Сперанский 7. В огне

Глава 1

Глава 1

Петербург

9 марта 1800 года

Я умилялся, глядя на своего сына. Какое это всё-таки счастье — быть родителем! Может быть, папы и мамы из будущего со мной не согласились бы, большинство из них. Всё же дети — это резкая смена образа жизни, пелёнки, распашонки, крики, зубики, животики, питание. Это забудь о себе, отдавай всю свою энергию маленькому комочку счастья. Для одних все перечисленное радость, для других раздражитель, но для всех — работа.

И в чем мне было вполне себе неплохо, — я почти и не напрягался во всех смыслах. Не то, чтобы я взвалил всю ответственность и работу на свою жену. Просто, в это время, так уж принято, что родители занимаются собой, детьми занимаются всякие няньки-мамки, учителя и все прочее, прочее, прочее. Так что, на общем фоне системы воспитания собственных детей, мы выглядели ещё идеальными родителями. Если у меня было свободное время, я обязательно его посвящал семье.

А свободное время сравнительно того цейтнота, что был год назад, имелось. Уже не столь изнуряющей казалась работа, не то, что когда я вступал в должность канцлера. Теперь работа систематизировалась, ведомства сами научились реагировать на некоторые проблемные моменты, не дожидаясь моего участия. Да и основные законы, которые я собирался принять, все уже подписаны и начинали действовать.

Звучит, наверное, как-то идеалистично. Но это не так. На протяжении года велась не просто кропотливая, часто нервная, работа, это была своего рода бюрократическая война, смазанная на многочисленных интригах и тех палок, которые не прекращали, под молчаливое согласие императора, ставить в колеса. Я, как минимум, трижды переиграл Председателя Государственного Совета Федора Васильевича Растопчина, казалось, что его уже можно было бы даже и отстранять от должности, забыть о таком деятеле, но государь так и не отказался от этого прохиндея.

У меня складывалось впечатление, что во всех моих начинаниях имеется пробуксовка. В голове то и дело возникал образ, как большая грузовая машина пробуксовывает в грязи и медленно-медленно выбирается из огромной грязевой лужи. Казалось, что вот-вот это уже закончится и машина рванёт вперёд. Но, вот только идут нескончаемые дожди, и лужа всё увеличивается и увеличивается. И самые большие лужи, даже болото — это срединное чиновничье кудло. Я туда залез, хотя в народе говорят: «не трожь гуано, оно вонять не будет». Но нельзя же оставлять все, как есть.

Рассчитывал, что выставка достижений России возбудит коммерческие стремления русских купцов, не вышло. Нет, результат есть, сравнительно, может, и неплохой. Но я-то рассчитывал на гораздо большее. Мало, оказалось, дать идею и даже объяснить, как она должна работать и каким образом позволит зарабатывать.

Сложнее всего пробить закостенелость мировоззрения. Людям привычнее заниматься тем, чем они постоянно и занимались. Жажду быстрой наживы у русского человека не так часто и встретишь. У него все должно быть поступательно, развитие должно быть медленным и степенным. Большие деньги считаются неправильными, от Лукавого.

Ну, ничего, руки не отпускаем, а работаем. В когорте русских промышленников и торговцев постепенно появляется всё новые и новые люди. Характерно, что чаще всего это крепостные.

С помощью Общества Печалования получается выявлять некоторых таких индивидуумов, которые готовы и могут вырваться из крепостничества и стать весьма видными промышленниками. Кому-то, как и в иной истории, уже получилось сделать первые шаги к богатству, даже в статусе крепостного, кого-то не отпускал помещик или же сильно тормозил в развитии. Так что, подобные дарования мы выискиваем и выкупаем, порой, за очень большие деньги.

И я так привык за год постоянно быть в работе, что порой не могу расслабиться если рядом даже наследник.

— Ну, опять ты с Николашей играешься, а сам находишься, словно и не с нами, — сказала Катюша, подходя сзади и обнимая меня.

— И вовсе нет. Вот, думаю, чем мне заниматься, если государь даст отставку? — сказал я то, что никому более не стоит слышать.

Железный канцлер, который принял законов больше, чем кто иной в истории на такой же период, смог заключить договор со Швецией, по сути становящейся русской… Да много чего еще сделал. Он не может сомневаться.

Но рядом с женой я мог задавать себе вопросы, которые можно было бы счесть за проявление слабости. Но это лишь прозвучавший вопрос, лишь мгновенье, на самом же деле я готов бороться, и буду это делать.

Скоро прозвучит мой годовой отчёт, где будет подведен итог, озвучено, что было сделано и чего в итоге получилось добиться. Доклад вышел не просто большой, а огромный. Это своего рода кирпич, состоявший почти из пятисот страниц печатного текста. Все ведомства предоставили отчеты по своей деятельности. Все читать не буду, а вот ряд заявлений, да таких, что поменяют мировую историю, я сделаю.

Моя проблема, наверное, заключается в том, что я не хочу лгать. Только лишь для того, чтобы оставаться дальше канцлером, я не хочу делать приписки, смотреть через радужные очки на гарцующих пони. К примеру, если есть недоработки земских приставов и исправников, то об этом пишется.

Кто бы другой на моём месте смог бы составить такой великолепный отчёт, с такими воодушевляющими цифрами, что только этим вошел бы в историю.Однако, нужно было самому себе ответить на главный вопрос: а я для чего работаю и вообще живу? Если для собственного блага, то да, можно заниматься очковтирательством. Если же я тружусь на благо России, то подобным заниматься нельзя, даже в ущерб себе. А еще, пусть в истории будет такой чиновник, против которого даже въедливые историки будущего не найдут компромат.

Конечно, меня могут убрать с поста. Но не думаю, что сошлют куда-нибудь далеко. Сибирь занята, там отбывает административную ссылку бывший наследник Александр Павлович, на Дальнем Востоке — Константин Павлович пытается как-то улаживать отношения с Китаем. Да, и нет за мной каких-либо серьёзных промахов, уж тем более в отношении государя, поэтому максимум, что могут сделать, это сослать в Новороссию.

А можно ли назвать это ссылкой? Если до того сидел в кресле канцлера, то — да, ссылка. Если же не брать в расчёт, что я канцлер, то это даже очень перспективные места. Тем более, что мы так и не нашли толкового наместника в тот регион.

Однако… и хотелось бы к себе относиться с долей критики и отринуть любые признаки самолюбования, как и других проявлений нарциссизма, но я в упор не вижу никого более достойного, кто мог бы продуктивно работать во главе правительства. Считаться канцлером может любой, а вот выдержать тот темп работы, мною заложенный, поддерживать систему контроля и уровня бюрократии, — это, наверняка, не каждому по плечу. Я бы сам такого человека вырастил и, когда увижу, что направил Россию на путь правильный, становления промышленно-аграрной страны, вот тогда и могу отдохнуть, передав дела. Я так и не стал наркоманом, для которого власть — наркотик.

Но пока такого человека нет. Надуюсь, кстати, вырастить себе подобного из Цветкова, который мой самый главный кризис-менеджер. В любом случае, я его двигаю и скоро рассчитывал вводить в правительство хотя бы товарищем министра.

А пока некому передавать рычаги управления страной… Я ведь не только теперь обладаю всем тем немалым багажом знаний и навыков, организаторских способностей, которые смог развить в будущем. Многое пришлось подчерпнуть уже из существующих реалий, не забрасывать самообразование.

Я непрестанно изучал творческий опыт Франции, Англии, чуть меньше иных стран. Именно по моему приказу были переведены многие труды китайцев. Так что, было откуда черпать опыт. Ведь всё или почти всё, что делали европейцы, уже когда-то было апробировано Китаем или древними индийскими цивилизациями.

— Знаешь, любимый, в моём салоне уже которую неделю судачат о возможной большой войне. Гости говорят и о том, что Турция почти готова с нами воевать, а ещё, что государь не позволит более оставаться французам на шведской земле, — сказала Катя и сама, не дожидаясь, пока это сделают слуги, налила из сифона газированной воды.

Нравилась ей и вода, и то, как шумит сифон, наливая лимонад в стакан. Производство сладкой газированной воды, в этом мире также названым лимонадом, только-только начинает разрастаться в Петербурге и Москве. У меня давно были задумки это сделать, я не знал, как создать шипучку, умел, разве что, смешивать воду с содой и лимонной кислотой.

Швейцарец Яков Швепп уже сравнительно давно нашёл способ, как производить «содовую» в промышленных масштабах. Его бизнес с 1795 года вполне удачно процветал в Великобритании. А потом пошла череда неудач, в том числе связанная с политическими катастрофами.

И вот, когда изобретатель-производитель вернулся в Швейцарию, оставшись практически с разбитым корытом, его и перехватили мои люди. Беспроцентная ссуда от Русского Промышленного Комитета в размере семидесяти тысяч рублей серебром заставила передумать изобретателя вновь открыть свой бизнес в Швейцарии.

Теперь только Россия производит подобные напитки. Не обошлось без моего влияния на производственные моменты. Я лишь вспомнил о не сильно замысловатой конструкции сифона. За три месяца с начала производства воды и мощной рекламы, продукцию заводов газированных вод торговцы уже бронируют на полгода вперёд. Помогло то, что в России о газированной воде знали и некоторые даже тосковали по такому лакомству, считая, что во всем виновата война с Англией. Так что строим ещё два заводика, один в Белгороде, другой в Нижнем Новгороде. И не только… В Триесте мои компаньоны заинтересовались. Будут так же строить заводик. А Швепп становится все богаче и все более довольным жизнью.

Что же касается внешней политики, то здесь всё достаточно сложно. Наполеон оккупировал часть Швеции, почти всю её территорию южнее пятидесяти вёрст от Стокгольма. Мол, это его часть шведской земли, справедливо полученная за участие в разгроме Швеции. Французы и участвовали всего в одном сражении, закономерно разбив шведов. А после, когда в срочном порядке скоропостижно скончались шесть депутатов ригсдага, шведы согласились на все условия, только бы Россия сохранила хоть какие-то остатки государственности.

Так что, не только оккупированные земли становятся камнем преткновения между Францией и Россией, но ещё и Швеция. Аппетит императора Франции столь велик, что он не хочет довольствоваться шведской Померанией в качестве компенсации за его якобы участие в войне.

Признаться, я четырежды сдерживал императора Павла Петровича, чтобы тот не делал резких политических заявлений на этот счёт. Нужно было дождаться, когда французы хоть что-то сделают в Индии.

Вопреки ожиданиям, сорока пятитысячный корпус французской империи сразу же стал буксовать, ещё только входя на территорию Индии. Часть французов практически моментально заболела малярией, не всегда помогал и джин с тоником, который поставлял французскому корпусу русский Военторг. Хотя без этого напитка ситуация была бы ещё намного хуже.

Понимая то, что французы теряют намного больше солдат и офицеров санитарными потерями, чем могли бы в бою, англичане даже начали сдавать некоторые территории, используя тактику выжженной земли. При отходе английские солдаты забирали у местного населения все: продовольствие, ценности, сжигали их дома. Это конечно не понравилось местным жителям и даже князькам. Так что английские колонисты встречались с массовыми протестами и даже с какими-то зачатками хаотичной партизанской войны. Между тем, французы дошли до Карачи и заключили соглашение с сикхами о совместной войне против англичан. В районе Келади, на территории Майсурского государства французы разбили англичан и после победы в достаточно кровопролитном сражении, выбили англичан из западной Индии.

Вот только, больше сделать французский корпус ничего не мог, даже с помощью сидхов. Между тем, выстоял Топу Султан и все еще представлял силу. Совместной российско-иранской экспедицией получилось закинуть этому небесталанному правителю немало оружия, в том числе сто, пусть и устаревших, но всё же пушек. Французы были недовольны. Они же хотели добить Топу, а тут… Пришлось договариваться, а Топу Султан предложил русским основать свою военную базу в Майсуре.

Вместе с тем, наступает тот момент, когда нужно мириться с Англией. В Испанию, пусть Наполеон и не вторгся, но по сути эта страна полностью поддерживает Францию. Часть центральной Европы тоже за французами, лишь Австрия и Пруссия остаются нетронутыми амбициями Наполеона. Хотя и с ними не все однозначно и кое-какие сведения приходят, не лучшие для России.

— Иди поспи и отдохни! — недовольным голосом сказала Катя. — Опять ушел в свои мысли и забыл, что мы рядом.

— Все-все! — усмехнулся я, выставляя руки вперед. — Больше никаких размышлений, кроме того, чтобы очередной раз подумать, как же мне с тобой повезло.

— Льстец… И дамский угодник, если судить по слухам, — улыбнулась Катя

*. *. *

Париж

10 марта 1800 года (Интерлюдия)

Император Франции Наполеон Бонапарт смотрел на свою возлюбленную жену и императрицу Жозефину. Пылкий корсиканец думал о том, что их страсть стала неким образом угасать. Жена уже не столь огненная в постели, уже нет такого, как раньше, когда он мог захотеть Жозефину хоть бы и в присутствии кого-либо из гостей, не постеснявшись попросить их выйти буквально на десять минут за дверь и подождать. Императору хватало и меньше, но нужно же еще после всего выпить вина…

Конечно всё зависит от того кто именно был в гостях императора. Наполеон не был столь глупым человеком, чтобы таким образом унижать важных гостей. И все же ранее не один раз за день он мог поймать Жозефину хоть где во дворце и… А прислуга? Чего же их стесняться?

— Ты уходишь? — спросила женщина, грациозно потягиваясь в постели.

Она всё ещё была свежа, красива, не позволяла себе не набрать килограмм не убрать его. Женщина стремилась оставаться ровно такой, Какое её полюбил ещё тогда даже не генерал Бонапарт. Но уже и эти женские чары мало помогали. И Жозефина это чувствовала.

— Да у меня сегодня приему. И самые главные с Талейраном и Фуше. Мне нужно понять, как реагировать на то, что русские помогли только султану, но не моему корпусу, — сказал Наполеон. — А еще есть подозрения на работу русских шпионов.

Подобные откровения стали неожиданными для Жозефины, которая уже привыкла к тому, что её муж всё меньше и меньше советуется с ней в политических делах.

— Разве русские не помогали продовольствием и фуражом, не предоставляли коней? Даже насколько я помню, четыре русских корабля помогали переправиться твоему корпусу, в том числе и морем? — Жозефина решила, как ещё год назад, попробовать поговорить с мужем на серьёзные темы.

— За моё серебро и золото? Мои финансисты посчитали, что русская компания «Вояторг» заработала до двух миллионов франков на мне. Хорошая же помощь! Я думал ранее, что так могут поступать только англичане. Получилось, что русские решают свои вопросы при помощи французских штыков, — отвечал Наполеон, застёгивая портки.

Быстро сообразив, что настроение мужа не такое уж и доверительное, и любой спорт может привести только лишь ссоре, Жозефина поспешила согласиться с супругом и даже вставила пару нелицеприятных эпитетов в сторону России и её императора. Да, теперь ругать русских становится всё более модным. Французская пресса постепенно, но начинает нагнетать ситуацию. Для всех становится понятным, что впереди столкновение с Россией.

Император подошёл к комоду, отодвинул одну из шуфляток, и достал оттуда газету.

— Прочти! — сказал Наполеон Бонапарт и бросил номер «Журналь де Пари» на кровать рядом с женой.

— Но тут не стоит даты, — заметила Жозефина.

— Разве в этом дело? Долго ли? Этот журнал может выйти в любой момент. Только я выжидаю именно тот момент, когда это можно сделать, — сказал император Франции и не благодаря Жозефину за предоставленные ласки, не прощаясь, спешно вышел из спальни, будто убегал.

Лицо оставшейся в одиночестве женщины было дело скривилось, чтобы заплакать, но не такой была Жозефина Богарне. Сложно найти более стойкую и стрессоустойчивую женщину. Вместе с тем, и таким сильным людям порой бывает горько и обидно.

Смахнув себя тоску, Жозефина стала с упоением читать так и не вышедший в печать номер популярного издания Журналь де Пари. По мере того, как она читала, глаза женщины становились всё более более широкими, И это несмотря на то что она и так обладала достаточно выразительными и большими глазами.

— Это же путь к прямому конфликту! — вслух сказала что Жозефина.

На страницах газеты, полностью посвящённой делам в России, причём уже минувшим делам, был полный разгром всего правящего дома Романовых.

Одна статья была посвящена тому, как к власти пришла мать нынешнего императора Екатерина, прозванная Великой, что она чуть ли не лично убивала своего мужа. Да, ни для кого в Европе не секрет, что Павел Петрович осуждал все похождения матери, но те подробности, что писались на страницах неопубликованного издания игнорировать даже ненавидящему сыну было нельзя. Екатерина представлялась в роли извращенки и самой падшей блудницы, а само происхождение Павла Петровича ставилось под некоторое сомнение. Мол, редакции достоверно неизвестно, но в самой России ходят подобные слухи. Причём, не такие уж были профессиональными те специалисты, кто составлял статью, и вероятным отцом Павла Петровича назван не Салтыков, а Григорий Орлов.

Следующая статья была посвящена самому Павлу Петровичу. Там в очень неприглядных красках даётся примитивный анализ психологического состояния русского императора. Описывается то, как его первая жена изменяла с лучшим другом тогда еще наследника русского престола, как мать этому потворствовала. Утверждалось, что у Павла Петровича есть незаконнорождённые дети, которые происходили от греховных связей наследника русского престола с подсованными его матерью-извращенкой девками.

Ну и третья статья говорила о русском заговоре. О том самом, когда старший сын императора Российской империи восстал против своего отца. Подаётся анализ, что якобы Павел Петрович избивал своего сына, унижал его, как и всех домочадцев. В доказательство приводятся не какие-то сведения именно из жизни венценосной русской семьи, а поступки императора в отношении других лиц. Например, описывается, как русский император избивал некоторых генералов, имена которых не называются, женщин, которые не достаточно низко кланялись и все с таком духе.

Жозефина прочитала журнал и ужаснулась. Если подобное выйдет в печать, то почти сразу начнётся война. Она была почти убеждена, что в России самодержавие основано лишь на самолюбии императора. Если обидеть русского царя, то за эту обиду будут отправлены сотни тысяч русских солдат на войну.

Женщина также понимала, для чего это нужно было Наполеону. В какой-то момент, когда именно Франция будет готова к войне, а русские к ней недостаточно подготовлены, подобные статьи начнут выходить не только в Журналь де Пари, но и в Мониторе, в других французских газетах. Вероятно, что не только во французских газетах появятся пасквили на Россию, но также и в датских, и в периодических изданиях Рейнского Союза.

Русский Император не сможет не реагировать, а следовательно начнётся война. Жозефина прекрасно знала что Франция готовится к большим войнам в Европе. Уже проводится второй призыв в армию, когда первый призыв не отправляется домой, вопреки тому, что пообещал Наполеон при возложении на себя короны. Та республиканская армия, которая формировалась ещё пять или даже семь лет назад, все те воины всё ещё в строю, никто их отпускать по домам не собирается. Так что армия французской империи постепенно, но неуклонно возрастает. Французские заводы работают чуть ли не по ночам, производя всё большее количество вооружения, пушек, на верфях стреляться корабли.

— Что ж… Быть войне. Он победит, но никогда не проигрывает, — по-женски легкомысленно заметила Жозефина.

Глава 2

Глава 3

Петербург

6 апреля 1800 года.

Я хотел, чтобы мой доклад на Государственном Совете не стал грандиозным, распиаренным событием. С одной стороны он должен прозвучать не привлекая особого общественного внимания, но с другой, нельзя было обойтись без того, чтобы все заинтересованные лица гадали, что же там расскажет канцлер. Политические фигуры ожидали, будто и сами были экзаменаторами, как именно я буду сдавать свой главный главный экзамен.

Не только Россия в предвкушении отсчитывала дни до начала заседания Государственного Совета при императоре, но и за рубежом пристально наблюдали за тем, что происходит у нас, и гадали, стоит ли рассчитывать на смену политического курса.

Еще за месяц до начала спектакля на Государственном Совете, стало понятно, что некоторые товарищи, скорее даже неприятели, начинают играть против меня почти теми же самыми методами что и я сам часто использовал.

К примеру, перед докладом об итогах работы Комитета Министров за год, вышли некоторые весьма интересные статьи даже в журнале «Министр», не так давно мной учрежденном и уже ставшим популярным.

Там не то чтобы меня лично заругали. Но приводились некоторые негативные моменты, которые могли случиться в последствии моих реформ. Могли… Не факт, что случились. Хотя, чтобы поверили статьям, приводилась и конкретика.

Например, суд ошибся и назначил одному помещику оплатить своему соседу-истцу определённую сумму денег. В ходе дополнительного расследования обнаружилось, что тот самый сосед не должен был ничего платить. И все… статья ни о чем ином не пишет, лишь задаёт вопрос о справедливости. Мол, если реформа столь хороша, почему возникают такие прецеденты?

Я узнавал об этом эпизоде. Да, был такой. Но и без моего прямого вмешательства все решилось весьма справедливо, но не сразу.

Один сосед занес денег земскому исправнику, а еще и обязательным иным членам суда. Конечно, эти деньги должны были сделать судей лояльными тому соседу, кто взятку принес. Налицо была целая коррупционная схема с участием группы лиц. И разве в прошлом или будущем были государства, в которых не было преступности и коррупции? И мог бы я сделать Россию таким раем? Все понимают, что нет, но статья все равно негативная.

И ведь никто не напишет о том, что до реформы было намного больше подобных сюжетов. Сложнее было бы найти справедливость.

Нам и сейчас не легко дается судебная реформа, которая смогла сложиться в Нижегородской губернии, но при распространении опыта на всю Россию, встретила сложности. Так, до трети судей пришлось выгонять из системы, набирать новых, а после уже часть из них из-за некомпетентности, или опять же попыток стать коррупционерами, увольняли. Да, Лев Цветков, умница и надежда русской юриспруденции, семь потов согнал, но смог привести хоть к более менее нормальному виду суды. Ждём решения проблемы кадрового голода через дополнительные выпуски юридических факультетов университетов.

Вместе с тем, как не реформируй систему, но она всё равно держится не только на законе, но и на людях. А мы все грешные, не всегда исполнительные, или сообразительные.

Кроме того, в статье никто не написал о том, что лишь по одному апелляционному листу, который, используя свое право, подал помещик не согласный с решением суда, было проведено дополнительное расследование. Была собрана, согласно Уставу о судах, отдельная комиссия, на основе ревизионной службы. Комиссия была направлена из совершенно другой губернии. Вот они и нарыли составы преступлений у вершителей закона, вскрыли гнойник. Так разве же система не работает, если подобное возможно?

Конечно же, я не только знал тех журналистов, что писали подобное. В конце-концов, статьи выходили и в моем журнале. Но я дал возможность не только выпустить пар некоторым товарищам, в том числе иностранного гражданства, но и выявил таким образом всех, кто против меня играл. Не стоит, на самом деле внимания, кроме одной личности — полковника Смита [реальный исторический персонаж, шпион].

Этот человек не стал скрываться, а сразу же начал искать выходы на меня. Может быть, это его спасло, так как начни Смит тайно действовать, то, в преддверии моего доклада и года деятельности в должности Канцлера, я не задумываясь отдал бы приказ на его ликвидацию.

— Бюджет Российской империи нынче вырос до восьмидесяти двух миллионов рублей, — продолжал вещать я на Государственном Совете.

Кстати с этой цифрой тоже спекулировали. Прежде всего, потому, что бюджет, если брать именно что голую цифру, то не сильно-то и вырос, может только самую малость. К примеру, при восшествии Павла Петровича бюджет Российской империи составлял семьдесят три миллиона рублей, перед становлением меня канцлером, уже восемьдесят миллионов.

Но тут оппоненты несколько ошиблись в своей стратегии мелких уколов и нападок на меня. Каждый в Российской империи знает и чувствует, что рубль стал крепким, обеспеченным и золотом и промышленным производством, зерном, и что бумажные деньги нынче торгуются соответственно серебряным. А это большущее достижение. Да и раньше я умудрялся влиять на финансовую систему России, так что здесь моих личных заслуг предостаточно.

Мало того, так Российская империя стала законодательницей экономики, как науки. Уже не только мои статьи изучаются. Находятся ученые, которые увлеклись экономикой в свете открытий ряда явлений, например, инфляции.

Я читал доклад, большой, рассчитанный не менее, чем на час. Меня не перебивали, чем делали возможным полноценно не только закончить доклад, но высказать некоторые свои оценки деятельности Комитета Министров. На обычном совещании Государственного Совета с позволения императора меня пробуют уколоть словом, вывести из равновесия, каким-то образом уличить пусть не во лжи, но в вольной трактовке фактов.

— Выстроенная экономическая система, была бы невозможна без участия Министерства Финансов и лично господина Васильева. Она позволила нам не только не ощутить тягот войны со Швецией, но даже во время войны приумножать возможности Российской империи, — докладывал я.

Я хвалил всех своих министров, даже не смотря на то, что неоднократно сталкивался с ними лбами. Но невозможно работать и решать государственные вопросы лишь при согласии и всеобщем принятии. Это нормально — спорить, но важно прислушиваться с мнению. И я в некоторых вопросах даже шел на уступки. А сейчас пришло время хвалить.

— Есть немалые успехи в том числе и в сельском хозяйстве и в промышленности, — перешёл я к следующему вопросу.

На самом деле, сложно сказать, что именно стало причиной увеличения средней урожайности по всей Российской империи примерно от восьми до десяти процентов При анализе погодных условий, существенных бонусов, которые могла бы подарить природа, не обнаружено. Напротив, мне докладывали, что погода могла была быть и лучше.

В сельском хозяйстве не легко составлять статистику. Далеко не все помещики допускали саму идею, что можно давать какую-то отчётность деятельности своих имений. Император не хочет заставлять помещиков составлять Инвентари для систематизации всего сельского хозяйства, меня одергивает, чтобы я не напрягал помещиков. Мол, они все ещё вольны на своих поместьях. Приходится собирать информацию по крупицам и анализировать многие косвенные данные, чтобы иметь общее представление.

Государь не хочет лишний раз дергать помещиков ещё и потому, что заработал «Закон о вольных землепашцах», во многом непохожий на тот, что был принят в иной реальности. Русская Американская Компания и промышленность выкупает некоторых крестьян по двойной цене. Помещики вынуждены продавать, согласно закону. Они обязаны еще и ослаблять гнет, так как худо-бедно, но Общество Печалования заработало. Не хватает какого-нибудь шефства над этим обществом со стороны светской власти. Но… Императрицы нет, Мария Федоровна была низложена государем, пребывает рядом со своим старшим сыном в Сибири.

Оказывается, что есть немало крестьян, которые могут быть чуть ли не вровень по своим финансовым возможностям с хозяевами, но оставаться крепостными. Есть даже инженеры, все еще в статусе крепостных. Вот всех их государство и выкупает, чем стимулирует и других крестьян работать над собой и стремится. Какая-никакая, но дополнительная ступенька в социальной лестнице образовалась.

Кстати, поместья, которые закладываются в банках, и в течении полугода есть просрочки по залогу, так же по закону могут быть изъяты у владельцев, с компенсацией. Эти выплаты горе-помещикам достаточно велики, чтобы некоторые нерадивые собственники сами продавали государству свои убыточные имения. Ну и на этих землях сразу же начитает работать Тарасов, не сам лично, так как клонировать людей мы еще не научились, но у него уже немалый штат помощников. Крестьяне переводятся в арендаторы, с правом выкупа своей земли за очень низкую цену. Но бесплатно давать так же нельзя.

Да, это ещё никак не отменено крепостное право, император Павел не пойдет на подобный шаг. И нужно постепенно создавать условия, чтобы крепостное право ссыхалось, растворялось. И мы уже работаем над этим.

— Вместе с тем, — говорил я. — Хранилища зерна в Российской империи полны, проблема с голодом решена во всем государстве. Нам пора открывать международные рынки, так как скоро государству будет незачем делать большие закупки продовольствия у помещиков.

Начиналась скандальная часть моего доклада.

— Возобновление торговых отношений с Англией в полном объёме? — не выдержал император и спросил, несмотря на то, что сначала я должен говорить, а после выслушивать вопросы.

Мне было обещана возможность сказать все, что хочу.

— Да, ваше величество, восстановить торговлю с Англией, но на наших условиях! — я замолчал, осмотрел всех присутствующих, а это без малого три десятка мужчин, и приглашённая, как гость, великая княгиня Финляндская и королева-мать-регент Александра Павловна. — У нас нет друзей, у нас союзники армия и флот, н национальные интересы и воля нашего монарха. И потому, Ваше Величество, присутствующие здесь уважаемые господа, я считаю, что, если в интересах России начать торговать с Англией, значит, так этому и нужно стремиться. Но англичане в таком положении, что мы вправе стребовать от них новых условий сотрудничества в торговых отношений. Я подчеркиваю, — в торговых.

— А как же Франция? — спросил Ростопчин.

— Россия не заключает никаких иных военно-политических союзов, кои бы противоречили русско-французским отношениям! — позволив себе даже немного кривляния, я передразнил министра иностранных дел Франции Талейрана.

Дело в том, что французы договорились с пруссаками и подписали с Пруссией весьма странной направленности мирный договор. Пусть обе стороны назвали это лишь договором двустороннего сотрудничества, на самом деле, всё попахивало тем, что формируется некая коалиция против России. Пруссия, к примеру, отказала нам, России, продолжать оснащать русские корабли в прусских портах. Мелочь, на самом деле, мы в подобном не так критично и нуждаемся, но симптомы налицо.

Что-то похожее французы сейчас пробуют заключать австрийцами. Если позволить состояться и этому союзу, то, всё ещё никак не решающаяся начать войну, Турция немедленно пойдет на обострение и поиск поводов к войне.

Да, мы, собственно, и не против воевать, так как настало очередное время дать Турции по носу. И желательно это сделать так, чтобы долго османы еще не вспоминали о славе своих предков. И в этом свете враждебная для нас Австрия, да ещё и в союзе с Францией и Пруссией… Подобного допустить никак нельзя.

Да, сейчас мы всё ещё союзники Франции, но французы отказались от нашей помощи в Индии. Более того, заявили, что нахождение там русских войск никак не потерпят. При этом, нас уже обвиняют в несоблюдении буквы франко-русского союза, даже не удосужившись конкретизировать, в что именно вы не выполнили.

Это означало лишь одно, что Наполеон вознамерился подмять Индию именно под себя, а никак не освободить её или не выбить оттуда англичан. Он не собирается даже рассматривать вопрос о том, чтобы попробовать создать в сотрудничестве с нами какую-либо индийскую администрацию. Пусть даже лишь на Востоке Индостана.

И Наполеон, вопреки нашим запроса, не собирается помогать русскому союзнику в том регионе Топу Султану. Господин Ложкарь лично занимался вопросом логистики и доставкой вооружения, провианта, пороха и фуража Топу Султану. Это была нелёгкая задача, которая в очередной раз доказала высокий профессионализм и природный гений моего друга Лошкаря.

— Ваше императорское Величество, господин председатель Государственного Совета? — обратился Александр Борисович Куракин. — Я прошу соизволения сказать.

После разрешения императора министр иностранных дел Российской империи высказал на Государственном Совете то, о чём ранее предупреждал меня. Куракины, причём, оба, и тот который во Франции, и тот, который в России, были, конечно же, против того, чтобы мы восстанавливали хоть какие-то отношения с Англией.

Вырисовываются чёткие контуры оппозиции, профранцузской партии при русском императоре. Ростопчин, Куракины, ряд фигур помельче — все они ратовали за более плотный союз с Наполеоном. Бонапарт для многих казался истинным другом России.

И почему в России так мало прорусских сил, а всё какие-то англофилы-франкофилы и другие «некрофилы»?

Мне очень не хотелось ссориться с Куракиными, и не только потому, что мы имеем общие дела и доли во весьма прибыльных предприятиях. Но к этому всё идёт. Я решительно не понимаю, почему мы должны спускать с рук Наполеону оккупацию части германских княжеств, Дании, Норвегии, нашей части Швеции. Именно так! Когда Швеция прорусская, то ее территория — это вопросы России и королевы. Наполеону даже предлагалась Померания, но ему мало.

Хорошо, что государь проявил адекватность и после очень долгих споров, на грани моей ссоры с монархом, всё-таки принял план Барклая -де-Толли. Россия готовилась к масштабнейшей войне с Францией.

— Что ж, господа, мне нужно крепко подумать! — сказал император, резко встал со своего возвышающегося над всеми стула, и словно выбежал прочь из зала заседания Государственного Совета.

Некоторое время была тишина, многие смотрели на меня, потом стали шептаться между собой.

— Михаил Михайлович, вы осознаёте, что ставите Россию на путь большой европейской войны? Англия нынче слаба, как никогда ранее, она нам не помощник, — подойдя ко мне, наставительно говорил Гаврила Романович Державин. — Готовы ли мы к войне?

— Гаврила Романович, — отвечал я мною уважаемому человеку, — Тихим сапом Наполеон прибирает к своим рукам всю Европу. Если бы не русский флот, он бы уже пробовал высаживаться в Англии. Английский бульдог сильно потрепан, но он всё ещё бульдог. Уничтожая одного врага России, в виде Англии, мы порождаем другого зверя. И он не более и не менее опасен и вреден для России, чем Англия ранее.

Я открыл свой портфель и достал оттуда не вышедший в тираж номер «Монитора». Добыть эту французскую газету получилось благодаря развитой шпионской сети во Франции. Это пусть Талейран что угодно кричит, хоть с пеной у рта доказывая свою лояльность Наполеону Бонапарту, но он уже вовсю играет против императора Франции. Без министра иностранных дел Франции подобный документ не оказался бы у меня в руках. Более того, отсрочка моего доклада не была связана с тем, что я не готов к нему, как думали многие, злорадствовали, что Сперанский, наконец, в чём-то промахнулся и не успел вовремя подготовить необходимый документ.

Я ждал именно этого пасквиля на Россию. Да, некоторые сомнения вызывало то, что газета так и не была издана во Франции. И я знал, почему именно. Как и в прошлой истории, Наполеон Бонапарт собирался уничтожить всех своих потенциальных конкурентов за монаршим столом, чтобы меньше иметь претендентов на французский престол. И я, как мог, оттягивал этот момент, понимая, что когда не станет двух потенциальных королей Франции, нынешний император начнет все больше обострять ситуацию до войны с Россией — единственным препятствием для его полной власти в Европе.

Правда заключалась в том, что мы, действительно, пока ещё не готовы к войне с Францией. Я не скажу, что мы её не выиграем, не могу сомневаться в силе русского оружия, в гении Суворова, который всё ещё на коне, пусть его самочувствие, порой, и не позволяет старику жить полноценной жизнью. Полгода назад была запущена программа, инициированная мной и Барклем де Толли. Минимум нужен ещё год, чтобы мы смогли реализовать хотя бы две трети от всего задуманного.

— Читайте, господа, на досуге! — сказал я, положив на стол ту самую французскую газету. — Прошу вас, только не сильно распространяться об этом. Я, на самом деле, не хочу войны, но все ли зависит от нас, если воевать хотят другие. Если наши враги хотят войны, мы не сможем отвернуть глаза и не ответить на вызов. Это будет бесчестно, словно смалодушничать перед вызовом на дуэль.

Конечно, император эту газету читал. Ему, безусловно, не понравилось, он даже вспылил, чуть ли не намереваясь прямо сейчас объявить войну Франции. Но я, конечно, отговорил.

На самом деле, Россия ещё стоит на таком распутье, что до конца сложно оценить все риски, которые существуют. Выдержим ли мы войну на два фронта? Я уверен почти на сто процентов, что, если нападёт Наполеон, то Османская империя моментально ввяжется в войну. Если же Турция начнёт первую войну, то Наполеон станет обострять. Мало того, если мы не начнём примирение с Англией, то Австрия начнёт помогать туркам против нас. Все сложно и любой наш шаг — это проигрыш в ином.

Все ждали, когда государь вернётся. Если Его Величество сказал, что ему нужно подумать, то теперь это означает, что государю, действительно, необходимо подумать. А, значит, он вернётся.

— Господин Сперанский, канцлер, — ко мне подошла Александра Павловна.

— Ваше Величество, — сказал я, поклонившись королеве и великой княгине достаточно низко, почти как российскому императору.

— При первом нашем знакомстве я бы никогда не сказала, что вы, Михаил Михайлович, умеете быть и галантным, и весьма обходительным, — завязывала со мной разговор Анна Павловна.

— Я ещё раз прошу простить меня, Ваше Величество, но в тех обстоятельствах я не мог воздать должного вашей красоте, вашему блестящему уму, просто быть вежливым человеком. Я выполнял волю своего императора, — сказал я.

Я не боялся быть услышанным кем-либо, так как то, что именно я вывез королеву, освободив её и заточения в Стокгольме, стало уже секретом Полишинеля. Однако, мы стояли с Александрой Павловной чуть в стороне, и причиной этому было не то, что я сторонился людей, а то, что другим нужно было посовещаться, как-то посмаковать новость, что я собираюсь полностью перевернуть внешнюю политику Российской империи.

— Я искренне благодарна вам, господин канцлер, это же именно вы приняли программу, по которой шведские дети сейчас могут получить паёк от русской армии? «Нет чужих детей!» Это более, чем благородно, Михаил Михайлович, я не забуду этого. Случись так, что мой папа попросит вас уйти, я бы от такого канцлера не отказалась, — сказала Александра Павловна и рассмеялась, задорно, игриво, будто кокетка.

Этого мне ещё не хватало! После того, как королева Швеции Великая княгиня Финляндии, родила здорового и крепкого мальчугана, когда она стала жить практически на три столицы: Гельсингфорс, Стокгольм и Петербург, мне начали приписывать адюльтер именно с Александрой Павловной.

Когда же публика узнала о том, что именно я занимался подготовкой и бегством дочери русского императора из Стокгольма, уже не оставалось ни у кого сомнения, что у нас с ней что-то было. Все были уверены, кроме моей жены. Катюша не восприняла всерьез досужие сплетни, так как прекрасно знала, где они берутся и откуда, и что зачастую за этими разговорами стоит, как правило… ничего.

Так что, если кто-то услышал предложение Великой княгини стать её верным канцлером, может быть растолковано в обществе весьма превратно. Впрочем, если бы не Катя, любимая моя жена, то я, возможно, подумывал бы над тем, чтобы создать некую пикантную новость о себе. Нужно людей немножечко отвлекать от того, что Россия становится на путь внешнеполитических невероятных потрясений.

— Давайте смягчим шведские выплаты, господин канцлер! Ну и так же территорий забрали… еще и французы… — Александра Павловна так мило улыбнулась, будто просила о нелепице.

— Я всецело ваш, прекраснейшая королева, кроме двух моментов: я безнадежно люблю свою жену; и, как государственный муж, принадлежу государю и России. А в остальном… — я развел руками.

— Не были бы вы наделены столь большим числом талантов… Тогда заключите со шведскими верфями выгодные договоры, — продолжала настаивать королева, мать Петера Карла.

Я лишь улыбнулся.

Швеция приняла большинство наших условий, не могла принять. Была признана независимая Финляндия, причем с Лапландией. Отошли земли и к России. К примеру по линии Кирена-Абиску на самом севере Скандинавского полуострова стали русскими. Я даже не поленился прописать в договоре то, что все острова, воды, что находятся на севере Норвежского моря, все русские. Флота шведы лишились, конституцию новую приняли, где прописаны исключительно дружеские отношения с Россией. Было прописано и то, что русским компаниям не должно никакого чиниться препятствия как в разработки недр Швеции, так и в других предприятиях. Будем не только принуждать силой, но и делать невозможным существование шведской земли без России.

— Правильно говорят, что вы железный канцлер, — улыбнулась Александра Павловна, и покинула меня не солоно хлебавши.

«Я это прозвище и запустил в народ,» — подумал я.

— Его Императорское Величество! — произнес распорядитель и в зал вошел Павел.

— Я принял решение, граф… Вы остаетесь канцлером, но железную дорогу до Москвы и телеграф вы доделаете уже в этом году! И да, не ослышались, Канцлер Сперанский Михаил Михайлович я дарую вам Орден Иоанна Иерусалимского второй степени, а еще орден Андрея Первозванного. Я все вижу и работу вашу оценил! — провозгласил император, а у меня чуть было слезы не навернулись от неожиданных наград, но что важнее — признание моих заслуг в целом.

Так что, в путь! Еще много работы!

Глава 3

Глава 3

Ливерпуль

1 мая 1800 года (Интрелюдия)

— Пролетарии всех стран соединяйтесь! — кричали в толпе, шедшей громить текстильные фабрики Дрингвотера.

— Даешь всеобщее избирательное право! — провозгласила толпа очередной лозунг.

Рабочие и разного рода праздно шатающиеся люди уже который день бунтуют у текстильных фабрик Ливерпуля. Что более всего подзадоривает бунтарей, что власти находятся недоумении, ничего пока не предпринимая, да, и не понимая в целом, что с этим сейчас делать. Нет военных, которые могли бы разогнать всех крикунов, ну а полиция… Ее мало, она оказалась не столь решительной, а теперь на улицах Ливерпуля и вовсе нет закона, кроме того, какой принимает Центральный Рабочий Комитет.

Рядом с Манчестером базировался полк гусар, который мог ещё утром, когда людей на улицах города было не так много, решить вопрос митинга кардинальным образом, разгоняя всех собравшихся. Но прошёл слух, что французы готовят высадку в районе Ливерпуля. Вот из Манчестера вышли все вооруженные силы, а также дислоцирующиеся недалеко, в Йоркшире, пехотные полки. Все направились в Ливерпуль.

Между тем, время у протестующих немного. До Ливерпуля недалеко, а скоро станет понятно, что никакой французской десантной операции не будет, вернуться гусары и наведут порядок. И пусть оргкомитетом протестующих было установлено, что нельзя никого выпускать из города, чтобы информация о происходящем не просочилась, все равно, дня три, может четыре, и начнется подавление бунта. Подготовленные несколько сотен бойцов из рабочих и различного люмпенизированного населения с удовольствием взяли на себя функции такой вот народной милиции.

Но в самом городе творилась просто вакханалия. Вчера прозвучали лозунги сократить рабочий день до десяти часов в день. Даже просто объявить о своих намерениях — это уже казалось просто феноменальным достижением. Сегодня, когда вопреки мнению многих, не пришла армия и не разбила протестующих, то есть полностью бездействуют власти, лозунги становились всё более и более смелыми.

— Рабочие тоже люди! — закричал один англичанин, не так, чтобы идеально выговаривая английские же слова.

— Всеобщее избирательное право! Мы имеем право! — кричал другой активист рабочего движения.

Толпа, состоящая всего-то из семи сотен оголтелых мужиков, ворвалась на главную фабрику «Дрингвотер», круша все станки и механизмы. Эта фабрика отличалась особой механизацией, здесь были даже установлены три новых паровых машины. И сейчас всё это ломалось, крушилось, поджигалось.

— Долой машины! Дайте людям работу и возможность кормить свои семьи! — продолжали декламировать лозунги.

Двое мужчин стояли чуть позади от этого всего, их задачей не было крушить и поджигать. Вернее, не так. Они крушили, но сознание и психику людей, они поджигали их сердца и внушали обострённое чувство справедливости.

— Карл, может, тебе взять всё-таки какое-то другое имя? — спросил один мужчина, состоящий в оргкомитете рабочего движения у другого, также входящего в Центральный Комитет.

— А почему это немец, который родился, жил и работал в Англии должен скрывать своё имя? — возмущался Карл Маркс.

— Да мне, дружище, плевать, будь ты хоть русским, — отвечал ему бывший рабочий текстильной фабрики, сменивший свое настоящее имя на другое, Джон Луд.

— Ты, действительно, хочешь меня обидеть? Или, Джон, ты забыл, каков мой кулак на вкус? — Карл Маркс сделал вид, что обиделся. — Не смей называть меня русским!

— Прости, товарищ, ты прав, куда там русским, в трудовом законодательстве, чтобы выдвигать такие требования. И я рад, что ты у нас есть. Так побуждать людей к стачкам и митингам у нас раньше не получалось, — сказал Луд и подал руку для рукопожатия товарищу Марксу.

Василий Дмитриевич Капустин с большим удовольствием пожал руку этому человеку. Он сам сделал Джона Луда. Не было человека с таким именем, несмотря на то, что ещё год назад при подготовке к засылке в Англию, утверждалось, что некий Луд должен существовать и его желательно найти и вступить с ним в сговор. Нет Луда? Так его можно создать! Как, впрочем, и луддизм, само движение, направленное не только на уничтожение механизмов, но и достижение прав трудящимися.

Василий Капустин ещё некогда прибыл с группой товарищей, которые привезли Ольгу Жеребцову. Без особого труда удалось взять деньги, которые Ольге выдавал раннее убитый посол Уитворт. Ольга? Умерла от передозировки наркотиками. Что-то она сильно увлеклась этой гадостью!

У Жеребцовой оказалось два миллиона фунтов — это просто огромнейшая сумма, которая даже не нужна была для тех дел, ради которых был заслан Капустин и ещё пятеро товарищей в Англию. Не вся она пошла на организацию рабочего движения. Для этих нужд с лихвой хватило полмиллиона фунтов. Зато сейчас в банках Англии на разные имена и во многих ячейках находилось полтора миллиона фунтов, способных, если понадобится, многое совершить на Туманном Альбине.

Ранее, перед самой отправкой, куратор прочитал письмо от некого важного господина. Все догадывались, что это сам канцлер Сперанский давал напутственное слово.

Так вот, в этом письме, которое названо было писавшим, как шальное, значилось, чтобы те, кто отправляется в Англию для начала там рабочего движения, представились двумя именами: Карл Маркс и Фридрих Энгельс.

И вот теперь Капустин и есть тот самый Карл Маркс, обладая несомненным ораторским мастерством, рассказывал много небылиц, про то, как могут жить рабочие и, что именно они куют для Англии будущее. А еще кричал про объединение всех пролетариев и аграриев, и всех, кто ущемлен.

— Что дальше? — спросил Джон Луд.

— Нужно усиливать натиск, власти должны пойти на любые уступки, — отвечал Капустин.

— Вчера я в это не верил и ждал гусарских сабель. Но сегодня… Я верю тебе, Карл, — сказал Луд.

Ситуация в Англии складывалась самым лучшим образом, чтобы поднимать бунт в рабочей среде, да хоть и народные волнения. Дело в том, что финансовая стабильность Великобритании была сильно подорвана. Как только французы вошли в Индию, ещё ничего там не совершив, фунт стал резко падать в цене. Были и другие причины инфляции в Англии, например то, что англичане плохо понимали, что такое «инфляция», учились, кстати, по русскому учебнику.

Но не это было самым главным. Англия лишалась своих рынков сбыта. Россия уже не покупала много товаров, Франция, тем более, Швеция, даже Соединенные Штаты Америки и те отказывались от английских товаров, не желая ссориться с другими политическими и экономическими европейскими игроками, — странами, которые так или иначе, но действуют против Англии.

Огромное количество уже произведённых товаров лежало на складах фабрик и заводов. Это провоцировало почти что банкротство перспективных и ранее получавших сверхприбыль предприятий. Английское правительство даже начало субсидировать предпринимателей, чтобы те, хотя бы, расплачивались по долгам с самим же государством. Были те промышленники, которые деньги, полученные от государства, начинали выплачивать в качестве зарплаты своим рабочим. Понимающие люди в Англии есть, они осознают, что без квалифицированных рабочих все фабрики и заводы — всего метериалы, из которых они сделаны.

Однако, буквально недавно, ситуация стала немного, но меняться. Бизнес, моментально реагирующий на любые возможные изменения в политике, смотрел на будущее уже не такими печальными глазами. Всё вело к тому, что Россия откроет свои рынки английским товарам и в Швецию, и в Финляндию, и в саму Россию. Именно так виделось в ближайшее будущее. Поэтому, промышленники посчитали нужным сохранить ту касту профессиональных рабочих, без которых производство будет просто невозможно.

И вот такие ушлые предприниматели оказались самой главной занозой в том, чтобы поднять людей на сопротивление, используя дешёвые лозунги, когда машины обвинялись в том, что они забирают хлеб и возможность заработка у рабочих. Утверждалось, что уже скоро лишь один из десяти рабочих будет работать на фабриках, другие же будут попадать под статью о бродяжничестве, предполагавшая повешение всякого, кто ходит из города в город в поисках работы и куска хлеба.

— Джон, мне нужно срочно уехать в Йорк, там наши товарищи также собираются присоединиться к нашей акции. Ты справишься без меня? — спросил Капустин.

— Разве у меня есть выбор? Это же ты сделал из меня Джона Луда, того, которого вовсе не существует. Так что я, Джон Лестер, всё доделаю, что требуется. Ты только подними Йорк. И тогда наше движение будет воистину великим, — сказал тот, который взял себе псевдоним Джон Луд.

Прямо здесь и сейчас Капустин пожал руку своему товарищу и направился прочь. Уже начинала дымиться фабрика, рабочие сновали по всем цехам, грабили, избивали тех управляющих, которые могли бы им противостоять. Англии наносился существенный экономический урон. А еще Центральный Комитет отправлял целую группу провокаторов уже в Лондона.

Миссия Карла Маркса, как и Фридриха Энгельса, в этом эпизоде была выполнена. Для тех, кто это все затеял, очевидно, что движение будет потоплено в крови в ближайшее время.

Правительство настроено крайне решительно, и у Капустина были данные, что в том самом Ливерпуле недожавшиеся десантных операций французов, формируются полки из гусар и английской пехоты для начала подавления революции. Но это подавление, словно выстрел себе в ногу.

* * *

Стамбул (Контантинополь)

6 мая 1800 года (Интрелюдия)

Султан Османской империи Селим III разглаживал свою бороду, на которой за последние годы слишком много волос поседело, или, как убеждают падишаха, наполнились вековой мудростью и покрылись серебром. И пусть некоторые придворные предлагали султану подкрашивать бороду, чтобы подданные не видели седым своего падишаха, Селим предпочитал этого не делать. Он небезосновательно считал, что этих самых седых волос в скором времени будет крайне много, нет смысла вымазывать бороду чем-либо.

Несмотря на позднюю ночь, и что все жены уже давно в гареме, падишах не был один, ну или только лишь с охраной. В метрах пяти от султана покорно ждал ответа от османского правителя молодой француз, имя которого было очень таким длинным, так что Селим назвал его просто Себастьяни. Впрочем, так султан хотел показать еще и никчемность француза в сравнении с правителем Османской империи.

Встреча была тайной. Под покровом ночи, в тёмном плаще, закрывавшим лицо француза, его привезли в Топкапы, во дворец султана. Лишь только двое вернейших слуг падишаха знали, кто именно к нему прибыл на аудиенцию. Это было условием французов, что только так они вовсе будут о чём-либо говорить с султаном. Ну и султан не хотел пока афишировать его переговоры с Францией. Нужно же что-то с французов сперва что-то поиметь.

— И как Франция мне поможет? -не без раздражения в голосе спрашивал Султан.

Не понравились переговоры падишаху. Французы не готовы просто так и много давать денег, как, например, годом ранее англичане. Даже австрийцы не потребовали за свою потенциальную помощь такой отчетности и целевого использования средств, как хочет Франция.

— Великий, мы же всё это уже обсудили, — сказал Себастьяни, и по своей ещё неопытности в качестве дипломата не смог скрыть раздражение.

— Ты должен понимать, что этого крайне мало, — сказал Селим III. — И я не собираюсь держать при себе какого-нибудь ревизора, что будет следить куда и как я трачу деньги, чтобы посылать умирать своих же воинов.

Ораз Франсуа Себастьяни сделал большой вдох, как его учили наставники, после ещё один вдох и стал в уме считать до десяти. Нельзя было показывать османскому султану своё раздражение или негодование. Но молодой дипломат сильно опасался того, что может не оправдать возложенные на него надежды, что провалит свое первое серьезное дело.

По сути, Франция предлагала лишь только передать серебро и золото османам, чтобы турки смогли закупить оружие. Не оружие французы давали, а деньги, трата которых должна была согласовываться с представителем Франции.

Что же касается прямой помощи от Франции, например, корпусом французских войск, то об этом и речи не было. Прямое участие в русско-турецких отношениях возможно будет только после того, как сама Франция начнёт войну с Россией.

Однако французы хотели, как минимум, взять полгода отсрочки, вместе с тем, чтобы османы в это время уже дрались с русскими. Именно за это и готова платить французская империя.

Расчёт был вполне прогнозируемым и легко читаемым любым политиком или даже военным чиновником. Россия будет вынуждена направить лучшие свои войска на русско-турецкий театр военных действий, перестроить свою военную логистику в этом направлении. И вот, когда всё это случится, французы и ударят, будучи уверенными, что русские не ожидают их атаки, думая, что они заняты уничтожением Османской империей.

Чтобы развернуть свои войска к новой угрозе, нужно два, или три месяца. Чтобы русские смогли передислоцировать войска на север, еще месяц. А там, если все подсчитать правильно, уже снег, распутица… Поражение России.

— Вопрос войны Франции и России уже решён? — спрашивал Султан.

— Так это или не нет, но я не могу тебе сказать, великий падишах. Не могу, но ты мудрейший человек, потому должен понять, что я здесь неспроста, — сказал Себастьяни.

— Меня и смущает то, что прислали тебя. Ты ещё даже не генерал, для тайных переговоров присылают более умудрённых мужей. Так что именно ты сам больше всего меня смущаешь, — сказал Селим III.

Франсуа Себастьяне промолчал. Ему нечего было ответить на этот пассаж султана. На самом деле, молодой дипломат весьма интересовался Османской империей и изучал её. Франсуа Себастьяне был едва ли не лучшим знатоком обычаев и традиций турок. Он многое знал про внутренние реалии этого государства, роли мусульманских имамов, янычар, разных политических сил. А еще Оран Франсуа не был глуп, умел видеть, замечать, ну и думать. Себастьяни понимал, что именно может предложить Франция султану и какую конфигурацию французской империи необходимо выстроить для пущей выгоды.

Россия и Франция: эти два государства становились тиграми в одной клетке. Здесь, в Стамбуле, Себастьяни видел тигров и прекрасно понимал, что два таких зверя в одной клетке ужиться не смогут, они обязательно подерутся.

А разве Европа не та самая клетка? Мыши и крысы в клетке жмуться по углам и все только и ждут, как именно тигр одержит победу. Так что быть войне.

— Что ты знаешь о наших отношениях с Австрией и Англией? — спросил Султан.

— Великий, ты уже взял деньги у англичан, и это более трех миллионов фунтов. Австрийцы тоже предлагают тебе деньги, это полтора миллиона талеров. Франция даст тебе ещё два миллиона, — проявил осведомлённость французский тайный посланник.

Султан Селим рассмеялся. Это был смех человека, который уже устал сопротивляться неминуемому. Почти год султан выдерживает критику и только кормит обещаниями наиболее агрессивные реваншистские политические силы, что вот-вот и турецкая армия войдёт в Молдавию под надуманными предлогами, начнет своё наступление на Грузию, где только-только скончался царь Ираклий II, а его наследники начали грызню за трон.

— Француз, ты понимаешь, почему я смеюсь? — спросил падишах.

Себастьяни не знал, вернее не так, он догадывался, в чём причина истерического смеха султана, но не хотел озвучивать свои догадки.

— Вы все предлагаете мне деньги: Англия, Австрия, даже Испания… Но я спрашиваю вас, где мне покупать оружие? Может быть, у России? — восклицал правитель Османской империи. — До меня доходят сведения, что у русских появляется всё больше новых образцов интересного оружия, которые мне просто негде купить. Так, зачем мне серебро? Я буду его тратить на внутренние нужды своей страны, ибо не знаю у кого покупать оружие.

— Мой император сможет договориться с австрийцами, они продадут тебе оружия на те самые два миллиона франков, которые выделяет Франция. И это не последние деньги, — сказал Франсуа Себастьяни.

Вот сейчас султан посерьёзнел и задумался. Ему крайне не нравилось, что он является лишь фигурой на чужой шахматной доске. Он хотел, чтобы иные европейские государства были дискредитированы перед Россией. Султан подумал, что нужно сделать утечку информации, чтобы русским стало доподлинно известно, что их, пусть и не союзники, но явно не враги помогают Османской империи готовиться к войне с Россией. В таком случае страны рассорятся и можно будет даже рассчитывать на то, чтобы Австрия более деятельно помогала Османской империи. Например, Селим III был уже готов даже на то, чтобы австрийские войска вошли на территорию Валахии и Молдавии. Это позволит русским больше заниматься дипломатией по ряду направлений, которые могли бы вести на север Балкан.

— Через три месяца я начну войну. Но сделаю я это только в том случае, если у меня будет в достаточном количестве оружие, порох, провиант, фураж, и телег с конями. Если вы хотите, чтобы мои войны умирали за ваши интересы, оплачивайте каждую смерть соответственно… за дорого, — сказал Селим и брезгливо махнул рукой в сторону французского тайного посланника.

Два султанских телохранителя сразу же взяли под руки Орано Франсуа, тот дёрнулся и вырвался.

— Великий, я к тебе с полным почтением, но, если здесь и сейчас твои воины будут меня бить или унижать, то ты будешь бить и унижать самого императора Франции, — сказал Себастьяни и с гордо поднятой головой вышел прочь из комнаты, где происходила аудиенция.

Француз даже не сделал минимально положенных пять шагов вперёд спиной, а сразу же повернулся в сторону выхода, показывая султану свою спину. Но это были лишь мелочи, даже султан на это не обратил никакого внимания, так как он был полон мыслей о том, что и как нужно сделать прежде всего.

Через две недели ему придётся выступить перед нацией, вернее, перед османским духовенством и османскими военными. Они ждут ответа от султана, и вот эта помощь от Франции, как нельзя лучше. Не было бы даже её, всё равно пришлось бы султану объявлять о начале подготовки к войне. Впрочем, подготовка эта велась уже год, и все вокруг считали, что султан нерешительный.

Мало того, верный визирь утверждал, что ещё месяц, максимум два, и может случиться даже не бунт, а целое восстание не только в регионах, но и в Стамбуле. Османскую Империю скреплять может не образование, а сила и активная внешняя политика. И как же хотел Селим, чтобы именно образование и просвещение вело его страну в будущее. Но не так, под звон стальных клинков, зарождалась Османская империя, так она вынуждена существовать и сейчас, но уже под грохот пушек.

Глава 4

Петербург

12 мая 1800 года

Сегодня я проводил расширенное заседание военного комитета. В соответствии с уставом комитета министров, военный совет являлся органом, который должен создаваться во время боевых действий, масштабных конфликтов войн.

Да, оказалось, что пока никаких конфликтов и нет. Россия спокойно и постепенно развивается, не спеша, вывозя при этом немало ценного, победоносное войско возвращается из Швеции на свои квартиры, к своим семьям, к нормальному питанию. Однако я, и все люди, сидящие за столом у меня в кабинете, не должны летать в облаках и думать, что теперь настали благоденственные времена, когда и войн вовсе не должно случиться.

Напротив, нас ожидают крайне сложные времена, такие вызовы, с которыми Россия уже давно не сталкивалась.

С военными в этом отношении разговаривать легко. Они всегда ждут каких-либо войн и не представляют своё существования без готовки к войне, либо без непосредственного участия в войнах. Так что сегодня я не ждал каких-либо серьёзных препятствий в виде скабрезных шуточек на грани приличия или одергивания меня, утверждая, что я человек, который дует на воду.

— Александр Васильевич, как ваше самочувствие? — спросил я у фельдмаршала.

Несмотря на то, что Суворов выглядел вполне живо, он явно сдавал. Как мне сообщал министр здравоохранения Зиневич, наш прославленный фельдмаршал уже того и гляди, станет пенсионером. Я и сейчас не знал, стоит ли посылать Суворова петь его «лебединую песню» на предстоящих театрах военных действий.

— Если ты, Михаил Михайлович, решишь воевать без меня… Не друг ты мне будешь! Не обижай старика. Я не хочу долго и упорно умирать в своей постели, — отвечал мне светлейший князь, поняв, к чему я клоню.

— Я понял, светлейший князь, — с улыбкой отвечал я. — Дружба с вами — это то, чем я очень дорожу.

Да, это я внёс государю на рассмотрение вопрос, чтобы Суворова назвать Светлейшим князем. А кому еще так именоваться, как не Александру Васильевичу? Потёмкину можно было, Меньшикову, но заслуги фельдмаршала Суворова точно не меньше, чем у названых деятелей. Разве же Александр Васильевич не заслужил того, чтобы на склоне своих лет быть человеком, титул которого уступал лишь только венценосным особам?.

— Господа, приступим, — сказал я и пригласил к кафедре с докладом Барклая Де Толли, заместителя-товарища министра военных дел.

Именно этому, относительно молодому офицеру, было поручено разработать план возможного противодействия наступлению французов. Причём, я ставил такую задачу, в ходе которой Россия не сможет в пограничных сражениях разбить французскую армию.

— Господа, та задача, которая была поставлена мне, поэтапно решается. Ещё нет ни одного пункта плана, который не был бы реализован в срок. В самом начале своего доклада я хотел бы высказать огромную благодарность вам, ваше высокопревосходительство, — обратился Де Толли к Суворову. — К вам, господин канцлер, к вам, господин военный министр. Я не только не встречал препятствий в своей работе, но получал всяческое одобрение и поддержку.

Де Толли назвал не всех людей, кто был на этом совещании. Кроме перечисленных персон, здесь же присутствовали министр морских дел адмирал Синявин, советник министра морских дел адмирал Ушаков, генерал Каменский, ставший главой Генерального Штаба и ещё пятеро иных лиц, в том числе Пётр Багратион. Багратион отвечал за реорганизацию егерей в то, что я назвал «стрелками».

То есть, в каждом плутонге егерей сейчас должны были присутствовать два стрелка. Слово «снайпер» мало того, что было еще не известно, так и в моду не вошло убийство птичек бекасов [англ. snipe].

Мне нравилось, как работает де Толли. Он абсолютно не паркетный генерал, который мог бы писать победные реляции, даже там, где случились поражения. У меня складывалось чёткое убеждение, что де Толи не любили в иной реальности именно потому, что он был самым реалистичным генералом. А еще этот человек не стремился покрыть себя славой смелого, безрассудного человека, а подходил к войне с сугубо рациональной стороны, отринув эмоции.

Нынче же генерал-майор Барклай де Толли также не сказал ни одной бравурной фразы в своем докладе, несмотря на то, что в некоторых моментах он мог бы похвалить себя.

— Таким образом, если перед нами стояла задача уже завтра принять участие в войне, и нашим противником станет более пяти сотен тысяч хорошо оснащённых и подготовленных солдат и офицеров врага, то ничего, кроме отступления, мы бы не смогли предложить неприятелю. Посему, я всё ещё убеждён, что выбранная нами стратегия — единственно возможный вариант, — заканчивал свой доклад до Толли.

Полтора часа он рассказывал о всех тех новшествах, которые мы готовим для будущей Великой, может быть и Отечественной, войны. В некотором роде, мы сильно рисковали. К примеру, отправка одномоментно двухсот тысяч солдат и унтер-офицеров на землю, предоставляя им участки земли в Новороссии — это практически авантюра. Но я, после долгих размышлений, консультаций, споров, все же принял волевое решение. Кстати, государь, только одобрил подобный подход, он понимал, сколько требуется затратить средств, чтобы увеличить армию. А так, наши бывшие-будущие солдаты сами себя кормили, ну и все еще пустующие земли Новороссии стали более плотно осваиваться, с перспективой стать поистине Житницей для империи.

Ещё раньше я посчитал, что кормить большую армию — это не просто для государства накладно, это нерационально. Несмотря на то, что Россия постоянно воюет и ей нужны солдаты, я обратился всё же к опыту будущих поколений.

Призыв в армию — это прогрессивная форма военных систем. Французы уже её используют, Наполеон выстраивает свою прогрессивную армию. Это заслуживает максимального внимания со стороны и Генерального Штаба, и всех высших военных чинов Российской империи.

Мы не можем пойти на тот шаг, чтобы объявить всеобщую воинскую повинность, как минимум, этому будет мешать крепостное право. Но, если вникать в явление глубже, то препятствия для призыва в вооружённые силы Российской империи множественные.

Современные воины, и то, на что рассчитывает Наполеон, — это разбить армию противника, учитывая то, что второй армии у врага уже не будет. Просто и элементарно, чтобы крестьянина научить владеть ружьём, нужно немало времени, даже при интенсивных тренировках, которые сейчас вводятся в Российской империи. Минимум полгода нужно для того, чтобы пришедший здоровым и сильным солдат смог освоить самые минимальные азы воинского искусства.

По факту же получается так, когда, чтобы давать даже самые незначительные физические нагрузки, этого самого воина нужно месяца три откармливать. Приходят худые, немощные, косые, хромые, не понять, какие еще рекруты. И, пусть сейчас мы налаживаем систему, когда в армию нельзя отдавать рекрута, у которого ниже требуемого уровня развита физика, всё равно проблема полностью не ушла и не уйдёт.

Так что я, после долгих дебатов и размышлений, непосредственных ссор с Аракчеевым, не говоря уже о государе, который трижды кричал, что меня отправит в отставку только за то, что я собираюсь сделать в армии, удалось не на нытьем, так катанием, продавить систему, которую можно было бы назвать «армейским призывным резервом».

Мы отправляем в отставку практически треть своей армии, набирая новобранцев на эти места. Создаем тот самый резерв воинов, которые уходили из армии. Это были те солдаты или унтер-офицеры, которые уже успели отслужить в армии не менее десяти лет. То есть, они опытные воины.

И здесь возникал вопрос: а насколько военные поселения были негативным явлением в Российской истории в иной реальности? Спросить бы у Аракчеева, который и являлся куратором подобного проекта, несостоявшегося пока в нынешних реалиях. Вот только Алексей Андреевич не в курсе, ни что такое военное поселение, ни как с этим управляться. Просто потому, что ещё с этим не сталкивался.

Однако, для меня остановилась очевидным, что если в Малороссии и Новороссии будет определённое количество расквартированных уже не солдат, а резервистов, то мы сможем создать новую армию, даже если получится проиграть Наполеону и потерять ту самую старую армию. Поставить под ружьё человека, который десять лет отслужил и, пусть он год-два или даже три уже работает на своей земле, — это намного быстрее. При нормальной организации достаточно всего лишь два-три месяца, чтобы воин вспомнил все свои навыки и пошёл воевать.

Так что мы делили всю европейскую часть Российской Империи на военные округа, в которых должна была быть вот эта самая поместная рать. Они должны были проходить сборы каждые два месяца, где обязаны неделю стрелять, бегать, строиться, сдавать различные нормативы. Подобные смотры должны были проходить в то время, когда нет ни уборочной, ни посевной. Таким образом, мы создаем и экономическую перспективу для развития, и оставляем за собой возможность быстрого привлечения в армию и наращивания вооруженных сил Российской империи буквально за два-три месяца практически вдвое.

Так что, тот самый план обороны Российской империи от массового вторжения европейских народов предусматривал использование этих резервистов.

После Военного Совета, практически лишь с перерывом на обед, я принимал министра Промышленности, Сельского хозяйства и Транспорта. Именно так стало называться министерство три месяца назад. И Министром был Карл Гаскойн. Можно было хоть кого назначать министром, но в итоге работал этот русский шотландец, между прочим мой крестник. Гаскойн принял православие не так давно. И его к этому никто не побуждал, почти что.

Мы должны были обсудить вопрос о железной дороге, которая начала прокладываться из Петербурга в Москву. Этот вопрос настолько пробуксовывает, что требует срочного оперативного вмешательства. Если подобными темпами, как мы начали, и продолжать строить, то и через три года дорога не будет построена.

Также я хотел обсудить и начало строительства оптического телеграфа из Петербурга в Москву. Усовершенствованная модель этой технологии позволяла достаточно оперативно сообщать сведения на большие расстояния. По крайней мере, линия Белгород-Надеждово-Белокукарино-Луганск показала свою продуктивность и используется уже как данность. Еще во время Выставки, когда государю был продемонстрирован оптический телеграф, было принято решение о его строительстве. Но мне нужно было хоть немного времени, разгрузить именно Кулибина, чье изобретение и внедрялось.

К сожалению, это было одно из немногих совещаний, в ходе которого серьёзных решений так и не получилось принять. Уральские заводы только лишь осваивали производство рельс, Луганский завод был перегружен заказами и требовалось значительное расширение предприятия. Но лучше было строить где-нибудь в районе будущего Донецка или Мариуполя новый город, основанный на градообразующих предприятиях: Металлургическом заводе и Паровозоделательном заводе.

Негодовал Николай Борисович Юсупов, который был одним из основных акционеров образованной компании «Русские железные дороги». Он вложил уже полтора миллиона рублей, а прибыль не то, что не маячит в ближайшем времени, а требуются дополнительные вложения. Как минимум, нужно уже открывать два учебных заведения, где учили бы правильно эксплуатировать паровозы, ну и строить те самые дороги.

Более того, если бы я не знал, что за железными дорогами будущее, то мог и вовсе закрыть этот проект, столько он уже крови попил. Однако, именно сейчас вырабатывали ту систему строительства железных дорог, которая в будущем должна помочь России решать свои транспортные задачи. Если решим многие проблемы сейчас, то дальше, я в это верил, будет сильно легче строить сетку железных дорог по всей России.

Я очень рассчитывал на то, что ещё при моей жизни будет построена Транссибирская магистраль. Да, это слишком амбициозно, но я вложусь в этот проект всеми своими деньгами, если того потребует ситуация. Не будет никакой русско-японской войны, если Россия построит железную дорогу на Дальний Восток ещё до момента начала в Японии так называемой «реставрации Мэйдзи». Думаю, что «открытие» Японии произойдет куда как раньше, чем в иной истории, если Россия будет иметь возможность быстро реагировать на все возможные вызовы на Дальнем Востоке.

И вот с такой чугунной головой, полной мыслей и занятой поиском пока ещё нерешённых задач, я проследовал домой, чтобы там принять непосредственное участие в приеме.

Становление мною графом предусматривало то, что будет дан большой приём, иначе общество не просто не поймет, а сильно обидится на меня, ну и на мою супругу. Так что вынуждены тратиться и встречать дармоедов. А то, что я всё ещё остаюсь канцлером и главой правительства Российской империи, привлечет на этот прием многих и многих людей. Так что — вновь работа.

— У нас всё готово, любимая? — спросил я у Кати, когда прибыл домой.

— Нет не всё, — строго сказала супруга. — Ты абсолютно не готов. А именно на тебя все будут обращать внимание.

Я улыбнулся и спешно пошёл умываться и переодеваться. Хорошо, когда есть такая жена, которая может организовать приём на высшем уровне, пока я занимаюсь всякими глупостями, связанными со спасением Отечества и преумножением его славы. Так что, мой вопрос был более учтивостью, чем я на самом деле хотел интересоваться ходом приготовления к приему.

Стояли тёплые майские вечера, что позволило и на воздухе, в парке, организовать множество различных зон развлечения. Я знал, что будут и шоколадные фонтаны, и палатки, где можно будет полакомиться различными вкусностями, как мясными, так и очень много будет различных сладостей. Будут поэтические палатки, где станут читать мои стихи, или других поэтов. Лучшее вино с моих виноградников будет предоставлено публике на пробу. Это кроме всех тех напитков, которые уже изготовляются в Надеждово и на моих землях под Херсоном.

Спешно облачившись в свой парадный мундир со всеми орденами и лентами, я посмотрел в зеркало.

— А я ещё ничего! — сказал я.

Да, для занятий спортом за последний год у меня было крайне мало времени. Но благо, что в моём кабинете были гантели, и была еще небольшая комнатка, где был гриф, некоторые приспособления для занятий с утяжелениями. И что интересно, у меня был даже свой эллипс для кардиотренировок. Кулибин не отказал, и по моим просьбам изготовил не сильно мудрёный спортивный снаряд.

— Мы рады приветствовать вас в нашем доме. Это большая честь, что вы посетили наш приём, — вот такой фразой в различных интерпретациях, чаще даже намного длиннее, приходилось встречать каждого из гостей.

Если учитывать тот факт, что прибыло порядка шестидесяти различных супружеских пар, а ещё взять в расчёт то, как много я за сегодняшний день говорил и какие напряжённые были совещания, то язык у меня уже заплетался. И алкоголя не нужно.

— Фёдор Васильевич, я искренне рад вас видеть у себя дома, — приветствовал я Растопчина.

— Как же я мог не прийти на прием по случаю дарования вам графского титула, — председатель Государственного Совета поцеловал ручку Кате. — Екатерина Андреевна, вы необычайно прекрасны.

Граф Ростопчин со своей супругой отправился в бальный зал.

— У нас осталось ещё то мыло пахучее, которое моет всё и убирает запахи? — спросила Катя, шепча мне на ухо.

— Хочешь отмыть свою ручку, которую поцеловал это негодяй? — усмехнулся я.

— Думаешь получится? — звонко рассмеялась Катя.

— Боюсь, что придётся столько раз мыть ручку после сегодняшнего приёма, как бы ты её не стёрла, любимая, — продолжил шутить я.

— Тогда завтра поутру нужно идти в баню… Составишь мне компанию? — игриво сказала Катерина Андреевна.

— Всенеприменно! — поддержал я шутливый тон жены.

В это время подошёл очередной гость. Это был Гаврила Романович Державин. И вновь любезный тон, поиск очередных слов, улыбка… работа…

* * *

Гаити

Май 1800 года (Интерлюдия) [Огромное спасибо читателю, давшему исчерпывающий материал по теме]

Генерал Моро сидел на барабане в центре большого поля, которое еще недавно было лесом, и вспоминал свою семью. Аннета родила замечательную двойню: девочку и мальчика. Да, роды протекали очень сложно, и только сила воли и, наверное, упорство самой матери стали залогом того, что все обошлось, хотя дети родились с малым весом, но кормилица, вернее, сразу две, быстро сделали детишек плотненькими крепышами.

Сложно было смириться Моро с тем, что Аннета русская шпионка. Она призналась в этом своему мужу. Впрочем, он и сам стал догадываться, что с Россией Аннету связывает нечто большее, чем просто временное проживание женщины в этой стране. Уж больно часто жена стала намекать Жану-Виктору, что единственная возможность выстоять для Луизианы и Гаити, которые под контролем генерала Моро… почти под контролем, — это запросить поддержку у России. На Гаити все больше начинают действовать англичане, предоставляя в больших объемах контрабанду прежде всего негритянским лидерам восставшего Гаити.

Англичан француз Жан-Виктор Моро ненавидел люто, почти так же, как и выскочку Бонапарта, который, нарушая все правила, идеалы революции, даже вопреки здравому смыслу, будучи далеко не самого знатного рода, стал императором Франции. Еще с консульством Наполеона генерал Моро мирился, сдерживая так и рвущуюся наружу обиду за ссылку в Луизиану, но с императорством… Нет.

И кто еще мог бы взять под опеку Луизиану? Моро, уже сильно ощущая нехватку элементарного пороха, а также вынужденный отпустить три тысячи поляков с вооружением в САСШ, польские воины воспылали принять участие в наполеоновских войнах, начало которых прогнозировали даже за океаном, понимал, у него два варианта: либо сдать Луизиану янки, либо русским. Аннета говорила, что канцлер Сперанский может позволить Моро оставаться губернатором, но к этому даст и корабли, и оружие, и подкрепление пришлет такое, чтобы хватило сопротивляться даже одновременным атакам со стороны Новой Испании и янки, не говоря уже об мулатах и неграх Гаити.

И послание лично канцлеру Сперанскому было отправлено в Петербург уже больше года назад. И пока это будет ответ⁈ Так что нужно самостоятельно решать актуальные задачи.

Генерал Моро уже сколько месяцев пытался разобраться с проблемой Гаити. Это самопровозглашенное государство негров не позволяло Жану-Виктору вести собственную политику. Россия? Да, покровитель нужен, это безусловно. Но Генерал Моро не хотел становиться частью будь какой державы, не имея собственной силы. Он хотел союза, что-то вроде вассалитета, но не быть безусловным подданным русского императора. Так что должен стать достаточно сильным в регионе, чтобы с ним считались. А Моро отплатит, он уверен, что найдется, чем именно расплатиться за любую помощь.

Гаити… Эти гаитяне все никак не могут определиться со своим устройством, несмотря на удивляющую организованность негров, и в их стане есть разногласия, на чем и хотел сыграть Моро. Генерал жаждал побед и того, чтобы доказать всем — он отличный полководец, незаслуженно посланный в ссылку, дабы на фоне иных генералов Наполеон выглядел самым-самым, а не всего-то одним из многих.

Генерал Моро уже относительно давно размещал на островах свои войска для эффективной борьбы с контрабандистами, доставлявшими оружие бунтующим неграм, а может быть и с англичанами. Кроме того, что он боролся с контрабандой рьяно, себе в прибыль. Неожиданно, но пиратские поставки оружия и пороха бунтующим неграм стали существенным вкладом в развитие армии Моро, которому было крайне сложно снабжать свои войска.

Разумеется, «Чёрный Консул», бывший французский офицер-негр, Туссен Лувертюр, возглавивший восстание на Гаити и его негритянское окружение совсем не были довольны действиями Моро. Ещё вчера они были почти полными хозяевами острова, лишь оставалось додавить Риго с его мулатами, а тут в два приёма лишились всего востока и юга, сохранив под своим контролем только запад и северо-запад, да и то не полностью, порты оставались за французами.

— Мсье генерал, — обратился к Моро один из офицеров.

Жан-Виктор не сразу смог вынырнуть из своих мыслей, уж слишком сложным оказался день и сражение.

— Ну, что там, капитан? — усталым голосом после продолжительной паузы спросил Моро.

— Польские уланы догнали Дессалина, — доложил капитал Корзье.

Генерал Моро, откуда только силы взялись, резко встал с барабана.

— Где этот дьявол? — выкрикнул Моро.

Французский отряд, который после ряда неудач возглавил сам генерал Моро, охотился за негритянским генералом Дессалином. Жан Дессалин пугал даже тех французов, которые и не верили во всякие небылицы. Сложно было воевать и мотивировать солдат, когда армия Моро повсеместно встречалась с распятыми на крестах белыми людьми. Впрочем, то, что они белые, понять порой было не так и легко, так как почти везде с людей снимали кожу и сжигали рядом с распятым. Дессалин вселял страх и его нужно было уничтожить.

И вот, наконец, стало известно, куда отправится негритянский генерал. И, несмотря на то, что Моро имел в полтора раза меньшее число войск, он решил атаковать. При этом, опытный генерал не относился к негритянской армии, как к сброду, не совершал ошибок своих предшественников. И все равно сражение выдалось крайне сложным. Из полутора тысяч солдат и офицеров Моро потерял чуть меньше половины. Это самые большие его потери после того, как генерал прибыл в Луизиану.

Огромный негр, коим и являлся Дессалин, приверженец дикой культуры Вуду, не держался на ногах. Он был избит так, что все лицо было сплошным кровоподтеком. Когда люди ловят зверя, вселявшего ранее в них страх, они мстят за свое малодушие. Но Моро не собирался проявлять милосердие. Он только собирался посмотреть на самого ужасного, по мнению генерала, зверя в человеческом обличье.

— Снимите с него кожу… Медленно, после зажарьте на костре. Лишу премиальных, если он умрет раньше, чем окажется в огне! — приказал генерал, удивляясь собственной жестокости.

На следующий день, бросив взгляд на сгоревшее тело негритянского дьявола, Моро поспешил домой. Он попробовал бы даже обрушиться на некоторые поселения негров, но… слишком много было в отряде Моро раненых, которые имели шансы выжить, но только, если быстро окажутся в клинике, устроенной любимой женой Аннетой.

Бог был с генералом Моро. Или же не так… После смерти негритянского дьявола Жана Дессалина, сразу же ситуация стала налаживаться и Моро, еще не прибыв домой, уже получал добрые вести. Убит сам Дьявол, и теперь все добрые силы могли всячески благоволить генералу Моро.

Так, Идейский Легион генерала Ришпанса, ранее поклявшегося в верности Моро, смог выбить войска мулатов у города Жакмель. Пусть Ришпанс и не разбил мулатов, но теперь все мулатское государство Риго сильно ослабло. И уже началась дипломатия, так как мулаты прислали своих послов. Моро даже согласен пойти на уступки, принять в свое подданство мулатов, создавая им иллюзию независимости.

Моро уже собрался спешить к жене, спешился, как его окликнули.

— Мсье Первый Консул… — с акцентом окликнули генерала.

— Вы кто и как тут оказались? — Моро осмотрел внутренний двор своего дома, который должен быть под охраной.

— Меня зовут Герман Иванович Ростицкий, прапорщик корпуса стрелков. Я прибыл со своим отрядом от господина канцлера Российской империи Сперанского, — представился офицер.

— Как вы проникли ко мне? — удивленно спрашивал Моро, извлекая пистоль из-за пояса.

— Простите меня за эпатаж. Но я хотел бы показать сразу, на что мы способны. Можете мной и моими людьми располагать. Мы ликвидируем лидеров бунтовщиков, если последует приказ. Имеем для этого все средства и выучку, — сказал Ростицкий. — А еще у меня есть предложение к вам от канцлера.

— Но как? — хотел продолжить расспрос Жан-Виктор Моро, но решил, что всему свое время. — Пройдемте в дом. Но оружие оставьте на выходе.

Глава 5

Париж

8 июня 1800 года (Интерлюдия)

— Мне страшно! — сказала Жозефина де Богарне, прижимаясь к своему мужу, императору Наполеону Бонапарту.

— Страх — это нормальная реакция женщины! — философски заметил французский Император.

На самом деле, Наполеону очень нравилось то, что Жозефина сейчас трясётся, как тот котёнок, которого оставили на холоде. Эта женщина была сильная, возможно, она могла бы даже в какой-то мере и поглотить самого Наполеона. Лишь только то, что их часто разделяло большое расстояние, позволяло Наполеону жаждать свою Жозефину, желать её то ли придушить, то ли любить, но всё меньше и меньше её слушать. И вот теперь эта сильная женщина боится, а он нет.

— Я доверился в Фуше и Талейрану. Они оказываются правыми. Нам нужно всех роялистов задушить здесь и сейчас. Я не могу устраивать террор на улицах Парижа и других французских городов, если не случится нечто неординарное, — объяснял ситуацию император.

— Мессир, мы подъезжаем к улице Сен-Никез, — сообщили Наполеону через специальную трубку, которая соединяла рабочее место кучера и внутреннее пространство кареты.

Наполеон, который только что мог сказать, что не испытывает никакого страха, также ощутил это нелепое чувство. Ну, а как иначе, если сейчас должен прозвучать взрыв, после — выстрелы. И кто его знает наверняка, достаточно ли укреплена и бронирована его карета, правильно ли рассчитали количество пороха во взрывном устройстве.

Улица Сен-Никез начиналась сразу за поворотом, и эскорт императора уже поворачивал влево. Впереди неизменно шли кирасиры, составлявшие охрану французского монарха. На облучке кареты ехал охранник.

— Бабах! — прогремел взрыв, на время оглушив и Наполеона и Жозефину.

Карету начало кренить вправо и уже скоро она завалилась. Императрица оказалась сверху на императоре. Поза очень даже знакомая императорской семье, но сейчас малоуместная. Последовали частые пистолетные, а также и ружейные выстрелы. Достаточно оживлённая улица, а дело было в воскресенье, наполнилась криками ужаса, паники, стонами раненых и убитых людей.

— Лежи спокойно! — прошипел Бонапарт, когда Жозефина, упавшая сверху на своего мужа, начала в панике дёргать руками и ногами.

Карета завалилась, но при этом ни одного осколка, ни одной пули не пролетало мимо. Бонапарт даже расслабился. Он прекрасно знал, что близко, буквально в ста шагах от кареты должна была идти целая сотня кирасир, а ещё чуть дальше две сотни польских уланов, в верности и преданности которых Наполеон не сомневался. Так что уже очень скоро улица Сан-Никез начала зачищаться верными императору солдатами. Впрочем, в этой постановочной игре с двух сторон участвовали верные Наполеону люди, ну или те, кто был вынужден оставаться верным, по разным причинам. И все, кто установил взрывное устройство, кто потом открыл огонь по кирасирам — всё это были люди министра полиции Жозефа Фуше. Более того, большинство из исполнителей постановочного терракта прекрасно осознавали, что живыми они не останутся.

Жозеф Фуше умел замотивировать людей или поставить их на такую грань своего существования, когда они готовы были согласиться на что угодно, лишь бы только выполнить приказ. Это были непростые угрозы, чаще всего имели место различного рода манипуляции со здоровьем и жизнями родственников, а так же с их мнимыми и реальными преступлениями. Были здесь и те, кто отобран для участия из тюрем и каторги. Так что у Фуше найдутся даже такие участники заговора против императора и для покушения на него, которые дадут интервью в газету «Монитор», высказываясь против императора в нужном для власти ключе.

Дверца скрипнула, над головой Наполеона и макушкой головы Жозефины показался сам министр полиции Фуше.

— Прошу просить меня, ваше императорское величество, за такие неудобства. Но это даже к лучшему, что карета перевернулась. Подобное даёт нам более реальное положение дел, — произнес Фуше и подал руку Жозефине. — Мадам, позвольте!

Отчего-то Жозеф Фуше, как и некоторые другие представители наполеоновских элит, не так часто радовали слух Жозефины, называя её императрицей. Впрочем, сам Бонапарт этого не делал, лишь отшучиваясь, что она «императрица не столько Франции, сколько сердца французского императора».

Наполеон Бонапарт вылез из своей кареты, раздражённо самостоятельно отряхнулся и посмотрел на то, чего стоит его власть. Императорскому взору предстала картина, где более полутора десятков человек корчились от боли, стонали, кричали, и даже насыщение улицы кирасирами и уланами не сильно изменяло ту зловещую гармонию адских звуков.

— Невозможно приготовить омлет, не разбив яйца, — произнес известное выражение Наполеон, которое чаще считают всё же английской, но Бонопарт был уверен, что родиной любой мудрости является исключительно Франция.

Уже через три часа французские газеты вышли с экстренным выпуском. Подобная оперативность была достигнута благодаря тому, что сотрудники некоторых типографий даже в воскресенье утром вышли на работу, или вовсе не были отпущены со вчерашнего дня по домам, а ночевали на рабочих местах.

Конечно же, как и было задумано, во всём обвинялись роялисты. На то, что в заговоре участвовали некоторые высокопоставленные граждане империи, которая ориентировались на неких реалистов в изгнании. Достаточно поспешным было решение уже сейчас назначать виноватых. Но Жозеф Фуше и Шарль Толеран, работающие в связке по этому вопросу, считали необходимым нагнетать обстановку сразу же, пока ещё не остыли угли, ещё не умерли последние тяжело раненные в этом теракте.

— Насколько готова операция по похищению герцога Энгиенского? — спросил Наполеон, когда ворвался в зал совещаний.

Тут уже были собраны министры, главную роль среди которых сегодня играли Талейран и Фуше, ну еще и Бертье, военный министр.

— Всё готово, мой император, — под стать Наполеону, его энергии, выкрикнул Талейран. — Операция подготовлена, исполнители назначены.

— Прочитаны все вероятные ходы наших противников? Как отреагирует на это Россия? — задал очередной вопрос Наполеон, присаживаясь на свой стул во главе стола. — У них уже живет Луи Ксавье, принц крови. И герцога они приглашали к себе.

— Безусловно, недовольство от России будут. Но не стоит ожидать от них решительных действий. Царь Павел и его канцлер вполне предусмотрительны, они не могут не понимать, что война с Османской империей практически началась, — высказывался Талейран.

— Пора нам самим ужесточать риторику! С русскими хорошо дружить, но они вот-вот начнут на нас наседать и требовать. С чего это мы должны уйти из Южной Швеции? Пусть довольствуются тем, что я оставил русским Стокгольм. Были бы мы готовы к войне год назад, то обязательно… — Наполеон не договорил.

Император резонно подумал о том, что не стоит все свои соображения выкладывать даже перед этими людьми, казалось, самыми преданными. Одно дело говорить о войне сейчас, другой раскрывать ложь годичной давности, когда Наполеон называл Россию лучшей сестрой для Франции.

— Фуше, у вас есть, что сказать? — перевел тему Наполеон.

— Безусловно, гражданин император… ваше императорское величество, — сказал Жозеф Фуше, вставая и открывая свою папку. — Сперва о положении дел в русской Митаве…

В Митаве проживал в эмиграции представитель королевских кровей, который еще больше мог бы претендовать на престол по своему родству, нежели герцог Энгиенский, хотя последний для Наполеона виделся более опасным, так как герцог был деятельным, на него ставила Англия, ну и роялисты именно Энгиенского видели в своих лидерах. А Луи Станислас Ксавье считался более чем наивным, слабым, излишне конформистом.

— Этот простофиля прислал мне послание, — когда пошла речь о Ксавье, Наполеон оживился и на его хмуром лице даже появилась улыбка. — Он обратился ко мне, будто с наивным письмом, в котором говорил: «Возвратите Франции её короля, и будущие поколения будут благословлять ваше имя». Насколько же этот человек может быть опасным для Франции? Ксавье отдаст страну либо русским, либо англичанам.

Между тем, министр полиции Фуше, поправляемый и дополняемый Талейраном, продолжал докладывать. Из этого доклада было видно, что работа проведена немалая, но недостаточная. Так, к примеру, удалось внедрить своего агента в окружение Луи Ксавье, но русские организовали такую охрану вероятному кандидату на королевский французский трон, что подступить к нему вроде бы и нельзя. И оружие отбирают, даже ножи запрещают носить, проверяется и еда с питьем.

— А не может быть такого, что русские уже обо всём догадываются? — спросил Наполеон. — Что я зачищаю всех Бурбонов?

— Подобные догадки у меня есть. Но, тогда почему наши агенты даже не видят слежки, все еще имеют возможность передавать сведения? Охраняют Ксавье хорошо, мы можем его убрать. И вот именно это меня больше всего и волнует, — сказал Фуше и задумался.

Начальник французской полиции вёл себя в присутствии императора может и несколько вызывающе, но пока показывал лояльность и преданность Наполеону, император его держал рядом с собой. Если ещё недавно Наполеон мог бы думать о том, что Фуше против него интригует, то сейчас всё больше уверяется, что министр полиции именно его человек. Разгромленная ячейка очередных бунтовщиков, состоящая из бывших друзей Жозефа Фуше, оказалась сплошь якобинцами. Фуше принимал самое непосредственное участие в событиях и лично сопровождал бывших своих приятелей на гильотину.

— Что же вас так смущает? Его охраняют, даже делают это хорошо, — задал закономерный вопрос Наполеон.

— Я почти в том уверен, что русские умеют намного больше, чем показывают. Они, будто делают лишь видимость того, что усердно охраняют Ксавье, — после небольшой паузы, взятой на размышления, сказал Жозеф Фуше.

Талейран мог сказать намного больше. Он, не зная всех мелочей, да, и не обладая полнотой информации, догадывался, что русские готовы отдать на растерзание не только Луи Ксавье, но и герцога Энгиенского. Нужны были контакты, но министр иностранных дел опасался тайных игр с русскими. Он чуял, что эта игра не принесет ему добра, если только Талейран не будет на русских же и работать. И еще министр иностранных дел опасался смертей сразу двух принцев крови.

Шарль Перигор Талейран передал информацию русскому агенту о том, что во Франции готовится серьезная операция, направленная на очернение образа и ликвидацию многих роялистов, как и тех двух персон, которые могли бы стать французским королем. Терзаемый многими сомнениями, считая, что предаёт свою родину, все же министр иностранных дел Франции решился и такую информацию передать людям Сперанского.

Талейран всерьез думал о том, что, если убить всех особ королевских кровей, то у Франции просто не будет будущего. С императором Бонапартом может случиться все, что угодно, и тогда страна погрязнет в пучине гражданской войны и иностранной интервенции. Так что всегда нужно иметь запасные пути. Вместе с тем, Шарль Перигор Талейран уже неоднократно намекал Наполеону о том, что лучше бы ему иметь своего наследника, как еще один фактор для солидарности народа и власти. И лучше, чтобы этот наследник был не от Жозефины Богарне.

— Не переоценивайте возможности русских. Да, мне докладывали о том, что этот Сперанский еще тот хитрец, это и не мудрено, если подняться с самых низов до канцлера, да еще и в России. Однако, он всего лишь человек, и я могу навскидку немало назвать ошибок, которые он уже совершил, — Наполеон усмехнулся. — Чего стоит только его железная дорога в Москву, которая сожгла уже больше двух миллионов русских рублей, а так и не была построена. Но, коли мы уже об ошибках России заговорили, то выслушаем и военного министра.

Ухмыляясь, поймав настроение императора, со своего стула встал Луи Александр Бертье. Этот человек еще недавно дерзил Наполеону, чуть было не был смещен и заменен на Карно, но смог быстро сориентироваться и теперь старался угодить императору.

— Русские к войне не готовы даже с турками! — сразу же, в начале своего доклада, сделал громкое заявление военный министр.

Бертье посмотрел на Бонапарта, который ухмылялся и жестом показывал продолжать, и военный министр внял воле своего монарха.

— Русские уже почти год назад начали большую военную реформу. По подсчетам нашего Генерального Штаба эти преобразования рассчитаны не менее, чем на пять лет. Из того, на что стоит обратить внимание… — Луи Бертье стал перекладывать листы бумаги в своей папке, пока не нашел нужной страницы. — Россия испытала новые пушки. Это трехфунтовые пушки, причем, казназарядные. Из тех сведений, что стали доступны, оружие удобное в заряжании, но… Они используют цельные снаряды, производство которых не налажено. Так что в ближайшие года три, или того больше, не стоит ожидать значительного усиления полевой русской артиллерии. Но в этом направлении работает русский военный министр Аракчаев, он систематизирует артиллерию. Также у русских уже достаточно много револьверов. Но в этом направлении работаем и мы. Уже выпущено пять тысяч револьверов системы Левалье.

Наполеон хмыкнул. Он прекрасно знал, что некоего, до того неизвестного оружейного мастера Шарля Левалье просто «назначили» быть изобретателем французского револьвера. Мало того, это оружие ничем не отличается от одного из русских образцов. И уже по этому поводу Франции пришлось выплатить России сто сорок тысяч франков. Вот тогда и почувствовалось патентное право, принятое в угоду России.

Но что оставалось делать? Конечно же, собственные разработки уже поступали на рассмотрение в военное ведомство, но французской разведке удалось выкрасть подробнейшие чертежи с описанием русской технологии. И, если в России уже массово выпускаются такие револьверы с картонными патронами, которые как раз легче изготовить, чем металлические, то и во Франции буквально за полгода удалось начать производить оружие.

Военный министр Бертье, а также и сам император, весьма пристально наблюдали за теми изменениями в военном отношении в России. Наполеоном были очень положительно оценены и унитарный патрон, и револьвер. Он, правда, не понял причины массового перехода русской армии на новые краснозарядные винтовки без унитарного патрона. Но во Франции знали, что есть прототипы таких винтовок, которые заряжались бы унитарным патроном.

Идея была замечательная, французы её оценили, вот только дымный порох всё равно ещё во многом не позволял использовать подобные новшества. Ведь после двух и, уж тем более, после трёх выстрелов возле солдата абсолютно ничего не было видно из-за дыма. А ещё проблемы заключалась в том, что во Франции ещё не готовы даже к небольшому производству унитарных патронов. Пусть состав капсюля уже подобран, но перезарядка ружья позволяла выиграть немного времени, чтобы дым, если не расселся, то стал менее густым и солдат видел, что творится перед его собственным носом. Важную роль в этом деле играла экономика, когда новое русское оружие будет слишком дорогим.

Так что Наполеона озадачивали русские новинки, но он не видел возможности их применения в ближайшей войне. Кроме того, все эти новшества русских, которые они разрабатывают, приближают эту самую войну. Если они уже наладили производство и военная промышленность России за последние несколько лет резко рванула в своём развитии, что нужно это останавливать это движение вверх самым радикальным образом. В противном случае, Франция через пять лет встретится с такой Россией, которая будет уже ей не по зубам.

— Но самая главная ошибка русских заключается в том, что они отправили треть своего войска на пенсион, выделяя землю в новых провинциях. Да, они набрали новых воинов, но когда еще успеют их обучить, остаётся большим вопросом. Учитывая слабую систему подготвки русского солдата, — заканчивал свой доклад Бертье.

— У кого-то есть сомнения что, что мы должны начать уже в скором времени войну с Россией? — спросил Наполеон.

Вот только его вопрос не предусматривал каких-либо ответов, кроме как согласиться с вероятной войной.

XII век, Русь, князья воюют меж собой, сдабривая Землю-матушку русской кровью.

Не гоже Русь изнутри терзать! Не зря меня судьба сюда забросила — мне и наряд держать.

На всю серию хорошая скидка:

https://author.today/work/380161

Глава 6

Эттенхайм (Баден)

3 июля 1800 года (интерлюдия).

Северин Цалко баюкал руку. Кто же мог подумать, что эта группа французского шпиона окажется столь подготовленной. Уже давно казак, ставший матерым разведчиком, не получал так по зубам. Да, ему и зуб выбили. Так что Северин решил для себя больше не манкировать тренировками, да и не чревоугодничать. А то и лишний жирок появился, того и гляди скоро и трех верст не пробежит, а всякий француз будет безнаказанно выбивать такие драгоценные зубы.

Северин вспомнил, сколько стоит вставить золотой зуб в ставшей моментально знаменитой, как только открылась, «Зубной клинике». Нет, он может себе позволить хоть бы и весь рот золотыми зубами украсить, да еще и половину своих крестьян осчастливить золотыми зубами, но, как только Северин получил потомственное дворянство и был жалован небольшой, но деревушкой, он стал рачительным хозяином, считающим каждую копейку.

Да, Северин Цалко нынче дворянин и барин, владеющий почти сто семьюдесятью душами. Сперанский, тот самый, которого при первой встрече Северин ударил, а после стал главным наставников и благодетелем, не забывает своих товарищей и тех, кто делает много тайной работы на благо Отечества.

— А-ну говори, паскуда французская! — гаркнул Северин сперва на русском языке, а после подобрал нужные слова на французском, обращаясь к шпиону.

Кто бы мог подумать, что этот казак сейчас уже и французский язык знает и английский с итальянским. Но разве же это самое главное чудо? Рядом со Сперанским хватает чудес. Чего только стоит паровоз. Северин уже катался на таком транспорте до Каланчи, между Волгой и Доном. До сих пор под впечатлением и наполнен гордостью за Россию, способную к таким новшествам.

— Я все сказал. Убей уже меня! — взмолился французский шпион.

— Ты, Карла французская мне еще всю агентурную сеть свою не слил, — выражался Северин словами, подслушанными некогда, когда сам нынешний канцлер, учил будущих русских разведчиков.

— Да я был только с этой группой. Нас всего семеро, — простонал француз, предполагая, что последует очередная порция пыток, как следствие, его мучений.

— Продолжайте. И это… раскалённую кочергу ему в эту… сами все знаете, чего учить? — сказал Северин и вышел из подвала дома.

На самом деле, Цалко был почти что уверенным, что больше французский шпион ничего не расскажет. Уже когда Карл Людвиг Шульмейстер, именно так звали француза, выложил весь план по похищению и убийству герцога Энгиенского, стало понятным, что шпион говорит правду. Но… Жалко же зуба, который выбила эта французская курва.

Северин вышел из подвала, и моментально натолкнулся но решительно настроенного Луи Анри Антуан де Бурбон-Конде, герцога Энгиенского. Этого потомка принца Конте не пускали в подвал, хотя он уже и угрожал стрелять и даже пожаловаться самому русскому императору, чтобы тот урезонил своих верноподданных.

— Ваша светлость, — обращался Северин к герцогу.– Я понимаю всё ваше негодование, если бы не обстоятельства, я бы его заставил склонился перед вами, как перед монархом Франции, но вы не можете сейчас с собой располагать.

Герцог посмотрел на командира русских стрелков, которые прибыли уже как месяц назад и занимаются его охраной. Не понимал герцог, почему этот русский, Северин, так улыбается. Разве же обстоятельства благоприятствует веселью?

На самом деле, Северин просто был очень доволен собой. Он радовался тому, что смог завернуть сложные фразы на французском языке. Казак более всего гордился тем, что знает уже много языков, а также изучает по учебникам Сперанского математику, русскую словесность, и вовсе занимается собственным самообразованием. А тут разговаривает с самим герцогом и вполне даже убедительно!

— Что будет с тем несчастным? Его убьете? А после? — спросил герцог резко меняя тему разговора.

— Ваша светлость, согласно моим инструкциям, я не обязан вам полностью раскрывать все этапы операции, — решительно ответил Северин, однако быстро сообразил, во что ему могут стать все вероятные капризы герцога, решил всё-таки не усложнять и добавил: — Мы загримируем одного из пойманных нами шпионов. Вас должны признать убитым, чтобы после во Франции оконфузились.

— Разве грим не смоется и все не поймут что это не я? Разве же не в том заключается цель операции, чтобы посадить Наполеона в лужу, поймать его на лжи и рассорить со своими соратниками? — спрашивал Энгиенский.

Северин натужно вздохнул, понимая, что любые разговоры касательно операции с этим далеко не глупым человеком, а ещё и решительным и не без склонности к авантюризму, вести нельзя. Что именно хочет сказать русский стрелок, казалось, герцог знал наперед.

— Спасите ее, — натужно сказал герцог. — Я отблагодарю. Очень буду признателен.

— Я сделаю все, что будет только в моих силах, — сказал Северин и направился к своему отряду.

Сейчас в Эттенхайме находилось четыре сотни лучших стрелков, которые не только прошли полный курс обучения в школах Сперанского, но уже имели опыт военных действий. А перед самой отправкой на операцию по спасению герцога Энгиенского отряд был оснащен уникальным оружием. Мало того, что все получили новейшие револьверы и винтовки, а десять лучших стрелков, так и казназарядные под унитарный патрон, так еще были новые гранаты. У каждого стрелка была одна боевая граната и одна светошумовых. С таким арсеналом можно воевать и против того полка, что должен был поджидать прибытие Энгиенского в засаде.

— Выходим! — приказал Северин, взбираясь на коня.

Все же нужно возобновить тренировки, а то, как раньше, лихо прыгать в седло уже и не выходит.

Отряд выехал из Эттенхайма и сразу же разделился на три группы. Одна, самая малочисленная, должна была быть приманкой, тут же был одет в одежду герцога, загримированный под него же, стрелок. Французы должны были видеть, что сам герцог пожаловал спасать свою любовницу.

* * *

Город Бельфор

4 июня 1800 года (Интерлюдия)

Полковник 22 драгунского полка Жан Огюстен Карри де Буасси уже второй день ждал из Эттенхайма вестей от герцога Энгиенского. Скорее не от него, а от одного из самых подготовленных шпионов Франции.

Но не потому полковник пребывал в нетерпении вестей, что был верен герцогу, наследнику принца Конте и хотел помочь ему. Напротив, полковник ждал момента, чтобы захватить этого ненавистного роялиста, на которого уповают многие политические силы во Франции и который потворствует англичанам. Данных о том, что герцог Энгиенский был напрямую связан с Англией нет, но кто еще мог финансировать роялистов?

Не сказать, что полковнику Буасси сильно нравилась его миссия. Все-таки шантажировать герцога его любовницей — это не самый лучший поступок, за который по-любому станешь осуждаем в обществе. Несмотря на то, что это общество всё больше становится бонапартистским. Все же война — занятие мужское и женщины к нему не имеют никакого отношения.

Но полковник понимал, что не быть ему генералом, если эта миссия не будет выполнена. А быть генералом в победоносной армии Наполеона, которая уже скоро должна покрыть себя новой неувядаемой славой, — это многого стоит. Возможно, даже некоторого попрания честью.

— Гражданин полковник, — ещё по-революционному обратился солдат к командиру 22 Драгунского полка, — На подъезде к городу Бельфору обнаружен конный отряд в составе полусотни человек. Все вооружены, на очень хороших лошадях.

— Это он! Наконец, герцог появился. Долго же этот рыцарь собирался, не спешил спасать свою возлюбленную! — воскликнул полковник, моментально подобравшись. — Сколько человек в доме проститутки герцога?

— Не могу знать, гражданин полковник, я только что прибыл с поста на въезде в город, — растерянно отвечал капрал.

— Так узнай же быстрее! И всем тревога. Закрывайте город! — выкрикивал полковник Буасси.

Было раннее утро, только-только заалел рассвет и город, небольшой городишко на границе герцогства Баден и Франции, пребывал в тишине и спокойствии. И вот началось движение конных отрядов, которые направлялись на выезды из города, начинали патрулироваться городские улицы. Вдруг городишко разом превратился в военный лагерь. Но жители быстро смекнули, что им сегодня лучше всего побыть дома.

* * *

— Все собрались? — спросил Северин, поудобнее пристраиваясь на крыше дома, расположенного напротив места, где содержалась в плену любовница герцога.

Вопрос был передан по цепочке и скоро к Цалко вернулся утвердительный ответ. Небольшой город Бельфор, все его улочки каждый из стрелков знал наизусть, хотя город посещали только восемь человек из отряда стрелков. Все приграничные города были вычерчены на картах с многочисленными улочками, площадями, домами, с пометками, где можно устроить засаду, а с крыши какого дома удобнее наблюдать. Работа была проделана огромная, ну а большее внимание было уделено именно городу Бельфору, как месту, куда периодически приезжал герцог Энгиенский к своей любовнице, имя которой держалось в секрете.

— Начинаем! — отдал приказ Северин, и боевые группы начали споро спускаться по верёвкам с крыш домов.

Были ещё и группы прикрытия, где воины временно сменили привычные винтовки на мощные арбалеты. Нужно, чтобы грохот городских боёв разбудил жителей как можно позже. И важнее, чем сон горожан, было то, чтобы у передовых боевых групп были лишние секунды для выполнения работы. Но, как только прозвучат выстрелы, стрелки сразу же бросят арбалеты и перехватят винтовки.

Северин шёл, будто корабль, перед которым расступаются льды. Как только он замечал французского драгуна, так тут же бойцы его сопровождения, а в данном случае, скорее, зачистки, убирала препятствие, позволяя командиру не терять темп и двигаться быстро.

— А-а-а! — послышались женские крики. — Помогите!

Северин моментально среагировал, но… Нужно тренироваться, так как его воины уже устремились в комнату, из которой слышался крик, опередив командира.

— Бах! — прогремел пистолетный выстрел, из дверного проёма показался дымок от сожжённого пороха.

— Чисто! Один триста! — прокричал стрелок из комнаты, используя определение, где «триста» означало ранение.

Северин сделал пару шагов и оказался в просторной комнате, которая отличалась изысканным, даже вычурным интерьером. Здесь висело множество картин, стены были испещрены фигурной лепкой, а кровать… Две кровати…

«Вот такую себе хочу», — подумал казак, залюбовавшись на ангелочков, которые были на углу одной из кроватей.

Северин резко мотнул головой, приводя мысли в порядок. Ну, явно же не сейчас думать об ангелочках и огромной постели с полупрозрачным балдахином.

— Так кто же ранили? — спросил Северин, пересчитав своих бойцов, бывший на вид невредимыми.

Как было в передовой группе захвата двенадцать человек, так и оставалось. Видимо, повреждений не имел никто, правда, у командира группы наливался синяк под глазом, но это же не считается ранением.

— Вот, дамочка, стало быть, то ли в обморок упали, то ли и вовсе преставились, — сказал командир отряда, указывая на лежащую на полу девицу в белоснежном платье.

— Как вернёмся в Россию, сдашь мне экзамен по военной медицине. Ты жилы её проверил? Зеркальце приставил ко рту? — строго спрашивал Северин.

— Мсье, кто вы? — обратилась вторая девушка, спрятавшаяся за тремя воинами, но сейчас вышедшая, возможно, ощутив, что её пришли спасать.

— Мадмуазель, вам не о чем беспокоиться, мы друзья вашего друга герцога, — с большим акцентом, еле разборчиво, говорил Северин.

Просто мужчина увидел свою женщину. Нет, в это время он не смотрел на любовницу герцога, которую согласно описанию быстро вычислил, он разглядывал ту, которая только что лежала без сознания, но уже открыла глазки.

— Аннета, — прошептал Северин, протирая глаза, после после головой, прогоняя наваждение.

— Это не Аннета, это моя подруга, — сказала любовница герцога и замялась, будто вспоминая. — Баронесса Мари Шарлотта Луиза де Понси.

— Машка, значит! — сказал Северин и расплылся в улыбке, как могли бы улыбаться мартовские коты в период наиболее громкого призыва кошки.

— Командир, жениться что ль надумал? — усмехнулся командир группы захвата. — Эка радость какая!

— Выходим! За девок отвечаете головой! — пришёл в себя Северин и стал отдавать приказы.

Выход из здания стоил жизни пятерым стрелкам. Но более сотни драгунов полегли как от револьверных выстрелов, так и от винтовочного огня с крыш, организованного группами прикрытия. Превосходство в вооружении и оснащении сказалось сразу же. Бездымный порох, практически весь, что был пока изготовлен в России, был именно здесь. Да, был большой риск того, что к французам попадёт и бездымный порох, и новой конструкции револьверы, куда мощнее и прицельнее, в целом надёжнее, чем все другие.

Однако в России уже строятся два завода по производству бездымного пороха в Самаре и под Луганском, в Александровке, чтобы не сильно далеко было возить хлопок. И технологию в лаборатории профессора Захарова уже полностью апробировали. А это… два года, не меньше, чтобы первая продукция стала поступать в армию Франции. Или ещё больше времени, так чтобы удалось всё же создать рабочую систему производства. В России с этим стало легче и, если проекты только получают одобрение созданного «Технологического Совета», сразу же изобретатели засыпаются деньгами без проволочек, им приставляют управленца, который ответственный в сжатые сроки начать производство. У людей есть мотивация, они работают и днём, и, порой, по ночам.

И вот результат: втрое меньший числом, отряд громит своих французских противников. И это не только из-за несравненно лучшей подготовки русских стрелков, но и благодаря технологиям. Так что драгуны, поняв, что происходит, стали отступать.

— Куда? — заволновался Северин, видя, как бегут французы.

— Отходим и мы? — понял причину волнения командира один из офицеров.

— Отходим! — процедил сквозь зубы Северин.

Дело в том, что ещё не сыгран спектакль под названием «героическая смерть герцога Энгиенского».

Русские побежали, взяв в плотную коробочку двух девушек, которых переносили на специально взятых для момента тряпичных носилках. Не безосновательно при подготовке операции предполагалось, что дамочки могут сильно замедлять отряд и делать его менее манёвренным. Так что дамы «катались» в окружении лучших русских воинов.

— Преследуют! — прокричали в хвосте построения.

— Действуем! — не без удовлетворения приказал Северин.

Стрелки рассредоточились и стали отстреливаться, постоянно отступая. Делалось всё, чтобы показать французам, что драгуны выигрывают бой и вот-вот дожмут людей герцога, оказавшихся столь кусачими.

— Бах-бах, — не прекращались выстрелы.

Как оказалось, и это стало неприятным сюрпризом для Северина, некоторые французские драгуны были вооружены револьверами, пусть и устаревшей «Надеждовской» конструкции, но всё же…

— Выпускай! — закричал Северин.

Конь герцога Энгиенского вышел вперёд, на нём был всадник, который прижимался к шее коня. Ну, не получилось иначе посадить ряженный труп на лошадь.

— Бах-бах! — продолжали звучать выстрелы.

Получилось очень даже реалистично, когда уже мёртвый французский шпион, замаскированный под герцога Энгиенского, свалился с коня и упал замертво. А сверху на него завалилось убитое животное.

— Отход! — скомандовал Северин.

Русские стрелки спешно покидали свои позиции, давая возможность французам приблизиться к телу якобы погибшего герцога. В дыму сражения вряд ли кто-то сможет узнать в убитом и тщательно загримированном трупе кого-то, кроме как претендента на французский престол и лидера роялистов. Даже несколько орденов были нацеплены на грудь этого тела.

Северин ещё немного выждал, рассматривая в новомодный бинокль, как несколько офицеров склонились над телом, которое играло роль убитого герцога.

— В атаку! — прокричал Северин, и боевые передовые группы, выставив перед собой стальные пластины, вшитые в ткань, открыли шквальный огонь в сторону французов.

Именно что в сторону или по ногам, чтобы обязательно остался кто-то в живых и отступил. Нужно же будет кому-то подтвердить, что видел труп герцога. Уже через две минуты французам пришлось бежать. Им не удалось уволочь тело убитого аристократа, водружённого после того, как позиция была отбита стрелками, на такие же носилки, на каких переносили женщин. Убитый французский шпион, который так хорошо сыграл роль герцога, мог бы позлорадствовать, выглядывая из сковородки, где его жарят черти, как натужно несли его тело русские бойцы, уже изрядно уставшие от боя и бега.

— Сигнальную ракету! — с нескрываемым удовлетворением скомандовал Северин.

Теперь оставалось лишь уйти из города. Но учитывая засады, которые уже должны были быть устроены в Бельфоре, сделать это будет не слишком сложно. Да и французских драгун полегло тут очень много, было бы ещё кого противопоставить русским стрелкам. Но и терять время никак нельзя. Часа три и к французам могло бы подойти подкрепление.

Выйдя почти что без проблем из города, отряд стрелков, а также две прекрасные девушки направились не в Баден, а, обходя его, сразу в Австрию и Россию. Были заранее подготовлены пути отхода, свежие лошади, небольшой магазин с припасами, в том числе и боевыми, правда, уже на дымном порохе. И пусть бросать такое большое количество отличнейших коней было крайне экономически невыгодно, но в целом для России, для её престижа, для её противостояния с Францией всё было сделано правильно.

— Будь моей женой! — резко, однако пряча смущённый взгляд, сказал Северин.

Он не отходил от той, которая напомнила ему Анетту, но которая казалась кроткой и ещё более милой, чем кто-либо из ранее встреченных Северином девушек. Казак вынашивал эти слова предложения руки и сердца уже два дня и смог их произнести, только когда вероятность погони полносью исчезла.

Шарлотта Мари Луиза смутилась, потупив глазки. Вот так они и стояли, разглядывая землю под ногами. Молчание длилось более пяти минут

— Отец… он, конечно, остался во Франции, но может быть против моего замужества. Я уже узнала, что вы дворянин, и это хорошо, так как и я дворянка.Но без согласия отца… Да и откупиться нужно. У меня есть жених… я не сказала ему согласием, — дрожащими губами, все еще пряча глаза говорила баронесса.

— Пятьдесят тысяч рублей хватит, чтобы ото всех откупиться и угодить твоему отцу? — решительно сказал Северин, полагая потратить имеющиеся деньги не на покупку нового имения, а на своё личное счастье.

— Да… И я соглашусь… Но, — девушка оживилась. — Ты должен мне о себе рассказать. Не могу же я выти за незнакомца, пусть и такого красивого… мужественного… и… грустного.

— Многое рассказать не смогу… — подумав, сказал казак.

Глава 7

Глава 7

Надеждово

22 июня 1800 года

— Что скажете, Алексей Андреевич? — спрашивал я у Аракчеева.

— Вы интересуетесь моим мнением о Смоленске? — уточнил военный министр.

— Прежде всего, — сказал я, усмехнулся. — Вы же главный противник нашего с Барклай-де — Толли плана.

— Скажете тоже… Противник. Нет, я лишь смотрю на сие, как любящий Отечество и государя человек. Что же до оборонительных рубежей в Смоленске… Мудрёно это весьма. А также очень дорого. И всё же, Михаил Михайлович, я выступаю против того, чтобы встречать врага только лишь в Смоленске. Или в Пскове с Опочкой, или в Киеве. Это же какое разорение подобное нашествие принесёт нашим западным землям⁈ — всё-таки свернул Аракчеев на свою больную тему.

Мы, вместе с военным министром, а также с товарищем военного министра Барклаем-де- Толли, занимались инспекцией крепостей, которые по задумке Генерального Штаба, а по сути моей и де Толли, должны были сыграть главную роль в предстоящей войне с французами.

Знакомство с этими фортециями состоялось в Опочке, которая должна была стать одним из укрепленных районов, закрывающим французам вольготный проход к Санкт-Петербургу. Не скажу, что я был полностью уверен, что Наполеон вновь двинет на Москву, хотя именно это направление и кажется вероятным. Вместе с тем, необходимо было прикрывать два направления, так что готовился и Псков с Опочкой с небольшими укреплёнными районами между этими двумя крепостями, готовился и Смоленск, готовились и Киев с Вышегородом.

— Если французы вторгнутся на нашу землю и их будет пятьсот тысяч, даже больше, чем встречать станем? Так что, нужно будет подрезать их на коммуникациях, создавать проблемы с продовольствием и фуражом, заставлять иметь большие гарнизоны в городах и поселениях. Если мы будем изматывать их в приграничных сражениях, тогда к Смоленску или к Пскову подойдёт уже не пятьсот тысяч, а в лучшем случае, лучшем для французов, двести тысяч человек, болезненных и уставших, — в который раз я объяснил суть стратегии Аракчееву.

— Скифское дикарство!.. — в очередной раз со мной не согласился Аракчеев. — Можно же было крепости выстроить ближе к границе. Будет разорение для белорусских и малоросских помещиков.

Да он и сам всё понимал, просто, в голове военного министра не укладывалось то, что для победы нам нужно сначала отдать часть своих территорий. Даже с современным оружием, которого, к слову не так и много, противостоять такой большой и оснащенной армии сложно.

У каждого русского человека уже укоренилось в голове, что там, где появляются наши императорские войска, всегда безусловная и громкая победа. Но ко мне приходили данные, по которым Наполеон собирает более чем полумиллионную армию. Она оснащается артиллерией, испанцы помогают конями, так что мы еще увидим и немалое количество польско-французской конницы.

В этом времени не случилось Партизанской войны в Испании, эта страна сейчас более чем лояльна Франции и также готова послать своих воинов на русскую землю. Так что Наполеону не приходится распыляться на два фронта, он может сконцентрироваться только на русской компании.

Кроме того, пруссаки всё больше выражают всякие там недовольства, посматривают в сторону Наполеона. Это можно было бы считать моим поражением, что не смог Пруссию заставить оставаться в союзных отношениях с Россией. Однако, Наполеон пообещал Пруссии значительное расширение их территорий. То, чего Россия обещать не может. К примеру, бывшую шведской Померанию Наполеон готов отдавать просто уже только за то, что пруссаки не встанут на сторону русских предстоящей войне.

Сложная ситуация у нас складывалась и с Австрией, где хотят разгрома России, чтобы мы ушли из северной Италии. Испанцам, к слову, не нравится присутствие русского флота в Средиземном море. Так что, как ни крути политическую ситуацию, без войны, по истине Великой и Мировой, никак не получится. И без этой войны мы не сможет окончательно застолбить за собой все те политические и территориальные завоевания, которые были сделаны ранее. И уходить из Средиземного моря нам нельзя. Уже немело экономических проектов завязано на работе с Триестом, Венецией, не говоря о Мальте. Нашей Мальте!

Или всё же я себя успокаиваю. Возможно, я не увидел какие-то ходы, чтобы этой ситуации не произошло и войны не было. Может быть, не нужно было допускать возвышения Франции или, по крайней мере, убил бы я Наполеона и тем самым решил бы многие вопросы. Вот только я уверен, что на место Наполеона пришёл бы кто-нибудь другой, тот же Моро или Бернадот. Если Франция на подъёме и нуждается в крепкой руке правителя, то персонаж найдется. Вот, к примеру, разве смерть Гитлера, допустим в 1943 году решила бы проблему и немцы ушли бы из Советского Союза? Нет, конечно. Просто был бы Геринг, или Гимлер, но кто-то взял бы власть в свои руки и продолжал бы войну и геноцид.

И тогда нужно подумать, что именно мы можем противопоставить. Наша армия сейчас состоит из чуть более четырех сотен тысяч солдат и офицеров. Немало в цифре, недостаточно относительно территории. Эти войска пока что «размазаны» на большой территории. Да, уже подписан указ о наборе ста тысяч рекрутов, у нас есть резерв в виде посаженных на землю бывших солдат. И вот этого, как я рассчитываю нам должно хватать, в чем поможет новое оружие.

И в этом отношении не так все радужно, но и есть поводы для гордости. Чтобы гордиться достаточно понимать, что наше Отечество первым стало производить казназарядное оружие, немного, но есть даже и оружие под унитарный патрон.

Вместе с тем, в лучшем случае, можно вооружить казназарядными ружьями, известными в иной реальности, как винтовки Хола, а в этом времени «Нижегородкой» до четырех дивизий. Винтовками на унитарном патроне могу оснастить, и уже начал это делать, до двух полков. И тут дело даже не в винтовках, а в изготовлении патронов к ним. Пока что получилось накопить запас, но производственные мощности патронного производства медленно, и все же, прирастают.

— Как вы думаете, Михаил Михайлович, отчего турки всё никак не начнут? — меняя тему разговора, спрашивал Аракчеев.

— Ау них началась игра. Турки ждут, когда начнёт Наполеон, он же ждёт, когда начнут турки. Причём, ни те, ни другие к войне, по сути-то, и не готовы, — выразил я своё мнение.

На самом деле, в Турции сейчас происходят очень интересные события. У них ни с того, ни с сего взрываются склады с порохом, воспламеняются магазины с продовольствием. В современных условиях расхлябанности караульной службы, особенно в Османской империи, произвести ряд диверсий не составило никакого труда. Мои ребята готовились к наиболее серьезному сопротивлению и организации охраны. Вместе с тем, сейчас придётся большинство групп из Болгарии и Валахии уже уводить. Турки столь озлоблены, что могут простого болгарина пристрелить на месте, не спрашивая даже, как того зовут.

Так что действия диверсантов имеют ещё такой положительный эффект, когда складываются основы для поднятия балканских народов на войну против Османской империи. Плохо то, что диверсантам приходится отрабатывать без какой-либо поддержки местного населения. Просто, если те же самые сербы или болгары узнают, из-за кого именно расстреливают их соплеменников турки, вряд ли они обрадуются подобным русским «подаркам».

— И всё же я считаю, что Турция уже со дня на день начнёт военные действия, — сказал Аракчеев, а я с ним был полностью согласен.

— Нам есть с чем встречать турку, — сказал я, будучи уверенным в том, что первый этап русско-турецкой войны нами проигран не будет.

— Впервые нам придётся в обоих войнах сражаться от обороны. Государство этого может и не потерпеть. Ему нужны будут Победы, — резонно заметил Аракчеев. — Но разоренному помещику мы не докажем свою правоту.

Я лишь пожал плечами. Прекрасно понимаю, как будет негодовать Павел Петрович, когда мы будем не только отступать от французов, но ещё и не начнём наступление на турок. Уж кого-кого привыкли русские бить, так это турку.

А здесь лишь война со стороны России от обороны. Однако, важнее всего нам просто не проиграть на первом этапе войны. И войну с Турцией нужно будет всячески затягивать, чтобы не получилось так, что мы с ними заключим договор, чего-то, пусть и незначительного, но лишимся, а когда разобьём Наполеона, начинать самим войну будет уже считаться агрессией. Так будет нанесен удар по политическому имиджу России, якобы она не соблюдает никакие договорённости.

— У нас экономика сильнее, у нас налажено производство новейшего оружия, нам выгодно воевать в долгую, а вот нашим противникам так поступать абсолютно нельзя, — я улыбнулся и дважды дернул за веревочку. — Мы уже давно собирались перекусить. Так, может быть, сделаем это?

Карета остановилась, и мы с министром вышли на свежий воздух. Хотя не сказать, что в карете этот воздух был сильно спёртым. Всё же возможность открыть окошко давала прилив свежего воздуха и внутрь кареты. Вот только пыль не стоит столбом, от впереди едущих стрелков.

— Офицерский паёк? — догадался Алексей Андреевич, чем именно я собираюсь его угощать.

— Он самый. Полагаю, чином до полковника подобный паёк пойдёт, — сказал я и сделал знак Карпу, чей особый отряд меня сопровождал в Надеждово.

Уже через пару минут началось священнодействие подготовки к употреблению пищи. Моментально разгорелось пламя под казачьим котелком номер два, образца 1799 года. Не составило особого труда смастерить небольшой примус, именно компактный, чтобы не отягощал солдатскую ношу. Пускай на нём чуть хуже подогревать, уж тем более готовить еду, чем на нормальном примусе, между тем, радует, что это вообще становится возможным в подобной ситуации. По крайней мере, вскипятить в железной кружке чай или какие-то травы вполне возможно.

И вот в кипящую воду уже засыпан сублимат горохового супа с копчёностями, распакованы от бумажной упаковки галеты. Готовится второе блюдо. Макароны с красным соусом. Вполне нормальный обед, если ещё учитывать, что положен кусочек пармезана и есть вяленое мясо. И всё это умещается в буквально небольшую тряпичную сумочку на завязках. Правда, первоначально, эта сумочка зашита, её нужно разорвать. Это хоть какая-то защита от тех интендантов, которые захотят подобный паёк «пощипать», например, на кусочек пармезана.

А еще в каждой из таких сумочек неизменно банка тушенки и банка сгущенного с сахаром молока, плитка шоколада и печенье. Так что ИРП вполне прокормит день даже самого привередливого к еде человека.

— И всё же я против подобных массовых покупок, как вы их называете «пайков». Это для армии достаточно накладно, — Алексей Андреевич усмехнулся. — Если вы меня ими кормите только для того, чтобы была государственная закупка, то я прекрасно осведомлён о том, что вы предлагаете.

Я также рассмеялся. Действительно, выходило так, будто я почти всю дорогу, кроме тех городов, где мы останавливались и уже питались в ресторанах, рекламирую солдатские пайки. На самом деле не было еще такое масштабного производства, чтобы снабжать ИРП даже существенную часть армии. Достаточно того, что мои производства поставляют пайки пластунским полкам: Смоленскому, Киевскому, Луганскому.

Да, на основе моих стрелков я добился того, чтобы были организованы сразу три полка, названные «пластунскими». Предлагается, что они будут выполнять разведывательные задачи, партизанить на занятой врагом территории, и много еще чего, кроме как находится в рядах войск, ведущих массовое сражение.

В Смоленске я лично принимал экзамен у таких пластунов. Не скажу, что Смоленский Казаче-пластунский полк отлично подготовлен, между тем, ему всё равно ещё необходимо приобретать боевой опыт, а инструкторов, которые направлялись из Новгорода, Петербурга, Надеждово во всех полках хватает.

И это не значит, что школы стрелков сворачиваются. Это было бы глупым решением. Тут же и база для тренировок, казармы, налаженная система снабжения и питания. Так что я оставлю три стрелковых школы, может только в будущем преобразую их в школы подготовки скорее разведчиков глубоко в тылу.

Перекусив, мы спешно отправились дальше. До родного гнездышка оставалось уже недалеко. Специально обошли Харьков, не заезжали в Киев, или Екатеринослав. Просто каждый такой заезд — это бал, куча приемов, светские беседы и всякое прочее. Так что в городах мы даже останавливались инкогнито, благо, что не сильно много охраны имели, всего-то три десятка.

— А вот и ваше пресловутое Надеждово? — спросил Аракчеев, когда мы въезжали в моё поместье.

— Оно и есть, — ответил я.

Я не собирался хвалиться перед Аракчеевым своим мнением. Хотя и следовало бы показать, как именно у меня все организовано. У него ведь так же есть своё мнение в Груздево, о котором ходят и разные слухи, но неизменно все отмечают, что в Груздево отменный порядок, сытые накормленные крестьяне, а само поместье приносит хороший доход военному министру.

Меня заинтересовало решение вопроса венчания крестьян Аракчеева. Так, он собрал своих неженатых крестьян и не замужних крестьянок, сообщил им, кто с кем хотел бы жить, ну а неопределившихся девиц лично подводил к парням, приказывая им жениться. В будущем такое поведение Аракчеева было бы расценено, как дикость. Но я-то знаю, что только пользу принес военный министр своим крестьянам. Ведь брак в этом времени, это не про любовь, секс, по крайней мере чаще всего, это про выгоду, про то, как лучше следить за хозяйством.

— Большой у вас дом! — восхитился Аракчеев.

Отчего же не быть ему большим, если постройка этого дворца обошлась мне почти в шесть сотен тысяч рублей. Если раньше я, на заре своего становления, считал, что роскошества ни к чему, то сейчас, когда у меня более, чем достаточно денег, когда многие мои начинания уже финансируются из государственного бюджета, к становлению которого я также приложил свою руку и голову… Так почему бы и не быть такому изысканному трёхэтажному дому?

Пробыть в своём мнении я предполагал не больше чем четыре дня. За это время собирался проинспектировать Надежденский Оружейный завод, проверить управляющего Авсея, в целом узнать, как тут у меня дела. После предстояло еще принять экзамен у Луганского Казаче-Пластунского полка, который пока что базируется исключительно на территории Надеждово. А после, набрав подарочков и различных презентов, ехать дальше, уже на Луганский завод.

Как хорошо совпало, что на железнодорожную станцию на территории моего поместья прибыл очередной поезд, который привёз различного рода товары, а также передислоцировал целый армейский батальон с Нижнего Новгорода на юг. Воинское подразделение двигалось из Москвы до Нижнего по земле, после пароходами до Волго-Донской железной дороги, которая уже соединяет и Луганск и имеет ответвление к Белгороду и Надеждово.

Вот этим фактом Аракчеев очень заинтересовался. Строительство железной дороги из Петербурга в Москву заморозили, решили продолжать через три года. Как на практике осуществлять военную логистику по железнодорожным путям ещё окончательно понятно не было. А здесь уже конкретно приехал целый батальон со всем своим вооружением. Теперь этих солдат накормят, напоят, причём, за мой счет, а после довооружат новыми винтовками и они, на моих же телегах, отправятся дальше, на юг, после в сторону Одессы на турецкий фронт.

— Пойдемте, Алексей Андреевич, я вам кое-что покажу! — сказал я и подал знак Карпу.

Старый казак прекрасно всё понял, потому послал какого-то своего подручного и тот, будто сдавал норматив по бегу на стометровке, ускорился в сторону оружейного склада, который располагался буквально в одной версте от моего дома.

Уже через полчаса военный министр мял в руках новейшую казназарядную, под унитарный патрон, винтовку. Нарезы на нее производились с таким чаяньем, что точного оружия, думаю, что нет и во всём мире. Но не это было главным, а то, что винтовка имела оптический прицел и могла поражать цели на расстоянии более одного километра, примерно на сто пятьдесят метров. Стрелять дальше, чтобы быть хоть как-то уверенным, что цель будет поражена, еще никто в этом мире не научился. Сам я поражал цели на расстоянии в девятьсот метров.

— Немедленно пострелять! — всегда сдержанный, даже хмурый, Аракчеев, вел себя, словно ребёнок, которому показали интереснейшую игрушку.

Если учитывать то, что мужчина и до старости остаётся ребёнком, а оружие в этом мире считается главной игрушкой для любого, даже не армейского человека, то винтовка нашла своего маленького мальчика, министра военных дел.

— Ваше высокоблагородие, из Белокураково прибыл гонец, — уличив момент, когда Аракчеев с азартом целился в мишени, что ему расположили на шестьсот метров, ко мне подошёл Карп.

— Не сейчас, — отмахнулся я.

— Сообщение по телеграфу! — закричали в стороне, а ко мне устремился сам смотритель вышки.

— У вас что, вообще нет понятия, что я выгуливаю военного министра? — бросил я в сердцах. — Карп, ты и вовсе говоришь с канцлером Российской имерии.

— Прошу простить меня, Ваше Высокоблагородие, но сие срочно! — настаивал Карп Милентьевич. — Герцог Энгиенский нынче в Киеве.

— Заканчиваем со всеми стрельбами. Собираемся ехать в Киев, — моментально сориентировался я.

— Ваше Высокоблагородие, сообщение из Луганска, — задыхаясь от бега, кричал смотритель вышки. — Турка переходит через Днестр. Война началась!

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! — несколько нервно усмехнулся я.

* * *

Измаил

23 июня 1800 года (интерлюдия)

Султан Османской империи Селим III находился на борту мощнейшего турецкого корабля и смотрел не на открывающиеся виды болгарских, пока все еще османских, берегов, а, напротив, его взор был обращен к морю. Когда же вновь наступит тот момент, когда турецкие корабли будут спокойно бороздить не такие уж и большие пространства Черного моря?

Для того, чтобы быстрее переместиться из Стамбула в другое место морским путем, приходилось использовать каботажный способ передвижения, когда корабль, на борту которого находился султан, редко отходил от берега на расстояние шести-семи километров. Там, где-то в пяти километрах от султанского корабля, находится небольшая турецкая эскадра, которая должна принять бой, если вдруг русские обрушатся на сильно ослабевший турецкий флот. И, пусть турецких кораблей в Чёрном море сейчас сравнимо столько же по числу, сколько и у русских, турки отдавали себе отчёт, что нынче уже не являются хозяевами морских просторов.

Да, и французские советники до хрипоты настаивали, чтобы султан и вовсе передвигался исключительно по суше. Но это передвижение было также чревато тем, что будет подготовлена засада. Предполагалось, что в Болгарии в Валахии уже действуют наученные русскими повстанцы. Причём, настолько эффективно работают, что был риск нападения даже на целый полк, который должен был охранять султана.

Селим III самолично желал присутствовать рядом с театром военных действий. По крайней мере, он собирался «поиграть» своим лицом, воодушевить воинов, показать, что султан ничего не боится. Сколько раз его обвиняли в трусости и в нерешимости! Так что, пора было создавать впечатления у всех турецких воинов, у всех османов, что султан смел до безрассудства.

С одной стороны, этого самого безрассудства стремились всемерно избежать. Поэтому султана на самой передовой быть не должно. И всегда будут готовы пути его отхода. Да не сказать, что сильно далеко забрался Султан, он всего лишь прибыл в Измаил. С другой стороны, подобного шага от султана и вовсе мало кто ожидает.

Первоначально считалось, что султан, возможно, и должен отправиться в Аккерман, в крепость, которая находилась практически на границе с Российской империей. Но, опять же, встал вопрос о безопасности. Кроме того, Измаил был символом русского оружия и нахождение тут султана было было несколько символичным.

В районе Измаила как раз-таки готовились к отправке в сторону Аккермана и Бендер дополнительные силы. Стодвадцатитысячная армия турецкого султана уже стала форсировать Днестор, встречая лишь незначительное сопротивление русских. Подобное воодушевляло Султана на то, что он может стать не тем правителем Османской империи, при котором османы потеряли много своих земель, а падишахом, который, вопреки всему, смог вернуть хотя бы часть завоёванного.

В какой-то момент Султан даже подумал, что подготовка практически трехсоттысячного войска обошлась неоправданно дорого, несмотря на огромное вливание сначала англичан, а после и Франции. Небольшой ручеёк финансовых потоков тёк также из Австрии. Но этих денег определённо не хватило бы на ведение войны, столь масштабной, на которую Османская империя оказалась уже не способна без внешней помощи.

Селим говорил высокие речи, постоянно взывал к религиозным чувствам своих воинов, а после состоялся намаз, когда одновременно молились более тридцати тысяч правоверных.

— Аллах Акбар! — прокричал Султан, и ему вторило тридцатитысячное турецкое воинство, прямо сейчас отправляющееся на войну.

* * *

— Как видишь? — спросил Первый.

— Вижу хорошо, расстояние определяю в чуть более одной тысячи ста метров, — сказал Третий.

Первый, командир специальной диверсионной группы стрелков, посмотрел в бинокль и согласился с тем, что расстояние действительно чуть больше километра. И это плохо. Поразить цель на таком расстоянии сложно даже для уверенного стрелка. Но… У него в группе лучшие из лучших.

Диверсионная группа давно уже располагалась в районе Дуная. Две недели назад они перешли линию предполагаемого фронта, когда ещё только начали выдвигаться турецкие войска к границе с Молдавией и Российской империей. Задачей у диверсантов была одна — убить султана. Оставался риск, что аналитики плохо рассчитали место прибытия Селима в Измаил. Но, пусть и с опозданием на день, когда диверсантами уже были распакованы последние офицерские пайки, султан появился под Измаилом.

Группа была подобрана таким образом, чтобы никто из её участников даже не знал имён своих сослуживцев. Именно поэтому у них были номерные позывные. Мало того, сам Первый своего имени и не знал. Он попал в петербуржскую школу стрелков, когда ему было четырнадцать лет, и он уже более десяти лет бродяжничал и воровал в столице Российской империи, а также, когда стал чуть постарше, начал промышлять и на дорогах.

Когда парня схватили уланы при одном неудачном деле, то нашлись те, кто выкупил Мартынку, именно такое имя получил Первый некогда. После он на протяжении двух лет учился в школе стрелков, стажировался в казачьем полку. Это первое столь серьёзное дело Первого, да он никогда и не слышал, чтобы убивали самих правителей, потому и не было еще профессионалов-ликвидаторов первых лиц государств. Вот сейчас такие профессионалы и рождаются. Возможно, раньше убить султана было сделать намного сложнее, так как не было новейших винтовок под унитарный патрон с оптическим прицелом. Сейчас такое оружие есть.

— Очень далеко, — сам себе пробормотал под нос Первый.

Его группа, в которой было три лучших стрелка, специально «заточенных» на работу с оптическими прицелами, на полигонах била мишени на расстоянии более тысячи метров. Но это полигон. Сейчас же многие факторы могут играть не в пользу профессионализма стрелков. Где-то нервы могут шалить, или же на Дунае, а группа находилась на противоположном берегу от султана, поднялся небольшой ветерок, который также нужно учитывать при стрельбе. И, пусть винтовки пристрелены очень хорошо, каждый стрелок знает своё оружие от и до, работая им уже более четырех месяцев, не жалея патронов, всё равно подобный выстрел сродни если не чуду, то близко к этому.

Первый подошёл ещё одному стрелку, который находился в пятидесяти метрах от Третьего.

— Готовность? — спросил Первый.

— Держу уверенно! — решительно ответил Второй.

— На три! — прокричал Первый. — Один, два, три! Выстрел!

Три винтовки пустили в полет конусные пули. Группа сразу же стала готовиться к заранее подготовленному отходу.

— Есть два попадания! — прокричал наблюдатель. — Двести!

Это означало, что наблюдатель уверен в том, что цель поражена. Ну так не живут люди, когда голова частью разлетелась на куски, да еще одна пуля попала в легкое.

— Уходим! — прокричал Первый, когда раздались еще пять выстрелов.

Теперь стреляли уже все стрелки, кто не был задействован в подготовки ухода. Рядом с султаном хватало высокопоставленных военных, смерть которых привнесет еще больше дезорганизации османского войска.

Река хорошо огораживала отряд русских диверсантов от скопления вражеского войска, потому группа могла смело рассчитывать на то, что удастся уйти.

Глава 8

Глава 8

Одесса

1 июля 1800 года

Как бы мне не хотелось пообщаться с герцогом Энгиенским, но всё же мы с Аракчеевым посчитали, что самым важным является посетить расположение наших войск, что взяли оборону от турок по Днестру. Как было не заехать, если находились недалеко, когда пришли вести о начале войны с Османской империей.

Нельзя сказать, что мы доехали с ветерком за несколько дней до театра военных действий, всё же было принято решение дожидаться подхода калмыцких, казачьих отрядов и уже с ними отправиться к Одессе. Калмыки в этот раз выставляли большое количество воинов. Они несколько подзаработали еще на Итальянском походе, так что восемь тысяч калмыков будут участвовать в войне. И это еще не все. Сейчас готовится молодняк в более чем шесть тысяч воинов. Кстати, за мой счет. Но на калмыков, как и на других иррегуляров я возлагаю большие надежды в будущих воинах.

Было ещё желание дождаться сбора обоза, который должен формироавлся и отправлялся из Надеждово и Луганска, так же к Одессе. Но в таком случае мы прибыли бы к Днестру только через неделю. Но не место канцлера и даже военного министра на войне. Нам нужно было скоро отбывать в Петербург.

В Одессе нас встречали два высших командира, которым предстояло сдерживать атаки турок на первом этапе русско-турецкой войны. Это был командующий, фельдмаршал Александр Александрович Прозаровский, а так его начальник штаба Михаил Илларионович Кутузов.

— Господа, — обратился я к собравшимся. — Прошу вас, присаживайтесь!

На правах практически второго человека в империи, если не считать наследника Императорского престола, моего воспитанника, малолетнего Николая Павловича, я открывал Военный Совет. Собственно, это собрание и было спровоцировано нашим с Алексеем Андреевичем Аракчеевым приездом. Даже Кутузова отозвали с непосредственной линии соприкосновения с турками.

Для Александра Александровича Прозаровского, фельдмаршала и командира Днестровской армии, а также для его начальника штаба Михаила Илларионовича Кутузова наш приезд стал полной неожиданностью. В какой-то момент я даже посчитал посещение театра военных действий слишком опрометчивым решением. Не потому, что там могут пули свистеть над головой, а потому, что мы могли бы в какой-то мере даже парализовать всю боевую работу и деятельность штаба.

— Прежде всего, я прошу не относиться к нам с господином военным министром, как к особам, которым нужно некое излишнее внимание. Хотелось бы, господа, чувствовать себя не вредителями, останавливающими работу войск, а офицерами, которые могут чем-то помочь. Надеюсь, в этом, господин Аракчеев, вы со мной согласны? — продолжал я говорить на Военном Совете.

Аракчеев со мной был более, чем согласен. Именно он и говорил о том, что с нами носятся, как с писанными торбами. Между тем, офицеры, которые должны были выполнять свои обязанности, под разными предлогами ищут повода остаться при штабе «играть» своим лицом передо мной и военным министром. Возможно, таким образом хотят примелькаться, чтобы в дальнейшем получать чины или войти в дружеские отношения со мной или с Аракчеевым. Так в этом мире многое устроено, когда даже шапочное знакомство может сильно помочь карьере.

Но не для того мы прибыли в Одессу, где был штаб Днестровской армии. Так что я быстро обозначил свою позицию, что не намерен переносить условности императорского двора сюда, где нужно не думать а карьере, а выполнять боевые задачи. Паркетных расшаркиваний в армии, тем более на театре военных действий, быть не должно.

— Генерал-лейтенант Кутузов, всё ли понятно вам по штабной работе и планированию операции? — обратился я Михаилу Илларионовичу.

Кутузов встал, лихо щёлкнул каблуками и доложился, что всё ему понятно. Однако, подобный ответ меня не убедил, я попросил пересказать суть всего плана и пройтись по каждому из его пунктов. Такой подход выглядел, как недоверие к Кутузову, но я хотел быть уверенным, что, покидая Новороссию, все сложится нормально, и не придется экстренно собирать новые армии.

Признаться, у меня сложилось некоторое может и ошибочное отношение к Кутузову. Вопреки различным бравурным воспеванием гения Михаила Илларионовича Кутузова в будущем, что он будто бы отец победы над Наполеоном, я так не считал. Более того, был почти уверен, что Кутузов сильно медлительный и излишне осторожный полководец. Ведь после битвы под Малоярославцем, русская армия до самой Березины, не вступала в серьезные бои.

Проанализировав все данные, которые у меня были по Отечественной войне 1812 года, сопоставив эти сведения с тем, что я уже узнал и что мне раздобыли мои службы, я пришёл к выводу, что Кутузов имеет определенные военные таланты. Однако, он хорош на турецком театре военных действий, но ставить генерал-лейтенанта на командные посты в войска, которые вероятно сойдутся в противостоянии с Наполеоном я бы не стал.

Отечественная война 1812 года, как началась по плану, разработанному Барклаем де Толли, так и продолжала вестись в соответствии установками, что были даны ранее. Александр I, по моему мнению, просто предал Барклая, поставив того в унизительное положение. Ведь сам император принял некогда те правила войны, что предлагал расчетливый и талантливый Барклай-де-Толли. А на Барклая повесили всех собак, чтобы общество немного остудить и найти виновного. Вместе с тем, Кутузов также принимал участие в том самом унижении и играл свою роль в паркетных войнах.

Так что я не спешил приближать к себе Михаила Илларионовича и способствовать тому, чтобы Кутузов стал вторым человеком после Суворова в русской армии. Но я признавал заслуги директора шляхетского корпуса, коим некоторое время Кутузов являлся, и сейчас был тот момент, чтобы Михаил Илларионович Кутузов смог себя проявить.

— Подведем итоги сказанному. В плане военных действий выделяется три этапа компании, — заканчивал доклад Кутузов. — Первый этап — это сдерживание. Мы ведём оборонительные бои вдоль Днестра, отслеживаем перемещения крупных сил противника и насыщаем особо опасные участки передвижными конноартиллерийскими отрядами. Второй этап военной компании заключается в том, что мы вынуждаем неприятеля принять генеральное сражение и решительно его разбиваем. Третий этап — продвижение многими передвижными артиллерийскими отрядами на территорию турок и рассекающими ударами, оставляя у крепостей лишь незначительные свои силы, двигаемся на Бухарест и Варне.

— Тех сил, коими мы обладаем, пока недостаточно. Пятьдесят тысяч солдат и офицеров против, почитай, двухсот тысяч турецких войск, — взял слово Александр Александрович Прозоровский.

— Не забывайте, господин фельдмаршал, что только я привёл к вам ещё двенадцать тысяч конных. Десять тысяч конноартиллерийских отрядов на основе казачьих соединений движутся следом. У вас более чем достаточно ракет и новейшего артиллерийского оружия, его и следует использовать, — возразил я Прозоровскому.

Я подумал о том, что до прихода Матвея Ивановича Платова, а именно он должен возглавить мобильные отряды, об наступлении и речи быть не должно. Но без активной обороны с переходами в контратаки и с тем, чтобы цепляться за многочисленные укрепленные районы, без использования диверсионных групп, невозможно обороняться. Где-то, да прорвут турки. Это сейчас они еще дезорганизованы смертью султана, но сколько это замешательство продлиться, не понятно.

Всё же командующий Днестровской армией, фельдмаршал, Александр Александрович Прозоровский — это тот офицер, который живёт былыми заслугами, он, скорее всего, будет восхвалять былые времена, когда под его командованием русские войска входили в Берлин во время Семилетней войны. Но нельзя было просто взять и выкинуть целого фельдмаршала, который не опорочил свое имя, выкинуть на свалку истории.

Я мог бы своей властью задвинуть этого фельдмаршала глубоко и надолго. Однако в преддверии больших сражений, нельзя было заниматься чистками в армии. А как фельдмаршал относительно мирных времён, Прозоровский показал себя достаточно неплохо. Руководил строительством в укреплений на линии по Днестру. Мои агенты, которые тайно исследовали деятельность фельдмаршала, отмечали, что при всех недостатках, торможении в строительстве, деньги, если и воровали, то это делалось в незначительном масштабе, а множественные укрепрайоны были сооружены к началу боевых действий.

План военных действий в русско-турецкой войне был для многих генералов противоречивым, и они считали, что это вновь моё вольнодумство, человека, который лишь понюхал порох, но явно не так чтобы сильно разбирающийся в войне. Относительно Аракчеева также у военных был в немалой степени скепсис, так как его всё равно продолжали считать гатчинским выскочкой. Что уже говорить о Барклай-де-Толли, который всего-то недавно получил чин генерал-майора, а ранее так и ни чем существенным не выделялся.

Турку привыкли бить малым числом и выигрывать эти бои с блеском, поражая в реляциях цифрами убитых османов. Я даже был почти уверен, что похожая ситуация могла бы сложиться и в этой войне и мы уже скоро погнали бы турку. Но я не собираюсь довольствоваться тем, что русские войска войдут в Бухарест, там закрепятся, а потом придётся заключать мирное соглашение, по которому и Валахию вновь придется отдавать турке.

Две-три недели оборонительных боёв в современном военном деле, когда ещё не до конца понятны, что из себя представляют стремительные удары Наполеона, когда тактика близких переходов Суворова, всё ещё до конца неосознанная и является передовой — это капля в море. Где две недели, там и два месяца в понимании некоторых генералов.

Я же, надеюсь, что мы мыслим чуть шире, чем только какие-то локальные успехи наших войск. Нужно создать условия для полной дезорганизации Османской империи, после того как они получат существенное поражение в генеральном сражении молниеносными ударами рассечь оборону, быстрым маршем пройти перевалы у Шипки, чтобы не вышло простоев на горных вершинах и замерзания русских войск в обороне.

Крепости я предполагал брать новейшим оружием. Как показала война со Швецией, массированные удары ракетами, когда это даже не сотни, а тысячи снарядов, способствует быстрому пониманию гарнизонов крепостей, что у них остаются считаны дни, а, может, даже и часы. Так что Аккерман, Журжа, Измаил и все остальные крепости не брались мною в расчет, как долговременные укреплённые пункты противника.

Какой бы сильной крепостью Измаил не была, а её, кстати, так окончательно турки и не взяли, это уже не та Цитадель, которая была при взятии Суворовым десять лет назад. Но, если сбросить на Измаил три-пять тысяч ракет, то штурмовые команды смогут практически беспрепятственно взять город в течение двух-трех часов. Если будет вообще что брать. Ведь есть ещё и артиллерийское оружие. Мало того, именно здесь, на турецком театре военных действий, уже в скором времени появятся нарезные казназарядные артиллерийские орудия, способные бить, и главное поражать, цели на расстоянии почти в полтора раза большее, чем это делают современное пушки и русские и французские.

Была еще одна причина того, что мы изматываем турок в приграничных сражениях. Вот-вот должна начать войну Франция. Уже приходили даже сведения о том, что французы планируют напасть на Россию через четыре месяца после начала войны с османами. И только в этих политических условиях я вижу реальную возможность захватить Константинополь. В ином случае, даже Англия ополчилась бы и пошла на единение с французами против нас. Пусть такой союз и выглядит невозможным, но европейцы еще более невозможным считают ситуацию, когда столица исчезнувшей Византии станет русской.

Да, это очень тяжело. Россия может и надорваться. Но я готовился именно к такому развитию событий. Получилось более чем на год оттянуть судьбоносные события. Мы готовились в поте лица. Даже опытные офицеры говорили о том, что более интенсивной подготовки солдат, чем сложилась за последний год, не было никогда. Я сейчас не самый богатый человек России. Я, как бы это не противоречиво не звучало, самый богатый банкрот России.

То есть, у меня заводы, земли, пароходы с паровозами, Русско-Американская компания, которая стала приносить баснословные прибыли. Но дай Бог, чтобы хватило денег на то, чтобы я расплатился со своей прислугой в доме, да на продуктов закупить. Ибо все вложил в производство, заводов настроил в кредит и сейчас банку плачу по пятьсот тысяч рублей в месяц!

Но у нас есть бездымный порох, у нас есть почти миллион патронов, более десяти тысяч казназарядных винтовок под унитарный патрон с бездымным порохом, револьверы… Много чего есть, кроме денег у меня. Я даже заморозил строительство железной дороги в Москву из-за того, что взял оттуда деньги. Игра ва-банк. Все, или ничего!

— Господа, а вы слышали, что султан Османской империи был убит? — после достаточно долгого обсуждения плана операции, Кутузов решил сменить тему.

Мы с Аракчеевым переглянулись. Я состроил удивлённое выражение лица, Алексей Андреевич никаких гримас не демонстрировал, но глазами показывал, сколь он удивлён. Он мало проявлял внешне эмоций, но я научился «читать» Аракчеева по его глазам.

— Известно, кто это сделал? — спросил я.

— Османы думают на сербских повстанцев, — развёл руками Александр Александрович, якобы он не особо верит в успешность действий сербских партизан.

Я сделал вид, что задумался, нужно же было как-то реагировать на информацию, которую я уже и так имел.

То, что группа ликвидации султана не была ни кем замечена, это, конечно же, хорошо. Однако, я думал о том, что несколько поспешил с ликвидацией Селима. Как раз-таки султана можно было бы убрать перед самым началом генерального сражения. В то время, когда войска будут концентрироваться на каком-то участке, накапливать силы, чтобы вступить в решительное противостояние.

Ведь целью ликвидации султана было не столько убийство достаточно миролюбивого Селима III, сколько кратковременная дезорганизация всего турецкого войска. И теперь перед началом генерального сражения уже должен был утвердиться у власти Мустафа IV, преемник Селима III, и это восхождение на престол как бы даже не в лучшую сторону играет для наших планов.

Между тем, Мустафа IV характеризуется тем, что он непримиримый борец с Российской империей. Понятно, что многие его высказывания — это лишь политические ходы, противопоставление себя нерешительному Селиму III. Однако в османском обществе, несмотря на то, что оно восточное, не особо цениться гибкость и изворотливость.

Когда османы проиграют хоть на каком участке военных действий, Мустафу IV не поддержат ни янычары, которых так и не удалось Селиму III извести, ни духовенство, которое на фоне османских поражений в русско-турецких войнах всё больше овладевает умами османо. Мустафе придется уступать, но ему этого точно не простят.

А мне необходимо, чтобы не смотря на войну с францией, русско-турецкая война не заканчивалась. Ещё одно отступление из Балкан я буду считать, собственным поражением, одной из самых больших своих неудач. В некоторой степени тактика выжженной земли вероятно во русско-французской войне — это следствие того, что мы будем вести войну одновременно и с османами. Иначе можно было бы насыщать войсками приграничные территории, выстраивать крепости в районе Бобруйска, Бреста, Гродно и встречать на этих линиях Наполеона.

* * *

Остров Гекчеада

3 июля 1800 года (интерлюдия)

Гавриил Кузьмич Галенкин смотрел в бинокль, который ему не так давно доставили в подарок. Командующего русского Средиземноморского флота наблюдал, как десантные команды споро, не встречая никакого сопротивления, высаживаются на остров Гекчеада.

Этот остров, словно бы замыкает пролив Дарданеллы, без того, чтобы взять Гекчеаду под контроль, сложно планировать прорыв в Черное море. Вот и было принято решение, почти что с ходу, в лучших традициях десантных операциях адмирала Ушакова, захватить остров и поставить тут уже русскую базу с батареями и гарнизоном.

Ожидалось, что тут русский флот на пути следования к проливам встретит хотя бы одну из двух флотилий османов, но лишь два вражеских корабля были замечены в Эгейском море. Один, фрегат, был взят абордажными командами, а вот большой галере удалось сбежать, ветер тогда не благоволили Голенкину, а обходной маневр он не успел завершить.

Ещё полгода тому назад вице-адмирал Галенкин, на данный момент исполняющий обязанности командующего Средиземноморским флотом Российской империи, получил тайное указание готовить флот, а также десантные и абордажные команды для будущих сражений с Турцией.

Гаврил Кузьмич, прекрасно осознавая, что это его шанс отличиться и хоть немного, но выглянуть из-за спины Фёдора Федоровича Ушакова, стал с большим усердием, используя все методические и практические наработки своего учителя, готовить флот к будущим большим сражениям.

На современном этапе Средиземноморский флот Российской империи представлял собой огромную силу. Голенкин привел к османским берегам тридцать два линейных корабля, девять фрегатов и еще порядка сорока вымпелов различного назначения. Дело в том, что после итальянских походов Суворова и действий уже ставшего легендарным русского флота под управлением Адмирала Ушакова, итальянские государства, прежде всего, Неаполитанское королевство, не стали требовать от России свои корабли назад.

С одной стороны, подобные подарки от неаполитанцев выглядели, как их плата за освобождение от французского гнета. С другой же стороны, после разорения французов, а также и некоторого участия в процессах ограбления Неаполя и других территорий королевства русскими, Неаполитанское королевство, да и Сардиния, иные итальянские государства, не были столь экономически сильными, чтобы содержать большие флота.

Потому последовали различного рода союзные договора, по которым именно русским надлежало обеспечивать морскую безопасность всех итальянских государств. И Голенкину пришлось оставлять серьезную эскадру у Мальты и Сицилии, чтобы не дать французам действовать безнаказанно. Однако, уже начались переговоры с англичанами, которые, если присоединятся к русскому флоту… именно так, а не наоборот… то французская Средиземноморская эскадра окажется способной только на комариные укусы и бегства после них.

Сами итальянские государства не препятствовало своим гражданам поступать на русскую службу. Мало того, неаполитанская верфь продолжала свою работу и раз в полгода, но выпускала два линейных корабля и два фрегата для пополнения русских средиземноморских эскадр, на Мальте верфи и ремонтные базы были полностью загружены заказами.

Благо, часть тех налогов, что брались с Триеста, Черногории, Дубровника, Ионических островов нынче подчинённых России, разрешалось тратить на оснащение, пополнение и обеспечение флота. Не так давно даже мальтийцев обязали платить налоги, а то раньше русский император только давал им деньги, тратя на Мальту немалые суммы.

Вот только и этого не хватало даже на оснащение флота, ну и содержание почти что десантной армии, численностью в шестнадцать тысяч морских пехотинцев. Налоги, которыми обкладывались территории Русской Средиземноморской губернии, составляли треть от всех трат, которые необходимо было осуществлять на поддержание флота. Так что из России также шли деньги.

Для того, чтобы обеспечить русский Средиземноморский флот кадрами пришлось даже несколько увеличивать довольствие офицеров, чтобы те же самые неаполитанские морские командиры после окончания войны в Италии не сбежали куда-либо. Англичане же, так же отстраивая свой флот, с большим удовольствием перенимали русские подходы в кадровой политике, нанимали всех морских офицеров. Так что налицо конкуренция, правда уже не противостояние.

Кроме того, на Мальте пришлось открыть навигационную школу, ещё одну, чтобы здесь можно было не только обучать будущих моряков, но и повышать квалификацию тех русских не только моряков, которые уже были на флоте, но могли быть повышены в чинах.

Из России пришло указание, что, если матрос показывает рвение в службе, при этом способен к обучению грамоте, усвоит все тем науки, которые необходимы мичману, то следует именно из русских взращивать офицерские кадры. И даже установили квоты на таких вот «мичманов из мужиков». Так что приходится почти каждого матроса просматривать чуть ли не с лупой, не годится ли он в офицеры.

И Галенкин не был против подобного подхода. Он признавался себе, тяготился тем, что в Средиземноморском флоте русский язык, как основной держится лишь при помощи административных методов, а так уже давным-давно бытовал бы итальянский.

— Что скажешь, брат Иван? — обратился вице-адмирал Галенкин своему родному брату, пряча бинокль в футляр.

— Говорил же я тебе, что не опозоримся, — усмехнулся Иван Кузьмич Голенкин.

— Кабы меня из-за тебя не сняли, — в очередной раз проявил сомнения вице-адмирал.

Иван Кузьмич Галенкин был родным братом вице-адмирала. Вице-адмирал добился перевода своих братьев к себе, даже с повышением в чине обоих родственников. И сейчас подполковник Иван Голенкин командовал десантной операцией у островов вблизи пролива Дарданеллы.

Подобное назначение вызвало некоторые возмущения со стороны иных офицеров. Так, в наибольшем чине в русской эскадре состоял генерал-майор Джулио Абердинни, мальтиец, принявший даже православие для своего продвижения по службе. Мальта уже считалась центром Средиземноморской русской губернии. Так что мальтийцы были не только в русском флоте, не только в армии, мальтийцы были верноподданными русского императора. Получалось, что Галенкины проявили кумовство и вице-адмирал назначил командовать десантной операцией именно своего брата, в обход иных офицеров.

Операция прошла без каких-либо проблем. Да и никаких трудностей не должно было возникнуть. Весь гарнизон острова Гекчиада состоял всего из семисот турецких солдат. Турецкое командование не ставило себе задачи удержать острова в Эгейском море, у султана не было для этого достаточного флота. Потому можно занимать любые острова, чем в будущем и собирался заняться Галенкин. Османы прекрасно были осведомлены о состоянии флота Российской империи и хотели лишь создать серьёзные укреплённые районы в районе Дарданелл, чтобы не допустить туда русскую эскадру.

Два дня понадобилось русским войскам чтобы захватить весь остров и небольшую крепостицу, что располагалась на побережье. Поэтому, собрав Военный Совет, Гавриил Кузьмич Галенкин рассчитывал, что он пройдёт под бравурное воспевание флотоводческого гения вице-адмирала.

Нельзя сказать, что Галенкин превратился в самовлюблённого нарцисса. Но какому же человеку не нравится, когда его хвалят?

— Я смею возразить вас, господин вице-адмирал, что вы есть не допустить меня к разработка десантная операция, — как только Галенкин поприветствовал всех офицеров, прибывших на борт его флагмана, линейного восьмидесятишестипушечного корабля «Звезда Мальты», построенного только полгодна назад, высказался генерал-майор Абердини.

— Что вы, сударь, собираетесь делать, коли станут все руководствоваться собственной обидой? — спросил вице-адмирал. — Здесь я принимаю решения. И я так постановил. Оказался прав и остров наш.

— Я есть подать рапорт, — обиженным тоном отвечал Джулио Абердинни.

Всё праздничное настроение с лица вице-адмирала, будто сдуло ветром. Он представил, как Фёдор Фёдорович Ушаков будет читать этот самый рапорт от мальтийского генерал-майора или же рапорт попадёт на стол морскому министру Сенявину, который непременно даст ход делу о кумовстве. Политика в отношении новых подданных русского императора основывалась на том, чтобы их не только не задвигали, а, напротив, выпячивали вперед, делали сопричастными ко всем свершениям.

Но ещё больше Гаврил Кузьмич опасался того, чтобы рапорт не дошёл до Сперанского, уж тем более до его Императорского величества Павла I. Помнил Галенкин, как, было дело, чуть не дошло до серьёзнейшей ссоры с нынешним канцлером. Всё ждал Гаврил Кузьмич, что Сперанский станет каким-то образом вспоминать о том конфузе и вредить. Пока такого не случилось, но это не значит, что не будет в будущем.

— Я должен был, милостивый государь, дать возможность кому-то иному попробовать свои силы. Ведь именно вам, вероятнее всего, и предстоит возглавить десантную операцию у Константинополя, — под игнорирование недоумённого взгляда своего брата, а именно Иван Голенкин видел себя в качестве командующего всех операций, сказал Гаврил Кузьмич.

— Я начну разрабатывать операция, — сказал Абердини, у которого промелькнула радостная улыбка на лице.

Теперь русская эскадре оставалось лишь ждать. Во-первых, встречи с англичанами. Именно они, по договоренностям, будут прорывать блокаду проливов; во-вторых, все действия должны быть синхронизированы с Черноморским флотом. Планировалось сразу с двух сторон прорваться к Константинополю и начать его массированную бомбардировку. У Голенкина для такого дела недостаточно ракет, а пушечное вооружение несколько устаревшее. А вот Черноморский флот уже начинал оснащаться и нарезными пушками и в его составе было три парохода с пароходными брандерами.

Глава 9

Глава 9

Южнее Тифлиса

3 июля 1800 года (Интерлюдия)

Командующий русскими войсками Закавказской Армии генерал-лейтенант Римский-Корсаков скучающим взглядом смотрел на то, как атаковали османские войска. Александр Михайлович Римский-Корсаков в последнее время сильно охладел и к военному делу, и вовсе к жизни. Казалось, что слава никогда не придёт к полководцу, а ведь на Кавказ он был практически сослан. Кроме того, командующий сильно тяготился тем, что поступил чёткий приказ держать линию обороны и ожидать дальнейших указаний. Окопы, траншеи, ретраншементы, особое расположение по фронту артиллерии — всё это было Римскому-Корсакову непонятным, слишком много новшеств, чтобы уметь использовать преимущества войны от обороны.

Мало того, именно на Римского-Корсакова «повесили» грузом ещё и большой отряд персидских войск. Русский командующий считал, что этот сброд на конях никуда не пригоден в условиях современной войны.

Однако, даже все перечисленное в наибольшей степени нервировало Александра Михайловича, как то, что два месяца назад в расположение русских войск в Грузии прибыл отряд так называемых «стрелков». И вот эти, по мнению командующего, отъявленные головорезы, мало того, что должны лишь согласовывать свои действия с командующим, но не руководствоваться его приказами, так и вовсе имели в своём составе ревизионную комиссию. Комитет министров прислал командующему ревизоров, чтобы те проверили, всего ли хватает на складах русской Закавказской Армии в преддверии большой войны. Так мало того, ревизором был назначен служащий Военторга, к которому Римский-Корсаков относился не то, что холодно, а враждебно.

И, конечно же, на складах обнаружились существенные недостачи почти что по всей номенклатуре. А, когда это было иначе? Вопрос только в масштабах. Римский-Корсаков был уверен, что воровство в его армии достаточно умеренное. А вот ревизионная служба считала несколько иначе.

— Господин командующий, — почти на идеальном русском языке к Римскому-Корсакову обратился заместитель командира персидского отряда при русской императорской армии. — Дозвольте участвовать в рейде! Мои войска без приказа вашего, лишь стоят в пяти верстах.

— Нет! — принципиально и жёстко отвечал командующий.

— Но, при обороне мои конные отряды будут бесполезны. Вы используете казаков, но не нас, — проявляя нервозность, уже в третий раз начинал спорить с командующим персидский командир Зиад Мухаммед Оглы.

Русский генерал-лейтенант предполагал, что персы будут просто стоять вдали. А при приближении они станут даже мешать работе русской кавалерии и русской артиллерии с пехотой. Вместе с тем, у генерал-лейтенанта было какое-то нерациональное, будто детское, желание подгадить полковнику Кирсанову, который командовал отрядом стрелков. Если бы Кирсанов ранее сам не подошёл к Римскому-Корсакову и не просил его о содействии, чтобы персы также участвовали в готовящемся рейде по тылам противника, то, весьма вероятно, командующий отпустил бы Зиада. А так — нет.

Зиад Мухаммед Оглы вышел из шатра командующего, выругался на персидском языке, после попросил за это прощения у Аллаха, направился к стрелкам. Зиад был одним из тех, кто уже бок о бок воевал с русскими стрелками в северной Италии. Он помнил, сколь эффективной была тактика, придуманная нынешним канцлером графом Сперанским, как во всех тех боях имели возможность проявить себя славные персидские воины. Образованный и воспитанный во-многом в европейской манере Зиад, знавший пять языков, успевший даже поучиться в Московском университете на специальном отделении, открытом исключительно для иностранцев; он прекрасно понимал, что происходит.

— Зиад, ты всё хочешь сделать правильно, по правилам, по закону. Но в России не всегда это получается. Да, я думаю у вас в стране также, — успокаивал своего приятеля Данила Васильевич Кирсанов, полковник и командующий отдельным стрелковым полком.

Это подразделение официально пока ещё не входило в состав русской императорской армии. Хотя уже было понятно, что скоро Казачий Пластунский отряд будет называться Кавказским полком. Действовал Кирсанов исключительно благодаря бумагам, которые ему были выданы за подписью военного министра Аракчеева и самого канцлера Российской империи Сперанского.

Так что, Римский-Корсаков не имел власти над этим подразделением. Мало того, Кирсанову было приказано отслеживать все действия и приказы Римского-Корсакова. Прошедший школу стрелков, Данила Васильевич прекрасно понимал, что это может означать. Сперанскому нужны были факты каких-либо нарушений, чтобы снять Римского-Корсакова с командования. Даже канцлер Российской империи должен руководствоваться в кадровой политике доказательствами и целесообразностью. Если раньше определённо было не понять, почему именно нынешний командующий Закавказской Армией не подходит для своей должности, то теперь Кирсанов прекрасно понимал Михаила Михайловича Сперанского. Поэтому с особым тщанием выискивал различного рода нарушения, ошибочные приказы, повлекшие за собой какие-либо негативные последствия. Даже тайно отслеживалась цепочка казнокрадства.

— Что ты предлагаешь, Данила Васильевич? — спросил перс, а на самом деле, скорее, азербайджанец.

— Командующий знать не знает, сколько ты привёл бойцов. Он вообще думает, что у тебя не больше тысячи. Он не знает даже, что ты за горой и в лесу расположил свои отряды. Так пускай пять сотен пойдут со мной. Для того рейда, что мы задумали, большего количества и не нужно, — усмехнулся Данила Кирсанов.

— Вот только я сам хотел идти, — сказал Зиад, понимая, что ему места в рейде все равно не будет.

Данила лишь развёл руками. Он был уже бессилен что-то придумать. Были шальные мысли кого-нибудь взять и загримировать под Зиада, чтобы тот отыгрывал роль командующего персидским отрядом. И подобному в стрелковой школе также учили. Вот только Данила Васильевич посчитал, что это будет слишком, а неподготовленного воина можно будет быстро узнать и обман раскроется. Это уже явное преступление.

Вместе с тем, уже через два часа турки открыли артиллерийский огонь, а их пешие стремительно начали выдвигаться на передовую линию. Отряд Кирсанова в составе семи сотен стрелков, двух сотен конных артиллеристов, четырёх десятков ракетчиков, а также пяти сотен персидской конницы, выдвинулся далеко на левый фланг русской линии обороны.

Кирсанов в бинокль осмотрел место предполагаемого прорыва и усмехнулся. Насколько же турки беспечно выстроили свои резервы в два километра от линии соприкосновения. Там стояла просто толпа, не меньше, чем в пять тысяч турецких штыков. Можно было подумать, что именно на этом фланге турки готовят основной прорыв. Однако, это было не так. Напротив, именно левый фланг русских оборонительных линий и был выбран из-за того, что здесь османских войск было меньше, чем на правом фланге и по центру.

Турецкая армия, противостоящая сейчас Закавказской русской императорской армии состояла из семидесяти пяти тысяч солдат и офицеров. Этот факт в какой-то момент даже заставил Римского-Корсакова думать о предстоящем отступлении. Тифлис, Гори, Батуми, иные города, которые объявлены «русской тыловой провинцией» уже укреплялись и готовились к осаде.

Кирсанов знал об этом но даже нисколько не возмущался работам по укреплению приграничных грузинских, по факту уже русских, городов. Нет, желание командующего отступать, конечно же, вызывало раздражение у полковника стрелкового полка, но Данила Васильевич и сам считал, да его и учили так: даже, если уверен в своих силах, всё равно не лишним будет подумать и о второй линии обороны.

Русская же армия состояла из тридцати пяти тысяч солдат и офицеров и, по сути, была по новому штатному расписанию, скорее, корпусом, чем армией. Если придать к этим силам и иррегулярные войска, те же народо-племенные отряды из горцев, армян, грузин, персов, то на проверку выходило, что русской армии помогает более двенадцати тысяч иррегулярных войск.

Скорее всего, Александр Михайлович Римский-Корсаков просто не понимал, как можно использовать эту силу. Разношерстные отряды по приказу командующего отодвигались на второй план, чтобы, якобы не мешали действовать русским войскам. Может, это было бы правильной тактикой, так как при обороне конница играла куда меньшую роль, чем при наступлении. Но что-то подсказывало Кирсанову, что, когда начнётся генеральное наступление Римский-Корсаков также не будет знать, как поступить с иррегулярными войсками. Полковник Данила Васильевич Кирсанов осмелился дать совет генерал-лейтенанту, что можно отряды армян, грузин и других использовать в рейдах по тылам противника. Но тем только еще больше озлобил Римского-Корсокова. Обращение же к заместителю командующего, графу Ивану Васильевичу Гудовичу не возымели должного эффекта. Как будто Гудович подставлял своего командующего, ждал, когда займет его место.

— Господин полковник, мы готовы, — доложил майор артиллерийского ракетного батальона.

— Пушки и ракеты направлены к врагам? Расстояние учтено? — уточнил полковник.

— Так точно, — залихватски ответил ротмистр, разглаживая свои усы.

Майор был не просто фанатом своего дела, можно было бы даже сказать, что маньяком от артиллерии. Но это не исключало то, что ротмистр ещё был очень темпераментным человеком. Возможно, его темперамент и повлиял на то, что он все ещё был ротмистром. Ранее ротмистр Танадзе не смог ужиться в русской императорской армии и был даже разжалован в рядовые за дуэль со своим непосредственным командиром. И таких «реабилитированных» было в стрелковом полку немало. Существовала даже специальная рекрутская служба, которая отслеживала солдат и офицеров, которые, с одной стороны, проявляли профессионализм, отвагу и другие качества, присущие настоящим офицерам и солдатам, с другой же стороны, имелись различного рода проступки, часто это о дуэли.

Властью канцлера Российской империи Михаила Михайловича Сперанского подобные люди, если они признавались годными для дальнейшей службы, прощались, но переводились в стрелки. Не всегда, конечно, так выходило, что, в личную гвардию канцлера шли лишь достойные солдаты и офицеры, лишь по недоразумению оступившиеся ранее, бывали случаи, когда кадровая политика давала сбои.

Однако, гниль выявляли ещё на полигонах, а в места предполагаемых боевых действий отправлялись уже люди проверенные, порой, даже самыми изощрёнными способами. Например, Ираклия Танадзе, однажды вызвал на дуэль его непосредственный командир, полковник Кирсанов. Если бы тогда вспыльчивый грузин принял вызов, то отправился бы рядовым или вовсе был бы переведён на службу в русско-американскую компанию и отправлен на Аляску. Там таких вспыльчивых быстро приводят к покорности. Причём, не всегда это делают люди, порой, сама природа вынуждает жить и служить исключительно по установленным и выстраданным правилам.

Сто пятьдесят ракетных установок были готовы начать свой триумфальный полёт. Триумфальный и более, чем ранее, зловещий. Дело в том, что сегодня впервые будет использован пироксилин, как основное взрывчатое вещество для новых ракет. Примерно в два раза мощнее новые снаряды. Кроме того, изготовились бить по скоплению турок и десять мощных артиллерийских казназарядных орудий с нарезными стволами. Эти пушки способны пить более чем на три километра, причём, весьма мощными снарядами, всё с тем же пироксилином.

Полковник Кирсанов посмотрел на изготовившийся свой отряд, который мог бы существенно повлиять на ход генерального сражения, если бы таковая задача стояла, и несколько нерешительно, но дал отмашку к началу бомбардировки. Нерешительность полковника стрелков была связана с тем, что пироксилин, как его не пытаются стабилизировать в лабораториях академика Захарова, всё равно ещё представляется крайне неустойчивым взрывчатым веществом. Однако, последние снаряды, которые были апробированы Кирсановым на полигоне под Дербентом, не принесли неожиданных неприятных новостей. Так что стоило надеяться, что всё же улучшенный пироксилин, а, по сути, это уже немного иное вещество, оказался более стабильным, чем его предшественник.

На самом деле, создать протяженного по всей в границе фронта не удавалось. Просто некем было бы насытить все участки. Но и современным армиям нужно определенное пространство для продвижения. Так что… там перекопали, там закидали дороги камнями, оставили наблюдателей, ну и разведка работала неустанно, чтобы знать направления ударов турок.

Кирсанов мог перейти границу и в другом месте, но специально это не делал. Дело в том, что в рамках оборонительной стратегии ведения первого этапа войны, полковник должен отвлекать противника и вытягивать с передовой часть турецких сил. Смысл в том, что турки не могут планировать наступление, пока в их тылу находился почти полторы тысячи русско-персидских войск.

Свист и грохот ознаменовал начало прорыва отряда стрелков. По центру, в десяти верстах растянувшегося фронта уже шла артиллерийская дуэль между русскими, турецкими и даже французскими артиллеристскими отрядами, выступающими, конечно на османской стороне, когда сто пятьдесят ракет, начинённых пироксилином и горючей смесью, а также бомб, как называли новые казназарядные снаряды, ударили по скоплению врага. Так что можно было сказать, что и в прямом, и в переносном смысле под турками горела земля.

Полковнику Кирсанову не доставляло никакого удовольствия смотреть, как умирают люди. И пусть это и враг, но сейчас полковник осенил себя крестным знаменем, пообещав, что, как только будет возможность, сразу же отправится в церковь замаливать свой грех. Казалось, что запах горящих человеческих тел донёсся до передового построения русских стрелков. Даже более, чем за два километра были слышны крики отчаяния и боли, страха и безысходности. Ведь, если на человека попадала хотя бы часть той горючей смеси, что использовалась в ракетах, он неминуемо сгорал. Впрочем, заряды также не оставляли шансов на выживание.

Человек со слабым неподготовленным нравом, наблюдая за всем тем ужасом, который творился на правом турецком фланге, мог и умом помешаться. Но Кирсанов не был ни слабохарактерным, ни психически неуравновешенным. Он прекрасно осознавал, что именно делает и к каким последствиям его действия приведут.

— К залпу готов! — по цепочке передавали ракетчики и артиллеристы степень своей готовности, и пока информация не была собрана и ротмистр Танадзе не доложил полковнику.

— Огонь! — скомандовал Кирсанов, и когда очередная порция смертельных подарков уже устремилась туда, где и без того властвовала старуха с косой, добавил. — Ещё два залпа и мы выдвигаемся!

Сразу же было поднято знамя, сообщавшее, что нужно всем приготовиться к выдвижению, а залегшим стрелкам с оптическими прицелами можно начинать отрабатывать по своим целям, ввергая турок в ещё больший хаос.

* * *

Петербург

10 июля 1800 года.

— И в это сложное время, когда сами основы мира и европейского процветания под угрозой я, верноподданный Его Величества короля Великобритании и от имени английского парламента заявляю: мы с русским государем, мы с Россией, мы на стороне добра против зла! — закончил своё выступление Чрезвычайный Посол Великобритании в Российской империи Уильям Питт младший.

— Умеет, стервец, в уши елея налить, — усмехнулся я, вставая со своего места и подходя к Питту-младшему, чтобы обнять его.

Ох, сколько же пафоса и лжи было во всех этих действиях, что в моих, что в поступках и словах бывшего премьер-министра Великобритании, а ныне уполномоченного посла в Российской Империи! Но, такова политика. Здесь много крови, здесь сплошная ложь, здесь что угодно, лишь бы во имя процветания собственной державы и нельзя в этом винить политиков. Они, как музыканты, порой, играют, как умеют.

Встреча с британским послом проходила в театре. И, наверное, это было самое зрелищное представление за последние годы. Здесь находились все знатные люди, которые только были на момент представления в Санкт-Петербурге. Сюда же были приглашены и промышленники, и купцы. Хотелось бы их назвать купцов «миллионщиками», но таковых в России было ещё крайне мало, а вот, «полумиллионщики» составляли основу из тех четырёх десятков приглашённых в театр людей недворянского происхождения. Впрочем, у каждого купца есть возможность получить то самое дворянство. Нужно всего-то ничего — заплатить либо в виде налога, либо в виде пожертвований триста тысяч рублей. И дворянство у купца будет. При этом, каждое обращение рассматривается Дворянским Комитетом, который обязательно устроит проверку деятельности купца, чисты ли его деньги и прозрачна ли деятельность.

Кстати, подобный подход, как я думаю, в том числе должен заставить купцов и предпринимателей вести свои дела в рамках правового поля и не нарушать закон. Да, можно и вовсе отказаться о мечте о дворянстве. Но тогда свои же коллеги спросят, а почему богатый и успешный купец не подает заявление в Дворянский Комитет? Или боится проверки и нечисто ведет свои дела?

Я вышел к кафедре, отпил из быстро замененного стакана с водой с лимоном, начал свою речь:

— Видит Бог, что мы не хотели войны. Но наш государь, истинный рыцарь Европы, миротворец, не может безучастно смотреть на то, какие бесчинства творятся в Европе и сколько далеко самовлюблённость корсиканского разночинца доведена до предела. Европа стонет под сапогом Наполеона! И мы обязаны действовать.

Создавалась новая повестка дня, когда я накручивал русское общество в ненависти к Наполеону. Нам нужно единение на фоне войны с сильным врагом. К этой тактике нередко обращались и политики будущего, когда нужна была консолидация общества для решения важных задач, или же, чтобы скрыть неудачи в экономике и социальной политике. Мне не нужно скрывать неудачи, но единение общества нужно для того, чтобы ослабить крепостничество, чтобы сделать еще один мощный технологический и производственный рывок.

Ведь почему в том числе пришлось заморозить строительство железной дороги из Петербурга в Москву? У нас мало рельсов, у нас острейшая нехватка инженеров, способных строить мосты, не хватает и грамотных прорабов. Так что мы должны, обязаны достичь уровня технологического развития, чтобы через пять лет уже начинать планировать Транссибирскую магистраль. Амбициозно? Но планировать же мне никто не запретит, как и проводить дорогу до Нижнего Новгорода, после до Казани, Екатеринбурга…

— Война уже началась! — заявил я и взял паузу, так как все присутствующие стали шептаться, а кто и переговариваться в голос, правда, не было выкриков. Но эмоции были таковы, что нашлись бы и крикуны. — Я подожду, господа и дамы, пока вам раздадут выдержки из французских газет и после продолжу.

В зал вошли порядка пятидесяти слуг, которые споро начали раздавать приготовленные небольшие буклеты. Там ярко, очевидно для каждого присутствующего, в нужной мне подборке, были напечатаны слова Наполеона, а также некоторых его прихвостней. Все с ссылками на издания, чтобы желающий мог проверить. В общем доступе французских газет не было, но можно было сходить в библиотеку.

Ох, и чего там только не было! И русские дикари, и прожорливые элиты, и пьяные бездельники, и вши в купеческих бородах… Все нарративы подобраны таким образом, чтобы чувство гнева не миновало ни одно из сердец людей, которые присутствовали в театре. Каждый найдёт здесь что-то обидное для себя. Ну, а сколько уже государь про себя прочитал!.. Впрочем, если бы не было этих криков и оскорблений со стороны Франции, то мне бы приходилось бы крайне сложно настраивать общество на жесткое противостояние с французами.

Война в моём понимании должна быть именно Отечественная. Уже даже сейчас готово немалое количество указов, которые начнут приниматься и действовать сразу же после начала вторжения Наполеона в Россию. Я прекрасно понимаю, что война — это кровь, но это и окно возможностей для решения закостенелых проблем.

К примеру, уже готов законопроект, по которому все крестьяне, что были на оккупированных французами территориях, будут освобождены от крепостного права с обязательным выкупом со стороны государства. Это, как бы милость государя, его подарок не предавшим крестьянам. Кстати, если будут те, кто предаст, то частью они отправятся в Америку и Сибирь, на перевоспитание.

Более того, если крестьяне будут участвовать в каких-либо формах противостояния, борьбы с французами, то им также будет назначена дополнительная выплата для обустройства собственного подворья. Организаторы же подобных партизанских отрядов получат дворянство, правда, если образования не будет хватать, обязательным будет обучение на специальных курсах, организованных при открывающемся Петербуржском университете, либо при Московском университете и в других учебных заведениях.

Таким образом, я собираюсь добиться того, чтобы, как минимум, часть Литвы, Белоруссия оказались вне крепостного права. В Новороссии, частично в Малороссии также крепостное право постепенно сходит на нет. Благодаря тем указам и законам, что принимались мною ранее, мы уже получаем существенную часть крестьянства, которая могла бы включаться в промышленный переворот, в процесс освоения новых земель, а не сидеть сиднем на своей земле, плодясь и создавая проблему малоземелья.

— Как видите, нас пытаются унизить. Наши честь и достоинство ставятся под сомнение. От меня уже поступил вызов на дуэль к Наполеону Бонапарту. Наш справедливый государь вызвал бы монарха на дуэль, что он и делал раньше. Но Наполеон — узурпатор, не монарх! — я жёстко продолжал расставлять акценты. — Наш Святейший Синод будет рассматривать вопрос о духовной сущности Бонапарта не является ли он пособником АнтиХриста, или же сам таковой и есть.

Когда я сказал, что война уже началась, так оно и есть, французская пресса своей ложью перекрыла всё то, что было в истории журналистики ранее, предопределив жёлтую журналистику будущего. Наверное, если, не приведи Господь, в будущем появится Геббельс, то он назовёт своим учителем именно Наполеона, а учебным пособием нынешние французские газеты, которые работают, не покладая рук, стремясь очернить Россию и русского императора.

Ох, как взбесился Павел Петрович, когда у него на столе оказался очередной номер французского Монитора. От одного заголовка главной статьи этого издания русский император мог бы уже объявить войну всему миру. Правда, нынешний император всё же несколько иной, чем тот, с которым я встретился на заре своего становления в этом мире. Так что Павел Петрович покричал, ногами потопал, всех проклял, а потом просто спросил, что мы можем в этом случае сделать и как будем отвечать.

Во-первых, французские газеты теперь называют Павла Петровича никак иначе, а Павлом Салтыковым. Мол, и вовсе нет никаких сомнений, что им стало известно «из достоверных источников при дворе русского императора», что Павел не сын Петра III, и он об этом знает, знают об этом все русские элиты, но под страхом жёстких казней, на которые способны русские варвары, не использующие гильотину, общество безмолствует.

Дошло до того, что в одной из французских газетенок уверенно писали, что дело Салтычихи сфабриковано и сделано это было потому, что родственника истинного отца Павла, Сергея Салтыкова, стала много болтать. Мол, в России такие Салтычихи, измывающиеся над крестьянами, каждая первая помещица, но больше никого не судят.

Вот такие, нравы в нынешнем русском дворе. Павла называли никчёмным отцом, который воспитал ужасного сына, способного поднять руку на собственного родителя, катастрофически неумелым любовником, так как он не смог удержать свою жену в узде, и она также против него восстала. А первая жена, так вовсе изменяла Павлу с его лучшим другом. И столько грязи…

По моим агентурным сведениям всё это было рассчитано на то, что Павел начал действовать крайне опрометчиво, вступил в перепалку, показал себя, как неспособный политик, вспыльчивый, чтобы иметь возможность обвинить русского императора в сумасшествии. Не получилось это сделать у англичан, вот, принялись за подобное французы. Ну и спровоцировать именно Россию на атаку. Даже Наполеону нужна, якобы справедливая война. Между тем, в иной истории и Гитлер не просто так напал на Польшу, его спецслужбы создали прецедент.

До поры мы вели себя более сдержанно, умерив тон. Однако, срабатывала истина, по которой всегда, когда за небольшим проступком не следует наказания, эти проступки повторяются, превращаясь в преступления. Причём, от достаточно небольшого проступка до истинного преступления у французов прошло всего лишь полтора месяца. А самое ужесточение риторики произошло после побега герцога Энгиенского.

— Российская империя признает право герцога Энгиенского, в ком течет кровь французских королей, на трон во Франции и призывает все прогрессивный силы, всю цивилизацию, воспротивиться узурпатору. Французы, будьте честны и справедливы, не превращайтесь в безмолвных рабов. Вы не такие! Вива ля Франс! — закончил я свою речь.

Глава 10

Петербург

4 июля 1800 года

Хорошо, когда ты знаешь точную дату наступления противника. Все мои источники, и не только мои, но и те, которые решили сообщить искренне и честно лично императору, все они сообщали, что Наполеон выбрал дату нападения. 19 июля этого года планируется переход французских войск через Нёман.

Первоначально начало войны было назначено Наполеоном на 12 июля, но корсиканский пухлыш, а Наполеон изрядно за год набрал в весе, немного оттянул время, так как ему было непонятно, что именно происходит на фронтах русско-турецкой войны. Но, по донесениям, полученным от разных источников, даже от «Анны Иоанновны», Бонапарт всё-таки решился в этом году начать войну, потому как опасался, что русское перевооружение до следующего лета позволит нашей армии в значительной степени укрепиться [Анна Иоанновна и в реальной истории — псевдоним Талейрана, который шпионил и для России, и для Англии].

Все эти уловки, что были нами запланированы, сработали. Наполеон поверил, что русская армия находится в стадии реорганизации, что большая часть боеспособного контингента была распущена на землю, а русские готовятся больше к войне с Османской империей, чем с кем бы то ни было. Не уложилась в головах европейцев, что мы готовы отдать на короткий срок часть наших территорий, чтобы разбить «Армию Европы». А наша дипломатия, прежде всего, Александр Куракин, сработала «на отлично».

Да, Александра Борисовича я использовал в тёмную, как-то не порядочно получилось. Ведь ему была поставлена задача постараться всеми силами предотвратить русско-французскую войну. И он старался, за что я даже ходатайствовал перед государем о награждении князя.

Действия русского посла в Париже не прошли даром. Он потратил немало средств, в том числе собственных, чтобы подкупать чиновников, финансировать статьи в газетах, призывая дружить, но не воевать. До поры, это вполне удавалось, пока во французской газете «Монитор» всё-таки не начали публиковаться оскорбительные статьи в адрес русской императорской фамилии. Да и по мне прошлись. Мол я, как кукловод, дергаю за ниточки Павла, такую вот курносую куклу, изготовленную бесталанным мастером.

Кроме всего прочего, это дало нам время, чтобы подготовить армейские магазины, выстроить оборонительные черты. А еще перенос на чуть более поздний срок начала войны, даже на пару недель — это возможность вовлечь в противостояние между Францией и Россией могущественного генерала, имя которому «Мороз». И к зимней войне мы готовы всяко лучше, чем наш противник. Только тулупов и полушубков в войсках имеется больше полумиллиона, да и валенки, шапки-ушанки, варежки. Я бы и вовсе хотел, чтобы война началась к зиме. Вот только, к сожалению, Наполеон не настолько кретин, хотя о русских климатических реалиях, если судить в том числе и по иному варианту истории, он знает немного.

Надежда на мороз была на случай того, если нам всё-таки не удастся под Смоленском или под Опочкой разбить француза. Кстати, Москву сдавать я ни в коем разе не собирался. Уже был готов план строительных оборонительных работ по укреплению Первопрестольной. Как только начнётся война, сразу же начнутся работы. Для этого есть уже и проект, и инженеры, и люди, и инвентарь… Всё есть, чтобы только не сдать Москву французам. Нечто похожее будет происходить и на подступах к Петербургу и Киеву.

Причём, в ходе информационного противостояния мы сделали общедоступными проекты обороны именно Петербурга, а также Киева. Я всеми силами направлял Наполеона на Москву. Нет, я любил этот город, не собирался его подставлять. Вот только то, что мы сделали из Смоленска, стоящего на пути в Москву, — это очень сильно, мощно, здесь Наполеон должен быть остановлен. Другие направления укреплены также неплохо, но всё же слабее, чем Смоленский укрепленный район.

Между тем, началась финансовая война. Как я не стремился содействовать тому, чтобы в России не появились фальшивые деньги, но это всё же произошло. Возможно, намного в меньших масштабах, чем это было перед началом Отечественной войны 1812 года в одной реальности. Но, есть свои нюансы…

В ином варианте истории французы различными путями вливали в российскую экономику миллионы фальшивых рублей, стремясь ускорить и без того обесценивание денег. И это было огромной проблемой, если бы не то, что деньги, которые печатались во Франции, получались намного лучше, чем те, которые производились в Российской империи в иной реальности. Французская бумага была намного лучше, подпись казначея чёткая, везде одинаковые рисунки, четкие линии отреза. А чернила были выполнены столь хорошо, что они никогда не размазывались. И всё это сильно отличалось от русских денег того времени. Так что фальшивые купюры изымались из оборота по простому принципу: лучшего качества убрать, худшего оставлять.

Сейчас же, проблема становится в полный рост, несмотря на то, что более двух миллионов рублей нам удалось перехватить и не допустить их вливания в нашу экономику. Кстати, эти деньги было решено оставить. Потом мы просто не будем сами печатать, потому как французское качество русских рублей более, чем соответствовало весьма высокому в этой реальности качеству денег Российской империи, которые печатались у нас же.

В некоторой степени финансовая диверсия французов была нивелирована тем, что англичане нам передавали четыре миллиона фунтов стерлингов. Я хотел намного больше, однако, Англия нынче не та, у них у самих проблем с деньгами выше крыши. И так они сильно напряглись, чтобы хоть в какой-то степени соответствовать статусу той великой державы, которая ранее щедро платила за войны. Сейчас с Великобритании и вовсе предреволюционная обстановка, хотя движение луддистов после жестоких мер пошло на убыль.

Слова все уже сказаны, акценты расставлены, объявление войны — лишь формальность. Потому и я сам работал, и заставлял работать весь свой Комитет Министров, даже государя напрягал деятельностью, чтобы сделать как можно больше в преддверии Великого противостояния.

Я не стремится заниматься шапкозакидательством и утверждать, что французская армия нынешняя в какой-то мере слабее, чем та, которая вторглась в Российскую империю в 1812 году в иной реальности. Нет, возможно, даже напротив, эта наполеоновская армия более многочисленная, она прошла реорганизацию, имеет боевой опыт, вооружена отменно.

Ведь в иной реальности Наполеону приходилось держать большие контингенты войск в Испании. Теперь же он в Испанию не вторгся, наоборот, сохранились душевные и союзнические отношения между Францией и её южной соседкой. Так что ожидалось даже три испанских дивизии на русском фронте.

До конца непонятной была ситуация с Пруссией. Дипломатические отношения между Россией и этой страной практически прекратились. Фридрих Вильгельм III, король Пруссии, как и в иной реальности, повёл себя не то, чтобы осторожно, а как трус. Король продался французам. И ценой был всего лишь Ганновер. Для меня, это «всего лишь». А вот для пруссаков… Как бы не начало объединительных процессов по созданию единой Германии.

Вопрос заключался только в том, будут ли прусские войска участвовать во вторжении в Россию. Я знал, да и все знали при дворе, что Фридрих Вильгельм III не хочет участия своей армии в этой войне. Оно и понятно. Во-первых, когда два тигра подерутся, обезьяна, что сидит на дереве, может добить оставшегося в живых тигра и стать хозяйкой клетки, где происходит противостояние. Во-вторых, прусский король прекрасно понимал, что он ведёт себя трусливо и непоследовательно в отношении России, потому хотел оставить за собой возможность дипломатического маневра. Пруссия была нейтральной и в войне не участвовала. Поэтому и Россия не имеет никакого права, если она победит конечно, выдвигать претензии своей, вроде бы, всё ещё союзнице. Но всем воздастся по грехам их!

Между тем, наши войска также усилились и были интернациональными. Шведы выставляли три дивизии и готовы были действовать на любом фронте противостояния, даже не обязательно на юге своей страны, где обосновались французы. А на турецких фронтах все больше становится персидских сил. Мы не одни, вот это важно, хотя бы психологически. А войну Россия вытянет, мы готовились, мы готовы!

А что австрийцы? А здесь вообще была очень выгодная позиция у Урода, которого все никак не сменят на посту канцлер, и я даже всерьез думаю его ликвидировать. Австрияки всех призывают к сдержанности и недопущению развития кровавых конфликтов. Взывали они и к христианским добродетелям, гуманизму… Бла-бла-бла. Между тем, австрийцы посылали и оружие, и деньги туркам. И с них мы спросим, правда, не сейчас, осложнять отношения с Австрией в преддверии войны на два фронта — это верх глупости. Но я-то всё помню!

— Господа офицеры! — зычным голосом сказал Александр Петрович Тормасов.

Пятнадцать офицеров, среди которых были и очень юные, даже может быть слишком, кавалеристы, дружно встали из-за стола и показали достаточно неплохую выправку. Это они меня и военного министра так встречали. А также с нами был ещё и Барклай де Толли.

— Господа офицеры, прошу садиться! — сказал я, начиная совещание по организации партизанской деятельности на оккупированных территориях Российской империи.

Впрочем, никто из присутствующих не хотел даже и верить в то, что часть русской земли будет оккупирована противником. Между тем, мы уже давно готовились именно к такой полномасштабной, уничтожающей все коммуникации французов, войне.

— Денис Васильевич, — обратился я к семнадцатилетнему, но уже ротмистру, Давыдову. — Я насчёт спора с атаманом Матвеем Ивановичем Платовым во время Шведской войны, когда вы смогли опередить лихих казаков. Весьма впечатлен. Считаю недоработкой то, что вы за тот прорыв не получили более значимую награду. Я несправедливость устраню. И все мы, вся Российская империя и Его Императорское Величество, рассчитываем, что проявлять вы будете не только лихость, но и разум, расчёт, натиск. Это, касается всех вас, господа. Прошу вас, господин военный министр, далее я лишь наблюдатель!

На этом совещании я решил лишь присутствовать. Конечно, если будет такая необходимость и мне нужно будет вставить свои «три копейки», то я непременно это сделаю. Однако, Аракчеев, Барклай де Толли, Тормасов — все они сделали очень многое для того, чтобы и совещание состоялось и всё было подготовлено к Партизанской войне.

Хотя к этому и я приложил свою руку, когда потребовал работать в две смены, но произвести в нужном количестве винтовок, в том числе и с оптическим прицелом, револьверов, картечниц, для партизанско-диверсионной деятельности.

— Итак, господа, вы все люди военные, посему новость, которую я сейчас вам скажу, чтобы вы понимали всё полноту серьёзности нашего совещания, не должна вызвать ни у кого излишних чувств. Примите, как данность, но молчите, от того ваша честь и служба зависит. Через пятнадцать дней начнётся Великая война с Наполеоном. Его войска уже собираются в Прусской Польше, в основном в Белостоке и восточнее Варшавы, и готовы перейти нашу границу, — сказал я и сделал паузу, чтобы понять, как отреагировали на новости офицеры.

Присутствующие сильно удивились и явно желали прямо сейчас высказаться, но все сдержались. Это, кстати, была в некотором роде проверка на стрессоустойчивость. Лишь только глаза офицеров стали более напряжёнными, они готовы были слушать, но еще больше они готовы были срочно подняться с места, сесть в седло и скакать в расположения своих отрядов.

— Сразу же после этого совещания, а также знакомства с представителем Военторга с вашими заместителями, которыми будут командиры отрядов стрелков, вы отправляетесь в расположение своих отрядов и будете действовать в соответствии с теми уставами, что ранее вам доводились до сведения, и которые получите нынче же, — строгим, почти безжизненным голосом говорил Аракчеев. — Господин генерал-майор, далее вы сами.

Генерал-майор Александр Петрович Тормасов был назначен командовать всеми партизанскими действиями. Он является своего рода куратором партизанских отрядов, а также связующим звеном между ними и армейским командованием.

Я хотел, и смею надеяться, что у меня многое получилось. Создать такое Партизанское движение, которое бы по своей организационной структуре чем-то напоминало подобные во время Великой Отечественной войны на конец сорок второго года, когда ставка Верховного командования смогла окончательно подчинить себе разрозненные, но выжившие партизанские соединения, это многого стоит.

На территории Литвы и Белоруссии строились тайные склады-схроны, целые небольшие военные городки, которые должны были располагаться в глухом лесу, но при этом с возможностью оттуда выбраться самим партизанам. Место расположения партизанских отрядов тщательно выбиралось, с учётом снастей, принадлежности помещикам этих земель, а также чуть вдали от основных вероятных коммуникаций противника. Каждый отряд должен был иметь не менее трех баз. Определялись способы коммуникации между отрядами и со Штабом Тайной войны.

— Господа офицеры, я ещё раз повторяю, — строго говорил генерал-майор Тормасов. — Когда неприятель пройдет мимо ваших отрядов. Лишь только по прошествии времени и, когда неприятель углубится на восток, вы, в соответствии с полученными уставами, задачами, целями, будете осуществлять свою деятельность!

Тормасов, конечно, ещё не успел должным образом отличиться, хотя все отмечали, что он достойный офицер. Но я знал о нем из послезнаний и по моей информации он способный. Вот только, этот генерал-майор явно своей задачей поначалу тяготился, ведь ему предстояло в большей степени находиться вдали от боевых действий. Пришлось даже пообещать, что после того, как большая часть занятой французом Российской империи будет вновь освобождена, генерал-майор будет повышен в чине и получит под своё командование сразу корпус, не менее чем из тридцати пяти тысяч солдат и офицеров.

Неправильно вот так идти на сделку даже с отличным офицером. Но я и так предполагал двигать выше Тормасова, чтобы заменять таким, как он, таких, как Римский-Корсаков. Пусть у генерал-майора будет ощутимая мотивация, может это поможет в деле.

Среди собравшихся офицеров-партизан, конечно же, наиболее колоритно выглядели двое. Это были Ермолов, мощный, суровый, кудрявый, и самый молодой из присутствующих, Денис Васильевич Давыдов. И я откровенно волновался именно за этих двоих. Уж больно они горячие, как бы не вышло так, что они переоценивают свои возможности. Терять ни Ермолова, которого стоило бы ставить, причем в срочном порядке после войны на Кавказ; ни Давыдова, чьи стихи были весьма недурными, он мог бы сделать свой значительный вклад в русскую литературу, не хотелось.

Генерал-майор Тормасов махнул рукой, в зал совещания внесли большую карту, прикреплённую к стенду, с изображением всех населённых пунктов, известных дорог, холмов и лесов западной части Российской империи.

Ещё два года назад мной были отправлены многочисленные экспедиции, которые должны были разведать каждую тропинку, общаться с местными жителями, которые должны были показывать каждый ручеёк, рассказывать, когда и какой островок в болотах проходимый, а когда нет. Само собой разумеется, что абсолютно всё мы выяснить не смогли. Однако в тех местах, где должны были базироваться пятнадцать партизанских отрядов, местность была известна досконально не менее, чем на пятьдесят километров в радиусе локации. И командиры партизанских отрядов, как и приданные им отряды стрелков, изучали местность непосредственно, проезжая ко всем базам лично.

Понимая, что сейчас генерал-майор будет рассказывать о планах Наполеона, я всё же решил сделать ещё одно внушение собравшимся офицерам.

— Все понимают, что то, что сейчас озвучивается — это не просто государственная тайна. Вы не должны даже рассказывать о самом факте, что вам что-то важное рассказывали и показывали на этом совещании. Тот, кто это сделает, в пьяном ли виде, по секрету ли какой-нибудь мадемуазели, — офицеры впервые заулыбались. — Тот — предатель Отечества и государя нашего. Всё очень серьёзно. И любое ваше слово может отдалить нашу победу в этой войне.

Взгляды, которые оставались устремлены на меня, были разными: одни офицеры смотрели даже с некоторым испугом, другие же позволили себе метнуть в мою сторону недоброжелательный взгляд, мол, оскорбил я их. Но, ничего, пусть чувствуют себя хоть оскорблёнными, хоть униженными, главное — это выполнить боевую задачу, при этом сохранить государственную тайну.

Совещание закончилось далеко за полночь. Я мог уйти раньше, как минимум на полтора часа. Но в какой-то момент я принял решение, что должен присутствовать во время знакомства и разговора офицеров стрелковых отрядов, к которым я относился, будто к своим детям, и с кадровыми офицерам-кавалеристами. Впрочем, все мои стрелки уже являются кадровыми офицерами и прикреплены к той или иной воинской части, пусть и номинально, конечно.

* * *

— Устал? — нежно, уютно, спросила Катюша.

— Не без этого, любимая! — сказал я, принимая от слуги чашку крепкого кофе.

В доме уже привыкли, что я сплю крайне мало, и после прихода домой, даже если возвращаюсь поздно ночью, всё равно некоторое время работаю. Поэтому мне нужно как-то взбодриться. Кофе, на самом деле, помогает уже слабо, но лучше с ним, чем без него.

Есть время, когда можно разбрасывать камни, и время, когда эти камни необходимо собирать. Полгода назад я работал, можно сказать, в крайне облегчённом варианте, часто проводил время с женой, даже привык к регулярному сексу. Я присутствовал в её салоне, развлекая различную публику, в том числе стихами, даже песнями. Но теперь вновь приходится работать на износ.

— У тебя есть время на меня? — спросила Катя.

Я уже по тону, по мимике своей жены понимаю, о чем именно идёт речь. Если она говорит таким образом, по-деловому, то, конечно же, вопрос не о наших личных отношениях, любви, каких-то чувствах и эмоциях. Моя деятельная жена решила поговорить о своём Фонде, а, может быть, об Обществе Милосердия.

Идея с тем, чтобы собирать деньги, тёплую одежду, коней, даже оружие, с тех, кто это все может дать, была апробирована ещё во время русско-шведской войны. И тогда подобная инициатива принесла немалую пользу для наших военных. По крайней мере, русский солдат имел тёплой одежды намного больше, чем шведский. А это уже огромнейшее подспорье во время войны, которая происходит при минусовой погоде.

— Иди сюда! — сказал я, увлекая жену к себе.

Я впился своими губами в уста любимой женщины, будто растворяясь в ней. Словил себя на мысли, что очень давно, уже даже не припомню когда именно, вот так вот обнимал и целовал Катю. Раньше, так регулярно, но за последние полгода… Всё в трудах, да заботах, но пока иначе нельзя. Вместе с тем, наверное, всё же чуточку нежности и внимания я обязан проявить.

Взяв за руку жену, я пошёл к ближайшему диванчику, сел на него, Катю посадил себе на колени.

— Вот теперь говори! — сказал я, поглаживая руку супруги.

— Пора отправлять медицинских сестёр и хирургов в Белоруссию, — решительно, несмотря на то, что и для неё подобное положение на моих коленях было волнительным, сказала Катя.

— Нет! В очередной раз отказал я, — Катюша, они должны оставаться в Смоленске, Опочке и Киеве, но больше в Смоленске.

— Но почему? — выкрикнула Катя, вставая с моих колен, разворачиваясь и упирая руки в бока. — Для чего учили этих женщин, подбирали хирургов, собирали лекарства и бинты? Как я людям объясню? Как я буду убеждать жен?

Под женами Катя имела ввиду организованный ею женский оргкомитет по содействию… Да во всем содействию. Юсупова, Зубова, многие иные женщины, входят в эту, чуть ли не феминистическую организацию. И Катя у них за вождя… вождицу… за главную. Чем нельзя не гордиться. Я сделал правильный выбор, когда женился на Катюше, причем, правильный и сердцем и разумом.

Конечно же я не рассказывал жене про планы командования. Да, я её люблю, полностью доверяю, но рассказывать о стратегических планах ведения войны с наполеоном — это неправильно. Вот она и возмущается, так как считается, что главное сражение состоится именно на территории Беларусии, вместе с тем, в наших оборонительных укреплённых районах уже организованы в общей сложности семь лазаретов.

Профессор Зиневич уже не только апробировал систему медицинской помощи непосредственно во время сражения и после него, сортировку больных и многое другое, что является передовым и что дает огромное преимущество. Он ещё и теоретически обосновал каждое действие. Где только время берет? Нужно при следующей встрече поинтересоваться, как мой друг распределяет те двадцать четыре часа, что есть в сутках. Но я уверен, что теперь у нас самая развитая военно-полевая медицина.

А Катя занималась тем, что вовлекала в эту медицину, подобно тому, как это делал в иной истории во время Крымской войны профессор Пирогов, женщин. Все сестры милосердия теперь будут не только словом и молитвой помогать излечивать русских солдат и офицеров, но каждая из них прошла углублённые курсы медицинских сестёр и может хоть увести, хоть вытащить солдата с поля боя и оказать необходимую первую медпомощь.

Медицинская служба оснащена гипсом, носилками, причём, и волокушами, чтобы можно было положить на материю больного и таким образом его тащить. Смею надеяться, что мы сможем вырвать из лапищ смерти немалое количество достойных русских солдат и офицеров, которые получат ранения на поле боя. В Российской армии, когда я в ней служил, был высокий процент выздоровления раненых, более восьмидесяти. Если добьемся в этом времени пятидесяти процентов… Я за свой счет поставлю каменные храмы во всех городах Российской имении.

— Что мне делать с Фондом? Там скопилось больше чем полутора миллиона рублей? Я просто боюсь таких больших денег, если они чужие, — говорила Катя, которую в очередной раз удалось успокоить и всё-таки объяснить, что в Смоленске и в других оборонительных укреплениях медицинская служба будет находиться только лишь временно.

— Вложи в строительство патронного завода, и порохового завода, и… закажи ещё миллион сапог, если только денег хватит, — накидывал я идеи для жены, распорядительницы благотворительного фонда.

— А зачем столько много сапог? — удивилась Катя.

— Так нам ещё до Парижа сколько идти? — улыбнулся я. — А там отплясывать?

Подумав, что завтра не обязательно идти на работу к семи утра, а можно к девяти, я притянул к себе свою любимую женщину и она с большим удовольствием поддалась на мои ласки. И все-таки при любой работе и занятости, нужно всегда находить чуточку времени на любимых.

Глава 11

Полтава

6 июля 1800 года

Трое мужиков сидели на траве, чуть пожухлой от жары. Той самой жары, которая, зараза такая, не оставляла в покое уже как две недели, терзая сердце любому мужику, да и барину, что урожай посохнуть может. Правда, эти мужики, словно и забыли, что им важен урожай. А по совести, так безразлично уже было этим мужикам, сколько там уродит пшеница, или все эти «барские плоды» в виде картошки, подсолнечника, кукурузы. Иное их беспокоило.

У одного из мужиков оказался табачок, вот они в кружочек и поместились, чтобы, значит, своим «обчеством» погуторить. Так-то никто и не курил, не умели этого делать, хотя и гоношились, высмеивая своего собрата, что тот никак люльку табаком не набьет, а после, что и не раскурит.

— Вот и верь опосля этого барям. Только землю дали, жёнку только нашёл и забрюхатить поспел. А тут опять на службу забривают, — сетовал Кондрат Никаноров, пыхнув люльку с табаком и сильно, чуть ли не до тошноты, закашлялся.

— Брате, ты не правый. Ране-таки вовсе служили всю жизнь, еще мы с тобой в рекруты шли и не чаяли, что и землица своя будет. И не познали бы, что такое детки. А тут тебе сто двадцать рублёв дали. И дом построить, и корову купить, да, и на свинью хватило. Земельки прирезали… А за такую благодать могли с нас и большего спросить, чем Отечество свое да святого батюшку-царя оборонять. Я бы и без все иного пошел бы воевать, — отвечал своему соседу, успевшему уже стать кумом, Иван Митрофанов.

— Вот ты, Иван, служить пойдёшь, а Марью твою обижать станут. Каково это? — продолжал нагнетать Кондрат.

— Галина — баба ушлая, до порядку приучена, подол не задерёт, а зубы, коли надо, так и выбьет! — проявил мудрость ещё один мужик, также бывший соседом Ивану и Кондрату. — А еще, кому там подолы задирать, коли мы все соседи и всех призвали? А будя кто залетный, так на то казачьи патрули есть и власть губернская.

— Правда твоя, Петро, — согласился возмутитель спокойствия. — То я не подумавши.

— А ты завсегда наперед думай, то и в бою сгодиться, — нравоучал Петро, решивший сразу после войны податься в сержантскую школу, а там… Глядишь и в ахвицеры выбьешься, примеры были и такого.

— И тут твоя правда, — сказал Кондрат Никаноров.

А чего бы Кондрату не согласиться, если Петро с одного удара быка убивает, да ещё у кого-то обучался подлому бою императорских стрелков. Да и грамотный этот громила.

Мужики замолчали, думая каждый о своём. Конечно, всем им было очень жалко оставлять своё хозяйство, которое только-только появилось. Ведь их посадили на землю только в конце августа, чуть меньше года назад. Только озимые и успели посеять. А вот собрать уже не дали.

За прошлый месяц состоялось аж три учения, в ходе которых проверялась боеготовность всех ранее посаженных на землю солдат. Выявляли, не забыли ли солдатики, как ружьё держать. Учили, как обращаться с новыми ружьями, которых в каждой роте нынче было по десять штук.

Бывшие солдаты зря времени не теряли. Несмотря на то, что и года не прошло, почти все мужики обзавелись семьями, а некоторые успели и дитё родить, иные — только заделать ребёночка. Так что не хотелось, конечно, мужикам идти обратно на службу, хотя и обещали им, что это ненадолго, что и года не пройдёт, они вернутся в свои семьи. Мало того, так обещали по возвращению ещё денег дать. Так-то и зарабатывать можно, кабы детки жили в достатке, да были накормлены и одеты. На год сходить повоевать, а после лет пять жить и не горевать.

Конечно, роптали, скорее бурчали, мужики. Ну, так, в своей компании, кабы никто из офицеров не прослушал, по-соседски.

— Ты ещё молись на государя нашего, что изнова тебя в крепостные не записал, — нарушил молчание Иван, вновь обращаясь к Никанорову.

Уже отставили люльку с чадящим и ароматно пахнувшим табаком. Никто не умел курить, а вот табачный дым, с душистого табачку, что поставлялся Военторгом, но был доступен в лавках, оказался приятным.

— Это да! Батюшка наш — святой человек! — согласился Кондрат, остальные на его слова дружно закивали, даже те мужики, которые стояли в сторонке и только наблюдали и завидовали, как троица пускала табачный дым.

Раньше служивые, а после ставшие мужиками, и так любили царя-батюшку. Но делали это, скорее, потому, что так положено, Богом уготовано, кабы мужик любил помазанника Божьего. А нынче же дело иное. В церкви ныне не надо напоминать попу, "кабы прихожане за царя молились!' И без напоминаний перво на перво мужик в храме это делает. Ведь именно царь и землю дал и серебра подкинул. Живи, да не тужи. Всяко лучше жизнь, чем у какого крепостного будет, особенно, если крепостной тот у нерадивого помещика.

— Отвёл, гуторят, Христос руку убивец от царя, да покарал их люто. А царь наш ампиратор пощадил сына свого, да послал его в Сибирь токмо, — шёпотом, по-заговорщицки говорил Кондрат то, что и все уже знали, но о чем говорить было нельзя.

— Не то наше дело знать, что в хоромах царских происходит! — забасил Петро, заставляя всех смиренно замолчать и не поднимать больше эту тему.

Две недели назад мужиков подняли по тревоге. Их, не одев по форме, спешно стали увозить на телегах на пункт сбора призывников, в Полтаву. Тут бойцы должны были получить обмундирование, оружие, сформировать роты и батальоны из своих бывших соседей, а нынче сослуживцев. Все были соседями, все друг друга знали. По такому принципу их и распределяли.

И вот они уже более недели находятся на пункте сбора, а обмундирование и вооружение так и не получили. Странное дело, но ахвицер даже зачитал бумагу, из которой стало понятно, почему людей и на довольствие не поставили и не одели. Виданное ли дело, сообщать солдату, что происходит в офицерской среде! Стало быть… подумали многие… и впрямь они свободными людьми становятся.

Уже были арестованы десять интендантов, которые должны были отвечать за хранение и пополнение армейских магазинов. Кто из бывших крестьян, нынче солдаты взял с собой немало еды, тот пока живет и не тужит, даже порой и делится. Всё же не бедственные люди собрались, а большей частью крепкие хозяйственники. У них и колбасы имеются, и сало, и сухари нашлись.

— А ну, братцы, всем встать! — выкрикнул поручик Малой. — Изготовиться получать обмундирование с оружием!

— Эко раскомандовался Малой, — пробурчал Кондрат. — Давно ли от меня затрещину получал, как первогодка!

— Так нынче же он ахвицер! — подняв указательный палец кверху, сказал Иван.

— А ну, угомонились! — грозно пробасил Петро. — Выучился и стал офицером, так все могут, кабы не лясы точить, а учиться и тренироваться.

Не совсем было привычно мужикам подчиняться нынче тому, с кем раньше солдатскую кашу делили. Однако, ничего не попишешь. Никола Малой оказался самым смышлёным во всем солдатском обчестве. Он быстро и в унтер-офицеры выбился, а после бумагу подал, по которой Малого взяли даже на годичные курсы в Луганскую школу стрелков. Ну, а по окончании оной, Малой стал прапорщиком. С отличием окончил ту школу, с грамотой хвалебной пришёл.

— Так-то братцы, нам наше оружие дают! Тое, что мы на учениях мяли, — рассматривая десяток ружей, воскликнул Кондрат.

— Мяли? Жонку ты мял, тетеря! — усмехнулся Петро.

На самом деле, обоз с провиантом, фуражом, вооружением и боеприпасами по какому-то непонятному стечению обстоятельств был задержан в Харькове. И сейчас началось расследование, почему именно так произошло. Командир дивизии полковник Сухомлин, вроде бы как ушедший в отставку, но согласившийся оставаться в резерве, начал бурную деятельность.

Ну, не нравилось ему быть помещиком, сидеть на земле да попивать чай с баранками. Пару месяцев так провёл время, а после тяготиться стал. Так что, когда стало понятно, что в ближайшие две недели в пункте сбора под Полтавой так и не будет ни оружия, ни провианта, Сухомлин направил всех своих офицеров на покупку еды, а также приказал распечатать все армейские магазины резервной дивизии, которые предназначены были не для использования в бою, а только при учениях, но теперь были направлены всё-таки для вооружения солдат.

Полковник счёл, что обмундирование — это второе дело, наудивление мужики на пункт сбора прибыли почти поголовно в добротных сапогах, да и не голыми. А вот если прикажут выдвигаться куда на войну, именно к этому всё идёт, то хотя бы с оружием нужно решать. Впрочем, обозы из Харькова уже должны были выйти, но полковнику предписано явиться в Киев не позднее чем через три недели, нет время ожидать обозов, пусть уже в Киев идут сразу.

А недавно организованная канцлером Сперанским Военная Прокуратура уже начала расследование по факту злоупотреблений и манкирования своими обязанностями интендантов. И за эти преступления во время войны законом приписывается и конфискация имущества, и большие сроки на каторге. Строго с этим в армии стало.

Многих из офицеров полковник Сухомлин знал лично, они были его соседями. Офицерам также, как и их солдатам, выдавалась земля. Причём, без крепостных. Они должны были заключать со своими же солдатами ряд, по которому крестьяне обязаны платить небольшую, но деньгу. Ну, а на своей земле помещик был волен делать всё, что угодно. Если хочется, покупает крепостных, а нет, так всем выдавались рекомендации по обустройству поместий, причём, если действовать именно по этим рекомендациям, то в недавно образованном Банке Вспомоществования Развитию Помещичьих Хозяйств дадут беспроцентный кредит, а также помогут с приобретением уже готовых сахарных заводов, маслобоен, инвентаря, семян или ещё чего.

Более того, можно было заказать в этом банке достойного управляющего, который прошёл бы Белгородскую школу управления. Правда, за это нужно было банку платить десятую долю от всей прибыли. И все отставные офицеры, которые воспользовались подобной опцией, в один голос говорят, что при найме доброго управляющего поместье может приносить доход уже через год, ну, может, два года, в два раза больше чем то, что было заявлено.

— Братушки, нынче будет зачитано обращение государя нашего всемилостивейшего Павла Петровича, — когда мужики перестали быть мужиками, а стали солдатами, взяв свои ружья, сказал прапорщик Малой.

Случилась абсолютная тишина. Все солдаты, унтер-офицеры — все были готовы слушать, что же скажет их любимый государь, за которого они готовы хоть кому глотку порвать.

— Верноподданные мои любимые! — Малой сделал паузу.

На глазах молодого офицера проскользнули слёзы. Плакал не только прапорщик, который более остальных получил свою порцию идеологической обработки во время прохождения курсов в школе стрелков, плакали многие мужики.

Все остальные слова были уже не важны. Они готовы умирать, но вот государь говорит в своём послании, что он не хочет их смертей. Государь говорит, что он хочет для них жизнь, достойную жизнь, и чтобы они вернулись с войны, но вернулись как героические победители.

— Воюйте умело, воюйте смело, за благое дело, останьтесь живыми, но не посрамите Россию, — еле сдерживаясь, чтобы уже в голос не зарыдать, читал поручик Малой.

— Ура! Слава царю-батюшке! — закричали в одном месте, чуть позже, вторя, начали кричать в другом, восхваляя государя.

Скоро вся дивизия, расположенная на Большой площади под Полтавой, кричала, как в один голос:

— Слава царю!

* * *

Белорусские земли

19 июля — 21 августа 1800 года

— И как вам эти чувства, когда возвращаешься на родину, с которой ранее пришлось бежать? — спросил один мужчина, восседая на пегом коне.

— Это сложно, ваше величество, — отвечал другой мужчина, но уже на вороном коне.

Разница во внешности у этих прославленных политиков и военачальников была огромная. Один был высок и статен, другой уже усапел обзавестись изрядным животом. Но ещё большей разницей было то, с каким настроем эти люди пришли сюда, на гору, чтобы любоваться просторами долины реки Неман и находящимся в десяти километрах города Гродно.

— Ваше императорское Величество, у меня столь много чувств и все они настолько разные, что я не могу определиться, что именно внутри меня побеждает, — отвечал на вопрос Наполеона Бонапарта Тадеуш Костюшко. — С одной стороны, я поддался на уговоры и вновь получаю шанс освободить свою Родину, с другой…

— Но ведь здесь рядом ваше родовое гнездо⁉ — воскликнул Наполеон, пребывавший в приподнятом настроении. — Как же можно грустить!

— Так и есть. Я родом из этих мест, может, только немного южнее, — сказал Тадеуш. — И места эти я знаю хорошо. Шесть лет… Прошло не так много времени, когда фельдмаршал Суровый заливал кровью предместья Варшавы, а словно в иной жизни было.

— Ваше настроение вгоняет меня в полное уныние! Я ждал иных чувств от вас, — раздражённо выпалил французский император и даже демонстративно отвернул голову.

— Прошу простить меня, Ваше Величество. Я, как каждый честный человек, с болью понимаю, что нарушаю данное мной же слово. Я, пообещав русскому императору более не воевать против России, всё равно привёл на эту землю тысячи поляков, — сокрушался лидер последнего польского восстания Тадеуш-Анжи Артур Бонавентура Костюшко.

— Зато под ваши знамёна… Именно под ваши, месье великий сын польского народа, пришло более восьмидесяти тысяч молодых польских мужчин. После французских сил это самый большой воинский контингент величайшей из всех, что ранее видела история, армии, — сказал Наполеон, и дёрнул своего коня прочь.

Французскому императору определённо была неприятна та ситуация, что кто-то рядом с ним вообще может грустить. Как же грустить! Вот она, Россия! Как бы не кричали поляки, что все вокруг польское, эти земли, на которых уже находился Наполеон — Россия. Принадлежат же территории Российской империи, но уже сюда пришел он, император Франции и теперь… Может, Польша, может быть и Великое княжество Литовское.

Все было неоднозначно. Бонапарт играл на патриотических чувствах и поляков и литовцев, он и пруссакам намекал, что все заигрывания с возрождением Речи Посполитой — лишь вынужденное дело, временное. И многие верили. Если людям говорить о том, что они хотят услышать, то слушатели безоговорочно верят говорящему. Поляк шел воевать в армию Наполеона, чтобы получить новые земли, забрать у русских помещиков в Малороссии и Белоруссии весьма даже обустроенные поместья, ну и за то саблю точил поляк, чтобы Речь Посполитую вернуть. Были и те, кто хотел конкретно Великое княжество Литовское, отдельное от Польши государство…

А были… Русские, если можно так называть людей, которые готовы воевать против своего же Отчества, какими бы мотивами и лозунгами подобные предатели не прикрывались. И воевали эти «русские» так же за деньги, как и все остальные, собственно, но тут оправданием было то, что одни «русские» шли освобождать других «русских» от крепостничества, гнета императорской клики и всякое подобное, пропитанное вроде бы как и либеральными лозунгами.

А что русские могут противопоставить такому войску, величайшему из всех, по крайней мере, по количеству воинов⁉ Ну не стоит же верить Курфию Руфу и Ариану, которые писали о миллионах персидских воинах? Там было явное преувеличение, сейчас же, как бы не преуменьшение, так как прусские города, польские села — везде сейчас французские отряды, которые устремлены на Восток.

По мнению Наполеона, почти ровным счётом ничего русские не могут сделать. Французский император ожидал намного более деятельного сопротивления со стороны русских. А они не могут даже собрать свои силы в кулак, вынуждены воевать на два фронта, ресурсы же России не бесконечные. Мало того, русским пришлось сильно дробить свои силы, прикрывая множество направлений вероятного удара Наполеона.

До последнего никто из солдат и офицеров, за исключением наиболее знатных и старших в армии Наполеона, не знал, куда же именно придется главный удар французской имперской армии. И самым главным дезинформатором был сам император. То он хотел бы переиграть Полтавское сражение, то есть собирался идти в Малороссию; на следующий день Наполеон говорил о том, что невозможно выиграть войну, если столица неприятельского государства не покорена, тем самым утверждая, что альтернатив удару на Петербург нет; звучало и то, что Москва — это сердце России.

И вот, в своём воззвании к войскам и народам Европы Наполеон говорил, что именно Москва — то самое уязвимое место, которое, если взять, то Российская империя, этот монстр, который наседает на Европу, перестанет существовать. За это направление выступали и различные приближенные французскому императору люди. К примеру, Наполеон взял на вооружение такой тезис Талейрана, при котором, если ударить по Москве и покорить этот город, то Россия перестанет существовать.

Через Москву можно оседлать и Волжскую торговлю, контролировать потоки металлов из Урала. Тогда Россия просто, даже если будет у нее оставаться армия, загнётся. С юга России не будет поступлений зерна, перекрываются пути доставок вооружения с Урала и Тулы. Так что, после можно было бы на зимних квартирах сидеть в тёплой и уютной Москве, при этом наблюдая, как быстро умирает Россия.

Однако, Наполеон был уверен, что Павел, русский царь, запровит мира намного раньше. И тогда Бонапарт решит помиловать Россию. Ведь нужно же будет с кем-то добивать Англию, а у русских, как показали последние события, весьма способный флот.

— И всё же, великовельможный пан Тадеуш, отчего ты не весел? — как только император отъехал от Костюшко, к нему сразу же подскакал заместитель командующего польским легионом Михаил Клеофанс Огинский.

— Для тебя же, пан Михаил, друг мой, не секрет, что я слово, данное русскому царю за свое освобождение, нарушаю. Но не только этот меня гложет. Как-то уж быстро прусаки согласились на возрождение Речи Посполитой, — задумчиво произнёс Тадеуш Костюшко.

— Так французский император пообещал им Померанию, Гольштинию, да ещё Ганновер. Кроме прочего, прусаки явно не хотят воевать с русскими. Потому и откупаются от Бонапарта тем, что много обещают. Но, нам ли с тобой не знать, пан Тадеуш, что всё решится на поле боя. Когда мы победим, пруссакам, просто, ничего не останется, кроме как идти на ранее утверждённое соглашение, — Агинский усмехнулся. — Если нужно, то пани Ковалевская в постели у Бонапарта нашепчет всё, что нужно [Пани Валевская в это время еще сущая девчонка, но не остается сомнений, что поляки нашли бы кого еще подложить под Бонапарта].

Пятьсот шестьдесят пять тысяч солдат и офицеров переходили Нёман. Французам и всем союзникам, которые примкнули к Наполеону, почти никто не противодействовал. И это не вызывало недоумения, напротив, подобного ждал французский император. Ведь как могут противодействовать такому количеству подготовленных солдат и офицеров, высоко мотивированных, всего-то две русские армии, которые оставались разъединёнными?

Направление на Санкт-Петербург прикрывала армия Багратиона. Там было всего-то девяносто пять тысяч солдат и офицеров, при этом, еще и относительно малое количество пушек. Направление на Москву закрывала армия Александра Васильевича Суворова, который являлся главнокомандующим всеми русскими войсками. Ну, и первая русская армия Суворова также не могла противостоять, по крайней мере, если сравнивать численность состава Наполеона. У Суворова было сто тридцать пять тысяч солдат и офицеров, а также, как и во второй армии Багратиона, небольшое количество пушек.

Гродно встречал Наполеона, как победителя. Дамы махали чепчиками, мужчины выкрикивали приветствия на французском языке. Наполеон купался в лучах славы, предвкушая, что уже совсем скоро в пограничных сражениях он нагонит Суворова и разобьёт те несопоставимые французским русские армии, а дальше будет просто прогулка по не самым хорошим дорогам России.

Первое более-менее серьёзное столкновение случилось, когда авангард французских войск, возглавляемый блистательным, причём, во всех смыслах, так как любил пеструю одежду, маршалом Мюратом, встретился с донскими казаками у местечка Мир. Лихой набег семи тысяч казаков, которые были вооружены в том числе и передвижными корронадами, сперва застал Мюрата врасплох. Французам даже пришлось отступить и дождаться артиллерии. Правда, когда они вновь пошли вперёд, от казаков уже и след простыл.

— Варвары! Какие же русские варвары! — сокрушался Наполеон в местечке Ольшаны, когда у него из-под носа Суворов умудрился увести всю русскую армию, да еще и устроить ряд засад. — Они же уничтожают свои же посевы, разрушают свои же города.

Недавно назначенный начальником штаба маршал Ней захотел подбодрить своего императора.

— Они бегут, как трусливые крысы! — сказал Ней.

— Молчите, маршал, они загоняют нас в ловушку! И самое противное, то, что если я не разлюблю русские армии, то не добьюсь никакой решительной Победы! Разве не понятно, что бы увеличиваем расстояние подвоза провианта и вооружения? Мы не можем кормиться за счет занятых территорий, на что был существенный расчет!

— Но русские не показывают абсолютно ничего того, к чему бы мы не были готовы! Потому, мой император, победа будет у нас обязательно! Россия — велика, но не до Сибири же они будут отступать! — не стушевался и воскликнул маршал Нэй.

— Вы не правы. И не в том, что мы не добьёмся победы. Я всё равно разобью русских, чего бы это мне не стоило. Но мне обещали, что здесь будет Польша, но здесь Россия! — Наполеон развернулся на своём коне и пристально посмотрел на начальника штаба. — Какие меры уже приняты для того, чтобы уничтожить все эти лесные отряды, которые начали резать наши коммуникации?

Вот теперь Ней растерялся. Пускай слово «партизан» ещё не вошло в обиход, но результаты партизанской войны французы уже прекрасно осознали. Севернее Пинска в районе Слуцка начали действовать небольшие русские отряды, которые, словно дьяволы, нападали даже не на французских фуражиров, которые уже и не осмеливаются собирать провиант на занятых территориях, а на армейские соединения до батальона. Если оставить в городке гарнизон, то нужно привлекать не менее чем два батальона, иначе повисает угроза уничтожения гарнизона и захвата русскими лесными бандитами, а никем иным Наполеон не считал отряды, действующие из леса, всех складов. Для огромной армии нужно огромное количество магазинов, снабжения, вооружения, коней.

Эти лесные дьяволы имеют на вооружении нарезные ружья и стреляют настолько метко, что французы ещё не успевают опомниться, когда у них уже выбиты все офицеры. И вот тогда эту неорганизованную массу франзцских солдат начинает терзать лихая русская кавалерия, на удивление хорошо подготовленная. Мало того, так они ещё и умудряются применять передвижные карронады, порой, устраивая такие засады, которые можно было бы счесть полноценными, пусть и локальными, но сражениями.

За двенадцать дней, не останавливаясь ни в одном из городков более, чем на сутки, французы стремительным маршем двигались вперёд. Казалось, что так быстро передвигаться не должна уметь ни одна армия. Да, Наполеон изучал опыт ведения войны и организации армии, который демонстрировал ранее русский фельдмаршал Суворов. Бонапарт был готов к тому, что перемещаться русские войска должны уметь достаточно быстро, но он был практически уверен, что не быстрее, чем это умеет делать французская армия.

При том, что Наполеону нужно обязательно догнать русские армии, он прекрасно понимал, что обозы не успевают за движением войск, что логистическое плечо растягивается и тогда логично, что русские сделали ставку на лесных дьяволов. Перерезать поставки в армию и она перестанет быть таковой, а начнется повальное дезертирство. Уже русские отряды на службе Наполеона убегают в леса и начинают воевать против того, кому приносили недавно присягу [реальный факт. В армии Наполеона были русские отряды, которые вроде бы как шли освобождать «дикую» Россию, но скоро все поняли, что об отмене крепостного права речи нет, а Наполеон никто иной, как захватчик, но не освободитель].

Между тем, казалось, что приходят самые что ни на есть хорошие новости. Так, генерал Даву лихим наскоком овладел Полоцком и уже через день его авангард был в Витебске. Вот, только догнать армию Багратиона ему так и не удалось. Многочисленные засады, подрывы мостов, обвалы деревьев на дорогах, выкопанные ямы, практически полноценные рвы даже на самых незначительных путях — всё это сильно замедляло движение.

— Приказываю всем остановиться. Часть солдат отправить на сопровождение обозов, дождаться их подходов и спешным маршем двигаться к Смоленску. Там нас ждут, не будем же своих врагов томить в ожидании, но прежде нам нужно получить и подкрепления и провиант! — решительно сказал Наполеон и поскакал свой шатёр, чтобы надиктовать новое возвание к своим войскам.

Глава 12

Между Бобруйском и Могилевым. Вблиз деревни Деносовка

22 августа 1800 года (Интерлюдия)

Денис Васильевич Давыдов хандрил. Зона его ответственности была чуть западнее Могилева, в лесах у Бобруйска, потому он сильно беспокоился, что так и не получится отличиться, показать свою удаль гусарскую. Того и гляди, что погонят русские войска француза в зад. И не выйдет у молодого и пылкого офицера разгромить абсолютно все базы французов, и перерезать их коммуникации, как мечтал Денис Васильевич.

Давыдов смотрел на початую бутылку вина и понимал, что не хочет пить. Не хочет он и спать, прогулки по почти дикому лесу уже не приносят никакого вдохновения. Даже гитара мертвым грузом висит на стене деревянного сруба дома командира отряда.

Денис Васильевич вышел во двор, вдохнул лесного свежего воздуха, на мгновение хорошее настроение вернулось. Все же хорошо, когда после жары пройдет дождь и временно станет свежо и чуть прохладно. Однако, сплин догнал Давыдова и он направился к крынице, ключу, являвшемуся главным источником воды для почти что трех сотен воинов, и более трехсот коней.

Все партизанские отряды, которые русское командование оставляло на белорусских землях, заранее знали и своё месторасположение, количество домов, казарм, конюшен. Все строения были сооружены из сруба, но добротно и так, что можно было и зиму зимовать. Тут же собраны и магазины с провиантом, вооружением, фуражом. Подобные базы в обязательном порядке оборудовались, как минимум, двумя источниками воды. Благо, что в белорусских лесах достаточно мест, где можно найти чистейшую ключевую воду. Оставалось лишь только немного оборудовать подобные крыницы, и не отвлекаться на вопросы быта, а только лишь заниматься планирование, как эффективно бить врага. Ну и громить француза повсеместно.

— Ваше высокоблагородие, — обратился к Давыдову командир императорских стрелков Фёдор Никитич Потрашков.

— Ну, Федька, чего там! — просил Денис Васильевич, умываясь из кади с почти ледяной водой.

— Так, Багратион прошёл мимо нас, в ста верстах. Всё, нынче мы вольны делать всё, что пожелаем, — сказал Потрашков, хищно улыбаясь.

Давыдов исподлобья посмотрел на своего заместителя, и с лукавством спросил:

— А что мы собираемся делать?

— Так, знамо быть, ваше высокобогородие, грабить да бить французскую сволочь! — лихо отвечал Фёдор Никитич, который не меньше командира засиделся в лесной деревне, где и баб не было, чтобы как-то раскрасить быт.

— Прав ты, Федька! — воскликнул майор Денис Васильевич Давыдов. — Собирай, ротмистр, Военный Совет, да пригласи командира разведчиков. Решать будем, где больнее бить французскую сволочь!

Срочно собрать Военный Совет не получилось. Командир разведчиков, поручик Булынко, как только прознал, что русская армия прошла мимо Могилёва, в сторону Смоленска, сразу же лично отправился в те места, где в обязательном порядке должны пройти французы. Впустую бродить по лесу, когда врага ещё не было видно, и даже союзные войска, и те находились далеко на западе, обрыдло и разведчикам.

Могло сложиться впечатление, что весь отряд Давыдова — это пружина, которую сжали до предела, и теперь она готова резко распрямиться, и сделать всё, и даже больше, чтобы прославить себя и выполнить задачу.

— Начнём с младшего чина. Поручик Булынко, обскажете ваши соображения! — деловитым тоном сказал Денис Васильевич Давыдов.

— Предлагаю убить Мюрата. Я видел этого разукрашенного французского петуха, а их фуражиры сказали, что маршал Мюрат остановится в Осиповичах, — выдал завиральную идею Тарас Матвеевич Булынко.

Взоры четырех командиров направились в сторону поручика. Сперва все, включая Давыдова встретили смелое и даже, казалось, что безрассудное, предложение Булынко со скепсисом. Но после, уже через минуту молчания, Денис Васильевич разгладил проступающую щетину, сказал:

— Составляем план операции.

— Лихо, ваше высокоблагородие, — прокомментировал решение командира Федор Потрашков. — С превеликим удовольствием.

* * *

Бобруйск

22 августа 1800 года (Интерлюдия)

— Гражданин генерал, вы не можете мне приказывать! — в очередной раз полицейский подкомиссар Стефан Ванькович делал попытку отбиться от напора генерала Вандамма.

— Пошел прочь! У деревни Блошица на мой отряд напали крестьяне с вилами. Я выжгу здесь все, чтобы неповадно было. И что за поход без прибыли? — Доминик-Жозеф Рене Вандамм, дивизионный генерал, уже был готов и плетью отходить назойливого подкомиссара-поляка.

— Гражданин генерал, меня наделила полномочиями Бобруйская префектура, я заберу мародёров и предам их суду, — не унимался Ванькович. — Это наша земля, мсье, это Речь Посполитая!

— Уберите этого шляхтича… Возомнил себе! — сказал дивизионный генерал Вандамм и брезгливо махнул рукой.

Двое солдат сразу же взяли под руки Ваньковича и повели прочь. Генерал был столь раздражен, что мог бы и приказать расстрелять поляка прямо у стены Бобруйской крепости. Еще не успели обжить Бобруйск, еще взрывались подлые ловушки из бомб и веревок, а уже нарисовался гражданский, который требует отдать французских солдат под расстрел. Пусть даже это и выполнение приказа императора Наполеона.

— Бах! — прогремел очередной взрыв где-то в северной части Бобруйской крепости.

— Да сколько же это будет продолжаться? И схватили уже тех стрелков, что расстреливали моих офицеров? — кричал Вандамм.

— Мой генерал, одного стрелка и его помощника. Это он и стрелял, прячась в крепости и ее окрестностях, — сказал адъютант дивизионного генерала.

Глаза Доминика Вандамма округлились.

— Одного? Шестнадцать моих офицеров застрелил один стрелок, пусть и с помощником? Ко мне его привести, лично глаза выколю! — кричал генерал.

— Его помощник ушел, а стрелок, был ранен… Он отстреливался, а последним патроном выстрелил себе в сердце… Оружие со зрительной трубой унес помощник. Было организовано преследование, но русский скрылся в лесу, — потупив глаза говорил адъютант.

— Сколько человек подорвались на русских бомбах в крепости? — сквозь зубы процедил Вандамм.

— Не могу знать, но счет на десятки. Хитрое устройство этих бомб, — боязливо сказал адъютант.

Неожиданно для дивизионного генерала Вандамма, русские с крепости ушли. Ему было предписано обложить Бобруйскую крепость и начать лишь одной его дивизией осадные действие. Точнее, следовало бы сказать, что русские почти ушли. Больших воинских контингентов в крепости не осталось, десять тысяч её защитников оттянулись в сторону Могилёва, но французам все равно сходу зайти на территорию крепости не дали.

Сотня стрелков, из которых десять были с новейшими русскими винтовками с прикреплёнными на них зрительными трубами, создавали впечатление, будто бы в крепости оставалось не менее тысячи защитников. Так что французы и частью испанцы, стали решать, стоит ли начинать штурм, или же и та тысяча русских способна удержать крепость.

Три дня понадобилось Вандамму и командующему Вторым корпусом маршалу Мюрату, чтобы понять: крепость защищает всего-то сотня человек. Просто защитники делают свою работу настолько умело и используют такое вооружение, что способны заменить тысячу хорошо обученных бойцов. Когда же генерал Доминик Вандамм двинул свою дивизию, а также приданные к ней семь испанских батальонов, случилось то, что можно было бы назвать катастрофой.

Как обычно, батальоны вели в бой офицеры, находящиеся либо впереди построений солдат, либо сбоку, но никак не прячась за солдатские спины. Ещё за пять сотен метров от первого крепостного бастиона, невероятно точными выстрелами, защитники крепости занялись уничтожением не солдат, а именно офицеров. На подходе к первому укреплению крепости, которое было в виде равелина, больше половины французских и испанских офицеров были уже убиты или ранены. Немало унтер-офицеров также получили свои пули. А после всё резко закончилось. Никто не стрелял, оставшиеся офицеры наводили порядок в оказавшихся без командования батальонах.

Казалось, что защитники ушли. Отряды польских уланов начали шерстить округу в поисках тех самых стрелков, чтобы покарать русских за дерзость и подлость. Ведь убивать только лишь офицеров — это варварский способ войны. Кому-то из польских комбатантов даже удавалось встать на след русских стрелков, но точные выстрелы, в том числе и с передвижных карронад, быстро остудили горячие польские головы, и уланы уже не так рьяно искали тех, кто укрылся в лесу.

Крепость была взята, генерал Вандамм уже думал, как составлять реляцию, чтобы в меньшей степени себя опозорить. Но тогда когда начались взрывы. Двери, даже окна, частично и мебель — всё было заминировано. Русские использовали доселе неизвестные французам системы гранат, которые, пусть и замедлением в десять секунд, но неизменно взрывались, редко убивая, но часто калеча французских и испанских солдат. Ведь крепость сразу же наводнили оккупанты, не ожидая подлости, никто не стал исследовать помещения на предмет минирования.

— Гражданин генерал, — в кабинет Вандамма зашёл знакомый дивизионному генералу адъютант Маршала Мюрата. — Вам предписание командующего вторым корпусом в срочном порядке выдвинуться в направлении Рогачева. Вы должны спешно, с уланами и преданными вам кирасирами, отправятся к маршалу. В крепости остается гарнизон в один батальон и путь это будут легкораненые.

— В чём спешка, любезный Гийом? — спросил Вандамм, первым делом предполагая, что его ждёт выволочка за то, что генерал открыто потворствует грабежу, насилию и мародерству.

— Лишь только из-за нашей с вами дружбы, любезный Доминик, я могу высказать свои догадки, зачем вы понадобились маршалу, — сказал Гиём Ловаль.

— И? Отчего же вы не говорите? — с некоторым недоумением спросил Ван Дамм.

— Оттого, что вы мне ещё в прошлый раз задолжали, — с укоризной отвечал адъютант Мюрата. — Разве же я не полезен вам? Платите!

С трудом сдерживая недовольство и гнев Доминик Вандамм встал со своего стула, отправился искать собственного адъютанта, который пошёл прогонять прочь представителя префектуры.

Император Наполеон Бонапарт частично сдерживал своё обещание, данное полякам в том, что вся территория, ранее входящая до 1772 года в состав Речь Посполитой, будет вновь отдана польским элитам. Правда, была небольшая оговорка, что ещё должна закончить свою работу комиссия, уполномоченная разъяснить вопрос о Великом Княжестве Литовском. Впрочем, и те, кто ждал возрождения Речи Посполитой, и другие, кто думал о создании Великого Княжества Литовского, на самом деле, не имели никаких шансов на то, чтобы возродить свою государственность.

Наполеон обещал и русским, что отменит крепостное право, что помещики получат такие выплаты при этом, что смогут купить вдвое больше земли и нанять своих же крестьян. Говорить то, что хотят слышать любые политические силы — это та тактика, что была взята на вооружение Наполеоном. Вот только император имел одну цель — это разбить русскую армию и после диктовать условия русскому царю. А какие это будут условия — дело будущего.

Однако префектуры, которые создавались сразу же после занятия союзниками городов и местечек земель бывшей Речи Посполитой практически всегда возглавлялись поляками. Более того, им было разрешено указывать французским войскам на эпизоды мародёрства, насилия и прочего проявления нарушений дисциплины в армии Наполеона. Разрешение такое было получено, однако чёткого приказа подчиняться префектурам всем командующим корпусами и дивизиями не последовало, что давало возможность французским генералам даже арестовывать любых комиссаров и префектов.

Через некоторое время генерал Вандамм вернулся к адъютанту Мюрата, а за спиной дивизионного генерала стоял солдат, который держал увесистый сундук.

— Русских рублей десять тысяч серебром. Это моя плата и за прошлое, и за настоящее, — с раздражением в голосе сказал генерал.

— Вам, мой любезный друг, было бы неплохо оставаться чуть более щедрым. В конце концов, маршал далеко не всё знает о ваших делах, и о разорённых и спаленных уже двенадцати… Или большего числа деревень, которых не досчитаются помещики? Вы вообще знаете, что в ответ на ваши действия все крестьяне из округи ушли в леса, забрав с собой и припасы. Это мужичье уже начало нападать на наших фуражиров. Нам разве мало того, что в этих литовских лесах большое количество русских отрядов? — отчитывал дивизионного генерала Гийом Лаваль.

Дивизионный генерал Доминик Вандамм стоял, словно в рот воды набравший. После того, как императору Бонапарту взбрело в голову действовать на землях Российской империи не как завоеватель, а как освободитель, становится сложно. Ну не хотят те же крестьяне отдавать французской армии скот и зерно. Так что, упрашивать что ли? Вандамм считал, что его солдаты имеют право и какой девице подол задрать и питаться свежим мясом. А как иначе поступать с этими варварами, живущими в устарелой рабской парадигме почитания царя. При этом, как-то не замечалось то, что почитание императора Наполеона не так чтобы и отличалось от того, как русские относятся к своему царю.

Когда русская пресса, православная церковь, сами офицеры российской армии — все они говорят о Наполеоне, как об Антихристе, Бонапарт решил пробовать выстраивать стратегию от обратного. Он назвал Антихристом императора Павла, заигрывая максимально и с крестьянами, и с помещиками, обещая, что угодно, только бы то партизанское движение, которое развивается на востоке бывших земель Речи Посполитой, пошло на спад.

Вот только огромная, казалось, что и дисциплинированная, армия во главе с французским императором, как только вступила на русские земли, сразу же стала морально разлагаться. Странным образом, когда русские стараются вывезти с белорусских земель все, что можно, частью даже людей, не говоря уже о важном имуществе, при этом они постоянно оставляют алкогольные напитки. Это становится существенной проблемой для всех наполеоновских войск. Ведь бочку с водкой или даже с абсентом, часто можно обнаружить на дороге, по пути следования французских войск. И в батальонах у тех офицеров, которые чуть меньше следят за своим личным составом, начинается повальное пьянство.

Именно об этом и рассказывал адъютант маршала Мюрата. Кто-то из верных сподвижников императора посчитал, что дивизия дивизионного генерала Вандамма более всего пригодится на дорогах, где начинают бесчинствовать русские лесные отряды. Кроме того, дивизионному генералу должно предписано собирать все отставшие воинские части, объединяя их сперва в дивизию Вандамма, а после, если соберётся более двух дивизий, и в корпус.

— И всеми этими силами я буду воевать с лесными отрядами и с мужиками? — возмущался генерал. — Почему я?

— Так и быть, любезный друг, я не потребую от вас дополнительной платы. Но скажу: маршал считает, что вы один из немногих генералов, которые вовсе не боятся запятнать себя в любой грязи. Насилие и мародёрство, возглавляемое вами, тому доказательство. Тут же война должна быть подлой, под стать тем варварам, которые нам противостоят, — сказал Лаваль.

— Если бы я сам не возглавил это, все те реквизиции имущества и воспитание почтения к Франции у местных дикарей… — кричал Ван Дам, посчитавший свою честь уязвлённой. — То я уже давно лишился бы дивизии. Повальное пьянство, дезертирство, бандитизм, даже уход к лесным русским отрядам — это становится нормой. Но не у меня в дивизии дезертиров почти нет! Я позволяю своим солдатам мстить. И они остаются со мной. За всё время у меня даже испанцев дезертировало не больше двух сотен.

— Ну, будет вам! — выставив руки вперёд, с ухмылкой сказал адъютант маршала Мурата. — Отдайте пока приказ изготовиться на выход? Вас ждет маршал.

— Да, мы можем выходить хоть и через тридцать минут. С нами пойдёт два полка уланов. Кирасиры присоединятся после. У них кони нуждаются в отдыхе, — состроив обиженное выражение лица, говорил дивизионный генерал.

Гийом Лаваль был уже третьим адъютантом маршала Мюрата. Два предыдущих с честью положили свои жизни, прикрывая своего командира. Ранее Гийому не удавалось выйти на столь высокий уровень, но сын лавочника, будучи от природы весьма одарённым, а также успевший сразу после начала революции отучиться, оставаясь умеренным революционером, он шёл к своей цели хитростью и с упорством. Вот и сейчас, будучи адъютантом маршала, Гийом Лаваль сумел организовать весьма прибыльный заработок, получаемый от командующих дивизиями. Он продавал информацию за весьма существенные деньги. Порой прикрывал преступления. Мюрат был слишком увлечен войной, потому любая административная работа претила маршалу и он стремился спихнуть ее. Ну а Лаваль делал все, чтобы по пустякам не отвлекать Мюрата.

Впрочем, эти самые командующие не оставались нищими. Русские увозили имущество, но лишь тех помещиков, которые согласились уехать. На белорусских землях оставалось немалое число той шляхты и даже русских дворян, которые тайком всё ещё лелеяли надежду, что вполне реально воссоздать Речь Посполитую. Порой, были и такие русские упёртые помещики, которые считали, что приход французов, этих замечательных цивилизованных людей, никоим образом не повлияет на их хозяйство. Таких русское командование оставляло, не вынуждало эвакуироваться, иногда лишь в поместьях реквизировали коней, телеги, поджигали амбары с хлебом, чтобы подобные предатели не могли кормить армию Наполеона.

Вандамм не стал терять время и быстро направился в сторону, где должен был находиться Мюрат. Уже через четыре часа довольно скорого хода показались войска авангарда корпуса Мюрата. Маршал, на самом деле, шёл достаточно близко около Бобруйска, направляясь в сторону Рогачёва.

Ничего особенного. Колоны солдат, впереди шел сам маршал в окружении сотни кирасир, а так же с не менее чем двумя полками польских жовнеров.

Но тут, как успел рассмотреть в зрительную трубу Вандамм, кавалерия пришла в движение и стала изготавливаться к атаке. Более того, отряд в не менее чем пять сотен польских улан стали набирать разгон для удара.

— Бах, бах, бах! — неожиданно послышались пушечные выстрелы.

Им вторила частая стрельба из ружей.

— Что случилось? — спросил генерал Вандамм у скакавшего рядом адъютанта Мурата.

— Знать бы ещё, — в миг вся спесь и уверенность покинули лицо адъютанта маршала.

— Но русские должны быть далеко на востоке!

Глава 13

Глава 13

Вблизи Рогачева Моголевской губернии.

22 августа 1800 года (Интерлюдия)

— Ваше высокоблагородие, давайте ударим! — умоляющим голосом просил Потрашков.

Денис Васильевич сомневался. Вот не верил он в то, что можно так, внаглую, ударить по французу, после чего спокойно уйти. Ведь, где это слыхано, чтобы отряд в триста бойцов нападал практически на два полка, которые слегка вышли вперед, опередив остальной авангард корпуса Мюрата на четыре-пять вёрст.

— Места мы знаем. Тропы проверили. Мы точно знаем, куда уходить сразу после удара. В лесу выставим заслоны, никто не войдёт в лес! — продолжали убеждать Давыдова.

— Раньше, братцы, думал, что нет в мире более лихих и сумасбродных воинов, чем русские гусары. А нынче вижу, есть. Это русские стрелки, — усмехаясь сказал Давыдов.

Да ему и самому хотелось вот так, в наглую, ударить по супостату, показать, что француз не может ходить по русской земле широко и весело шагая, что каждая кочка, каждое деревце может стрелять и убивать слуг Антихриста Наполеона. Но и другого не хотел Денис Васильевич. Что же он за командир будет, если в первом же в бою положит всех своих воинов? Некоторым образом на принятие решения давила ответственность, а также и то, что ему, еще молодому офицеру, доверили большое дело. Вот теперь он понимает, насколько это действительно большое и великое дело.

— Готовьте засаду, раскидывайте чеснок, рогатки, ставьте проволоку. Чтобы по всем правилам, кабы никакая погоня за нами не смогла угнаться! — сказал майор Давыдов и несколько обречённо махнул рукой.

Всему отряду пришлось откатиться ещё на десять вёрст в предполагаемом направлении движения неприятеля. Все, за малым исключением передового отряда, стали копать ямы, готовить ловушки, раскидывать железный чеснок, натягивать проволоку. Меткие стрелки стали оборудовать себе позиции для ведения огня.

— Готово. Аккурат через полчаса французы будут, — сказал Фёдор Потрашков вытирая пот со лба, когда основные приготовления были завершены.

Место было выбрано на опушке леса. Пришлось лишь один раз спрятаться всем бойцам, на время превратившихся в инженеров и строителей, когда мимо проходил разъезд уланов, лениво совершая разведку.

Французы прекрасно знали, что основные силы армии Суворова уже находятся в районе Орши, где они должны были соединиться с войсками Багратиона. Русские на удивление очень быстро перемещались, французы за ними не успевали. Так что не было никаких предпосылок опасаться, что сейчас может произойти атака. И до сегодняшнего дня лесные отряды нападали только на коммуникации, но всегда опасались связываться с крупными силами армии Наполеона.

Вот показался передовой отряд французов. Как и докладывала разведка, сам маршал Мюрат шел во главе своего корпуса, демонстрируя свою смелость и решимость. Именно наличие маршала в авангарде корпуса и склонило чашу весов при принятии решения в пользу атаки.

— За Царя и Отечество! — прокричал Давыдов, и двести пятьдесят сабель засверкали в лучах дневного света.

Гусары быстро набирали скорость. Они видели, как их оппоненты, не менее трехсот кирасир стали спешно готовиться к отражению атаки. Вперёд, еще ранее гусар, на позиции перед невидимой в высокой траве, выехали три тачанки, метрах в двухстах от опушки леса телеги с корронадами остановились, их расчёты начали готовить орудие к выстрелу. Атака русских гусар казалась верхом безрассудства. Уже были готовы дать им отпор, французские кирасиры с ухмылками изготовились погнать глупых варваров прочь. Конечно, заряжали свои ружья и спешившиеся французские драгуны. И пусть их было мало, но все верили, что хватило бы и пятидесяти кирасир, чтобы разогнать кучку обезумевших московитов. Вот только никакой рубки Давыдов не предполагал. Он, не достигнув метров ста до неприятеля, разрядил револьвер, и развернул свои две сотни, погнал их прочь, обратно в лес.

Что именно повлияло на то, что и уланы, спешно присоединившиеся к отражению русской атаки, и кирасиры, уже набравшие скорость, рванули за наглыми русскими, было не понять. Вероятно, что настолько французы с поляками были злыми на лесные русские отряды, что при виде гусар, вышедших из леса, рванули мстить за многие свои беды. Или же иное повлияло, например, плохое знание степной тактики с ложными отступлениями, но конная франко-польская лавина направилась к лесу.

И все выглядело так, что французам удастся настигнуть русских, как вдруг…

Гусары порскнули в разные стороны, открывая для взора наступающих франко-польских кавалеристов несколько тяжелых телег.

— Бах! Бах! — раздались выстрелы карронад, выкашивающие первые ряды конных врага.

Часто зазвучали ружейные выстрелы. Стрелки заранее организовали себе огневые точки и теперь работали с двухсот шагов, но чуть сбоку, выбивая не только офицеров, но и тех вражеских всадников, которые могут создать препятствие своим товарищам, скачущим сзади. А колючая проволока стала истинным бедствием для вражеских лошадей. Началась свалка, выйти из которой было крайне сложно. Кони топтали своих наездников, взбрыкивали, падали сами.

— Всиу! — двадцать три ракеты устремились по скоплению врага, прямо туда, где находился командующий корпусом маршал Мюрат.

Гусары не стали терять динамики разгона, а, как и было запланировано, они развернулись и вновь устремились на врага, прямо в сторону опешивших от разрывов ракет передовых отрядов французского авангарда. Враг ошибся… Причем дважды: первый раз, когда сам маршал Мюрат, показывая свою лихость, шел впереди всех своих колон; второй раз, когда решил, что можно разбить наглых русских всего-то превосходящими втрое силами кавалерии. Французы не брали в расчет ракеты, как и карронады. Хотя последние, наверняка, должны были применять другие русские партизаны. А вот ракеты почти все предполагалось использовать для решительного сражения, потому лесные отряды ранее еще никогда не производили ракетные залпы.

— Вперед! — кричал Денис Давыдов, понимая, что у него только один шанс сделать что-то по истине великое.

Сейчас, когда французы были в смятении, когда на их пути возникла до до конца не понятная сила, еще не все осознали, что колючая проволока мешает проходу, вражеская кавалерия оказывалась в стороне от гусар Давыдова и сейчас методично выбивалась, а из земли «вырастали» еще и зубья, мешавшие кавалерии врага устремляться вперед. У Давыдова появилась возможность атаковать самого Мюрата.

— Бах! Бах! — звучали выстрелы.

Гусары поливали противников из револьверов, в ответ прозвучали разрозненные выстрелы от французов, не ожидавших такой прыти от русских. Давыдов слышал свист пролетающих пуль, понимал, что он сегодня недосчитается многих своих братьев по оружию, но он не собирался сворачивать. Между тем, рядом с группой генералов не было более солдат с ружьями, а те, кто уже произвел выстрел, успевали только выставить свои штыки в сторону русских гусар. Подобие каре получилось только вокруг раненного маршала, но частые выстрелы с револьверов выкашивали бреши у солдатского неплотного построения.

Давыдов использовал тактику, которую можно было бы сравнить с той, что применял адмирал Ушаков. Сам майор Денис Васильевич с отрядом из сотни гусар устремлялся вперед, а в это время остальные русские кавалеристы «отсекали» французов от основной сотни, завязывая бои по флангам. В то же время, продолжался разгром французской кавалерии, где меткие и грамотные стрелки выбивали польских улан и французских кавалеристов таким образом, чтобы создавать заторы, не давая врагу возможности организованного выхода из боя.

А следом начался сущий ад для вражеской кавалерии, и без того погрязшей в безумии. Загорелись канавки с горючей жидкостью, которые были по всему тому месту, где франко-польские кавалеристы уже не стремились атаковать, а пробовали выйти из боя. Ржание коней, стоны людей — все зловещие, адские звуки боя усилились в разы.

— На! Руби! Братцы руби! — кричал Давыдов, находясь на острие атаки.

Уже было понятно, что в ноге у майора застряла пуля, но командир рвался вперед. И вот он… Мюрат, не узнать которого просто невозможно, настолько пестро и с перьями любил этот маршал одеваться. Но… спрыгнуть нет мочи, раненая нога и уже хуже получается управлять лошадью.

— Поручик Лосев! — увидев своего подчиненного, закричал на разрыв голосовых связок Давыдов. — Ко мне! Взять к себе маршала. Всем прикрывать поручика!

Русские воины погибали, уже набирал разгон для атаки большой отряд польских уланов. Это генерал Вандамм спешил на помощь маршалу, наконец, разобравшись, что к чему.

— Эх… Братцы, кто может, вперед! Отсекаем от командира француза! — кричал Федор Потрашков, подымая стрелков в атаку.

Да, бессмысленно, если только не иметь шанса взять маршала. В бинокль Федор видел, что Мюрату уже дали по голове, чтобы не трепыхался, перекинули через коня и горстка гусар направилась с ним к лесу. Но метров шестьсот впереди, получиться ли дотянуть Давыдову? А гусары погибали, сдерживали озверевших французов, в прямом смысле подставляясь под сабли, но не давая организовать массовой погони. Вот только кони уже подустали, а лошадь, на которой и везли маршала, и вовсе была вынуждена нести на себе двух человек. Потому по ней и ровнялись гусары.

— Стреляй на ходу по лошадям! — кричал Потрашков, стреляя на бегу из своего ружья.

Стрелки знали, как бить, они вновь устраивали заторы, не давали полякам нагнать русских гусар. Да и кони у преследователей все же, не свежие, как никак, но почти полудневной переход совершили.

— Стоять! Распределить цели! Быть готовым убегать! Прикрывает второй и третий десяток! — раздавал команды Потрашков.

— Всиу! — в небе раздался свист множества ракет.

— Всем отход! — закричал командир стрелков. — Нынче француза остудят и без нас.

Это была последний приказ Федора Потрашкова. Так бывает… Своя же ракета накрыла и его и весь первый десяток стрелков. Но командир успел дать приказ на отступление. И, если бы удар ракетами не был комбинированным, с применением и зажигательной смеси и с кассетами поражающих элементов, то выжили бы стрелки, а так…

Стена из огня выросла перед поляками, которых вел в бой Вандамм. Он намерено чуть отстал перед столкновением, пусть и с горсткой оставшихся русских гусар и стрелков. Трусость спасла генерала. Он смог, пусть и не без труда, но остановить свою лошадь, когда впереди стали прилетать множество ракет. А русские уже ушли в лес.

Именно Вандамм, так как вся свита маршала Мюрата была перебита, взял на себя обязательство организовать погоню. Сотни французских солдат вошли в лес, когда в нем скрылись остатки русских лесных мстителей. Лес прочесывался и то там, то здесь, но раздавались и взрывы и стрельба. Было быстро определено, как именно уходили тяжелые телеги, их даже нагнали, но… Русские устроили засаду и выкосили еще не менее сотни французов.

Давыдов же не стал возвращаться на Базу. Он послал туда вестовых, чтобы те два десятка бойцов, что оставлены для охраны партизанской заимки, готовили к вывозу все, что только можно. Только командование отрядом знало, где находится третья, резервная База, хуже всего оборудованная, но более иных спрятанная в лесной чащи. В самом крайнем случае можно было туда отправиться. Но разве не крайний случай, что почти половина отряда полегла?

Но самое главное — Мюрат, раненный только в ногу, был у Давыдова.

* * *

Петербург.

22 августа 1800 года

— Что это? — потрясал бумагами перед моим лицом государь. — Вам есть что ответить? Наше бесславное отступление в этих бумагах?

Я молчал и смотрел на императора. Он же обо всем знает и должен понимать, что это за бумаги держит в руках. Да и само по себе обвинение меня в государственной измене выполнено более чем топорно. Я знал, что нечто готовится и думал переиграть своих недоброжелателей, сработать, так сказать «на противоходе». Они, эти недоброжелатели, идут обвинять меня, ну а я предоставляю на них компромат.

Но пришлось свои планы менять. Как не говори, что черное — белое, оно белым не будет. Общественность возмущена тем, что Наполеону не дают отпор. Попытки вразумить людей производились. В газетах то и дело, но появлялись сравнительные таблицы численности армий. Казалось, что такая наглядность должна вразумить, ведь по всем статьям Наполеон вел в Россию армию, превышающую в разы те силы, что мы можем противопоставить. Использовался нарратив, что нам приходится воевать еще и с турками, что Австрия выдерживает, скорее, воинственный нейтралитет, что Пруссия предала.

Однако, последние победы над Османской империей с теми реляциями, что слались с мест сражений еще при Екатерине, приучили людей думать, что сотня русских воинов лихо и непринужденно бьет тысячи турок. Победа над шведами, лихой поход Суворова в Северной Италии… Все это выглядело так, что сейчас имеет место чуть ли не предательство, иначе ничем другим люди не объясняют, казалось что триумфальное шествие Наполеона по русским землям.

Сейчас в руках императора были множественные обвинительные доносы на меня, что в последнее время сыплются, как из Рога Изобилия. Я имел возможности сделать так, чтобы император их не видел, но я не играл против государя, оставлять его в неведении не собирался.

Как только Наполеон пересёк границу Российской империи, на меня начали отовсюду сыпаться обвинения. То, что наша армия топчется на месте на турецком фронте, и все еще не взяла Стамбул. Что против Наполеона ничего не делаем, а вовсе трусливо отступаем. Все эти нарративы начали использовать мои недоброжелатели, коих оказалась больше, чем я предполагал.

Если раньше главным моим критиком был лишь только Растопчин, то сейчас к нему прибавился ещё и Николай Петрович Румянцев. Неблагодарный Кочубей в этой же компании затесался. Он желая заручиться политическим весом на фоне хайпа против меня, также начал говорить, что, видите ли, предупреждал меня, что он был против такой скифской тактики, которую мы применяем, и всё прочее в этом же духе.

Я сопротивлялся. Через статьи в газетах, где в пафосной форме объяснялись условия и возможности применения тактики выжженной земли, ее преимущества перед противником, который и шапками закидать может. Однако, оказалось, что я несколько недооценил своих противников. Более того, англичане, которые вновь вернулись в политическую жизнь России, моментально начали играть против меня. Была у меня встреча со Смиттом, шпионом Англии, он получил недвусмысленное предупреждение. Может сейчас чуть угомонятся.

Сперва все эти обвинения были неловкими, лишь только пробой пера. Но после начали появляться какие-то помещики, которые жаловались через прессу государю, что их земли сейчас оккупированы французами, и что они настолько верили в Россию, что забыли о своих польских корнях, а теперь России их предала. Это неплохо так било по общественному сознанию.

— Вы обещали мне победу! Я доверился вам! — кричал Павел Петрович, умело играя на публику.

У меня в руках был компромат на всех тех, кто против меня посмел открыть рот. Однако, если я начну сейчас его публиковать, то это может возыметь и обратный эффект. На фоне общего негодования всего русского общества, что русская армия вступает, мои попытки оправдаться могут казаться жалкими. Вместе с тем, государь будет осведомлен о делах ряда его подданных.

Было ли мне обидно? Не без этого. Но тут нужно было делать выбор: либо я государственный человек, который готов пожертвовать многим во имя общего дела, либо я самовлюблённый чиновник, который будет держаться за своё кресло всеми руками и ногами, или даже зубами.

— Я отстраняю вас от всех дел! — казалось, что в неистовстве кричал государь.

— Я смиренно принимаю опалу. Прошу разрешить мне отбыть к войскам, дабы доказать своим примером верность Престолу и Отечеству! — сказал я, а Павел Петровича округлил глаза.

Да, моё прошение было не по плану. Но я уже продумал стратегию, по которой смогу вернуть свой образ честного и дальновидного политика. Более того, на утверждение государя уже была положена бумага по созданию особой дивизии, но не был предложен ее командующий. Теперь у императора должно сложиться в голове, что именно я задумал еще загодя.

Вот-вот начнётся грандиозное положение под Смоленском. Более того, уже готова дополнительная армия, расположенная под Киевом, Ровно и другими городами Малороссии. Если разгром Наполеона под Смоленском будут связывать с моим именем, то я вернусь в Петербург с триумфом. А если же, мы проиграем сражение под Смоленском… То крах ожидает не только меня, — это крах всей России.

— Вы, господин Сперанский, являетесь генерал-лейтенантом. Хотите отправиться на войну? Отправляйтесь туда в чине генерал-майора! Большее я вам не доверю. Более вы не Глава Комитета Министров, — выкрикнул Император, потом резко развернулся, и ушёл, не указав на то, что я лишаюсь еще и должности канцлера.

Я видел эти злорадные лица. Как же они сейчас радуются и моему понижению в чине и тому, что я отправляюсь из Петербурга. Пусть порадуются. Уверен, что это ненадолго.

Я, с гордо поднятым подбородком, покидал Тронный зал ещё до конца так и не обустроенного Михайловского замка. Хотя, именно Тронный зал был поистине величественным, не уступавший таковому и в Царском Селе.

Вслед мне раздавались шепотки. Я прекрасно запоминал всех тех, кто решил, что раненого льва можно добивать. Да, меня не так давно начали называть «львом». Просто из своей усадьбы в Петербурге я не только не убрал, оставшихся мне в наследство от Безбородко статуй этих животных, но и заказал двух новых, отлитых в бронзе, метра два в холке каждый.

Я направлялся в свой кабинет, чтобы забрать кое-какие документы, которые уже заранее сложил. Я был готов к сегодняшнему разносу, более того, именно я пригласил представителей прессы, чтобы они воочию увидели императорских гнев против Сперанского.

— Государь вас ожидает, — сообщил мне лакей, когда я подходил к собственному кабинету в Михайловском замке.

Дверь распахнулась, в моём шикарном кресле восседал невысокого роста, в последнее время слегка похудевший, с неизменно курносым носом, самодержец всероссийский Павел I.

— Не сильно ли я вас, Михаил Михайлович? — игриво спрашивал император.

— Что вы, ваше императорское величество, в самый раз! — улыбаясь, отвечал я.

— Вы не перестаёте меня удивлять, господин Сперанский. А если вас на войне убьют? Или же я, в угоду общественности всё же окончательно лишу вас всех титулов и назначений? — с лукавым прищуром говорил государь.

— Воля ваша и Господа Бога. Ваша воля, государь, сохранить мне положение после разгрома Наполеона, воля Господа Бога оставить мне жизнь, — я серьёзно и решительно посмотрел на императора. — Ваше императорское величество, я понимаю, что лишнее напоминание о моей просьбе может оказаться неуместным. Но я прошу вас, если вдруг со мной что-то либо случится, позаботиться о моей семье и о моих детях.

— Ваши слова, действительно, неуместны. А нашему отечеству и мне необходимы будут достойные люди. Уверен, что из ваших детей получатся достойные высоких чинов и положения люди. Я лично займусь их будущем. Но вы обязательно выживете! — сказал Император.

Когда ситуация с обвинениями перевалила за тот рубеж, который я уже не мог парировать, именно в моей голове созрел план. Дело в том, что уже начали раздаваться и некоторые, пускай очень тихие, кулуарные, в салонах, но недовольства императором. Это же я числился в первых любимчиках Павла, если меня не трогают, значит и сам государь в чем-то не прав. Более того, то правительство, которое было мною собрано, лишь только с незначительными изменениями просуществовало уже достаточно серьёзный срок. Это показатель. Значит, что государь разделяет мою политику.

Так что я посчитал нужным, в некотором роде, принести себя в жертву, во имя того, чтобы государь всё равно оставался на вершине общественного почитания.

Ещё раньше я прекрасно понимал, что понадобится некий «козёл отпущения», на которого нужно будет спихнуть первые неудачи войны. Я даже погрешил на то, чтобы подобным человеком назначить Барклая-де-Толи. Вот только фигура начальника Генерального Штаба была всё же столь незначительной в понимании иных вельмож, что его просто не принимали всерьёз. Считали, что Барклай никто иной, как креатура Сперанского, то есть меня, и выполняет лишь только мои приказы и распоряжения. Ибо, как считали многие, невозможно давать врагу ни пяди своей земли на разграбление. И подобный подход никогда не одобрил ни один достойный муж, если он не под контролем иного, получается, что недостойного.

— Вы возьмёте под командование своих стрелков, частью казаков, а также калмыков. Вы хотели Дикий полк из кавказских горцев? Попробуйте и с ним совладать. Итого у вас получится усиленная дивизия, но никак не корпус. Отсюда и понижение в чине, но как вы понимаете всё это временно, — говорил император, будто винился передо мной.

У меня даже складывалось некоторое ощущение, что он каким-то образом оправдывается. На самом деле, в мою защиту нашлось очень немало голосов. Если не считать дочерей императора, которые поголовно стали говорить в мою защиту, не считать того письма, которое прислал Александр Васильевич Суворов в мою поддержку, то громче всех кричал Юсупов.

От чего же было ему не кричать, если его не столь значительное вложение в Русскую Американскую Компанию буквально за два с половиной года превратились в три миллиона дохода. Кричали в мою пользу и князья Куракины. Эти и вовсе ожидали, что если я свергнусь с Олимпа, то они могут отправиться сразу в Царство Аида, то есть безвылазно в свои поместья — это ещё в лучшем случае.

— Вот, государь, — я положил папки на стол.

— Всё же решили показать мне всю ту грязь, что скопили на ваших недоброжелателей? — спрашивал император.

— Если позволите вам посоветовать, Ваше Величество, то не используйте это сразу. А также все покорнейший прошу вас: батальон стрелков, как и Лейб-Казачий полк пусть остаётся всегда подле вас. Тут, — я указал на небольшую папку среди прочих. — Сведения о том, как две недели назад была разгромлена шпионская агентурная сеть Наполеона в России, представители которой были даже в Кронштадте.

Благодаря, в том числе, и преступному миру, удалось выявить сразу одиннадцать завербованных французами исполнителей. Почти все они уже мертвы, хотя одного я оставил. Просто это был человек, который когда то имел отношение к Растопчину. Прямых доказательств того, что мой главный оппонент является французским шпионом, не было, но в бумагах указывалось на то, что некий француз, бежавший когда-то от революции в Россию, периодически бывал на обедах у Председателя Государственного Совета.

Других пришлось убить по той причине, что у них обнаружились бумаги против меня. Французы рассчитывали на то, что начнут игру против всего Комитета Министров, расстраивая управление страной. Конечно, это всё было подделка. Не выдерживало критики указание на то, что я, якобы, отдавал приказы на диверсии на русских военных производствах. Но и такие бумаги не должны были попасть на стол к императору, либо к моим недоброжелателям. Да — это чушь несусветная. Однако, если грамотно подать информацию в газетах, которые окончательно так и не удалось взять под полный свой контроль, то на меня могли бы очень сильно надавить. А там и до ссылки в какую-нибудь глухомань недалеко. И повторил бы я тогда путь того Сперанского, в теле которого нынче нахожусь. Так что, если нет возможности бороться с проблемой, я посчитал за нужное самостоятельно создать себе проблему, чтобы держать ситуацию под контролем.

— Всё, Михаил Михайлович, я должен идти и дальше бранить вас. Вы же не обессудьте, — сказал государь, подошёл ко мне, неожиданно, обнял, после чего спешно вышел из кабинета.

Я также не медлил. Люди хотят увидеть окончательную часть спектакля, так нельзя их разочаровывать. Пускай все смотрят, как я сажусь в карету, и спешно покидаю Петербург.

Всё уже было готово к моему отъезду, а семья покинула столицу и ещё до того момента, когда мои люди, тихо, без лишнего шума уничтожали агентурную сеть французов. Всё оружие, большая часть моих людей, все мы покидали Петербург. Мне даже было в некотором роде боязно оставлять императора наедине с этими гиенами. Но, как это не странно, но мой отъезд как раз-таки в большей степени спасал государя от пересудов. Что же до заговора, то и прививка от него действовала, элиты боялись повторения прошлогоднего мартовского разгрома. Ну и для того, чтобы организовать заговор нужно время и связь с Александром, что сильно затруднено, так как он под присмотром. Кроме того, русское общество сейчас патриотично, как никогда и мало кому в голову придет желание расшатывать страну.

Сколько я в своих мыслях не критиковал политику Александра I, который нынче прибывает в Сибири, но пришлось поступить ровным счётом, как и он в иной реальности. Тогда, чтобы успокоить общественность, император Александр пошёл на очень некрасивый шаг: он обрушил свой гнев на умницу Барклая-де-Толли, чтобы хоть как-то объяснить во многом катастрофичное отступление русской армии.

В этом варианте истории удалось избежать многих столкновений, которые могли бы стачивать русские войска. Более того, мы готовы встречать неприятеля далеко от Москвы. А случись катастрофа, так и Москва будет готова встретить француза. Кстати, одно из обвинений в мою сторону звучало как раз относительно Первопрестольной. Многих пугал тот факт, что Москву начинают укреплять, роются траншеи, выкладываются равелины, даже из Сибири, Казани, Нижнего Новгорода подтягивается артиллерия. В глазах общественности я был готов подпустить француза к Москве. Знали бы они…

Прохладный ночной ветерок, после душных помещений Михайловского дворца, приятно обдувал лицо, когда я, верхом на коне, чтобы точно все видели, что Сперанский покинул Петербург, удалялся на юг.

— Ждите, я скоро вернусь! — прокричал я, как только проехал последний пост, которыми обложили столицу.

Глава 14

Глава 14

Могилев

23 августа 1800 года (Интерлюдия).

Просторный дом, пожалуй, что и лучший в во всем Могилеве

— Немедленно отправляйтесь к русскому императору с письмом от меня! — кричал Наполеон Бонапарт. — Варвары, подлые скифы! Они должны принять то, что я предлагаю.

Шарль Талейран, казалось, не проявлял никаких эмоций, слушая императора. Министр иностранных дел Франции был умным человеком и прекрасно понимал, что сейчас спор с императором будет себе дороже. Но Талейран боялся того, что может с ним произойти в России. Уровень ненависти ко всем французам у русских столь высок, что по прибытию в Петербург, если и вовсе удастся туда добраться, министра иностранных дел Франции могут просто распять на центральной площади русской столицы.

— Не смейте отмалчиваться, министр! — требовал император. — Они не тронут вас, не посмеют. Даже варвары послов не трогают.

Наполеон Бонапарт уже две недели искал того русского, кому можно было бы поручить щекотливое дело — донести русскому императору послание о милости французского монарха начать мирные переговоры. Это можно было бы сделать, если в плен попался бы русский генерал, но у Наполеона были только русские майоры. Мало того, так они еще наотрез отказывались выступать посланниками от французского императора.

— Сами понимаете, что некому больше такое поручить. Мне уже дали слово, сам Суворов обещал, когда я послал к нему людей, что пропустит вас и даже даст сопровождение. Лишь этот упертый старик не хотел участвовать в мирном процессе, — тон французского императора смягчился. — Я достиг того, чего желал, я могу пойти на переговоры.

Шарль Талейран вновь сдержал свои эмоции. Он знал наверняка, что Наполеон лукавил. И министру не нравилось то, что его хотят использовать в темную, не объясняя всей подноготной появившегося, вдруг, рвения у Бонапарта явить милосердие и миролюбие.

Многое, если не все, на что рассчитывал император, не сработало. Бонапарт хотел разбить русскую армию в приграничных сражениях. Но русские не предоставили ему такой радости. Сперва русское отступление казалось трусостью, даже во французских газетах об этом обстоятельно писали, как о позорном для России факте. Мол, расчет был на то, что в лице московитов французы получат достойных противников, а тут… Бегут лишь от поступи французского солдата и от окрика французского офицера. Но сейчас все стало на свои места.

Оказалось, что самое слабое звено в прочной цепи наполеоновской армии — это логистика. По европейским дорогам, где уже так мало осталось лесов, ещё можно наладить логистические пути. Кроме всего прочего в Европе ещё значительно больше, чем в России, крупных поселений, цепи городков, где можно и войска располагать, и магазины создавать. Нужно же не так много, но и немало: где поселить солдата и офицера, как хранить припасы, помощь со стороны местных администраций, чтобы вовремя предоставили квартиры, дрова, указали, где лучшая вода.

Русские же просто разрушали, жгли те строения, которые можно было бы использовать под казармы или склады. Люди уходили, причем эвакуация началась сразу же после начала наступления наполеоновской армии. Не все, были те, кто отказывался уходить и с надеждой ждал европейскую армию. А также в Литве было слишком много леса, где вольготно чувствовали себя лесные разбойники, лишь по недоразумению одетые в воинскую форму.

— Ваше Величество, позволите ли высказать своё мнение? — спрашивал Талейран, дождавшись, когда схлынет очередная волна императорского негодования.

— Если оно будет противоположным моим желаниям, то не утруждайтесь, министр. Лишь исполните мою волю, — сказал Наполеон.

Талейран молчал. Он знал, что теперь император обязательно захочет послушать. Лишь только нужно немного времени, чтобы Бонапарт успокоиться и в нем проснулся интерес к разговору.

На самом деле, Наполеон Бонапарт обладал, казалось, железными нервами и выдержкой. Редко можно было увидеть его эмоции, если это только не касалось пока ещё горячо любимой им супруги Жозефины де Богарне. По ней он сходил с ума, несмотря на то, что женщин в постели Наполеона перебывало немало.

Но кроме женщин, император еще и самоутверждался через армию и войну. Он понимал, что является императором во-многом потому, что дает надежду французам, победы на поле боя и прославления Франции. Ну а еще… Завоевательные войны, по мнению Наполеона, должны приносить прибыль и даже кормить Францию. А в русской компании одни расходы. Это, между прочим, еще одна причина, почему Наполеон шел на Москву. В купеческой столице России можно было больше награбить.

Однако, то, что началось после того, как армия Наполеона пересекла границу Российской империи, сильно расшатало нервы французскому императору. Он ведь считал себя гением войны, тем , кто обязательно укажет Старику его несостоятельность. Под «стариком» Наполеон понимал светлейшего князя фельдмаршала Александра Васильевича Суворова-Италийского.

А ещё, во французских газетах наперебой писали, что русский главный полководец сильно переоценён, как и, в целом, русская армия. Если первоначально все говорили о трусливом бегстве, что русские, конечно же, подлые, то при наличии достаточно скудных сил, не могущих противостоять огромной наполеоновской армии, их тактика пока работает.

— Ну, говорите же! Не ради же развлечений я вызвал вас в расположение войск! — взяв себя в руки, сказал Наполеон Бонапарт.

— Не кажется ли вам, мессир, что предлагать мир пока рано? — с опаской, начал говорить министр иностранных дел Франции. — Нужно добиться сокрушающего поражения русских, ну и нашей великой победы. Нынешний император Павел значительно мудрее того, кем он ещё был пару лет назад. Он не станет упорствовать заключению мира, но его нужно подтолкнуть.

— Мы заняли всю Литву, я же предлагаю русским разделить её. Разве же это не великодушно с моей стороны? — сказал Наполеон. — Или русские собираются потерять Смоленск, а после и Москву? Так это уже поражение всей страны, если я войду в первую русскую столицу.

Император не стал озвучивать проблемы, которые существуют в его армии. Дезертирство набирает обороты, испанцы, получившие лишь незначительную выволочку от горстки русских стрелков в Бобруйске, начинают отказываться выполнять приказы. И принуждать их к этому — это либо тратить конечные людские ресурсы на охрану арестованных испанских солдат и офицеров, или плодить дезертирство среди испанцев. Решение могло быть простым — расстрелять всех бунтовщиков и отказников. Но как тогда на это среагирует испанский король?

Наполеон уже давно решил, что сразу после России, он обрушит всю свою мощь на Испанию. Эта страна, величие которое уже минуло, по мнению императора, не состоятельна, как самостоятельная держава. Но испанская компания, или государственный переворот в Испании, должны были случиться после победоносной русской компании. Иначе, того и гляди, испанцы откроют свои порты английскому экспедиционному корпусу.

Русская компания затягивалась. Не являясь глупцом, Наполеон понимал, что ещё полтора-два месяца, и начнутся холода. Его армия не приспособлена к зиме. А дороги, по которым могло бы обеспечиваться снабжение ещё и зимними вещами, в крайней степени небезопасны. Лесные разбойники слишком успешно воюют. Однако, именно сейчас нужно было выиграть немного времени, чтобы собрать всю армию в кулак и ударить.

— Сразу видно, что вы, господин министр, человек не военный. Мне нужно время. И просто просидеть здесь, в Могилёве, не попытавшись что-либо сделать, — это попросту потеря времени, — сказал Наполеон.

На самом деле, Талейран прекрасно догадался о том, зачем Наполеону нужна пауза. Великая армия французского императора растянулась на огромное расстояние. Главное преимущество Наполеона Бонапарта — огромная масса войск и артиллерии сильно нивелируется отставшими обозами. Так что недели три понадобится французской армии, чтобы собрать все свои силы в кулак, и уже тогда мощно ударить по смоленскому укреплённому району.

Вместе с тем, не только для того, чтобы сохранить лицо или выиграть время Наполеон предлагает переговоры. Своего рода, это политическая игра. Мол, я предлагал вам раньше договориться, вы отвергли предложение. После того, как случится поражение русских под Смоленском, можно будет посылать новое письмо русскому императору, с уже более жёсткими требованиями. И тогда русские могут пойти на переговоры, опасаясь захвата Москвы. А еще лучше, диктовать условия из Московского Кремля.

— Ваша воля будет выполнена, мессир, — сказал Талейран.

Министр иностранных дел Франции поклонился, взял письмо в руки, и отправился прочь. Нужно было срочно уезжать. Безусловно, Талейран не хотел отправляться в Петербург через всю Россию, где его просто могли бы взять в плен или убить. Но лучше именно так, чем попасть под гнев Наполеона. Ведь то, что только что произошло — это ещё не гнев, так, незначительное раздражение. Есть новость, которая способна вывести из себя французского монарха.

Министр иностранных дел Франции сделал всё, чтобы до Бонапарта не дошла информация о первом маршале Франции, соратнике императора ещё по событиям в Ирландии, что он оказался в плену русских. Много пришлось заплатить серебра, чтобы вестовой просто подождал отъезда из ставки Наполеона Талейрана, а уже после принес известие. Хотел Шарль возвращаться во Францию, но придётся ехать в Россию.

Возможно, для Наполеона Бонапарта ещё было непонятным, что он проиграл, даже если и получится каким-то чудом выиграть предстоящую битву за Смоленск. А вот для Талейрана всё предельно ясно. Министр иностранных дел Франции верно оценил обстановку и вероятные последствия событий. А ещё он очень плотно общался со Сперанским и даже побаивался русского канцлера.

«Может и вовсе переждать всё это, не участвуя в переговорах с русским императором или кем-то из его вельмож?» — думал Шарль Толеран покидая Могилёв. — «Так и сделаю, если только русские не пристрелят!».

* * *

Смоленск

1 сентября 1800 года.

За семь дней добраться с Петербурга в Смоленск? Рекорд ли? Отнюдь, если только передвигаться и ночью. Затруднительно, не без этого, но можно. И я это сделал. Очень быстро добрались. И даже уже успели оценить и укрепрайон в Опочке и Смоленский.

Я ждал, что начнется мое бичевание после явной опалы от государя. И всё же разница между мнениями столичного общества и в армии была существенной. Когда я прибыл в Смоленск, то ожидал услышать шквал негодования и не самого лицеприятного о себе узнать. Всё же именно со мной связывали ту тактику, стратегию, которые вынуждали нас отступать и оставлять земли империи.

Газеты из Петербурга, как и из Москвы, в обязательном порядке доставлялись в войска. И о том, что случилось в императорском дворце, все знали, так что могли начинать клевать, но этого не произошло. Может и роптали солдаты с офицерами, когда отступали, но когда тут, в Смоленске они увидели укрепления и готовность дать бой, то воодушевились. Ну и пресса работала на то, чтобы подбодрить людей в военной форме. В газетах, прежде всего в Петербуржских и Московских ведомостях, не без моей подачи появились рубрики, которые должны были в какой-то мере вдохновлять солдат и офицеров. Условно можно было их назвать «письма с фронта». То опубликуют письмо какой-нибудь дамочки, которая спит и видит славного офицера, как тот возвращается такой весь героический и славный, то мать напишет о сыне, как он служит и как она верит в победу России. Такие история, наполненные любовью, были не типичны для нынешнего времени и сильно брали за душу.

Я ехал в Смоленск через Москву и условно увидел две России. С одной стороны, Петербург, который негодует, возмущается, но уже ясно, что столице ничего не угрожает. Между тем, стало модным возмущаться.

С другой же стороны, Москва, решительно готовящаяся дать отпор агрессору. Все понимают, куда устремился Наполеон и сознание перед лицом опасности поменялось. Уже более чем достаточно добровольцев-москвичей, и многие используют свои ресурсы для помощи армии. Стоило только сказать, что Военторгу не хватает повозок и лошадей, как моментально, уже на следующий день, к отделению Военторга в Москве образовалась невообразимо длинная очередь из тех самых коней и даже людей, которые были готовы чуть ли не на своём горбу тащить всё необходимое русским войскам. Люди в этом времени что-ли другие. Хотя… А в Великую Отечественную не так было? Сколько самопожертвований. Истинно две Отечественные войны.

Народное единение и сознательность достигли такого уровня, что я не знаю, могли бы они быть когда-нибудь выше. Да и руководство Военторга во главе с несменным Ложкарём отказывается брать хоть какие-то деньги за свои поставки.

В конце концов, Военторг когда-то и создавался для того, чтобы сейчас отработать на все сто процентов, при этом не тянуть из казны средства. Но не только Военторг проявляет сознательность. Все компании, так или иначе связанные со мной, предоставляют тому же самому Военторгу ранее невообразимые суммы. Только Русско-Американская компания выделила один миллион семьсот тысяч рублей.

Учитывая то, что получилось выбить из англичан некоторые деньги, и то, что было изначально заложено в бюджете на военные действия, две крупнейших войны, с Османской империей и с наполеоновской Францией, не должны подорвать финансовую стабильность России. Напротив, мы не же закладывали в бюджет вероятную прибыль от войн. А грабить, будем, пусть даже и варварами станут называть.

Я уже два дня находился в Смоленске. Принимал командование над своей дивизией, решал вопросы с размещением личного состава, уже отправил две группы к Могилеву, чтобы там пошумели. Готовятся еще три группы. Но вот встретиться с главнокомандующим получилось далеко не сразу.

— Прошу простить меня, Михаил Михайлович, но не мог последние два дня уделить вам сколько-нибудь своего внимания и времени, — говорил Александр Васильевич Суворов. — Не обессудьте, сударь, начну разговор с дурного.

Суворов предельно посерьёзнел, потом его лицо посетила улыбка, после фельдмаршал вновь показал суровую решимость. Даже не мог и предположить, что же может одновременно вызывать и гнев, и улыбку.

— Заберите своих разукрашенных, с позволения сказать, людей. Этот ваш Толстой, называющий себя принцем, невыносим. И я погнал бы его в шею со всеми его бойцами, разрисованными и нагими, но у него бумага от вас. И только моё уважение к вам спасает этого несносного мальчишку, — сказал Суворов.

И вновь его тон был то суровым, то весёлым. Уверен, что какие бы выходки не совершал Толстой, если бы Суворову действительно не нравилось то, чем тот занимается, то кто-кто, а Александр Васильевич просто бы его арестовал.

— Александр Васильевич, Федор Иванович превзошел-таки самого Матвея Ивановича Платова в его озорстве? — спросил я.

Суворов задумался. Платов со своими выходками, в том числе и в отношении женщин, стал легендой. А когда человек становится легендой, ему уже приписывают порой то, чего не было на самом деле, но что вполне вероятно могло бы случиться. А вот Американец — восходящая звезда. Но такая, о которой легенды будут слагать и через сто лет.

Это я-то знал из послезнания, что Толстой, и в этой реальности получивший прозвище «Американец», по своей легендарности, как хулиган, способен превзойти не только Платова.

— Представляете, Михаил Михайлович, в его батальоне есть даже девки, которые, уж простите, с цыцками голыми ходят. Уже не только офицеры, но и солдаты на них облизываются, — Суворов не сдержался и усмехнулся. — Был даже случай, когда один из вольноопределяющихся из московского ополчения на рытье окопа засмотрелся на тех разукрашенных девок и так вонзил лопату себе в ногу, что сам Зиневич оперировал.

Как говорится, и смех и грех!

Что касается батальона Толстого-Американца, то больше экзотики в российской армии и придумать было сложно. Разукрашенные, татуированные, смуглокожие — они были словно с другой планеты. На самом деле, это был не батальон, а двести пятьдесят бойцов. Фёдор Иванович Толстой прибыл в Санкт-Петербург со своей свитой, а иначе это сопровождение и нельзя было назвать, только три месяца назад.

Публика в Петербурге была поражена и восхищена этой экзотикой которую являл собой и сам Толстой, набивший себе татуировки даже на лице, и те люди, которых он привёз с Гавайских островов. Так что, несмотря на начало войны, принимать у себя Толстого-Американца многие аристократические дома столицы считали за счастье, словно чудоковатое существо. Правда, государь не оценил экстравагантности молодого русского аристократа, считавшего себя гавайским принцем.

Но я видел этих ребят в деле. То, что могут они, не может ни один европеец. Уникальная пластика, способность чуть ли не сливаться с ландшафтом, — вот что их отличает. Подобным образом я и хочу начать СВОЮ войну с Наполеоном. Коньяк Наполеон — хороший, торт Наполеон — ничего так. А вот человек, как я уже понял — дерьмо!

Глава 15

Глава 15

Смоленск

2 сентября 1800 года

Прибытие майора Дениса Васильевича Давыдова было триумфальным. Не хватало только дамочек, бросающих вверх свои шляпки при виде низенького, но героического гусара. Денис Васильевич умел себя показать, с его надменным и высокомерным взглядом офицера можно было бы сравнивать только с каким-нибудь польским шляхтичем в период рассвета Речи Посполитой. Только у шляхтича гордыня могла быть на пустом месте, а Давыдов уже войдёт в историю, как русский офицер, разгромивший французский авангард и взявший в плен, пожалуй, самого известного, после Наполеона, военачальника Франции.

Это было что-то невероятное, но именно в подобном событии нуждалась не только русская армия, но и все верноподданные Его Императорского Величества Павла Петровича. Солдаты и офицеры не просто приободрились, они уверовали в неминуемый разгром враге. Ну и первая знаковая победа, когда русскому обществу показали, что есть в армии Отечества и запал и решимость и умения бить врага.

Я не против, если бы маршала Мюрата везли в клетке, которая была бы украшена кружевами и рюшами. Это было бы намного интересней, даже правильно. Однако, дворянская честь, офицерское достоинство — всё это несколько смягчало ситуацию. Вражескому маршалу достаточно было дать свое слово, что не сбежит, и вот он, тут, будто и не пленник, словно это сам Мюрат пленил всю русскую армию.

В перьях, как павлин какой-то, маршал Мюрат въезжал на территорию Смоленского укреплённого района. Он был при оружии и на коне. Несколько опрометчивый ход, всегда нужно предполагать, что враг с оружием — это опасно, даже если вражина дала честное слово. Но майору Давыдову, наверняка, захотелось поиграть в благородство, а офицерское сообщество должно оценить. Ладно, Денис Васильевич победитель, таких не судят, из них делают героев. Но тут, в укрепрайоне, епархия уже других, могли бы генералы и позаботится о безопасности. А Мюрат возьми, да убей Суворова. Это был бы мощный удар по русской армии.

— Богатырь! Словно сошедший с книги о греческих героев! — теребя Давыдова за плечи, говорил Светлейший князь Суворов.

Давыдов был ну очень низкого роста. Даже Суворов был повыше этого «греческого героя». Так что разговоры про то, что Денис Васильевич некий легендарный герой выглядели комично.

— И я оценил лихость и безрассудство вашего офицера. Когда мой император победит вашу армию, я буду просить его оказать достойное внимание пленившему меня офицеру, — на своём родном языке сказал французский маршал.

У меня появилось сложнопреодолимое желание отрезать Мюрату язык. Однако, меня вряд ли бы поняли и даже осудили бы.

— Когда я буду обедать на Елисейских полях в русском Париже, обязательно выпью шампанского за ваше пленение, — сказал я.

— А вы кто? — поинтересовался француз. — Выдумщик историй?

— Я тот, в чьей власти ваша жизнь, мсье петух, — ответил я, посматривая на Суворова…

Вызывающе, надменно, Мюрат так же посмотрел на Александра Васильевича, ожидая, что тот одёрнет меня. Всё же я был в мундире генерал-майора. И по всем понятиям я и вовсе не должен был говорить с маршалом.

— Мсье генерал-фельдмаршал, а почему ваш генерал со мной разговаривает в таком тоне? И не только это я хотел бы вас спросить. Со мной обращались крайнее пренебрежительно ваши лесные бандиты. Пусть после они исправились, но во время пленения были грубы, — Мюрат всё ещё оставался высокомерным и надменным.

— Александр Васильевич, нужно этого павлина посадить в клетку, — сказал я, при этом строго посмотрел на Суворова.

У нас был разговор с князем, что моя отставка — это всего лишь фикция. Суворов, не будучи дураком, а также являясь достаточно прожжённым царедворцем, понимал, что я прибыл в расположение войск только лишь для того, чтобы несколько успокоить, прежде всего, петербуржскую общественность. Но власть моя вернется, как только будет разбит враг.

— Мсье Мюрат, если вы не перестанете себя вести, будто одолели меня в баталии, я буду вынужден значительно ухудшить ваше содержание. А пока будьте любезны сдать вашу саблю, — после некоторой паузы сказал Суворов.

Француз опешил. Предполагаю, что Давыдов, когда понял, кого взял в плен, сильно растерялся и не знал, как себя вести с таким высокопоставленным вражеским военачальником. Вот и разбаловал Мюрата. Французский маршал ещё некоторое время буравил меня взглядом, после нехотя, но передал свою шпагу майору Давыдову.

Суворов также не был в восторге от того, что я подверг сомнению его абсолютный авторитет в войсках. Однако, генерал-фельдмаршал был обязан сам одёрнуть французского павлина. Если разобраться в ситуации, то наш император и вовсе отказывается сейчас признавать Наполеона равным себе. Потому и разные выскочки типа маршала Мюрата не должны признаваться равными в чинах с российскими. А вообще, они оккупанты, агрессоры, предатели. Если бы абсолютно всё решал лично я, то приказал бы не вступать ни в какие переговоры с врагом, пока он топчет земли Российской империи. Ну а военачальников строго судить, вплоть до лишения головы, пусть и самым гуманным образом — на гильотине.

— Ваше высокопревосходительство, разрешите отбыть в расположение моей дивизии! — нарочито по-уставному обратился я к Суворову.

— Разрешаю! — чётко, но с растерянными глазами, сказал Суворов.

Получилась даже какая-то небольшая ссора с Александром Васильевичем. А всё потому, что мой статус до конца не определен. Вроде бы император предал меня опале, но одновременно я всё ещё канцлер и даже никто не был назначен исполняющим обязанности Председателя Комитета Министров, официально я всё ещё им являюсь. Так что мне даже по статусу никак нельзя терпеть будь-какие в свою сторону выпады, если только не от императора.

Я спешно собрался, и со своим пока немногочисленным отрядом отправился в расположение отдельной дивизии.

— Как же я рад видеть тебя, мой друг! — я обнял командира персидского отряда Нурали Зиад Оглы.

— И я рад тебе, мой друг, — чуть растеряно отвечал мне перс.

С Нурали мы ещё успели повоевать в северной Италии, поэтому на что способны его войны, я прекрасно знал. И сейчас персы отправили на помощь России тысячу своих лучших нукеров. Правда было и русское алаверды, так как мы послали персам егерский полк. Своего рода такой обмен — это еще одна демонстрация дружбы. Хотя, это следует учитывать, в Иране уже начинают подымать головы противники засилья России в регионе. Есть и реваншисты, жаждущие отвоевать у нас территории. Но, это ничего. Когда страна стоит перед опасностью, нередко просыпаются противники власти.

— Карп, а собери-ка Военный Совет! — выкрикнул я своему уже старому, причем во всех смыслах, другу.

Я смотрел на собравшихся на совещание людей и мне хотелось засмеяться. Такого контраста и пестроты в одеждах, лицах, было бы сложно представить. Калмыки, казаки, вчерашние мужики, нынешние стрелки, русские солдаты, и невообразимое количество представителей кавказских народов: грузины, аварцы, дагестанцы… Казалось, что дивизия собрана по принципу: «На тебе Боже, что мне не гоже».

Однако, руководитель, или командир, тем хорош, что может из имеющегося материала, личного состава, сделать работающий коллектив. У каждого свои преимущества, как и недостатки, все нужно учитывать, и готовить операции таким образом, чтобы недостатки становились преимуществом.

— Кого-то я знаю, с кем-то познакомимся. Первое правило: я всегда прав. Кто с этим не согласен, может отправляться прочь. И я потребую клятв на священных книгах. И предупреждаю, — я посмотрел на представителей кавказских горцев. — Не получится кафира, то есть неверного, обмануть, со мной прибыл мулла, ему и будете клясться. Если предадите и тогда, то будут вырезаны рода предателей, слово даю.

Я обвел присутствующих взглядом. Дети Кавказа меня поняли, это для них норма. А вот армейские офицеры выпучили глаза.

— Кто хочет оставаться благородным, то я не держу. Мы будем жестко вырезать армию Антихриста. И головы резать и развешивать на деревьях, — сказал я и выдержал паузу.

Никто не ушел. И дело не только в том, что вобравшиеся согласны с моими принципами ведения войны. Тут многие либо меня знают, либо привыкшие к жестокости на войне. Многие знают, что служба у меня — это прямой путь и на верх, это деньги. А вот уйти… Ну кто же уходит от самого канцлера графа Сперанского.

— Нам нужно сделать такое, чтобы все содрогнулись: и сам Александр Васильевич, ну и Наполеон, — говорил я. — Есть предложения?

Все молчали. Русский язык понимали, но что сказать, не знали.

— Бить француза, как уже били раньше? — спросил Аркадий Александрович Суворов.

— Лучше, чем раньше, — сказал я.

Для генерал-фельдмаршала было бы сюрпризом увидеть своего сына тут, в расположении моей дивизии. Аркадий проходил обучение в Надеждовской военной школе, а весь старший класс, моей волей, был отправлен на войну. Мы постараемся беречь ребят. Но не бывает хорошего, при этом невоюющего, воина. Пусть слегка хлебнут по чутким руководством и даже опекой, войны, чтобы вернуться через пару месяцев в классы и уже с большим пониманием воспринимать всю науку воинскую.

— Что ты скажешь, Фрол Филиппович? — обратился я к наказному казачьему атаману Чернушкину.

Этот казак так же был со мной в Северной Италии и прекрасно знает и мои тактики и вооружение. Да и сработались мы с ним тогда. Зачем искать еще кого-то и объяснять специфику дивизии.

— Ваше высокопревосходительство, я бы предложил ударить на Витебск, отрезая Наполеона от снабжения, — высказал предложение Чиркушкин.

— Рано, Фрол Филиппович, сначала нужно чтобы Наполеон разбился о нашу оборону, словно о скалу. А потом мы его будем всеми силами добивать: и со стороны Витебска, и со стороны Бреста, — сказал я.

— Что скажешь ты, Баджак? — спросил я у предводителя калмыков.

— А я бы на Париж сразу пошёл, — практически без акцента сказал калмык.

Все рассмеялись. Вот только предводитель степного народа на службе Российской империи веселья не проявлял.

— На Париж идти нужно, точно, — продолжил Баджак.

По сути, он предлагал то же самое, что и наказной атаман. Идея ударить по тылам противника, причём, с применением целой усиленной дивизии, которая не просто хороша, она великолепна и правильна. Только, опять же, нужно было дождаться начала битвы за Смоленск. Наполеон мог бы отвернуть и начать гоняться за моей дивизией. И тогда пришлось бы мириться некоторое время засилью французов в Белоруссии. Россия не располагает такими силами, чтобы гоняться за Наполеоном и выдерживать с ним полевые сражения.

— Собирайтесь в поход! Это тот план, который я предлагаю, — сказал я и кивнул Карпу Милентьевичу, чтобы он раздал папки с планом ряда операций. — Нам остаётся беспокоить противника и действовать так, как все отряды, которые оставляли с нами в лесу. Только лишь с намного большими силами.

На следующий день, поставив в известность Суворова, собрав все те быстрые отряды, которые так раздражали русское командование, я стал выдвигаться в сторону Гомеля.

* * *

Надеждово

3 сентября 1800 года (Интерлюдия)

Авсей Данилович важничал. Он показывал поместье графа Сперанского, будто бы сам и был графом и владельцем многих предприятий. Сперва в глазаъ гостей Екатерины Андреевны Сперанской этот молодой, даже слишком молодой, управляющий казался смешным. Гости даже подумали, что таким образом Екатерина Андреевна решила над ними пошутить, выставляя первого попавшегося парня в роли гида. Но чем больше Авсей рассказывал, грамотно отвечал на любые, даже самые каверзные вопросы, отношение к нему менялось.

— Только на этом сахарном заводе изготовлено сорок три тонны сахара в этом году. У нас еще два подобыных завода, — чуть задрав нос, рассказывал Авсей Данилович.

— Сколько это в пудах будет? — спросил издатель и купец-миллионщик Глазьев.

Управляющий в один миг сосчитал и выдал цифру, заставив купца ахать, а второго гостя с недоумением посмотреть на прекрасную Екатерину Андреевну.

— Госпожа Сперанская, любезная Екатерина Андреевна, неужели это правда? И откуда же вы столько берёте сахарной свеклы? — спрашивал Николай Карамзин.

— Признаться, господа, даже мой супруг уже целиком полагается на мнение Авсея Даниловича, — сказала Екатерина Андреевна, а управляющий еще выше задрал курносый нос.

Гости вновь с недоумением посмотрели на молодого управляющего. Если сам Сперанский, канцлер, богатейший человек России, полагается на мнение этого юнца, то они сейчас наблюдали за истинным гением в деле промышленности, сельского хозяйства и коммерции. Моцарта в деле управлении и развитии поместий.

Николай Михайлович Карамзин и купец-издатель Александр Ильич Глазунов ехали из Одессы в Петербург. Глазунов был там по делам коммерции, загружал «Графа Монте-Кристо», как и другие книги, на английский корабль. Это поразительно, но англичане умудрились договориться и с турками и, соответственно, с русскими, чтобы прислать свой корабль за книгами. В Англии русская литература последних лет уходит в лет, причем с сумасшедшей наценкой. Творчество Карамзина об Америки, англичане жалуют даже больше, чем русские романы «о французишках».

И как же им было по дороге не заехать в Надеждово! Тем более, когда там находилась жена канцлера и соавтор самых прибыльных произведений в истории отечественного издательского дела. Была и другая подоплёка поездки, о которой Карамзин старался не признаваться даже себе. И всё-таки он любил Катю, и нередко корил себя за то, что когда-то не смог добиться её расположения и не женился.

Очень странная была история с девушкой, Николай Михайлович даже подозревал, что Сперанский специально все подстроил. Ну да ворошить прошлое Карамзин не хотел. Этот Карамзин, изрядно изменившийся за долгое путешествие и немало лишений в нем. Годы ярких приключений, а также признание литературного таланта Карамзина, сильно изменили характер человека. Теперь он пересмотрел свои взгляды на жизнь и устройство государства, выветрил из себя вольтерианство.

«Записки о Русской Америке» Карамзина сразу вышли огромным тиражом, уступая по этому показателю только «Трём мушкетёрам» и «Графу Монте Кристо», да и то ненамного. Издатель Глазунов уже выработал чуйку и понимал, что заходит читателю и что будут покупать. Карамзин ярко, образно, с различными людскими историями, в том числе и в его любимом жанре сентиментального романа, описывал приключения русских моряков, их общение с индейцами.

Особую популярность возымел Роман «Нам не быть с тобой никогда». На страницах этого произведения Николай Карамзин описывал любовь русского мореплавателя, аристократа, мужественного человека, который приехал в Новую Испанию и воспылал любовью к молодой жене калифорнийского губернатора. Там и дуэль русского офицера, и слёзы, и трогательная сцена прощания, любовь под запретами церкви и осуждаемая обществом. И, как закономерный конец — влюблённые расстаются. Русский офицер скоро возвращается в Калифорнию, а его возлюбленная утонула водах Тихого океана. Женщина ждала своего любимого, сидя на камнях у океана и волна ее смыла в водную пучину.

Даже Екатерина Андреевна, и та плакала, читая роман. Карамзин, после издание его «Бедной Лизы», не разучился играть на чувствах. Кто знает, если бы её муж, канцлер Михаил Михайлович Сперанский, не был в том числе одарён и литературным гением, Катя могла бы польститься на Карамзина. Впрочем, никаких особых знаков внимания жене, своего друга, как он считал, Карамзин не оказывал. Любил, но молча, питал творческую энергию из своей безответной любви.

— А сие, господа, свечной завод, — вдаль показывал управляющий, не обращая внимания на погруженного в свои мысли Карамзина.

Это был не просто большой завод, он был огромный. И там производились не только свечи для домашнего быта или церковные, но в самом большом объеме производились ароматические свечи, пользующиеся феноменальным спросом не только в России. Даже до Надеждово доходили слухи, что немалое число французских дам крайне недовольны походом Наполеона на Россию только потому, что прекратились поставки во Францию ароматических свечей. Впрочем, это могло быть только слухами, специально распространяемых целой командой людей, занимающейся рекламой, пусть такое слово еще не вошло в обиход.

— И воск вы берёте где-то в Белоруссии, как и сахарную свёклу? — спрашивал Глазьев.

— Отчего же? — горделиво отвечал Авсей Данилович. — Немного прикупаем в Белокуракино, не без этого, у казаков перекупаем воск, но больше половины на собственном сырье. У нас почитай девять тысяч ульев уже.

И вновь удивление посетило лица гостей. Казалось, чтобы прозвучавшая цифра просто невообразима. Благодаря Сперанскому уже многие знают о том, как правильно выращивать пчёл, как работает медогонка, и в чём залог успеха выращивания пчёл. Но знать, а взрастить и сохранить почти что десять тысяч пчелиных семей — это огромный успех.

— Но вы скажете, что это уже прошлый век, господа. Да, соглашусь. Мы производим и парафиновые свечи, а ещё всё больше переходим на керосиновые лампы. Вот только производство керосиновых ламп мы перенесли в Нижний Новгород, — сообщал управляющий, будто бы решение о переносе производств его заслуга.

Екатерина Андреевна усмехнулась.

— Но, будет тебе, Авсейка, важничать! — сказала хозяйка поместья.

— Простите, барыня, — опомнился управляющий.

Экскурсия явно затягивалась и Екатерина Сперанская предложила поехать в усадьбу и отобедать. Гости не возражали. Карамзин хотел есть, он в последнее время чаще есть хочет, чем чувствует себя сытым, сказывается психологическая травма, когда на Алеутских островах писателю пришлось голодать больше десяти дней. Ну а Глазунов просто не привык столько ходить и устал под грузом своего нелегкого тела. Тем более, что Александр Ильич хотел поговорить и о делах.

Конечно же, гости впечатлились всему увиденному. Такое развитое поместье мужчины еще ни у кого не видели. Но их мало забавляли производства, не могли они осознать масштабы. Авсей же осыпал таким количество цифр и расчетов, что даже Глазунов, умевший считать и любивший цифры, стал скучать. Так что отдохнуть в новом доме Сперанского хотели все.

Да и дом был такой, что можно было водить туристов, если бы такое понятие вовсе было в этом времени. Три этажа, в классическом стиле, но с элементами, что в будущем могли бы назвать «модерном». Вычурного барокко, как в Петергофе, или в Царском Селе, тут не было, золотом убранство не блестело. Однако, скульптурных композиций хватало.

Но главное в доме — это его функциональность. Каждая комната проектировалась под свои задачи. Не было такого, что только после строительства хозяева выбирают, где у них будет спальня, а где столовая. Тут же, у дома, была поставлена и церковь с часовней. Храм был в классическом стиле, с колонами, а часовня-усыпальница в русском, словно небольшой храм из красного кирпича с множеством куполов и арок. Катерина когда-то была против строительства, как она называла «склепа». Но муж настоял.

— Все мы не вечные, любимая! — философски заявил он тогда.

А теперь в усыпальнице уже лежат родители Михаила Михайловича Сперанского.

Были у дома и спортивные площадки, даже теннисный корт, на чем настоял хозяин поместья, поле для крикета, полоса препятствий. Ну и сад… Большой, с беседками и навесами от дождя, с фонтанами и двумя милыми небольшими озерцами, искусственными, где постоянно, кроме зимы, жили лебеди и утки. Тут же, недалеко, находился зоопарк с известными и экзотическими животными.

Расточительство? Но разве человек, состояние которого оценивается в десятки миллионов рублей, не может себе позволить? Тем более, что в поместье было немало локаций для уединения с природой, вдали от каменных строений.

— Екатерина Андреевна, а когда все же ждать нового произведения от вас и вашего супруга? — спросил Александр Ильч Глазунов во время обеда.

— Знать бы, любезный Александр Ильич. Вот… Воевать вздумал. Неугомонный, ну да я счастлива. Сложно было бы любить всем сердцем человека, праздно проживающего жизнь. Но у нас есть начинания, мало пока, но есть. Впрочем… — Екатерина Андреевна повернулась к своей личной служанке. — Аннушка, принеси мои рукописи!

Девушка поклонилась и быстро направилась выполнять поручение.

— С гавайских островов девица? Имя ее Анусиамаса? — спросил Карамзин.

— Так и есть. Толстой подарил мужу. Ну а Михаил Михайлович, чтобы меня не смущать своими опасными любовными связями, отправил ко мне девицу. Удивительно сообразительная, исполнительная и… Вольная, какая-то, — сказала мадам Сперанская.

— Это народ невероятен. Представляете, они осваивают военное дело, даже артиллерию, вдвое быстрее, чем любой европеец. А еще нравы у них… — Карамзин несколько засмущался.

Мысленно усмехнулась и Катя. На самом деле, Анна сейчас красовалась для Николая Михайловича, чтобы уложить его к себе в постель. Мудрая женщина, коей стала Екатерина Андреевна, понимала, что лишние домыслы, что Карамзин останется на ночь, возможно, и не на одну, в ее доме, нужно предупреждать. А лучшим способом сделать это — подложить прелестницу и умницу Аннушку, для которой быть с мужчиной, это не насилие, это нормально, как пообедать. Такие нравы.

Сама же Катя уже рванула бы на войну, так истосковалась по мужу. Но дети… Они и сдерживали. Однако…

Глава 16

В районе местечка Горки Могилевской губернии

11 сентябра 1800 года

Михаил Иванович Контаков

— Разжигаем костры, много, больше, чем нужно, — сказал я, посмотрел на своего уже старого друга и помощника. — Полковник Контаков, проследите за этим.

— Есть! — четко и по уставному ответил бывший гвардеец, перешедший ко мне на службу.

— Нурали, — обратился я к командиру персидского отряда. — Любыми способами, но не дать спать этой ночью маршалу Даву.

Перс задумался. Этот командир не был из тех, кто сперва берет под козырек и выкрикивает «есть», он думает, как исполнить, потом исполняет. И делает это с таким прилежанием, что раз Нурали сказал, уже не стоит волноваться, все будет исполнено. Для регулярной армии персидский военачальник ведет себя неправильно, приказы, как известно не обсуждаются, не обдумываются, они исполняются. Но мы не совсем армия. Моя дивизия, как мне кажется, это нечто среднее между разинцами и пугачевцами, ну и собственно армией.

— Сделаю! — сказал после продолжительной паузы Нурали.

— Шалва, — это уже обращался я к предводителю отрядов горцев. — Твои нукеры хорошо обследовали местность? Могут устроить диверсии?

— Что устроить? — переспросил Шалва Шатарадзе.

Переспросил воин не потому, что он плохо знает русский язык. Нет, Шалва, как раз знает русский отлично, что стало одним из условий, что он возглавил большой отряд. Дело в том, что я так привык говорить языком, который был некогда мне более приемлем, что делаю это и в присутствии людей, не понимающих значение слова «диверсия». Так что пришлось объяснить, что я имел ввиду.

— Наша задача дергать тигра за усы и уходить. Продумывайте прежде всего пути отхода. Если с этим проблемы, то соваться к врагу запрещаю! — говорил я, навесая над столом.

Мы находились в районе городка Горки, что между Оршей и Могилевом. Получалось, что моя дивизия вклинилась в условную линию фронта, пусть такого понятия, как и самого фронта и не было. Мощнейшим ударом удалось ошеломить прусско-французскую группировку сил в районе Горок. Тут находилось чуть больше дивизии, где большую часть составляли прусски.

Направление нашего удара было выбрано не случайно. То, что пруссаки, мягко сказать, воюют «без огонька» в глазах, не было секретом. Не только они старались вовсе не участвовать в боестолкновениях. Кроме поляков, не было иностранцев, которые воевали самоотверженно. Поэтому Наполеону приходилось разбавлять свой иностранный контингент французами.

Когда началась кавалерийская вакханалия, семь тысяч конных на рассвете неожиданно для врага ворвались в город Горки, пруссаки побежали. Мы их не преследовали, пусть бегут. А вот французы, которые попытались организовать сопротивление, не справились со своей задачей. В городе уже были диверсионные группы, которые взрывали и поджигали казармы, ну а на лагерь близ Горок обрушился град из ракет с зажигательной смесью.

— Господин полковник, напомните задачу! — потребовал я с Кантакова.

— Мы должны разозлить француза и заставить их двигаться в нашу сторону, — сказал Миша.

— Все верно. За работу! — сказал я, вставая и показывая, что совещание закончилось.

Штаб, ну и по совместительству, мое временное жилище, находилось в одной из партизанских заимок. Добротный сруб, нормальные кровати, пусть и без перин, а на сене. Я не стал с собой возить оркестры, или штат поваров. И это, кстати, стало шоком для многих офицеров. Как же… Воюет сам канцлер, но принимает такой быт, как у молодого офицера, почти что солдатский. И я не пиарился на этом. Главное преимущество моей дивизии — это мобильность. Мы должны уметь удрать от кого угодно, пусть и от всей армии Наполеона, если он повернет против меня все свои войска.

Ночью загорелось столько костров, что можно было подумать, что русская армия собирается для главного удара. Уверен, что сейчас в штабе маршала Даву, против которого мы и стояли и который прикрывал фланги основной армии Наполеона, твориться непонимание. Они должны гадать, кто мы такие и что с нами делать.

Все мероприятия были были проработаны так, чтобы противник подумал о большой, как минимум в корпус, группировке русских войск. Ну и еще…

— Шалва, останься! — остановил я грузина, которого поставил над горцами.

Все командиры уже покинули избу, и я сказал то, за что против меня могли бы ополчиться и в Петербурге, да везде.

— Больше жестокости. Развешивать головы, выпускать кишки, делайте все, чтобы запугать врага. Уже только подход нашей дивизии должен внушать такой страх на врага, чтобы они разбегались, — сказал я.

Шалва заверил меня, что с теми дикарями, что у него в подчинении, даже не нужно было говорить о жестокости, напротив, они бы не поняли, если бы было иначе.

Чего я хотел добиться? Да ровном счетом того, что уже было в иной реальности, но в Первую мировую войну. Дикая дивизия, набранная из кавказцев внушала звериный страх в австрийцев. Это позволяло даже обманывать австро-венгров, сообщая им, что готовится атака Дикой дивизии. Так что приближение русских войск часто вызывало панику во вражеских рядах, позволяя добиваться первоначального успеха.

* * *

Маршал Даву, получивший маршаловский жезл лишь только перед началом русской компании, был вне себя от ярости. Он проклинал пруссаков, называя их подлыми трусами и предателями. Именно своих союзников маршал винил в том, что русским удалось ворваться в город Горки и теперь угрожать корпусу, стоявшему под Витебском, и тем французским войскам, которые находились в Орше.

Проблема заключалась в том, что император Наполеон Бонапарт стягивал все крупные силы к востоку от Могилёва, чтобы именно оттуда и нанести удар по Смоленску. И в назначенный час все дивизии, в том числе и те, которые находятся под Витебском и Оршей должны были прийти к императору, чтобы принять активное участие в разгроме русских войск под Смоленском.

Теперь же встаёт большой вопрос, как переправить все войска, которые стоят в Витебске, севернее Горок и Орши, чтобы эти силы не были разгромлены русским корпусом, удивительно удачно действующим. При этом и невообразимо жестоко.

Когда французские солдаты, те немногие, которые смогли сбежать из Горок, рассказывали о зверствах, что учинили русские, или не совсем русские, но воюющие на стороне России, маршал просто не верил. Французским солдатам и офицерам отрубали головы, вспаривали животы и наматывали кишки вокруг тела. Подробности зверств были столь ужасающие что если маршал даже напишет реляцию императору, то Наполеон Бонапарт скорее всего, не поверит.

Даву сидел в просторном деревянном доме «ля изба» и думал о том, что ему делать. Первый порыв, когда маршал хотел задействовать всю конницу, что только есть в его корпусе и ударить по русским, французский военачальник, долгих размышлений, Даву эту идею отмёл.

Луи Никола Даву уже был научен тем тактикам, какими действуют русские лесные отряды. Казалось, что лесные разбойники, по недоразумению облаченные в мундиры русской армии, должны, скорее, наступать и быть сильными именно в атаке. На проверку же оказалось, что главная сила лесных отрядов в их обороне. Столько уловок и ловушек, как делают русские, в Европе никто не умеет. И что было обидно для маршала, что московиты ничего нового, по сути не забрели. Они просто смогли применить многое из того, что уже когда-то использовалось и в Европе и в Степи.

Стук в дверь прервал к размышления маршала.

— Кого ещё чёрт принёс? — прорычал Луи Николя.

— Ты просил сообщить, когда закончится погоня за тем русским отрядом, на который была устроена засада, — сказал, зашедший в комнату слуга-старый ветеран, не потерявший прыть и бывший у маршала за денщика [обращение на «ты» в армии Наполеона было вполне нормальным явлением. Солдаты так часто обращались даже к генералам, что подчеркивало революционный характер императорской армии].

— Каков итог? Если ты так радостно об этом сообщаешь, то все удалось? — оживился маршал.

— Почти так, мой маршал, — слуга чуть растерялся. — Им не дали напасть на наш обоз.

— Так обоз был приманкой. И просто отогнали русских? — вновь ярость возобладала над сознанием маршала.

— Пять десятков русских стрелков были убиты, мой маршал, мы захватили их оружие, ракорды [штуцера], с прикрепленными зрительными трубами. Еще две карронады захватили. Два пленных… — сообщил старый вояка, понимая, что это уже успех.

Во французской армии уже ходили очень опасные слухи, согласно которым русские просто неуловимы, они то ли дьяволы, то ли, напротив, оберегаемые Богом. Некоторые генералы даже пробовали привлекать католических польских священников, чтобы те освещали и обозы и солдат. При всем просвещении, немало французов все еще оставались впечатлительными и верящими в мистику.

Были даже случаи, когда освещать отдельные французские отряды заставляли православных священников. И, к удивлению французов, большинство отказывалось, будучи готовы принять мученическую смерть. Маршал знал, как негодовал император, когда узнал о случаях убийствах православных священников. Даву и сам понимал, что теперь русские будут еще ожесточеннее воевать. Впрочем, маршал уже не понимал, куда ожесточеннее.

— Что стоишь, сюда приведи старшего из пленных русских! — потребовал маршал.

— К тебе, лично? — удивился солдат.

— Отправлю на конюшню. Не зли меня, старый Франсуа!

Через десять минул Луи Николя рассматривал русского пленного. На лице солдата, или, в понимании маршала, лесного разбойника, не было живого места. Французские солдаты были не просто злые на тех, кого они стали бояться звериным, всепоглощающим, страхом. Так что еще хорошо, что хоть одного оставили в живых.

— Кто ты? Звание, полк? — спросил на французском языке маршал. — Ты знаешь французский язык?

— Немного, меня учили французскому, чтобы пытать вас, мерде, — сказал русский воин и сплюнул кровью на чистейший пол.

— Скотина! Ты животное! — выкрикнул маршал уже собираясь отдать приказ конвоирам увести русского.

Даву хотел потешить себя унижением русского, а получилось, что сам унижен. Но неожиданно русский сказал:

— У меня есть, что тебе важного сказать, но ты отпустишь меня за это. Я знаю, что за корпус тебе противостоит. И знаю их план.

— Стойте! — выкрикнул Луи Никола. — Пусть говорит.

Маршал подошел к русскому чуть ближе.

— Запомните, мсье маршал, или запишите? — спросил русский пленник. — Запоминайте, я могу скоро упасть, крови много потерял.

Луи Никола Даву еще ближе подошел, даже чуть нагнулся. Русский говорил все тише и маршалу приходилось вслушиваться.

— В составе корпуса три усиленных дивизии, пушек…

Резкий рывок русского не уловили и караульные, не успел среагировать и маршал Луи Никола Даву…

* * *

Петр Емельянович Галымов был из казаков, причем из потомственных и даже именитых. Говаривали, что Галуновы ведут свою родословную от самого Фрола Разнина, брата Степана Разина. Впрочем на Дону, как бы не каждый десятый — потомок Ермака, или кого-то из его близких казаков.

И все было хорошо, пока на войне не убили отца, потом слегла мать, братья и сестры, все оставалось на Петре. И уже умелый казак не мог проявить себя, пойти на войну. Лучший конь издох… Казалось, что все плохо, что уже никогда Петр себя не проявит. Но на Казачьем Круге старики посоветовали обратиться в имение Надеждово, где всегда были готовы принять сильного умелого воина.

Молодой мужчина, Пётр Галымов, восемнадцать лет отроду, был сильно удивлён тому приёму, который был устроен в Надеждово. Нет, его не встречали с хлебом и солью, не дали сразу много денег, не сватали за него знатную невесту. Но за то, что Пётр будет служить в формирующихся полках личных стрелков канцлера Сперанского, двух братишек и трёх сестёр сразу определили в школы и пансионаты, дали им крышу над головой, бесплатно учили, кормили. Уже это стоило многого.

Продав, уже по большей части обветшалое хозяйство в своей станице, Пётр смог взять кредит и обзавестись собственным домом уже на землях имения Сперанского. Самое главное, что было для парня, это то, что ему создали все условия для того, чтобы он оставался воином, продолжал службу, хоть и не в казачьих соединениях.

Пусть сперва Галымов и относился к тому учению, которое преподавалась в воинской школе в Надеждово с пренебрежением, однако уже скоро стал понимать, что то, чему его учат, это такая наука, которую и старые казаки не ведают. Всего за год благодаря своим стараниям Галымов стал подъесаулом. Его поставили командовать целой ротой конных стрелков.

У себя в полках, которые создавались за счёт и по личному указу канцлера Российской империи Михаила Михайловича Сперанского, подобное несоответствие в чинах было возможным. Но это же и говорило о том, что уже скоро у императора будет лежать на подпись прошение от канцлера на дарование казаку Голованову личного дворянства и офицерского звания ротмистр.

Пётр Емельянович Галымов умел быть благодарным. Он понимал, какой великий шанс ему выпал по жизни. Потому, в отличие от некоторых, с кем он начинал осваивать новую воинскую науку, трудился ещё больше, все свои силы отдавая обучению, а после и учению и командованию ротой. Когда рота Галымова получила в своём названии приставку «особая», подъесаул был вне себя от радости.

И дело не в том, что теперь он, даже вне зависимости от решения государя, получал повышенное жалование ротмистра, что выходило одномоментно сразу двести рублей с премиальными, Пётр отчётливо понял, для чего он живёт и что сделать стремится. Возможно, этому пониманию помогла и работа священников с командирами, которые через день устраивали встречи и объясняли важность службы.

Когда поступил приказ на операцию, когда можно и пожертвовать собой, Пётр не сомневался ни на секунду. Да, ему было жаль своих товарищей, которые должны были якобы попасть в подготовленную французами ловушку. Однако, ещё сравнительно молодой, но уже подполковник, ближник и чуть ли не друг канцлера Сперанского, Северин Цалко подсказал идею, как можно обмануть французов, при этом сохранить жизни своим бойцам.

Когда отряд Галымова вышел на место французской засады, у него было семь десятков собственных бойцов, которые везли с собой еще чуть меньше четырех десятков не так давно убитых в одной из операций пруссаков. Вот только немцы были облачены в лесных стрелков.

Сначала операция шла по разработанному плану. Нужно было просто добраться до места французской засады, пустить дымовые бомбы, чтобы лягушатники ничего не смогли рассмотреть, после оставить немцев, якобы убитых сидящими в засаде французами, а всем остальным быстро убраться прочь. Так что операция не казалась такой уж сложной и неминуемо смертельной. Вполне обыденное дело для особой роты.

Галымов четко и правильно вывел к месту засады свой отряд. Вперёд поскакали два десятка стрелков, походя наводя шум выстрелами из револьверов, скидывая дымовые бомбы. Оставалось только скинуть тела немцев. У одного из трупов будет планшет с важнейшими документами, в которых описание всех тех сил, которые сейчас стоят в Горках, планы русского командования по напрашивающемуся удару в направлении Витебска. Во всё это должны были поверить французы, для этого и организовывалась операция.

Вот тут-то и обнаружился первый просчёт в планировании операции. Все французы, которые сидели в засаде, имели русские винтовки и даже под унитарный патрон. Наверняка французам пришлось собрать все русские трофеи во всей своей армии, чтобы оснастить всего-то две роты, которые были в засаде. Так что из двух десятков бойцов отряда Галымова, что начинали операцию, шестеро получили смертельные раны, а ещё четверо были ранены, не удержались в сёдлах и свалились. В таких условиях спасать раненых бойцов было бессмысленно, потому как можно положить весь оставшийся отряд. Все бойцы давали клятвы и им уже был отпущен грех самоубийства. Потому должны были умереть, но не дастся врагу.

Но дело было сделано, дымовые бомбы начинали застилать пространство белым туманом. Уже скоро были скинуты тела немцев, но французы палили, даже не видя своих противников.

Ошибкой ли было то, что Галымов и ещё четверо его ближних воинов стали разыскивать в кромешном тумане раненых бойцов? Отдав приказ остальному отряду на отступление, Пётр подвергал себя опасности. Но предыдущий опыт подлой войны с французами говорил о том, что лягушатники не осмелятся идти в штыковую атаку в туман.

Осмелились, уж больно матерых солдат-ветеранов в этой засаде использовали французы. Оккупанты думали, что в районе действует один русский отряд и предписывали ему все диверсии, хотя это результат трех особых рот. Так что злые были французы необычайно.

Шестерых успел убить Пётр, пока его прикладом не оглушил один французский офицер. Когда подъесаул очнулся, его и ещё четверых его ближних пытали, избивали, пытались унизить, но все держались стойко, наотрез отказываясь становиться на колени. Уже бойцы покончили собой. У каждого были свои способы, как это сделать. Но ждали команды от командира, а Петр все не давал приказа ни словом ни жестом.

И вот Петра Емельяновича Галымова привели к самому маршалу. Сомнений не было — нужно постараться убить Маршала Даву. И как это сделать, Пётр знал. Недаром его учили подлой войне. В исподнем, возле тесёмок у Петра всегда находился маленький ножик, всего четыре сантиметра лезвия, и без рукоятки чтобы можно было сажать лезвие между пальцев и нанести последний удар.

— Мсье, уже завтра нашим корпусом будет нанесён удар по Витебску. С одной стороны, будет Дикий корпус, с другой стороны подойдут войска из крепости Опочки, — сначала громко, потом всё тише и тише говорил Пётр Емельянович Галымов.

Этому приёму его также научили в воинской школе в Надеждово. Когда начинаешь говорить громко, потом уменьшаешь тон, собеседник невольно будет тянуться ближе, чтобы расслышать следующие слова. Так и произошло, и маршал Даву уже находился чуть дальше, чем на вытянутую руку подъесаула.

Будто бы картинкой из будущего казак увидел счастливую младшую сестрёнку Агафью, которая выходила замуж в пышном белом платье, а рядом с ней стояла сестричка постарше, с которой находился здоровый и любознательный мальчуган, так и норовивший из-под материнской руки куда-нибудь сбежать. Тут же были и младшие братья, но уже рослые, сильные мужчины в форме императорских офицеров: майора и подполковника.

«Значит все делаю правильно!» — успел подумать подъесаул.

Галымов собрал всю волю в кулак, отрезал из сознания все болезненные ощущения. Он стоял на одном колене перед маршалом, но вторая нога имела опору. Петр словно взлетел, в одно мгновение достигая маршала.

Ушибленная правая рука со сжатым между пальцами острым лезвием направилась к горлу одного из любимых военачальников французского императора. Росчерк… Не успел Петр завершить удар, как уже кровь на его разбитом лице смешивалась с пульсирующей в разные стороны кровью французского маршала. Разрез горла был такой, что Галымов перерезал маршалу даже гортань. Спасти Луи Николу Даву было невозможно.

Два штыка воткнулись в спину русскому воину.

— За царя и Отечество до конца! — булькая кровью, умирая, всё же смог сказать Пётр Емельянович Галымов.

Он не знал того, что у командующего Дикой дивизией, канцлера Российской империи Сперанского, уже были готовы документы на присвоение звания ротмистра казаку Галымову, а вместе с тем и дарование личного дворянства.

Впрочем, после такого подвига Петра Емельяновича Галымова будут поминать, как потомственного дворянина. Дворянами же станут и все его родные. Благодарностью от императора будет дарование роду Галымовых немалого поместья. Более того, населят эту деревню лучшими и справными арендаторами и отменят любые подати на пять лет. И на въезде в это поместье будет стоять большой камень с высеченными на нём словами «Слава Великому герою Петру Емельяновичу Галымову»

Глава 17

Глава 17

Белоруссия. Западнее города Горки

18 сентября 1800 года.

— Готовьте ракеты! Двум дивизионам тачанок выдвинуться вперед! — командовал я.

Начинался бой, жесткий и беспощадный, но в котором у нас была цель даже не победить, а выстоять, отступить без значительных потерь. Противник бросил на нас силы, которых можно было испугаться. И никто и не сказал бы, что Сперанский трус. Говорили бы, что Сперанский не дурак биться с более чем втрое превосходящими силами. Но ошибались бы те, кто мог дать прогнозы моим действиям, так как отступать я собираюсь, но не побитой собакой и перед этим перейти в атаку.

Максимально хорошо оборудовать позиции нам не дали французы. Они весьма споро подошли к нам. Хотя разведка сообщала, что резервный усиленный корпус маршала Ланна прибудет по город Горки не раньше, чем через день. Ну а целые сутки, да умеючи… За это время можно сногое накопать и подготовить. Но враг появился раньше.

— Воздушный шар передает атаку сразу двух вражеских конных бригад по левому флангу! — сообщил офицер, ответственный за сбор сведений с места сражения.

— Бригады полковников Фоконне и Трейяра, — определил я командующих бригадами. — Больше тут некому оказаться. Калмыкам готовиться! Им в поддержку конных стрелков два дивизиона.

Как бы не хотелось избежать столкновения лоб в лоб, именно к этому нас противник не вынудил, или, скорее, обстоятельства. Тот участок нашей обороны, на который нацелился противник в составе конных соединений почти в три тысячи легкой конницы, был мало пригоден для работы снайперов и стрелков. Это если только враг прорвется уже почти что к нам в тыл, то получит перекрестный огонь. Но проблема в том, что быстро насытить холмистое место с пролесками стрелками, не получится. Вот и придется минут двадцать биться в поле на встречных.

Неприятель знал, смог рассмотреть, что именно наш левый фланг выглядел, по сравнению с центром и правым флангом, незащищенным. Вот вражеская кавалерия и набирала скорость для удара в уязвимую точно. И оставалось два километра до наших позиций. Либо французы сильно рисковали, загоняя коней, либо кони были собраны в две конных вражеских бригадах самые лучшие. За два километра пускать коней в галом? А какие силы у животных останутся на сам бой. Но не отправлять же вестового к врагу, чтобы поинтересоваться теми мыслями, которыми руководствовались французы при начале атаки.

— Ракетам пуск! — выкрикнул я.

Через минуту в небе показались росчерки летящих снарядов. На этот раз мы не тратили много таких боеприпасов, закономерно оставляя на главное сражение этой войны. Уверен, что в течении месяца начнется «Битва за Смоленск».

— Кавалерии левофланговой вперед! — прокричал я, увлекаясь боем.

Словил себя на мысли, не самой правильной, что будто бы в игре. Управляю солдатиками, которые для меня дороги настолько, насколько можно дорожить недешевыми оловянными поделками. Но я взял себя в руки и продолжил командовать, понимая, что не оловянные солдатики сейчас будут умирать, а живые, преданные Отечеству, или мне, да пусть даже и за деньги, но люди.

Еще до первых взрывов ракет пришла в движение калмыкско-персидско-русская кавалерия. Вот и посмотрим, насколько якобы отсталые в военном плане калмыки, окажутся хуже французской кавалерии. Именно воины этого степного народа, сейчас по большей степени живущего по соседству с донскими казаками, составляю костяк левофланговой кавалерии.

— Бах-ба-Бах! — разрывались ракеты почти что по центру конных коробочек противника.

Подкашивались конские копыта, сбрасывая своих всадников, иные кони занервничали и отказывались слушаться наездника. Подпирающие сзади своих соплеменников вражеские кавалеристы порой не успевали отвести своих животных в сторону. Локально, но образовались столпотворения.

Это не решало задачи по разгрому противника, но замедляло французскую атаку и частью сравнивало численность противостоящих сил. Я посылал в общей сложности две с половиной тысячи конных, придерживая полторы тысячи кавалерии в резерве. Уже две французские бригады были многолюднее, чем наши силы.

Это еще хорошо, что я узнал о готовящейся атаке противника загодя и смог собрать в кулак часть своей кавалерии. Все-таки, связь — наше все! Поднятый в небо воздушный шар исправно сообщал о перемещениях противника, как и о всякого рода приготовлениях. Ведь для того, чтобы отправить в бой большое количество кавалерии, нужно еще приготовиться, выстроиться, унять коней. Все это будет занимать, если атака массовая до получаса. И теперь я предполагал не только атаку по моему левому флангу, но и начало атаки французской пехоты по правому флангу.

Против нас выступил резервный корпус маршала Ланна. Это был, насколько я изучил генералитет Наполеона, один из лучших командиров у корсиканца. Он уже успел произнести свою фразу про то, что гусар, доживший до тридцати лет, дрянь, а не гусар. Вот, видимо, и хочет подтвердить истинность своего высказывания, посылая в бой почти всю свою легкую кавалерию. Но и время такое, что за свои слова нужно отвечать. Если высказался про гусар в спорной манере, когда особенно обидно должно быть тридцатилетним, то показывай пример, хоть бы и маршал. И за Ланном, этим «бешеным гусаром», не заржавеет.

Но при этом Ланн явно придерживает кирасир, которых у него правда не много, но есть еще два полка польских уланов. Зачем враг придерживает поляков? Казалось, что именно им нужно было поручить роль застрельщиков-смертников. Значит, рассчитывает на то, что погонит мою дивизию и нужно, чтобы оставались те, кто сможет догонять. Наверное, так и есть. Ну и нельзя сбрасывать со счетов элементарное желание маршала Жанна Ланна показать свою полезность, удачу и смелость, французский несокрушимый дух и силу. Да, он лично храбрый настолько, что это отмечают все французы. Вот только Наполеон поручил своему любимчику формировать корпус из подходящих резервов. И маршал не мог не тяготиться таким назначением. Потому он пойдет в бой и будет доказывать свою удачу.

— Почему вы, ваше высокопревосходительство, не используете отработанную тактику? Мы могли бы сделать ложное отступление, — спрашивал Михаил Кантаков, находящийся пока при штабе.

— У нас дивизия, пусть и усиленная. У врага усиленные корпус. Нас меньше двенадцати тысяч. У Ланна больше тридцати пяти тысяч. Еще вопросы? — прикрикнул я на своего заместителя.

— Никак нет! — выкрикнул Миша, но было понятно, что он несколько обиделся.

— Миша… Твой центр, вот и смотри за ним, но будь рядом. Не нужно лишних переживаний!

И все же очень быстро рос в чинах Кантаков, не генерал он еще, пусть таковым и числиться, скорее ротмистр. Сознание у Миши не сформировалось генеральское, полководческое. А у меня оно сформировалось? Подумаю об этом после боя, а пока нужна предельная концентрация.

* * *

Белоруссия. Западнее города Горки

18 сентября 1800 года (интерлюдия)

Солнце, как будто зная о надвигающемся сражении, пронзительно светило, отбрасывая длинные тени на землю. Светило дарило свои лучи, будто бы благославляя славных воинов на их ратный подвиг.

— Пошли, братцы! За Веру Царя и Отечество! — прокричал войсковой старшина Черкушкин, командующий объединенной кавалерией.

Калмыки и персы стали переглядываться, но уже скоро калмыки закричали «Уран», авары и другие кавказцы, персы, в своей основе кричали «Аллах акбар». Но у всех то и дело, про проступало в кличе то за «Царя», то за «Отечество». Разноплеменные отряды, с разной верой, с разным жизненным укладом. Они прямо здесь и сейчас чувствовали такое единение, что принялся бы кто объяснять, так и запутался бы что и почему. Это было на метафизическом уровне восприятия. Возможно, подобный феномен стал возможен потому, что командует всем этим войском канцлер, не чурающийся общаться на равных со всеми. Мало того, который понимает специфику уклада и жизни тех же жителей Северного Кавказа и не стремиться навязать свои правила, лишь только требуя выполнения приказов и внутреннего распорядка организации полевых военных лагерей. Чтобы воду кипятили, да не гадили где ни попадя, а в отведенных местах. Хоть бы так…

В этот момент, как только войсковой казачий старшина призвал начать движение, раздался гремящий звук копыт, как будто сама земля вздыхала под тяжестью приближающегося шторма. Кони сперва медленно, но все больше ускоряясь двинулись вперед. Они несли своих всадников в сердце сражения. Звуки боевых кличей смешивались с топотом копыт, создавая симфонию войны, русской сокрушительной атаки.

Уже прогремели первые взрывы от пущенных ракет. Русская кавалерия шла вперед. И сейчас, вне зависимости от веры и национальности, все были русскими, ибо готовились сразиться за Россию самоотверженно и честно. Всадники разгоняли своих лошадей, следя за тем, чтобы держать построение. Но так делали не все, а лишь по флангам атаки. У калмыков было свое построение, они шли лавиной. Казалось, что неуправляемой, но это не так. Каждый воин знал свое место.

Большинство калмыков имели на вооружении длинные пики, по четыре метра каждая. И это оружие оказывалось самым грозным в арсенале всех вооруженных всадников, рвущихся убить друг друга. Но, если не считать револьверы и нарезные карабины, которыми были вооружены конные стрелки, то сегодня пики решали, какой музыке играть на поле боя. Правда, что новое, это порой хорошо забытое старое. Вот даже кольчуги и те сейчас оказываются очень кстати. От прямого выстрела из ружья они не спасают, но от осколков, от пистолетного выстрела с расстояния очень даже.

Молодой калмыцкий воин Бута заплатил двенадцать рублей найону своего рода, чтобы только попасть в дивизию к Сперанскому. Это были очень большие деньги, пять баранов можно купить, ли даже больше, если сторговаться. Среди калмыков уже давно ходили разговоры, что тот воин, которому посчастливиться оказаться в войсках, что собираются самим канцлером, тому вся дальнейшая жизнь сложится правильно и сытно.

И вот сейчас Бута шел в бой в надежде, что «сытно» начнется уже завтра. А «правильно», через месяц-другой, когда он жениться. Ведь жениться и завести детей — это правильно, так говорят старики.

Парень тренировался последние полтора года так рьяно, больше остальных, чтобы обязательно должен быть лучшим. Теперь на полном скаку Бута с легкостью попадает пикой в небольшое яблоко, раскалывая его на ровные половины. Ну и стреляет из лука на скаку калмык так, что и предкам стыдно не было бы за потомка. Да, лук — позапрошлый век при нынешнем развитии вооружения. Но сейчас же только у кирасиров и есть хоть какая защита, а у французских гусаров, никакой. Так что можно стрелять из лука и быть эффективным.

— Рысью! — прокричал войсковой старшина и все конное русское войско ускорилось.

Оставалось скомандовать направить лошадей галопом, ну и в каскад. И скоро такие приказы последуют.

Ветер свистел в ушах, когда Бута, следуя команде старшины, подстегнул свою лошадь. Сердце стучало в унисон с ритмом копыт, и адреналин заполнил его тело. Он чувствовал себя частью чего-то большего, чем просто битва — частью великого дела, которое требовало от него мужества и решимости. И только при самоотдаче будет и «сытно» и «правильно».

Но было, как это часто случается, и личное. Бута собирался жениться. Вот только калым был неподъемным для парня. Влюбился же молодой воин в младшую дочь найома, угораздило же. Так что ему нужно становится героем, нужно вернуться с трофеями и стать уважаемым в роду человеком, чтобы точно заполучить свою любимую.

Скоро Бута, как и остальные русские воины уже увидел врага так отчетливо, что можно было, если напрячься, то и рассмотреть лица врага. Молодой воин вспомнил слова своего наставника: «Сила не всегда в доспехах, а в духе». И сейчас, когда его сердце колотилось от волнения, он понимал — именно дух будет решать исход боя. Бута готов.

— Бах-Бах! — конные стрелки уже начали разряжать свои карабины, за метров двести до противника.

— Бах! Бах! — стреляли во французов из револьверов казаки, приблизившись к врагу еще ближе.

Бута подумал о том, что сейчас мог бы сделать три-четыре выстрела из лука еще до столкновения с французами. Но пику нельзя отпускать, она залог таранного удара.

— Вперед! — раздался крик, и русская кавалерия устремилась вперед, как единое целое.

Лошади рванулись в галопе, копыта стучали по земле, создавая оглушительный звук. В этот миг все мысли о страхе и сомнении исчезли; осталась лишь цель — победа. Бута поймал себя на мысли, что больше сил и переживаний было в моменты ожидании боя. Теперь все эмоции, будто бы выветривает из головы встречный ветер.

— Пики товсь! — раздалась команда и все вокруг, как и Бута, приподняли пики, встали в стремена, изготавливаясь к столкновению.

Уже кто-то неподалеку от молодого воина был выбит из седла вражеской пулей, но большинство продолжали движение.

— Ура! — закричали все вокруг, но Бута не успел удивиться, что боевой клич Степи теперь используют и люди Леса и люди Гор.

И тут пика молодого воина, черканув по горлу первого врага, ударила в голову второго. Вряд ли кто так филигранно работал пикой, как Бута, который не только тренировался, но и имел талант.

Ржанье коней, крики и стоны людей, звуки ломающихся пик, выстрелы, грохот падение раненных животных… все смешалось в единую какофонию смерти.

Бута словно отключил лишние чувства, эмоции. Воин ощущал, как адреналин наполняет его тело, придавая сил. Каждый удар пики, каждое движение было отточено до автоматизма, и он действовал, как будто находился в трансе. Вокруг него разгорелась настоящая мясорубка, но он не мог позволить себе отвлечься на ужас, что царил вокруг. Вместо этого он сосредоточился на своих действиях. И все получалось и у него и русских калмыков. Здесь и сейчас французские гусары с саблями ничего не могли противопоставить тем воинам, которых недооценили и русское командование и французское.

Бута двигался вперед, уже сломалась его пика, он подхватил похожую у сраженного соплеменника. И разил… разил… потеряв счет убитым и раненым врагам. Общая динамика русского удара уже иссякла, теперь все решало лучшее вооружение и личная выучка кавалеристов. Все еще звучали выстрелы и Бута понимал, что стреляют скорее всего его союзники. Русские имели револьверы на вооружении, некоторые, так и по два. Потому двенадцать выстрелов могли сделать.

В какой-то момент сражение начало смещаться в сторону. Бута приподнялся в стременах, чтобы рассмотреть. Он был рослым парнем, а еще и обладал отличным зрением. Дед воина говорил, что в их роду были когда-то люди-соколы, потому в семье никогда не было слепых и вообще проблемы со зрением обходили стороной род Буты.

Он увидел, как самоотверженно сражаются где-то в двухстах метрах, как именно туда стекаются французские кавалеристы. Если только что свалка была вокруг молодого сильного и удачливого калмыка, то сейчас его словно и не замечали, все стремились прочь, в новую свалку. А вокруг почти и не осталось соплеменников, многие были убиты, забирая порой и две жизни врага. Иные направлялись следом за французами, или оставались на месте, ожидая приказа и клича командиров на сбор.

Откинув в сторону пику, Бута взял лук и натянул тетиву. Соколиным зрением он посмотрел на наконечник стрелы, направленный на одного из французов и на выдохе спустил тетиву. Стрела устремилась вперед и уже через пару секунд француз, в которого и целился Бута, свалился. Калмыцкий воин почувствовал, как он посчитал, зов предков, их силу. Он стал разить из лука врага и каждый выстрел находил свою жертву.

— Чего встал? Вперед! — прокричал скачущий мимо казак.

Бута немного знал русский язык, понял, что потребовал казак. Но он пошел вперед не потому, что прозвучал приказ, он сам этого хотел, его вели предки. К неувядаемой славе. И вот это столпотворение. В стороне стреляли конные стрелки, звучали выстрелы револьверов, но уже намного реже, чем раньше. А вот у Буты было три десятка стрел, уже чуть больше двадцати, и он понимал, сколько много врагов может сразить.

Воин в очередной раз натянул тетиву, словно сроднился с луком, на скаку умудрился затаить дыхание… Тетива отправила стрелу в полет, но при этом оборвалась. Оборвалась и надежда воина прославить себя. Как же так… Теперь у него нет пики, нет лука, а сабля — это не то оружие, которым Бута хорошо владел. Но он целился и должен был попасть в какого-то важного врага, офицера.

* * *

Белоруссия. Западнее города Горки

18 сентября 1800 года.

Конная сеча была страшная. Я наблюдал за ней в бинокль и сердце билось чаще обычного. Да, погибают мои воины, сотни погибают, но держатся и похоже, что вот-вот и чаша весов склонится в нашу пользу.

— Отправьте меня! — взмолился Кантаков. — Ваше высокопревосходительство, дайте только один конный дивизион, или тачанки.

Я долго не отвечал. Прекрасно понимал Мишу, его эмоции. Сложно, очень наблюдать за битвой, иметь резерв, но не помогать своим, умирающим на поле боя.

— Если ты не успокоишься, я прикажу Карпу увести тебя! — сказал я, а Карп Милентьевич подобрался, готовый выполнить любой мой приказ.

Нужно выждать следующего удара со стороны противника. И только когда я пойму, что будет делать враг, я получу возможность использовать свои резервы. Много, очень много французов передо мной. Тройное превосходство может быть только нивелировано выходом французов на наши оборонительные рубежи. В обороне мы несокрушимы уже потому, что можем создать феноменальную плотность огня.

— Что происходит? — спросил я у офицера, отвечающего за связь.

Он задал вопрос флажками на воздушный шар, скоро пришел оттуда ответ.

— Маршал Ланн повел еще одну бригаду кавалерии, сейчас союзные войска, кавалерия, маневрируют прямо на поле боя, чтобы не допустить прорыва французов. Что приказать? — спрашивал офицер, впервые за время боя проявляя излишние эмоции.

— Ждем! — решительно ответил я.

Время для того, чтобы два батальона стрелков разместились на своих позициях на холмах, уже заканчивалось. Можно было давать приказ на отступление, чтобы французская конница устремилась следом и попала под перекрестный огонь. Но я ждал следующего шага противника.

— Выходит вражеская пехота по правому флангу! — закричал офицер-связист.

— Всем приготовиться, ракеты зарядить, тачанкам выдвинуться по правому флангу и с центра! — отдавал я приказы.

Все, вот теперь мы будем использовать все те свои преимущества, что имеем. Французы все-таки вышли. А могли бы своими силами окружить нас, взять в кольцо и просто выкуривать. Нет, лобовых атак им подавай!

Скоро французы подошли к нашему правому флангу и началось… Там были замаскированные волчьи ямы на расстоянии в двести пятьдесят метров от наших позиций и они остановили продвижение врага. Да, ненадолго, но нам этого времени хватит.

— Командуйте бить со всего, что есть! — обрадованно выкрикнул я.

Полетела картечь от тачанок, стрелки, которые залегли в траве и за любым природным препятствием, открыли огонь и показывали просто феноменальную скорость стрельбы. Складывалось впечатление, что по врагу работают из пулеметов, такая была частота выстрелов.

И французы падали, кто замертво, кто с ранениями. И не было возможности им отступать. Некому отдавать приказы. Первыми выбивали вражеских офицеров, смея дезорганизацию в рядах неприятеля.

— Мясорубка… — сказал я, разглядывая то, что твориться на правом фланге. — Только мясо французское, а мы его перекручиваем.

И вот уже некоторые враги побежали, следом устремились другие.

— Дикие в погоню! — выкрикнул я, имея ввиду кавказские конные дивизионы.

Был у них приказ преследовать только до ста метров линии обороны противника. Но французы вышли сильно вперед и больше двух километров хватит, чтобы детям Кавказа порезвиться всласть.

— Отступление конным с левого фланга, — пришло время и для того, чтобы завлечь в засаду французов.

— Но французские конные отступают, — недоуменно сказал офицер связи, как только с воздушного шара передали информацию.

Да, отступали все французы. И почему, мне не понять. После того, как маршал Ланн повел в бой еще одну конную бригаду, на нашем левом фланге для нас складывалась печальная ситуация. Но, нет, французские конные бегут и их преследуют остатки калмыков и все мои остальные воины, которые только остались в седле. И пусть на нашем правом фланге происходит геноцид французских солдат и офицеров, но у врага еще немало сил.

— Победа? Почему? — удивился я, когда увидел, что и лагерь французов начал собираться и отступать.

* * *

Я смеялся. На фоне больших потерь, почти в тысячу человек, из которых больше половину ранеными и была надежда на спасение людей, я все равно смеялся.

— Вы представляете, в какое бешенство впадет Наполеон? — говорил я, заражая своим смехом и других. — Это уже третий его маршал, что погиб за последний месяц! Не считая генералов. Да как! Стрелой пристрелянный. Это калмыки и горцы древние люди? Сколько насчитали убитых французов из стрел?

— Больше ста, ваше высокопревосходительство, — отвечал Контаков, выглядящий так, что краше в гроб кладут.

Переживает, что истерил рядом со мной. Ну и правильно делает. Дружба дружбой, но еще раз такие лишние на поле боя эмоции и отправлю его куда-нибудь подальше от себя.

— Срочно вычислить того, кто пустил стрелу в маршала! Награду в сто тысяч рублей я не отменял! — приказал я.

Маршал Ланн, как стало понятно уже после двадцати минут с начала боя, повел гусар в лихую атаку. Это не была глупость со стороны маршала, чтобы отправить конную бригаду на убой. Она могла и должна была переломить бой в пользу французов. По крайней мере, так выглядело на поверхности. Но отправить в бой кавалерию не значит, что нужно было отправиться и саму туда.

— Вот вам пример, когда командир повел в лихую атаку воинов и проиграл битву, имея численное трехкратное преимущество, — я назидательно поднял указательный палец к верху. — Он пошел в атаку, повел за собой, оставив корпус без командования. Французы побитыми собаками отступают.

— Что делать дальше будем? — спросил войсковой старшина Черкушкин, получивший ранение в левую руку, но не растерявший свой боевой порыв.

— Отступать к Смоленску. Все, мы оттянули на себя большие силы, потрепали их, оставляем только диверсантов, но много. И пусть земля горит под ногами наших врагов! — провозгласил я.

* * *

Белоруссия. Западнее города Горки

18 сентября 1800 года (интерлюдия).

Бута смотрел на целую телегу, полностью забитую золотом, потом его взгляд направился на еще три телеги, где были собраны многие трофеи, что достались воину после дележа. Он получил свою плату за смерть в бою от стрелы калмыка маршала Ланна.

— Жену себе куплю… — радостно сказал Бута. — Сестер жены куплю… Маму жены куплю… Весь род жены куплю!

Глава 18

Глава 18

Смоленск

12 октября 1800 года (интенлюдия)

— Я не буду желать вам здоровья. Ни один француз не заслуживает пожелания здоровья от русского императора. Но вы всё равно здесь, хотя должны были умереть ещё в дороге, — говорил государь Император Российской империи Павел Петрович. — Я пока дарю вам жизнь, чтобы вы стали свидетелем разгрома узурпатора Франции.

Человек, стоящий напротив русского государя, сделал вид, что он о многом сожалеет, а также старался всеми силами показать, насколько уважает и чтит русского царя. Однако Шарлю Талейрану это не удавалось сделать. Император Российской империи не такой, как был даже два года тому назад. Павел Петрович будто повзрослел, до того бывший мальчишкой более четырех десятков лет от роду. Уже не столь смешен казался его нос, не возникало никакого желания смеяться из-за невысокого роста и некоторой нелепости. Император был величественным, а такая характеристика иногда работала намного сильнее, чем внешность.

— И все же… Ваше Величество, я знаю, вся Европа знает вас, как последнего настоящего рыцаря, защитника угнетенных. И могу ли я выказать вам жалобу? — спросил Талейран.

— Любопытно, на кого же вы собираетесь жаловаться? На судьбу ли, или, может быть, на дерзкого корсиканца? — усмехнулся русский государь.

— Меня, посла Франции, министра, ударили плётками, словно провинившегося мужика, — сказал француз.

Император Павел недоумённо посмотрел на своего собеседника, а потом заливисто, искренне и громко засмеялся.

— Вы что, действительно считаете, что я стану наказывать тех казаков, которые вас изловили? Я награжу их и возведу в дворянское сословие! — отсмеявшись, с металлом в голосе произнёс император.

Талейран было дело открыл рот, чтобы что-то сказать, но понял, что он уже проигрывал в разговоре. Расчёт на то, что Павел Петрович всё ещё остаётся тем самым рыцарем, о котором французский министр много слышал ранее и с которым имел возможность общаться, не оправдывался. Шарль Талейран, как только покинул императора Наполеона, ещё более отчётливо понял, что вся его миссия — договориться с русскими — это провал, как бы и что бы он ни делал и ни говорил.

И теперь он для русского императора не более, чем диковинная обезьяна. Интересно понаблюдать, да и только.

— Я прочитал послание корсиканца. Признаться, я ждал от него более взвешенных поступков. Меня устроит лишь тот договор с узурпатором, при котором он оставляет власть, самоустраняется на какой-нибудь далёкий остров, скажем, в Атлантическом океане, при этом Франция возвращается в границы 1789 года. Ну и французский народ принимает своего короля, который нынче находится в моей свите. Да вы и сами должны были видеть. И никаких более иных условий вы от меня не получите. Когда же сказанное мной воплотится в жизнь, Франция будет выплачивать России ежегодную контрибуцию. — улыбаясь, говорил император.

— Простите, что?.. — с недоумением спросил Талейран, уже полностью растерявший свой былой лоск, хитрость и изворотливость.

— Вы негодный министр. В Комитете Министров Российской империи канцлера Сперанского вам не нашлось бы места. И я даже повторю… Воля моя в том, чтобы Франция платила ежегодную выплату России в размере не менее полутора миллиона рублей серебром в год. И так на протяжении двадцати лет, пока не будут покрыты все убытки, кои принесла ваша армия на мои земли, — куражился государь.

Может быть, если бы встреча министра иностранных дел Франции и русского императора состоялась чуть раньше, пока ещё Павел Петрович не прибыл в Смоленск и не осмотрел, насколько подготовлен город к обороне…

Тогда Павел мог задумался о каком-либо мире с Францией. Но, безусловно, на русских условиях, пусть и значительно мягче, чем сейчас озвучил только что император. Однако, Павел Петрович, неплохо разбирающийся в системе полевых и крепостных фортификаций, видел, что Смоленск неприступен. И даже пусть у Наполеона, по приблизительным подсчётам, втрое больше войск, русская твердыня должна устоять. Ну, а потом, согласно плану Сперанского–де Толли, Россия перейдёт в наступление.

— Завтра на рассвете ваш корсиканец начнёт генеральный штурм Смоленска. Об этом докладывают и те французские перебежчики, которые не хотят сражаться за узурпатора. Не желаете ли остаться со мной и наблюдать, как будет унижена Франция? — спрашивал император.

Сведения о том, что Наполеон Бонапарт собирается штурмовать Смоленск, приходили из разных источников. Для императора Павла было даже лестным то, что его телохранители смогли поучаствовать в деле добычи информации. Ночью им пробраться в один из французских лагерей и выкрасть оттуда целого французского полковника. Так что русские знали точное время и даже то, какие полки и дивизии французы будут посылать на первом этапе грандиозного сражения за Смоленск.

Как же Павла отговаривали оставаться в Смоленске! Как же его уговаривали ранее не ехать в Смоленск вовсе! Однако Император не удержался. И оказался прав. Войска встретили своего государя неистовым ликованием. Боевой дух, который всеми силами старались поднимать воззваниями к солдатам и офицерам, имел результаты, но не сравнимые с тем, что случилось по приезду императора.

Государь слова всё равно произнёс. Когда Павел назвал всех русских воинов братьями и сёстрами, люди рыдали. Часть офицеров стояла в недоумении, не понимая вовсе, что происходит. Однако не оставалось ни одного солдата или офицера, которые в этот момент не были бы готовы рвать зубами любого француза.

Понимая, что излишний фанатизм и рвение — это тоже плохо, император призвал во всём подчиняться офицерам, а их оставаться мудрыми и заботиться о своих солдатах. После, когда Император Павел Петрович при большом скоплении солдат и офицеров обнял старика Суворова, назвав того величайшим из всех русских полководцев, толпа чуть было не стала неистовствовать. Если бы кто-нибудь оказался рядом в форме французских оккупантов — этого человека разорвали бы в клочья, руками, зубами.

Так что император здесь не зря. Русские солдаты и офицеры теперь не дадут французам войти в крепость, зная, что Царь-батюшка с ними. Однако сразу три пути отхода были подготовлены для императора, и охрана была готова даже подхватить его на руки и уже через двадцать минут покинуть пределы Смоленской крепости.

— Не уничтожайте мою Родину, Ваше Императорское Величество, — даже не грустным, а могильным голосом просил Талейран. — Мне плевать на Наполеона. Я предан лишь Франции. Не оставляйте ее кровоточащей. Я же вижу, что вы настроены унизить мое Отечество.

— Ну тогда присягните настоящему королю! — воскликнул русский император. — Может быть, у вас тогда появится больше возможностей уговорить меня о милости.

Не сказать, что Шарль Талейран был сильно далёк от военного дела. Время было такое, что любой чиновник худо-бедно, но разбирался в войне. Так что французский министр понимал, что русских не победить. Уже приходят сведения о том, что мощный французский корпус был разгромлен канцлером Сперанским. Слышал Талейран и о том, насколько эффективно действуют русские лесные отряды. Он понимал, что французов просто заманили в ловушку, чтобы захлопнуть её, а после, практически не останавливаясь, устремиться к Парижу.

* * *

Александр Васильевич Суворов, светлейший князь Италийский, стоял на крепостной стене Смоленска. Уже то, что он стоял, выпрямив спину и приподняв подбородок, было подвигом. Все болезни, которые только собрал за свою жизнь великий полководец, будто бы, посовещавшись, решили не позволить Александру Васильевичу принять участие в главном сражении его жизни.

И одну победу легендарный Суворов уже одержал — он здесь. Он стоит, он смотрит за тем, что происходит на поле боя. Терпит, но виду почти и не показывает.

— Ваше высокопревосходительство, сообщение с левого фланга Багратиона! — выкрикнул офицер связи, обращаясь к командующему.

Суворов внутренне поморщился, но внешне не показывал никаких признаков того, что ему действительно плохо.

— Ну же, братец, читай! — воскликнул полководец.

— Багратион атакован во фланг польскими уланами, по фронту держит оборону пехотных полков! — расшифровал знаки, присыллаемые с одного из воздушных шаров, связист.

— Воевал бы я так двадцать лет тому назад, так уже давно бы в Константинополе развивался бы русский флаг! — проскрипел Суворов. — Видеть все поле боя и передавать приказы через шары! И все же стервец Сперанский ушлый малый.

Стоящие рядом с командующим Барклай-де-Толли и группа штабных офицеров стали переглядываться друг с другом. Голос, которым отвечал Суворов, был словно не его. Иные офицеры не могли ничего сказать, безмерно почитая старика, но Барклай-де-Толли мог. Для него главным было дело, а не потакание, лесть, пусть и великому человеку, но явно чувствующему себя плохо.

— Ваше высокопревосходительство, в состоянии ли вы продолжать командовать боем? — напрямую спросил начальник Генерального штаба, коим и являлся Барклай-де-Толли.

— Да, Барклай. Свой бой, последний, проведу! — пробурчал Суворов.

Все офицеры, несмотря на то, что большая часть из них напрямую подчинялась Барклаю-де-Толли, посмотрели с осуждением на начальника Генерального штаба. Де-Толли оставался невозмутимым.

Вот поэтому его и недолюбливали многие офицеры, несмотря на то, что признавали заслуги ещё относительно молодого главы Генерального штаба. Не было в этом немце русской души, сочувствия. По большей степени он руководствовался только прагматизмом и пользой для дела, отрицая в своей работе эмоции.

— Багратиону приказ — откатиться на вторую линию обороны. Предоставить место для артиллерийского обстрела неприятеля по первой лини фортеций! — командовал Суворов через боль, и через старость.

Вновь включившись в командование сражением, Суворов почувствовал прилив сил. Как будто разом отошли все болячки, в один момент перестало крутить живот и шуметь в голове. Пришла ясность сознания. Лишь только слегка пекло в груди, но это были ощущения не критичные, их можно было и проигнорировать.

Барклай-де-Толли мысленно улыбнулся. Именно такой приказ и ожидал он услышать от Суворова.

Сражение шло уже как два часа. Французы шли на приступ, но получали отпор. Максимум, что им удавалось — это продвинуться на первую линию обороны. Вот только по этим участкам была пристреляна артиллерия, расположенная на крепостных стенах. Новые пушки били и дальше, и разрушительнее. Уже скоро станет проблемой то, что на русских позиций, которые будут отбиты Багратионом в готовящейся контратаке, будет слишком много французских тел, сраженных русским оружием.

* * *

Император Франции Наполеон Бонапарт сидел на барабане, на специально для него сооруженного холма. Он взирал на то, как разворачивается сражение. Узурпатор был не в духе. Да, ему удалось собрать значительные силы, явно превосходящие число русских солдат. Однако Наполеон понимал, что даже если он и прорвётся в Смоленск, то положит большую часть своих войск.

Уже все понимали, что русские устроили грандиозную ловушку для, казалось, непобедимого французского воинства. На данный момент именно французского, потому как рассчитывать на деятельную помощь союзников Наполеон не собирался. Все, кроме поляков, воевали неактивно, вяло, старались избегать любых столкновений с русскими.

Рядом с Наполеоном стоял маршал Ней и ждал приказ. Наполеон лишался одного за другим своих любимцев. Оставалось уже не так много генералов, которым пока еще император, мог доверить атаку.

— На правом фланге удалось прорвать оборону русских, закрепиться за первыми фортификациями! Мы пробились во фланг русским… Но завязли в различных ловушках, они рвутся вперёд, но встречают шквальный артиллерийский огонь! — докладывал Наполеону один из штабных офицеров.

— Мой император, нужно развивать успех на правом фланге. Я готов! — бравировал маршал Ней.

— Где тот русский корпус, который разбил Ланна под Оршей⁈ — выкрикнул Наполеон. До сих пор нет сведений, что они собираются делать? Мы ждём удара в спину⁈

— Мой император, корпус Сперанского остановился в десяти вёрстах от первой нашей линии обороны и не двигается, — сказал всё тот же маршал Ней. — Я о том докладывал вам только что! С вами все в порядке, мессир?

Наполеон посмотрел на своего военачальника, нахмурил брови и вспомнил, что ему уже докладывали о нахождении корпуса Сперанского. Странные вещи происходили в голове французского императора: он забывал то, что случилось только лишь десять-пятнадцать минут назад. Еще какая-то легкость, была, отрешенность от всего, в том числе и от боя. Бонапарт подолгу не мог сформулировать мысли.

— Доктора ко мне! — прорычал Наполеон, поняв, что с ним твориться что-то неладное.

Бой продолжался. Французские солдаты гибли не десятками, а сотнями. Очень много погибало французов и их союзников от русских штуцеров, которые стреляли с неимоверной частотой. Порой казалось, что уже наметился прорыв к самой крепости, что взята одна линия обороны, но русские моментально наращивали силы на второй линии обороны и начинали масштабный обстрел французов, закрепляющихся в русских окопах.

Связь. Именно она играла огромную роль в этом сражении. Три воздушных шара были подняты русскими, и Наполеон понимал, что у них есть своя грамота, чтобы передавать прямо с воздушного шара всю картину боя, которая отчётливо была видна сверху. Так что ещё только выдвигался батальон французских солдат, как русские уже об этом знали и готовились встречать.

— Ваше Величество! — уже через пару минут пришёл доктор.

— Я не могу вспомнить то, что было десять минут назад. Я теряюсь, и мысли мои не могут выдавать решения. Подобного раньше не было, — тихо, чтобы никто не слышал, пожаловался доктору император.

Доктор посмотрел на ту воду, которую пил Наполеон, на ту початую бутылку вина, к которой французский император прикладывался во время завтрака.

— Есть достаточно составов, чтобы человека не убить ядом, но помутить его рассудок. Вам могли подмешать опиум или что-то другое, — с уверенностью говорил доктор.

Наполеону стоило только посмотреть в сторону одного из своих телохранителей, как тот моментально отправился на кухню императора. Там было немного людей, относительно того, кого именно приходилось кормить. Один повар и две кухарки, моментом были схвачены.

Наполеон Бонапарт, отдав приказ на то, чтобы его повара и кухарок пытали, вновь обратил внимание на сражение. Доктор дал какие-то микстуры и Наполеон понял, что его усталость и ломота в теле, это отнюдь не из-за недостатка сна.

— Ней! Добудь мне Смоленск! — требовал Наполеон.

— Мой император, вы дадите мне своих ветеранов? — спрашивал маршал, но, увидев, насколько презрительно Наполеон посмотрел на своего маршала, Ней спешно направился к своему корпусу.

Ветеранов Наполеон оберегал и рассчитывал, что если придётся ему уходить из России, то сто тысяч ветеранов прикроют спину своему императору. И да, стали появляться мысли о том, чтобы из России уже уходить.

Наполеон желал того, чтобы ему дали хотя бы год на переосмысление военных тактик, что русские применяют, хоть на какое-то перевооружение его войск. Так что французский император думал о том, что если он покинет Российскую империю, то русские не пойдут в Европу и не станут рваться к Парижу, дадут возможность Бонапарту лучше подготовиться к самой главной войне его жизни.

Маршал Ней покинул лагерь ветеранов, сел в седло, перекрестился, подумал о том, что неплохо было бы и причаститься, так как живым из боя он выходить не хотел, а если будет вероятность проиграть…

Уже через полчаса корпус Нея стал заходить по центру укреплённого района вокруг Смоленской крепости. Он всё делал по науке. Побатальонно шла французская пехота, формируя коробочки, фланги защищали французские кирасиры. И сразу же за первыми расставленными батальонами колоннами тянулись пушки. По тактике французского императора без артиллерии не одолеть русских. Нужно бить по врагу в упор картечью.

— Бах-бах-бах! — ещё не успели приблизиться на пятьсот шагов к русским позициям французы, как по ним уже стали выборочно работать русские стрелки.

На самом деле, в регулярной армии России таких стрелков ещё было немного — меньше, чем всего лишь в одной дивизии Сперанского. Но они были и уже пытались отстреливать офицеров с расстояния, с которого не было никакого смысла французским солдатам разряжать свои ружья.

Французы шли решительно, почти не озираясь на тех товарищей, которые то слева, то справа падали замертво или начинали корчиться в предсмертных муках. Через таких солдат просто переступали, как через камень, или перепрыгивали, как через овраг. Важнее было не потеряться в строю, чем посмотреть на своего же товарища, с которым только вчера делил костёр.

Маршал Ней шёл с первыми батальонами, сразу на ними. Именно тут его корпус терял людей, постепенно превращаясь всего в дивизию.

— Быстрее! — прокричал маршал, понимая, что тот размеренный шаг, которому учили французских солдат, слишком медленный в сравнении с тем, насколько быстро русские перезаряжают свои ружья.

Несколько батальонов, следуя приказу своего маршала, ускорились, начали переходить на бег. Конечно, коробочки солдат моментально нарушили свою геометрию, но маршал, наблюдая за этим, решил, что такая тактика — лучшее, что сейчас могут продемонстрировать французы.

— Бах-бах-бах! — русская артиллерия открыла огонь дальней картечью, выкашивая каждым стальным шариком не одного французского солдата, а, порой, сразу двоих.

— Не останавливаться! — кричал Ней, заваливаясь на своём коне в вытоптанную пожухлую траву негостеприимной России.

Конь, на котором маршал будто возвышался над своими войсками, получил сразу два шарика от подарочного русского комплекта под названием «картечь дальняя».

Буквально через пятнадцать секунд маршалу подвели ещё одну лошадь. Он предполагал, что животных, которые будут нести на себе героического французского полководца, может оказаться много. Но это была и своего рода хитрость: если немного прижиматься к гриве коня, то остаётся крайне мало площади человеческого тела, уязвимой для попадания свинца. И пуля, если она будет предназначена маршалу, скорее, попадёт в коня. Но зачем кому-то знать такие хитрости? Ведь выглядит это всё величественно: маршал на коне руководит отчаянной атакой французов.

Французские солдаты, не понукаемые офицерами, а сами шли вперёд. Никто не может сказать, что Франция рождает трусов. Нет, Франция рождает смелых людей. Вот только наступает такое время, когда лишь одной смелости недостаточно для победы, когда наиболее смелые умирают первыми. Люди совершили новый виток в технологиях по убийству себе подобных. Просто, пока у французов такого оружия недостаточно, вот и приходится по старинке брать смелостью, храбростью, напором.

— Бах-бах-бах! — русские, так же выстроившись в коробочки, открыли огонь по французам.

Маршал Ней обрадовался: наконец-таки честная драка! Теперь и французы имеют возможность достать русских своими пулями.

— Бах-бах-бах! — начали разряжать свои ружья французские солдаты.

Полилась и русская кровь тоже. Здесь и сейчас алые ручейки не успевавшей свернуться крови устремлялись навстречу друг другу. Кое-где французская кровь и русская кровь соединялись, образовывая небольшие лужицы, способные превратиться сегодня в глубокие озёра.

— Бах-бах-бах! — били вторые и третьи линии во французских и русских коробочках.

— Ура! — прокричали русские и бросились в штыковую атаку.

От этого крика конь, который плохо знал своего всадника, заволновался, чуть не скинув маршала Нея в одну из кровяных лужиц. Он с трудом, но удержался в седле. Ухмылка обреченного на смерть, но уже принявшего свою судьбу, появилась на лице маршала Нея. Вот это уже честная драка! И вот он — шанс на победу.

С пляжа — прямиком в Сибирь по этапу. На дворе 1859-год, а на руках кандалы. Жесткий попаданец без плюшек и роялей https://author.today/reader/440784/4085517

Глава 19

Глава 19

Смоленск

12 октября 1800 года

— Ждём, братцы, ждём! — говорил Суворов, наблюдая, какая лютая драка началась в центре русских фортификаций.

Французы не уступали русским в ожесточённости, но немного, может, лишь на чуть-чуть уступали в боевой подготовке и работе со штыком. Всё-таки русская военная школа предполагала уделять большое внимание именно штыковым атакам. А по центру были опытные воины — те, с которыми Суворов уже добывал победы в Северной Италии.

Но французов было больше. Значительно больше.

— Ждём, братцы, ждём! — не переставал приговаривать Суворов.

Даже Барклай-де-Толли, казалось бы, человек без улыбки и эмоций, сжимал кулаки до хруста костей. Было видно, как героически погибают русские воины, как они не дают французам окончательно прорвать вторую линию обороны Смоленского укреплённого района.

— Ждём, братцы, ждём!

— На исходную позицию выходит польский корпус Чарторыжского! — прокричал офицер связи.

— Мало их! Ждём, братцы, ждём! — выпрямившись, как струна, но произнося эти слова как мантру, проговаривал Александр Васильевич Суворов.

Там, в центре Смоленска, на специально выстроенной башне находился Император. Павел Петрович уже послал вестового со своим приказом, чтобы начали отражение французской атаки, чтобы резервами усилили центр русской обороны. Ведь было очевидно, что французы продавливают русских, что русская армия теряет столь драгоценных солдат, которых и так численно меньше, чем у Наполеона.

— Ваше высокопревосходительство, приказ от Государя! — прорвавшись к Суворову через плотный строй замерших генералов, начал кричать императорский фельдъегерь. — Немедленно использовать все резервы для отражения французской атаки по центру!

— Передайте Государю, что я его люблю! — прорычал Суворов, даже не оглядываясь, не посмотрев на того фельдъегеря, который принёс волю Императора.

— Но как же так, Ваша Светлость⁈ — попробовал возмутиться фельдъегерь, но офицеры оттянули его в сторону.

Могло показаться, что прямо сейчас происходит бунт против Императора. Однако Суворову разрешали. Ему позволяли. Вопреки всему, вопреки хоть Господу Богу, но только он лично мог отдать тот самый приказ, который должен переломить ход сражения.

— Французы прорвали вторую линию обороны! — очевидное для всех сообщил офицер связи.

Да, всё-таки числом французы взяли. Хотя заплатили такую высокую цену за прорыв этой обороны, что, как сказал когда-то один полководец: «Ещё одна такая победа — и я останусь без армии».

— Ждём, братцы, ждём! — повторял Суворов.

— Ваше высокопревосходительство, дозвольте пустить ракеты! — не выдержал и выкрикнул генерал-майор, отвечающий за ракетное вооружение.

— Ждём, я сказал! — не своим, не человеческим голосом прокричал Суворов.

Всё больше и больше французских солдат прибывало на первую и вторую линии обороны русских. Впереди оставалась лишь крепость, взять которую, в принципе, было возможно. Кроме того, французы рассчитывали на то, что они насытят центр своими войсками и после этого начнут продвигаться по флангам.

— Ваше высокопревосходительство, в зоне поражения не менее двух с половиной корпусов неприятеля, — нарочито спокойным голосом, будто только сообщал информацию, сказал Барклай-де-Толли.

Однако если бы кто-то очень близко знал этого генерала, то понял бы, что де Толли прямо сейчас не колеблется, что уже даже он отдал бы приказ активного отражения французской атаки. Уже сам Ней перешёл вторую линию обороны, оставляя в русских же окопах и редутах французских солдат. Всё казалось для французов решённым. Теперь они занимают эту неприступную линию обороны. Теперь они подтянули свою артиллерию и уже могут бить по самой крепости.

— Господин генерал-лейтенант, отдайте этот приказ вы! Молодым дорогу! — повернувшись к Барклаю-де-Толли, сказал Суворов.

— Не могу, Ваша Светлость… Эти слова только ваши!

— А я могу! Ракеты! Артиллерия! Подрывники! Всем — огонь! — закричал Александр Васильевич и замертво упал.

Моментально все заполыхало. Заложенные фугасы рвались по всей и первой и второй линии русской обороны, летели ракеты, стреляли пушки…

Александр Васильевич Суворов стоял, стиснув зубы и смотрел на то зарево, что жгло глаза даже тем, кто находился в километре от эпицентра взрывов.

В последние минуты он ощущал всё более нарастающий жар в груди. Конечно же, он об этом никому ничего не говорил. Он высасывал из себя все жизненные соки, чтобы выдержать то зрелище, когда сотнями умирают русские солдаты, когда французы ликуют и рвутся вперёд, считая, что они уже побеждают в этом сражении.

Александр Васильевич выдержал. И даже он сам отдал тот приказ…

Уже четыре сотни ракет стремились в полёт. Разрядились сразу более ста пушек, посылая дальнюю картечь и раскалённые ядра.

Русские батареи били так, будто каждый расчёт мстил за друга. За отца. За брата. Били точно, били тяжело. Взрывались укрытия, вспыхивали французские зарядные ящики, визжали, обугливались, падали, умирали солдаты Императора Запада.

Французы не ожидали такого. Они… Они уже почувствовали себя обреченными, с огнем испарялась, словно вода, французская вера в победу.

Если до этого они ещё надеялись на прорыв, то теперь всё полыхало: и фланги, и центр, и тыл. Особенно тыл, в который устремились те самые лесные отряды, о которых Толеран рассказывал Наполеону. Их пропустили сквозь лесные заслоны, чтобы они ударили, когда всё зависнет на грани.

Ударили.

* * *

Французский генерал, пытавшийся удерживать позиции на левом фланге, был буквально разрублен в седле. Его тело унесло вглубь толпы. Французские кавалеристы не понимали, откуда идёт удар. Русские резали быстро и уходили. А в небе всё ещё висел воздух, натянутый до предела, дымный, горячий, с запахом крови и селитры.

Где-то рядом металась лошадь, по всему видно, недавно брошенная в панике. Лошадь маршала Нея. Сам маршал был ранен, он ещё пытался командовать, но картечь порвала ему левое плечо. Он уже не держал шпагу, но всё равно пытался вести людей вперёд.

— Вперёд!.. — хрипел он. — Франция!.. Император!.. Смелее!..

Он падал и вставал. Падал и опять кричал, как будто сам голос его мог спасти бой. Но бой был проигран. Французы начали отходить.

* * *

Император Павел, стоя на башне, молчал. Он не прыгал от радости. Не посылал новых приказов. Просто смотрел, как отступает враг. Он знал, что это не конец. Что будет ещё много боёв, много крови. Но сегодня он выстоял. Смоленск выстоял. Империя выстояла. Пока что. И чего это стоило… Много русских воинов сложили головы, чтобы сейчас Россия имела свой шанс разгромить врага. И он, император Великой Империи, он теперь точно знал, что проиграть Россия не могла с самого начала, еще до битвы за Смоленск. И Павел знал, кого нужно благодарить за это.

* * *

— Отступают, Михаил Михайлович, давай же! — в нетерпении говорил Матвей Платов.

— Матвей Иванович, имей терпение! — указал я своему другу. — Вон… Картамонов тоже копытом землю вспахивает, но уже молчит, принял свой урок.

— А меня учить не треба, я сам конь ученый!

— Только что… Конь! — сказал я и мы оба рассмеялись.

Платов пробился ко мне своими казаками, совершая маневр по левому флангу обороны Смоленска. Это произошло еще позавчера. Неожиданно для французов, огромная масса казаков в предрассветный час двинулась в атаку. Казалось, что авантюра, но как бы не так. Имел место тонкий расчет на скорость, внезапность, оружие казаков. Как-никак, но многие из станичников уже были с револьверами и для такого прорыва патронов не жалел никто.

Так что прорвать французов удалось, но а в дальнейшем бежать ко мне, чтобы враг не опомнился и не направил на казаков все свою артиллерию, да и пехоту, которая спешно строилась в каре. Знатно прорубили казаки «просеки» в джунглях из французских солдат и офицеров.

Такая операция была необходима еще и потому, что в предстоящих боях конным казакам просто не было места на поле боя. Донцов с кубанцами укрепленном районе было более двадцати тысяч, и им приходилось постоянно оттягиваться за Смоленск, и без того ставший самым скученным городом России.

Полетели ракеты, с удвоенной частотой загремели пушки. Было ясно, что мы перешли под городом в контрнаступление. Так что…

— Давай, Матвей Иванович, бери всю кавалерию и бей супостата, как еще никогда не бил! — сказал я.

Хотел еще что-нибудь напутственное сказать, но атамана и след простыл. Пошел вдохновлять своих воинов. Да и не только своих. Калмыки с персами с ним в атаку пойдут. Сложился такой момент, что нужно задавить числом. Пусть вражина думает, что мы отправили как бы не сто тысяч конных. На деле же двадцать пять тысяч, что так же немало.

Земля дрожала под копытами коней, а воздух наполнялся гулом боевых кличей. Я смотрел, как Матвей Иванович, с гордо поднятой головой, уходит в ряды своих воинов. Он собрался идти впереди и не переубедить же настырного.

Вскоре раздался сигнал к атаке. Войска начали двигаться вперед, и я почувствовал прилив адреналина. Кавалерия рванула в бой, и в тот момент все сомнения и страхи остались позади.

— Вперед! — выкрикнул и я и вся моя большая дивизия выдвинулась в сторону французов.

После присоединения многих отрядов, ранее действующих на коммуникациях врага, как и почти дивизии, прибывшей ко мне из-под Опочки, я, скорее уже располагал корпусом. И вот эти почти двадцать тысяч человек, с тачанками, стали медленно, но неуклонно идти вперед.

Дело кавалерии нагнать ужаса. Наше дело подгрести за казаками и убить тех, кого они убить не успели. Уже пришли данные, что из крепости выходят русские войны, нескончаемым потоком сыпались ракеты на врага, теперь только не упустить шанс, добить растерявшегося противника.

То, что враг растеряется, очевидно. Уже не менее двух тысяч ракет обрушилось на французов. Тем более, что это оружие разнообразно и можно накрывать врага по площадям, даже в лагерях французов. Такой ракетно-пушечной атаки мир еще не знал, думаю, что не скоро узнает. А еще отгромыхали взрывы заложенных в наших же окопах и ретраншементах фугасов.

Кроме того, должны были сработать и мои агенты, которые будут при Наполеоне. Вероятно, можно было и отравить Наполеона. Но узнай кто, что это сделано… Даже мой государь подобное не примет. А травить постепенно, не вариант. Очень опасно. И я посчитал, что неадекватность Бонапарта здесь и сейчас — это большая смерть для него, чем отравление. Наполеон еще нужен. Хотя бы для того, чтобы его судить.

Я не шел впереди. Не считаю это нужным. Без ложной скромности, я России нужен еще. Мне после войны работы будет не меньше, чем до.

Все громыхало, казаки громили французов, не выдерживающих ударов со всех сторон. План, условно мной названный «Разгром при Каннах» работал. Нужно было нивелировать превосходство противника в числе солдат и офицеров, сделав это недостатком. Наполеону просто негде сейчас развернуть все свои войска.

С одной стороны, слева от меня — Днепр, причем обрывистый, сложный для спуска. Да и тут стояли четыре парохода, готовые открыть огонь по наступающим французам. Справа устроена такая линия обороны, что пусть попробуют. Там и рвы с валами и колючая проволока, и разбросан чеснок. Ни людям, ни коням такое не пройти.

Остается два направления: идти вперед, или назад. Спереди сама крепость и туда французы уже сходили, неудачно. Или же назад, на меня. Но и отсюда уже идет атака. Так что…

— Что скажешь? — спросил я своего офицера, ответственного за связь.

Уже был виден один из воздушных шаров, поднятых рядом с крепостью. Так что мы можем в режиме реального времени маневрировать и принимать решения.

— Есть скученность врага, туда бьют ракетами! — прокричал связист.

И было не понять, почему он так кричит: то ли эмоционален, то ли контужен. Общий накал страстей кого угодно может выбить из равновесия.

* * *

— Мессир, нужно уходить! — молящим тоном обращался к своему императору дивизионный генерал Луи Габриэль Сюше.

— Вот так, когда у меня превосходство в силе? — Бонапарт не протестовал, он пытался найти решение, противодействие всему тому, что показывают русские.

— Это вторые Канны, — не унимался Сюше.

— А старик Суворов, значит карфагенянин Ганнибал, который разбивает римлян?

— Да, мессир, но мы оба знаем, чем закончились пунические войны и еще будем наблюдать, как горит Москва и уходит под воду Петербург, — дивизионный генерал, которому был обещан маршальский жезл по случаю победы по Смоленском, по воле судьбы становился тем, кто первым предложил императору бегство.

— Что скажешь, Жозеф? — обратился Наполеон к своему старшему брату, а ты, мой верный адъютант Жерар?

Жозеф Бонапарт молчал, стыдливо отворачивая голову. Он слишком многое сказал, чтобы теперь вот так… Он бахвалился, всем сообщал, с какой из дочерей русского императора станет крутить любовь. И все в таком духе, что теперь хоть в петлю от позора.

— Нужно решаться, мой император, — а вот адъютант Жерар Дюрок был более смелым и понимал, что время уже может быть утрачено. — Мы лишены маневра, наши войска, как и войска союзников толпятся на узком пространстве. Русским достаточно еще три километра отбить, чтобы мы оказались в клещах и превратились в толпу. Нужен решительный прорыв.

— А дальше я соберу новую армию и разобью русских. Трубите общий отход! — скомандовал Наполеон. — Готовьте мне карету и достойное конное охранение. Я возвращаюсь в Оршу.

Сказал император, думая над тем, что ему удастся все же заключить мир с русскими, если он прочно засядет по линии Витебск-Орша-Могилев.

— Нужно время. Мне немного нужно времени и разорить Пруссию с Австрией… — бормотал себе под нос Бонапарт. — Тогда я соберу армию.

* * *

Матвей Иванович Платов даже два дня не пил, чтобы только не проспать величайшее сражение. И сейчас он летел, обгоняя ветер на встречу своей славы. Именно удар казаков, ну пусть усиленных калмыками, должен стать решительным. Тогда и ни у кого не возникнет сомнений, кто должен оставаться старшим на Дону.

— Поднажми, братцы! — кричал Платов, подгоняя своего коня, вырываясь вперед.

Он уже услышал бой барабанов. Французы отступали. Если они выйдут из ловушки, пока Платов вместе со Сперанским не захлопнут двери, то пиши пропало. Нужно начинать с начала и бить француза уже в чистом поле, без опоры на крепость. А это не легкая задача, да и кровавая, в том числе и для русских воинов.

Вот он — враг! Близко!

— Пистоли! — кричал Платов, имя в виду револьверы.

— Бах-ба-бах! — первыми успели ударить французы.

Лошадь под Платовым подкосила ноги, а он кубарем свалился, кувыркаясь по земле. Мимо, смертельно опасно проскакали казаки, не успевшие среагировать на падение командира.

— Ах ты богу душу мать! Я вас чертей еще научу, как в бой идти, — прихрамывая ругался Платов.

Уже раздавались выстрелы, русские воины разряжали барабаны своих револьверов, не жалея патронов. В конце-концов, от плотности огня по французами зависят русские жизни. Но вторые револьверы уже будут использовать аккуратно, выцеливая каждую цель. А пока…

Хруст ломаемых пик, крики сраженных французов, поминание и Бога и черта — все смешалось. Казацкая лава нашла себе соперника и сейчас крушила француза, пусть и успевшего построиться в каре, но револьверные выстрелы быстро создали бреши в таком построении. Каре уходило в прошлое, оно уже не спасение от любой кавалерии.

— Вперед! — уже через три минуты вновь кричал Платов, указывая своей саблей направление.

Ему быстро подвели нового коня и атаман нагонял передовые казацкие линии, которые уже теряли динамику удара и погрязли в рукопашных боях.

— Атаман, уходют! Вона вправа и уходют! Тама же генералы почитай одни! — кричал полковник, глава ближних казаков Платова, которые были собраны атаманом по примеру охраны Сперанского.

— Туды, твою богу душу мать! Наполеон уходит! — Платов с новым азартом перенаправил своего коня вправо.

Он вновь летел, изводя своего коня настолько, насколько только могла выдать животина. И даже немного больше. Вот он — Наполеон. Взять его и войне конец. Платов уже думал о том, что именно скажет императору. Мол, плешивый, сдавайся, сам Платов полонил тебя.

— Бах! Бах! — раздались выстрелы.

— А! — выкрикнул Платов, сваливаясь с коня.

И выкрик был скорее от досады. Уходил Наполеон, бежал, да еще и заслоны выставлял, чтобы упредить погоню.

— Врешь, гад, не уйдешь! — выкрикивал Платов, вслед уходящему французскому императору грозя кулаком. — Из России не выпустим!

* * *

Император Российской империи стоял и, словно мальчик, как тогда, как его обличила в заговоре матушка, плакал. Но теперь Павел Петрович не скрывал своих чувств, не прятался в Зимнем дворце за дверью и тихо, но горько рыдал. И был он не один в таком состоянии.

Впервые в истории русская победа, может быть самая великая из всех, та, которую будут воспевать и через двести лет ученики в школах будут заучивать, она со слезами на глазах. С горькими, искренними слезами.

— Отец! — вырвался из моих объятий Аркадий Александрович Суворов, сын Великого Полководца и патриота России.

Аркадий подбежал к гробу отца и, не замечая даже государя, обнял, безмолвно лежащего Суворова. Император сделал шаг и приобнял Аркадия, тот развернулся и уткнулся в плечо государя. И даже этот конфуз не был замечен.

— И он — генералиссимус победы,

Приветствуя неведомую рать,

Как будто говорит: 'Недаром деды

Учили нас науке побеждать

Он прям и смел в грозе военных споров,

И равного ему на свете нет.

«Богатыри» — так говорил Суворов,

Наш гений в деле славы и побед…

Я читал стихотворение Всеволода Рождественского самоотверженно, с надрывом. Слова лились из глубин сознания. Никогда не знал, что могу вспомнить это произведение, прочитав когда-то его всего несколько раз.

Уходил Гений, уходила эпоха.

НОВИНКА от Дамирова!

Матёрый опер из 90-х очнулся в теле субтильного штабного лейтенант в наше время. В Отделе его всерьёз не воспринимают. Но он знает, как работать по-настоящему. Он снова в строю — чтобы стать опером и достать своего убийцу. Вот только тот стал олигархом: https://author.today/work/450849

Глава 20

Окрестности местечка Старые Дороги, Минского повета.

7 ноября 1800 год

Баронесса Мари Шарлота Луиза де Понси-Цалко нежилась в теплой избе, считая, что это самое сладкое время для нее. Рядом мужчина — мечта, словно сошедший со страниц лучшего французского любовного романа. Это только ее «ля козак Северин».

Мари Шарлота ранее думала, что создана быть при дворе, лучше всего все же французского короля. Она вся такая воспитанная, обходительная, нежная и выглядит невинной, хотя, на самом деле… И вот баронесса прибыла в Петербург вместе с будущим королем Франции. Побыла даже в свите его величества. Но…

Французские короли, даже пусть и не коронованные, они, наверное, такие… Слишком любвеобильные. Вот и Мари Шарлота попала в поле зрения похотливого герцога Энгиенского, будущего короля Франции. Другая, как и ее подруга, была бы счастлива пойти по стопам легендарной фаворитки мадам де Помпадур, или модам де Монтеспан. Но не Мари Шарлота.

Не сейчас, не после того, как она влюбилась в «Севьерьин». Не после того, как «ля козак» брал ее на протяжении всей дороги из германских земель в Петербург. Брал неистово, но при этом казался нежным и ласковым. И она теперь не может без этого. Винит себя, винит Северина, винит судьбу и Бога, но ничего не может с собой поделать.

Так что нет, неуютно даже в прекрасном Петербурге… Вот и прибыла Баронесса к мужу, в расположение русских войск. Ну почти что. Сперва дальше небольшой деревушки под названием «Ля Скит Демьяховский», что в пятнадцати верстах восточнее Смоленска ее не пустили. Но Северин… Он нашел ее, они нашли друг друга. И вот она, как верная жена, уже православная девица Мария, венчанная женой Северина Панкратова, следует за супругом.

А потом деревни менялись одна за одной. И Мария даже в какой-то момент хотела запротестовать, почему помещичьи усадьбы на Белой Руси занимают только армейские офицеры, а ее «ля козак» довольствуется избами, но не стала этого делать. Северин был на грани того, чтобы все же силой выдворить свою жену, что вопреки мнению своего мужа, следует на ним, догоняя Наполеона. По правде сказать, было бы это мнение однозначным, так и отправилась бы мужняя жена Панкратова прочь, но Северин не мог надышаться своей любовь. Своей 'новой Аннетой!.

* * *

Я смотрел на невыносимо красивую женщину и не узнавал ее. Нет, все те же черты лица, не располнела, даже несколько похудела, в моем вкусе. Но вот взгляд… Это был взгляд тигрицы. Не такой я запомнил терявшуюся в жизни любвеобильную женщину. Нынче она казалась недоступной, вернее той, которую не станешь воспринимать, как мимолетное развлечение, как возможность позабавиться.

Но еще один и взгляд прожигал меня, уже мужской. Этот волевой мужчина был готов за свою женщину накинутся хоть бы и на меня, да на любого, кто покусится на его Аннет. Такой он, пылкий француз.

— Да иди сюда! Я рад тебя видеть, к черту условности! — сказал я и обнял Аннет Милле, а нынче госпожу Моро.

Я обнял Аннушку, почувствовав, что и она этого хочет. Есть между нами какая-то связь. Нет, не любовная линия, не страсть мужчины к женщине. Просто Анна была на заре моего становления, я чувствовал себя несколько неправым, что пользовал ее в шпионских играх. Так что пусть обнимает русского канцлера, даже на глазах у русского императора.

— Весьма занятно! — прокомментировал государь. — И где же вы так сроднились?

— Я был знаком с отцом Аннеты. Достойный человек! — сказал я.

— А еще сделали все, чтобы моя любимая познакомилась со мной и чтобы Луизиана, как и ряд территорий у Мексиканского залива, стали русскими, — прокомментировал Жан Моро.

Я посмотрел на Аннет с укоризной. Рассказала, стало быть она мужу своему. Хреновый с нее «Штирлиц в юбке». Ну да это уже не играет существенной роли. Луизиана наша. Губернатор Моро ранее провозгласил ее свободными от узурпатора Наполеона территориями. Ну а русская эскадра стала курсировать в регионе, демонстрируя флаг. Впрочем, насколько она русская, если состоит в большинстве своем из тех самых английских бунтарей, что увели треть Роял Нэви из Англии.

Моро прибыл в расположение русских войск, как и в иной реальности, в качестве консультанта по уничтожению Наполеона. Вот только он несколько опоздал. Так или иначе, но Наполеон обречен, это факт.

— Михаил Михайлович, вы и в ту сторону успели посмотреть? Еще несколько лет назад предполагали прирастить к России часть Америк? Чего еще я не знаю? Может завтра русской окажется Индия? — усмехнулся император.

— Лишь только немного Южная Африка, государь, — отвечал я под расширенные глаза монарха. — Но это сразу после разгрома Наполеона. Я объясню, ваше величество.

А почему бы и да! Золота в Южной Африке хватает, найдем и приумножим богатства России. Нам еще запускать масштабную программу по строительству железных дорог. А это много денег требует, очень много. В планах к 1812 году запустить первую ветку Транссибирской железной дороги.

И все для этого есть: уже более ста тысяч пленных французов, и еще тысяч тридцать представителей иных народов. Уже скоро запустятся «рельсоделательные» заводы в Нижнем Новгороде и в Казани. Паровозоделательный завод, причем за деньги Англии и с ее специалистами, начнет работать в Нижнем Тагиле. При этом Луганский завод выпускает паравозы исправно, но нужно много их, чтобы еще и торговать в Европе. Мы, а не англичане с немцами, должны начать продавать по всей Европе и рельсы и паровозы, да и не только их. А еще планирую начать создавать сталелитейную отрасль в Челябинске.

Так что денег бы нам, чтобы не уйти в полный финансовый минус и запустить параллельно программу по освобождению крестьянства. Постепенную, без надрыва, чтобы оставить эту проблему на Николая Павловича лишь частично. И освобождение крестьян должно идти и регулироваться в соответствии с тем, как развивается экономика. Не надо резко, у нас есть время.

Мы договорились с государем. Все достаточно просто: крестьяне могут сами себя выкупить. Государственные выкупают за половину от контролируемой государством цены за мужскую душу, от которой и оценка идет. Помещичьи крестьяне так же могут выкупаться, за двойную цену, при доказательстве со стороны помещика, что крестьянин очень полезен и приносит большую прибыль, цена достигает и пятикратного размера.

Каждый крестьянин сможет обратиться в банк за ссудой от государства. И крестьяне имеют право выкупаться с землей, но при условии заключения долгосрочной аренды с помещиком. Там есть еще нюансы, но проработаем. Главное, на фоне ликования от победы протащить этот закон.

Для экономики без свободных рабочих рук уже никак. И пленными тут не обойтись. Тем более, что через лет пять придется отпускать и французов, а прусаков, как бы и не раньше. Политика! Не хватало нам объединения Европы и экзистенциальной войны против России. Впрочем, а разве сейчас не такая война? Но в ней мы побеждаем.

Или познакомить пленных с русскими девками? Пусть кто и обрастал семьей, да трудился на благо? Подумаю над этим. Нет, Аракчееву поручу. Он любитель сводить людей для воспроизводства себе подобных [ у себя в поместье в Груздево Аракчеев подводил парня к деве и требовал венчаться].

— Ваше общество мне весьма приятно, господа, милая дама. Но когда же будет результат переговоров? — спросил государь, который явно тяготился «хатой» в Старых дорогах.

Намеренно император пребывает инкогнито. С одной стороны это вопросы безопасности. С другой стороны, Павел Петрович ждет начала переговоров и жаждет увидеть живым, или мертвым, но обязательно покоренным, Наполеона.

— Уверен, что уже скоро результаты будут. А пока может отведаем белорусских колдунов? — спросил я, приглашая всех отобедать.

— Это маги? Волшебники? Они в России есть и их едят на обед? — пошутил Жан Моро.

Посмеялись. Напряженная обстановка несколько разрядилась.

— Это картофельное блюдо с мясом. Рекомендую к употреблению, особенно со сметаной… — сказал я, наблюдая, что даже бывший губернатор Луизианы остался недовольным меню.

Не любят пока еще картошку аристократы. Но будут им и рябчики и артишоки. Этого добра я набрал, все-таки государя угощать. Но сам поем колдунов.

Моро — бывший губернатор. Луизиана по обязательным условиям будущего договора между королем Франции Людовиком XVIII, в лице герцога Энгиенского и Россией, в лице нашего благословенного государя Павла Петровича, становится русской. Нет, даже не колонией, а губернией, во главе с генерал-губернатором. И даже весьма возможно, что это будет сам же Виктор Моро.

Он не решается пока принять русское подданство. И я понимаю, почему. Рассчитывает на то, что при смене власти может занять высокое положение во Франции. Еще подумаю, насколько это нужно России, и мне. Герцог Энгиенский, было дело, в вечной дружбе мне клялся за то, что по моей протекции была организована уникальная операция и по недопущению захвата герцога, и даже по вызволению его возлюбленной, наверное, будущей фаворитки. Так что у меня в должниках, почитай что вероятный король Франции.

Я собирался утвердиться в Америке не столько для того, что видел Луизиану землей обетованной. Нет, я не хотел увидеть, впрочем, в любом случае не увижу, ибо люди смертные. Я не хотел, чтобы мои потомки увидели сильную Америку.

Пусть как кость в горле там будет кусочек России. Еще и Калифорния будет нашей, она отойдет от Испании вся, а не только русский клочок земли у крепости Рос. Все же Испания участвовала войне против нас и мы можем продолжать с ней воевать. Вот и посмотрим, что они еще нам отдадут, чтобы этой войны не было. А нет… Так у нас Франция еще в союзниках окажется. Да Англия вряд ли сразу же обернется врагом. Не с кем ей будет в союз входить против нас, набирающий военную и политическую мощь.

— Ваше императорское величество, к его светлости князю Сперанскому прибыли, — сообщил мой помощник, правильно расставив акценты.

И откуда, паскуда такая, узнал, что я уже Светлейший князь? Государь только на ухо мне шепнул, да повелел приготовить указ от его имени. Я сам себе готовил указ! Так что, как только документ будет опубликован, я стану Светлейшим князем Сперанским-Смоленским. Вот как!

В помещение вошёл Северин. Именно ему было поручено то ответственное за задание, итог которого мы сейчас ожидали. Вошёл, и остолбенел. Он смотрел, оказалось, что не моргая, на Аннет и, видимо, не мог поверить своим глазам.

Я знал, что у них был роман, скорее даже у Северина был роман с Аннет, а у Аннет с ним вряд ли. Я даже был на свадьбе у Северина, специально для меня повторно устроенной. Как я не сразу узнал, казак со своей возлюбленной повторили всё мероприятие, кроме только что обряда венчания. Сделали это для того, чтобы в итоге сказать, что у них на свадьбе был сам канцлер Сперанский. Ну да ладно, я подарил молодоженам так, что явно окупил праздник.

И жена Северина была удивительно похожа на Аннет. настолько, что я в какой-то момент даже подумал, что это она и есть. Ну ничего, пусть посмотрят друг на друга старые знакомые. Не убудет с них, да и ничего не измениться. Я вижу, что Аннета до сих пор души не чает в своём супруге. Ну а такую боевую подругу, что приобрёл себе Северин, ещё поискать нужно. Надо же, тягается с ним даже на войне.

— Докладывай! — потребовал я.

— Ваше императорское величество! — опомнился Северин и продемонстрировал вполне себе выверенный поклон.

Ну а почему бы и нет? Всё-таки он нынче барон. А если срастётся задумка и война не без участия Северина закончится, с Наполеоном, нам-то еще турку бить, то и богатый барон.

— Наполеон будет арестован группой генералов! — на приличном французском, а здесь и сейчас мы общались на этом языке, ответил Северин. — Арест планируется сегодня же вечером. Кандидатуру герцога Энгиенского, как будущего короля Франции, заговорщики принимают и готовы содействовать его воцарению, как только Наполеон будет в наших руках… Прошу прощения ваше императорское Величество, безусловно в вашей власти. Уже завтра они готовы начать приводить к присяге новому королю оставшиеся французские войск.

В деревянном доме, достойным, может быть только средней руки купца, установилось гробовое молчание. Атмосфера в российском обществе была столь накалена, разогнана до ненависти к французам, а потери территории казались такими болезненными, что и не верилось, что вот так… Уже скоро и мир, а русский император-победитель сажает на французский трон своего ставленника.

— А если Наполеон сбежит? — спросил император Павел Петрович.

— Ваше величество все дороги у Бреста и по линии до Гродно блокируются резервной армией генерал-лейтенанта Тормасова. От Гродно до Вильно корпусом Витгенштейна. Корсиканцу не дадут сбежать. А ещё Платов рыскает, всё не уймётся после того случая, когда он упустил Наполеона, — я позволил себе улыбку.

Резервная армия, та, которая собиралась из вольных поселенцев, прошла через Киев и Луцк и вышла на Юго-Запад белорусских земель, тем самым отрезая остатки армии Наполеона, беря их в полное кольцо. С одной стороны Смоленская группировка, усиленная еще и моим корпусом и двумя дивизиями из Опочки и Пскова, напирает и гонит французов на Запад. А там уже свежие и готовые воевать русские армии. Мало того, так внутри этого пока еще большого, но сужающегося котла, работают лесные отряды.

Теперь мы, впервые сначала войны, оказывались в большинстве. Даже несмотря на то, что воинские подразделения приходится несколько растягивать, чтобы охватить все возможные дороги, включая лесные, нас больше и мы куда как больше организованные, обеспечены, чем противник. Задача состоит в том, чтобы не пропустить даже десятка французских солдат в Европу.

Я оказался перестраховщиком. Всё-таки количество армии вторжения впечатлило даже меня, Несмотря на то, что я был, более чем кто иной, уверен в силе нашего оружия, а также непобедимости духа солдата. резервная армия Тормосова сейчас более пригодилась бы на русско-турецком фронте.

Там Кутузов застрял у Измаила, будто всё никак не может вспомнить, как это он вместе с Суворовым брал когда-то эту твердыню. Так что война на Кавказе и в Бессарабии идёт пока не шатко ни валко.

Между тем, уже в ближайшее время планируется мощный удар по направлению к Варне и дальше на Константинополь. Надеюсь, что Ушаков и Прозоровский сработают правильно, и русские войска, взяв Варну, уже маршем войдут не в Стамбул, а в русский Царьград.

— Что ж, если генералам сие удастся, то я разоружу французскую армию, и отправлю их безоружных домой. Нет… Не случится ареста узурпатора, то мы сомкнём кольцо вокруг Наполеона и уничтожим корсиканца и всех тех, кто остался ему верен, — император озвучил суть всего стратегического плана.

* * *

— С кем вы встречались? — спрашивал Наполеон у дивизионного генерала.

Дивизионный генерал Бессьер решительно смотрел на человека, которого еще неделю назад называл «мой император» и за которого был готов сложить голову. Но день ото дня ситуация менялась. Еды не хватало и Бессьер видел ужас… Каннибализм в великой армии. Отчаяние и пораженческий дух.

— Мой Император, отрекитесь! Если любите Францию, вы сделаете это! — выкрикнул офицер. — Эти молодые мужчины вернуться домой и смогут работать на благо нашей страны. А русские… Они тогда не пойдут на Париж. Нам нечем защищать столицу.

— Во Франции сто тысяч национальной гвардии! — выкрикнул разъяренный корсиканец, но все понимали…

— Если русские разбили шестьсот тысяч… То они это сделают и со ста тысячами, — Бессьер понурил голову.

Он был одним из тех, кого смогли разоблачить все еще верные Наполеону генералы. Заговор складывался слишком сумбурно и стремительно. Так что лишь один промах, когда к заговорщикам предложили присоединиться верному Бонапарту генералу Луи-Мармону, и заговор раскрылся.

Наполеон Бонапарт посмотрел на того, кто не струсил под Смоленском, кто смог отбить Авангард корпуса Витгенштейна у местечка Мир. Император, еще не веривший, что он бывший, до конца так и не понимал, что его генерал и сейчас не из-за трусости решил пойти на заговор.

Просто Бессьер очень сильно любит Францию. Любую: роялистскую, революционную, имперскую. Главное, чтобы Франция была и процветала.

И Наполеон любил свою страну, или скорее себя в этой стране. Бонапарт видел, он знал, что нужно Франции для величия. Корсиканец не сомневался, что если у него будет два года, то он сможет наладить производство нового вооружения, он переосмыслит ту войну, которую ведут русские, найдёт подходы и тактики, чтобы разбить всех этих скифов.

А вот то, что этих двух лет ему никто не даст, Наполеон не думал, с маниакальным упорством прогонял такие мысли. А потому как, если знать, что у тебя нету двух лет, что у тебя нету даже месяца, что русские будут идти по пятам, то тогда любые действия не имеют никакого значения. Они все обречены на провал.

— Но как же так, Бессьер? Ты же был со мной с самого начала? — сокрушался Наполеон, не веря в то, что глава его личной охраны, и тот предатель.

Рядом стоял Огюст Фредерик Луи Мармон, генерал-полковник и ждал только приказа от своего императора. Он оставался верен Наполеону. Может быть еще и потому сохранял верность, что Мармон успел отправить свой обоз с награбленным домой, во Францию. И очень хотел воспользоваться богатствами. А при ком другом, кто придет на смену Бонапарту, наверняка, потребуют награбленное вернуть.

— Прикажите, мессир, я его убью! — решительно сказал Мармон.

Наполеон же вышел из палатки, сел рядом с ней на сырую и промерзлую негостеприимную землю и закрыл руками голову. И никто не знал, что с такой ситуации делать. Полчаса… Час… такого сидения. Император поднялся, обратился к одному из поляков:

— Мсье Потоцкий, вы со мной?

— Да, мой император! — не раздумывая ответил польский полковник.

Потоцкому и деваться некуда. Он был бы готов бежать и прихватить с собой французского императора. Именно так, всего-то прихватить с собой императора, ибо полковник собирался бежать и самостоятельно.

Полякам оставаться в белорусских землях, путь это и бывшее Литовское княжество, смерти подобно. Придя сюда, вернувшись, польские солдаты немало натворили такого, за что русские будут жечь польские города, а самих польских воинов сажать на кол. Так что бежать… Далеко, уж явно дальше Польши.

— Увезите меня отсюда! — приказал Бонапарт.

— Мессир, что делать с Бессьером? — попытался уточнить генерал-полковник Мармон.

— Оставьте его! Если меня не станет, трусливой Франции нужны будут трусливые маршалы! — ответил Наполеон, быстро усаживаясь в поданную карету.

Там, внутри транспортного средства, уже было все необходимое для бегства. И капральский мундир, что оденет бегущий император и немного денег, самые важные документы.

Наполеон лишь на ступеньках кареты отдал приказ не трогать никого из бунтовщиков. Их смерти, как думал еще на что-то надеявшийся Бонапарт, ничего хорошего не дадут. Генералы и маршалы имели определенный вес в войсках и как бы не произошло еще чего хуже и уже армия, сейчас претерпевавшая лишения, не взбунтовалась. Итак иностранцы ропщут, становятся отдельными лагерями и рогатки против французов выставляют, к себе не пускают.

* * *

— Прошка, что там? — просил Матвей Иванович Платов.

— Так и не видно! — отвечал денщик атамана.

— Эх, ты, бесова душа! На что на дерево залез тогда, что невидно? — сокрушался Платов, у которого от усталости уже начинался дергаться глаз.

Матвей Иванович плохо спит, мало ест, но что горше всего, так и не пьет. Все мысли только об одном — поймать супостата корсиканского. Атаман слышал, как смеются солдаты, да шепчутся казаки, что Платов пьяный был, потому с коня упал, а Наполеона упустил. Матвей Иванович бил одного плетью за такие слова. Но всех же не накажешь, тут нужно доказать, что не так все было. А лучшее доказательство — это взять-таки Бонапарта за жабры, да представить русскому обчеству.

Вот этим он и занимался.

— Карета отъехала, Матвей Иванович! — выкрикнул Прохор, казачок, дальний родственник, которого Платов решил подержать возле себя, да уму разуму научить.

— Знать бы кто в карете. А только выдадим себя, — с досадой сказал Платов.

— Матвей Иванович, так с каретой сопровождение идет. Даже цельные полковники и генералы скачут рядом конно, — не прекращая смотреть в зрительную трубу, выкрикивал Прохор.

— Всем приготовится! — возбужденно выкрикнул Платов и пригнулся.

Громко ведет себя. Отряд из пяти сотен самых-самых донских казаков находился в лесу, но не так и далеко, может в двух верстах от поля, где начинался французский лагерь, уходящий далеко за горизонт. Место было низинное, и тут звуки распространяются далеко.

Но слишком возбужденным пребывал атаман. Он уже как больше двух недель только и занимался тем, что выискивал подходы, как взять Наполеона. Боялся Платов, что сперанские стрелки успеют раньше. Встречали казаки своих соперников в нелегком деле охоты на Наполеона. Встреча была радостная, но дух соперничества витал на лесной поляне, где совместно обедали стрелки и казаки.

Сотня польских уланов показалась на дороге, возле которой и был отряд Платова. Авангард сопровождения. Сердце атамана забилось чаще. Теперь он уже был уверен в том, что сам Наполеон пожаловал.

— Удирает, гад! — прошипел себе под нос Платов, поглаживая резвую кобылу по шее, успокаивая животное.

И вот уже проскакали передовой отряд уланов, посреди засады оказалась карета.

— Огонь! — прокричал на разрыв голосовых связок Платов.

— Бах-ба-бах! Бах! — гремели винтовочные выстрелы, немного заглушаемые карронадами.

Пушки разместили на одной из сторон от дороги, на земле, замаскировав в кустах. Эти орудия предполагалось бросить тут же. Нисколько не жалко, если только в руках казаков будет корсиканец. Передовой отряд поляков смело, словно косой траву. А два десятка казаков с винтовками, спешно добивали выживших, или раненых.

Примерно такая же картина была и с арьергардом беглого француза. Только там больше было французских офицеров, ну и полсотни кирасир. И многие уже лежали без движений на земле, часто прижатые своими же умирающими лошадями.

— Вперед! — закричал Платов, и рванул из-за кустов к дороге.

— Ура! — с криком, улюлюканьем, с револьверами в руках, выскакивали казаки из леса.

— Бах-ба-бах! — звучали выстрелы.

Раненые французы, даже те, кто был прижат своим же конем, умудрялись доставать пистолеты и даже револьверы и разряжать в сторону казаков. Две пули просвистели в опасной близости от атамана, но он не обратил внимания на них.

Вот она — карета…

Дверцы экипажа распахнулись и в проеме показались две руки одного человека, державшие два револьвера.

— Бах-ба-бах! — стрелял пассажир кареты.

И, гад такой, попал-таки в двух казаков, которые смогли чуточку, но вырваться вперед атамана, прикрыв Платова. Сам Матвей Иванович приказывал по карете не стрелять, сам же и нарушил свой приказ, когда трижды выстрелил в того, кто продолжал выцеливать заходящих на карету со всех сторон казаков.

Тело генерал-полковника Мармона свалилось под колеса кареты. А Платов мысленно перекрестился. Не Наполеона он убил…

— Не стреляйте! Я император Франции! — прокричали из кареты и невысокого роста лысоватый и носатый француз стал выходить из своего экипажа.

Платов заметил в руках корсиканца револьвер, причем направленный в сторону атамана. Матвей Иванович пригнулся, прикрываясь лошадью. Но выстрела не прозвучало…

— Молодец, Прошка! — выкрикнул Платов, после того, как Прохор проворно стегнул плеткой по руке Наполеона, выбивая у того револьвер.

Платов степенно слез с лошади, подошел к Наполеону…

— Экий ты нескладный, черт! — сказал Платов и со всей свой казачьей ненависти влепил Бонапарту по носу. — Сколь я должен по холодным лесам скитаться, да тебя выискивать? Антихрист!

Довольный собой, Матвей Иванович осмотрел место боя, понял, что погоне будет сложно разобрать завалы из человеческих тел и коней, приказал:

— А-ну, хлопцы, кончай коней французский зипунами брать. Недосуг нынче трофеи отыскивать. Перекидывайте Наполеону на моего заводного и айда в лес. До нашего благословенного императора еще добраться нужно, кабы француз не окоченел.

* * *

Петербург. Зимний дворец. Тронный зал.

6 октября 1802 года

— Мой король заверяет своего венценосного брата, русского императора в том, что Франция впредь будет лишь только другом славной России, — провозглашал Шарль Толейран.

— Вот же, непотопляемый! — пробурчал я себе под нос. — Как то, что не тонет и дурно пахнет.

Талейран и при Людовике XVIII стал министром иностранных дел. В иной истории при всех правителях, да и при республике имел министерское кресло, вот и сейчас.

— Российская империя готова принять дружбу от Франции, при условии соблюдения всех условий подписанного соглашения, — сказал император.

И тут Николай начал ерзать по своему стулу, стоящему по правую сторону от трона. Мне так и хотелось показать кулак своему воспитаннику. Экий непоседа! Будем учиться выдержке. День у меня сидеть будет на стуле!

Без малого полгода длилась Петербургская мирная конференция. Казалось, что мы никогда не договоримся. Англичане вели себя сперва столь вызывающе, как будто бы они непосредственно принимали участие в войне. И что они разбили наполеоновскую армию

Более того, английский флот, уже после того, как основные соглашения между Россией и Францией были достигнуты, совершил десантную операцию и высадился в районе французского Бреста. Мол с ними никто не согласовывал окончание войны, и то что Россия решила с Францией свои вопросы, англичан не волнует. Более того, отправка Наполеона на Алеутские острова вблизи Аляски, почему-то не понравилась британцам. Наверное, ещё думали как-то в дальнейшем разыграть карту свергнутого французского императора.

Пришлось подтянуть к берегам Франции средиземноморскую эскадру Ушакова, даже скорее флот, и в таком составе вымпелов, что англичане просто опешили. Шестьдесят два линейных кораблей, да ещё и фрегаты, транспортники с десантом на борту. Более того, могла случится ситуация, когда оставшиеся французские пятнадцать линейных кораблей выступили бы на нашей стороне… А когда через Датские проливы прошла ещё и усиленная эскадра Балтийского флота в составе шестнадцати линейных кораблей, частью обшитых металлом, с пятью пароходофрегатами…

Но вот почему нельзя мирно собраться поговорить, без всей этой демонстрации силы? Впрочем, ничего такие учения провели, полезные. Флоту нужно почаще выходить из лужи, что Балтийским морем зовется. Мировой океан куда как больше.

А потом началась дипломатическая работа. Я был на её острие со стороны России. То ли от меня, то ли с чьей-то другой подачи, но я быстро получил прозвище «мсье нет». Опередив с этим прозвищем министра иностранных дел Советского Союза Громыко, которого называли «мистер нет».

В итоге, чего мы хотели, того и добились. И сейчас торжественной обстановке в тронном зале Зимнего Дворца подводился итог всей этой конференции.

Если кратко, то все участники войны против России должны были выплатить каждый свою сумму за ущерб, который нанёс Наполеон и его союзники западным пределам Российской империи. Естественно, при подсчёте ущерба я сильно округлял суммы. Но кто меня проверит? Если государь, так еще и наградит. Хотя чем награждать меня, я и сам теряюсь.

Наши войска, после пленения Наполеона и разоружения остатков его армии, вошли в Польшу. Как в иной реальности поляков пожалели, так и сейчас милость пролилась на них, вместо того, чтобы они сами кровь пролили. Я не настаивал на возмездии, имея на поляков свои виды и даже заигрывая с ними в дружбу. Ну а Павел Петрович какую-то непонятную для меня исключительную милость проявлял ко всему польскому.

Брать польские земли под русский контроль я не собирался. Вернее далеко не все. Мы взяли себе Люблин, Белосток ряд других земель буквально на двести вёрст западнее от Гродно и Бреста. Все участники конференции, а были также приглашены и австрийцы, и пруссаки, понимали, что то, что остаётся от Варшавского герцогства, самостоятельно существовать не может.

Так что, чтобы заключить дополнительные соглашения с австрийской империей, ей был вновь передан Краков, и территории почти что двести верст на юг до Варшавы. Сама же Варшава, как и другие территории на запад отошли к Пруссии. Я помнил, насколько Польша стала бомбой с часовым механизмом, заложенной под Российскую империю.

А также я и понимал, что нынешние российские спецслужбы, которые развиваются семимильными шагами, способны устроить весёлую жизнь как австрийцам, так и прусакам, организовывая поляков на сопротивление. Так что и выходило, что польские земли становились своего рода буферной зоной национальных интересов трёх держав.

Ну и пруссаки обязались в течение десяти лет выплачивать миллион рублей в год за подаренные польские земли. Австрийцы должны были выплачивать семьсот тысяч тоже десять лет. И это без того, что Пруссия участвовала в «компенсации на причинённый ущерб». Неплохая прибавка к российскому бюджету, учитывая, что у нас намечался серьёзный экономический кризис.

Франция становилась возвращалась к граница до начала французской революции, лишалась всех своих колоний в пользу России. Но мы забирали только американские колонии, остальное отдавали Англии. На карте Европы появилась Бельгия, восстановились Нидерланды, Священная Римская империя, но Итальянские государства оказывались под протекторатом России.

То есть в этом направлении Россия не так, чтобы и сильно поимела. Однако, взамен от Дании было потребовано предоставить Российской империи один из островов в Датских проливах для создания военно-морской базы. Пусть формально, но всё же Дания была союзницей Франции.

— Наше Величество повелевает отныне именовать светлейшего князя Михаила Михайловича Сперанского-Смоленского, а также покойного светлейшего князя Суворова-Италийского «Спасителями России», — провозгласил император Российской империи.

Вопреки протоколу, нормам и правила поведения, я взял за руку любимую жену, которая стояла рядом со мной и у которой слёзы наворачивались на глазах. Она смотрела на меня… Этот взгляд… Он был для меня даже важнее того, что только что сказал государь.

— Я люблю тебя, люблю наших детей. И всё будет у нас хорошо! — сказал я, и насколько только был способен нежно поцеловал руку любимой Катюши.

— И я люблю тебя… Не ревную к России, я смирилась, что ее ты любишь больше!

Эпилог

Эпилог

Царьград

11 сентября 1825 года.

Приятно вот так сидеть в султанском дворце на лоджии с видом на Босфор. И наблюдать запятая как отходит судно с очередной порцией турецких турецких переселенцев. Люди переплывают на азиатский берег? Как бы не так! К нам, в Европу плывут.

Пожили, значит, они в своей Турции, Нынче всё, бегут. Той помощи, что мы оказываем турецкого правительству явно не хватает, чтобы решить все гуманитарные вопросы. И я уже предлагал англичанам и французам, чтобы решить вопрос, ну не государство это, а какой-то ужас, замешанный на людском горе. Взяли бы по кусочку, ну или уже Россия все взяла бы, да и кормили тогда своих подданных.

Нет, даже Франция после смерти Людовика XVIII и после прихода Уже девятнадцатого по счету, стала потихоньку, но все больше противиться нашей, русской, политике. Правы те, кто говорил, что Европа хотя бы раз полвека потужно собирается с силами, чтобы отхватить в итоге от России и на время уняться. Думаю, что лет через пять они решаться на реванш.

Технологии вооружения европейцы, как и предполагалось, у нас переняли. Но и мы же движемся вперед, тем более, что производств в России уже больше, чем в Англии и Франции вместе взятых. Например, динамит «изобрели», магазинную винтовку, артиллерия нарезная, да казназарядная. Ракеты усовершенствовали, сделали их еще более дальнобойными и мощными. И это не все сюрпризы. Так что еще на одну войну моих запасов «прогрессорства» хватит, а дальше сами, пусть потомки выкручиваются. Ну не вечный же я.

А что до эмигрантов… Россия нынче — она не просто большая, Она столь огромная, что в ней может раствориться и двадцать таких Турций со всем населением. И этого будет мало, чтобы заселить и саму Россию и ее заокеанские губернии.

Три года назад туркам был выдвинут ультиматум: Они обязаны отпустить всех тех турок, или представителей иных народов, которые с нашим приходом на Балканы сбежали на полуостров Малая Азия. Но нам нужны лишь только те, кто собирается стать православным, кто готов отправиться в любую точку необъятной Российской империи. Со своей стороны, Россия гарантирует, в разумных пределах безопасность, медицинское обслуживание, а также предоставление достаточной мере еды.

Так что не вижу ничего дурного, если после всех проверок и сортировок новоиспечённые православные отправятся в Америку, в Сибирь, на Дальний Восток.

— Светлейший, ты чего приуныл? — и со спины подкрался император Российской империи Николай Павлович Романов.

Так, думаю о том, чтобы Симон Боливар не испортил нам настроение в американский губерниях. Экий плут! Замахнулся на право нашей империи! Да все на радость англичанам, что ему миллионы серебром шлют, да оружие.

— Учитель, Ты про то, что он сказал, что калифорнийское золото — достояние Мексики, а не России? Так мало ли что он говорит. Да и ты… — взрослый мужественный новоиспечённый император России посмотрел мне прямо в глаза. — Чего я не знаю, Михаил Михайлович?

— Боливар — наш человек! — усмехнулся я. — Ещё три год назад, в 1822 году завербовали. Пусть тащит из англичан деньги и оружие. А те думают, что делают это тайно. Очень удачно получится вооружить дивизию в Луизиане за счет англичан. Или две.

— Мы будем забирать себе Техас? — проявил догадливость русский Император.

— А для чего? — по привычке, как в прошлом наставник императора, спросил я бывшего ученика.

— Нефть! — как само собой разумеется сказал Николай.

Я усмехнулся. Надеюсь, что у меня получилось вырастить достойного русского императора. Немало трудов я на это потратил. Даже была опасность того, что своих детей, аж четверых, запускаю. Но, слава Богу, жена умница, взяла на себя многое по дому и семье.

Я находился в Царьграде уже два месяца, принимал деятельное участие в подготовке коронация Николая Павловича василевсом ромеев. Ох как кричала английская пресса на негодных русских, которые вообще уже обнаглели и присваивают себе большие титулы, невзирая ни на какую политику.

А на кого нам сейчас смотреть? На австрийскую Империю? Так десять лет назад посмотрели, повоевали. Единственное, что удалось австрийцам, когда они начали войну за английские деньги и за французское молчание, так это спалить русский Дубровник.

Русские полки на подступах к Вене сильно охладили пыл австрийцев. Те пошли и выплаты и на договора по разграничению. Вся Сербия и Хорватия теперь в Славянском Союзе. На Туманном Альбионе единственное что могли, так это карикатуры рисовать, да ругаться.

— Послезавтра я уже отбываю. Некий ушлый малый, по имени Пётр Михайлович Сперанский, торопит меня. Нужно скоро в Казани открывать Транссибирскую магистраль, — сказал император, присаживаюсь рядом со мной и ему моментально подали кофе по-турецки, который я неизменно предпочитаю напиткам.

— Ты, государь, построже с ним. Не смотри, что сын мой. И ещё… Разобрался бы ты со своими амурами. Негоже государю тягаться за юбками, тем более допускать, чтобы об этом знала общественность. Ну крой ты девок в тихую, раз унять пыл свой не можешь! Ты же пример всему Отечеству подаёшь, институт семьи разрушаешь, — отчитывал я русского самодержца.

Можно сказать, что я стал серым кардиналом. В Комитете Министров уже не председательству как семь лет, лишь являюсь председателем Государственного совета, но это так, скорее бутафорская должность. Но я не стремлюсь, устал. Да и дорогу молодым. Когда им еще опыта набираться. А тут я живой, если нужно, подскажу.

В Босфоре показались два русских корабля: «Пётр Великий» и «Император Павел». Мы залюбовались грозными паровыми машинами в металле, первыми в русском флоте переведёнными на мазут. В этом мы опередили англичан.

Так выходит, что лаймы напряжением своих сил и экономики уже второй раз за два десятилетия практически полностью меняют свой флот, во многом копируя наши технологии. Но мы постоянно демонстрируем что-нибудь такое этакое, что ставит вопрос перед англичанами о новом перевооружении. Чего только стоят новые подводные лодки Бартневского!

— Ты решил отправиться на кораблях? — спросил я, указывая на два мощнейших русских линкоров.

— Не хочу я на поезде, да еще и через Австрию. Вот достроим мост через Дунай, можно будет и на поезде. А то паром… Нет. Да еще нужно останавливаться в каждом городе, как ты выражаешься "торговать лицом. Так что я до Севастополя на корабле, уже потом по Петербургско-Крымской дороге на литерном поезде, — отвечал император.

— Не забудь могилу Суворова посетить, да обнять, как батюшка твой покойный, в день смерти Светлейшего князя Италийского, генерал-лейтенанта Аркашу Суворова. Аркадий Александрович там будет. Через месяц как четверть века миновала с героической смерти Великого Суворова, — напомнил я императору.

— Смотри, что твой иной ученик, Аркадий Александрович, еще славы своего родителя будет достоин! Лихо он… Стрелок… Уже часть войска реорганизовал по твоему обычаю, — усмехнулся император. — Напомню Петру Михайловичу, чтобы он мне напомнил.

Однако я был уверен, что мой сын, служащий при императоре адъютантом, а также и секретарём, обязательно запланируют не только поездку в Смоленск, но и открытие двух-трех суворовских училищ. Надо бы уже и в Царьграде открывать такое училище. А еще и Ушаковское училище, обязательно, дабы мареманов взращивать. У России нынче большие морские амбиции.

Чего стоит наша операция в Южной Африке! Да и Тихоокеанская Американская эскадра формируется, наряду с Владивосточной. Много нужно мореманов, всех трудоустроим. А нет, так и на торговые суда пойдут.

Когда Ушакову удалась десантная операция и Константинополь был взят, вопрос с войной с Османской империей был решен. Оставалось уже практически ничего делать, кроме как маршевыми колоннами двигаться от Дуная к Константинополю, да посылать отряды, чтобы выгоняли растерявшиеся турецкие гарнизоны в Болгарии, потом и в Греции.

Всё руководство Османской империи, как и правящая династия, очень быстро умерла. Это было жёстко, возможно жестоко, но я не собирался оставлять Османскую империю даже приблизительно в тех границ, в которых она пребывала. Турция… причем в ста верстах от азиатского берега Элейского моря на восток.

Кстати, у нас был даже скоротечный конфликт с только что образованной Грецией, которая посчитала, что Ионика — это их территория, как и все острова Эгейского моря. Показали, что они заблуждались, ну и быстро сменили еще не устоявшуюся династию греческих королей.

Европейская общественность закрыла глаза на взятие Константинополя и провозглашения Русского Византийского генерал-губернаторства с городом Царьград, ну и с восточным побережьем Эгейского моря. Проливы наши!

Тем более что операция по взятию Константинополя происходила в том числе и при содействии английского флота. Они отвлекли османов попыткой войти в пролив Дарданеллы, в то время, как корабли Ушакова уже стояли на рейде в Константинополе.

Но проблемы взятием Константинополя только начались. Даже русским войскам было сложно разобраться, кто кого резал во Втором Риме. Армяне резали турок, евреи резали турок и армян, все дружно резали евреев, греки… Через некоторое время удалось ситуацию взять под контроль, но начались социальные проблемы. У нас было слишком длинное логистическое плечо, чтобы можно было кормить достаточно большой город, учитывая то, что нужно было подкармливать и болгар и сербов, да и греки постоянно ныли и просили помощи. А потом воевать с нами! Где в этом мире справедливость?

Так что в какой-то момент из-за войны, несмотря на то, что французы исправно переводили на русские банки репарации. Они отплатили за своё предобрейшее участие в войне против нас тремя миллионами рублей. И все равно начался экономический кризис.

В какой-то момент я даже взял ручное управление всеми процессами, и ночами не спал, регулировал денежные потоки, отправлял фискалов, вычитывал отчеты предприятий и анализировал биржи, прежде всего Лондонскую. Пришлось даже пойти на некоторое повышение налогов.

Ну так и я не безгрешен. Совершил ошибку, поспешил. Начал сразу после войны крестьянскую реформу, когда государству приходилось платить немалому количеству желающих освободиться от крепости крестьянам, как и их помещикам.

И только через пять лет после окончания Великой войны, когда мы наладили добычу золота в Калифорнии, в Миассе, в Южной Африке, кризис удалось стабилизировать.

Но сейчас, вроде бы как всё и неплохо. Функционируют железные дороги, развивается внутренний Российский рынок, бывшие крестьяне, нынче собственники, становятся достойными налогоплательщиками и год от года увеличивают покупательскую способность внутри России.

Сейчас есть крестьяне, что не по старинке пашут землю, а приобретают различные механизмы, удобрения, а также покупают многие промышленные товары, которые ранее никому не нужны были. Только заводов по производству примусов и керосиновых ламп в России сейчас четыре. А вот патефоны в большом дефиците. Один завод не управляется со всеми заказами. Нужно ставить ещё предприятия.

Что ж, цели и задачи выполнены и дорогу молодым! А я… Катюша уже давно просит год-два пожить в Надеждово, отдохнуть и заняться нашими отношениями. А то все некогда, бежим постоянно, обгоняя жизнь, оставляя ее позади, не проживая, не наслаждаясь минутами с дорогими людьми. И все, чтобы после сожалеть, что не сказал, не успел, не посмотрел… Отдохну, все скажу! Нет… не все. Есть одна тайна, которую мне придется уносить в мир иной. Я — человек из будущего, который смог будущее изменить!

ЭПИЛОГ 2

Северинск. Луизианская губерния Российской империи.

23 декабря 2025 года

— Мария! Маша! А ну прекрати! — кричала строгая учительница на нерадивую ученицу.

— Нет! Кристина Леоновна, не прекращу. Вы чему учите? Как можно! — возмущалась Мария Михайловна Сперанская. — Наша гимназия была объявлена вне политики, когда началось все это… Вы же поддержали конфедератов, что хотят непонятно от кого независимости.

— Не твоего ума дело! — выкрикивала учительница.

— Я не буду учить про то, что мой предок был тираном. Что за чушь? Какая такая Сперанщина? Да более великого человека нет и не будет на Руси! — не унималась Маша, ученица одиннадцатого класса Северинска. — Разве вам не известно, что сподвижник моего родственника, Северин Цалко, этот город и основал.

— Ты должна знать, что граф Северин Цалко на склоне лет писал, что недоволен политикой Сперанского. Да и сам Северин… Сколько темнокожих он загубил? — вступила в спор учительница.

— Он такое писал? Это выдумка. Он был только что обижен за то, что его жена убежала к опальному бывшему цесаревичу Александру Павловичу, когда того назначили губернатором Калифорнии. А Сперанский не повлиял на это. Разве должен был в такие амуры лезть славный человек. Да и Северин потом спился… Не смейте трогать Сперанских!

У Маши проступали слезы на глазах. Она не хотела, не верила, что такое может быть. Луизина, как и Техас объявили о своей независимости. Всех недовольных посажали в тюрьмы, а кого, так и вовсе убили. Да, убили императора Павла III, началась Смута в России. Но это же не повод. Скоро… Очень скоро… Наведет порядок ее дальний родственник, Михаил Петрович Сперанский, премьер-министр при последнем императоре, а на трон взойдет новый государь. И все эти «независимости»… еще кровью умоются.

— Ты еще кое-что должна знать… И да, я скажу при всем классе… — учительница окатила злобным взглядом старшеклассников. — Тебя не арестовали из-за твоей фамилии только потому, что я просила Совет не делать этого.

— Да? А не потому, что мой отец, Аркадий Михайлович Сперанский адмирал Тихоокеанской Американской флотилии и вы еще питаете надежды с ним договориться? А не потому, что в нашей гимназии учатся дети высокопоставленных чиновников Славянского Союза? Со всем Союзом ссориться будете? — выкрикнула Маша.

Учительница элитарной гимназии Северинска злобно посмотрела на Машу, учеников… После ее глаза затуманились, она что-то прочитала в своем интерфейсе и спешно вышла прочь, ничего не говоря.

— А теперь я проведу урок истории, — под аплодисменты молодых людей, сочувствующих Маше, а некоторых и влюбленных в жгучую, темноволосую, красавицу, Мария встала за кафедру.

Девушка провела рукой по голограмме, быстро выискивая в сети свой запороленный школьный электронный ящик. Взмахом руки вывела изображение, хмыкнула и начала урок:

— Только на графики посмотрите… Производство… Строительство железных дорог, первый самолет… Население при жизни Светлейшего князя Михаила Михайловича увеличилось до ста восьмидесяти миллионов человек. Города… Северинск, наш, родной, Рос, Новый Архангельск, Новокузнецк… Продолжать? Всего новых городов было построено почти три десятка. Флот… Да только при нем, после Чесменского сражения, было семь крупных побед русского флота. Напомнить про бой в Датских проливах с англичанами? Как мы их в 1830 году, а?

— Маша, но это же он устроил геноцид турецкому народу. Загнал турок в резервацию на малой территории и голодом морил, а еще и болезни им подкидывал. Разве не так? — спросила Луиза Моро, дочка французского консула в Луизиане.

— Лизка! — Маша даже ногой притопнула, от чего ее интерфейс показал легкое повреждение стопы. — Время было такое, жестокое. Да и они сами… Вот…

Маша вновь провела рукой по голограмме.

— Вот точные сведения, сколько продуктов питания было передано туркам, сколько людей были добровольно переселены в Россию.

— С насильственным принятием православия! — хмыкнула Лиза, никак не желающая признавать лидерство Маши.

— И правильно. Ну хочешь быть мусульманином, будь. Но в православной стране нужно чтить традиции страны принимающей и тебя кормящей. Да и не все стали христианами. Некоторые как совершали намаз, так и продолжили делать это в России, — Маша выдохлась, присела в учительское кресло. — Если бы не он…

— А сейчас Россия слаба, вот и получается, что пробуют ее на зуб. Это все янки виноваты, они. Кристина Леоновна заканчивала английский университет в Дели. Вот там и набралась русофобии. Англичане с янки воду мутят, интерфейсом клянусь, век в «Галактику» не играть, если я не прав, — высказался Николай Горчаков, парень, страстно влюбленный в Машу.

— Мало все им! Египет вот опять забрали. Теперь еще и Луизину? Техас? Калифорнию? Нет, не бывать! — выкрикнула лучшая подруга Марии, Милка Бранчич, мулатка, но дочь консула Сербии в Луизианской губернии.

Консул был таков, любил женщин по-темнее. Уже третья жена, и цвет кожи очередной супруги все чернее. Милка тоже была красавицей, да после прихода эры «генетического конструирования» люди в большинстве своем стали красивыми. Вот только красота теряется, когда ее много. И даже в этом случае Милка и Маша выделялись, словно прекрасные эльфийки среди расы людей. Правда одна была, скорее темным эльфом, ну по цвету кожи.

И вдруг у всех присутствующих подростков затуманились глаза.

— Открыли сеть! — выкрикнула Маша.

Действительно, было заблокированная мировая сеть, сейчас оказалась в доступе. Можно узнать новости за последнюю неделю.

И новости эти были сплошь положительные. Для таких, как Маша, но не для таких, как убежавшая учительница. Скорее всего, она и убежала потому, что пора было бежать в США. Кризис в России преодолён.

Войска взяли под контроль все сервера, новый император коронован в виртуале, и на весь мир транслировалась речь русского монарха, не сгенерированного, а самого настоящего. За спиной которого стоял прямой потомок того самого, Михаила Михайловича Сперанского, дальний родственник Маши. А рядом с ним Аркадий Васильевич Суворов, командующий всеми вооруженными силами Российской империи и прямой потомок двух великих фельдмаршалов: Александра Васильевича и Аркадия Васильевича, победителя Второй Итальянской и Китайской войн.

А потом послышался гул в неба. Спускались орбитальные корабли Тихоокеанской Американской эскадры.

— Это за мной папа приехал! — шутливо и радостно сказала Маша Сперанская. — Нас, Сперанских так просто не возьмешь. Мы еще и на Марсе яблоки собирать будем.

СПАСИБО ВАМ ЗА НИМАНИЕ К МОЕМУ ТВОРЧЕСТВУ!

Легкая недосказанность… Но мы прощаемся с героями. Жаль, но кто-то уходит, иные приходят. Рассчитываю на ваше внимание к другим моим книгам (скоро, 05.06.2025 выйдет «Фаворит. Русские не сдаются»). Так что говорю героям «прощай», а вам «до свидания».

Появиться, вдруг, желание, я не против награды. Дело не в сумме, речь о мотивации, которую множит именно ваше внимание к книге.

30.05.2025 18.01.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Сперанский 7. В огне

Content

Сперанский 7. В огне

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог

Nota bene