродит по весям

довольный и важный собою:

— Чай, наверно, я всех одарил, осчастливил судьбою!

Он спустился к реке, окаймленной на отмелях илом,

Глядь: рабочий склонился над бедной, заросшей могилой.

5

На рубеже событий

Вам жребий выпал лечь.

Так спите, братья, спите,

Презревшие картечь…

Мир отряхнулся грубо,

С побудкой петуха

Горланят бурно трубы,

Пролеты и цеха!

Деремся со вчерашним —

У нас удел таков,

Защитники бесстрашья,

Проходчики веков.

Нас отравляли водкой,

Кладя к царю лицом,

Нам затыкали глотку

Рублями и свинцом…

А смерть являлась в гости,

И под мышиный писк

Горюнил на погосте

То крест, то обелиск…

Сипел десятник, мучась,

В нем ражилась вражда.

Мастеровая участь —

Обиды и нужда.

6

Ну, а ветер услышал и принял слова эти близко:

«Улечу я туда, где вокруг не видать обелисков!»

Никому не сказал, не поведал неопытной тайны,

Крылья плавно раскинул и —

в степи июльской Украйны.

Проплясал он по крышам, аукнул в глухом бездорожье,

Кувырком прокатился

над спелою, зыбкою рожью.

Вынул солнце из туч,

заднепровских,

крутых,

прокопченных,

Приподнял над полями,

как с медом тягучим бочонок,

И давай разливать по садам, по дворам, огородам,

И на всех перекрестках скопилася уйма народу.

Это — праздник села!

Это — клуб от волнения стонет!

И меха развернули гульливые чудо-гармони.

Гей, батько, не журись и ворота распахивай бойко!

Прохрапела, бочась,

мимо хаты гривастая тройка.

Вот невесту везут, — разукрашена в ленты богато,

А за ней с полотенцами дружки

и с чарками сваты.

И бандуры трандят, и поют мелодичные скрипки.

Голоса.

Голоса.

Топот ног.

И вдогонку — улыбки:

— Черноока!

— И гарна!

Но что это?

Что это значит?

Всхлип, как будто бы тут же забытая женщина плачет…

7

Не сумуй ты дюже

Во бору, калина,

Взяли немцы доньку,

Ридную Галину.

Пролетають гуси

Ой, по-над затоном,

Сповнюючи сердце

Думами и стоном.

Я гукаю птицам

У блакитни дали,

Може бути доньку

Десь вы повидали?

Та нема ответа

И конца и краю.

Я с тобой, калина,

Долю коротаю.

За вязаньем долгим

То стерплю, то охну,

Ты цветешь по веснам,

Я хилюсь и сохну.

8

Ну, а ветер нагнулся к страдающей матери низко:

«Неужель не найду я приюта, где нет обелиска?»

Над жнивьем,

над тайгой,

над рыжеющим рудным бассейном

Продолжает он путь неуемно на север, на север!

Промелькнули

каналы,

заводы,

вокзалы

и скоро

Город густо блеснул куполами и вязью соборов.

Томный ангел у брега

злаченые перья полощет,

На дыбы

над Невой

вздернул Петр

норовистую лошадь.

И владенья свои озирает — от моря до моря!

Волны,

кругло толкаясь,

слабеют,

с твердынею споря…

И дежурит «Аврора» одна день и ночь у причала,

Пушки — в небе!

Команда — и все повторится сначала!

Здесь, где годы споткнулись,

где славе царить над веками,

Так и кажется,

Смольный восстал,

ощетинясь полками,

Рокотнул броневик от перрона, в кумач приодетый:

— Хлеб голодным!

— Ур-р-ра-а!

— Власть рабоче-крестьянским Советам!

Всколыхнулась толпа.

И фуражки вспорхнули из окон.

Здравствуй,

красный бунтарь,

революции реющий сокол!

Где-то там колчаки, чемберлены и фюреры — скопом,

И в тоске безнадежной — Европа,

Европа,

Европа…

Вот прошли корабли, проворчали проспектом машины,

И мосты развели.

Лишь береза качает вершиной.

И рябина грустит над граненою крепью гранита,

Где борцы Ленинграда

с кронштадцами рядом, зарыты,

И недаром сюда одинокий путиловец ночью

Завернет иногда убедиться в бессмертье воочью…

9

Мы строили в поту

Мартены, бастионы,

Теряя доброту

За дамбами бетона.

Зато фашистским лбам

И прочей своре шавок

Давно не по зубам

Замок моей державы.

Пусть нам с лихвой дано

Терпения и буйства,

Но только б не оно —

Липучее холуйство!

Товарищи, сыны, —

В беретах, шлемах, касках!

Лелеять мы должны

Бесстрашие и ласку.

Когда в меня долдон

Бросает ругань тупо,

Я сам себе потом

Кажусь таким же глупым.

Когда прохвоста лесть

Вознаградит венками,

То хочется залезть

К вам, от стыда, под камни.

За все спросить вольна

С нас честность комиссара.

Гражданская война

Меня штыком кромсала.

Я хмурый ветеран

Семнадцатого года,

Душа можжит от ран,

Когда не та погода…

10

И задумался ветер: «Сменю я и эту прописку,

Улечу далеко от печальных всегда обелисков!»

Он промчал по Двине,

заметался над сизой Окою

И растерянно замер

над русской великой рекою.

Падал снег.

И солдаты,

суровому верные долгу,

Не сдавали ревущую,

бомбами взрытую Волгу!

Льды кололись

и с треском

вставали на толстые лапы,

Копошились саперы,

матросы взбегали по трапу.

Из-за тяжкого рыка огромных дрожащих орудий

Валом двигались танки,

чугунные выпятив груди.

Истребители воздух сверлили, пронзительно воя,

И кручинилось знамя над чьей-то лихой головою.

И защитников звал командир по условному знаку,

Он романтик-мальчишка: — В атаку!

Ребята!

В атаку!

Не успел он в тылу

той,

красивой

тогда объясниться —

И поник, и сомкнул опушенные гарью ресницы.

А над ним — бирюза.

И, как в детстве, упружистым клином

Караваны гусей с гоготаньем тянулись к долинам.

Где-то вскрикнула мать.

Прострочили конвойные четко…

Вот Мамаев Курган. У подножья с букетом девчонка.

11

Ты без вести сгинуть не мог.

Безусый, ты был комбатом.

Ты в сорок втором умолк,

А я родилась в сорок пятом.

Тоскливо тебе в блиндаже,

От сырости глохнет голос,

А наверху уже

Зарозовел гладиолус.

Ликующие леса

Шумят над твоей станицей.

Вон скачет по тракту гроза,

И ливень везет в колеснице, —

Он щедр — балагур и мудрец,

С природой и с нами не в ссоре,

Но он не омоет сердец,

Хлебнувших военного горя.

Пусть ласточки гнезд понавьют

И, дорожа настоящим,

Влюбляется молодость тут,

О вас размышляя почаще.

Учитель мой, брат мой, поверь,

Что здесь я, у минной воронки…

Смелей распахни-ка ты дверь

Своей незнакомой сестренке!

Ведь я по твоим следам

Нашла тебя без запинки.

Я только цветы отдам

И убегу по тропинке.

12

Ну, а ветер услышал и принял слова эти близко:

«Не нашел я угла,

где б не лился

торжественный свет

обелиска!»

От крестов до легенд и от звездного рейса до быта

Нет,

никто не забыт!

И, пожалуй,

ничто не забыто…

И покамест у взора хватает стремительной силы —

Перевалы и поймы!

И всюду — могилы, могилы!

На истлевших костях,

на сердцах,

на остылых глазницах

Вызревают хлеба, голубеет весной медуница.

Это Родина: домик и трактор, и дым сенокосный.

Возвращается ветер угрюмый, усталый и взрослый…

13

Я ветер, ветер, ветер —

Избранник бранных стрел,

Все, что душой подметил,

Умом я осмотрел…

О Русь! Холмы и чащи,

Тревожный окаем,

И на заре скорбящей

Твой сын накрыт огнем…

Полынь кровавым соком

Набухла,

а по ней —

То свист, то дробный цокот

Пришпоренных коней.

Земля моя родная,

В пороховой пыли,

Скажи, о ком рыдают

По склонам журавли?

От нечисти английской

И до германских орд

Сквозь пики обелисков

Иду я, волей тверд.

И все я принимаю.

И, чтоб тебя сберечь,

Высоко поднимаю

Непобедимый меч.

1966 г.

Примечания

1

Дуе (туркм.) — верблюды.

Content

Лирика

Разговор с любимой

«Затрепетал осинник…»

«Это — месяц в затоне лежит…»

«Ко мне опять нисходит очищенье…»

«Ах, любовь, багряная душа…»

«Засверкала и зарябила…»

«Будут звезды…»

«Вновь деревья ветром укачало…»

«Земля такая грустная и талая…»

«Столько лет как попало живу…»

Мне Россия сердце подарила

«С чего мне в чужое рядиться?..»

«Ливни сникли за грядою горной…»

«Мой разум вскружили начисто…»

«Заря вдалеке отпылала…»

«Торжественные русские леса…»

«Ты сейчас собираешься спать…»

«Берез приоткосных гулянье…»

«Рокотливый вселенский язык…»

«Третьи сутки колеса стучат…»

«Как хотел бы тебя я обнять…»

ОХОТА

АЭРОПОРТ

ЗДРАВСТВУЙ, ДОМ!

За журавлиным голосом

НА ТРАССЕ

МИРАЖНЫЕ ДИВА

О, ГОРЫ, ГОРЫ!

ОДА САКСАУЛУ

БЕССЛАВНАЯ МОГИЛА

В КАРАКУМАХ

РЫЖИЕ ВЕТРЫ

ЗА ЖУРАВЛИНЫМ ГОЛОСОМ

ПРОЩАНИЕ С ВЕРБЛЮДОМ

ДЖЕЛАЛЬ ЭД-ДИН

ДАЛЕК МОЙ ПУТЬ

РАССВЕТ В БУХАРЕ

НА ОТДЫХЕ

АХ, САМОЛЕТ!

Поэмы

БУНТ

Пролог

Часть первая

Часть вторая

ОРАНЖЕВЫЙ ЖУРАВЛЕНОК

Пролог

Часть первая

Часть вторая

Эпилог

ОБЕЛИСКИ

Примечания