Эмма Скотт

Падая, словно звёзды

Falling Like Stars

Copyright © 2024 by Emma Scott

© Гладыщева Е., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Плейлист

Wake Me Up When September Ends – Green Day (вступление)

loml – Taylor Swift

Break My Heart Again – FINNEAS

Like Real People Do – Hozier

gold rush – Taylor Swift

Maybe This Time, из мюзикла Кабаре

Hotel California – Eagles

Houdini – Dua Lipa

I Miss You, I'm Sorry – Gracie Abrams

Hollywood – Lewis Capaldi

To Love – Suki Waterhouse (заключительная часть)

Предупреждение

В этом романе затронуты темы вины, саморазрушительного поведения, предполагаемого сексуального насилия (за пределами текста), смертельного исхода за рулем в нетрезвом виде и некоторых видов насилия, которые могут вызвать недовольство чувствительных читателей.

Для тех, кто хотел бы получить более подробное описание содержания, пожалуйста, напишите на адрес электронной почты: emmascottpromo@gmail.com

Посвящается Терри, с любовью

Пролог

Роуэн

НИКТО НЕ ВЕРИТ, что их жизнь может измениться настолько быстро, в одно мгновение разлететься на миллион осколков… пока этого не происходит. Вот твоя жизнь идет своим чередом, а потом так внезапно делится на «до» и «после», что ты не понимаешь, как все настолько быстро поменялось. Думаю, это можно назвать душевным потрясением.

Смерть моего отца ощущалась так же. Будто взрыв, после которого вся наша с мамой жизнь взлетела на воздух. Только что папа был здесь, а в следующую минуту его уже нет. Технически моя мать все еще жива, но она не пережила эту катастрофу. Ну, не совсем. Она по-прежнему «здесь», но в большей степени «там». Нежить. Что касается меня, то я взлетела над осколками и теперь парю в воздухе, словно астронавт, которого отвязали от корабля-носителя. Я могла бы парить так вечно.

До и после. Здесь и там.

Однажды, надеюсь, я ступлю на твердую почву. И, когда это произойдет, уверена, Джош будет рядом и подхватит меня.

* * *

– Ты замерзла, – говорит Джош.

– Все в порядке. А теперь смотри. – Я указываю на свой набросок. – У тебя будет красный жилет, видишь? И ботинки…

– Почему мы напоминаем зомби?

– Нежить.

– Какая разница?

– «Зомби» звучит грубо. Нежить более изящное слово.

Джош смеется.

– Ну, как скажешь.

До Хэллоуина остается неделя. Мы с Джошем будем в образах Мартовского Зайца и Алисы из «Алисы в Cтране чудес», но с изюминкой.

– Все уже сто раз видели «Алису в Cтране чудес», – говорю я. – Мне же хочется выделиться.

По коже пробегают мурашки. Джош бросает на меня понимающий взгляд, но я не обращаю на него внимания. Мои двоюродные братья из Мичигана считают, что в Лос-Анджелесе всегда тепло, но поздней осенью и зимой ночи здесь холодные, как сегодня. И шумные. Мы живем в Тарзане, и это как в той песне Тома Петти: «Через двор проходит автострада». Не совсем так, но довольно близко. Шоссе 101 проходит прямо тут, с его бесконечным потоком машин.

Но мы его уже почти не замечаем. Когда рядом со мной Джош, я вообще мало что замечаю. Ни шума, ни холода. Он полностью завладел моими мыслями. Мы сидим на качелях у меня на террасе, и наши тела соприкасаются.

Джош целует меня в висок.

– В этом деле ты гений. И ты дрожишь.

– Все в порядке.

– Я принесу тебе свою худи.

Он порывается встать, но я дергаю его за рукав клетчатой фланелевой рубашки и заставляю сесть обратно.

– Знаешь, есть и другие способы меня согреть.

– Например? – интересуется он, и его голубые глаза сверкают. Джош дразнится, потому что знает, как тяжело мне даются всякие сентиментальности.

Я не отрываю взгляда от своего наброска.

– Можно как-нибудь подвигаться.

– Ты хочешь, чтобы я обнял тебя, Роуэн Уолш?

Да, всегда.

Я пожимаю одним плечом, и Джош берет меня за подбородок, заставляя поднять взгляд. Ну конечно, он улыбается. У него самая лучшая улыбка на свете. Она отражается в прикованном ко мне взгляде. Джош обнимает меня за хрупкие плечи и нежно целует. Его поцелуи тоже самые лучшие, хотя мне и не с чем их сравнить. Я целовалась только с Джошем Беннеттом и буду целоваться только с Джошем Беннеттом. Может, мне и всего пятнадцать, но некоторые вещи просто знаешь, и все.

Поцелуй становится глубже, а дыхание частым и прерывистым, но Джош отстраняется.

– Не хочу, чтобы твоя мама видела, – говорит он, бросая взгляд на окно позади нас. Там темно. В моем доме всегда темно. Если там и появляется свет, то только когда я его включаю.

– Мама спит, – возражаю я, хотя еще только половина восьмого. Объятия Джоша становятся крепче, потому что он знает, в чем дело. Папа умер два года назад, и с тех пор мамы здесь все равно что нет.

– По крайней мере, она не готовит тебе одежду к школе, как моя, – говорит Джош.

– Это точно. – Я смеюсь.

Джош нежно улыбается, глядя на дом через дорогу, в котором тепло, светло и во всех окнах горит свет.

– Сейчас мама, вероятно, выдавливает на мою щетку зубную пасту.

Я пихаю его локтем в бок, благодарная за его общество и попытки помочь мне чувствовать себя лучше, несмотря на разницу наших ситуаций. Пытается выставить мамину заботу как своего рода досадную навязчивость, чтобы мне было не так тоскливо от необходимости все делать самой. Сделано самой и сделано мамой. Разница всего в одну букву. Я бы не возражала против второго варианта хотя бы иногда.

– У нас мало времени, так что придется пойти в «Гудвилл» и попытаться найти тебе что-нибудь похожее, – говорю я, раскрашивая штаны Мартовского Зайца. – А вот жилет я сошью.

– Ты собираешься шить его вручную? – Джош восхищенно качает головой. – Не то чтобы я сильно удивлен. Какая же ты крутая, черт побери.

Он целует меня в висок, и я улыбаюсь, глядя на свой набросок. Щеки розовеют от легкой гордости. Дизайн сложный, и на его завершение у меня уйдут недели, но я готова принять вызов. Некоторые люди, кажется, рождаются с определенными пристрастиями, такими как пение или игра на музыкальном инструменте, словно бог или кто бы то ни было с самого начала наделил их дополнительной порцией амбиций. Что касается меня, то швейная машинка – мое пианино, а блокнот для рисования – моя студия. Как цвет моих глаз или мое имя, мне всегда было присуще стремление создавать из груды ткани красивые вещи и заставлять их рассказывать свою историю. Джош постоянно твердит, что у меня дар, но я просто люблю этим заниматься.

И его. Его я тоже люблю. Мне следовало бы поблагодарить Джоша за комплимент или поцеловать в ответ, но рядом с ним у меня слабеют мышцы, а в мозгу происходит короткое замыкание. Он единственный, кто так на меня влияет. Остальной же мир должен держаться подальше, потому что он без всякого предупреждения забрал моего отца и превратил маму в лунатичку. Жизни нельзя доверять. Но Джош…

Я верю ему всем сердцем.

Мы всегда жили через дорогу друг от друга. Наши родители часто устраивали совместные барбекю и званые ужины. В глубоком детстве мы вместе играли. Плескались в пластиковых бассейнах у него дома и прыгали на батуте у меня. Когда нам было одиннадцать, он чмокнул меня в губы и сказал, что любит. Я уставилась на него в полнейшем шоке, потому что накануне вечером написала то же самое в своем дневнике: «Я люблю Джоша, и вовсе не как брата. Гораздо серьезнее. Я люблю Джоша всем сердцем», – но ничего ему не ответила. Одно дело написать такое, и совсем другое – сказать в лицо. Но Джош, казалось, не возражал. Он улыбнулся – ох уж эта улыбка! – и сказал: «Все в порядке. Я тебя знаю, Роуэн. И подожду, пока ты не будешь готова».

По-настоящему мы поцеловались в тринадцать, и тогда он снова сказал, что любит меня. Я крепко обняла его в ответ и чуть не произнесла это вслух, уткнувшись в теплую кожу его шеи, но мой отец недавно умер, и я была напугана. Вместо слов любви я разрыдалась.

Джош гладил меня по волосам.

– У нас есть время. Ты и я, мы вместе навсегда.

А я могла лишь крепче прижать его к себе, чувствуя безмерную любовь и огромную благодарность за то, что мне есть на кого опереться. Мой мир уничтожило землетрясение в виде сердечного приступа отца, и повторные толчки продолжались.

Сегодня же вечером мы сидим на качелях, и Джош дергает меня за прядь светлых волос.

– Мне показалось или ты сказала, что наши костюмы парные? Я и не знал, что между Алисой и Мартовским Зайцем что-то было.

– Не было. Не совсем. Но…

– Но Алиса втайне увлекается зоофилией? Хочет поскакать вместе с зайчиком? – Он делает вид, будто обдумывает такой вариант. – Не припоминаю, чтобы такое говорили на уроках литературы.

Я фыркаю от смеха, а щеки обжигает жаром, несмотря на холодный октябрьский ветер. Еще одна вещь, которую Джош готов ждать – когда я захочу попрыгать с ним. В постели. И бывают дни, когда это желание завладевает мной, но я хочу подождать, пока мне не исполнится хотя бы шестнадцать. Секс сопряжен с большой эмоциональной и физической ответственностью, а у меня нет рядом мамы, с которой я могла бы обсудить это или попросить помощи с выбором противозачаточных средств.

Но сейчас, когда Джош обнимает меня за плечи и каждую клеточку моего тела переполняет любовь, трудно не хотеть, чтобы у нас с ним все случилось прямо здесь, на качелях. Я уже готова покончить с периодом детства. Из-за маминой депрессии мне и так приходится дома быть взрослой, так что продолжать притворяться кажется глупым. Я собираюсь поступить в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе или в Институт моды, а потом буду работать в Голливуде, шить костюмы для фильмов. Джош станет инженером, потому что его блестящий ум полнится идеями, которые только и ждут воплощения в жизнь. Мы поженимся, у нас будут дети и хороший дом на тихой улице. Пока этого нет, но я уже вижу. Как мираж в пустыне, до которого очень далеко.

– Не хочу, чтобы мы были скучной, шаблонной парой, – говорю я.

– То есть ты не хочешь ничего нежного и романтичного, – поддразнивает Джош.

– В школе все собираются наряжаться в Эдварда и Беллу, – говорю я. – Нет ничего сложного надеть оксфорды и толстовки.

– К слову, о толстовках, на тебе ее нет, и ты по-прежнему дрожишь. Я пошел. Не спорь.

Он встает, и я не возражаю. Не потому, что замерзла, а потому, что он принесет свою толстовку с капюшоном от UCLA Bruins, и я буду спать в ней, наслаждаясь уютом и его запахом.

Высокий и сильный, Джош склоняется над качелями, упирается руками по обе стороны от меня и целует, нежно и сладко.

– Скоро вернусь.

Я улыбаюсь и смотрю ему вслед. Он ждет, пока мимо проедет машина, и забегает в свой дом. Внутри его родители собираются вместе смотреть телевизор. Кэрол напомнит Джошу, что завтра учебный день и нельзя задерживаться допоздна. Грэхем ласково напомнит ей, что Джош уже взрослый и сам способен о себе позаботиться. Они обменяются улыбками, потому что она знает, что он прав, а он знает, что она ничего не может с этим поделать. Она слишком сильно его любит.

«Ее можно понять», – думаю я и возвращаюсь к своему наброску.

Позади меня гудит автострада, впереди – наша улица. Четырьмя кварталами ниже из-за угла с визгом выезжает машина и направляется в нашу сторону, туда, где сейчас через дорогу открывается входная дверь. Джош выходит с синей толстовкой в руке и закрывает за собой дверь. Он замечает мой взгляд, с улыбкой машет рукой и бежит ко мне. В моем сознании оживает условие задачи с урока математики: две прямые в одно и то же время сходятся в одной точке.

Я встаю. Ноги подкашиваются, а в пересохшем горле застревает крик. Машина приближается быстро, слишком быстро, но шум двигателя сейчас всего лишь фон. Джош всегда смотрит на дорогу, но не в этот раз… потому что он смотрит на меня.

Одновременно происходят три вещи, но все они происходят слишком поздно. Я кричу, Джош замечает машину, а водитель наконец замечает его. Автомобиля не должно быть посреди улицы, там, где бежит Джош. Однако же он там.

Взвизгивают шины – и Джоша больше посреди улицы нет. Он растворяется в воздухе. Остается только машина с разбитым лобовым стеклом и один ботинок Джоша, лежащий в свете фар.

От удара у него слетели ботинки.

Меня словно большим стеклянным куполом накрывает шок. Воздух исчезает, и я ничего не слышу, даже Кэрол Беннет, которая вылетает из дома с открытым в крике ртом. Мы обе бежим к Джошу, теперь почти в половине квартала дальше.

Я добираюсь до него первой.

И едва не поскальзываюсь на залившей тротуар крови.

Я кладу его разбитую голову себе на колени и прижимаюсь губами к уху.

– Я люблю тебя, я люблю тебя, люблю, – шепчу снова и снова. Шепчу, пока не раздается вой сирен и меня не начинают оттаскивать от Джоша. – Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя.

Я никогда не говорила этих слов раньше, а теперь слишком поздно, и я знаю, даже сейчас, что уже никогда их не повторю.

Часть первая. Наши дни, 10 лет спустя

Голливуд – это место, где тебе заплатят тысячу долларов за поцелуй и пятьдесят центов за твою душу.

Мэрилин Монро

«Скандальная хроника». Выпуск от 12 февраля

Срочная новость: ЗАКАРИ БАТЛЕР И ЕВА ДИН! Расстались… Снова!

Дамы, смотрите в оба! Любимый актер Америки и интернет-бойфренд снова в игре. Близкие к звезде источники подтвердили, что Закари Батлер в очередной раз расстался со своей снова бывшей невестой и партнершей по «Дару божьему» Евой Дин. Для тех, кто в танке, «Дар божий» – это невероятно популярный телесериал о демоне (она) и ангеле (он, разумеется), которые явились на землю, чтобы сражаться за души людей, но влюбились друг в друга. Искусство имитирует жизнь (или наоборот?), потому что именно так и встретились наши голубки. Но и в раю случаются проблемы, так как за эти годы у пары было множество расставаний и примирений, но этот разрыв может оказаться последним. (Где-то мы это уже слышали???)

Однако те же источники сообщают, что Закари сосредоточен на своей карьере – известный своим трудоголизмом актер уже с головой погружается в работу над своей следующей ролью – и в декабре один пришел на премьеру «Безумной восьмерки», в которой весьма успешно сыграл привлекательного, остроумного гангстера Феликса Флеминга и вызвал шумиху в наградной сезон. Он украл наши сердца, а теперь собирается собственноручно украсть «Оскар» – от нас вы узнаете об этом первыми!

Тем временем г-жа Ева Дин публикует в своих социальных сетях загадочные сообщения, и на прошлой неделе ее заметили на прогулке в компании модного магната Лорэна Моро (Laurent Moreau). Некоторых это наводит на мысли, что она, возможно, уже двинулась дальше.

На момент написания этой статьи у мисс Дин не было текущих проектов в кино или на телевидении.

Пока неизвестно, помирится ли снова наша любимая голливудская парочка, но, похоже, на данный момент их пути разошлись. Все кончено или это лишь очередная помеха на их тернистом пути к счастливой жизни? Следите за новостями!

Глава 1

Закари

СЕДОНА, ТАОС, ЙОСЕМИТИ.

Я просматриваю наши фотографии в своем телефоне. Мы улыбаемся, смеемся. Всегда или Ева обнимает меня за плечи, или, наоборот, я ее. Как будто не можем прекратить прикасаться друг к другу, даже если попытаемся. Мы посещали эти места из-за их природной красоты. «Ева сама была воплощением природной красоты», – думаю я, просматривая ее фотографии, на которых ее светло-русые волосы беспорядочно выбиваются из-под шляпы. Широкая улыбка. Она была счастлива. Мы были счастливы.

Таити, Майорка, Ибица.

Теперь же деньги от «Дара божьего» бьют ключом, и Ева хочет посещать только модные места. Теперь ее волосы платиновые и идеально уложенные. Она хочет демонстрировать свое тело во все более откровенных бикини, а ее улыбки теперь в основном предназначены для папарацци. Они следуют за нами, как стая голубей, которых мне постоянно приходится отгонять – они разбегаются, но вскоре возвращаются снова.

Я продолжаю пальцем пролистывать альбом. В моем телефоне больше нет наших с Евой фотографий не на публике: премьеры фильмов, вечеринки, красные дорожки, на которых мы стоим рядом, но не касаемся друг друга. Когда нам приходится держаться за руки или обниматься, это происходит скованно и механически. Мы позируем. Ко времени окончания шестилетних съемок «Дара божьего» уже никто не улыбался.

Я потираю глаза и быстро возвращаюсь к началу. Мы с ней, в нашей крошечной квартирке в Канога-парке, ужасно бедные, зато смеемся. Кончиком пальца я касаюсь ее щеки на экране телефона.

Я собирался на тебе жениться.

«Голливудская мечта» – добиться успеха, и я полагаю, что мне это удалось. Моя команда менеджеров ошивается вокруг со знаками доллара и звездами в глазах, следя за моим продвижением по карьерной лестнице.

«Стратосфера, Зак, – часто повторяет мой агент Чейз. – Вот где ты сейчас».

Мой взгляд возвращается к фотографии. Мы с Евой смеемся в постели, а сквозь дешевые жалюзи льется утренний свет. Моя «голливудская мечта»: мы с ней занимаемся любимым делом и любим друг друга. Одна половина становится явью, но вторая испаряется, будто сон, который после пробуждения вспомнить все сложнее.

Я откладываю телефон на диван в своем трейлере и провожу рукой по темным волосам. У нас с Евой нет будущего. Больше нет. Что-то в ней изменилось. Голливуд и слава изменили ее на молекулярном уровне. Если раньше мы идеально подходили друг другу, то теперь стали несовместимы. Горючая смесь.

Кортни, мой публицист, однажды предупредила меня, что Ева – яд. Как бы ни было больно это слышать, я начинаю склоняться к мысли, что она права. В голове всплывают отравляющие воспоминания…

– Что с тобой случилось? – Ева усмехается с кислой миной. – Раньше ты был веселым, а не таким нюней. Господи, ты тако-о-ой чувствительный. Возьми себя в руки, Зак, это же шутка, черт побери.

– Не смешно, Ева, – тихо произношу я, стараясь сохранять спокойствие, чтобы ситуация не накалилась до предела. Снова. – Это не шутка. Прошлой ночью ты гуляла с Кеннетом Блэком, и кто, черт возьми, знает, что было перед этим…

– Потому что ты никогда никуда не хочешь идти! – взрывается она. – Разве преступление с моей стороны – хотеть куда-то пойти, когда ты этого не хочешь? Разве мне это запрещено? Я не в ответе за твое счастье, Зак.

– Вообще-то, Ева, вроде как в ответе. Мы должны заботиться друг о друге. Должны уважать и любить…

– Уважать? – недоверчиво вскрикивает она, и внезапно ее глаза наполняются слезами. – Никто в этом гребаном городе не уважает меня, и ты не исключение. Пока я прилагаю максимум усилий для выживания, ты постоянно работаешь и получаешь номинации даже за гребаное дыхание. – Теперь она плачет. – А как же я, Зак? Как же я?

От ее боли у меня щемит сердце. Я подхожу к ней, обнимаю и пытаюсь погладить по волосам, но она отталкивает меня и отвешивает пощечину. Место удара обжигает болью, но раскаленные иглы жалят сердце сильнее, чем щеку, потому что пришло время все прекратить. Все должно закончиться…

Закатный свет за окном приобретает золотисто-янтарный оттенок. Работа начинается в шесть вечера, и мне почти пора. Я делаю глубокий вдох и закрываю глаза, отгоняя на задний план шум и крики съемочной команды, гул машин и гудение самолета над головой. Небольшой телесериал высасывает из меня всю душу, но именно этого я и хочу. Я хочу прочувствовать все. Хочу познать каждую человеческую эмоцию, впитать ее каждой клеточкой тела, а затем выразить словами, написанными в сценарии, как будто они мои собственные.

«Вожделение» рассказывает о человеке, одержимом «идеальной» жизнью своего коллеги. Мой герой – Бойд – хочет все, чем обладает его босс, профессор Хьюго: должность в университете, уважение, престиж, любящую жену, двоих прекрасных детей.

Это вторая половина моей «голливудской мечты». Брак. Семья. Настоящий оазис нормальности в мире голливудских фантазий.

Я хочу этого. Я хочу этого. Я хочу этого.

Эти мысли крутятся в голове, словно мантра, увеличивая желание воплотить их в жизнь. Жизнь, которая ждала нас с Евой, пока все не полетело в тартарары. Я чувствую яд. Он скручивает мышцы, заставляет пальцы сжаться в кулаки, а сердце стучать как барабан. Уверенный ритм потребности. У меня психованный персонаж, потому я цепляюсь за эти эмоции. Моя злость на Еву выплескивается наружу и превращается в отвратительные мысли, полные жалкой зависти… Мне причитается та жизнь, которую я хочу. Я имею на это право.

В дверь стучат.

– Мистер Батлер? Вас ждут.

Я делаю еще один глубокий вдох, заталкивая эмоции поглубже. Они клокочут раскаленной лавой где-то в районе груди, готовые вырваться наружу. Возле трейлера ждет ассистент режиссера – худощавая блондинка с волнистыми волосами до плеч и челкой, подстриженной по прямой, как бритва, линии. На девушке черные джинсы и черная футболка. Она маленькая, на добрых восемь дюймов ниже моих шести футов двух дюймов. В одной руке у нее айпад, а в другой – бутылка воды. Не говоря ни слова, она протягивает мне воду. Девушку окружает аура деловой уверенности, и я, кажется, ни в малейшей степени не пугаю ее и не произвожу на нее впечатления.

Хорошо.

Я улыбаюсь, глядя на нее сверху вниз.

– Нет, спасибо.

Она кивает с деловым видом, и мы молча идем по тихой жилой улице к съемочной площадке. Съемки проходят на окраине Национального заповедника Анджелес, в частной резиденции, которая служит домом профессора на окраине вымышленного университета Новой Англии. По пути мне улыбаются и кивают в знак приветствия члены съемочной группы, но никто со мной не заговаривает. Они все в курсе, что сегодня вечером я играю важную сцену и мне нужно настроиться. Пальцы деревенеют, будто сжимая в кулаках уродливые эмоции, которыми я собираюсь ударить в соперника.

На крыльце нас встречает первый помощник режиссера.

– Спасибо, Роуэн, – благодарит она ассистентку, отпуская, и поворачивается ко мне: – Все готовы. Сейчас быстренько все еще раз проверим и за работу, хорошо?

Я киваю. Интерьер дома, свободный от киноаппаратуры, роскошно обставлен мягкими диванами, со вкусом подобранными картинами и хрустальными вазами, сверкающими в лучах света. Художественный отдел не стал вносить сильные изменения. Лишь добавил книжные шкафы из красного дерева, забитые научными изданиями. Комната вся вылизанная, но уютная. Хьюго – профессор в университете, уважаемый и солидный, в то время как Бойд – недавно принятый на работу помощник без каких-либо связей. Ничто его ни к чему не привязывает. Бойд буквально весь состоит из недостатков.

«Хочу, чтобы все это было моим», – думаю я, входя в комнату. Все, на что падает мой взгляд, включая фотографии Хьюго и его семьи на тумбочке, принадлежит мне.

Хьюго играет Хавьер Паез. Он стоит рядом с режиссером и несколькими сотрудниками из HBO. Хавьер завоевал огромную популярность благодаря главной роли в масштабной научно-фантастической эпопее, хотя об этом в жизни не догадаешься, глядя на него. Он один из самых милых парней на планете. Я тоже часто слышал слово «милый»: Ева бросалась им в мой адрес, словно плевком.

Хавьер и режиссер Сэм Дженкинс подходят ко мне, и мы все пожимаем друг другу руки. Доброта Хавьера так и норовит сбить весь мой настрой, поэтому я сосредотачиваюсь на его бороде с проседью, которую Бойд никогда не сможет отрастить, и кремовой водолазке, которую Бойд никогда не сможет себе позволить. Мы занимаем свои места: Хавьер в роли Хьюго садится в мягкое замшевое кресло, а я начинаю расхаживать перед ним, вызывая в себе желание жить той жизнью, которая должна была принадлежать мне.

Ева…

Мы начинаем сцену с трюком. Она была тщательно отрепетирована заранее, но наша задача состоит в том, чтобы все выглядело спонтанно. Я не причиню Хавьеру вреда, у меня достаточно самоконтроля, чтобы держать себя в руках. Но куда заведет нас этот диалог, остается загадкой, мне и самому любопытно.

Дом успокаивается. Джилл из команды стилистов протирает лицо Хавьера водой из бутылки. Я наблюдаю, как красивый, хоть и постаревший актер – сорок пять лет против моих двадцати восьми – превращается в затравленного, измученного, до смерти напуганного Хьюго, который в собственном доме оказался в плену маньяка.

Звукооператоры занимают свои места. Никто не разговаривает и не двигается, кроме меня. Я расхаживаю вокруг сидящего в кресле Хьюго, который смотрит на меня в страхе, покрасневший и вспотевший по-настоящему. Мне вкладывают в руку резиновый ломик. Я сжимаю его, превращая в продолжение своей руки.

Режиссер сидит за мониторами, пока его первый ассистент готовит сцену.

– Приготовились, – кричит она, затем смотрит в камеру. – Мотор.

– Мотор, – эхом отзывается Хэнк.

Второй ассистент оператора заходит в гостиную – мою гребаную гостиную – с деревянным нумератором в руках.

– Сцена двадцать седьмая, дубль первый!

Звучит деревянный стук, и я вздрагиваю, от чего вздрагивает и Хьюго. Его взгляд устремлен только на меня. Он не знает, живы ли еще его жена и дети или они уже стали жертвами алчности Бойда.

Я шумно втягиваю носом воздух – единственный звук в комнате, – пока по венам растекается обжигающее желание. Его пульсация оглушает, переполняет меня такой глубокой и застаревшей жаждой, что на глаза наворачиваются слезы. Я не могу сдерживаться.

Почему тебе было меня недостаточно, Ева?

За моей спиной ассистент командует «начали!», и чувство одиночества от того, что оказался ненужным, выплескивается в слова. Закари Батлер растворяется в Бойде Шелтоне, и боль от утраты всего того, что я так хотел, наконец-то отступает. Я свободен.

Глава 2

Роуэн

ВЕСЬ ДОМ – вся Южная Калифорния – перестают дышать. Меня нечасто ослепляет блеск шоу-бизнеса, но оба этих парня – настоящие профессионалы. Больше нет ни Хавьера, ни Закари. Только Хьюго и Бойд. У меня возникает острое желание позвонить в девять один один и спасти профессора от безумца, в которого превратился Закари. Он кружит вокруг кресла с Хавьером, как акула на смертоносной охоте, его карие глаза черны и пусты, в них нет ничего, кроме голода. Он вот-вот сожрет его. Я читала сценарий, но все же понятия не имею, что должно произойти.

– Чего т-ты хочешь? – молящим голосом спрашивает Хьюго. Он боится отвести взгляд от Бойда, как и все мы.

– Чего я хочу? – небрежно протягивает Бойд, и у меня волосы на затылке встают дыбом. Он волочит свой резиновый ломик по деревянному полу. После дальнейшей звукообработки появится скрежет настоящего металлического лома по деревянным доскам. Но, настоящий или нет, он пугает до чертиков.

Бойд склоняется над Хьюго, опираясь ладонями на подлокотники и заставляя его вжаться в спинку кресла.

– Чего я хочу… – Напряжение в голосе растет, дыхание напоминает быка, готового к атаке. Вены на шее вздуваются, и лом взмывает в воздух. – ВСЕГО!

* * *

Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что все закончилось. Восемь дублей, один за другим, с короткими перерывами на подготовку, и на сегодня мы закончили. Я отступаю назад и чуть не наступаю на одно из полозьев, которые защищают ковер от многих миль кабеля.

– Вы не могли бы принести воды, пожалуйста?

Первый ассистент подзывает меня к себе. Я уже достала две бутылки из стоявшего возле меня в гостиной холодильника и спешу к Хавьеру, который сидит в кресле и, как обычно, прекрасно выглядит даже с учетом того, что Бойд только что типа избил его до полусмерти. (Кровавые сцены будут завтра). Он склоняется над сидящим перед ним на полу Закари и кладет ладонь ему на плечо.

Закари качает головой:

– Нет, у меня не получилось. Пока не то. Не то, черт побери.

– Не то? – Хавьер с шумом выдыхает и берет одну из бутылок, которую я молча ему протягиваю. – Ты что, издеваешься надо мной? Этот последний дубль… Зак, у тебя получилось.

Я по-прежнему протягиваю Заку воду, но он проводит ладонями по волосам.

– Скажи ему, Сэм, – говорит Хавьер подошедшему режиссеру. – Скажи ему, что все отлично.

Я чувствую себя лишней, поэтому ставлю бутылку на пол рядом с Закари и растворяюсь на заднем плане. На протяжении шести недель съемок я наблюдала, как между Сэмом Дженкинсом и Закари Батлером формируется тесный союз режиссера и актера. Сэм знает, чего хочет от Закари, и не собирается вставать у него на пути. Думаю, Закари ждет крышесносный успех после этой сцены, но, если он говорит, что надо переснять, сцену переснимут.

Не то чтобы я сильно в этом разбиралась. Я всего лишь скромный ассистент. Как реквизит – тихая и неподвижная, пока меня не позовут.

– Роуэн!

Как сейчас.

В коридоре с суровым выражением лица стоит второй ассистент режиссера Тед Гриммс. Он жестом подзывает меня к себе.

Дерьмо. Не нужно было так сильно приближаться к главным актерам.

Я спешу к Теду, рядом с которым сейчас другие два ассистента продюсера. Они съеживаются, как парочка школьников, которых вот-вот отправят в кабинет директора.

– Внезапно выясняется, что никто не знает, где аккумуляторы для генератора, – сетует Тед. – Несмотря на то, что я специально озвучивал…

– Они у Марка, – говорю я. – Вчера он упомянул, что они могут нам понадобиться.

Тед с облегчением вздыхает.

– Слава богу, хоть кто-то меня слушает. Не могла бы ты разыскать Марка и принести их?

– Конечно.

Ладно, может, я и всего лишь скромный ассистент, но зато хорошо справляюсь со своей работой. Не то чтобы это очень трудно. Быть внимательной, предугадывать потребности и готовность к сверхурочной работе. Все это очень легко выполнимо, когда у тебя толком нет своей жизни.

Я нахожу Марка, который занят сворачиванием кабеля, на улице. Беру у него аккумуляторы и приношу Теду. Он молча их забирает, поглощенный разговором с главным механиком, но благодарно кивает мне.

В гостиной Сэм и Закари все еще разговаривают. Бутылка с водой по-прежнему стоит на полу. Не очень-то хорош тот ассистент, который оставляет на съемочной площадке посторонние вещи. Несчастной бутылке с водой, конечно, далеко до печально известного стаканчика из «Старбакса» в серии «Игры престолов» в 2019 году, но я горжусь своей работой. При мне этого бы никогда не случилось, и сейчас я не позволю подобному произойти.

Я подхожу ближе, выжидая удобный момент, чтобы взять бутылку, но натыкаюсь взглядом на Закари. Меня против воли к нему тянет, что странно, поскольку он не в моем вкусе. Да и, будь иначе, можно подумать, такая суперзвезда, как он, когда-нибудь посмотрит в мою сторону. Он бог кино, а я простая смертная, и мы никогда не встретимся.

Но Закари напоминает мне Джоша. Они совершенно не похожи. У Зака густые темные волосы, в то время как Джош был блондином. В Заке больше шести футов крепких мышц, в то время как Джош был высоким и худым, как жердь…

Потому что Джош так и не смог вырасти. Ему не позволили…

Я обрываю эту мысль. Оба парня – хорошие люди, в этом их сходство. Я не знакома с Закари, но, наблюдая за его работой, вижу, как он всем улыбается, когда не погружается в съемочный процесс. Он болтает с командой и слушает с неподдельным интересом. Он искренний и добрый и… нет, спасибо.

У меня был шанс встречаться с хорошим парнем, но я его упустила.

– Мне не хочется откладывать съемки, но и заканчивать ночью тоже не хочу, – говорит Зак Сэму. – Пока не выходит.

Режиссер хмурится.

– Ну, как скажешь. Я доволен тем, что у нас получилось, но, если тебе нужна еще одна попытка, можем повторить.

Конечно, они могут. В их картине участвует сам Закари Батлер, что гарантирует популярность у зрителей. Они могут переснять весь сериал хоть на свинском латинском, и он все равно станет хитом.

Но боже, они собираются снова снимать эту отвратительную сцену? Я не могу себе этого представить. Судя по тому, как Закари дает волю чувствам… Должно быть, ему есть откуда их черпать. Грудь наливается тяжестью. И завистью. Как будто мне тоже хочется избавиться от всего того дерьма, которое я ношу в себе.

Черт возьми, нет.

Внутри меня черная бездна. Дыра в самом сердце. Ни за что на свете не рискну туда заглянуть. Я с ума сойду.

Сэм в последний раз хлопает Закари по плечу и кричит:

– Ладно, народ, готовьтесь! Мы начинаем заново!

Команда приступает к работе.

Я спешу забрать бутылку с водой. Закари прислоняется бедром к дивану, рассеянно уставившись в пол, брови нахмурены, уголки рта опущены. Надо отдать ему должное, парень до смешного хорош собой. Даже в образе паршивца Бойда Шелтона, с дурацкой стрижкой, в брюках цвета хаки и темно-бордовом свитере, от него исходит врожденное очарование – можно ли называть парня очаровательным? Оно окружает его подобно ауре. Или это харизма? В общем, то самое, что делает его непревзойденной кинозвездой. От него невозможно оторвать глаз.

Собственно, как и мне сейчас, в этой гостиной.

Я в последний раз предлагаю попить.

– Прежде чем начнем заново?

Закари отрывается от своих мыслей.

– Прости?

– Важно следить за водным балансом.

– Ох, точно. Спасибо. – Он выдавливает из себя улыбку и забирает бутылку. – Роуэн, верно?

– Да… – Я хмурюсь. – Откуда ты знаешь?

– Думается, я обязан знать своих коллег.

Коллег? Я ищу в его лице и голосе признаки того, что он надо мной издевается. Во мне всегда был высокий уровень сарказма. Но парень кажется искренним.

– Коллег, – повторяю я. – Так вот мы кто?

– Ага. – Он протягивает мне руку. – Зак Батлер.

Я усмехаюсь.

– Да что вы говорите.

Он смеется.

– То и говорю.

Добрые карие глаза, цвета медной и зеленой кристальной крошки, смотрят в мои, и я вкладываю свою ладонь в его.

– Приятно познакомиться, Роуэн.

У него крепкая хватка. От сжатия сильной теплой ладони я совершенно теряюсь, потому что сразу представляю, как падаю и именно эти руки меня подхватывают.

Я быстро отстраняюсь. Разговаривать со звездами запрещено, а Закари Батлер – Звезда с большой буквы. Но мне знаком этот затравленный взгляд. Я вижу его в зеркале каждый чертов день своей жизни.

– Как это мы раньше не встречались? – интересуется он.

– До прошлой недели я работала во втором отделении. – И, прежде чем успеваю остановиться, добавляю: – Ты сегодня сыграл очень убедительно.

– Да, но что-то не так, – возражает Закари. – Мои собственные чувства и чувства Бойда так сильно перемешались, что я начинаю терять нить происходящего на съемках. Мне нужно что-то придумать, как-то вовлечь Хавьера в происходящее, чтобы не я один сходил с ума, как маньяк. – Он печально улыбается. – Все будут думать, что я зазвездился.

Закари слишком аутентичен для этого; за последние пять лет я повидала немало примадонн на различных съемочных площадках.

Он качает головой:

– Эй, извини. Не стоит грузить тебя своими проблемами.

Я почти его не слышу; мой взгляд прикован к вешалке для одежды в углу кабинета.

– А как насчет?.. – Я спохватываюсь и качаю головой. – Не бери в голову. Это не мое дело.

– Нет, скажи, – настаивает Зак. – Если у тебя есть идея, то я послушаю. Я в растерянности.

– Почти во всех сценах на Хьюго один и тот же шарф, – начинаю я. – Это его фишка. Личная вещь.

Разговоры о костюмах, даже просто о дурацком шарфе, вызывают у меня тошноту, но Зак кивает.

– Верно, – соглашается он. – Прежде чем Бойд усаживает Хьюго в кресло, профессор снимает пальто и шарф.

– Так почему бы не лишить его возможности раздеться? – говорю я. – Весь смысл сцены в том, что Хьюго понимает, что Бойд сделал что-то очень плохое с его семьей и он вот-вот умрет, верно? Все кончено. Что, если показать зрителям и Хьюго, что трансформация достигла своего ужасного апогея? Для этого Бойд отбирает часть одежды Хьюго и… я не знаю, что-то с ней делает. Ничего банального и предсказуемого, скорее как фирменный прием Зака Батлера.

На секунду мне кажется, что я перегибаю палку или он решит, что я над ним смеюсь. Меня наверняка уволят, но Зак кивает, его глаза полны мыслей.

– Промежуточное звено между Хьюго и Бойдом. – Он поворачивается ко мне, и его уставшие глаза загораются. – Спасибо, Роуэн. Думаю, ты только что спасла мою задницу. Я поговорю об этом с Хавьером и…

– Не за что, – отвечаю я и отступаю назад, смешиваясь с декорациями.

Закари совещается с Сэмом и Хавьером. В какой-то момент мне кажется, что он ищет меня. Я прячусь за камерами и мониторами, через которые могу наблюдать за Заком, оставаясь для него невидимой. Все мужчины кивают, выглядя взволнованными. Из-за моей идеи придется переснять вход, но, думаю, все согласны, что оно того стоит, поскольку, когда Хавьер занимает свое место в кресле, на нем надет шарф.

Площадка затихает. Первый ассистент все проверяет, а затем Сэм командует начинать съемку.

Сердце бешено колотится в груди, я наблюдаю и жду, что же Зак собирается делать. Сцена развивается как обычно, с нарастающим напряжением, пока Зак не произносит финальную фразу «ВСЕ».

Тут все должно было закончиться, но вместо этого Закари в образе Бойда вскидывает голову, изучая свою жертву. Хавьеру в образе Хьюго дается время осознать происходящее: этот сумасшедший, скорее всего, убил его жену и детей. Он начинает плакать.

Бойд медленно, дюйм за дюймом, снимает шарф с шеи Хьюго.

– Не будь таким, – произносит он, импровизируя, и промокает слезы Хьюго. Ласково. С пугающей заботой. – Все почти закончилось.

В глазах Хьюго вспыхивает надежда. Может быть, он ошибся. Может быть, есть шанс. Но Бойд продолжает тянуть шарф и медленно наматывает его себе на шею. Перевоплощение. Символическое становление.

– Еще немного, – тихо говорит Бойд и поднимает лом. – Еще немного, и все закончится.

* * *

На мгновение в комнате воцаряется тишина, а затем раздаются аплодисменты. Хавьер стряхивает с себя маску боли и заключает Закари в объятия, похлопывая его по спине. К ним присоединяется Сэм Дженкинс. Вся команда расплывается в улыбках. Я позволяю себе уединиться, пока застаревшая знакомая боль не лишила меня всякого удовольствия, которое я могла бы получить. Та, которая напоминает, что я могла бы делать нечто большее, чем просто подавать батарейки и бутылки с водой.

«Это была другая жизнь», – напоминаю я себе.

Я делаю глубокий вдох и сосредотачиваюсь на том, что меня ждет. Моя настоящая жизнь, такая, какая она есть. Остальная съемочная группа вернется в город, где им снимают номера в отеле, но у меня другие планы. На выходе меня останавливает другой ассистент.

– Привет, Роуэн, хочешь, я тебя подвезу? – Широкая улыбка Джонатана излучает явную надежду. Но он слишком мил, следовательно, не в моем вкусе.

– Черт, прости, – говорю я. – Забыла расписаться, что ухожу.

– Мы можем подождать.

– Нет, не стоит. Все в порядке.

Я не жду ответа, а возвращаюсь в дом и слоняюсь по фойе, делая вид, что увлеченно копаюсь в телефоне. Мне пришло новое сообщение из приложения для знакомств.

Клэй Дэвис. Второй раунд?

Я закатываю глаза. И тебе привет, Клэй.

Роуэн. Не сегодня.

Ответ приходит быстро:

Клэй Дэвис. Когда?

Мой палец порхает по экрану:

Роуэн. Отчаяние не привлекает.

Клэй Дэвис. Ничего не могу с собой поделать. Я скучаю. И возбужден. ХАХ!

– Как романтично, – бормочу я и печатаю ответ.

Роуэн. Не сегодня. Занята. Дам тебе знать.

Я убираю телефон и оглядываю гостиную. Закари Батлер по-прежнему разговаривает с Сэмом и Хавьером. При виде меня его лицо озаряется, и он поднимает руку, подзывая меня подойти. Боль возвращается с удвоенной силой, на этот раз подкрадываясь к самому сердцу.

Я делаю вид, что не замечаю его, и проскальзываю к задней части дома, и далее к воротам на той стороне участка. В контракте указано, что эта территория закрыта для актеров и съемочной группы, но в первый день съемок я заметила на воротах приоткрытый замок. Я выскальзываю наружу и тихо закрываю за собой ворота. Тропинка совсем темная – дом такой большой, что у него есть свой собственный лес, – но я знаю дорогу.

Это рискованно. Если кто-то заметит, моя репутация надежного помощника полетит коту под хвост и меня могут уволить. Я иду по усеянной листьями каменной тропинке и анализирую свои чувства. Не все ли мне равно? Ну, не совсем. Я должна пользоваться любой возможностью отдохнуть.

«Еще немного», – сказал Бойд Хьюго. Счастливчик.

Для меня впереди еще очень даже много. Бесконечно много. Эта агония не закончится, пока я не испущу свой последний вздох через… сколько? Сорок? Пятьдесят лет? Боже, помоги мне. Прошло десять лет, и каждый год мне кажется целой жизнью. Но мне недостает храбрости, чтобы совершить что-нибудь необдуманное или окончательное. Наверное, потому, что я знаю: Джошу бы это не понравилось. Он бы очень разозлился на меня, где бы он ни был. Он, наверное, уже сердится из-за того, что я не добиваюсь в этой жизни ничего стоящего. Просто выжидаю не пойми чего.

Ой, плевать. Это он меня бросил.

Я добираюсь до своего маленького убежища. В темноте вырисовывается гостевой домик, но в качестве своего гнездышка я выбрала притулившуюся сбоку гидромассажную ванну. Кто-то – вероятно, тот же чувак, который оставил замок открытым, – забыл отключить джакузи от электричества. Я нажимаю на кнопку, чтобы включить горячую воду, затем вытаскиваю из кустов припрятанную сумку и переодеваюсь в купальник. Черные узкие джинсы и футболка сменяются черным бикини.

Территорию по периметру освещает приглушенный свет фонарей, ровно настолько, чтобы можно было что-то разглядеть. Я беру книгу, наполняю бокал из полупустой бутылки каберне, оставшейся со вчерашнего вечера, и опускаюсь в воду.

Тепло и пузырьки успокаивают боль. Вино позволит мне немного отвлечься от реальности, а книга перенесет совсем в другое место. Глупо находиться здесь, когда я с таким же успехом могу принять ванну в отеле. Но сейчас я только и делаю, что рискую потерять работу и связываюсь с неудачниками. Играю с огнем, полагаю.

Стоит мне погрузиться в чтение, пока вино согревает желудок, как раздается шорох листьев под чьими-то шагами. Я вздыхаю. Веселье кончилось. Очень жаль, ведь мне здесь было хорошо.

Но вместо охранника, который пришел, чтобы выставить меня вон, в луче серебристого лунного света появляется Закари Батлер. Тусклые лампы отбрасывают на него янтарный свет. И прожектор, и подсветка сцены одновременно.

Звезда явилась зрителям.

Глава 3

Закари

НЕ ЗНАЮ, чего ожидал, когда отважился забраться в самые дальние уголки поместья, но уж точно не увидеть Роуэн, расслабленно нежащуюся в горячем джакузи. В одной руке у нее книга, в другой – бокал красного вина. Она вскидывает голову и устремляет на меня взгляд голубых глаз. Бесстрашная. Она не удивлена моим появлением, но и не в восторге от него.

– Ты следил за мной.

– Я видел, как ты направилась сюда после съемок и… Ну да. Хотел поблагодарить за…

– Не за что, – резко обрывает она и откладывает книгу. – Я понимаю. Меня не должно здесь быть. Производственная ответственность и все такое.

– Эй, не беспокойся. Я не собираюсь никому рассказывать. – Я киваю на ее сумку, вино и книгу. – Часто сюда приходишь?

Она одаривает меня многозначительной полуулыбкой.

– Это хорошее место, чтобы расслабиться после того, как перед глазами вечер за вечером разыгрывается эмоциональная бойня.

– Вот за это я и хотел тебя поблагодарить…

– Я ничего не сделала, – твердым голосом возражает она. – Я сказала «шарф». Остальное ты сделал сам.

Я собираюсь возразить, но отвлекаюсь на сияние ее кожи в подсветке джакузи. Из-под прямой челки за мной наблюдают проницательные и ясные голубые глаза. Не говоря уже о том, что на ней крошечное бикини и маленькую грудь прикрывают лишь треугольники черной ткани.

А я стою полностью одетый.

– Верно. Ладно.

Я оглядываюсь. Мне нужно уйти, но я не хочу этого делать. Для города, переполненного людьми, которые в основном говорят мне то, что я хочу услышать, Роуэн смелая. Она не станет терпеть всякую чушь. Мне нравится. Мне это нужно.

Она прищуривается.

– Почему ты так странно себя ведешь?

– Разве? – Я усмехаюсь и провожу рукой по волосам. – Ну, думаю, по нескольким причинам.

– Например?

– Соблюдение субординации? Компрометирующая ситуация?

– Ох, я поняла. – Она делает глоток вина. – Ты боишься, что я сочиню историю о том, как ты с помощью своей звездной силы заманил меня сюда и воспользовался. – Она склоняет голову набок. – Ты такой?

– В смысле?

– Собираешься мною воспользоваться?

– Черт возьми, нет.

Роуэн пожимает плечами:

– Тогда тебе не о чем беспокоиться. Даже если у тебя были гнусные намерения, я не заинтересована в том, чтобы разрушить твою карьеру.

Я хмурюсь.

– Если кто-то преследует гнусные намерения, тебе стоит разрушить его карьеру.

– Попахивает кучей бумажной работы. – Не дождавшись моей улыбки, она вздыхает. – Слушай, мне просто не хочется терять работу. Если придется отказаться от джакузи, чтобы меня не уволили, так тому и быть.

– В этом нет необходимости, – возражаю я. – Передо мной тоже не стоит цель испортить твою карьеру. Потому оставлю тебя в покое.

Я уже собираюсь уходить, когла она произносит:

– Или…

Я оборачиваюсь.

– Или?

Роуэн поджимает губы.

– Ничего.

Я одариваю ее своей фирменной, как мне сказали, голливудской улыбкой.

– Договаривай.

– Эмоциональную бойню даже наблюдать достаточно тяжело, – неохотно произносит Роуэн, как будто борется сама с собой. – А когда погружаешься в нее с головой, наверняка ужасно устаешь.

– Не буду с этим спорить. – На телефон в заднем кармане брюк приходит сообщение. Даже без звука я как будто наяву громко и отчетливо слышу визг Евы.

Ева. Неужели мы больше никогда не будем разговаривать??? После всего, через что мы прошли? Таков твой план????

– К слову, об усталости. – Я выключаю звук на телефоне и засовываю его обратно в карман. – Моя бывшая.

– М-м.

– Ева.

Роуэн кивает.

– Я знаю.

– Надо полагать, – соглашаюсь я. – Большинство людей читают таблоиды или всякую чушь в интернете, но я предпочитаю вести себя так, будто они не в курсе.

– В смысле?

– В смысле, я не начинаю разговор с фразы типа «Уверен, вы все обо мне прочитали, но…».

– Понимаю, – произносит Роуэн. – Что это за разговор, если приходится еще до его начала вести себя как собственный адвокат.

– Вот именно, – говорю я. – Да, спасибо.

– Тебе повезло. – Роуэн сухо улыбается. – Я не читаю таблоиды. Как и социальные сети, если честно.

Я прислоняюсь к бортику джакузи.

– Такое не каждый день услышишь. Особенно в нашем бизнесе. Или в этом городе.

Она пожимает плечами:

– Люди всякое болтают. Конечно, я кое-что слышала, но тебе не нужно ничего объяснять. Эта горячая ванна – зона, свободная от всякой ерунды.

Я смеюсь, потому что у меня такое чувство, что в самой Роуэн нет никакой ерунды. Даже просто находясь рядом с ней, я уже меньше нервничаю.

– Рад это слышать, – говорю я.

– Ага, хорошо, залезай уже.

Я усмехаюсь.

– Весьма деликатное приглашение. Уверена?

– Не жди, действуй.

– Ну ладно… Если ты правда не возражаешь.

Я раздеваюсь до темно-синих боксеров и забираюсь в воду. Джакузи большая, между мной и Роуэн не меньше четырех футов, но все равно возникает ощущение, что я вторгаюсь в ее личное пространство. И, несмотря на ее обещание ничего не выдумывать, доверять ей причин нет. Последние несколько лет, проведенных с Евой, научили меня жить в состоянии повышенной готовности.

Я ополаскиваю лицо водой и тру ладонью уставшие глаза.

– Прости. Мне следовало оставить тебя в покое.

Роуэн морщит лоб.

– Чертов Бэтмен. Ты только что сюда пришел. Думаю, тебе это нужно больше, чем мне.

Она сокращает между нами расстояние и протягивает мне бокал с вином. Заметив мою нерешительность, она поднимает голову.

– Тебе нужно, чтобы я подписала соглашение о неразглашении? Я не устрою сцен, и ты не прикажешь меня уволить. Так?

Я невесело усмехаюсь и беру вино.

– Спасибо. – Первый глоток приятно оседает в желудке и ослабляет напряжение. – Должен отметить, что, когда женщина рассказывает историю про какого-нибудь мудака из нашего бизнеса, мой первый порыв – поверить ей.

Роуэн приподнимает бровь.

– Мой герой.

Я начинаю хохотать. Не помню, когда в последний раз такое случалось.

– Я просто хотел сказать, что моя осторожность с тобой вызвана верой в любовь женщин выдумывать истории. Это скорее из-за…

Евы. Она высосала из меня все доверие, досуха.

– Личных причин, – заминаюсь я. – У нас с Евой сложные отношения уже… ну, какое-то время. – Я делаю еще глоток и возвращаю бокал. – Типа, когда пытаюсь сблизиться, то вторгаюсь в ее личное пространство, а когда отступаю, то превращаюсь в мудака, который недостаточно ее любит.

Роуэн кивает. Она не отодвинулась на свою половину джакузи, а продолжает сидеть менее чем в двух футах от меня. Вблизи ее глаза еще удивительнее: ясные, светло-голубые с темно-синим ободком.

– Значит, ты не знаешь, в каком сейчас положении, – констатирует она.

– Я определенно знаю, – с горечью произношу я. – Стою на яичной скорлупе или на зыбучем песке. Поживи так достаточно долго, и начнет ехать крыша. Будешь сомневаться в каждой мелочи. Как, например, вылезти из горячей джакузи, в которую только что залез.

Роуэн разглядывает бокал с вином.

– Именно поэтому я не завожу отношений.

На моих губах появляется улыбка.

– Слишком много бумажной работы?

– Боли. – Она прокашливается. – Стресса. Слишком много стресса.

– Я слышал, если правильно построить отношения, то стресса не будет. Но остается лишь верить экспертам на слово. – Я с любопытством смотрю на Роуэн. – Что в тебе такого, что я постоянно вываливаю на тебя свои проблемы?

– Я ассистент. Мы решаем проблемы.

– На многих съемках ты работала?

– На дюжине, – отвечает она. – Плюс-минус.

– А чем еще ты занимаешься?

Она хмурит брови.

– Что ты имеешь в виду?

– Мне казалось, что это подработка.

– Знаешь, что нужно делать, когда кажется? – отвечает она, и теперь в ее голосе слышится раздражение.

– Без обид, – говорю я. – Все знакомые мне ассистенты здесь только подрабатывают или набираются опыта, чтобы двинуться дальше.

Роуэн приподнимает бровь.

– Регулярно общаешься с ассистентами? – Она фыркает. – О чем я говорю? Передо мной мировая звезда, которая представилась мне своим полным именем.

Я ухмыляюсь.

– Не люблю вводить в заблуждение…

У нее невольно вырывается смешок, и я чувствую себя, будто на славу сыграл очередную сцену.

Роуэн прищуривается.

– Твои родители по-прежнему вместе, я права?

– Да. Откуда ты знаешь?

Она пожимает изящным плечиком.

– Что-то подсказывает мне, что тебя оградили от неблагополучного детства. В тебе чувствуется некая твердость, уверенность.

– Очень любезно с вашей стороны, – отвечаю я. – Но если без шуток, то ты права. Мои родители все еще вместе. Они счастливы. Меня и моего брата воспитывали в огромной любви. – Я беру предложенный бокал с вином. – Ждал, пока мне не исполнится двадцать, чтобы пойти по кривой дорожке.

– М-м.

– А как насчет твоих? Еще вместе?

– Нет, – отвечает Роуэн, и ее взгляд мрачнеет. – Мой отец умер, когда мне было тринадцать, а мама сошла с ума. После этого мне пришлось взрослеть самостоятельно.

– Мне жаль, – серьезно говорю я. – Но это объясняет, почему ты такая способная.

Уф, очень остроумно, чувак.

Роуэн бросает на меня смешливый взгляд.

– Разве я такая?

– Да, и я в этом уверен, – говорю я беспечно, чтобы спасти момент. – Я тонкий знаток человеческой природы. Разве не заметно?

Роуэн фыркает от смеха.

– Где ты это вычитал?

– «Интач Уикли».

– Ты всегда цитируешь то, что пишут о тебе в газетах?

– Разумеется. Чтобы произвести впечатление на девочек, – говорю я, ухмыляясь и протягивая обратно почти пустой бокал. Наш бокал. – И как, работает?

– О, конечно. – Роуэн улыбается мне поверх бокала. – Ни разу не претенциозно и не самовлюбленно. Но я думала, ты не обращаешь особого внимания на таблоиды.

– На слухи – нет, – отвечаю я. – А вот на похвалы? Там все правда.

Она смеется. Когда я залезал в джакузи, то в голове не было никаких мыслей и целей, но теперь чувствую, что в Роуэн что-то есть. Она миниатюрная девушка – может быть, 5 футов 3 дюйма против моих 6 футов 2 дюймов, – но в ней тоже есть стержень и огонь. В нашем бизнесе до ужаса много фальши и дерьма, но у нее, похоже, к этому иммунитет. Приписанное мне сияние «кинозвезды» совершенно ее не впечатляет. Она видит меня…

И твой бардак в душе.

Наступает короткая тишина. Роуэн явно не из тех, кто любит вести светские беседы, но мне не хочется прекращать наш разговор.

– Как ты попала в этот бизнес?

– На низкопробную и бессмысленную работу ассистентом? – Она ухмыляется. – Откликнулась на объявление на «Крейгслист».

– В этом нет ничего такого, – говорю я. – Ассистенты – это винтики, благодаря которым работает весь механизм. Без них нам бы пришлось тяжко. И можешь смело мне сказать, чтобы не лез не в свое дело, но почему ты не займешься чем-нибудь посерьезнее?

Она вскидывает бровь.

– Думаешь, быть винтиком легко?

– Ты знаешь, что я имею в виду. Команда вас любит. Тим, Лоррейн… они все поют тебе дифирамбы.

– Не делай из меня Умницу Уилла Хантинга. Я трачу свой «талант» на мытье полов в классе, когда могла бы вести урок?

– Что-то вроде того.

– Ты ничего обо мне не знаешь, – возражает Роуэн, и улыбка исчезает из ее голоса, губ и глаз. – Ничего.

– Это правда, – соглашаюсь я. – Но твоя идея с костюмом…

– Была разовой акцией, – отрезает она и возвращается на свою сторону джакузи. – Так уж случилось, что мне нравится быть ассистентом.

Она не говорит мне правду. Во всяком случае, не всю. Я только наполовину шутил, когда сказал, что хорошо разбираюсь в людях. Профессия обязывает. В этой девушке за ее прямолинейностью скрывается много тайн. Как сейчас. В своем облегающем купальнике она практически голая, но на самом деле закована в настоящую броню.

Ты в этом уверен, Фрейд? Ты за много лет не смог понять Еву.

– Ты права, – снова соглашаюсь я. – Я тебя не знаю, и это не мое дело. Мне пора идти.

На лице Роуэн мелькает противоречивое выражение, а затем она пожимает одним плечом.

– Если ты настаиваешь.

– Настаиваю.

Я не большой любитель выпить. От вина и трех дней «эмоциональной бойни» кружится голова. Но у меня достаточно ума, чтобы понять: нужно оставить Роуэн в покое. Она не заводит отношений, и, хотя я снова расстался с Евой, это не окончательный разрыв. Я еще не до конца выпутался из той заварушки, которую мы устроили.

– Ты действительно хороший ассистент, Роуэн, и твоя идея с шарфом спасла сцену. – Она хочет поспорить, но я поднимаю ладонь. – Не-а. Я собираюсь поблагодарить тебя, а затем позволю наслаждаться оставшейся частью вечера без моих комментариев, проблем в отношениях и непрошеных советов по карьере.

Сейчас мы близко, я вижу, как бьется пульс в нежной впадинке на шее. Ровно и уверенно. Бледная кожа серебрится от воды. Роуэн пытается забрать бокал, но я не выпускаю его из рук. Мы оба держим его, как на свадьбе.

– Ладно. Насчет шарфа – пожалуйста. – Она одаривает меня ехидной улыбкой. – Теперь счастлив?

Мой взгляд падает на ее рот, на полные губы, кажущиеся очень мягкими, и у меня щемит в груди. Я не помню, каково это – быть счастливым.

Я отдаю бокал.

– Спокойной ночи, Роуэн.

Глава 4

Роуэн

Я НАБЛЮДАЮ, КАК ЗАК вылезает из джакузи и вытирается своей футболкой. Хлопок скользит по его груди, обрисовывая четкие линии пресса, и я замираю. Капельки воды впитываются в ткань, оставляющую после себя гладкую кожу.

Господи боже. Его личный тренер заслуживает медали.

Проще любоваться идеальным телом Зака (близость которого я героически игнорировала, пока он находился менее чем в футе от меня в горячей ванне), чем признать разочарование от его ухода. Он с печальной улыбкой поднимает ладонь на прощанье и направляется прочь по тропинке. Мне кажется, что он тоже не хочет уходить, но через мгновение его поглощает тьма.

– Ну, вот и все.

Мой бокал пуст. Наш бокал. Как и бутылка. И горячее джакузи, которое почему-то кажется пустым, потому что Зака, который в ней сидел, теперь нет. Я хотела отдохнуть одна, в этом был весь смысл. И вдруг уже не хочу.

– Черт.

С моей стороны было глупо приглашать его в джакузи. Глупо делиться с ним вином и позволять себе смеяться вместе с ним. Смерть Джоша разбила мне сердце, и оно никогда не излечится. Оно искалечено, и я прячу его подальше в надежде избежать боли, которая обязательно пробудится, потому что любой, кому бы я его ни доверила, будет не Джош.

И тут появляется Зак Батлер. Он несколько раз за вечер смотрел на меня так… словно видел во мне что-то такое, что он был бы не прочь понять. Хуже того, я тоже это чувствую. Любопытство, которое не испытывала уже очень давно. Но сломанный орган в груди не может позволить мне даже любопытства.

– Не говоря уже о том, что это чертов Закари Батлер, – говорю я себе сквозь журчание воды. – Он не настоящий человек.

Но это бред. Окружающий его ореол славы далеко не так интересен, как то, что скрыто от посторонних глаз. У него уверенность кинозвезды, но без завышенного самомнения. И улыбка, в которую может влюбиться любая девушка.

Только не ты.

Я вылезаю из воды, и от прохладного февральского воздуха по всему телу проходит дрожь. Я вытираюсь, одеваюсь и беру телефон. Сейчас чуть больше десяти. Еще уйма времени.

Я отправляю сообщение.

Роуэн. Закончила с работой.

Ответ приходит мгновенно.

Клэй Дэвис. Ты ж моя девочка.

Я закатываю глаза. У нас не то чтобы постоянный роман – один раз перепихнулись, и все, – но Клэй Роббин никогда не удосуживался спросить «свою девочку», чем она зарабатывает на жизнь. Меня это устраивает, я с ним не для того, чтобы вести светские беседы.

Я крадусь обратно к своей машине, припаркованной на окраине съемочного городка. В своем гостиничном номере принимаю душ, надеваю черную футболку, высокие ботинки и джинсовую куртку, а затем еду в «У Джерри», убогое заведение неподалеку от шоссе 210.

Клэй уже у бара и, судя по расставленным перед ним стаканам, выпил три порции виски. Мне почти двадцать шесть, а он на два года младше меня, высокий, худощавый, с взлохмаченными волосами в стиле диско-эмо, которые падают ему на глаза. Я до сих пор не уверена, что он работает. На нашем первом «свидании» четыре дня назад (тоже в «У Джерри») он сказал мне, что работает менеджером какой-то местной группы, но я в этом сомневаюсь.

– Малышка!

Он машет мне рукой, и я оказываюсь в его объятиях, окруженная запахом курева и «Джека Дэниелса». Его ладонь тянется прямиком к моей заднице.

– Не лапай меня. – Я сажусь на свободное место рядом с ним. Из аудиосистемы доносится что-то громкое и непонятное.

– Виноват, виноват. – Клэй широко улыбается, как чувак, которому хорошо известно, что ему сегодня вечером перепадет секс. – Джеронимо, принеси моей милой подружке все, что она захочет.

«Какой джентльмен», – думаю я, учитывая, что в конечном итоге платить придется мне.

Бармен, которого на самом деле зовут не Джеронимо, наклоняет голову в мою сторону.

– Просто пива, спасибо.

Мое второе свидание с Клэем во многом похоже на первое. Он без умолку рассказывает о себе и пьянеет все сильнее, пока я допиваю свой единственный бокал пива и запиваю его стаканом воды. Два часа спустя Клэй практически падает со стула.

– Я вызову такси, – предлагает Джерри, уже протягивая руку к телефону. Клэй – завсегдатай его прекрасного заведения.

– Сама справлюсь, – говорю я. – Поможешь затащить его в машину?

Мы с барменом усаживаем Клэя на переднее сиденье моей черной «Тойоты Камри», где он мгновенно отключается. Я помню дорогу к его маленькому жилому комплексу в Санленде. Приходится хорошо его потрясти, но я все же заставляю Клэя выбраться из машины и дойти до дома, опираясь на меня. Повезло, что его однокомнатная квартира находится на втором этаже, иначе мне пришлось бы оставить его на тротуаре.

К тому времени, как мы добираемся до спальни, у меня ноют плечи, а Клэй невнятно рассказывает историю о фестивале «Burning Man»[1]. Я снимаю его руку со своей шеи, и он падает лицом на кровать. Через несколько секунд уже раздается громкий храп.

Я сажусь на край кровати. К почти пустой стене скотчем прилеплены плакаты групп, о которых я никогда не слышала. Final Boss и Chat Pile. Из сломанного ящика комода вываливается одежда. Вся квартира провоняла травкой, а ванная комната даже отдаленно не располагает приводить подружек домой.

Меня захлестывает волна печали. Как всегда, она просто появляется, казалось бы, из ниоткуда и приносит с собой поводы для грусти без всякой причины. Иногда это воспоминание о том, как мы с Джошем играли в детстве. Иногда – последнее воспоминание о нем, как из его уха вытекала кровь. Не лилась, не хлестала, а медленно вытекала, потому что он был уже мертв.

Иногда горе связано не с прошлым, а с будущим. С тем, что могло бы произойти. Не отобранная у Джоша жизнь, а жизнь, которую ему так и не удалось прожить. Вот как сегодня, только на этот раз мысли обо мне. О моей жизни, которая еще не прожита, и едва слышном голосе, нашептывающем, что еще не слишком поздно.

Я вскакиваю с кровати и оставляю Клэя отсыпаться. Вернувшись в отель, ложусь в постель и устремляю взгляд в потолок. Это как чистый лист. Блокнот для рисования. Когда я была маленькой, то смотрела на гладкий белый потолок в своей комнате и рисовала на нем воображаемые костюмы. Униформу времен Гражданской войны, винтажные платья или юбки-карандаш и элегантные шляпки, которые могли носить женщины в сороковые годы.

В эту ночь я вижу шарф Хьюго, но он надет на Закари Батлера. Закари сейчас не в роли. Он спрашивает меня, почему я не займусь чем-нибудь посерьезнее, и улыбается своей милой улыбкой. Я вспоминаю о том, сколько раз улыбалась за тот наш короткий разговор в горячем джакузи. Почти уверена, что больше, чем когда-либо.

А потом снова накатывает горе, отягченное чувством вины, поэтому, когда в четыре часа утра на телефон приходит эсэмэс от Клэя с просьбой приехать, я соглашаюсь.

* * *

Мой телефон издает сигнал. Звонок, а не сообщение. Какая дерзость.

Прошлой ночью, а точнее, сегодня утром, после моего второго заурядного свидания с Клэем я вернулась в отель. Может, я и унизила себя, оказавшись в его постели, но у меня хватило достоинства не оставаться на ночь. Моя голова коснулась гостиничной подушки около пяти, и, кажется, уже через минуту зазвонил телефон.

Я шарю по тумбочке, хмурюсь при виде номера и нажимаю «Ответить».

– Сейчас восемь утра. Зачем так рано звонить?

– А чем ты ночью занималась, что так устала? – Джесс Джорданс, или Джей-Джей, моя лучшая подруга, в этом она вся.

– Всякой ерундой, – отвечаю я, потирая глаза. – Ерундой для взрослых.

– Рассказывай, – командует Джей-Джей, и я слышу шелест бумаг. Она готовится к получению степени магистра в области коммуникаций в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, и меня не удивляет, что деловая подруга уже взялась за учебники. – С кем это ты занимаешься взрослой ерундой? Кто-то из съемочной группы? Или актеров? Пожалуйста, скажи мне, что это Закари Батлер.

Я чуть не роняю телефон.

– Я тебя умоляю. Обычный парень. Из приложения.

– Значит, очередной незнакомец. – Джей-Джей вздыхает. – Девочка…

– Рановато для лекции, – замечаю я, откидываясь на подушки.

– Я волнуюсь, Ро. Переживаю, что ты можешь попасть в неприятную ситуацию…

– Не попаду. Никогда не попадаю.

– Ты хочешь сказать, что пока не попадала.

Я ничего не отвечаю, позволяя молчанию сделать свое дело. Джей-Джей снова вздыхает.

– Ладно. Я никогда не перестану за тебя переживать, но причина моего звонка – уточнить, в силе ли еще вечеринка на следующей неделе по случаю твоего дня рождения. Съемки «Вожделения» долго не продлятся, верно?

– Я так не думаю. У нас осталось несколько дней, – говорю я, уже скучая по джакузи, от которого мне придется отказаться после окончания съемок. – Судя по всему, мы движемся к завершению.

– Хорошо. – Я практически слышу, как Джей-Джей ставит галочки в списке дел. – Двадцать шесть исполняется раз в жизни.

Некоторым людям никогда не исполняется двадцать шесть. Или двадцать один. Или восемнадцать…

Такое часто случается. Горе искажает невинную фразу и превращает ее в болезненный укол. Джей-Джей, конечно, знает о Джоше, но за эти годы я поняла, что даже самые заботливые и чуткие люди не думают о смерти и всех ее бесконечных последствиях так же часто, как я. Они не слышат, как она скрывается за безобидными фразами, и не видят ее под маской развлечения в глупых медицинских драмах или полицейских сериалах. Когда у тебя на коленях умирает любимый человек, перспектива меняется и становится шире, чем хотелось бы.

– Только не переусердствуй, – напоминаю я Джей-Джей в миллионный раз. – Ничего особенного.

– Твоя лачуга – воплощение «ничего особенного», – произносит она, и в ее бодром, деловом тоне слышится легкая нотка отвращения. – Но не переживай. Я сделаю ее красивой. И пригодной для жилья.

Кемпинги, леса и домики в глуши не то, что любит Джей-Джей. Моей лучшей подруге больше подойдет роль девушки, которая готовит стильный званый ужин. Но я люблю свою хижину, потому что она принадлежала моему отцу. Маленький, но опрятный домик в Уайлдвуде, который он купил миллион лет назад. Мое наследство и еще одно убежище. Вместо того, чтобы после окончания съемок «Вожделения» возвращаться в свою студию в Западном Голливуде, я планирую провести несколько дней в доме. До своей следующей подработки, какой бы она ни была.

Джей-Джей, должно быть, умеет читать мысли, потому что спрашивает:

– Ты уже определилась со следующей работой?

– Пока нет, но не переживаю на этот счет.

– Я тоже, – отвечает Джей-Джей. – Просто интересуюсь, как долго ты пробудешь в городе, чтобы мы могли как следует потусоваться, прежде чем меня с головой поглотит диссертация.

– После вечеринки я останусь на несколько дней в доме, а потом буду в твоем полном распоряжении.

– Хорошо, – соглашается она. – Мы закажем коктейли в ресторане «Формоза»[2], и ты сможешь рассказать мне, каково это – работать с Закари Батлером и Хавьером Паезом, счастливая ты сучка.

– Я не работаю с ними, – уточняю я. – Я работаю рядом с ними. Они не знают о моем существовании.

Слова легко слетают с губ, потому что на большинстве съемочных площадок они правдивы. Но не в этот раз.

Зак меня знает…

Эта мысль застает меня врасплох. А с каких пор он Зак, а не Закари? Я для него никто. И, что важнее, он никто для меня.

– И так оно и останется, – бормочу я.

– М-м?

– Ничего.

– Ладно, еще один вопрос по вечеринке, – говорит Джей-Джей. – Поскольку мы будем в богом забытой глуши, где на многие мили вокруг нет ни одного мини-маркета, мне нужно убедиться, что на одного гостя правильное соотношение выпивки и еды. Приглашение приняли пятнадцать твоих самых близких людей.

– Пятнадцать? – переспрашиваю я. – Я думала, у нас счастливая цифра тринадцать.

– Джейми хочет привести своего нового друга. Он такой милый, что я не смогла отказать. И…

– И?..

– Как-то вечером я была в ресторане Yardbird и столкнулась с Даной Ходжес.

– Джей-Джей! – стону я.

– Я ее не приглашала, – быстро добавляет она. – Ни за что бы не стала этого делать, не спросив, но вы двое когда-то были близки. Вот, потому и спрашиваю.

– А она вообще хочет прийти? В последнее время она ведет себя так, будто едва меня выносит.

– Она со всеми так себя ведет. Но мне стало неловко, когда она сказала, что с ней больше никто не общается.

– Ну и дела. Интересно, почему? Но я не против. Приглашай.

– Уверена? Это твоя вечеринка.

– Уверена. В память о старых добрых временах.

– Отлично. – Я слышу, как Джей-Джей делает пометку. – Тогда пятнадцать. Если, конечно, ты не хочешь еще кого-нибудь добавить в список?

Совершенно неожиданно перед моим взором возникает прекрасное лицо Зака Батлера.

– Нет, – отвечаю я, но затем ради Джей-Джей смягчаю свой тон. – Не надо. Все в порядке.

– Отлично. Не могу дождаться, когда тебя увижу. Жду с нетерпением. – Ее голос тоже смягчается. – И, Ро…

– Да? – спрашиваю я, хотя уже знаю, что она собирается сказать.

– Будь осторожна.

– Я всегда осторожна.

И это уже вторая ложь моей лучшей подруге, а ведь еще нет и девяти утра.

* * *

День уходит на съемку экстерьеров. Я редко вижу Зака: меня заставляют работать с техниками, помогать готовить камеры. Что хорошо. Чем меньше контактов, тем меньше шансов удовлетворить свой раздражающий интерес к его персоне.

Во время обеда я случайно слышу разговор нескольких членов съемочной групп. Они говорят, что Сэм, режиссер, собирается закончить съемки фильма завтра утром.

– Черт, – бормочу я, накалывая вилкой макаронину из салата. Это означает, что у меня осталась всего одна ночь в джакузи.

С Заком…

– Прекрати, – велю я сама себе, и один из ассистентов бросает на меня странный взгляд.

Вторая половина дня сменяется ранним вечером. Сначала снимают несколько небольших кадров, затем переснимают, как Хьюго входит в свой дом, на этот раз оставляя шарф. Второй ассистент отводит меня в сторону и говорит, что сегодня вечером я дежурю на съемочной площадке кровавой сцены. Мне придется помогать гримерам между дублями приводить Закари в порядок и делать фотографии, чтобы не упустить ни одной детали.

Двойное дерьмо. Я не только окажусь в первом ряду зрителей того, как Зак убивает Хавьера – что, несомненно, будет жутким представлением, – мне придется к нему прикасаться.

К лицу.

«Вот тебе и отсутствие контакта», – думаю я, а потом проклинаю свои щеки, которые предательски розовеют.

Актеры возвращаются с обеденного перерыва, разговаривая и смеясь. Что выглядит странно, поскольку из-за грима лицо Хавьера напоминает измельченного в фарш цыпленка. Его красоту скрывают отеки от ударов, синяки и кровоточащие раны. Он практически неузнаваем.

Пока идет подготовка к съемке сцены, я наблюдаю, как Зак отходит от Хавьера и от всех, чтобы вжиться в роль. Его дыхание становится хриплым, ноздри раздуваются. Стиснув кулаки, он меряет шагами угол кабинета, словно животное, угодившее в клетку.

Представьте, если эту энергию, неприкрытую и мощную, перенести в постель. Дикий блеск в глазах, когда он берет то, что хочет…

– Господи Иисусе, – шепчу я и прерывисто вздыхаю. Эта вспышка фантазии в сто раз более мощная и эротичная, чем то, что произошло прошлой ночью с Клэем, и все его безыскусные ласки.

Сэм зовет актеров занять свои места. Хавьер ложится на пол у ножек своего кресла, а Закари усаживается на жертву верхом с резиновым ломиком в руке. Они прорабатывают движения и реплики – их не так уж много, в основном Хьюго умоляет сохранить ему жизнь, а Бойд все равно ее отбирает.

Сначала делают несколько проходов, держа камеру над плечом Зака, чтобы снять его от первого лица, а затем роль Хавьера в «Вожделении» заканчивается.

– И на этом с Хавьером Паезом покончено, – произносит Сэм, вызывая аплодисменты съемочной группы.

Хавьер и Закари обнимаются, но съемочная группа быстро приступает к следующей сцене, которая по задумке будет сниматься от первого лица: на полу, под сумасшедшим Бойдом с ломом в руках.

Техники устанавливают камеру на пол на подставку из фанерной доски. Закари опускается на колени над тренажером и хватается левой рукой за перекладину, так что кажется, будто одна его рука упирается в пол рядом с головой Хьюго. Небольшие пластиковые пакеты с кровью стратегически расположены вокруг камеры.

Сэм велит всем приготовиться, и Зак начинает тяжело дышать. Его прекрасное лицо искажается до неузнаваемости от овладевшего им безумия. Точно так же, как лицо Хавьера под гримом. Прямо на моих глазах Зак как будто превращается в другого человека.

Объявляется начало съемки, Зак атакует пакеты резиновым ломиком, и ему в лицо брызжет кровь. Когда съемка заканчивается, Сэм отсматривает видео и решает, что вышло недостаточно реалистично. Команда гримеров со мной на хвосте спешит на площадку.

Вооружившись салфеткой и бутылочкой средства для удаления фальшивой крови, я встаю перед Заком. Его дыхание замедляется, но взгляд затуманен и устремлен куда-то вдаль. Я прикладываю салфетку к его лбу, чтобы стереть красные брызги, и он впервые смотрит на меня. Как будто вернулся из какого-то темного места. Выражение его лица смягчается, и он улыбается.

– Привет.

– Привет, – отзываюсь я, пытаясь сосредоточиться, но у него на нижней губе капля крови, и моя обязанность ее вытереть. Прикоснуться к его губам. При этом я чувствую на себе его взгляд.

– Это наш последний вечер, – замечает он.

Я рискую встретиться с ним взглядом и растворяюсь в нем. В его присутствии. Его близости. Я понимаю, что мне предлагают еще раз встретиться в джакузи. И поскольку он чертовски хорошо выражает каждое свое чувство взглядом, я вижу и его внутренний конфликт тоже. Нерешительность, смешанная с любопытством. У меня мелькает короткая, мимолетная мысль – словно искра на миг осветила тьму, – что, возможно, ему трудно не думать обо мне, как и мне трудно не думать о нем.

Ни за что на свете.

Вчерашняя грязная история с Клэем должна была выбить Закари Батлера из моей головы, но теперь, когда я провожу салфеткой по его щекам и подбородку, у меня дрожит рука. Тревожные звоночки вины и горя начнут звонить, даже если я просто рассмотрю возможность…

Зак нежно улыбается.

– Итак, я тут подумал…

– Готово, – перебиваю я и быстро отступаю назад.

К нам подлетает гример, чтобы поправить все для кровавой сцены, а я отворачиваюсь, чтобы не видеть реакции Зака. Хорошей или плохой.

Все начинается заново. Во второй раз Сэм одобряет брызги крови, и меня приглашают сфотографировать лицо Зака для последующих съемок. Он тяжело дышит, но при виде меня его взгляд сразу смягчается. Безумие отступает, и он снова становится самим собой.

Делай свою работу, делай свою работу, делай свою работу.

Я подхожу ближе и делаю фотографии на мобильный телефон гримерной команды.

– Я как раз собирался спросить, – говорит Зак, – прежде чем нас так грубо прервали…

– Необходимостью убийства бедного Хьюго.

Улыбка Зака становится шире, и его карие глаза загораются надеждой.

– Наш разговор прошлым вечером был… приятным. Я не хочу вторгаться на твою территорию, но если сегодня вечером ты туда собираешься…

– Не собираюсь, – отвечаю я и через камеру телефона вижу, как немного вытягивается его лицо. – Ну, или не знаю. Возможно.

Он оживляется.

– Хорошо. Может, мы могли бы?..

Второй ассистент просит всех занять свои места, и меня спасает щелчок грифельной доски. Все начинается заново, и я наблюдаю, как Зак полностью выкладывается на камеру. Теперь действие выглядит более естественно, хотя он всего лишь бьет по маленьким пакетикам с кровью.

Когда все заканчивается, Сэм кричит:

– Снято! Мы молодцы.

На сегодня Зак свободен. Он выглядит ужасно уставшим. Измученным. Так, словно ему не помешало бы провести вечер в расслабляющем горячем джакузи.

Довольно эгоистично его этого лишать, учитывая, что место изначально мне не принадлежит.

Меня позвали сделать еще несколько снимков на тот случай, если понадобится повторить. Я подхожу к Заку и встаю перед ним.

– Как все выглядело? – интересуется он.

Я замираю.

– Ты меня спрашиваешь?

Он серьезно кивает.

– Мне все говорят, что вышло идеально.

– Это не так, – отвечаю я, встречаясь с ним взглядом. Несмотря на все тревожные звоночки и ненависть к самой себе, что-то во мне хочет сказать ему правду. – Это было грязно, жестоко и дико.

Его взгляд останавливается на мне.

– Спасибо.

– Ага, – отвечаю я, и мы на мгновение замираем. Вокруг никого, и даже моя собственная боль кажется далекой.

Но я прихожу в себя и встаю на цыпочки, чтобы сделать несколько снимков.

– Какой же ты высокий, черт возьми.

Зак мгновенно наклоняется еще ниже, так что мы оказываемся лицом к лицу. Я смотрю в его потрясающие карие глаза, которые кажутся глубокими, как каньон, и быстро загораживаюсь экраном телефона.

– Ну? – спрашивает он после паузы.

– Что «ну»?

Зак выпрямляется и отводит мой телефон в сторону. Он ничего не говорит, только вопросительно выгибает бровь и улыбается. Я ожидаю, что в голове раздастся громкий сигнал тревоги, но чувствую себя на удивление спокойно. Я выгибаю бровь в ответ.

– Вчера вечером мы выпили все вино.

Улыбка Зака могла бы согреть маленькую планету.

– Я с этим разберусь.

Глава 5

Роуэн

КИНОЗВЕЗДА и ассистент, дубль второй.

– Какого черта я творю? – бормочу я несколько часов спустя, погружаясь в горячую воду джакузи. Съемки прервались на ночь, вся съемочная группа разошлась по домам, а полуголая я вот-вот окажусь в компании одной из крупнейших мировых кинозвезд. Снова. – Это безумие.

Меня смущает не то, что он кинозвезда. Все дело в том, что в Закари Батлере меня ничего не смущает. Что невозможно. Никто не может быть настолько красивым, обаятельным и, казалось бы, добрым, будучи при этом безбожно богатым и знаменитым. Я сказала правду о том, что не читала бульварные статейки о его разваливающихся отношениях с Евой Дин, но я много чего слышала. Со слов других она предстает ядовитым кошмаром, но у каждой истории есть две стороны, верно? Может быть, сегодня вечером Зак тоже покажет свою ядовитую сторону.

И тогда я сразу же захочу с ним переспать.

Лицо резко обдает жаром, и дело не в горячей воде. Я уже почти готова уговорить себя уйти, прежде чем все зайдет слишком далеко, когда слышу приближающиеся шаги. Из-за угла выходит Закари, одетый в длинные шорты и футболку. Под мышкой у него полотенце, а в руке бутылка красного вина.

– Подношение в зону абсолютной честности, – произносит он, с ухмылкой поднимая бутылку.

Ох, он слишком милый. Это ему не на пользу.

– Что это? «Шато Лафит» 1890 года выпуска из твоего личного погреба во Франции?

Он изучает этикетку.

– Скорее, Кендалл Джексон 2023 года выпуска из ближайшего винного магазина.

Зак снимает футболку, а я делаю вид, что очень увлечена поисками штопора в своей сумке. Наконец нахожу его и позволяю Заку поухаживать за дамой.

– Черт, – ругается он, открывая пробку. – Не догадался принести второй бокал. Думаю, нам снова придется делиться.

– Похоже на то, – отвечаю я, гадая, не «забыл» ли он так же, как я «забыла» прихватить по дороге сюда пластиковый стаканчик из зоны кейтеринга.

Он наполняет бокал до краев и протягивает его мне.

– Твое здоровье, – говорю я и делаю глоток, а затем передаю ему.

Зак повторяет за мной, а затем кивает подбородком на книгу, которую я положила рядом со своей сумкой.

– Что за книга?

– Сборник стихов Эмили Дикинсон.

– Хм-м-м, мрачновато. Как называется стихотворение, которое ты сейчас читаешь?

– «И смерти нет, ведь я стою». – Поймав его острый взгляд, я начинаю смеяться. – Ладно, она мрачновата, но мне очень нравится.

– Почитай мне что-нибудь.

Я с глупым видом моргаю.

– Прости?

– Я никогда не слышал этого стихотворения. Хотелось бы послушать.

– Ты сейчас серьезно?

Закари отпивает глоток вина.

– Трудно поверить, что мне интересна поэзия, потому что я парень?

В тебе много такого, во что трудно поверить.

Я сдерживаюсь, чтобы не выпалить эту мысль вслух. При свете уличного освещения начинаю декламировать строфу из стихотворения.

Фигуры, виденные мной,

Стояли ровно в ряд.

Внушали мысль о похоронах,

О том, что жизнь мою

Впихнули в рамку, словно в гроб,

И без приказа не вздохнуть…

У меня перехватывает горло. Я захлопываю книгу и убираю ее подальше.

– Как-то так.

– Звучит печально, – замечает Зак. – Почти невыносимо.

Я пожимаю одним плечом.

– Временами именно так она и ощущается.

– Кто?

«Жизнь», – едва не вырывается у меня. Жизнь после того, как у кого-то она оборвалась. Я поднимаю глаза и вижу, что Зак смотрит на меня с нежностью.

– На этом закончим с минуткой поэзии. К слову, о мрачности, – говорю я, беря вино и меняя тему с эпической скоростью. – Еще никогда в жизни я так не жалела несчастные пакетики с кровью.

– Эй, они знали, на что идут, когда соглашались на эту работу, – беззаботно отвечает Зак, давая мне возможность переключиться.

– Это… бессмысленно.

– Верно, но уж как есть.

Как есть…

Мы обмениваемся улыбками, и наступает молчание.

Наконец я говорю:

– Так это странно, да? Суперзвезда и пустое место вместе нежатся в горячем джакузи.

– Ага, немного странно, – соглашается Зак. – Но здесь нет никакого «пустого места». И будет здорово, если мы сможем на секунду притвориться, что никакой кинозвезды тоже нет.

– Просто двое обычных людей?

– Которые вторглись на чужую территорию, пьют дешевое вино и читают стихи, – заканчивает он с ухмылкой. – Как ты нашла этот оазис?

– Мне повезло.

– Я имел в виду, что ты изначально искала?

Ладно, это уже более глубокий вопрос, к которому я не готова. Тянусь за вином, чтобы выиграть немного времени. Что можно рассказать Заку, чтобы не показаться сумасшедшей? Только не правду, что я коллекционирую укромные уголки по всему миру, где никто не сможет увидеть меня и мое горе. Что это место идеально, потому что я могу притвориться, что любые непрошеные слезы – всего лишь капли воды из джакузи.

– Нашла его, когда Тед отправил меня проверить территорию, – говорю я. – Кто-то забыл выключить горячую воду, и я не сочла нужным сообщать им об этом факте.

Зак кивает и погружается в воду до подбородка.

– Я рад, что ты этого не сделала. Спасибо, что позволила мне передохнуть в твоем убежище.

– Технически оно не мое, так что…

Снова молчание. Зак закрывает глаза. Его угловатые черты лица смягчаются, напряжение спадает. Он разительно отличается от своего персонажа, Бойда Шелтона. Во всех своих ролях он выглядит по-разному. Даже в роли Феликса Флеминга, мудрого гангстера с золотым сердцем, которого он сыграл в фильме «Безумная восьмерка». Эта роль принесла ему номинацию на «Оскар» за лучшую мужскую роль второго плана на предстоящей в этом году церемонии. Ему карандашом нарисовали маленькие усики, прилизали волосы, и он заговорил с идеальным старомодным акцентом. Ему каким-то образом даже лицо удавалось изменить. Разные лица на разные роли, и именно их видит мир.

Но я вижу в нем его самого.

Я делаю еще один глоток вина, затем отставляю бокал на бортик, и слышится тихий скрежет стекла о цемент. Зак открывает глаза.

– Итак, это наш последний совместный вечер, – произносит он, – а я только начал узнавать тебя получше.

– Переживешь как-нибудь.

– Будет не очень легко. – Он приближается, чтобы сделать глоток вина. – Я до ужаса любопытен, когда дело касается людей. Ради работы, разумеется.

– Звучит как еще один способ сказать, что ты крайне надоедливый.

Он смеется.

– Давай задавать друг другу вопросы. Быстро. Без остановок, чтобы не было времени думать над ответом. Если вопрос слишком личный, говорим «пас» и двигаемся дальше. Так за короткое время можно успеть многое узнать друг о друге.

– Кто сказал, что я хочу узнать тебя получше?

– А почему бы и нет? Я же просто восхитителен.

Я ухмыляюсь.

– Это спорный вопрос.

Он ухмыляется в ответ.

– Начнем с основ. Простые вещи. Например… какой твой любимый цвет?

– Черный.

– Так вот почему ты каждый день ходишь на работу в одной и той же черной футболке и джинсах?

– Да, но и потому, что проще иметь что-то вроде рабочей униформы.

– Как Стив Джобс со своими водолазками.

– Не думаю, что Стиву Джобсу когда-либо приходилось помогать актрисе запихивать ее сиськи обратно в корсет, но да, ты прав.

Он смеется.

– Твоя очередь.

– Какое у тебя второе имя?

– Это скучно. Райан. А твое? – Он качает головой. – Подожди, я даже твоей фамилии не знаю.

– Уолш. Второе имя – Эмили.

– Как мило.

У Зака ласковая улыбка, и от того, как он на меня смотрит, в животе зарождается странное ощущение.

– Что, м-м-м… что ты будешь делать после «Вожделения»? – небрежно спрашиваю я.

– У меня будет несколько выходных, а потом я отправлюсь на Аляску на очередные съемки. Немного инди на этот раз.

– Уже?

– Я падок на испытания, – печально говорит он. – А что насчет тебя?

– Собираюсь немного отдохнуть в домике в Уайлдвуде, который мне оставил отец.

– Звучит заманчиво. Тебе определенно нравятся укромные уголки, я прав?

Я прокашливаюсь.

– Можно и так сказать.

– Ты уже нашла другую работу?

– Нет.

На мгновение Зак выглядит почти смущенным.

– Ну, если ищешь, я слышал, на Аляске в это время года холодно и безрадостно.

– Все в порядке, спасибо, – говорю я и обрываю его, прежде чем он успевает заговорить снова. – А разве не намечается грандиозное награждение? Ведь ты номинирован по главным категориям.

Он отводит взгляд.

– Полагаю, что так.

– Ну вот. Разве ты…

– Пас. Следующий вопрос.

Мне кажется странным, что номинация на «Оскар» попала в список щекотливых тем, но я никогда не стану давить, если человек не хочет о чем-либо говорить. Я профессионал в этой области.

– Есть какие-нибудь фобии? – предлагаю я.

– Опаздывать куда бы то ни было.

– Это не настоящая фобия.

– Ты просто не видела, как я встаю в четыре утра, чтобы успеть на десятичасовой рейс.

Я тихонько смеюсь.

– Справедливое замечание.

Зак отпивает немного вина и снова излучает тепло, которое перекрывает даже тепло от горячей воды. Меня поражает, насколько глупой должна быть женщина – Ева Дин, – если она не готова сделать все возможное, чтобы наслаждаться им вечно.

– Роуэн?

Я поднимаю на Зака рассеянный взгляд.

– Прости, что?

– Твои фобии.

– Насекомые, – отвечаю я. – Бабочки и божьи коровки еще куда ни шло, но на этом все.

– Интересно. – Он постукивает себя по подбородку. – Расскажи поподробнее.

– Я просто не понимаю, почему их должно быть так много.

– Баланс экосистемы? Опыление нашей пищи?

– Ты так говоришь, как будто это важно.

Мы оставляем наши стороны джакузи и располагаемся посередине лицом к лицу. Так удобнее пить из одного бокала, только и всего. Хотя я не в восторге от того, что нахожусь так близко к его карим глазам, пристально меня изучающим, или к капелькам воды на его груди, поднимающемуся пару…

– Кстати, твоя очередь, – напоминает Зак.

– Тебе не надоело отвечать на вопросы? – Я приподнимаю бровь. – Разве у тебя мало берут интервью?

– Ненавижу интервью. Но от твоих вопросов я не устаю.

– Какая разница?

– Они настоящие, – отвечает Зак. – Наверное, это мой первый настоящий разговор за долгое время сплошных правил и прочего.

– Твои друзья с тобой не разговаривают?

– Это твой официальный вопрос?

Я обдумываю его нерешительность. Его готовность доверить мне личную информацию.

– Это не для протокола, – говорю я, и он расслабляется.

– У меня осталось не так уж много настоящих друзей. Несколько приятелей сейчас в Сент-Луисе. Но, похоже, из-за всей этой драмы с Евой мой круг общения сузился.

Ей не нравилось, когда я куда-то уходил, и мне до ужаса надоело ругаться по этому поводу. Проблемы бедного богатенького мальчика, да?

Зак опирается локтями о край джакузи и кладет подбородок на тыльную сторону ладоней. Я тоже кладу руки на край.

– Не знаю, – отвечаю я. – Я бы предположила, что трудно заводить друзей, не зная, интересен им ты сам или возможность находиться рядом с тобой.

Он вскидывает брови, и на его лице появляется оценивающее выражение.

– Ладно, все не так уж плохо. У меня есть команда, и мы близки. Я называю их своей калифорнийской семьей. – Он печально улыбается. – Семьей, которой я плачу за то, чтобы она была рядом со мной. Так что да, мне нравятся твои вопросы. И я уверен, что сейчас моя очередь их задавать.

– Мои были не для протокола.

– У нас весь разговор не для протокола, – замечает он. – Если только ты не шпионка «Скандальной хроники»[3].

– Ты меня раскусил. Роль ассистента всего лишь прикрытие. – Я подталкиваю его под руку. – Видишь? Тебе вовсе не стоит переживать о моей дальнейшей карьере.

Зак улыбается.

– Хорошая попытка, но хватит тянуть время. Моя очередь. Когда ты в последний раз была до смерти напугана?

Прямо сейчас.

Эта мысль приходит в голову без предупреждения. Только в ней нет никакого смысла. Чего тут бояться? Но я постоянно борюсь с той аурой безопасности, которую излучает Закари. Меня так и подмывает излить ему душу, потому что с ним все должно быть хорошо…

Я прокашливаюсь.

– Эти твои вопросы становятся все более личными.

– Мы повышаем уровень сложности. Но ты всегда можешь пропустить, – мягко добавляет он.

Я на мгновение задумываюсь, перебирая в памяти моменты, в которых от ужаса перехватывало дыхание. Большинство из них связано с тем вечером, когда сбили Джоша. Его ботинок на дороге. Кровь. Его поминки и куча плачущих людей – особенно его мать, навеки сломленная. Я же была холодна как лед. Или бесчисленное количество долгих, темных ночей, в которых волком таилось горе, готовое разорвать меня в клочья, если взглянуть ему в глаза…

– Эм, первое утро после смерти моего отца, когда мама не встала с постели, – рассказываю я Закари, удивляясь, что выбрала такое легкое воспоминание. – Мне пришлось самостоятельно собираться в школу. Мне было тринадцать, вполне достаточно, чтобы самой справляться со своими проблемами, но просто завтракать в одиночестве на тихой кухне… Да, это было страшно. В глубине души я уже знала, что мать не придет в норму и что детство официально закончилось.

Зак кивает, его взгляд еще больше смягчается.

– Понимаю, это действительно страшно.

Я делаю большой глоток вина.

– Верно. Итак. Твоя очередь. Тот же вопрос.

Он пальцем размазывает по бортику каплю воды.

– В Ванкувере, три года назад. Мы с Евой поссорились, просто грандиозный скандал. Во время него были сказаны слова, которые нельзя вернуть или забыть, и она… – Он замолкает на середине предложения. – Именно тогда в меня впервые закрался настоящий страх, что у нас ничего не получится. Что она уже не та, в кого я когда-то влюбился. – Он вздыхает. – Банально, правда?

– Нет, – отвечаю я. – Прозвучало искренне.

– У нас была распланирована вся жизнь, по крайней мере, я так думал, – продолжает Зак. – Голливуд был лишь одной из частей плана. Я думал, мы с ней создадим что-то настоящее. Брак, семья, дети… что-то прочное. – Он качает головой, устремив взгляд вдаль. – Было тяжело наблюдать, как все это рушится.

Он сексуален, богат и знаменит, но на самом деле хочет одну женщину, которую будет любить вечно.

Я смотрю на это странное существо передо мной. В голове теснятся сотни вопросов, большинство из которых различные вариации одного: «Ева сумасшедшая?» Но что, если, возможно, она не хочет семейной жизни? Черт возьми, я и сама не могу себе этого представить. Возможно, она тоже не может.

На телефоне Зака высвечивается сообщение.

– Помяни дьявола. – Он вздыхает и выключает звук, а затем переворачивает телефон экраном вниз. – Она хочет поговорить. Не знаю, о чем. Все должно было закончиться, но меня продолжают тянуть назад.

– Почему?

– Сожаление, я полагаю. – Он встречается со мной взглядом поверх воды. – Я не хотел говорить об «Оскаре» и номинации за «Безумную восьмерку», потому что это как очередной удар ножом в сердце. Потому что мне действительно нравилось сниматься в этом фильме. Съемки в нем стали одним из лучших опытов в моей жизни.

– Было заметно.

– Получить номинацию за эту роль – просто вишенка на торте, но Ева… – Он качает головой, поджимая губы и делая глоток вина. – Она говорила, что мне только награды не хватало, чтобы потешить свое эго. Что я слишком сильно хочу нравиться людям.

– Я бы на такую новость отреагировала поздравлениями, но это всего лишь мое мнение.

Зак печально улыбается.

– Она не всегда такой была, и об этом я больше всего сожалею.

– Что ты имеешь в виду?

– Я не смог с этим смириться. В телесериале… – Он замолкает и бросает на меня взгляд. – Мы с ней снимались в сериале «Дар божий», помнишь?

Я приподнимаю бровь.

– Ты про шестисезонный феномен поп-культуры? Никогда о нем не слышала.

Он слегка подталкивает меня локтем, а затем вздыхает.

– Слава «Дара божьего» ударила Еве в голову, и она изменилась. Я не сразу это заметил, иначе тут же схватил бы ее в охапку и утащил в какое-нибудь укромное место. Чтобы оградить от опасности.

Меня подмывает задать следующий вопрос в нашем маленьком интервью. А кто обеспечит его безопасность? Но вместо этого делаю глоток вина.

Закари проводит рукой по своим темным волосам.

– Господи, вы меня только послушайте. Твой отдых в горячем джакузи превратился в сеанс моей психотерапии.

– Я не возражаю.

– Нет? – Он улыбается. – Потому что с тобой действительно легко говорить. Или, возможно, потому, что я с тобой говорю, а ты слишком вежливая, чтобы попросить меня заткнуться.

– Это невозможно. Я даже отдаленно не могу назвать себя вежливой.

Он смеется.

– Ладно, но надо сравнять счет. Твоя очередь. О чем ты больше всего сожалеешь?

Вода внезапно кажется холодной, а грудь сжимает. Мой ответ слишком многое затрагивает. Мне стоит сказать «пас», выбраться из воды и перестать разговаривать с этим человеком, который безотчетно дает мне возможность немного выплеснуть свои чувства.

Зак замечает мою реакцию, и его легкая улыбка исчезает.

– Эй! Тебе не обязательно…

– Был один человек, – тихо начинаю я. – Кое-кто… важный. И одно из моих самых больших сожалений заключается в том, что…

Я помогла его убить.

– Я… не сказала ему всего, что хотела, пока была такая возможность.

– Значит, он ушел? – мягко спрашивает Зак.

– Да, – хрипло отвечаю я. – Он ушел.

Зак кивает, его глаза полны доброты и сочувствия, и мне больно это видеть. Я тянусь за бокалом и отпиваю большой глоток, одновременно вливая в себя утраченное самообладание.

– В любом случае, – продолжаю я, когда снова могу говорить, – это было очень давно.

– Но сожаление до сих пор преследует, да? Оно та еще сучка. – Зак бросает взгляд на свой телефон. – Я думаю, что всегда наступает момент, когда мы просто должны отпустить ситуацию. Двигаться дальше и стараться учиться на своих ошибках, а не наказывать себя за них.

– Как тебе это удается? – спрашиваю я, стараясь, чтобы в голосе не сквозило отчаяние.

Зак грустно улыбается.

– Когда выясню, ты узнаешь первой.

Повисает долгое молчание. Воздух между нами, горячий и насыщенный паром, меняется. Мы меняемся, он и я, как будто перескочили через несколько ступенек, которые привели нас от практически незнакомых людей к… чему-то другому.

Мы не можем никем стать друг для друга.

Мысль кажется автоматической. Как программа, которая работает в моем подсознании на протяжении вот уже десяти лет. Но, прежде чем я успеваю это обдумать, из темноты на меня нападает белокрылый инопланетный монстр.

– Господи Иисусе! – Я взвизгиваю и отскакиваю на свою сторону джакузи. Судя по размерам, меня преследует мотылек-мутант. Я вскрикиваю и разворачиваюсь назад, к Заку. – Проклятье!

– Не намочи его, – говорит Зак, смеясь. – Он не сможет летать.

– Разве это плохо? – Мотылек продолжает меня преследовать, пока я, как идиотка, мечусь по джакузи. – Какого черта сейчас происходит?

– Твой страх доставляет ему удовольствие.

– О, ты такой остроумный. – Я прячусь за Заком, хватаю его за плечи и использую как живой щит, пока белое чудовище кружит и петляет рядом с моим лицом, как будто ему тут медом намазано. – Как тебе не страшно?

– Кто-то же должен сохранять спокойствие в критической ситуации.

Насекомое порхает перед Заком. Он осторожно отмахивается от мотылька, и тот улетает – наконец-то – и зависает над одним из фонарей, освещающих дорожку к гостевому домику.

Я продолжаю стискивать твердые накачанные плечи Зака, которые трясутся от смеха.

– Не смешно, – бурчу я. – Теперь целую неделю буду чесаться.

Зак медленно поворачивается, и я опускаю руки. Моя спина прижата к краю джакузи, а высокое, полуобнаженное мужское тело в нескольких дюймах от меня. Сияющие карие глаза искрятся смехом, и их пристальный взгляд, кажется, проникает в самую душу.

– Это было забавно, – тихо произносит Зак.

– Смотря кому, – слабо возражаю я.

Я опускаю руки в воду между нами, по-прежнему желая к нему прикоснуться. Его взгляд на мгновение опускается к моим губам, затем возвращается обратно, и теперь сердце колотится по другой причине. Черт, он что, собирается меня поцеловать? А я собираюсь его целовать? Хочу ли я этого?

Да…

На противоположном бортике джакузи загорается экран моего телефона.

– Извини, – хрипло произношу я. – На минутку…

Я быстро отодвигаюсь от жара и близости Зака и читаю сообщение.

Клэй Дэвис. Привет, красавица. Третий раунд? 😛

Мне стоит напечатать «да!». Я должна сказать Клэю, что через двадцать минут приеду, и убраться к черту из этого джакузи и от Закари Батлера, с его прекрасными глазами и харизмой, из-за которых путаются мысли. Я не могу быть с хорошими людьми, этот корабль уже уплыл. Но при мысли о том, чтобы провести ночь с Клэем после того, как была с Заком, меня внезапно начинает тошнить.

Я медленно выключаю звук телефона и поворачиваюсь. Пристальный взгляд Зака не меняется, но на его лице появляется понимающая ухмылка, от которой у меня внутри все переворачивается.

Я скрещиваю руки на груди и пытаюсь спастись от своих чувств с помощью сарказма.

– Чем могу помочь?

– Между нами только что был один из тех особенных моментов. Разве нет?

Дерьмо.

– Нет, тебе показалось. – Я тянусь к бокалу с вином, но он пуст, а я не доверяю своим рукам, чтобы налить еще.

– А я думаю, что да, – настаивает Зак.

– Я думаю, у тебя разыгралось воображение.

Он склоняет голову набок, его улыбка такая же ослепительная, как и всегда.

– Разве? Я почти уверен, что между нами что-то было.

Боже, как же легко сейчас снова к нему приблизиться. Снова обвить руками его плечи, на этот раз лицом к лицу, прижаться к его телу и просто позволить чему-то случиться. Чему-то чистому и хорошему…

Ты этого заслуживаешь? После того, как подвела Джоша? От этого уже не отделаешься.

Напоминание подобно ледяному душу.

– Слушай, у тебя с Евой по-прежнему полная неразбериха, верно? А я… вроде как встречаюсь кое с кем, так что, возможно, сейчас не время для всяких моментов.

Улыбка Зака исчезает, и я чувствую себя так, словно испортила произведение искусства.

– Ты права. Знаю, ты права, но… Мне не хочется прекращать наше знакомство.

Эти слова попадают в самое сердце. Так мог бы сказать Джош. Мог бы сказать.

Зак вылезает из джакузи. Он вытирает руки, берет телефон и начинает что-то листать.

– Что ты делаешь?

– Смотрю список контактов съемочной группы, – отвечает Зак. – А вот и ты.

Через минуту мой телефон вибрирует, и высвечивается сообщение. Машущий рукой смайлик.

– Это мой номер, – говорит Зак. – Не моего агента, не моего публициста. Мой личный номер.

– Отлично. Продам его на eBay и уйду на пенсию.

– Я бы предпочел, чтобы ты этого не делала.

– Тогда что я должна с ним сделать?

Что мы делаем?

– Ну, я надеюсь, что ты им воспользуешься, – говорит Зак, продолжая вытираться. – Может, будешь здороваться время от времени. Если захочешь.

Внезапно он становится похож не на кинозвезду с двадцатью миллионами подписчиков в Instagram[4], а на парня – хорошего парня, – который просто дает девушке свой номер телефона.

Я колеблюсь.

– Или нет, – добавляет он с ласковой улыбкой. – Я не давлю. Но это было здорово, Роуэн. Что-то вроде… отдыха от шумихи и хаоса. Но если, кроме этого вечера, мне ничего не светит, то я смирюсь.

Он уже оделся и собирает свои вещи, а я так и не смогла подобрать слова. Они застревают в горле, потому что я боюсь, что это окажется просьба остаться.

Зак закидывает сумку на плечо.

– Ты сможешь нормально добраться домой? Там полно мотыльков.

– Все в порядке, спасибо.

Его ответная улыбка… Я могла бы, пожалуй, к ней привыкнуть.

Но это не для меня. Он заслуживает кого-то такого же хорошего, как он сам.

– Спокойной ночи, Роуэн.

– Спокойной ночи, Зак.

Он растворяется в ночи, и я остаюсь одна. Мой телефон снова вибрирует.

Клэй Дэвис. Йоу-у-у-у! Я у Джерри. Тащи сюда свою аппетитную попку.

Мне приходит в голову, что нет лучшего противоядия от Закари Батлера, чем еще раз перепихнуться с Клэем Дэвисом. Такого рода деградацию я могу понять. В отличие от тревожных чувств, которые просыпаются во мне, нашептывая, что я должна требовать для себя чего-то лучшего.

– Этого не случится, – бормочу я. – Нельзя из уличной японской забегаловки попасть в Nobu[5]. Не с моим послужным списком.

Мой палец порхает по экрану. Но Зак, должно быть, что-то во мне сломал, потому что вместо обещания, что я скоро приеду, на экране постепенно появляется фраза:

Роуэн. Я переезжаю в Китай. Спасибо, было весело. Живи счастливо.

И, прежде чем он успевает ответить, я блокирую его номер.

Глава 6

Закари

Мне требуется час, чтобы доехать на своем BMW i5 обратно в Лос-Анджелес. Дом огромный и пустой. Евы здесь нет, и я вздыхаю с облегчением, но к этому чувству примешивается старый укол сожаления, который отзывается эхом во всем, что мы потеряли. Этот пустой дом наполнен тем, что могло бы быть.

Из окон во всю стену открывается вид на Лос-Анджелес – море сверкающих разноцветных огней внизу. Здесь кажется так тихо. Даже красиво. Ева хотела этот дом в районе Бирд-стрит, Хиллз, с видом на Сансет, потому что, по ее словам, именно тут живут «настоящие звезды». Лео – мой сосед. Как и Джей Ло. Это стало решающим фактором для Евы.

Меня же этот дом бесит. Он похож на стеклянную коробку: в высшей степени современный, сплошь из четких линий и острых углов, обставленный стильной дизайнерской мебелью, которая при этом вовсе не кажется удобной и уютной. Единственное, что мне нравится – вид из окна. Можно посидеть в пейзажном бассейне и понаблюдать за простирающимся внизу городом.

Я подумываю о том, чтобы именно этим и заняться, но после целого вечера, проведенного с Роуэн Уолш в горячем джакузи, бассейн кажется холодным. И пустым.

Я бреду по огромному многоуровневому дому в хозяйскую спальню. Большая часть вещей Евы по-прежнему здесь, она взяла только самое необходимое для своей продолжительной вечеринки с ночевкой у гуру моды Лорэна Моро. Как обычно. Мы уже несколько недель как разошлись, но никто так и не съехал. За дом будет битва. Если мы вообще зайдем так далеко. Иногда мне кажется, что мы с Евой связаны, запутались в узлах, которые я развязать не в силах.

Я подставляю голову под струю в нашем похожем на пещеру душе, чтобы смыть хлорку из джакузи. Перед глазами возникает лицо Роуэн. Она чертовски красива. Мне нравится ее короткая челка, которая с точностью бритвы расчерчивает середину лба. Светло-голубые глаза с темно-синим ореолом одновременно непоколебимо честные и в то же время скрывают много тайн. Она похожа на человека, на изучение которого потребуются годы. Марафоны вопросов. Но зато, если она полностью перед тобой раскроется, это будет своего рода привилегией.

Я почти вздрагиваю от воображаемого гнева Евы. Раньше ей нравилось, когда я говорил ей подобные вещи. Теперь она насмехается над романтикой и говорит, что я слишком стараюсь казаться сложным.

– Черт бы меня побрал.

Я вытираюсь и надеваю фланелевые пижамные штаны и футболку с V-образным вырезом. Беру телефон и сажусь на наш огромный диван в гостиной.

От Роуэн ничего.

Может, это был глупый поступок – взять ее номер телефона из списка съемочной группы. Возможно, ей показалось это нечестным. Или, возможно, она просто не испытывала тех чувств, которые в ее присутствии испытывал я. Будто целую гребаную секунду мог вдохнуть без удушающего чувства сожаления в груди. Или тревоги, которая скручивала внутренности. Черт побери, я всегда находился в состоянии повышенной готовности к тому, что в очередной раз выкинет Ева.

Тревога усиливается, когда я вижу еще один пропущенный звонок от Евы и новое голосовое сообщение. Выслушиваю язвительную тираду о том, что слишком труслив, чтобы с ней разговаривать. Что мне нужно перестать быть тряпкой.

В памяти тут же резким контрастом всплывает беседа с Роуэн. Проклятье, как же легко с ней было разговаривать – честная, веселая, ей наплевать на мою славу. И она не настаивала, когда я отказался отвечать на вопрос про вручение «Оскара». Ева мгновенно начинает что-то подозревать, если я отказываюсь делиться с ней каждой своей мыслью.

Смирившись, я нажимаю «Позвонить», потому что есть один осколок от руин наших отношений, который я должен спасти.

Ева берет трубку после двух гудков.

– Так, так, так. Посмотрите, кто соизволил мне перезвонить. Наконец-то. – Я слышу на заднем плане мужской голос с французским акцентом. – Это Зак, – говорит в сторону Ева приглушенным голосом. – Я выйду поговорить на балкон. – Она снова возвращается ко мне. – Ну? Отправил фан-клуб домой? Надеюсь, ты не трахался с фанатками на нашем диване? Он итальянский.

– Ты спишь с другим мужчиной, – напоминаю я ей. – Например, пока мы разговариваем.

– Мы просто друзья.

– Ага, друзья, как же, – бормочу я.

– Ты не оставляешь мне выбора! – кричит Ева, и ее голос внезапно срывается. – Ты разорвал мое сердце в клочья, Зак. Я просто пытаюсь выжить.

Я потираю лоб в месте, где уже начинает болеть голова.

– Чушь собачья, Ева. Хватит уже пытаться задеть меня.

– Потому что ты сводишь меня с ума! Я не знаю, как еще до тебя достучаться. Ты просто уничтожил нас. Снова!

– Я пытался, Ева, – говорю я, хотя знаю, что уговаривать ее бесполезно. И глупо. Это все равно что согласиться еще раз прокатиться на сломанных американских горках, кабинки которых вот-вот слетят с рельсов. – Я пытался, но у меня ничего не вышло. Все кончено.

Ева моментально перестает ныть, и ее голос снова становится жестким.

– Как скажешь, Зак. Если ты так считаешь. Твое право. Это наша жизнь.

– Я даже не понимаю, о чем ты говоришь. – Я делаю глубокий вдох. – Слушай, давай постараемся вести себя цивили…

– Я хочу этот дом.

– Ладно. Мне плевать на дом. Забирай.

– Потому что обладатель множества наград Зак Батлер просто купит еще один особняк за десять миллионов долларов через два дома от него? Знаешь ли, я не нуждаюсь в благотворительности. У меня все прекрасно.

– Господи Иисусе, – бормочу я. – Я просто пытаюсь все решить максимально просто. Забирай дом и все, что в нем есть, но… – Я делаю глубокий вдох. – Верни мне кольцо.

– Какое кольцо?

– Помолвочное кольцо. Кольцо моей прабабушки.

Повисает молчание.

– То, которое я тебе подарил в Йосемити, – нажимаю я.

Когда впервые сделал ей предложение. Самое искреннее. Не то, что позже, на Майорке, о котором ты мечтала, с огромным бриллиантом и профессиональными фотографиями для журнала People.

– Ева?

– Я не знаю, где оно, но…

– Ты его потеряла? – Головная боль усиливается в несколько раз. Такой поворот событий даже меня удивляет.

– Я его не теряла, – огрызается она в ответ. – Оно где-то есть, вместе со всеми моими украшениями.

Я спрыгиваю с дивана и направляюсь обратно в нашу спальню.

– Послушай, мне нужно идти, – говорит Ева. – В отличие от некоторых, Лорэн обо мне заботится. Он берет меня с собой в небольшое путешествие. Ради моего ментального здоровья. Будешь в городе через неделю или около того?

– Нет, – отвечаю я, заходя в нашу зеркальную гардеробную размером с небольшую спальню. На стороне Евы – дизайнерская одежда и огромный туалетный столик, заваленный духами, лосьонами и украшениями, большинство из которых купил для нее я.

– Ах да, у тебя же «Оскар», – усмехается она. – Боже упаси, чтобы ты упустил возможность стать объектом всеобщего внимания и обожания.

– Ага, я такой, всеобщий любимчик, – бормочу я, роясь в ее вещах. – Собираюсь на очередную съемку на Аляску.

Она фыркает.

– И ты даже день не можешь выделить на то, чтобы вместе сесть и все обсудить?

– Напомни мне еще раз, кто собирается в отпуск с ублюдком-модельером?

– В данном сценарии ублюдок не Лорэн, – огрызается она. – Ему действительно на меня не наплевать…

– Я вешаю трубку, Ева. Как только ты скажешь мне, куда положила кольцо.

– Сам ищи, Зак.

Связь обрывается, но не потому, что Еве больше нечего мне проорать, а потому, что она терпеть не может, когда трубку вешает кто-то другой, а не она.

Я бросаю телефон на пуфик, образно разделяющий гардеробную на две части, и начинаю рыться в груде браслетов, колец и часов Van Cleef & Arpels стоимостью сто тысяч долларов, которые я был просто обязан купить Еве и которые я видел на ней всего один раз. Все это нужно хранить в сейфе. Или, еще лучше, продать с аукциона на благотворительность.

У меня уже начинается паника, что Ева потеряла семейную реликвию, когда вижу запутавшееся в нитке жемчуга кольцо. Это кольцо Викторианской эпохи из белого золота с круглым бриллиантом, окруженным ореолом из бриллиантов поменьше, – единственная ценная вещь, которая осталась у моей прабабушки, когда она в 1905 году иммигрировала в Штаты из Уэльса. С тех пор оно передавалось по наследству от матери к сыну или зятю. Мой брат-близнец Джереми поклялся никогда не жениться, поэтому оно перешло ко мне. Мама называла его талисманом удачи, потому что уже три поколения в нашей семье не было ни одного развода.

И я чуть все не испортил.

Ева сказала, что ей очень понравилось кольцо, но никогда его не носила, утверждая, что оно слишком изящное. Даже тогда я понимал, что она разочарована центральным бриллиантом, так как тот не был размером с Эверест. Гигантский овальный перстень, который я купил ей в Испании, пришелся ей больше по вкусу.

Со вздохом облегчения я вынимаю из черной бархатной коробочки кольцо с рубином и кладу на его место антикварное кольцо. Затем раздумываю о том, чтобы прямо сейчас собрать свои вещи и убраться из дома, но уже поздно, и у меня раскалывается голова.

Я роюсь в шкафчиках на кухне, поскольку ни в одной ванной комнате в этом богом забытом доме нет болеутоляющих, когда на телефон приходит сообщение.

– Для одного вечера драмы недостаточно, Ева? – бормочу я. Но сообщение от Роуэн.

Роуэн. Ты, наверное, безумно занят и не хочешь, чтобы мои друзья на тебя пялились, но 26-го у меня вечеринка по случаю дня рождения.

Головная боль волшебным образом исчезает. Я тут же печатаю.

Зак. А пиньята будет? Без пиньяты даже не зови.

Роуэн. В таком случае, приноси с собой. В 8 вечера.

Далее следует адрес, и я ищу его на карте. Недалеко, но и не близко – вверх по десятому шоссе, в Уайлдвуде, недалеко от государственного парка Топанга.

Зак. Домик твоего отца?

Роуэн. Это, конечно, не «Четыре сезона»[6], но отсутствие заноз гарантирую.

Я улыбаюсь и отвечаю, что следующим утром вылетаю в Анкоридж. Безбожно рано.

Зак. У тебя найдется для меня диван, на котором я смогу переночевать, пока не приедет машина?

Роуэн. В твоем распоряжении целая комната.

Думаю, что за долгое время это первое, чего я буду ждать с нетерпением помимо работы. В этот момент приходит еще одно сообщение.

Роуэн. Если не хочешь, не приезжай. Ничего страшного.

Моя улыбка становится шире.

Зак. Я приеду. Спасибо за приглашение.

Она не отвечает, но и ладно. Оставлю как есть. Достаточно и того, что Роуэн Уолш тоже не хочет заканчивать наше знакомство.

Глава 7

Роуэн

– ПРОСТИ, ПОВТОРИ еще раз?

Джей-Джей перестает расставлять стаканы у стойки с напитками на кухне моего маленького домика и смотрит на меня так, словно я только что сообщила ей, что на заднем дворе приземлились инопланетяне. Ее темно-карие глаза от шока становятся круглыми. Ее волосы тщательно убраны с лица, но сзади вьются черные локоны, что очень на нее похоже: безукоризненная прическа и дисциплина, но в то же время мягкость и нежность. Я продолжаю готовить мясную нарезку, как будто ничего особенного не произошло. Потому что так и есть.

– Я его пригласила, и он согласился, – говорю я. – У нас есть еще сыр бри? Уверена, что покупала…

Я направляюсь к холодильнику, но подруга хватает меня за руку.

– Закари Батлер придет на твой день рождения. Об этом ты мне говоришь? Сейчас? Когда меньше чем через час соберутся гости?

– Это было спонтанное решение. Он все равно, скорее всего, не приедет.

Джей-Джей упирает руки в бока и бросает на меня взгляд, полный обещаний неприятностей.

– А ты не подумала сообщить мне об этом? Когда ты с ним разговаривала? Что вообще сейчас происходит?

Я нахожу в холодильнике сыр и начинаю его разворачивать.

– Я ничего не говорила, потому что…

У меня не было приличного оправдания. Я должна была рассказать своей лучшей подруге; да и почему не рассказать? Любой нормальный человек упомянул бы, что на их маленькую вечеринку заявится всемирно известная кинозвезда. Но нормальная – это не про меня. Как только я отправила те сообщения Заку, мне стало плохо. Словно я переступила опасную границу и предала Джоша. Мне нравилось трахаться с озабоченными парнями, которые были полной противоположностью Джошу. Потому что они были полной противоположностью Джошу. У меня был шанс, но я его упустила. Безвозвратно. Сообщение, которое я получила от мамы Джоша сразу после моего приглашения Заку, оказалось как нельзя более красноречивым.

Кэрол. Здравствуй, моя милая девочка. Просто хочу поздравить тебя с днем рождения! 26 лет. Время так быстро летит. Джош бы очень тобой гордился. Знаю, потому что и я тоже. Целую, обнимаю.

Сообщение Кэрол Беннет накладывалось на все остальные ее сообщения за последние десять лет. Напоминания о Джоше и о том, сколько ему было бы лет. Ежемесячные приглашения встретиться, чтобы вместе навестить его могилу. Что бы мы делали, будь он по-прежнему жив. Как бы мы с ним были счастливы вместе, если бы только…

Если бы только я настояла, чтобы он остался со мной и не переходил ту улицу.

Если бы только я крикнула и предупредила его о той машине.

Если бы только я хоть что-то сделала.

Рядом друг с другом сообщения от мамы Джоша и Зака походили на две разные жизни: в одной жила я, а другую скрывала запертая дверь.

Джей-Джей ждет ответа.

– Мне он не кажется кинозвездой, – говорю я. – Мы немного пообщались на съемках «Вожделения», и он просто… хороший парень.

Моя лучшая подруга прищуривается.

– Ты не общаешься с хорошими парнями. Такое у тебя впервые. Но это обнадеживает.

– Я тебя умоляю. Между мной и Заком никогда ничего не случится. И это не повлияет на ход вечеринки. Мы все равно отбираем у всех телефоны.

Такова политика вечеринки: гости сдают свои телефоны по прибытии, чтобы никто не покинул уединенный домик без проверки на трезвость. Вторая спальня, диван и свободное пространство на полу доступны для всех нуждающихся.

– О, только гостевая спальня предназначена для Зака, – уточняю я. – У него ранний рейс на Аляску. Я сказала ему, что он может переночевать, пока не приедет водитель, чтобы отвезти его в аэропорт.

– Мне показалось, ты сказала, что это было «спонтанно». По-моему, все спланировано заранее.

Я пожимаю одним плечом.

– Он огромная звезда. Приходится продумывать логистику.

Джей-Джей поджимает губы.

– Знаешь, мне немного обидно. Я твоя лучшая подруга.

– Знаю, прости. Я просто… не подумала. Мне стоило тебе рассказать.

– Есть много вещей, о которых тебе стоит мне рассказать, но ты этого не делаешь, – говорит она, но ее тон смягчается.

– Например что? – спрашиваю я, отворачиваясь, чтобы разложить салфетки.

– Джош.

Я напрягаюсь.

– Я тебе о нем рассказывала.

– Да, но мы никогда не говорим о нем. О том, что произошло и как это все еще на тебя влияет…

– Значит, нам нужно поговорить о нем сейчас?

– Нет, но когда-нибудь. И не обязательно со мной. Но с кем-нибудь…

Я поворачиваюсь лицом к подруге:

– Здесь не о чем говорить. Я рассказала тебе о произошедшем, и это… уже случилось. Ничего уже не изменишь.

– Его мама до сих пор тебе пишет?

Мне требуется все самообладание, чтобы не вздрогнуть. Уже не в первый раз я задаюсь вопросом, не экстрасенс ли моя подруга.

– А почему бы и нет? Мы были практически семьей.

– Но вы не семья. – Джей-Джей перегибается через маленький кухонный островок, чтобы посмотреть мне в лицо. – Ро, я не хочу расстраивать тебя в твой день рождения, но… – Она закатывает рукава своего белого кашемирового свитера. – Но я за тебя переживаю. Эти твои приятели. Ты как будто себя наказываешь. И его мама постоянно пишет тебе эсэмэски? Мне это кажется нездоровым.

– Она потеряла сына, Джей-Джей, – напоминаю я. – Что я должна сделать, по-твоему? Сказать ей, чтобы отвалила?

– Нет, но…

– Просто забудь. У меня все прекрасно. – Я пытаюсь выдавить из себя сухую улыбку. – На мой день рождения придет самая знаменитая кинозвезда.

– Потому что он хороший парень, которому нравишься ты, а он нравится тебе, – подхватывает Джей-Джей. – И ты не рассказала мне, потому что это сделало бы все реальным.

– Все немного не так, – поправляю я. – Он знаменит. Я никто. И он, вероятно, даже не появится…

Мои слова затихают, когда на маленькой подъездной дорожке слышится шорох шин черного седана. Через кухонное окно я наблюдаю, как из машины выходит мужчина в черном костюме и открывает заднюю дверцу. Джей-Джей следит за моим взглядом и тихо бормочет ругательство, когда появляется Зак Батлер. У меня тоже перехватывает дыхание, но по другой причине.

Волосы Зака больше не уложены в дурацкую прическу Бойда Шелтона, но прядь темных волос падает ему на лоб. У него отросла щетина, которая больше обычного подчеркивает угловатые скулы. Я бы поспорила на деньги, что он отращивает ее для съемок на Аляске. На нем простые джинсы, черная рубашка и легкая куртка, но покрой небрежно-элегантный и утонченный. В его руках букет цветов – дикое буйство красок – и бутылка вина. Зак говорит несколько слов своему водителю, который кивает и уезжает. После этого Зак направляется по дорожке к дому. Моему дому.

– Он, наверное, даже не появится, – передразнивает Джей-Джей, и у нее вырывается нервный смешок. Она хлопает меня по плечу. – Ой, девочка.

Я тоже не могу сдержать смешок, радуясь, что лекция закончилась.

– Он классный, вот увидишь.

– Ага, – говорит Джей-Джей, когда я направляюсь к двери. – Эти цветы для тебя. От Закари, мать его, Батлера.

Я гримасничаю, чтобы она не шумела, и открываю дверь Заку.

– Ты пришел.

– Я же сказал, что приду, – отвечает Зак с улыбкой, которая еще более очаровательна благодаря искренности. Это не профессиональная маска кинозвезды. – С днем рождения!

Он протягивает цветы и наклоняется, чтобы поцеловать меня в щеку. Внезапно меня с головой захватывают его запахи – одеколона, новой одежды, его собственный аромат теплой кожи… Все то, что в джакузи маскировал запах хлорки. На мгновение его теплые губы касаются моей кожи, и внезапное покалывание, пробегающее по щеке, груди и спине, застает меня врасплох.

– Тебе необязательно было это делать, – говорю я, забирая цветы, а затем киваю на бутылку вина, которая явно не была куплена по пути в местном круглосуточном магазине. – И это тоже.

– Как будто я мог прийти с пустыми руками.

Зак оглядывает мой дом, и я вижу в его карих глазах одобрение, когда он рассматривает простую, но по-домашнему уютную мебель: деревянную, украшенную яркими покрывалами, подушками и вышивкой. Тяжелые потолочные балки и каминная полка придают интерьеру деревенский вид, в то время как в освещение и декор я добавила более современные элементы. Гостиная примыкает к кухне и выходит на украшенный разноцветными гирляндами задний двор с лежаками и местом для костра. А дальше лишь лес, на который постепенно опускается ночь, окрашивая небо за верхушками деревьев в фиолетовый цвет.

Я веду Зака на кухню и ставлю на стол вино.

– Зак Батлер, это Джесс Джордан, моя лучшая подруга и завсегдатай вечеринок.

Зак протягивает руку.

– Приятно познакомиться, Джесс.

– Можешь называть меня Джей-Джей. – Она пожимает ему руку, уверенно глядя в глаза. Не знай я ее, то почти поверила бы, что ее совершенно не впечатляет его звездная слава. Я сдерживаю улыбку.

– Джей-Джей, – повторяет Зак. – Извините, что так рано приехал. Нет ничего хуже, верно? Но я не хотел устраивать шоу своим появлением. Когда приедут гости, я уже буду просто частью пейзажа.

– Верно, – невозмутимо соглашается Джей-Джей. – Просто сольешься с обстановкой. Никто даже не заметит.

Зак усмехается и оглядывает кухню.

– Могу чем-нибудь помочь?

– Конечно, – говорит она и начинает командовать суперзвездой с мировой славой.

Я нахожу вазу для цветов, пока Джей-Джей инструктирует Зака, и они дружелюбно беседуют. Подруга лишь раз украдкой бросает на меня шокированный взгляд, но достаточно быстро привыкает к присутствию Зака. С ним все просто. Мне, наверное, тоже следовало бы нервничать или стесняться, но я на удивление спокойна. Почти умиротворена. Как будто извечная грозовая буря в моей груди решила взять выходной.

Подготовка к вечеринке закончена, и я смешиваю нам троим первые напитки – коктейль с клубничным джином, соком лайма и базиликовым сиропом. Мой фирменный.

– Черт возьми, как вкусно, – говорит Зак. – Как называется?

– «Тайский буравчик», – отвечаю я.

– Он слишком вкусный, – соглашается Джей-Джей. – Тебе придется готовить его весь вечер, вместо того чтобы наслаждаться вечеринкой.

Я чуть не говорю ей, что с самого начала не хотела устраивать вечеринку. Мне не нравится быть в центре внимания, и, черт возьми, я совершенно не понимаю, что тут праздновать. Но Джей-Джей очень хорошо постаралась. По причинам, которые мне до сих пор не ясны, она обо мне заботится. Я одариваю ее благодарной улыбкой.

– Это избавит меня от необходимости вести светскую беседу, – говорю я и поворачиваюсь к Заку: – Не желаешь взглянуть на свое временное пристанище?

– Я весь в твоем распоряжении.

Я упорно игнорирую, как Джей-Джей взглядом метает в меня искры, и показываю Заку остальную часть маленького домика.

– Здесь одна ванная. – Киваю в сторону коридора. – Моя комната там. А твоя здесь.

Я открываю дверь во вторую крошечную спальню, в которой есть кровать и прикроватный столик, а все остальное пространство заставлено вещами моего детства. Большую часть пространства занимают блокноты для рисования, свертки ткани и моя старая швейная машинка.

– Как я уже сказала, на «Четыре сезона» не похоже.

Зак с любопытством оглядывает комнату.

– Мне и не нужно. Просто место, где можно прилечь на несколько часов. – Он кивает на ткань и машинку. – Кто швея? Или… любитель шить?

– Ой, никто. Это ерунда. Просто… вещи из дома моих родителей. Моя мама умерла несколько лет назад, так что все это перешло ко мне.

Еще одна ложь. Я в ударе. Мама действительно умерла, ее печень, годами молившая о пощаде, в конце концов сдалась. Но все швейные принадлежности принадлежат мне. Как реликвии прошлой жизни.

Взгляд Зака встречается с моим. Мягкий и полный сострадания.

– Очень сожалею о твоей маме, Роуэн.

– Спасибо.

Он подходит к чертежному столу и, прежде чем я успеваю его остановить, берет в руки открытый блокнот. Сверху один из моих рисунков костюмов. На этот раз из стимпанк-фильма, который существует только в моем воображении.

– Господи, – протягивает он. – Это ты?

– Нет, ох… нет.

Зак выгибает бровь и постукивает по инициалам «РУ» в правом нижнем углу.

– Уверена?

– Ладно, да, это мое. Но это было очень давно. Ерунда.

– На ерунду не похоже. – Он переворачивает страницу. – Это потрясающе. Сам я только человечков из палочек рисовать умею… – Зак поднимает на меня взгляд, а затем снова изучает комнату. – Это же все твое, разве нет?

– Ерунда, – снова повторяю я. – Просто хобби.

– Почему перестала?

На секунду я теряюсь и не нахожу ответа. Как он вообще узнал, что я перестала? У Зака как будто есть окно прямо в мою душу, и, если не соблюдать осторожность, он увидит жалкую трусиху, которая даже крикнуть слово предостережения не смогла, когда это было так важно.

Я пожимаю плечом:

– Просто очередное увлечение, которым я занималась, а теперь перестала.

Должно быть, у меня на лице все написано, потому что Зак откладывает блокнот в сторону. Он выходит из комнаты, и я закрываю дверь.

– Итак… – начинаю я, тяжело дыша. – С минуты на минуту явятся гости. Готовься, на тебя будут пялиться.

– Готовиться? Я же ради этого пришел в шоу-бизнес.

– Ага, прям про тебя. Сплошное эго, – говорю я без зазрения совести, потому что это вопиющая ложь. Я скрещиваю руки на груди и прислоняюсь к стене. – Итак, могу я задать вопрос, который прозвучит очень грубо?

– Валяй.

– Почему ты здесь?

Он улыбается, нахмурив брови.

– Ты меня пригласила.

– А ты всегда посещаешь вечеринки, которые устраивает пустое место?

– Опять эти слова. Я же говорил тебе, что ты не пустое место. – Он понижает голос. – И нет, не всегда.

От выражения его глаз к щекам приливает кровь, и я не могу вымолвить ни слова.

– Знаю, знаю, – говорит он. – Моя личная жизнь – седьмое кольцо ада, а ты с кем-то встречаешься.

Секунду я понятия не имею, о чем он говорит, пока не вспоминаю, что описала свои грязные отношения с Клэем как «встречаюсь кое с кем».

– Ага. Примерно так.

– Но… – Зак проводит рукой по волосам. – Мне нравится твое общество, Роуэн. Все просто и ясно.

– Ладно, – медленно тяну я. – Не знаю, что мне теперь с этим делать.

– Я тоже. Захотелось быть честным.

Момент становится напряженным, и я чувствую, как твердая почва под ногами уступает место чему-то другому. Моя жизнь напоминала однообразный скучный фильм на повторе: работаю, не работаю, встречаюсь с незнакомцами. Но внезапно сценарий изменился, и теперь в моем коридоре стоит Закари Батлер, а я понятия не имею, что произойдет дальше.

Раздается звонок в дверь, и Джей-Джей кричит, что сейчас откроет. Зак криво улыбается, не спеша выходить из коридора. И отдавать меня другим людям. У него сейчас такое же выражение лица, как и в тот вечер в джакузи, когда на меня напал мотылек.

Между нами момент, да?

Я с трудом сглатываю и легонько хлопаю его по плечу. Просто приятели.

– Еще один «Тайский буравчик»? До того, как образуется очередь?

Его улыбка слегка увядает.

– Конечно.

– Сейчас сделаю, – говорю я и вырываюсь из его атмосферы, прежде чем окажусь на его орбите в ловушке притяжения.

Глава 8

Роуэн

ДЖЕЙ-ДЖЕЙ БЫЛА ПРАВА: бо льшую часть вечера я торчу за кухонной стойкой, готовя коктейли, и меня это вполне устраивает. Я могу наблюдать за Заком с безопасного расстояния. Он расслабленно передвигается по дому, дружелюбно болтая с моими друзьями, большинство из которых на удивление спокойно реагируют на его присутствие. Я ловлю много взглядов, обещающих серьезный разговор позже, но пока все держатся спокойно. За одним исключением.

– Закари Батлер на твоей вечеринке. С днем рождения тебя, – громко восклицает Дана Ходжес, перекрикивая мою маленькую аудиосистему, в которой сейчас играет Хозиер. Она перегибается через стойку, в руке у нее коктейль, а на лице понимающая ухмылка.

– Чем могу помочь, Дана? – спрашиваю я и оглядываюсь, проверяя, услышал ли ее Зак. Но его нигде не видно.

– Как, черт возьми, тебе это удалось? – не унимается она.

– Я пригласила, он пришел.

– Ох, ну конечно, – протягивает она с раздражающе многозначительным взглядом. – Эй, не пойми меня неправильно, я думаю, это здорово. Тебе давно уже пора начать получать нормальные деньги за свою работу.

– О чем ты говоришь? – спрашиваю я, встряхивая шейкер.

– Ты работаешь в Голливуде, – говорит Дана, как будто я глупая. – Близко и лично общаешься со звездами.

– Я ассистент. И соблюдаю субординацию.

Сразу понимаю, как глупо это звучит, учитывая обстоятельства, и Дана тоже этого не упускает.

– Разумеется, соблюдаешь. – Она отпивает еще один глоток из своего бокала. Уже второго. Я делаю мысленную пометку больше ее не поить, чтобы она после праздника не завалилась на мой диван.

– Итак, чем ты занимаешься? – интересуюсь я, нарезая лимон на дольки. – Давненько мы не виделись.

– Не меняй тему разговора. – Дана заговорщически наклоняется ко мне. – Скоро вручение премии «Оскар».

– И?

Я замечаю Джей-Джей в другом конце комнаты. Она стоит в компании гостей и своего парня Эдисона, с которым встречается уже три года. Я бросаю на нее взгляд, говорящий, что мне нужна помощь. Она смотрит на меня с легкой укоризной, мол, «я предупреждала» и поднимает палец, давая понять, что спасение придется подождать.

– И… – протягивает Дана. – Заку и Еве хана. Ему ведь нужна пара, верно?

Я откладываю нож и лимон в сторону.

– Давай оставим эти бредовые сплетни, ладно?

– Я просто думаю, что ты интересно подгадала момент.

– Какой момент? Если тебе есть что сказать, Дана, то говори.

– Я и говорю. – Она смеется. – Ты приглашаешь его на свою вечеринку, он отвечает взаимностью, и вуаля! Один билет на красную дорожку церемонии вручения «Оскар».

– Вряд ли. Я пригласила его не для того, чтобы втереться в доверие и попасть на церемонию награждения. – Я возвращаюсь к нарезке лимона. – Закари здесь, потому что он хороший парень, и мне нравится с ним общаться. Меня в нем привлекает не его известность. Или, по крайней мере, это не первое, о чем я думаю.

– Да-да.

Я игнорирую снисходительный тон Даны.

– Так и есть. Я вижу…

Его. Я вижу его.

– Я вижу обычного парня, у которого потрясающая работа.

Дана закатывает глаза.

– Ой, я тебя умоляю. Полагаю, на то, какой он невероятно сексуальный, ты тоже внимания не обращаешь?

Я не отрываю глаз от своей работы.

– Я человек. У меня есть глаза. И вообще, если у него нет пары на вручение «Оскара», он может взять с собой свою мать. Она подарила ему жизнь. Мне это кажется справедливым решением.

– Тебя это ни капельки не интересует?

– Не-а.

– Как скажешь, Ро. – Дана снова закатывает глаза и отлепляется со стойки. Она допивает коктейль, ставит бокал и ждет.

– Извини. – Я лучезарно улыбаюсь. – Максимум два бокала.

Дана фыркает и уходит как раз в тот момент, когда появляется Джей-Джей. Наконец-то.

– У меня сомнения насчет моего решения ее пригласить, – говорю я.

– Держу пари. – Она наблюдает, как Дана присоединяется к компании гостей и громко смеется. – Что с ней случилось? Я смутно припоминаю, что раньше она была классной.

– Этот корабль уже уплыл. – Я пожимаю плечами. – Но, может быть, она ничего не может с собой поделать. Как там говорится? «Каждый, кого ты встречаешь, ведет битву, о которой ты ничего не знаешь».

– Где-то я это уже слышала. – Я чувствую на себе острый взгляд Джей-Джей, но она предпочитает промолчать. – Где наша местная кинозвезда?

– Давно его не видела.

– Потому что ты застряла за барной стойкой. Иди. – Она прогоняет меня от стола. – Сходи потусуйся с нашими друзьями. Я займусь напитками.

Она сказала «нашими друзьями». Большинство из этих людей я знаю, потому что они друзья Джей-Джей по университету. Но каким-то образом они немного привязались и ко мне. Я чмокаю ее в щеку и пробираюсь сквозь небольшие группки, благодаря всех за то, что пришли, и проверяю, хорошо ли они проводят время.

– Роуэн, Роуэн, Роуэн, – с многозначительным видом окликает меня подруга Эми. Она обводит рукой комнату и говорит нараспев. – Один из этих гостей не похож на других…

– Да, Ро, в чем дело? – подхватывает другой друг, Брэндон, сидя на полу у ног Эми. – Зак Батлер? Настоящий гвоздь программы этой вечеринки.

Прежде чем я успеваю ответить, Джей-Джей на кухне стучит вилкой по стакану.

– А ну-ка все сюда. Пора спеть для именинницы.

Странное чувство, смесь желания спрятаться и признательности, скручивает внутренности, когда Джей-Джей и наш друг Джейми выносят подносы с красивыми пирожными. На подносе Джей-Джей в одно пирожное воткнута зажженная свечка. Все гости собираются вокруг меня и поют «С днем рождения». Наконец я замечаю Зака, который стоит у камина. Он поднимает бокал в мою честь и одаривает меня улыбкой. Я быстро отвожу взгляд.

Джей-Джей протягивает мне пирожное со свечкой.

– Загадай желание.

В угасающем вечернем свете пламя свечи кажется особенно теплым. Тихий внутренний голос нашептывает желание. Я хочу смотреть на красивого парня в другом конце комнаты и улыбаться в ответ, открыть запертые двери, взять в руки блокнот для рисования, удалить токсичные приложения для знакомств и делать все это без ощущения, что мне сходит с рук ужасное преступление. Но я не могу.

Джош так и не дожил до двадцати шести. Ему не исполнилось и шестнадцати.

Я торопливо задуваю свечу, и компания разражается аплодисментами.

– Что ты загадала? – громко интересуется Дана и многозначительно смотрит на Закари. – Или это уже сбылось?

– Никто не рассказывает свои желания, Дана, – резко одергивает ее Джей-Джей и поднимает свое пирожное. – За эту женщину, мою подругу, в которой больше глубины, любви и таланта, чем она когда-либо признается, не говоря уже о том, чтобы праздновать.

У меня в горле появляется комок. Черт бы тебя побрал, Джес.

Моя подруга улыбается, ее взгляд согревает.

– Но я думаю, что она заслужила праздник. С днем рождения, Роуэн. Люблю тебя, девочка.

Гости салютуют мне своими пирожными, и я качаю головой, прежде чем обнять Джей-Джей.

– Какая же ты классная.

– Счастливого двадцатишестилетия, детка.

Все приступают к поеданию угощения, и разговоры смолкают.

Дана плюхается на диван и громко произносит в относительной тишине:

– Итак, Закари, поздравляю с номинацией на «Оскар»! Лучший актер второго плана. Это круто.

Комната замирает, и все головы в ожидании поворачиваются к нему. Наблюдают. Разглядывают, потому что теперь у них появился повод это сделать.

– Ага, спасибо, – отвечает он. – Для меня большая честь быть номинированным. – Зак улыбается своей обезоруживающе обаятельной улыбкой. – Законы Калифорнии обязывают меня так говорить, но это правда.

Комната взрывается (слишком громким) смехом. Я думала, что на этом все закончится, но Дана открыла шлюз. Все гости решают, что теперь у них есть возможность засыпать Зака вопросами о «Безумной восьмерке», и он справляется с ними с привычной легкостью.

– Каково это – работать с Томом Хиддлстоном?

– Он один из лучших в своем деле.

– Как ты научился говорить со старомодным акцентом?

– Благодаря преподавателю по вокалу.

– Ты очень не похож на своего персонажа Феликса. Накладки?

– Нет, отличная команда визажистов.

– А с кем ты пойдешь на вручение премии «Оскар»? – подает голос Дана. – Мы ее знаем?

– Господи, – бормочу я и жду, что всех, как и меня, смутит такой личный вопрос, но гости ловят каждое слово Зака.

– Пока не уверен. – Он выжидает немного, а затем бросает на меня взгляд. Мое сердце чуть не уходит в пятки.

Нет, нет, нет…

– Может быть, со своей матерью, – наконец произносит Зак. – В конце концов, она подарила мне жизнь.

Эти слова вызывают одобрительный ропот и несколько возгласов «О, как это мило» от женской половины гостей. Я выдыхаю и бросаю взгляд на Джей-Джей.

– Ладно, пресс-конференция окончена, – командует она.

Вечер уже подходит к концу, когда я оказываюсь во внутреннем дворике и болтаю с гостями. Я замечаю Зака у костра. Большинство гостей вокруг него, те, кто стоит поближе, слушают с восхищением и гордостью, в то время как другие слоняются поблизости. Я вдвойне радуюсь, что мы запретили пользоваться телефонами, иначе Зака одолели бы любители селфи.

При виде меня Зак улыбается и выходит из круга мне навстречу.

– Тебя буквально пожирают взглядами, – замечаю я. – Как ты держишься?

– Нормально. Но мне требуется гораздо больше внимания, чтобы я смог назвать вечер успешным.

Я фыркаю от смеха и скрещиваю руки на груди. На мне черный топ с длинными рукавами, но ночь становится холодной. Зак тут же избавляется от своей черной легкой куртки от Тома Форда.

– Тебе необязательно…

Он накидывает ее мне на плечи.

– Слишком поздно.

Наши взгляды встречаются, и повисает гулкая тишина, в которой только я и устремленный на меня взгляд золотисто-зеленых глаз. Я отвожу взгляд и вижу, что у нас зрители.

– Все пялятся, – замечаю я. – Это странно. Тебе так не кажется?

– Да, – соглашается он. – Когда я перестану находить это странным, возможно, придет пора уходить из бизнеса. Кстати, об уходе, моя машина приедет через несколько часов.

– Поняла. Тебе нужно отдохнуть.

– Ага. Отдых перед полетом на Аляску. Для небольшого фильма, который я продюсирую. Нам бы не помешала любая помощь. – Он многозначительно поднимает брови. – Если бы я только знал кого-нибудь…

Ох, опять эта его ухмылка. Как секретное оружие. Каким-то образом ему удается выглядеть одновременно чертовски сексуальным и очаровательным.

– Вау, как тонко и завуалированно, – дразнюсь я. – Безупречно сыграно.

Он смеется.

– Я ак-тер.

Я закатываю глаза и игриво толкаю его.

– Иди приляг.

– Хорошая идея.

Зак направляется в заднюю часть дома, и меня внезапно охватывает паника. Это все? Интересно, вижу ли я его в последний раз? Никаких прощаний. Никакого «Вожделения». Ничего больше.

Я помогаю Джей-Джей раздать гостям телефоны, как только мы удостоверяемся, что они в состоянии благополучно добраться домой. Большинство из них все равно не стали садиться за руль и вызвали такси, но трое или четверо слишком часто прикладывались к спиртному, и им придется остаться на ночь.

Дана приходит пожелать спокойной ночи.

– Я собираюсь поехать домой с Эми и Брэндоном.

С днем рождения меня. Я слабо улыбаюсь этим несчастным, которые поздравляют меня и направляются на выход. Дана наклоняется ближе.

– Увидимся через неделю, начиная с воскресенья. CBS, восемь вечера по восточному времени, пять – по тихоокеанскому.

– О чем, черт возьми, она говорит? – спрашивает Джей-Джей, когда Дана выходит.

– Ни о чем. Несмешная шутка затянулась, – бурчу я.

– Милая куртка, – замечает Джей-Джей, дергая за рукав и приподнимая брови. – Новая?

– Да. Нравится?

– А тебе?

Я пропускаю этот язвительный комментарий мимо ушей. Потому что счастлива: у меня появился повод поговорить с Заком еще раз.

И это действительно всего единственный раз.

Остальные гости вечеринки расходятся, и Джей-Джей с Эдисоном тоже направляются к двери. Эдисон Вашингтон был разыгрывающим защитником Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе и возвышается над Джей-Джей на добрых два фута. Нежный гигант наклоняется со своей огромной высоты, чтобы поцеловать меня в щеку.

– Отличная вечеринка, Ро.

– Спасибо твоей женщине, – отвечаю я.

– Я насчитала троих бедолаг, которым нужно переночевать, – сообщает Джей-Джей. – Серена, Виктор и наш хороший приятель Эмиль, он уже храпит на твоем диване. Всех остальных проверила. О, за исключением особого гостя.

– Он хороший парень, этот Зак, – замечает Эдисон. – Думал, окажется придурком, но он… не такой.

Джей-Джей хлопает его по груди.

– Мой мужчина умеет подбирать слова.

– Спасибо тебе за все. – Я крепко обнимаю Джей-Джей. – Ты самая лучшая.

– С днем рождения, малышка, – говорит она, уткнувшись мне в плечо. – Ты заслуживаешь всего самого лучшего. Помни об этом.

Спорное утверждение, но я люблю свою подругу за такие слова. Когда они уходят, я оглядываюсь по сторонам. Ущерб минимален – в основном это стаканы и салфетки. Эмиль храпит на диване, но Виктора и Серены нигде не видно. Я заглядываю в комнату для гостей и, конечно же, вижу своих друзей, которые валяются в отключке на кровати.

– Черт. Это означает…

Я иду по коридору в свою спальню. Зак Батлер сидит на моей кровати, прислонившись к изголовью. Он указывает на антикварный телевизор в другом конце комнаты, который до сегодняшнего дня использовался в качестве стола.

– Идет только «Грей».

Я прислоняюсь к дверному косяку, скрестив руки на груди, и сдерживаю улыбку.

– А американский народ знает, какой ты грандиозный нахал?

– Это мой самый тщательно оберегаемый секрет. – Он одаривает меня печальной улыбкой. – Понимаю, как это выглядит. Я снова вторгаюсь в твое личное пространство. Кто-то может предположить, что я стремлюсь поставить личный рекорд.

– Кто-то может.

– В свою защиту скажу, что комната, которую ты мне выделила, занята.

– Уже заметила.

Я закрываю за собой дверь и сажусь на край кровати. Своей кровати, которая оккупирована мировой кинозвездой.

– Который сейчас час? – спрашивает он.

– Чуть больше часа ночи.

– Джеральд приедет через два часа. – Зак устало трет глаза. – Сможешь потерпеть меня?

– Буду стараться изо всех сил. – Я толкаю его в плечо. – Ты не против?

Он улыбается и пододвигается, освобождая мне место.

– Мне нравится, что тебе насрать на то, что у меня… как ты выразилась? Потрясающая работа.

Я сажусь, а Зак устраивается на животе и утыкается лицом в подушку, повернув ко мне голову.

– Ты все слышал, да? – спрашиваю я, мысленно прокручивая свой разговор с Даной и молясь о том, что не сказала ничего слишком… правдивого.

Зак кивает.

– Я не хотел подслушивать, но у этой девушки было много предположений о нас с тобой.

– Она не умеет не лезть не в свое дело и не хочет учиться.

– М-м. Итак, Роуэн.

– Итак, Зак.

– Мне понравились твои слова, что я должен пригласить на вручение «Оскара» маму. Я вообще не хочу идти, это прервет съемки фильма на Аляске, но и мой менеджер, и мой агент меня убьют, если я не прилечу.

– Тебя послушать, так это проблема вселенского масштаба.

Зак смеется.

– Разве нет? Вот же я засранец.

– Не-а, ты прав.

Он поднимает на меня взгляд, теплый и внимательный.

– Еще больше мне понравилась твоя фраза, что моя известность не стоит на первом месте, когда ты думаешь обо мне.

Я чувствую, как к щекам приливает тепло, и пытаюсь отвлечься.

– Ага, ну…

– Знаешь, что я почувствовал, когда услышал эти слова?

– Нет. Что?

– Счастье.

Я смотрю на свои руки, на противоположную стену, на пол… куда угодно, только не на него.

– Не пугайся ты так, – говорит Зак. – Меньше чем через два часа я отправлюсь в дикие места Аляски, чтобы сыграть в одном из самых жестоких сценариев, которые я когда-либо читал.

– О чем он? – интересуюсь я, благодарная за смену темы.

Зак переворачивается на спину и смотрит в потолок.

– О чувстве вины.

Я едва не вздрагиваю.

– А можно более конкретно?

– Фильм называется «Полуночные небеса» и рассказывает о парне из Аризоны. Он женат, у него двое маленьких детей. Он вез их домой с какой-то тренировки по футболу, но случилась авария, и мальчики погибли. Его жена винит его. Ну, это если вкратце. Он разводится, увольняется с работы и переезжает на Аляску.

– Для чего?

– Умереть, – отвечает Зак, не глядя на меня, его взгляд по-прежнему устремлен в потолок. – Его план состоит в том, чтобы в конце концов отправиться навстречу холоду и отдаться на волю стихии.

– Ох.

– Удручающе, да? Это будет самая трудная роль, которую мне доводилось сыграть, но мне нравится эта история. Общество не знает, что делать с по-настоящему тяжелым горем. Ну, не совсем. Это проект для тех, кто все еще застрял в нем, понимаешь?

– Как я понимаю, счастливого конца не будет? – спрашиваю я напряженным голосом.

– Двояко, – отвечает Зак. – Мне пришлось стать исполнительным продюсером, чтобы настоять на таком. – Он отрывает взгляд от потолка и смотрит на меня. – Я только наполовину шутил, говоря, что фильму нужны хорошие люди. Если ты передумаешь…

– Я подумаю об этом, – говорю я и удивляюсь, что говорю искренне.

– И на том спасибо. – Его губы расплываются в медленной, сонной улыбке, и он подавляет зевок. – Черт. Не могу держать глаза открытыми.

– Тебе нужно поспать.

– Не хочу. Не хочу заканчивать наш разговор.

Я хмурюсь, уставившись прямо перед собой на свой шкаф – антикварную вещь, которую купила на распродаже в Пасадене.

– Почему? – спрашиваю я наконец.

– Что «почему»? – бормочет Зак.

Я сжимаю скрещенные руки.

– Почему я?

Зачем тебе встреча в джакузи, зачем взял мой номер телефона и зачем пришел на мой день рождения?

– Потому что, Роуэн. Мне нравится, какой я рядом с тобой.

Глаза Зака закрыты; он не видит, как его слова на меня подействовали. Как они проникли мне в грудь и завладели сердцем. Как они в точности описали мои мысли о том, какая я, когда он рядом со мной. Я умирала с голоду, а общество Зака – все равно что съесть несколько кусочков самого вкусного блюда. Вкус жизни, какой бы она могла стать, если только…

Зак окончательно засыпает. Мне хочется продолжить наш разговор, но разбудить его не могу: он выглядит таким умиротворенным. Почему я согласилась рассмотреть вопрос об Аляске? Сюжет фильма скорее напоминает воплотившийся в жизнь мой ночной кошмар, но, возможно, в этом что-то есть. Что, если на Аляске есть нечто, чего я не найду здесь? Я бросаю взгляд на спящего Зака, и в голове звучит мысль: «Может быть, что-то, в чем я нуждаюсь».

И тут я замечаю, что на мне все еще его куртка. Я замерзла, и Зак дал мне ее, и ни мой разум, ни сердце не дрогнули от связи между этим жестом и тем, что убило Джоша много лет назад.

Но это случится. В конце концов.

Глаза наполняются слезами. Я крепко зажмуриваюсь, чтобы не расплакаться, и плотнее кутаюсь в куртку Зака, скрестив руки на груди. Я как будто держусь за что-то, что не могу удержать.

Глава 9

Закари

В КАРМАНЕ РАЗДАЕТСЯ звонок. Сильные мира сего – Джей-Джей – изволили разрешить мне оставить телефон при себе. Я вытаскиваю его и выключаю будильник. В комнате полумрак, Роуэн рядом со мной. Она заснула сидя, скрестив руки на груди, словно защищается от чего-то. Возможно, от меня. От нас. От возможностей.

«Нет никаких нас, – думаю я и тру лицо, чтобы проснуться. – Но есть “может быть”».

Я улыбаюсь в полумраке. Комната Роуэн аккуратная и наполнена произведениями искусства. Ничего необычного или знаменитого – просто эклектичная коллекция покрывал, принтов и декоративных принадлежностей ручной работы талантливых людей, о которых никто никогда не слышал. Самобытных, как Роуэн. У нее своя история, но я не уверен, что мне удастся ее услышать. Не так уж много раз можно предложить поехать на Аляску, не показавшись при этом идиотом. Я даже не знаю, почему буду разочарован, если она откажется. Мы провели всего несколько часов вместе, но рядом с ней я испытываю такое же чувство, как во время предложения интригующего сценария к фильму или сериалу. Когда знаю, что скажу «да», еще до того, как дослушаю до конца и пойму, что к чему.

Я бросаю взгляд на спящую Роуэн с ее блокнотами для рисования, острыми замечаниями и защитными стенами высотой в милю. Я не знаю эту девушку, но знаю точно: как бы меня ни тянуло к ней, реалии моей работы и драма моей жизни попросту сожрут ее. Мало кто выдержит такое пристальное внимание, которое окружает меня и моих близких. Иногда я и сам с трудом справляюсь. Ева тоже испытывала его на себе, и я думал, что это делало нас идеальной парой.

Много ли я знаю.

Моя улыбка исчезает, и я соскальзываю с кровати. Я заснул полностью одетым, за исключением куртки, в которую в данный момент кутается Роуэн. Одну из лучших. Облегченная модель от Тома Форда в черном цвете. Роуэн любит черный цвет. Единственный способ забрать куртку – разбудить девушку.

Не делай этого. Оставь ее и куртку в покое.

И все же… Я не могу уйти, не оставив дверь открытой. Не хочу заставлять Роуэн проходить через это, но могу оставить все как есть, на ее усмотрение.

Я беру с маленького письменного стола под окном листок бумаги и ручку. До рассвета еще несколько часов, а вокруг темный и густой лес. Домик надежно укрыт посреди деревьев, в нем царит покой и тишина. Никакого шума уличного движения, никаких сверкающих огней города, которые скрывают звезды, никаких роскошных просторных, но пустых комнат.

Я пишу записку и кладу ее на прикроватный столик. Роуэн шевелится, и я замираю. Но она зарывается поглубже в мою куртку, затем вздыхает и снова погружается в сон.

– С днем рождения, – шепчу я и выхожу.

Роуэн,

Великий Белый Север зовет, но я не могу уйти, не попросив еще раз поделиться с нами своими талантами в нашем маленьком проекте. Минусы: ужасные условия, стандартная зарплата, никаких льгот. Плюсы: нет насекомых, и я слышал, что можно увидеть северное сияние.

Второй ассистент Карла. Если заинтересует, позвони ей 213–555–9285. Скажи, что я предложил тебе работу (привилегии исполнительного продюсера). Если нет, то спасибо, что пригласила отпраздновать твой день рождения.

Твой Зак

* * *

– Позволь мне быть откровенным, – говорит мой агент Чейз Льюис по громкой связи. – Я тебя убью, если ты пропустишь вручение премии «Оскар».

– Зак, он прав, – вступает в разговор мой менеджер Сидни Гриффит. – Ты должен пойти. Твое отсутствие плохо воспримется прессой.

Сидни – представитель Голливуда старой закалки, который любит вести дела за бокалом сухого мартини и стейками с кровью в ресторане «Мортон». Чейз молод и пронырлив, и называет всех «шеф». Эти двое редко сходятся в каком-либо вопросе. И их солидарность сейчас – вынужденное исключение из правил, поскольку они вместе звонят из офиса Чейза в Беверли-Хиллз.

– Если ты выиграешь, – говорит Чейз, – а тебя не будет на вручении, это могут воспринять как пренебрежение. И в будущем Академия дважды подумает, прежде чем снова тебя номинировать. Это всего лишь политика, шеф.

Я вздыхаю и выглядываю из иллюминатора своего частного самолета. Сплошные облака и серость время от времени разрываются, и можно разглядеть бескрайнюю синеву Тихого океана. Я не большой поклонник частных авиакомпаний из-за чрезмерного загрязнения воздуха, но мне нельзя приземляться в аэропорту Анкориджа на обычном рейсовом самолете. Это привлечет слишком много внимания к съемкам фильма, который должен оставаться небольшим, камерным и как можно менее голливудским.

Неголливудским, за исключением моего личного ассистента Эндрю Чена, который, как он выразился, и помыслить не мог о том, чтобы бросить меня в дикой природе без его латте. По правде говоря, он слишком хорош в этом деле, а я, возможно, уже разучился без него обходиться.

– На момент вручения мы уже будем заканчивать съемки, да и я вряд ли выиграю, – сдаюсь я. – Феликс был более комедийным персонажем, а комедийные роли не выигрывают. Ты всегда мне так говоришь, Сид.

– Это всего на одни выходные, – отвечает мой менеджер, и я представляю, как он поглаживает свои внушительные усы. Он всегда так делает, когда пытается деликатно убедить меня в чем-то крайне для него важном. – И да, комедия редко побеждает, но ты играл комедийную и драматическую роль – выигрышное сочетание. Когда Феликс ушел из жизни, благодаря тебе вся страна поливала попкорн слезами. Включая твоего покорного слугу.

То, что моего персонажа застрелили задолго до конца фильма при попытке защитить главного гангстера Тома Хиддлстона, оказалось для меня выигрышным моментом. Я понятия не имел, что это станет фишкой фильма.

– Это была командная работа, – говорю я, понимая, что проиграл битву. – Все хорошо постарались.

– Уверен, что Гильдия киноактеров США это отметила, – подает голос Чейз. – Но мы говорим о Большом шоу. Ты должен быть там, Зак. – Пауза. – Это станет хорошей рекламой для твоего проекта на Аляске.

Мой агент разыгрывает свой главный козырь, и в его голосе проскальзывают осторожные нотки триумфа. Он знает, что «Полуночные небеса» много значат для меня, и крошечному фильму с мрачным сюжетом понадобится вся возможная помощь, независимо от того, сколько моих собственных денег я на это потрачу.

– Ладно. Прилечу в субботу и вернусь в понедельник.

– С золотой статуэткой в руке, – добавляет Сид, и его слова окрашивает победоносная улыбка. – Скажи своей подружке-публицисту…

– Кортни, Сид. Ее зовут Кортни, и она работает у нас уже шесть лет.

– Скажи Кортни, чтобы она немедленно уведомила Академию.

– Теперь перейдем к вопросу о том, с кем ты придешь, – деликатно вступает Чейз. – Ева?

– Нет, – отвечаю я и хватаюсь за подлокотник, потому что самолет попадает в воздушную яму. Я не упускаю из виду двойные вздохи облегчения.

– Есть кто-нибудь на примете? – интересуется Сид.

– Один пойду, – говорю я, и в этот момент в голове всплывает образ Роуэн Уолш и ее пронзительных голубых глаз. Я улыбаюсь про себя. – Предполагая, что вы двое будете уговаривать меня пойти, я уже позвал маму, но она отказалась.

Я последовал совету Роуэн и пригласил маму, но она сказала, что для нее там слишком много блеска и гламура. Меня это не удивило. Дайна Батлер с гордостью наблюдает за моими успехами и поддерживает меня, но, как она выразилась, «с безопасного расстояния».

– Что ж, это все упрощает, – говорит Сид.

– По многим фронтам, – бормочет Чейз. Он прокашливается, а затем бодро добавляет: – Увидимся через три недели, шеф.

Я вешаю трубку и прошу Эндрю подготовить команду к вручению премии «Оскар», благодарный за то, что могу передать эту часть хлопот другим. Мне нравится работа, а не все это блестящее дерьмо, которое к ней прилагается.

Я снова смотрю в окно, и легкая боль пронзает сердце. Ева тоже когда-то все это ненавидела. Но та ее версия мертва, и на смену ей пришла незнакомка, которая раньше смотрела на меня с любовью, а теперь с презрением. Как и в случае с «Вожделением», я использую эту боль. Направлю ее всю на «Полуночные небеса». Я не могу оценить всю глубину чувства утраты ребенка, не говоря уже о двух, но зато знаю, каково это – думать, что твоя жизнь пойдет по одному пути, а потом сворачивать в неизвестность и… чувствовать виноватым в первую очередь себя. За то, что отвел взгляд от дороги.

«Скандальная хроника». Выпуск от 27 февраля

Срочная новость: ЗАКАРИ БАТЛЕР замечен на уютной встрече с Таинственной Женщиной!!!

Сюжет закручивается, мои дорогие читатели. Благодаря неожиданному, но приятному повороту событий наш любимый голливудский сердцеед Закари Батлер оказался в центре интриг и поднял шум на Фабрике Грез. Успешный исполнитель главных ролей, известный тем, что полностью растворяется в своих ролях и очаровывает зрителей чрезмерным обаянием и харизмой, недавно был замечен в компрометирующей близости с таинственной новой леди.

На фотографиях, эксклюзивно полученных «Скандальной хроникой», Батлер запечатлен на тайном свидании с неизвестной блондинкой. Парочку застукали в, по всей видимости, интимный момент, когда Батлер накинул ей на плечи свою куртку, что вызвало слухи об истинной природе их отношений.

Но сюжет закручивается все больше и больше! Наши внутренние источники сообщают, что таинственная девушка не кто иная, как член съемочной группы последнего проекта Закари, только что завершившегося «Вожделения» – мини-сериала для HBO. Может ли эта встреча свидетельствовать о расцветающем романе или мы стали свидетелями проявления дружеских отношений? Мы можем строить различные теории, но посмотрите на фотографии (ниже) и решите сами.

Масла в огонь подливают слухи о недовольстве, которые уже распространяются среди приближенных к его бывше-настоящей пассии Еве Дин. Близкие друзья актрисы говорят, что она ужасно расстроена тем, что Закари, возможно, решил двигаться дальше и оставил их бурные отношения в прошлом.

Станет ли это событие последним гвоздем в крышку гроба истории любви Закари и Евы? Или они переживут шторм и станут сильнее, чем прежде? Следите за новостями!

Глава 10

Закари

СТОИТ МНЕ ВЫЙТИ ИЗ САМОЛЕТА, как меня пронизывает холод, и я плотнее кутаюсь в свою куртку из гортекса.

– Мы определенно больше не в Калифорнии.

– Можешь повторить это еще раз, – бормочет Эндрю, осторожно обходя лужу грязной жижи. Мой ассистент был создан для шикарных обедов в ресторанах и открытий галерей, а не для дикой природы и подледной рыбалки.

Ассистент режиссера – явно не Роуэн Уолш – отвозит нас и наш багаж на старом внедорожнике из Анкориджа на место съемок. Это три с половиной часа езды по извилистой проселочной дороге. Я смотрю на белоснежные просторы. Небо такое же белое, как и земля, – сюрреалистичный, ничем не запятнанный пейзаж, за исключением крошечного городка Гаконы, где проходят наши съемки.

Гакона расположена на берегу реки Коппер и представляет собой не что иное, как расположенные рядом рынок, таверну, ресторан и заправочную станцию. Идеально нам подходит. Немногочисленная команда собралась в таверне – простом помещении с деревянными балками и фонарями, дающими теплый желтый свет, что приятно контрастирует с окружающим холодом. Мой персонаж, Джейкоб Уэр, будет здесь работать, пока собирается с духом перед, как я называю, «последней прогулкой». Я здороваюсь с командой и знакомлюсь с Яном Миккельсеном, владельцем таверны и по умолчанию мэром города.

Он приветствует меня крепким рукопожатием и протягивает кружку пива.

– Я как раз говорил вашей команде, что эта картина – второе по значимости событие в наших краях.

– Второе?

Ян дергает бородатым подбородком в сторону деревянного окна.

– Сразу за горами, на востоке, находится Чисана. Какой-то маньяк из континентальных штатов некоторое время назад устроил там что-то вроде лагеря пыток для подростков. Пресса начала вынюхивать, но потом богатые родители одного из парней прикрыли это дело. – Он улыбается мне сквозь свою спутанную с проседью бороду. – Это очень полезно для бизнеса.

Мне трудно представить, что здесь вообще бывает много народу, учитывая, насколько пустынно вокруг, но я улыбаюсь и поднимаю свое пиво.

– Мы благодарны вам за то, что терпите нас.

В течение следующей недели режиссер и сценарист Роджер Таунсенд проводит с нами репетиции в заброшенном самолетном ангаре, который одновременно является главным центром съемок. Актерский состав у нас небольшой, всего около двенадцати человек, но и это количество плюс команда для Гаконы перебор. Пришлось арендовать целый отель в соседнем Гленналлене, маленьком городке в двадцати минутах езды от нас. Моя напарница – Мэрилин Вега, актриса театра и кино, которая в ноябре успешно прошла прослушивание, и сейчас она так же хороша, как и тогда. Она играет Мэг, дочь владельца таверны, с которой Джейкоб подружился и, в конце концов, переспал. Мэг – последний бастион против плана Джейкоба свести счеты с жизнью. Ее необузданные эмоции даже во время репетиций делают этот фильм приземленным и реальным.

Весь актерский состав настолько хорош, что мы заканчиваем репетиции на несколько дней раньше запланированного, и Роджер приступает к съемкам. Эндрю нечего делать, поэтому я отправляю его в Анкоридж отдохнуть в отеле со спа-салоном и сауной.

Мы здесь уже неделю, и я погружен в себя. Может быть, дело в бесконечном белоснежном пейзаже и пронизывающем ледяном ветре, который сметает все на своем пути, но я никогда не чувствовал такой связи с персонажем. Холод, одиночество, чувство вины разъедают Джейкоба изнутри, как раковая опухоль. Я посреди бесплодной пустыни горя своего персонажа, один.

В те вечера, когда у нас нет съемок, я смотрю один из трех каналов в замызганном гостиничном номере в Гленналлене, полностью оторванный от родного мира. А благодаря молчащему телефону изоляция получается еще полнее. Ева не звонила и не писала, а Роуэн исчезла с радаров с самого дня рождения.

– Да будет так, – бормочу я, ни к кому не обращаясь.

Я хотел заняться этим проектом, чтобы начать все с чистого листа. Чтобы оплакать то, как сложилась моя жизнь, и избавиться от чувства вины за развал отношений с Евой. Связь с другой женщиной сразу же после разрыва никогда не входила в мои планы. И это не унимает легкую непонятную боль в сердце, но я просто воспользуюсь и ею тоже.

* * *

– Стоп! Снято. То, что надо.

Я прислоняюсь к стене каморки таверны, которую превратили в комнату моего персонажа. Тут стоит односпальная кровать, единственная прикроватная тумбочка с единственной лампой – единственным источником света. Деревянные стены не позволяют холоду проникать внутрь, из-за чего в комнате быстро становится душно. Мэрилин, моя коллега по фильму, вытирает слезы с глаз, и мы обмениваемся сочувственными взглядами. Сцена была жестокой, а теперь нужно все повторить с ее ракурса.

Роджер хлопает меня по плечу.

– Мэрилин просто золото, согласись? А ты… чертовски великолепен.

Я слегка улыбаюсь.

– Напомни мне, зачем я на это подписался?

– Потому что тебе это нравится, – говорит он и возвращается к съемочной группе, чтобы подготовиться к следующему кадру.

Он прав, но, черт возьми… Я дрожу, и не только от холода. Моим заледеневшим пальцам необходимо обхватить что-нибудь теплое. На периферии маячит ассистентка.

– Можно мне кофе, пожалуйста?

Меньше чем через минуту она сует мне в руку горячую кружку.

– Спасибо, я… – Слова застывают на губах, и на секунду мне кажется, что эмоциональная перегрузка из-за фильма вызвала у меня галлюцинации. – Роуэн?..

Она вся укутана от холода, но по-прежнему в черном. Ее светлые волосы выбиваются из-под черной вязаной шапки и рассыпаются по плечам золотистыми локонами. При желтом освещении ее глаза кажутся еще более голубыми, когда она смотрит на меня и нерешительно кусает губы. Она подобна прекрасному миражу среди уныния и холода. Все мрачные размышления о чистой грифельной доске и о том, как я полностью обнажу душу, испаряются благодаря теплу возможности.

– Что ты здесь делаешь?

– Работаю, – отвечает она. – И возвращаю твою куртку. Ты оставил ее у меня дома.

– Неблизкий путь, чтобы вернуть парню куртку, – тихо замечаю я и не упускаю, как розовые от холода щеки краснеют еще больше. – Когда ты приехала?

– Два дня назад, – говорит Роуэн, пока мимо нас снует съемочная группа. – Приступила к работе вчера.

– Я даже не… Я хочу сказать, что не видел тебя. – Я делаю глоток кофе, чтобы больше не заикаться.

– Ты был занят. Я тоже. В основном слежу, чтобы работали генераторы и не замерзали кабели. Господи, когда ты сказал, что тут холодно и безрадостно, то не шутил.

Я ухмыляюсь, немного расслабляясь. Это легко в ее присутствии.

– Итак, Роуэн.

Она скрещивает руки на груди и одаривает меня ухмылкой, о которой я скучал больше, чем думал.

– Итак, Закари.

– Раз уж ты проделал весь этот путь только для того, чтобы вернуть мою куртку…

– И для работы, – вставляет она и выгибает бровь. – Оплачивать счета и все такое.

– Верно. Ты остановилась в отеле Гленналлена?

– Разумеется.

– Тогда ты знаешь, что примерно в квартале отсюда есть довольно приличный ресторан. «Косатка».

– Видела.

Ее голос звучит непринужденно, но губы приоткрыты, и я могу поклясться, что услышал, как у нее перехватило дыхание. Не то чтобы я ее осуждаю. Сам пытаюсь сохранять спокойствие, но мое сердце бьется слишком быстро.

– Итак, я хотел бы пригласить тебя сегодня вечером на ужин в «Косатку». В качестве благодарности за то, что вернула мою любимую куртку.

Во взгляде Роуэн пробегает тень, как от плохого воспоминания, которое я вижу, но не могу разобрать. Секунду она борется с собой, но затем берет себя в руки.

– Я бы поела.

– Леди и джентльмены, она бы поела! – поддразниваю я и смеюсь, когда она хлопает меня по руке. – Отлично. И да. Это свидание.

Роуэн снова бросает на меня косой взгляд, но снова не возражает.

Это свидание.

Глава 11

Роуэн

– ТЫ УВЕРЕНА? – спрашивает Джей-Джей. Мы в моей студии в Западном Голливуде, она лежит на животе на кровати рядом с открытым чемоданом.

– Это работа, – говорю я, бросая в сумку все черные свитера, которые у меня есть (четыре).

– Чушь собачья. – Джей-Джей садится. – У тебя есть из каких съемок выбирать. Ты летишь на Аляску ради него.

Я выпускаю из рук последний свитер.

– Нет. Не совсем так. Но… Возможно.

– Возможно? – Джей-Джей выгибает бровь. – У нас прогресс до «возможно». Большой шаг.

– Разве это плохо? Разве не ты вечно уговариваешь меня перестать водиться с неудачниками?

– Да, а Зак Батлер – полная противоположность неудачнику.

– Так в чем проблема на этот раз?

– Не знаю, – негромко говорит Джей-Джей. – Мне кажется, что слишком много всего происходит. И внезапно. Я не думаю, что ты справилась со своим горем по поводу Джоша. Такое чувство, что ты… кому-то что-то доказываешь.

Я едва не вздрагиваю от того, насколько Джей-Джей близка к истине. Но что, черт возьми, я могу поделать? Боль от того, что я позволила Джошу погибнуть, никогда не утихнет, и я никогда не избавлюсь от чувства вины. Это все жалкие попытки. Мнимый билет на свободу. Невозможно. Но…

– Я пытаюсь, Джей-Джей. Пытаюсь что-то изменить. Может быть, из этого ничего и не выйдет. Вероятно, из этого ничего не выйдет, но на лучшее я сейчас не способна.

Подруга на мгновение замолкает, а затем встает с кровати и обнимает меня.

– И за это я тобой горжусь. – Она отстраняется и смотрит на меня на расстоянии вытянутых рук. – Я просто беспокоюсь, что у тебя внутри по-прежнему хаос. И, если ты не разберешься с ним, милая, он разберется с тобой.

Когда Закари Батлер приглашает меня на ужин, у меня в голове всплывает тот разговор с Джей-Джей недельной давности. Я тупо смотрю на Зака. Застарелый страх, вина и сожаление говорят мне, что я не заслуживаю даже этого. Ужина с хорошим парнем. Но хоть раз в жизни я даю отпор подобным мыслям.

– Я бы поела.

Это самый неромантичный ответ за всю историю свиданий, но позже тем же вечером, когда я вернулась в свой обшарпанный отель, приняла душ и переоделась, в мою дверь стучит Зак.

– Привет, – здороваюсь я.

Единственное слово, которое могу из себя выдавить при виде высокой, по-настоящему красивой фигуры, загораживающей дверной проем. Для роли он отрастил небольшую бородку, волосы тоже стали длиннее. На нем ботинки, куртка и джинсы – практичные, но очень стильные. Он как самый элегантный лесоруб в мире.

Он прекрасен.

На мне же единственный не черный наряд, который я взяла с собой: джинсы, ботинки и толстый свитер под дутой курткой. Ничего кричаще сексуального, но карие глаза Зака, кажется, упиваются мной.

– Ты выглядишь…

– Огромной? – заканчиваю я за него и прокашливаюсь. – Надеюсь, в том заведении нет дресс-кода.

Он ухмыляется.

– Думаю, нам ничего не грозит. Эй, ты всего через два номера от меня, – замечает он, когда я выхожу за ним в коридор. Пол устлан ковролином, а под потолком мерцают люминесцентные лампы. По пути на улицу Зак кивает на дверь с номером три. – Это мой. Мы соседи.

– Ты забронировал президентский люкс? – спрашиваю я, когда мы направляемся из тесного вестибюля в ночь. Сейчас только восемь часов, а солнце зашло еще два часа назад.

– У меня самый близкий к лифтам номер, – отвечает Зак.

– Преимущества для боссов.

– Не знаю, есть ли в этом какие-то преимущества. В номере между нами живет горец, по-видимому, на постоянной основе. И, судя по всему, днем он спит, а ночью тренируется бросать всякую тяжелую хрень.

– Я его слышала, – говорю я. – Профессионал в боулинге?

– Ставлю на тяжелоатлета-любителя.

Мы выходим на холод и переходим улицу, направляясь к единственному в Гленналлене ресторану. Если не считать длинной полированной барной стойки в одном конце, «Косатка» – это старый семейный ресторан с тусклым освещением и сильно пропахший рыбой. Мы с Заком садимся друг напротив друга в обитой тканью кабинке. Из окна видна расчищенная от сугробов автостоянка и ночь, которая кажется еще чернее и непроглядней, чем дома. Здесь всего несколько посетителей, и никто из них не обращает на Зака никакого внимания. Либо они привыкли к присутствию съемочной команды, либо знаменитости их не впечатляют. Или и то, и другое.

Мы озвучиваем заказ официантке, которая забирает наши меню и лишает меня возможности прятаться. Зак пристально смотрит на меня своими карими глазами, и я начинаю задаваться вопросом, не была ли это плохая идея.

– Итак, этот фильм, боже мой, – начинаю я. – По сравнению с ним «Вожделение» выглядит как романтическая комедия. Почему ты решился на подобное испытание?

Зак пожимает плечами:

– Мне нравится искусство. Это вызов. Брать чужие слова и прогонять их через собственный опыт. Кроме того, полезно выплескивать тяжелые эмоции. Моя версия терапии.

– Ты не изображаешь чувства? Они настоящие?

– Настоящие, – говорит он, кивая. – Эта роль пропитана болью, виной и сожалением. Думаю, они живут в каждом из нас. Накапливаются в течение жизни.

Мне ли не знать.

– Разве это не страшно? Так глубоко в них погружаться.

– Да, – честно отвечает Зак. – Но оно того стоит. Не только ради фильма, но и ради себя. Когда съемки заканчиваются, я чувствую себя лучше. Чище.

Я киваю и делаю глоток воды. Чувствую на себе его взгляд и смотрю на него.

– Что?

– Ты проделала весь этот путь сюда не для того, чтобы говорить со мной о методах актерского мастерства.

Я приподнимаю бровь.

– Откуда тебе знать? Может, и так.

Может быть, мне тоже нужно узнать, как очиститься.

Зак улыбается.

– Ладно, я знаю, что ты любишь играть жестко, когда дело касается нас, так что облегчу тебе задачу. – Он кладет руки на стол и наклоняется ко мне. – Я искренне рад, что ты здесь.

Наши моменты…

С моих губ едва не срывается колкое замечание о том, что я здесь, возможно, не только из-за него, но кого я обманываю? Все дело в нем.

Я делаю глубокий вдох.

– Я тоже.

От его улыбки у меня перехватывает дыхание.

– Видишь? Все не так уж плохо, правда?

– Да, ну… – Я прокашливаюсь. – Раз уж мы решили быть честными, и прежде чем мы… Я имею в виду, до того, как все…

– Станет серьезнее?

– Чувствую, что должна объясниться.

Выражение лица Зака становится серьезным.

– Ладно.

Я кручу свой стакан с водой.

– У меня был… тяжелый период, когда я была младше, и это в некотором роде выбило меня из колеи.

Мягко сказано.

Официантка возвращается с двумя бутылками пива.

– Я слушаю, – говорит Зак, когда она уходит. Его взгляд открытый, Зак ждет. Готов выслушать.

Я отпиваю для храбрости глоток пива.

– Я хотела создавать костюмы для Голливуда. Это всегда было моей мечтой. Но… Случилось несчастье, и я так и не смогла к этому вернуться. Я работаю ассистентом, чтобы, так сказать, вращаться в любимой сфере. – Я перевожу дыхание. – И на самом деле я не завожу отношений. Или, скорее, не знаю, как строить отношения.

Вот. Рассказать немного правды не так уж и страшно. Нет необходимости погружаться в пучину смерти Джоша, хотя какая-то часть меня об этом отчаянно просит. Я встречаюсь взглядом с Заком, который смотрит на меня пристально, но нежно.

– Так или иначе, – продолжаю я, – на твой вопрос, зачем я прилетела… Ответа я не знаю. Не хочу показаться самонадеянной, но почти уверена, что испорчу все, что бы ни произошло… здесь. – Я неопределенно указываю на пространство между нами. – И последнее, чего я хочу – это ставить под удар твою работу. Или быть отвлекающим фактором.

Зак на мгновение замолкает, и его взгляд становится невероятно нежным.

– Во-первых, спасибо тебе за эти слова. Во-вторых, ты меня не отвлекаешь, Роуэн, и уж точно не ведешь себя самонадеянно.

Вот черт.

Я понятия не имею, что с этим делать, как и с теплом в его взгляде. Но внезапно Заком овладевает какая-то мысль, и выражение лица темнеет от чего-то, похожего на гнев.

– Возможно, я перегибаю палку, так что не стесняйся послать меня на хрен, но то плохое, что с тобой случилось… Мы не об этом говорили тогда в джакузи несколько недель назад? Какой-то мерзавец с гнусными намерениями?..

– Нет, – отвечаю я, и его беспокойство почти вытягивает из меня правду. Я чуть было не рассказываю ему. Чуть не выплескиваю всю правду наружу, зная, что, начав, уже не смогу остановиться. Шлюзы откроются, и Заку придется поднимать меня с пола этого ресторана, пока я буду оплакивать своего погибшего парня.

Классический прием на первом свидании.

К счастью или к несчастью, официантка выбирает именно этот момент, чтобы принести наши бургеры. Зак все еще смотрит на меня.

– Нет, дело не в этом, и со мной все в порядке, – говорю я и кладу салфетку на колени. – Пожалуйста, ешь. А то остынет.

Я впиваюсь в свой бургер, и Зак делает то же самое. Но я не могу игнорировать тепло на душе при мысли о том, что он злился на мнимого мерзавца из моего прошлого.

– Могу я задать вопрос? – спрашивает он через минуту.

– У нас очередной раунд вопросов, как в джакузи?

– Этот этап мы уже прошли. Сейчас вопрос первого свидания.

Я с ухмылкой закатываю глаза.

– Не наглей.

– В тебе нет ни капли романтики? – усмехается он.

– Это и есть твой вопрос?

– Нет. Мой вопрос в другом. Как ты думаешь, вернешься еще к костюмам?

Улыбка сползает с моего лица.

– Не знаю. У меня такое ощущение, что эта мечта принадлежала другой жизни.

– Было бы жаль, Роуэн. Хоть я и видел всего несколько набросков, но они невероятно талантливы.

Во мне вскидывают голову старые инстинкты протестовать, отрицать и спорить. Но рядом с Закари Батлером невозможно притворяться и быть кем-то, кроме себя самой.

– Спасибо. Это… приятно слышать. – Я прокашливаюсь. – Моя очередь.

– Ты хочешь задать мне вопрос первого свидания? – интересуется Зак, ухмыляясь.

Да. Почему ты такой до невозможности хороший?

Но, прежде чем я успеваю сказать хоть слово, раздается звонок его телефона, который лежит на столе возле тарелки. Зак переворачивает его, смотрит на имя и морщится. Как только он отключает звонок, телефон снова вибрирует. И снова. И снова. На этот раз сообщения.

– Черт бы тебя побрал, Ева, – бормочет он и засовывает телефон в карман куртки. – Несколько недель молчала. – Он мрачно улыбается. – Я почти привык к тишине.

– Может быть, мне следует спросить о ней? – медленно произношу я. – Я не настаиваю, но все же… что между вами происходит?

– Не знаю. Я не знаю, зачем она звонит и чего хочет.

Я обмакиваю картофель фри в небольшую лужицу кетчупа.

– Чего ты хочешь?

Зак вздыхает и отодвигает тарелку.

– Я хочу, чтобы это дерьмо поскорее закончилось. Довольно тяжко оплакивать то, что, как ты думал, должно было стать твоей жизнью. А без окончательного разрыва тяжелее вдвойне.

Это спорный вопрос. Джош исчез из моей жизни в мгновение ока, а я не знаю, что значит «жить дальше». Но спорить не собираюсь.

Телефон Зака снова звонит, на этот раз с мелодией. Из кармана его куртки доносится песня Тейлор Свифт «You Need to Calm Down».

– Это мой публицист. Наверное, стоит… – Он нажимает на кнопку. – Привет, Кортни. Что на этот раз я сделал не так?

Я наблюдаю, как Зак слушает, и в это время его лицо вытягивается, а брови сходятся на переносице.

– Черт. Хорошо, да, пришли ссылку. Спасибо.

Он вешает трубку и смотрит в телефон, пока не приходит сообщение. Он нажимает на кнопку, и я вижу запись в блоге. Зак прокручивает страницу, пока не доходит до фотографии, и тогда напряженное выражение почти исчезает с его лица.

– Не хочешь поделиться? – прошу я.

Он поднимает взгляд.

– Похоже, кто-то на твоей вечеринке все-таки оставил с собой свой мобильный телефон.

Зак протягивает мне телефон, чтобы я могла прочитать статью из «Скандальной хроники». «Скандальная хроника» – это голливудский блог, который ведет какой-то аноним или анонимы. Наша собственная леди Уислдаун[7], у которой, похоже, миллион связей и источников. Я стараюсь никогда не читать этот мусор, и вот теперь приходится.

Закари Батлер был застигнут в «интимный момент» с таинственной девушкой, которой оказалась я. Я прокручиваю страницу вниз и вижу фотографии Зака, который стоит спиной к камере, но все равно узнаваем, и набрасывает мне на плечи свою куртку от Тома Форда. Всего шесть фотографий: мы разговариваем, улыбаемся, и последняя…

– Черт.

На последнем снимке я смотрю на Зака снизу вверх, искренне улыбаюсь и упиваюсь его взглядом, как будто в мире больше никого нет.

– Это Дана, – рычу я, возвращая ему телефон. – Дана сделала эти фотографии и продала их. – От унижения у меня горят щеки. – Прости, Зак. Я даже не знаю, что сказать. Я подавлена. Не говоря уже о крахе моей карьеры. Меня больше никогда не возьмут на работу.

– Эй, все в порядке, – успокаивает Зак, тепло улыбаясь. – Нет никакого краха. Каждый продюсер в Лос-Анджелесе уже видел подобное дерьмо, и им все равно. В любом случае, ты слишком хорошо справляешься со своей работой.

Я прищуриваюсь, глядя на него.

– Почему ты такой спокойный? Вероятно, именно поэтому Ева тебе названивает. Ты приехал сюда работать, а приходится теперь иметь дело с очередной драмой.

– Я знал, на что подписываюсь, когда пришел на твою вечеринку, – говорит Зак, и на его лице появляется все то же нежное выражение, а в карих глазах искрится озорство. – И, кроме того, оно того стоило.

– Как? – требовательно спрашиваю я. – Как это может того стоить?

Он поворачивает телефон, чтобы показать мне фотографию, на которой я смотрю на него снизу вверх, как влюбленная дурочка.

– О боже мой. – Я отталкиваю его руку. – Это не… Это всего лишь один момент…

Его сочные губы растягиваются в довольной улыбке, пока он продолжает разглядывать фотографию.

– Согласен. Это момент.

– Черт побери…

– Эй, не смущайся, – говорит Зак, убирая телефон. – Если бы камера была направлена на меня, они бы все увидели, что я смотрю на тебя точно так же.

Воздух между нами, кажется, накаляется, и мое сердце бьется быстрее, чем нужно. Я прокашливаюсь.

– Я не смотрела, как… не важно. Просто вверх. Ты ужасно высокий.

Он ухмыляется и с самодовольным и торжествующим видом берет свой бургер.

– Конечно. Так и было.

Я бросаю в него картошкой фри.

– Ой, заткнись.

* * *

После ужина Закари оплачивает счет, и мы возвращаемся в холодную, темную ночь.

– Черт, посмотри на небо, – говорю я, забывая о своих попытках казаться разумной. У меня перехватывает дыхание от благоговения. – Никогда не видела столько звезд.

Зак поднимает глаза, и какое-то время мы оба просто наблюдаем, как над нами извивается Млечный Путь: миллионы звезд, разбросанных по бескрайней черноте, словно россыпь бриллиантов.

– В Лос-Анджелесе такого никогда не увидишь, – замечает он. – Слишком много городских огней пытаются конкурировать со звездами. Но с подобной красотой конкурировать невозможно. Не здесь.

То, что его так же сильно поражает увиденное, разрушает где-то внутри еще одну стену. Я хочу повернуться и посмотреть на него, но слишком боюсь того, что может случиться. Возможно, поцелуя. И что потом?

Потом ты влюбишься…

Как раз в этот момент одна звезда – один бриллиант – срывается с черного бархатного купола и серебряной дугой устремляется вниз, а затем вспыхивает фейерверком.

– Ты видел?..

Я поворачиваюсь как раз в тот момент, когда Закари отводит взгляд от неба и теперь смотрит только на меня.

– Вижу, – говорит он, на морозе его дыхание вырывается белым облаком. – Красиво.

Наступает оглушительная тишина, в которой весь остальной мир замирает. Я слышу лишь как колотится в груди мое сердце, а затем Зак приближается ко мне.

– Роуэн.

– Д-да?

– Спасибо, что проделала весь этот путь.

Его ладони скользят по моей талии, а затем он притягивает меня к себе, наклоняя голову. Красивые полные губы приближаются к моим. У меня мелькает шальная мысль, что я этого не переживу, но за ней следует другая: мне все равно.

– Закари!

Звук – женский голос – пронзает нас насквозь, и мы отпрыгиваем друг от друга. Господи, Ева здесь. Она увидела фотографии и проделала долгий путь на Аляску только для того, чтобы с ним разобраться…

Но нет, это вторая ассистентка, Карла.

– Вот ты где, слава богу! – Закутанная с головы до ног, она подбегает к нам, с ее губ срываются клубы белого пара. – Очень извиняюсь, что прерываю, но у нас проблема. Ты нужен в Гаконе.

Зак вздыхает.

– Да, конечно. Скоро буду. – Он поворачивается ко мне с извиняющимся видом, но в темных глазах горит желание.

– Привилегии работы продюсером, – невозмутимо повторяю я.

– Напомни мне никогда больше не соглашаться. – Он тяжело вздыхает. – Ну… Тогда увидимся позже?

Я понимаю, что он имеет в виду. Позже. В моей комнате. Я киваю, так как его ждут. Карла нетерпеливо переминается с ноги на ногу.

– Ага. Твоя куртка по-прежнему у меня.

Между нами повисает многозначительное молчание, а затем Зака поглощает темнота. Но когда я возвращаюсь в свою комнату, часы тянутся так долго, что мне уже с трудом удается держать глаза открытыми. Я утопаю в водовороте сомнений, пока в час ночи меня не будит эсэмэска.

Зак. Прости, генератор сломался. Не можем продолжить, пока не починим. Ты, наверное, спишь, и я очень надеюсь, что не разбудил тебя сообщением. Пишу, так как мне неприятно, что нас прервали.

Я печатаю ответ.

Роуэн. Все в порядке. Таков шоу-бизнес.

Прикусываю губу, ожидая, когда появятся точки набора сообщения. Он все еще хочет ко мне прийти? В такое время это точно про секс. Может быть, большего ему и не надо. Черт, я больше ничего не знаю.

От Зака приходит новое сообщение.

Зак. Не в порядке. Мне понравилось наше свидание. Твои глаза в свете звезд… Это был момент. Не обсуждается.

У меня слегка дрожат пальцы, пока я набираю ответ.

Роуэн. Если ты настаиваешь.

Зак. Рад, что мы пришли к соглашению. Ты всего через две двери от меня, но уже поздно. Если я сейчас приду… это будет не очень романтично.

Я практически вижу его мальчишескую улыбку, и с моих губ срывается тихий смешок. Похоже на радость.

Роуэн. А говорят, рыцарство вымерло.

Зак. Не в мою смену. Увидимся завтра, Роуэн.

Роуэн. Спокойной ночи, Зак.

* * *

– Планы изменились. – Автор сценария, который также выполняет функции оператора в небольшой постановке, протягивает мне новый лист бумаги.

Я быстро просматриваю его, и с моих губ срывается тихое «О». На холодном воздухе Аляски моим щекам вдруг становится жарко.

Сцену, которую должны были снимать сегодня утром, заменили на ту, в которой Мэг, дочь владельца таверны, и Джейкоб, персонаж Закари, наконец-то ссорятся из-за его планов совершить долгую прогулку в царство холода и снега. Мэг влюбилась в Джейкоба, что взаимно (хотя он не может этого признать), и отказывается отпускать его. Она знает, что горе сжирает его заживо и соблазняет возможностью очищения.

Короче говоря, сегодня Закари собирается изображать секс с другой женщиной.

Я проверяю свои чувства на предмет какой-либо ревности и обнаруживаю, что ее нет. Это его работа. А наблюдение за тем, как он избавляется от чувства вины и сожаления, еще больше волнует мое тяжелое сердце, которое жаждет того же самого.

Команда готовится, а Закари держится на расстоянии. Или, может быть, это я стараюсь дать ему как можно больше пространства в крошечном помещении. Режиссер командует начинать, и я с благоговением наблюдаю, как милый, внимательный Закари, которого я знаю, растворяется в своем персонаже. Его красивое лицо омрачается горем и преследующими воспоминаниями о погибших детях.

Мэрилин Вега, актриса, играющая Мэг, обвивает руками его шею и заставляет посмотреть на нее.

– Останься, – шепчет она, покрывая поцелуями его шею, подбородок. – Останься со мной.

Останься на этой земле, вот что она на самом деле говорит ему. Зак-Джейкоб сначала сопротивляется, но потом наконец позволяет себе прильнуть к ее губам в поцелуе. Снова и снова команда снимает этот поцелуй, эту капитуляцию. У меня одновременно с актрисой невольно приоткрываются губы, а воображение рисует, каково это – оказаться на ее месте, каков Зак может быть на вкус…

– Снято!

Я так сильно вздрагиваю, что на меня косится звукооператор. Появляется координатор постельных сцен. Между ней, Заком и Мэг происходит короткая дискуссия. Затем съемки продолжаются. На этот раз поцелуй становится все более страстным, пока Джейкоб не разворачивает Мэг, не задирает ей юбку и не овладевает ею сзади. Симуляция выглядит абсолютно реальной, и я не могу оторвать от них глаз. Пока я завороженно наблюдаю за происходящим, каждую мою клеточку пронизывает тепло. Ревность к возможности Джейкоба излить свою боль смешивается с горячим желанием к Закари, который показывает мне, на что он способен.

Сцена душераздирающая, эмоциональная и наверняка принесет обоим актерам множество наград. Когда все заканчивается, актеры расходятся по своим углам, умываются, пьют воду, одеваются потеплее, словно происходит обратная метаморфоза: из почти обнаженных и диких они превращаются в укутанных и дружелюбных. Мэрилин и Зак обнимаются, их близость исчезает, уступая место непринужденному общению коллег. Они пьют кофе и вместе с режиссером отсматривают кадры, анализируя сцену трагедии и спасения, как будто это футбольный матч, который, возможно, нуждается в доработке перед большой игрой.

Я здесь не нужна, поэтому выхожу из маленького домика и захожу за угол, чтобы охладиться. Меня со всех сторон окружают зеленые деревья, обрамленные белым. Прямо как в моем собственном домике возле Лос-Анджелеса, если бы там выпал снег. Поднявшийся ветер и ледяной воздух начинают холодить лицо, но я по-прежнему чувствую, как в венах бурлит разгоряченная кровь.

Я делаю несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, и собираюсь вернуться в дом, когда слышу хруст шагов по снегу. Появляется Закари. Все черты Джейкоба он оставил на съемочной площадке, как будто это два разных человека. Он кутается от холода в куртку и шапочку, которые каким-то образом придают ему привлекательный и в то же время брутальный вид.

– Прости, – говорит он, и изо рта у него вырываются белые клубы пара. – В смысле я… Не знаю, как сказать, но…

Я ошеломленно смотрю на него. Он извиняется. Как будто изменил мне.

– Это было невероятно, – выпаливаю я.

Он неуверенно моргает.

– Ладно. В каком смысле… именно?

Я начинаю смеяться над его мальчишеской реакцией, но при воспоминании о толчках его бедер, о том, как пальцы сжимали плоть, как двигалось тело… В этом не было ничего мальчишеского. Я качаю головой и подхожу ближе.

– Во всех. То, как ты раскрыл его боль, как выставил все происходящее страшным, но одновременно душераздирающим и необходимым, и таким… таким…

Слова затихают, когда я осознаю, что обеими руками хватаю Закари за пальто и притягиваю к себе. Он опускает взгляд на мои руки, и на его губах появляется улыбка. Но когда он снова смотрит на меня, его глаза темнеют.

– Ты не расстроена?

– Нет. – Я безотчетно приподнимаю подбородок. Мой рот жаждет его губы. – Это твоя работа.

Закари поднимает ладони, чтобы коснуться моих щек. На нем теплые перчатки, но этого недостаточно. Мне нужен жар. Мне нужна его кожа. Нужны его губы…

– Роуэн. – Мое имя паром срывается с его губ. – Спасибо.

– За что? – Я крепко прижимаю его к себе, но мне все недостаточно.

– За то, что ты такая… со мной.

Его слова только начинают проникать в сердце, когда Зак преодолевает последнее расстояние между нами и целует меня.

Глава 12

Закари

РОУЭН С ГОТОВНОСТЬЮ приоткрывает губы. Жадно. Я все еще шокирован тем, что она не разозлилась из-за сексуальной сцены; слишком привык к истерикам Евы по этому поводу. Но мысли о Еве и обо всей этой гребаной планете улетучиваются, когда Роуэн углубляет наш поцелуй. Такой страстный, что вскипает кровь. Она хочет меня, и я знаю, что именно настоящего меня, а не выдуманный образ из фильмов или телепередач. Ее желание чистое, а мое желание, которое я испытывал к ней с самого первого вечера в джакузи, наконец-то вырывается на свободу.

Роуэн под моим напором оказывается прижатой к грубой стене дома, но не сопротивляется. Она целиком поглощена поцелуем, танцем наших языков, жадным, влажным, страстным… Она льнет ко мне так же крепко, как я прижимаюсь к ней, будто мы оба пытаемся растопить мешающую нам громоздкую одежду, чтобы добраться до кожи… Внезапно единственным моим желанием остается оказаться обнаженным рядом с этой девушкой. Овладеть ею жестко, заставить ее почувствовать себя желанной, а после этого обнять и снова обладать ею. Обладать чем-то настоящим…

Роуэн издает звук, похожий на вздох, как будто ее поражает какая-то мысль. Она отстраняется, упираясь мне в грудь своими маленькими ладошками, на которых в такой холод нет перчаток. Ее щеки горят, губы припухшие от моих поцелуев, подбородок красный от колючей редкой бородки, которую я отрастил специально для этой роли. А глаза Роуэн… Потрясающие, ясные голубые глаза с темно-синим ободком блестят от желания, но в то же время и от чего-то, похожего на страх.

– Зак… – выдыхает она. – Я… я должна рассказать тебе…

– Рассказать мне что? – спрашиваю я, пытаясь совладать с прерывистым дыханием. Роуэн колеблется, вся ее обычная непреклонная уверенность испарилась. У нее как будто вот-вот начнется паническая атака. Ее губы вздрагивают, но с них не срывается ни звука.

– Эй, все в порядке. – Я беру ее ладони в свои, чтобы согреть. – Давай сходим куда-нибудь и поговорим…

– Зак? – Буквально из воздуха материализуется мой ассистент Эндрю, который должен был находиться в Анкоридже. Он выглядит виноватым и тоже слегка напуганным. – Извини, но я не смог дозвониться до тебя по телефону. Это срочно.

– Господи, прости меня. Одну минуту, – говорю я Роуэн и подхожу к Эндрю. – Что такое?

– Ева, – тихим голосом сообщает он. – Она здесь.

– Она здесь? – выпаливаю я, слова будто звенят, а потом растворяются в холодном утреннем воздухе. Я бросаю взгляд на Роуэн, которая стоит, прислонившись к стене и обхватив себя руками. – Какого хрена, Эндрю?

– Она в Анкоридже.

– Ты ее видел?

Он кивает.

– Она вызвала меня к себе в отель. Сказала, что ей нужно с тобой поговорить. Это «вопрос жизни и смерти». Она очень расстроена.

– Держу пари, так оно и есть, – ворчу я. – Если я не соглашусь, она заявится сюда… – Во мне поднимается ярость и что-то близкое к настоящей ненависти. – Черт. Черт!

Я возвращаюсь к Роуэн, мои щеки горят от унижения и гнева.

– Черт побери, я поверить не могу, что должен это сказать, но…

– Ева здесь, – заканчивает за меня Роуэн, с трудом сглатывая и выглядя так, словно пытается сохранить самообладание. – Я слышала.

– Мне ужасно жаль, но нужно добраться до Анкориджа и отослать ее отсюда. Если этого не сделать, она явится сюда и испортит все съемки.

– Понимаю, – произносит Роуэн. – Все в порядке. Ты должен идти. Так, наверное… – Она стискивает зубы. – В любом случае, так, наверное, будет лучше.

Проклятье, она уязвлена. Ей больно. Ради меня она опустила свои стены, и теперь я собираюсь уйти. К своей бывшей. Роуэн имеет полное право меня ненавидеть. Я тоже в некотором роде себя ненавижу.

– Не знаю, что сказать, – говорю я ей. – Ситуация просто отстойная, но…

– Все в порядке. – Она бросает взгляд на Эндрю, который стоит на некотором расстоянии и ждет меня. – Я замерзла. Пойду внутрь.

Она направляется в дом, но останавливается, ее взгляд устремлен в землю.

– Прости, Зак. Мне очень жаль.

– Что, почему? Во всем этом нет твоей вины. Давай поговорим позже, хорошо? Когда я вернусь.

Жалкая попытка собрать осколки того хорошего, что я только что разбил вдребезги. В моем голосе слышится отчаяние. Роуэн бросает на меня полный боли взгляд, который я не могу полностью понять, а затем уходит прочь по снегу.

* * *

Отель в Анкоридже – это пятизвездочное заведение, потому что, конечно, как же иначе. Ева скорее умрет, чем остановится в месте попроще. Моя ярость клокотала всю дорогу. Ярость на нее за то, что она прилетела на Аляску из-за дурацкой желтой прессы. Ярость на себя за то, что не делаю и не говорю того, что нужно сделать или сказать, чтобы все это закончилось.

– Она приехала сюда инкогнито, – сообщает мне Эндрю. – Говорит, что не хочет устраивать сцен.

– Пока что, – с горечью произношу я, когда сотрудники отеля ведут меня через боковую дверь. Персонал заставили подписать соглашения о неразглашении, предоставленные местным адвокатом, которого Эндрю уже ловко нанял, чтобы уладить этот беспорядок.

У двери гостиничного номера Евы (поправлюсь – ее номера люкс) я делаю несколько глубоких и ровных вдохов, чтобы не взорваться при первом же взгляде на нее. Я стучу по дубовому полотну.

– Войдите, – раздается тихий, полный слез ответ.

Ева сидит на диване и кажется хрупкой на фоне городского пейзажа и далеких гор, открывающихся из панорамных окон. На ней черная куртка Burberry и черные спортивные штаны с названием бренда и фирменной клеткой по швам. Ее волосы собраны в неряшливый пучок, никакой косметики, глаза красные от слез.

Мое сердце, все еще хранящее каждую минуту наших совместных лет, хочет смягчиться по отношению к ней, но я уже не раз видел это шоу и знаю, чем оно заканчивается: она что-нибудь в меня швырнет или ударит, а потом заявит, что это я довел ее до потери контроля. Я подхожу и встаю перед ней, скрестив руки на груди.

– Не хочешь присесть? – Ева указывает на мягкий диван напротив себя.

– Не хочу.

Она отшатывается от моего резкого тона. Мелочь, а приятно.

– Знаю, – говорит она. – Меня не должно здесь быть.

– Это правда, черт побери.

– Просто… Я увидела статью в «Скандальной хронике», а ты не отвечал на мои звонки и сообщения… – Ее глаза наполняются слезами, но она пытается успокоиться.

Я стискиваю зубы.

– Какого хрена тебе нужно, Ева?

– Это не то, что ты думаешь. Если тебе нравится эта девушка…

– Я не собираюсь обсуждать ее с тобой.

– Нет, нет, все в порядке, – быстро произносит Ева. – Дело не в ней. Просто… – Она снова начинает плакать, на этот раз слезы льются рекой. – Не мог бы ты сесть, пожалуйста. Я не могу с тобой разговаривать, пока ты стоишь надо мной, такой злой…

– У меня есть полное право быть таким злым, – отвечаю я. – Я завершаю проект, который много для меня значит, и эта драма мне ни к чему. То, что ты здесь, настоящее безумие.

– Прошу тебя, Зак, – шепчет Ева. – Дай мне всего пять минут.

Я противлюсь еще мгновение, но она смотрит на меня снизу вверх, ее голубые глаза затуманены, и в них нет обычного злобного блеска.

Я сажусь.

– Пять минут.

– Спасибо. – Ее улыбка полна тепла и благодарности. Ева выглядит так же, как в самом начале отношений, до того, как слава «Дара божьего» превратила ее в незнакомку. – Я здесь, потому что… если еще не слишком поздно… а я понимаю, что это возможно. Я здесь не для того, чтобы вмешиваться в твои отношения с той девушкой, клянусь.

Нервная болтовня Евы резко контрастирует с ее обычным едким сарказмом и сильно сбивает с толку. Мне приходится напоминать себе, что это всего лишь игра по-настоящему талантливой актрисы.

– Переходи к делу.

Она тяжело вздыхает.

– Я здесь, чтобы попросить об одолжении.

– Об одолжении? – С моих губ срывается резкий, недоверчивый смешок. – Ты, должно быть, шутишь.

– Послушай, я знаю, что последние несколько месяцев выдались для нас тяжелыми.

– Месяцев? Может быть, лет?

Ева с трудом сглатывает.

– Но я должна быть с тобой откровенной. У меня не очень хорошо идут дела. В профессиональном плане.

В моем голосе ни капли тепла.

– Жаль это слышать.

Ева снова начинает плакать.

– Мне действительно тяжело, понимаешь, Зак? Но если бы ты смог найти в себе силы выслушать меня, как в старые добрые времена, без такой ненависти?..

Я вздыхаю и наклоняюсь вперед, потирая ладонями лицо.

– Ладно. Хорошо, я слушаю.

– Спасибо. – Она прерывисто вздыхает. – У меня не было работы со времен съемок в том отвратительном фильме ужасов в прошлом году, и я согласилась на него только потому, что мне больше ничего не предлагали. Работы становится все меньше, как и денег. После «Дара божьего» я думала, что все будет иначе. Для тебя так и случилось. И это здорово, – быстро добавляет она. – Я очень рада твоему успеху. А теперь у тебя на носу вручение «Оскара», и я уверена, что ты выиграешь.

– Тогда, в Лос-Анджелесе по телефону ты говорила совсем другое, – напоминаю я. – Тогда я искал «возможность стать объектом всеобщего внимания и обожания».

– Так и должно быть. И первое, и второе. Ты этого заслуживаешь.

Ее улыбка кажется обезоруживающе знакомой. Она принадлежит прежней Еве, девушке, которая обычно прижималась щекой к моему плечу, пока мы смотрели фильмы в нашей дерьмовой квартирке. Которая раньше смотрела на меня с любовью, и каждое ее действие обещало нам будущее…

– В «Полуночных небесах» для тебя роли нет, – говорю я. – Фильм уже почти…

– Я здесь не поэтому, – перебивает она и расправляет плечи. – Я здесь, чтобы спросить, не возьмешь ли ты меня с собой на вручение премии «Оскар».

Я глупо моргаю и откидываюсь на спинку дивана.

– Что ты сейчас сказала?

– Просто как друзья, – быстро добавляет она. – Мне нужна известность, Зак. Мне нужно попасть на красную дорожку, чтобы папарацци, фотографы и весь Голливуд смотрели на меня. Чтобы напомнить им о том, кто я такая и на что способна. – По ее щекам течет свежая порция слез, но Ева быстро вытирает их. – Я увидела твои фотографии с той другой девушкой и испугалась, что ты пригласишь ее. И, возможно, так оно и есть. Может быть, я опоздала, но попытаться стоило.

Я вздыхаю.

– Ева…

– Она очень хорошенькая, – добавляет она, неуверенно улыбаясь. – Ты… Пойдешь с ней?

Я думаю о том, как Роуэн посмотрела на меня после нашего поцелуя. Потрясенно и испуганно. И я не смог понять причину. Как будто что-то пошло не так еще до того, как я испортил этот прекрасный момент своими проблемами. Тот идеальный поцелуй…

Или она опустила ради тебя свои стены, и буквально в следующую секунду ты побежал к своей бывшей.

– Мы говорим не о ней, – напоминаю я Еве. – И не имеет значения, пригласил я ее или нет. Я не могу пойти с тобой. Не могу.

– Почему нет?

Я смотрю на нее и качаю головой.

– Почему нет? Как насчет того, что мы не вместе? Как насчет того, что ты уже месяц встречаешься с Лорэном Моро?

– Он просто друг…

– Или как насчет того факта, что, по странному совпадению, до сегодняшнего дня ты вела себя так, словно на дух меня не переносишь. А теперь хочешь получить бесплатный билет на церемонию вручения «Оскара»?

– Пожалуйста, Зак, – прерывисто произносит Ева, беря меня за руки. – Это всего лишь на один вечер…

Я уклоняюсь от ее прикосновения, встаю и начинаю мерить шагами пространство перед окнами.

– Я не могу, Ева. Для меня это плохо. Это плохо для нас, потому что нас быть не должно, раз и навсегда.

Ева спешит присоединиться ко мне.

– Тебе не нужно беспокоиться о прессе. Мы можем представить это как дружеское примирение. Дружба, рожденная из прошлого романа. Ты же знаешь, как сильно они любили нас вместе…

Она кладет ладонь на мою руку, и я отшатываюсь.

– Ты каждый раз так делаешь, – тихо говорю я. – Пытаешься втянуть меня обратно, и я, как последний идиот, ведусь на это. Потому что знаешь, как сильно я хотел… – Я прикусываю язык, чтобы сдержать слова. – Не могу, Ева. Я больше так не могу. Прости.

Я направляюсь к двери, подальше от ее умоляющих глаз и всхлипываний.

– Пожалуйста, Зак. Пожалуйста…

Ее боль словно ножом пронзает мне сердце, и часть меня отчаянно хочет вернуться, утешить ее и сделать все, о чем бы она ни попросила. Не потому, что у нас есть будущее, а из-за того, что у нас было в прошлом. Но чувственное воспоминание о поцелуе Роуэн все еще на моих губах. Ощущение ее рук, притягивающих меня к себе, как будто она хотела забраться внутрь и спрятаться во мне от всего мира. И осознание, как сильно я хочу быть для нее тем, кто ей нужен…

– Прощай, Ева, – говорю я и закрываю между нами дверь.

«Чертовски хладнокровный», – с болью думаю я, но не знаю, что еще можно сделать. На кону мой фильм и все, что у меня могло бы сложиться с Роуэн.

Выйдя на улицу, я сажусь в ожидающую машину. Эндрю бросает на меня любопытный взгляд.

– Все улажено, – говорю я.

Машина отправляется в обратную трехчасовую поездку в Гленналлен. Телефон разрывается от звонков от моего агента, публициста… Статья из «Скандальной хроники», без сомнения, облетела весь Интернет. Я выключаю телефон и смотрю на дорогу, которая ведет меня к Роуэн, к моему шансу спасти наши зарождающиеся отношения, хотя что-то подсказывает мне, что уже слишком поздно.

Глава 13

Роуэн

ГЛАВНЫЙ В СПИСКЕ моих звонков парень, может, и уехал из города, чтобы встретиться в Анкоридже со своей бывшей, однако до конца дня мне еще предстоит поработать. Слава богу. Я делаю все, что просит главный ассистент. Съемки подходят к концу, и остается где-то один или два дня, потому я бегаю по поручениям, помогаю с оборудованием и стараюсь чем-то занять себя, чтобы мысли о Закари не мучили меня каждую минуту.

Это не работает.

Его поцелуй был больше, чем просто поцелуй. Мне казалось, что он каким-то образом затронул каждую частичку моего существа, как изнутри, так и снаружи. Прикосновение Зака к моим губам было чем-то бо льшим, чем просто проявлением желания (хотя этого было предостаточно). Во мне умирало нечто фундаментально важное, а поцелуй Зака вернул меня к жизни. Дал столь необходимую поддержку, чтобы я могла жить, а не просто существовать, показал, какой могла бы стать моя жизнь, если бы только… И тут на меня с мощью шаровой молнии обрушилось чувство вины, разбив этот прекрасный момент вдребезги еще до того, как его попыталась разрушить Ева.

Несколько часов спустя с работой на сегодня покончено. Главный механик подбрасывает меня из Гаконы до Гленналлена. В своем гостиничном номере я сижу на краю кровати и стараюсь глубоко дышать. Такое чувство, будто чья-то рука проникла мне в грудь и сжимает легкие. Выдавливает возбуждение, желание – и… удовольствие? – от поцелуя Зака, заменяет старой навязчивой мыслью, что я не заслуживаю никаких удовольствий.

Я иду в ванную и ополаскиваю лицо холодной водой. В отражении на меня смотрит девушка с затравленным взглядом. Щеки розовеют при воспоминании о том, как Зак обнимал меня, как прижимал к стене, как сильно нуждался во мне и желал меня…

Я тоже его хотела. И у меня должна быть возможность встречаться с ним, наслаждаться нашим прекрасным моментом, но я не могу.

Десять лет. Почему даже спустя десять лет все так плохо?

Ответ приходит голосом Джей-Джей. Потому что ты еще не разобралась со своим прошлым.

Я глубоко дышу, чтобы успокоиться, и нечто, очень похожее на приступ паники, ускользает и прячется где-то рядом. Как дикий зверь, готовый наброситься при малейшей провокации. На лежащем на кровати телефоне высвечивается уведомление о пропущенном звонке. Джей-Джей. Секундой позже приходит сообщение.

Джей-Джей. Уверена, ты уже в курсе той статьи. Это глупо, но я подумала, что ты должна быть готова. Чертова Дана! Я знаю, что это она. Пожалуйста, позвони мне и дай знать, что с тобой все в порядке и ничто из этого не испортит тебе поездку на Аляску.

Я смотрю на сообщение. Если что и портит мою поездку, так это я сама. Неудача, от которой я не могу избавиться. Ошибка, которая убила Джоша, и я не могу извлечь из нее урок или «подготовиться к следующему разу получше», потому что у Джоша не будет следующего раза. Люди, которые облажались так же сильно, как я, не получают таких призов, как Зак Батлер.

– Возможно, это вообще не важно, – бормочу я себе под нос. Зак продолжает бегать к Еве на каждый ее зов. Он тоже застрял в своем прошлом.

Вопреки здравому смыслу или, будем честны, чтобы наказать себя, я открываю приложение, известное как «Твиттер». Долго искать не приходится: кто бы ни стоял за «Скандальной хроникой», их статья стала очень популярной. В самом начале фотография, на которой я смотрю на Зака щенячьими глазами. Я не читаю статью, а вместо этого отправляюсь прямиком в преисподнюю: в комментарии. И они не разочаровывают.

ZBGirl23. Если бы я знала, что Закари Батлеру нравятся нормальные простые люди, я бы побрила ноги и надела платье.

Миссис Дэйзи Батлер. Он отказался от Евы Дин ради нее???

overthemoon. Ищу кого-нибудь, кто будет так же смотреть на меня, как эта незнакомка смотрит на Зака Батлера.

Джина. Но… но… она такая обычная.

Zachbutler4va2001. Шлюха.

Я выхожу из приложения и закрываю глаза. На меня снова накатывает паника, и я задохнусь, если останусь в этой комнате. Хватаю куртку и выхожу из отеля. Единственный ресторан в городе – тот, где у нас с Заком было наше первое свидание, но я обхожу столики и направляюсь прямиком к бару.

– Чистый виски, пожалуйста, – говорю я бармену.

Уже наступила ночь, холодная и черная, но еще нет и шести. Заведение почти пустое. В баре, через три места от меня, сидит всего один посетитель. Горец. Парень, который, кажется, живет в гостиничном номере между мной и Заком. На нем джинсы, ботинки и клетчатая рубашка, обтягивающая мышцы рук и живот. У него длинная и неухоженная темная борода и еще более длинные волосы, которые выбиваются из-под грязной бело-зеленой бейсболки.

Он бросает на меня оценивающий взгляд и подносит бутылку пива к губам. Я быстро отворачиваюсь, но уже слишком поздно.

– Я уже тебя видел. Ты с фильмом? – спрашивает он странным говором.

Я делаю маленький глоток виски. На вкус напоминает бензин и выжигает все остатки сладкого, чистого вкуса Зака.

– Да, – отвечаю я. – Из съемочной группы.

– Ты слишком хорошенькая для группы. А я-то думал, ты старлетка.

– Ты ошибся. – Обычная девчонка из страны нормальных людей. Я бросаю взгляд на парня. И шлюха.

Горец берет свое пиво и пересаживается на соседний со мной стул.

– Я Риггс, – представляется он и протягивает руку.

Словно на автомате, по заложенной много лет назад программе, которую невозможно отменить, я вкладываю свою маленькую ладонь в его большую.

– Роуэн.

Он улыбается и делает глоток пива, не сводя с меня глаз.

– Приятно познакомиться, Роуэн.

* * *

Мы с Риггсом проводим необходимый час, болтая абсолютно ни о чем, прежде чем я соглашаюсь вернуться в отель. В его комнату. Потому что старая травматическая программа запущена, и я не могу ее отключить. Могу только следовать ей.

Ригс включает свет, и я вижу, что обстановка в его комнате такая же, как в моей, только тут определенно живет горец. Помимо всякого хлама в виде грязной одежды, пивных бутылок и контейнеров из-под еды, в углу валяется груда ржавых труб. Однажды мы с Закари размышляли об источнике громких звуков, доносившихся из комнаты Риггса. Тайна раскрыта.

– Я занимаюсь ремонтом этого заведения, – поясняет он, когда я вхожу внутрь и закрываю за нами дверь. Он кивает на кучу, нетвердо держась на ногах. – Зима выдалась холоднее обычного. Много труб замерзло.

Вот так я и умру. Горец, отель, свинцовая труба.

– Мне нужно в ванную… – выдавливаю я.

– Конечно, конечно, – говорит он, и я чувствую его ладонь на своей спине, тяжелую и сильную. Его пальцы легко могли бы обхватить мою шею. Он мог бы раздавить меня своим весом, окажись я под ним. Неизбежно. Я не знаю, есть ли у него «гнусные намерения», но не узнаю об этом, пока не станет слишком поздно.

Из-за плеча доносится кислое пивное дыхание Риггса.

– Буду ждать.

Я спешу в ванную, закрываю и запираю дверь, а затем хватаюсь за края раковины, пожелтевшей и усеянной волосами из бороды. Делаю глубокие вдохи. Девушка в зеркале выглядит больной, а ее глаза остекленели от ужаса.

– Что ты делаешь? – шепчу я.

У нее нет ответа, по крайней мере, в словах. Но в глубине души тихий, одинокий голосок подсказывает мне, что с Заком все еще не слишком поздно. Еще остался шанс добиться чего-то большего, что бы между нами ни происходило.

– Как? – бормочу я, и на глаза наворачиваются слезы.

Риггс кричит из комнаты:

– Ты что, уснула? А ну-ка поторопись.

Я не знаю, как исправить свою жизнь, но знаю, что точно не хочу провести в этом гостиничном номере еще хоть одну гребаную секунду.

Медленно открываю дверь. Риггс развалился голый на кровати. Вялый член лежит у него на бедре, а на губах похабная улыбка. Выжидающая.

– Почему бы тебе не подойти и не прикоснуться к нему своим сладким ротиком?

– Пожалуй, пас, – говорю я и направляюсь прямиком к двери.

– Эй, что?..

Я выхожу из номера и закрываю за собой дверь еще до того, как Риггс успевает сесть. Раздается проклятие и глухой удар. Он пьян и упал, но, возможно, пойдет за мной.

Моя комната в нескольких шагах, но я бегу. Сердце бешено колотится, а потом практически выпрыгивает из груди. Закари Батлер стоит в коридоре перед моей дверью. Мы оба замираем, а затем его взгляд скользит от меня к комнате, из которой я только что вышла. Когда он складывает два и два, выражение его лица меняется… Красивое, притягательное лицо, которое ничего не может утаить, которое обнажает каждую его мысль и эмоцию. Это и приносит ему успех и награды, а еще является частью присущей ему доброты. На его лице мучительная смесь из предательства, сожаления и отвращения. Что-то внутри меня умирает.

– Ты в порядке? – тихо спрашивает он.

Я судорожно киваю. Губы шевелятся, но не издают ни звука. В коридоре воцаряется тишина; Риггс, вероятно – и я на это надеюсь – отключился.

Закари кивает, затем проходит мимо меня. Он идет в свою комнату, отпирает дверь и заходит внутрь.

Я остаюсь наедине со звуком закрывающейся между нами двери; звуком, который преследует меня во снах, в моих мечтах о том, что могло бы быть.

* * *

Неделю спустя я сижу в своем домике в лесу. Кроме сообщения Джей-Джей о том, что я жива, я больше ни с кем не разговаривала и ни по какой причине не выходила из дома. Даже с дивана практически не вставала. Этим вечером я лежу, свернувшись калачиком и обхватив подушку, и смотрю телевизор. Идет предпремьерный показ вручения премии «Оскар», звезды прогуливаются по красной дорожке.

Закари тоже там, выглядит потрясающе в черном смокинге, но без улыбки. Он выглядит так, словно не улыбался целый год или забыл, как это делается. За его руку держится Ева Дин и машет толпе, выглядя при этом потрясающе в светлом платье, украшенном драгоценными камнями.

Ее улыбки хватает на них обоих.

Глава 14

Закари

ВСПЫШКИ безжалостны. За более чем десять лет я должен был привыкнуть к свету, способному вызвать приступ эпилепсии, но позже у меня будет сильно болеть голова. Это часть моей работы, и я автоматически перехожу в режим красной дорожки, позируя так, чтобы это не выглядело, будто я позирую. Я смотрю в объективы как можно большего количества фотографов, чтобы обеспечить хорошие снимки, и подчиняюсь их громким командам смотреть налево, направо и прямо.

Ева сжимает мою руку на сгибе локтя, впиваясь ногтями в шелк смокинга.

– Следи за лицом, – цедит она сквозь зубы. Она овладела искусством язвить в мой адрес, не переставая улыбаться. – Ты выглядишь так, словно у тебя дизентерия.

Я игнорирую ее, хотя она права; моему рекламному агенту придется потом оправдывать мой суровый вид, но мне все равно.

Какое колоссальное дерьмовое шоу.

Я закончил «Полуночные небеса» и направился прямиком в наш огромный дом в Лос-Анджелесе, где сообщил Еве, что поведу ее на церемонию награждения. Она была в восторге, но продюсерам «Оскара» пришлось в последнюю минуту перераспределять места, и вся моя команда пришла в бешенство. Обычно я стараюсь не устраивать такого бардака, но обнаружил, что меня многое перестало волновать с тех пор, как я увидел Роуэн, выходящую из гостиничного номера другого мужчины.

«Я ничуть не лучше», – думаю я, позируя с Евой для бесконечного потока фотографов. С какими бы демонами ни сражалась Роуэн, у меня они тоже есть. Каждый раз бегу прямиком к Еве при малейшем намеке на то, что она стала прежней.

«Гребаное сердце, – думаю я под бесконечными вспышками камер. – Не знаю, куда его деть».

Ева заняла нашу главную спальню, а я – одну из пяти гостевых, и мы оба договорились, что после вручения «Оскара» обсудим раздел имущества. У нее нет денег на содержание дома, поэтому мы решили его продать.

Но сначала этот вечер. На протяжении четырех дней дом был забит дизайнерами, стилистами и визажистами, которые спешили создать для Евы «единый образ». Им это удалось – она прекрасна. Как бокал шампанского: стройная, светлые волосы собраны на затылке, платье усыпано бледно-желтыми кристаллами.

Ева была безумно благодарна, мила и очаровательна… вплоть до того момента, как час назад мы сели в лимузин. Теперь поверженная женщина из Анкориджа исчезла, и ее место заняла версия «знаменитости», которая тщательно следит за помадой на губах и готовится ко всеобщему вниманию.

Ее пальцы сильнее впиваются в мою руку.

– Улыбнись, ради бога, – бормочет она. – Неужели все так ужасно?

– Зак! Зак! – кричат папарацци. – Только вы! Один Зак! Ева, милая, вы не возражаете?

Улыбка Евы застывает, но она отходит в сторону, чтобы меня могли сфотографировать одного. Когда натиск спадает, я возвращаюсь к ее мертвой хватке на своем предплечье.

– Уверена, тебе понравилось, – шипит она, когда мы направляемся в театр «Долби».

Я опускаю на нее взгляд, пока мы присоединяемся к толпе кинематографистов, актеров, режиссеров и продюсеров.

– Ты сейчас серьезно, черт побери? – шиплю я в ответ. – Я это делаю ради тебя.

– Верно, – отвечает она, но ее улыбка сияющая и фальшивая, а глаза холодны как лед. – Только ради меня, а вовсе не ради этой золотой статуэтки. Не вешай мне лапшу на уши, Зак.

Кинотеатр гудит, будто наэлектризованный от болтовни разодетой в пух и прах голливудской элиты. День «Оскара» – это как Рождество и Новый год, а для номинантов еще и день рождения в одном флаконе. Я должен бы купаться во всем происходящем и напитываться атмосферой, но вместо этого Ева обвивается вокруг моей руки, как пиявка, высасывая радость вечера.

Поплачь, Батлер. Тебе некого винить, кроме самого себя.

Я стискиваю зубы и выдерживаю сотню коротких разговоров и поздравлений с номинацией, пока мы продвигаемся к своим местам в первом ряду. Мартин Скорсезе пожимает мне руку:

– Нам нужно поговорить.

Когда мы наконец садимся, Ева рядом со мной практически трясется от ярости.

«Что на этот раз?» – гадаю я, наблюдая, как съемочные группы сворачивают кабель и убирают огромную съемочную площадку, которая выглядит элегантно и стильно. В моей голове всплывает сцена из «Феррис Бьюллер берет выходной»: стервозная сестра Ферриса в кабинете директора, где ее встречает его секретарша. «Привет, Джинни, что на этот раз тебя беспокоит?»

Я сдерживаю смешок, но плечи трясутся, когда я представляю, что будет, если спросить об этом Еву.

– Что смешного? – шипит она. – Ты невозможен! Марти был совсем рядом. Он собирается пригласить тебя в свой следующий проект, а ты даже словом не обмолвился обо мне.

– А что я должен был сделать? – шепчу я в ответ, и смех улетучивается. – Сказать ему, что мы два в одном? Я не твой агент.

– Я не нуждаюсь в благотворительности, Зак, но ты мог бы меня представить.

– Он тебя знает, Ева, – устало говорю я. – Мы встречались на его последней премьере.

– Он встречается с тысячей человек за день, – говорит Ева краем рта, обводя взглядом ряды. Она расплывается в улыбке и машет кому-то рукой. Может быть, кому-то из знакомых. А может, и никому.

Я вздыхаю. Поделом мне за то, что вляпался в то же самое старое дерьмо. Если Марти присмотрел для меня роль «доверчивого придурка», то он не ошибся адресом.

Наконец ведущий сообщает зрительному залу, что прямой эфир начнется через пять минут. Секунды отсчитываются, а затем под бурные аплодисменты на сцену выходит Джимми Киммел. Чтобы шоу было как можно короче, первая награда – за лучшую мужскую роль второго плана – вручается еще до того, как стихает смех во время монолога Джимми.

Прошлогодний победитель, Роберт Дауни-младший, выходит на сцену с конвертом в руке. С конвертом, в котором может быть мое имя, а может и не быть. Меня не должно это волновать, но все же волнует. Как иначе? Это и есть вершина. Главный танец, как сказал бы Сид.

Пока на большом экране крутят фрагменты из фильмов, номинированных на лучшую мужскую роль второго плана, оператор приседает в проходе, направив объектив на меня. Ева внезапно начинает играть роль поддерживающей подруги: она держит меня за руку, прижимается плечом к плечу, ее лицо сияет идеальным сочетанием гордости и любви.

Думаю, следует вручить ей награду за игру на этом вечере. Она была бы счастлива, ну а я выигрывать не собираюсь.

– И «Оскар» достанется… – Эр-Ди-Джей открывает конверт. – Закари Батлер, «Безумная восьмерка»!

Черт побери, я выиграл.

Весь театр взрывается аплодисментами. Этот звук вторит волнам шока, пробегающим по моему телу. Может, моя личная жизнь и в полном дерьме, но я только что получил «Оскар». Благодарность вытесняет шок, и мне удается подняться на ноги. Ева, плача крокодильими слезами радости, встает рядом со мной, хватает меня за лицо и целует в щеку. Я быстро вырываюсь, потому что за нами может наблюдать Роуэн, но потом вспоминаю, что Роуэн переспала с кем-то другим после того, как я бросил ее ради Евы.

А потом у меня вообще не остается времени на мысли.

Я поднимаюсь по лестнице. Эр-Ди-Джей обнимает меня и поздравляет, а затем вручает «Оскар», который весит больше, чем я себе представлял. Глупо вкладывать слишком много средств в награды, носящие исключительно субъективный характер, но у меня возникает ощущение, что вся проделанная мной работа заключена в золотой статуэтке. От этого она еще тяжелее. Я оглядываю зрителей, и сердце наполняется радостью, когда я вижу, что они аплодируют мне стоя.

– Ладно, вау, – говорю я в микрофон. – Это невероятная честь, но я знаю, что аплодисменты заслуживает Феликс, а не я, и Феликса не было бы без невероятного творчества Джорджа Ганна. Спасибо тебе, Джордж.

Раздается еще больше аплодисментов, и я отчаянно пытаюсь придумать что-нибудь от чистого сердца и не выставить себя дураком перед всем миром.

– Э-э, я не подготовил речь. Очевидно, правда? Так что будет экспромт. – Я тяжело вздыхаю, сжимая статуэтку обеими руками у основания и примерно посередине, чтобы она не выскользнула из моих вспотевших ладоней. – Мне хотелось бы поблагодарить нашего невероятного режиссера Майка Петерсена, наших продюсеров, моего агента Чейза, менеджера Сида, всю мою команду и остальных невероятных номинантов в этой категории, чья игра стала причиной того, что я ничего не подготовил. И, конечно, спасибо Академии за эту невероятную честь. Я часто говорю «невероятно». Знаю, я тоже заметил.

Это вызывает смех, который позволяет мне перевести дыхание.

– Съемочной группе «Безумной восьмерки» и актерскому составу… – Я ищу в толпе их лица, но вижу море улыбок и красный огонек камеры, напоминающий о том, что за мной наблюдают миллионы людей. – Я хочу поблагодарить актеров, с которыми мне посчастливилось работать: Тома, Марго, Марка, Джейми, Педро, Дэйва и Флоренс. Спасибо вам за то, что каждый день, приходя на работу, у меня складывалось ощущение, словно я провожу его с семьей. Люблю вас всех. – Я смотрю в камеру. – Моя настоящая семья: мама, папа, мой брат Джереми… Я очень сильно вас люблю, ребята. Это для вас.

Музыка становится громче, как и аплодисменты, и молодая женщина в блестящем черном платье уводит нас с Эр-Ди-Джеем за кулисы. Мы с ним коротко беседуем о том, насколько все это сюрреалистично. Кто-то протягивает мне бокал шампанского, меня фотографируют, а затем я спешу по «Аллее победителей» в комнату для прессы в соседнем отеле «Лоус», где меня засыпают вопросами, ответы на которые я едва помню.

Во время рекламной паузы меня провожают обратно на мое место в «Долби», и я кладу статуэтку себе на колени. Пока горит свет, Ева улыбается и обнимает меня, но как только зал погружается в полумрак и шоу возобновляется, она превращается в ледяную глыбу, в которой где-то внутри кипит вулканический огонь.

– Что ж, надеюсь, ты счастлив, – цедит она. – Невероятно!

Я не знаю, из-за чего она сейчас злится, но стараюсь не обращать на нее внимания. Вместо этого сосредоточиваюсь на других актерах и режиссерах и стараюсь не думать о том, что если бы рядом со мной сидел кто-то близкий, этот момент был бы идеальным.

* * *

После церемонии я просто хочу вернуться домой. Но, по словам Евы, мы обязаны появиться на оскаровской вечеринке Vanity Fair, где она сможет «немного посветиться перед важными людьми». Я решаю, что это идеальное место, чтобы хорошо провести время и напиться.

Мне много времени не понадобится, я не большой любитель выпить. После пяти фирменных коктейлей с водкой и трех порций текилы в компании актерского состава «Безумной восьмерки» меня окончательно уносит. Вечер проходит в череде поздравлений, рукопожатий и объятий, фотографий и разговоров со всеми жителями Голливуда о предстоящих проектах – их и моих. Все собрались здесь.

«Не все», – рассеянно поправляюсь я, в сотый раз оглядывая толпу. Я вижу сотни лиц, но ни одно из них не принадлежит ей.

Когда приходит время уходить, Эзра Кроуфорд, начальник моей личной охраны, усаживает меня в лимузин. Я чуть не бью себя по лицу «Оскаром», вытягиваясь на сиденье. Маленькое чудо, что я вообще смог его удержать.

– Ну, вот и все. – Пока мы возвращаемся к Хиллз, потолок лимузина, кажется, при каждом повороте вращается в противоположную сторону. – По-моему, я согласился на рекламу пива в Швеции.

Ева, которая до сих пор хранила ледяное молчание, издает какой-то звук.

– Столько предложений. Должно быть, нелегко все запомнить.

Я не заглатываю наживку. Я все равно слишком пьян.

В доме на Голливудских холмах мир выглядит так, словно я нахожусь под водой, а когда бреду к входной двери, земля будто хочет уйти из-под ног.

– Вы в порядке, сэр? – спрашивает Эзра, мрачно глядя на Еву.

– Лучше не бывает, – отвечаю я и хлопаю его по огромному плечу. – Спокойной ночи, Эз.

Войдя в дом, я ставлю статуэтку на стеклянную консоль и плюхаюсь на диван.

Ева встает передо мной, скрестив руки на груди. В течение вечера она переоделась в облегающее короткое коктейльное платье огненно-красного цвета. При взгляде на меня ее глаза горят таким же огнем, а голос дрожит от едва сдерживаемой ярости.

– Ты бы себя видел, – говорит она. – Жалкий.

Ее внезапная насмешка не должна вызывать удивления, но все равно вызывает. По-прежнему ранит. Я сухо усмехаюсь.

– Обмани меня дважды…

– Ты был всеобщим посмешищем. Взрослый мужчина сжимает статуэтку, как маленький мальчик свою любимую куклу.

Я кладу под голову мягкую подушку с подлокотника дивана.

– Как скажешь, Ева.

– Ты и правда ничего не понимаешь, да? Эгоистичный ублюдок!

Секунду спустя я чувствую щекой ветер, и мимо головы пролетает стеклянное пресс-папье и разбивается вдребезги о травертиновые плитки, ведущие на кухню.

Я резко сажусь.

– Какого хрена…

– Твоя речь, очаровательно, – кипит Ева. – Такая скромная и милая, с толикой юмора. Все идеально выверено, чтобы казаться неподготовленным, когда сам точно знал, что делаешь.

Я поднимаюсь на ноги и указываю на поблескивающие осколки пресс-папье.

– Господи, ты могла меня убить. И вообще, о чем, черт возьми, ты говоришь? Я едва помню свою речь. После того, как Роберт прочитал мое имя, все как в тумане.

– Ой, правда? – Едко усмехается Ева. – Потому что я помню каждое слово, и я унижена!

Она подкрепляет свои слова сильным толчком в грудь. Я падаю обратно на диван и мысленно пытаюсь заставить себя протрезветь. Чтобы комната перестала вращаться и чтобы защитить себя от женщины, которая, как я когда-то думал, станет матерью моих детей.

– Ты поблагодарил практически каждого в том зале, кроме меня. Меня! Я твоя чертова невеста, а ты мне ничего не сказал! – Она переходит на крик, и каждое слово эхом отдается в нашем огромном пустом доме.

– Ты не моя невеста. Мы не вместе…

– Как, по-твоему, я после этого выгляжу, Зак? – Теперь она стоит у меня перед носом и тычет в меня пальцем. – Ты сделал это нарочно! Ты взял меня с собой, чтобы публично опозорить.

– Для этого тебе не нужна моя помощь.

Щеку огнем обжигает пощечина. Ева заносит левую руку для второго удара. Я перехватываю ее за запястье, но Ева быстрее и трезвая. Она бешеной кошкой царапает мне лицо, и я чувствую на щеке и шее жгучую боль. Каким-то образом мне удается схватить ее за запястья и оттолкнуть от себя. Обтягивающее платье мешает ей двигаться, и она ударяется задницей о покрытый ковром пол. Я с трудом поднимаюсь на ноги.

– Не прикасайся ко мне, – говорю я, тяжело дыша. Теперь моя очередь указывать на нее пальцем. – Никогда, черт возьми, больше не смей меня трогать!

Должно быть, в моих глазах что-то ее пугает, потому что выражение ярости исчезает с ее лица.

– Прости, Зак, но я не знаю, что еще сделать! – причитает она, и по ее щекам тут же начинают течь слезы. – Ты ужасно меня расстраиваешь! Ты словно каменная стена. Как будто я больше никогда не смогу до тебя достучаться!

Мне необходимо оказаться в комнате, где есть дверь, которую можно запереть на замок, но я чертовски пьян. Я снова падаю на диван. Ева опускается рядом со мной на колени и берет меня за руку. Я вырываю ее обратно, но у меня заканчиваются силы. Я не могу держать глаза открытыми, а комната продолжает вращаться…

– У тебя все так замечательно складывается, – плачет она. – Ты всегда получаешь все, что хочешь.

– Не все, – бормочу я, и перед моим затуманенным взором мелькают голубые глаза Роуэн.

– А у меня нет ничего! Ничего! Никаких предложений. Я словно невидимка! Это очень несправедливо, но со мной еще не покончено. Знаешь, у меня есть, что дать. – Ева проводит пальцами по моим волосам. – Тебе просто нужно быть моим партнером. Прояви ко мне хоть каплю того внимания, которое ты проявляешь ко всем остальным.

– Не-а. Не думаю, что смогу. Шоу окончено, Ева, – бормочу я в подушку и пьяно отталкиваю от себя ее руки. – Пора заканчивать.

– Так не должно быть, – говорит она, дотрагиваясь кончиками пальцев до царапин на моей щеке. – Все могло бы быть намного лучше. Как раньше, если бы только ты…

Я не знаю, что еще должен для нее сделать. Что еще я могу ей дать. Какую оставшуюся частичку сердца могу отдать на растерзание ее острым зубам. Но, к счастью, тьма поглощает меня раньше, чем Ева успевает сказать.

* * *

Я просыпаюсь как от толчка, и меня пронзает боль. В голове грохот. Я моргаю и сажусь в постели со смутным пониманием, что что-то не так. Я в главной спальне, а мне не положено быть в главной спальне. С тех пор как я вернулся с Аляски, это комната Евы, и я занял свободную.

Косой бледно-желтый свет проникает сквозь итальянские дизайнерские шторы и освещает груду одежды на полу.

Мой вчерашний смокинг.

Под простынями на мне только боксеры, и больше ничего.

– Не помню, чтобы я это делал, – бормочу я, и смутное чувство неловкости перерастает в неприятное ощущение внизу живота. Нечто безымянное и тяжелое. Затем я оглядываюсь, и это чувство перерастает в настоящую тошноту, потому что рядом со мной обнаженная Ева.

Она шевелится и улыбается.

– Доброе утро, соня.

– Какого… – выдыхаю я.

Она садится и обнимает меня за шею. Ее волосы растрепаны, макияж размазан, но на губах улыбка. Торжествующая. Кожа покрывается мурашками, когда Ева запечатлевает поцелуй на моей щеке, пробуждая жгучую боль.

– Хорошо спалось? Держу пари, что нет. Прошедшим вечером ты и правда напился.

Прошедший вечер. Прошедший вечер – это черная дыра. Я не могу вспомнить…

Прежде чем я успеваю пошевелиться или заговорить, Ева вскакивает с кровати и натягивает леггинсы и футболку.

– В этом доме нет еды. Я собираюсь сбегать в продуктовый магазин. – Она останавливается в дверях спальни и посылает мне воздушный поцелуй. – Скоро вернусь.

Я с минуту смотрю на то место, где она стояла, а затем направляюсь в ванную. Свет бьет в глаза, а царапины на бледной коже кажутся еще краснее и глубже. Три тянутся вдоль подбородка и две на шее, которые ужасно саднят. Я осторожно ополаскиваю лицо холодной водой и смотрю на свое отражение.

Что случилось?

Последнее, что помню, это как я вернулся домой и добрался до дивана. Крик Евы. Что-то разбилось. Я изучаю царапины, размышляю о том, как проснулся не в той постели, рядом с Евой, и проходит несколько минут, прежде чем я вспоминаю, что прошлой ночью получил премию «Оскар». То, что должно было стать главным событием прошлого вечера, отодвигается на задний план в попытках вспомнить оставшиеся часы.

Тело по ощущениям весит тысячу фунтов, но я принимаю душ, одеваюсь и спускаюсь вниз. Когда-то красивое пресс-папье теперь превратилось в искрящуюся дугу, похожую на комету из разбитого стекла на поверхности травертина. Наверное, единственная вещь, которую я купил в галерее в Лас-Вегасе. Художник умер, не дожив даже до тридцати, и теперь еще одна его частичка исчезла навсегда.

– Черт побери. – Я потираю лицо и морщусь от царапин.

«Оскар» на столике заставляет вспомнить, как Ева кричала на меня по поводу моей речи. Не могу вспомнить, из-за чего именно. А может, и не хочу.

Я замечаю свой телефон на полу и поднимаю его. Там куча поздравительных сообщений и звонков от семьи и друзей, и одно сообщение от Евы, отправленное две минуты назад.

Ева. Кофе? Куплю твой любимый. Целую 😘

Я снова пытаюсь – и снова безуспешно – вспомнить, что произошло прошлой ночью.

– Она не… – На меня смотрят смайлики с поцелуем и сердечками, невинные и милые, в то время как на коже горят следы ярости. – Черт!

Я удаляю сообщение Евы. Затем блокирую ее номер. Затем нахожу телефон своего помощника и нажимаю «Вызов».

– Доброе утро, оскароносный актер Закари Батлер! – Эндрю говорит слишком громко. – Отныне именно так они будут оплачивать тебе каждый проект. Я безумно за тебя рад…

– Эндрю, послушай, – перебиваю я, поднимаясь обратно по лестнице. – Ты слушаешь?

– Да, – отвечает он, мгновенно снижая громкость на десять пунктов. – Ты в порядке? У тебя ужасный голос. Слишком хорошо отпраздновал?

– Эндрю.

– Прости. Продолжай.

В спальне я направляюсь к огромной гардеробной, включаю громкую связь на телефоне и бросаю его на пуфик посередине.

Затем хватаю сумку и начинаю собирать вещи.

– Мне нужно, чтобы ты позвонил моему адвокату Джексону Смиту и попросил его позвонить Еве. Он должен сообщить ей, что у нее есть неделя, чтобы вывезти все свое дерьмо из дома. Если она будет протестовать – а она будет, – Джексон должен напомнить ей, что это я купил дом, у нее нет финансовых средств на его содержание и что я собираюсь его продать. Одна неделя, а потом я меняю замки. Ты все понял?

– Да, босс, – тихо отвечает Эндрю. – Что еще?

Я бросаю в сумку брюки, рубашки, нижнее белье.

– Все общение с Евой теперь должно проходить через Джексона. Она не может со мной контактировать. Затем мне нужно, чтобы ты запретил ее присутствие на всех моих встречах и очистил мое расписание на следующую неделю. Я буду вне зоны доступа.

– Хорошо, но, Зак, на следующей неделе у тебя около десяти встреч, включая презентацию от нового руководителя Warner Bros. и встреча с людьми Скорсезе. Не говоря уже о том, что каждое крупное издание хочет взять у тебя интервью и опубликовать фотографию с момента вручения «Оскара».

– Отложи все это, – велю я, застегивая молнию на сумке и перекидывая ее через плечо.

– А постпродакшен для «Полуночных небес»?

При этой фразе я колеблюсь, чувствуя острую боль в груди.

– Мне нужна неделя, чтобы привести в порядок голову, иначе я буду ни на что не способен. Передай Роджеру, что я вернусь в следующий понедельник.

– Конечно, – нерешительно отвечает Эндрю. – Эй, Зак. Ты в порядке?

Я останавливаюсь перед своими ящиками и достаю коробочку, в которой хранится старинное обручальное кольцо моей семьи.

– Не совсем, – отвечаю я и запихиваю его в сумку. – Но я в здравом уме.

– Эм, ладно. Где ты собираешься провести всю неделю?

– В «Шато Мармон», – с горечью отвечаю я и спускаюсь по лестнице. – Разве не там прячутся все знаменитости, у которых случается трагедия?

– Ты признал, что ты знаменитость. Теперь я по-настоящему волнуюсь. Могу я тебе что-нибудь привезти? Или что-нибудь сделать?

– Только то, что я тебе сказал.

Сейчас я в гостиной, а мой «Оскар» по-прежнему стоит на столике. Как часовой на страже случившегося.

– Ладно, конечно, – сдается Эндрю. – Все, что пожелаешь, босс.

Чего я пожелаю…

Я выхожу из дома и позволяю двери с грохотом захлопнуться за моей спиной.

Глава 15

Роуэн

ЧАСЫ ПОКАЗЫВАЮТ пять часов вечера, когда раздается стук в дверь, а затем слышится голос Джей-Джей.

– Ты дала мне ключ для организации вечеринки, так что я вхожу.

Со своего наблюдательного пункта на диване я, завернувшись в одеяло, наблюдаю, как Джей-Джей входит, закрывает дверь, а затем встает передо мной, скрестив руки на груди.

– Что ж, по крайней мере, ты жива, – констатирует она.

– И тебе добрый вечер, – отвечаю я, хотя теперь, когда она здесь, на сердце становится легче.

Моя лучшая подруга, единственная подруга, если быть точнее, плюхается на диван рядом со мной.

– Если бы моя диссертация не находилась в крайне ужасном состоянии, я бы пришла раньше. Но, похоже, мне все равно следовало это сделать, потому что ты утверждала, что с тобой все в порядке, а это определенно ложь.

– Ты так говоришь только потому, что я три дня не выходила на улицу.

– Ох, девочка. – Она на мгновение касается своего лба, а затем поворачивается ко мне. – Что произошло на Аляске? И не говори «ничего». Зак повел Еву на вручение «Оскара», а ты отсиживаешься здесь. Что-то случилось.

Я дергаю за нитку, болтающуюся на одеяле.

– Ситуация слишком неловкая, Джесс.

– И все же. – Она хмурится. – Его напугала эта дурацкая статья в «Скандальной хронике»?

– Нет, хотя я уверена, черт побери, что это так. Даже если бы я не столь грандиозно облажалась с Заком, эта статья красноречиво показала, что обо мне думают его поклонники.

– Да пошли они все к черту, – отмахивается Джей-Джей. – И с каких это пор тебя стало волновать, что о тебе думают люди?

Я бросаю на нее быстрый взгляд.

– Люди? Как насчет всех социальных сетей? Это очень много. Много в масштабе Зака Батлера. Но проблема не в этом.

– Я слушаю.

Я отвожу взгляд от сочувственного выражения лица моей лучшей подруги. Но я должна ей сказать. Сколько бы ни было у меня сил, стойкости и ресурсов, они подошли к концу. Гостиничный номер жителя гор стал последней каплей.

Я больше так не могу. Это убивает меня.

Я рассказываю Джей-Джей все: о моем свидании с Заком, о нашем поцелуе и о том, как все это разбилось вдребезги.

– Своим походом в гостиничный номер Риггса я еще не опустилась на самое дно, но оттуда уже можно было его разглядеть, – говорю я ей со слезами на глазах. – Все могло обернуться катастрофически плохо. Опасно. Но, похоже, я ничего не могла с собой поделать. Потому что Зак поцеловал меня и…

– Он действительно тебе нравится, – мягко заканчивает Джей-Джей. – И ты напугана.

– Я не знаю, что со мной не так.

– Тебе нужна помощь, – ласково говорит она. – Ты десять лет жила в сильнейшем стрессе из-за горя. И проделала действительно большую работу, учитывая все обстоятельства. Но за всем этим кроется что-то более глубокое, я права? Нечто, что мешает тебе жить своей жизнью, здесь и сейчас, а не быть привязанной к прошлому. – Она склоняет голову набок. – Ты все еще любишь Джоша?

– Нет. Да. То есть часть меня всегда будет его любить. Но… – Я тяжело вздыхаю. – Но в основном я просто чувствую ответственность. Я во всем виновата.

– Виновата… каким образом?

Я больше ничего не могу сказать. И так уже сказала достаточно. Стыд грозит сожрать меня заживо.

Джей-Джей понимает мое молчание и откидывается на спинку дивана.

– О, милая. Нет. Это была не твоя вина. Так вот с чем ты все это время боролась? Думаешь, что имеешь к этому какое-то отношение? Малышка, нет…

– Я действительно имею к этому отношение, – говорю я ей, а затем машу рукой, когда она хочет возразить. – Ты не сможешь убедить меня в обратном, Джей-Джей. Тебя там не было. Ты не видела… – Я с трудом сглатываю и перевожу дыхание. – Что есть, то есть. Я не могу изменить случившегося. Остается с этим жить.

Она смотрит на меня с болезненным состраданием.

– Ладно, что ж, кто-нибудь другой, профессионал, сможет тебе объяснить, как с таким справиться. Чтобы ты действительно могла жить. Ты это заслуживаешь. – Она роется в поисках своего телефона. – Мама моей подруги замечательный психотерапевт. Знаю, я уже миллион раз о ней говорила. Ее услуги стоят недешево, но это потому, что она самая лучшая. Могу я дать тебе ее номер?

При других обстоятельствах я бы сопротивлялась, но идеальный поцелуй Зака глубоко запал мне в душу. Я все испортила между нами, но его прикосновения пробудили ту часть меня, которая хотела исцелиться. Не знаю, как это сделать, не снимая с себя вины за Джоша. Это кажется невозможным, трусостью. Но вдруг есть какая-то золотая середина? Все лучше, чем оказаться в очередном обшарпанном гостиничном номере. В следующий раз я, возможно, не так быстро доберусь до двери.

– Ладно.

Не теряя времени, Джей-Джей отправляет мне сообщение с номером, затем отбрасывает телефон в сторону и обнимает меня.

– Ты заслуживаешь все самое лучшее.

– Спасибо, Джесс, – отзываюсь я и крепко обнимаю ее.

– Ты мне не веришь, – отвечает она. – Но когда-нибудь изменишь свое мнение.

* * *

Джей-Джей уезжает через несколько часов. Номер терапевта ждет в телефоне. Я испытываю огромную благодарность за то, что моя лучшая подруга не отказалась от меня, даже когда я сама была готова сдаться. Но уже почти восемь вечера; кабинет психотерапевта наверняка закрыт, однако мне необязательно ждать до утра, чтобы начать исправляться.

Я достаю свой телефон и копаюсь в сообщениях. Пальцы замирают, когда перед глазами всплывает выражение лица Зака тогда, в коридоре отеля. Часть меня подавлена тем, как я, должно быть, выглядела, а часть потрясена от осознания, что, возможно, на Зака наш поцелуй оказал такое же сильное влияние, как и на меня. Что для него он тоже что-то значил. Я начинаю печатать.

Роуэн. Привет. Не хочу тебя беспокоить и прекрасно пойму, если ты больше не желаешь со мной общаться, но хотела сказать, что мне очень жаль.

Я задерживаю дыхание и нажимаю «Отправить», наполовину ожидая увидеть сообщение об ошибке доставки, потому что Зак меня заблокировал. Но сердце подпрыгивает, когда появляются бегущие точки.

Зак. Тебе не за что извиняться. Это я, идиот, бежал. Ох, Аляска. Кажется, это было целую вечность назад, да?

Странный ответ, но ничего страшного.

Роуэн. Да, так и есть. Но я все равно хочу объясниться, если ты готов меня выслушать.

Зак. Объясниться? Тебе нужно что-то объяснять?

Я прикусываю губу.

Роуэн. Ты в порядке?

Зак. Все Отлично. Лучше не бывает. Взял небольшой отпуск.

Далее следуют три эмодзи с бокалом мартини.

Он пьян. Это объясняет его сообщения, но внутри зарождается беспокойство. Мне это не нравится.

Роуэн. Где ты?

Зак. В шато мормонов.

Роуэн. Могу я приехать с тобой увидеться? Лучше поговорить лично.

Долгое время ответа нет. Тридцать секунд, хотя мне кажется, что прошли часы. Наконец Зак отвечает, и у меня сжимается сердце.

Зак. Это было бы здорово, Роуэн, правда. Но я не в лучшем состоянии.

Роуэн. Я не против. Но на дорогу мне потребуется около часа.

Зак. Я никуда не денусь. Предупрежу ресепшен. Спросишь Майкла Салливана.

От меня не ускользает отсылка к главному герою фильма «Проклятый путь», и от этого мне не становится легче. Я бросаюсь обуваться и хватаю свою сумку и ключи.

Роуэн. Еду.

* * *

Когда я добираюсь до отеля, уже почти десять вечера. «Шато Мармон» возвышается над бульваром Сансет, как небольшой замок, соответствуя своему названию. Внутри все оформлено в испанском стиле: белые стены, открытые деревянные балки, арки и огромные кованые канделябры, нависающие над роскошной мебелью в вестибюле. У стойки регистрации, спрятанной в сводчатой нише, я говорю клерку, с кем хочу встретиться. Из предосторожности я надела черные леггинсы и черную толстовку с капюшоном, который при необходимости можно будет надеть. Но в вестибюле пусто и тихо.

Администратор вызывает посыльного, который провожает меня по освещенным дорожкам к бунгало, где остановился «Майкл Салливан». Маленький домик спрятан среди высоких деревьев и зелени. Он напоминает мне о моем домике. Убежище.

Я стучу в дверь.

– Это я.

– Заходи.

Я ныряю в старое бунгало с желтыми стенами и полированными деревянными полами. Оно в два раза больше моей студии, но отнюдь не выглядит роскошным; я практически ощущаю его историю и возраст еще до того, как замечаю старые светильники и мебель. Закари растянулся на диване в гостиной, перед ним на овальном кофейном столике из стекла и дерева стоит бутылка «Макаллана». Комнату освещают всего две лампы по бокам от дивана.

На Заке красные фланелевые брюки в клетку и белая футболка с V-образным вырезом, одной рукой он прикрывает глаза, а другой придерживает на груди стакан с виски. Я придвигаю к дивану оранжевый стул в стиле модерн.

– Привет, – тихо здороваюсь я, и теперь, когда он рядом, у меня щемит в груди. Как будто сердце забыло, как красив Зак вживую, каково это – чувствовать его объятия и поцелуи, а теперь вспомнило.

Закари поднимает руку от лица, чтобы посмотреть на меня, и я снова поражаюсь красоте его карих глаз, остекленевших и осоловелых.

– Привет, – здоровается он со слабой улыбкой. – Рад тебя видеть.

– Взаимно.

Боже, какая я идиотка. Потому что сказала прямо противоположное тому, что собиралась, а именно «Прощай».

Я смотрю на бутылку виски двадцатипятилетней выдержки и стакан в руке Зака.

– «Макаллан», – нерешительно начинаю я. – Довольно крепкая штука.

На лице Зака горькое выражение, а язык слегка заплетается.

– Я праздную свою победу, разве не видишь? Хочешь?

– Нет, спасибо. Кажется, я припоминаю твои слова, что ты не большой любитель выпить.

– Так и есть, – отвечает он. – Это прислал мне мой менеджер. Так что я подумал, какого черта? Это же только на один вечер. Чтобы немного притормозить и выдохнуть. А завтра начну разгребать все проблемы.

На языке вертится вопрос, после чего ему хочется выдохнуть, когда Зак поворачивает голову. На свету видны три красные царапины вдоль челюсти.

– Что это? – требовательно спрашиваю я, и все колебания исчезают, когда я опускаюсь на колени рядом с ним. Осторожно поворачиваю его голову, чтобы получше рассмотреть, и вижу еще две царапины на шее, более красные и глубокие, чем первые.

Закари уклоняется от моих пальцев.

– Черт. Забыл о них. Прощальные подарки от Евы.

Глаза застилает красный туман ярости.

– Это обычное явление?

– Не совсем. Она больше любит давать пощечины. – Он бросает на меня взгляд. – Я не из тех, кто дает сдачи, если тебя это интересует.

– Не интересует, – отвечаю я, потому что, хотя и не знаю всего о Закари Батлере, но всем своим существом верю, что в нем нет ни капли жестокости. Не могу сказать того же о себе, окажись сейчас Ева Дин в этой комнате. – Черт бы ее побрал, – бормочу я себе под нос, встаю, беру свою сумку и придвигаю поближе высокий торшер.

Закари морщится от яркого света.

– Это всего лишь пара царапин. Ничего особенного.

– А для меня – да, – отвечаю я и отодвигаю кофейный столик в сторону. Я снова опускаюсь на колени и роюсь в своей сумке, пока не нахожу маленький тюбик антисептического геля. – Они могут загноиться, если их не обработать. Особенно эти две на шее.

– Ты всегда носишь с собой аптечку? – интересуется он, наблюдая за мной с веселой улыбкой на губах.

– На съемочной площадке много оборудования, – говорю я и выдавливаю гель на палец. – Множество возможностей для заноз и порезов. Не двигайся. Может печь.

– Забей, Роуэн, – устало говорит Зак.

– Не-а. Не могу.

Я осторожно придерживаю Зака одной рукой за подбородок, а другой наношу гель. Твердая челюсть скрывается под теплой и нежной кожей. Мои пальцы в нескольких дюймах от его широкого рта и полных губ, которые я целовала и хочу поцеловать снова. Я чувствую, как он наблюдает за моей работой и слегка вздрагивает от моих прикосновений к шее. Затем я заканчиваю, и причин прикасаться к нему у меня больше не остается.

Я присаживаюсь на корточки и встречаюсь с Заком взглядом.

– Что случилось?

– Я доверился той, которая когда-то любила меня. – Он печально улыбается, а затем хмурится в пьяном испуге. – Ты на полу. Ты не должна сидеть на полу. Вот. Садись.

Закари приподнимается, и я сажусь рядом с ним, поджимая под себя одну ногу.

– Хочешь поговорить об этом? О… ней?

– Особо нечего рассказывать, – говорит Зак, опустив взгляд в свой стакан с виски. – Ничего нового. Я продолжаю пытаться склеить то, что давным-давно разлетелось на миллион осколков. Потому что другого я и не знаю.

– Ты все еще ее любишь?

– Ни за что. Не после того, как… – Он качает головой. – Не важно. Наконец-то я понял это. Я уже давно ее не люблю. Просто был влюблен во все эти осколки. Пытаясь склеить их в будущее, которого не существует. Невозможно исправить то, что настолько разбито, и, в конце концов, мне надоело пытаться. А потом я встретил тебя и…

Он замолкает и качает головой. Я умираю от желания спросить, что он собирался сказать, но у меня нет права услышать ответ.

Зак смотрит на меня затуманенным взглядом.

– Мне жаль, что я пригласил ее. Не стоило брать ее на церемонию награждения.

– Ты не обязан объяснять…

– Мне стало ее жаль. И как бы ужасно глупо ни прозвучало, я знал, что будут не самые приятные посред… послед-с-т-вия. – Он протягивает мне свой стакан с виски. – Думаю, с меня хватит.

– Мне тоже так кажется. – Я отставляю стакан на стол.

– Даже после всего… – продолжает Зак. – Я все равно хотел ей помочь.

– Потому что ты хороший человек.

– Разве? – Он смотрит прямо на меня. – А еще я думаю, что хотел сделать тебе больно. Немножко.

Я киваю.

– Потому что я причинила тебе боль.

– Ага. Когда я увидел, как ты выходишь из комнаты того парня… Это было плохо. – Он хмурит брови, и на его лице отражается беспокойство. – Я помню твой испуганный вид. В то время я был слишком шокирован, чтобы это заметить, но с тобой ничего не случилось?

На моих губах появляется улыбка.

– Ты уже тогда спрашивал меня об этом.

– Правда?

– Да.

Даже тогда он спросил меня. Потому что он невероятно хороший.

– И я ответила, что со мной все в порядке. Но я не в порядке, Зак. Я не спала с ним, но это не так уж важно. Дело не в нем, а в том, как я отношусь к себе. Я всегда так себя веду… вела с парнями. Провоцировала на неприятные ситуации. Можно сказать, искушала судьбу.

– Почему?

– Именно это я и приехала тебе рассказать. Объяснить, почему я так ужасно с тобой обращаюсь. – Я перевожу дыхание. – У меня был парень, и он умер. Мне было пятнадцать.

– Ох, черт, Роуэн, мне очень жаль.

Мне стоит отвести взгляд от заботливого выражения его лица, иначе я ни за что не справлюсь.

– Его сбил пьяный водитель, но это была моя вина. Если бы не я, его бы не было на той улице, и я не знаю, как с этим жить. Потому я делаю глупости с плохими мужчинами и выполняю поручения на съемочных площадках, потому что все остальное кажется неправильным. Почему я должна жить, а он – нет?

Я поднимаю глаза и вижу, что Зак смотрит на меня с пьяным испугом.

– Роуэн, это не…

– Не говори этого, – предупреждаю я. – Не сработает. Знаю, что не я сидела за рулем машины, но, если бы этого факта было достаточно, чтобы избавить меня от чувства вины, все давно было бы уже в прошлом. Так что я не виню тебя за то, что ты пригласил Еву на вручение. Как можно? Я сама сплошное недоразумение, которое ни для кого не годится, и меньше всего для тебя. – Я сжимаю ладони на коленях и делаю глубокий вдох. – Но я собираюсь попросить помощи. Стоило это сделать много лет назад. Но мне хочется, чтобы ты знал – у меня не было цели причинить тебе боль, и мне жаль, если я это сделала. Ты этого не заслуживаешь.

– Ты тоже, – говорит Зак. – И, Роуэн, как бы там ни было, я думаю, ты храбрая.

– Будь я храброй, то обратилась бы за помощью десять лет назад.

– Ты лишилась отца, а мама была недееспособна. Разве не это ты мне говорила? – Зак поднимает руку, словно хочет коснуться моего лица, но опускает ее. – Ты в одиночку делала все возможное, насколько хватило сил. Как бы ты ни думала, что поступила неправильно… Ты заслуживаешь счастья.

Я улыбаюсь сквозь внезапно подступившие слезы.

– Не уверена. Но это не твоя работа – собирать меня по кусочкам. Ты тоже заслуживаешь счастья.

– Счастье, – тянет он, пробуя слово на вкус. – Хм, да. Когда-нибудь, может быть. Ради этого мне нужно взять себя в руки.

Но я делаю успехи. – Он изображает пальцами пистолеты и подмигивает мне. – У тебя тоже есть повод мною гордиться. Я ее заблокировал. Вычеркнул из жизни. Я имею в виду Еву.

– Я поняла, про кого ты говоришь. – На моих губах появляется улыбка. Несмотря на всю боль, пропитывающую атмосферу в комнате, Зак ужасно милый, когда пьян.

– Ага. – Он рассекает ребром ладони воздух. – Все. Покончено. Наконец-то.

– Хорошо. – Я осторожно касаюсь царапин на его щеке. – Больше такого не будет.

Зак берет мою руку в свои, изучает ее, переворачивает, затем нежно обводит линии на ладони.

– Итак, наверное… сейчас не наше время?

Я с трудом сглатываю.

– Может, и нет.

Боже, как это больно.

– Мотылек останется с нами навсегда, – говорит он, пытаясь изобразить улыбку, но безуспешно. – Это был момент.

Я тоже пытаюсь улыбнуться.

– Ага, он самый.

Зак отпускает мою ладонь.

– Я устал.

– Знаю. Потому дам тебе поспать. – Я встаю с дивана, но Зак остается на месте. – Не хочешь пойти в спальню?

– Не-а. – Он снова растягивается на диване. – Для разнообразия я собираюсь проснуться в том же месте, где и заснул.

– Что это значит?

Зак ничего не отвечает, а я не настаиваю, хоть у меня и закрадываются подозрения, что он что-то недоговаривает. Но я больше не тот человек, которому он будет что-то рассказывать. Я беру плед со спинки дивана и накрываю Зака.

– Спасибо, – бормочет он, уже закрыв глаза. – Побудь со мной еще немного. Прошу тебя.

Я сажусь на пол у его головы. Ему на лоб упала прядь темных волос, и мне хочется ее убрать. Хочется свернуться рядом с ним калачиком, обнять его, и чтобы он обнял меня, но не могу. Может, сегодня вечером я и в порядке, укрывшись от всего мира, но скоро наступит беспощадный день и принесет с собой весь мой психологический багаж. Даже просто сидя здесь, держа его за руку, я слышу шепот о предательстве и доброте Зака, которой я не заслуживаю.

Он открывает глаза, изо всех сил стараясь держать их открытыми.

– Тебе нужно поспать, – говорю я ему.

– Еще нет, – шепчет он. – Какая же ты красивая.

Меня одновременно переполняют тепло и грусть.

– Нет…

– Да, Роуэн. Ты красивая и честная, и я не переставал о тебе думать больше чем на десять секунд с самой нашей первой встречи.

«Я тоже», – хочется мне ответить, но я этого не делаю.

– Я хочу поцеловать тебя перед сном, – говорит Зак. – Или, полагаю, на прощанье. Проблема в том, что я не могу пошевелиться. К тому же… едва что-то соображаю.

Я сдерживаю смешок, но он быстро сходит на нет. Мне не следует целовать его, но я это сделаю.

Еще один момент.

Я нежно кладу ладонь ему на щеку и прикасаюсь губами к его губам. Глаза закрываются от невыносимой боли в сердце. От него пахнет виски, но нос наполняет другой, теплый, присущий только Заку аромат. Его губы слегка приоткрываются, и он засасывает мою нижнюю губу, углубляя поцелуй. Мне ничего так сильно не хочется, как раствориться в нем без остатка, но я отстраняюсь. Он слишком пьян. Даже не будь я в полном раздрае, неправильно заходить дальше.

Но и выбегать за дверь тоже необязательно. Я сижу рядом, пока он засыпает. Это происходит быстро. Через несколько мгновений дыхание Зака становится глубоким и ровным. По своим случайным знакомым я знаю, что отдых его временный. Он проснется с сухостью во рту и сильной головной болью, а я не смогу в этот момент быть рядом.

Я иду на кухню, наливаю стакан воды и ставлю его на стол. Из сумки достаю обезболивающее и кладу рядом со стаканом две таблетки. И заживляющую мазь я тоже оставляю. Затем выключаю свет и задергиваю шторы, чтобы утром его не ослепило солнечными лучами.

Я надолго задерживаюсь у входной двери, любуясь им и запоминая.

– Прощай, Зак, – шепчу я и закрываю за собой дверь.

Глава 16

Закари

Я ПРОСЫПАЮСЬ со смутным ощущением, что уже утро, а в голове стучит сотня молоточков. В комнате темно, шторы, к счастью, задернуты, и требуется несколько мгновений, чтобы гостиная бунгало обрела очертания, словно постепенно появляющаяся сцена. В отличие от прошлого раза, когда проснулся после слишком большого количества выпивки, я помню весь предыдущий вечер. Вдобавок, в отличие от прошлого раза, я по-прежнему полностью одет, завернут в одеяло и лежу на диване, где и засыпал. Роуэн оставила мне воду, обезболивающее и никаких подозрительных отметин на лице.

– Давайте сравним женщин в моей жизни, – бормочу я, ни к кому не обращаясь. От поразительного контраста сердце начинает болеть почти так же сильно, как голова. Роуэн больше не будет в моей жизни. Она посвятила меня в кое-какие свои проблемы, довольно тяжелые, и я должен уважать ее желания и дать ей свободу, необходимую для выздоровления.

Ты и сам не в лучшей форме, шеф.

Я игнорирую эту мысль и шарю рукой в поисках телефона, который лежит на полу рядом с диваном. За утро у меня дюжина сообщений и пропущенных звонков от команды, но от Евы тишина. Хотелось бы мне стать свидетелем момента, когда она поймет, что заблокирована… Ее вопль наверняка услышат даже в Анахайме. Листая дальше, я нахожу сообщение, отправленное вчера поздно вечером. От Роуэн.

Роуэн. Тебе необязательно отвечать, когда прочитаешь. Наверное, будет лучше, если ты этого не сделаешь. Но я забыла поздравить тебя с победой. Похоже, твой вечер вручения премии «Оскар» прошел не совсем так, как должен был. Мне очень жаль, что так вышло, но ты должен по-настоящему гордиться, Зак. Ты это заслужил. Береги себя. Пожалуйста. ~ Р

Я улыбаюсь, потому что, читая текст, слышу ее голос. Голос Роуэн – сильный, но с нежными нотками, совсем как она сама. И это «пожалуйста» в конце.

– Черт.

Мне очень хочется ответить, но, приложив титанические усилия, я убираю телефон подальше, потому что так захотела Роуэн. Ей это нужно. И я решаю последовать ее примеру и уделить побольше внимания тому, что нужно мне. Например, продать дом и окончательно расстаться с Евой.

Прежде чем успеваю встать с дивана, а я не спешу этого делать, телефон вибрирует от нового звонка. Я бросаю взгляд на номер с кодом Сент-Луиса.

– Черт. – Я поднимаю трубку и осторожно прикладываю ее к уху. – У меня похмелье. Имейте совесть.

Признание в слабости было моей первой ошибкой.

Мой брат-близнец Джереми делает глубокий вдох.

– Ну, привет, мистер Модные штаны, – громко произносит он. – Перебрал «Дом Периньон» в «Браун Дерби» с Робертом Де Ниро? Как там поживает старина Бобби Де Ниро, а, Зак? Эй, Зак! ЗАК?!

– Ладно, ладно, – сдаюсь я, прикрывая глаза, чтобы они не выскочили из орбит. – Я сволочь. Понял.

Джереми цыкает языком.

– Ты даже собственной матери не позвонил в день вручения «Оскара». Твоей собственной матери, Закари.

– Я ей написал, – беспомощно оправдываюсь я. – Это был долгий вечер. Возникли некоторые проблемы. Не все так хорошо.

Мой близнец улавливает мой тон и мгновенно переключается со своей обычной беззаботной болтовни.

– Дай-ка я угадаю. Ева.

– Естественно.

– Я удивился, что ты ее позвал. Как и все остальные. Что случилось?

– Все как обычно.

С примесью домашнего насилия и бог знает чего еще.

– В любом случае, все кончено.

Джереми фыркает.

– Если бы мне давали доллар…

– Да, да, я понимаю. Но она окончательно слетела с катушек. Я передал все вопросы по ней своим адвокатам и продаю дом.

– Звучит серьезно. Черт возьми, Зак. Почему бы тебе не приехать? Отдохнуть от голливудской жизни?

– Не могу. Предстоит слишком много работы.

– Ты работаешь без перерывов с момента «Дара божьего». Мы уже начинаем забывать, как ты выглядишь.

– Посмотри в зеркало. Я похож на тебя, только сексуальнее.

– Ладно, ты меня уделал. – Он смеется. – Эй, кстати, превосходная вышла речь. Спасибо, что вспомнил. Мама плакала навзрыд, а папа делал вид, что ничего не замечает. Мы все жутко тобой гордимся, братишка.

Мои собственные глаза внезапно наполняются слезами.

– Я скучаю по вам.

– Мы тоже по тебе скучаем, Зак. Уверен, что не сможешь ненадолго приехать? Запрыгнуть в свой частный самолет, хотя бы на выходные?

Я киваю, пытаясь собраться с мыслями, в голове стучит.

– Ага, ладно, дай только сначала разгребусь со своими проблемами.

– Хорошо. И захвати свой «Оскар». Есть одна цыпочка, на которую я пытаюсь произвести впечатление.

– А когда бывает по-другому?

Джереми смеется, громко и от души. В детстве про нас часто говорили, что мой старший брат (старше аж на четыре минуты) – более безрассудная версия меня. Всегда смеющийся, всегда готовый хорошо повеселиться. Но Джереми это никогда не беспокоило, потому что он чертовски умен и наблюдателен. Как сейчас.

Веселье пропадает из его тона.

– Но, Зак? Не валяй дурака, я волнуюсь. Мне не нравится твой голос.

– Я же сказал, что…

– Да, да, у тебя похмелье. Но ты же почти не пьешь. Что-то не так, я это чувствую. Мои способности суперблизнеца активированы.

Сердце переполняется от его заботы и любви.

– Со мной все будет в порядке.

– Если тебе что-нибудь нужно… Если захочешь, чтобы я прилетел, только скажи. Хотя к черту, наверное, я в любом случае это сделаю.

– Нет, не надо, – прошу я. – Дай мне разобраться с этим бардаком, а потом я приеду. Обещаю.

– Ладно. Но я от тебя не отстану, брат.

Я благодарно улыбаюсь.

– Спасибо, чувак. До связи.

– Ага. И позвони своей матери.

Я морщусь от смеха и вешаю трубку. Часть меня хочет немедленно перезвонить ему, сказать, чтобы он приехал, а потом все ему рассказать. Но что тут рассказывать? Очередной унизительный скандал с Евой, половину из которого я даже вспомнить не могу. Лучше сделать, как я сказал, разгрести все дерьмо, усердно поработать и начать все сначала.

* * *

Три дня спустя я стою у входной двери своего дома на Голливудских холмах. Джексон, мой адвокат, заверил меня, что Ева вывезла свои вещи, а позже поменяли замки. Я ввожу новый код для входа и делаю шаг внутрь.

– Черт бы меня побрал, – выдыхаю я.

В доме ничего не осталось. Ни одного предмета мебели, ни одной картины… Все предметы искусства, которые мы покупали вместе с Евой, и те, что я покупал сам, исчезли. Коврики, вазы, даже цветы в горшках. Я знаю, что если загляну на кухню, то увижу, что вычищены все буфеты и ящики со столовым серебром. Интересно, может, она и одежду мою забрала?

Единственное, что осталось в громадной гостиной, которая пустой кажется еще больше, это мой «Оскар». Он стоит посреди ковра на месте дивана, который я купил два года назад. Перед ним лежит сложенный листок бумаги.

Я присаживаюсь на корточки перед золотой статуэткой и поднимаю записку.

Надеюсь, что ты и твой единственный друг будете очень счастливы вместе. ~ Ева

Я резко вдыхаю через нос и сминаю листок в кулаке. Ладно, пошла она к черту. Этого я и хотел. С чистого листа.

– Разве что не настолько чистого, – бормочу я, оглядываясь по сторонам.

Наверху я обнаруживаю, что моя одежда по-прежнему на месте.

– Вероятно, у нее просто не хватило времени ее забрать.

Сарказм звучит крайне похожим на правду даже для моих собственных ушей. Я с минуту стою в огромной прихожей, и пустота дома давит на меня. События последних нескольких дней – в частности, вечер вручения – острыми когтями впиваются в подсознание.

Я подношу телефон к уху.

– Эндрю. Можем встретиться с тобой в офисе? Я возвращаюсь к работе.

– Привет! Конечно, босс. Но у тебя же осталась еще пара дней твоего добровольного затворничества.

– Больше не нужно. Слишком много дел… И лучше я буду работать.

Лучше быть занятым, лучше находиться со своей командой и держать себя в руках. Продолжать заниматься карьерой, потому что, мне кажется, это единственное, что я делаю правильно.

В моем офисе в Беверли-Уилшир мы с режиссером и видеомонтажером работаем над постпродакшеном «Полуночных небес». Я хожу на встречи, просматриваю сценарии, а затем занимаюсь спортом в тренажерном зале со своим тренером, каждый вечер, пока не падаю без сил в постель в «Шато». Я даже обедаю с режиссерско-актерским дуэтом, Мартином Скорсезе и Леонардо Ди Каприо. Они хотят, чтобы я снялся в новом фильме, над которым Мартин работает уже год. Напарник Лео выбыл из-за несовпадения графиков (официальная версия), а не потому, что не справился с материалом (неофициальная, но правдивая история). Лео сказал, что это счастливая случайность, потому что, по его мнению, мне больше подходит роль его младшего брата-наркомана. Съемки начнутся через три недели. Тяжелая роль, которая потребует от меня вывернуться наизнанку, оголить свои чувства до нитки. Это прекрасно.

И пока я работаю, работаю и еще раз работаю, то думаю о Роуэн и удивляюсь, как можно чувствовать себя одиноким, когда вокруг так много людей, которые утверждают, что любят тебя.

«Скандальная хроника». Выпуск от 13 марта

Голливудская драма: ЗАКАРИ БАТЛЕР И ЕВА ДИН! Что произошло на этот раз???

«ЧТО ТЕПЕРЬ?» – должно быть, задаетесь вы вопросом, и мы вместе с вами. С таким драматическим поворотом событий, который мог бы соперничать с моими любимыми мыльными операми, кажется, что некогда сказочный роман между Закари Батлером и Евой Дин подошел к шокирующему и внезапному (окончательному?) завершению. Наши источники подтвердили, что Ева собрала свои вещи и съехала из их роскошного особняка на Голливудских холмах.

И, подливая масла в огонь, наш любимый Батлер заблокировал свою бывшую невесту во всех социальных сетях, и это, пожалуй, самый окончательный шаг. Могла ли таинственная ассистентка режиссера, недавно попавшая на фото с Закари, стать причиной такого драматического разрыва? (смотрите выпуск 2/27)

Но еще более дико то, что вся эта драма развернулась вскоре после того, как Закари с Евой вместе появились на церемонии вручения премии «Оскар». Ева буквально сияла, когда они вместе шли по красной дорожке. Как раз перед тем, как Закари получил награду за лучшую мужскую роль второго плана за свою феноменальную игру в фильме «Безумная восьмерка».

Правда, мы уже давно задаемся этим вопросом, но действительно ли пришел конец голливудской истории любви Закари и Евы? Или есть надежда на очередное примирение? И какую роль, если таковая вообще была, сыграла ассистентка режиссера в этой драме? Время покажет, но одно можно сказать наверняка: эта история далека от завершения. Следите за новостями!

Глава 17

Роуэн

– Роуэн?

Я отрываюсь от старого журнала в комнате ожидания, где рассматриваю фотографии Закари Батлера и Евы Дин, выходящих из ресторана в Нью-Йорке. Этому выпуску уже три года, но почему-то до сих пор больно видеть их рука об руку. Никто из них не улыбается; Зак выглядит особенно расстроенным: стиснутые челюсти, тяжелый взгляд. Глубоко разочарованный. Выражение лица человека, у которого все рушится, и он ничего не может с этим поделать.

В дверях офиса появляется женщина средних лет в деловом, но непринужденном наряде: свободные льняные брюки, блузка, массивные украшения, а на плечи ниспадает грива пышных мягких волос. Она напоминает мне Анджелу Бассетт, хотя доктор Кайя Болдуин полнее и с более мягкими чертами лица.

Она выглядит так, словно готова всех обнять.

У психотерапевта ласковое, приветливое выражение лица, которое, вероятно, должно оказывать на пациентов успокаивающее воздействие, но оно никак не может унять мои взвинченные нервы. Я откладываю журнал и следую за ней в кабинет. Под стать ей, элегантный, но уютный, с растениями в горшках, двумя плюшевыми бежевыми креслами и маленьким столиком между ними. Офис доктора Болдуин располагается в Пасифик-Палисейдс, шикарной части города, и этот визит обошелся мне в небольшое состояние, но глубоко в сердце теплится надежда, что оно того стоит.

– Прошу, садись. – Доктор Болдуин садится в одно из кресел, я следую ее примеру и нервно складываю руки на коленях.

Это было ошибкой.

Горе и чувство вины уже готовы с ревом выплеснуться наружу. Самый темный демон боли, которого выпускать страшно. Кажется, ему под силу разорвать меня на части.

Доктор Болдуин склоняет голову набок.

– Кажется, ты очень нервничаешь. Большой первый шаг, да?

Я киваю.

– Я не зря называю это кресло «рыдательным», – говорит она. – Не стесняйся, используй его на максимум.

– Разве это не произведет ужасное первое впечатление?

– Ничего такого, что выходило бы за рамки дозволенного. – Доктор Болдуин улыбается. – Если тебе так будет легче, можешь начать с рассказа о том, что тебя сюда привело.

Этот вариант мне нравится больше, и я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться.

– Ну, эм… мой папа умер, когда мне было тринадцать, и это в некотором роде погубило мою маму. А когда мне исполнилось пятнадцать… – Я с трудом сглатываю. – Моего парня сбила машина прямо у меня на глазах. С тех пор я намеренно попадаю в неприятные ситуации и пришла сюда, потому что не хочу больше этого делать.

Доктор Болдуин пристально смотрит мне в глаза. В ее руках нет блокнота, потому она кладет ладони на бедра и чуть наклоняется вперед. Если бы слушание сочли олимпийским видом спорта, она бы взяла золото.

– Мне очень жаль, Роуэн, – произносит она сочувственным, но не жалостливым тоном. – Такое тяжело держать в себе. Но расскажи мне поподробнее. Что ты подразумеваешь под фразой «попадать в неприятные ситуации»?

– С мужчинами, – отвечаю я, и у меня вспыхивают щеки. – У меня, мягко говоря, плохой вкус. Чем грязнее, тем лучше.

– И как ты думаешь, почему так происходит?

– Потому что Джош, мой парень, был по-настоящему хорошим парнем. Одним из лучших, и я думала, что мы всегда будем вместе. А потом он умер по моей вине, так что я больше не пытаюсь.

На лице доктора Болдуин появляется озабоченность.

– Не могла бы ты пояснить, почему считаешь, что смерть Джоша произошла по твоей вине?

Я сдерживаю свои эмоции и рассказываю ей сокращенную версию событий той ужасной ночи. «Только факты, мэм». Когда я заканчиваю, она выпрямляется и на мгновение задумывается. Я готовлюсь к привычным словам, что в этом нет моей вины, и к тому, что в итоге так и не сдвинусь с той точки, в которой застряла последние десять лет. Но она ничего такого не говорит.

– Как это чувство ответственности повлияло на твои дальнейшие отношения?

В мыслях всплывает Закари Батлер.

– У меня их не было. Во всяком случае, настоящих.

– А как насчет других сфер твоей жизни? Учеба? Карьера?

– Я хотела работать костюмером в Голливуде, – говорю я, поражаясь тому, с какой готовностью изливаю правду этой женщине. – Но отказалась от своей мечты. Вместо этого работаю ассистентом продюсера.

– Потому что?..

– Потому что это слишком больно. Я собиралась прожить всю жизнь с Джошем, но теперь это невозможно, как и забыть ту ночь. У меня такое ощущение, что я до сих пор застряла на той улице, из раза в раз наблюдаю, как все рушится, и ничего не делаю, чтобы это предотвратить.

Она кивает.

– Ты удивительно ясно представляешь себе свою ситуацию, Роуэн. Как будто это математическая задача, над которой ты билась до окончательного, не подлежащего изменению решения.

Я пожимаю плечом:

– Разве не это и есть смерть?

– А что происходит, когда ты пытаешься вырваться из своего уравнения? Что происходит, когда ты пытаешься найти другой ответ?

– Не получается, – говорю я. – Пыталась. Однажды. Недавно. Есть парень, и мы… Возможно, у нас с ним что-то и было бы, но у меня словно программа в мозгу, которая утверждает, что я не могу. Что не заслуживаю…

– Не заслуживаешь… что?

– Чего-то лучшего, – шепчу я. – И это правда.

– Почему?

– Потому что он умер. Джошу было всего пятнадцать. Я была там. Просто сказать «К черту все, всякое случается» – это как-то неправильно. Все равно что дать себе поблажку. Обесценить его жизнь. Выставить ненужной дешевкой.

И опять я жду, что доктор Болдуин скажет мне, как я ошибаюсь, но она снова кивает.

– Позволь мне вот о чем тебя спросить, Роуэн. Что изменилось?

– Что вы имеете в виду?

– Ты здесь. Ищешь помощь. Это огромный шаг к изменению своей программы. Итак, давай вернемся к моему первоначальному вопросу: учитывая все, что ты мне только что рассказала, что привело тебя сюда?

Слезы жгут глаза, и на этот раз у меня нет ни сил, ни желания их сдерживать.

– Я устала, – шепчу я. – Устала от такой жизни. Я не собираюсь отказываться от ответственности. Это трусость. Но вдруг есть какая-то золотая середина? Может, вы могли бы каким-нибудь образом показать мне, как с этим жить и не чувствовать себя такой…

– Перегруженной?

Я вздыхаю.

– Это кажется невозможным.

Доктор Болдуин достает из коробки на столе салфетку и протягивает мне.

– Спасибо. – Я промакиваю глаза, пока терапевт подходит к своему столу и достает блокнот и ручку. Предполагаю, она все-таки собирается делать заметки, но доктор протягивает их мне.

– Нам нужно вместе со многим разобраться, – говорит она, возвращаясь на свое место. – Но для начала, прежде чем мы погрузимся в последующие сеансы, я хочу немного облегчить твою жизнь. – Она на секунду замолкает и сжимает мою ладонь. – Потому что ты этого заслуживаешь, Роуэн. Хорошо, что ты здесь, пытаешься противостоять своей программе. Мы постараемся вместе все исправить, но пока… – Она откидывается на спинку кресла. – Я бы хотела, чтобы ты посмотрела на этот кабинет. На меня. В окно у меня за спиной.

Я делаю, как она говорит. Из окна виднеются элегантные офисные здания, пальмы и синева океана вдалеке.

– А теперь я хочу, чтобы ты написала на этом листке слово «вина».

– Ладно. – Я делаю, как она говорит.

– А теперь вырви эту страницу и подними ее на уровень глаз.

Я держу листок так, что вижу только его и это слово.

– Ты меня видишь? – спрашивает доктор Болдуин.

– Нет.

– Ты видишь комнату?

– Не совсем. Только по краям.

– А видишь, что там за окном? Горизонт?

Будущее?

У меня сжимается сердце.

– Нет.

– Нет, – повторяет доктор Болдуин. – Потому что мешает чувство вины. А теперь я бы хотела, чтобы ты скомкала бумагу в шарик.

Сомнения и разочарование нарастают; она собирается попросить меня выбросить чувство вины в мусорное ведро, как баскетбольный мяч. Банально. Но я делаю, как она говорит, и сминаю бумагу.

– Хорошо, – соглашается она. – Теперь можешь видеть более отчетливо?

– Да…

– Ты видишь слово «вина»?

– Нет.

– Но ты же знаешь, что оно по-прежнему там.

– Да.

– Хорошо, теперь я хочу, чтобы ты порвала этот листок – чувство вины – на мелкие кусочки.

Я разворачиваю бумагу и разрываю смятый лист.

– Теперь разложи эти кусочки на ладони, – велит доктор Болдуин. – Бумажка по-прежнему на месте?

– Да.

– И как она ощущается?

– Легкая, – говорю я, и во мне зарождается робкая надежда.

Как будто ее можно сдуть?..

Доктор Болдуин улыбается.

– А теперь, Роуэн, я хочу, чтобы ты закрыла глаза и представила, что держишь на ладони нежную голубую бабочку. Она такая легкая и хрупкая. Ты ее чувствуешь?

Я киваю. Маленькие кусочки бумаги в моей руке подобны легкому весу бабочки.

Или красивого мотылька…

Я киваю, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

– Чувствую.

– Хорошо. – С закрытыми глазами я слушаю голос доктора Болдуин, и он подобен тягучему меду. – А теперь я хочу, чтобы ты представила, что твоя вина подобна этой бабочке. Ты не хочешь сжимать ее до побелевших костяшек пальцев, чтобы только и думать об этой боли. И не хочешь концентрировать на ней все внимание, чтобы больше ничего не видеть, кроме нее, а остальную жизнь отодвигать на второй план. Вместо этого держи ее так, как держала бы бабочку. Ласково. Легко. Чтобы она могла улететь. Она может вернуться. И она вернется. Но когда это произойдет, дай ей опуститься на ладонь. Просто позволь. Можешь попробовать, Роуэн?

Я открываю глаза, которые наполняются слезами.

– Да, – отвечаю я, мой голос не громче шепота. – Могу попробовать.

* * *

Я покидаю кабинет доктора Болдуин с ощущением, что, если бы не сила притяжения, я бы улетела в космос. Господи, и это все, что мне было нужно? Один маленький прием, и я очнулась, хотя последние пятнадцать лет чувствовала себя словно в полусне.

Я практически слышу слова Джей-Джей: «Один сеанс терапии не вылечит твою психику». Но я чувствую себя в миллион раз лучше, и ради этого даже не пришлось погружаться в черную бездну горя и вины. Может быть, мне и не нужно этого делать. Может, мне даже не понадобится второй сеанс у доктора Б. Я все равно не знаю, сколько смогу себе их позволить за четыреста пятьдесят долларов в час.

Охваченная оптимизмом, я возвращаюсь в свою квартиру в Западном Голливуде, включаю ноутбук и захожу на сайт Mandy, где перечислены вакансии для работников киноиндустрии. Именно там я чаще всего нахожу себе места ассистентов, но на этот раз заглядываю в раздел художественного отдела.

В верхней части списка находятся вакансии для предстоящего фильма. Историческая картина, действие которой происходит в конце девятнадцатого века. Главный художник по костюмам – Лорэн Моро, что странно, поскольку я смутно помню его как модельера. Не то чтобы это имело значение; я вряд ли попаду дальше склада. Им нужны швеи, чтобы готовить костюмы для сотен статистов, которые будут задействованы в фильме. Работа рутинная, а не творческая, да и я не прикасалась к швейной машинке почти десять лет. Но это как вторая натура. Как езда на велосипеде.

Указатель мыши зависает над кнопкой «откликнуться». Я снова слышу, как Джесс говорит мне не забегать вперед. Но, черт возьми, я уже много лет тащусь позади себя. Ставлю свою жизнь на паузу. И тот факт, что я вообще рассматриваю эту работу без отвращения к себе – это уже победа. Я нажимаю на кнопку.

Но вселенная – та еще сволочь. Буквально в следующую минуту я получаю сообщение от мамы Джоша.

Кэрол. Привет, милая! Давненько от тебя не было вестей. Хотела спросить, найдется ли у тебя время съездить со мной на кладбище в эту субботу? Погода обещает быть прекрасной. Жду ответа! Целую, обнимаю, Кэрол.

Мои радужные надежды улетучиваются, а внутри все сжимается. Я пытаюсь двигаться дальше, а Кэрол застряла в жизни без своего сына. С моей стороны было бы трусостью оставить ее, но я не знаю, как помочь. Но что знаю точно, так это то, что мне больше нельзя продолжать жить как раньше.

Я кладу телефон на кровать экраном вниз. Звуковой сигнал на ноутбуке сообщает о том, что Mandy отправил мне автоматически сгенерированный ответ. Заявка. Я прерывисто вздыхаю и начинаю печатать.

Часть вторая

Голливуд – одиночество у бассейна.

Лив Ульманн

Глава 18

Закари

Я поворачиваю ключ в замке двери бунгало и вваливаюсь внутрь. Моя роль в фильме Скорсезе «Американский порок» оказалась бесконечно более изматывающей, чем я себе представлял. Фильм скромнее его обычных по масштабу, но не менее насыщенный. Я играю брата-наркомана агента УБН Ди Каприо: две стороны одной медали. Работать с Лео жутко страшно, но я вжился в эту роль с поразительной легкостью. Оказывается, у меня есть некоторый опыт зависимости – возвращения снова и снова к чему-то, что раньше доставляло удовольствие, но на самом деле только отравляло. Мой герой, Флинн, в конце концов преодолеет свои пагубные привычки и завяжет, но съемки идут последовательно по сценарию, так что пока мы по-прежнему зависимы от своих наркотиков.

Я закрываю за собой дверь и осматриваю бунгало, которое вот уже месяц служит мне домом. Съемки отнимают все время и энергию; дом в Хиллз так и не продан, но я ни за что там не останусь. Мой «Оскар» стоит на самом лучшем месте в бунгало – на бачке унитаза.

Я плюхаюсь на диван. Сейчас семь часов вечера, пятница. Мы снимаем в городе, и у нас выходные. Я мог бы где-нибудь повеселиться в компании, но за последние несколько недель превратился практически в затворника. Но дело не в тяжелой роли, хоть она и такая, а в том, что у меня нет желания общаться и вести бессмысленные светские беседы. С самого утра после церемонии вручения мне не хочется ни с кем разговаривать.

Кроме нее.

В миллионный раз за этот день я думаю о Роуэн. Я никогда не перестаю это делать. Она – та свобода от зависимости, по которой тоскует мой персонаж. Награда за то, что прошел через все это тяжелое дерьмо. По крайней мере, именно так я проникаюсь своей ролью. Каждый раз, когда Флинн борется с зависимостью, я представляю, что в конце его ждет Роуэн.

Мне ужасно хочется ей написать. Просто узнать, как у нее дела, но это все равно что для Флинна принять дозу и сказать себе, что это всего лишь один раз. К тому же Роуэн ведет свою собственную борьбу, и я не могу вмешиваться. Я снова стану частью ее жизни, когда она будет готова. Если она будет готова.

Возможно, она на тебя забила.

Учитывая ее молчание, вероятно, так оно и есть.

– Дайте парню помечтать, – бормочу я в пустое пространство бунгало. Я собираюсь заказать пиццу, принять душ и отправиться спать, когда на телефон приходит сообщение от моего публициста Кортни.

Кортни. Джерри Брукхаймер[8] устраивает сегодня вечеринку, и ты должен пойти. Там будет Хлоя Чжао[9]. Ходят слухи, что она хочет пригласить тебя поучаствовать в ее следующем проекте.

Не говоря уже о том, что в последнее время ты стал отшельником. Было бы неплохо выбраться куда-нибудь в люди. Нужно поддерживать дружелюбную атмосферу.

Я хмурюсь.

Зак. Поход на грандиозную голливудскую вечеринку сделает меня более дружелюбным?

Ее ответ не заставляет себя ждать.

Кортни. Для представителей отрасли. Твоих коллег и друзей. Нам нужно, чтобы ты постоянно общался. Ты больше ни на что не подписался после АП.

Я вздыхаю. Я ничего не планирую после «Американского порока», потому что уже чувствую, насколько близок к эмоциональному выгоранию. Я четыре года работал почти без перерыва, в каждой роли пытаясь избавиться от своих личных демонов. Но, возможно, выбраться куда-нибудь и пообщаться лучше, чем все выходные валяться без дела, как слизняк.

Зак. Ладно. Пиши подробности.

Кортни. Отлично! Сейчас.

Сорок минут спустя на мне уже темный костюм без галстука, и машина везет меня по Малхолланд к огромному особняку, освещенному так, будто это звезда бродвейского шоу. Внутри я подписываю стандартную бумажку о неразглашении, согласно которой все, что услышу или увижу на вечеринке, не покинет ее пределы, а затем официант в ливрее предлагает мне бокал шампанского. Я отказываюсь.

Не собираюсь наступать на одни и те же грабли.

В глубине огромного дома, разбившись по группкам, общаются и смеются светила Голливуда. Все выглядят красиво и уверенно, независимо от того, чувствуют они себя так на самом деле или нет. Мне всегда неуютно на подобных сборищах, в то время как мой брат обожает находиться в центре внимания. Не в первый раз я тешу себя глупой фантазией, что, будь мы с Джереми похожи, я мог бы взять на себя эмоциональную актерскую работу, а его нанять для пиара.

Пока я иду по дому, все меня тепло встречают и поздравляют с победой, втягивают в дюжину разговоров, один за другим. Сам хозяин громко меня приветствует, крепко пожимает руку и интересуется, когда я собираюсь присоединиться к супергеройской франшизе. Наконец я выхожу на задний двор подышать свежим воздухом, борясь с желанием вернуться домой.

Домой? Твой дом – отель. Никогда в жизни ты еще не был так далек от того, чтобы иметь собственный дом.

На заднем дворе разноцветные гирлянды освещают мили газона, теннисные корты и сверкающий бассейн. Гости группками беседуют у бирюзовой воды, потягивая шампанское. Я замечаю свободный шезлонг и направляюсь прямиком к нему, но молодая женщина в коротком черном платье оказывается там первой.

Мое сердце пропускает удар. Роуэн.

Я молчу и какое-то время наблюдаю за ней. Упиваюсь ее видом. В руках у нее тонкий бокал шампанского, цвета ее волос. Они собраны в классический пучок, контрастирующий с современной прямой, как бритва, челкой. На ней большая мужская куртка с закатанными рукавами, которая только подчеркивает ее невысокий рост. Под курткой же маленькое черное платье идеально обрисовывает каждый изгиб и линию ее тела. Передняя часть сшита из черных вставок и выглядит как очень аккуратная, но в то же время с некоторым намеренным несоответствием геометрическая мозаика. Ни капли безвкусицы или вычурности, просто уникальное, как и она сама.

Платье Роуэн сшила сама, а это моя куртка от Тома Форда.

Как будто почувствовав мой внезапный прилив – эмоций? вожделения? привязанности? все вместе? – она оборачивается, и на ее лице появляется улыбка – самое прекрасное, что я видел за последние недели.

– Зак, – произносит она и вскакивает на ноги, словно ее дернули за веревочку. Я не упускаю из виду, как она обводит меня взглядом, прежде чем вновь посмотреть мне в глаза. Как приоткрывается рот. Даже в полумраке я вижу, как порозовели ее щеки.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я.

Это выводит ее из оцепенения. Она скрещивает руки на груди и одаривает меня одной из своих фирменных ухмылок, которые мне нравятся, но до сих пор я даже не осознавал, насколько сильно.

– Хороший вопрос. У меня такое чувство, что меня в любую секунду может вышвырнуть вон охранник из-за отсутствия документов.

Воцаряется неловкое молчание, но мне все равно. Достаточно просто ее видеть. Снова оказаться в ее обществе. Рядом с Роуэн освобождается шезлонг, я придвигаю его к ней поближе, и мы садимся бок о бок.

– Ты уверен, что хорошая идея сидеть вместе? Ведь нас увидят. – Роуэн оглядывается по сторонам. – В прошлый раз мы попали в таблоид.

– Разве ты на входе не подписала соглашение о неразглашении? – интересуюсь я, а затем указываю на окружающие бассейн деревья и зелень. – Всевидящее око. Наш хозяин держит это место на замке. Ничего не просочится наружу.

Роуэн кивает, по-видимому немного успокаиваясь.

– Чем ты занимался все это время?

– Снимался в фильме Скорсезе.

– Как и полагается. Слышала, что «Американский порок» – просто шедевр. Но почему я не удивлена? – На ее лице появляется беспокойство. – У тебя усталый вид.

– Я устал. Но ты… Ты выглядишь…

Чертовски сногсшибательно. Лучезарно.

– Здоровой.

Она улыбается.

– Мне лучше. Намного лучше. Сходила к психотерапевту. Добилась некоторого прогресса.

– Очень рад это слышать. – отвечаю я и оглядываюсь в поисках того, кого она привела в качестве кавалера. Уверен, он может подойти в любую секунду. – Ты… здесь с кем-то?

– Не-а, сама по себе. И я уверена, тебе интересно, как скромного ассистента пригласили на вечеринку известного продюсера.

– Хватит уже говорить слово «скромный».

Она ухмыляется, и ее глаза светятся изнутри, как будто с души сняли часть тяжелого груза.

– На самом деле я больше не скромный ассистент. Теперь я скромная швея, работаю в отделе по костюмам для «Авиньона». Одна из ассистенток костюмера добилась для меня приглашения на эту вечеринку.

– Круто, поздравляю с новой работой.

– Я винтик в колесе, но, по крайней мере, это ближе к… – Она качает головой. – Не важно. Обычно я не хожу на такие вечеринки в одиночку. На самом деле вообще на них не хожу, но… – Она поднимает свои голубые глаза и встречается со мной взглядом. – Я надеялась тебя увидеть.

Ее честное признание западает прямо в душу, и я не могу сдержать улыбку.

– Ты хотела меня видеть, да?

Она поднимает свой бокал с шампанским.

– Да, а еще бесплатную выпивку.

Шутка никак не может скрыть легкой ранимости в выражении ее лица или жара в глазах, когда она на меня смотрит. Меня как воздушный шарик наполняет нечто хорошее и легкое, нечто, напоминающее счастье.

– Вылавливать меня на вечеринках – это один из вариантов. Или, и попрошу запомнить мои слова, ты могла просто написать сообщение.

Роуэн опускает взгляд на свой бокал.

– Знаю, но… Я не была уверена, что ты этого хочешь, потому решила отдаться на волю Провидения. – Теперь она пристально смотрит на меня, и пространство между нами, кажется, исчезает. – И вот ты здесь.

Вот мы здесь. Снова. Может быть, на этот раз…

– Кстати, о шитье, – говорю я, когда пауза затягивается.

Она приподнимает бровь.

– Кстати?

– Ты сама сшила это платье.

Роуэн смущенно разглаживает ткань на бедрах.

– Ох. Ага. Сама.

– Черт возьми, оно потрясающее. Отлично сочетается с моей курткой.

– Что ж, это настоящая причина, по которой я здесь, Зак Батлер. Чтобы вернуть тебе твое утраченное имущество.

Я ухмыляюсь.

– Ну?

– Что, ну?

– Я жду, когда ты отдашь его обратно.

Роуэн улыбается и делает глоток шампанского.

– Может быть, я жду, когда ты сам его с меня снимешь.

Волна жара прошибает меня насквозь.

– Роуэн, ты что, флиртуешь со мной?

Она слегка пожимает плечами:

– Я в хорошем настроении.

– Я тоже. Теперь.

Ее улыбка немного тускнеет.

– Как дела? С Евой, я имею в виду. – Она внимательно на меня смотрит. Изучающе. – Ты в порядке?

– Конечно. Разумеется. Она теперь везде заблокирована, помнишь?

– Знаю, но после церемонии вручения ты казался…

– Все в порядке, – перебиваю я и указываю на свою щеку. – Никаких шрамов не осталось.

Роуэн не улыбается.

– Ты уверен?

Я не уверен ни в чем из того, что произошло той ночью, но какие у меня варианты? Противостоять Еве? Это все равно что дразнить бешеную собаку. Лучше оставить ее в покое.

– Все в порядке, – повторяю я. – И мне больше нравилось, когда мы флиртовали.

Роуэн выглядит так, будто хочет сказать что-то еще, но передумывает. Она переводит взгляд на огромную толпу тех, кого «Скандальная хроника» назвала бы «голливудской элитой».

– Как ощущается? – спрашивает она.

– Ощущается что?

– Каждый гость этой вечеринки отдал бы все вплоть до инсулиновых шприц-ручек за толику твоего внимания.

Я усмехаюсь.

– Это даже отдаленно не соответствует действительности.

– И это говорит странно скромная суперзвезда. – Она кивает подбородком в сторону посетителей вечеринки. – Расскажи мне что-нибудь о своих присутствующих здесь коллегах.

– Хочешь послушать сплетни? Я думал, ты всего этого избегаешь.

– Ничего компрометирующего. Только то, что слышал из первых рук. А я расскажу тебе, что думают простые люди. Скажешь мне, правы ли мы.

– Ладно. – Я оглядываю толпу. – Видишь ту актрису в красном платье?

Роуэн следует за моим взглядом и кивает.

– О, она хорошая. Все ее любят. Она всегда такая красивая, когда плачет.

– Она замечательная, но еще она слишком много плачет.

Упомянутая актриса, должно быть, чувствует на себе взгляд, потому что оборачивается и машет мне рукой. Я машу в ответ.

Роуэн хмурится.

– Слишком много?

– Несколько лет назад я участвовал с ней в летней постановке «Кто боится Вирджинии Вульф» в театре Пасадены. Я был Джорджем. Она Мартой. Она плакала в каждой чертовой сцене.

– И это плохо?

– Вся пьеса о том, что наши персонажи никогда не показывают свою уязвимость. Джордж и Марта никогда не были по-настоящему искренни друг с другом. Если все время плакать, то облегчение не придет. В этом нет никакого толка. Меня это дико бесило во время работы. – На моих губах появляется улыбка. – Теперь же, когда вспоминаю об этом, понимаю, насколько легко было играть Джорджа.

Роуэн на мгновение задумывается, а затем указывает подбородком на толпу.

– А как насчет него?

Я даже без имени знаю, кого она имеет в виду.

– Он довольно хорош. Лучший актер, чем многие о нем думают. Но…

– Но?

Я наклоняюсь ближе.

– Он с душком.

– Ты только что сказал, что он хорош.

– Нет, я имею в виду буквально с душком. От него ужасно пахнет. Не знаю, может, он не пользуется дезодорантом или еще что, но моя подруга работала с ним над франшизой из трех фильмов и сказала, что даже просто находиться рядом с ним – это как испытание на выносливость.

Роуэн прикрывает рот ладонью, чтобы не рассмеяться.

– Именно так я и учусь. «Голливуд, 101»[10].

– Ага, но мне не следовало бы болтать всякую ерунду, – замечаю я. – Не очень-то вежливо.

– Хочешь знать, что говорит о тебе широкая общественность? – спрашивает Роуэн. – Чтобы сравнять счет.

– Не знаю. Хочу?

– Тебя называют «интернетным бойфрендом».

– Что это вообще значит?

– Это значит, что тебя все любят. В тебе есть что-то такое, из-за чего все хотят тебя защитить.

– Мне не нужна защита.

Роуэн пожимает плечами:

– Даже если так, они прикроют твою спину. Я убедилась в этом на собственном горьком опыте. После той статьи в «Скандальной хронике»… – Она машет рукой. – Не важно. Похоже, я немного навеселе, поэтому буду предельно честной, но это правда. Ты хороший парень, Зак. А это уже кое-что значит.

– Это кое-что значит для меня. Твои слова.

Она тепло улыбается, нежнее, чем когда-либо, и мне тоже становится теплее. Легче. Как будто из меня выходит все напряжение последнего месяца. Мне ничего не стоит наклониться и поцеловать ее. Желание – потребность – очень сильное. И Роуэн выглядит так, словно тоже этого хочет, начать с того момента, на котором мы остановились.

Готовы ли мы к этому?

Эта мысль как холодный душ готова смыть тепло момента, поэтому я игнорирую ее. Придерживаемся намеченного курса.

– Полагаю, что хороший лучше, чем скучный. Мой агент Чейз всегда говорит мне, что скука – это поцелуй смерти.

– Кто сказал, что ты скучный?

– Однажды я попал в рубрику «Злые твиты» Джимми Киммела. Это открыло мне глаза.

Роуэн приподнимается на локте.

– Боже мой, я должна это услышать.

– Моим любимым стал «Закари Батлер – это то, что происходит, когда ломтик чудо-хлеба[11] становится разумным и у него появляется агент».

Роуэн фыркает от смеха, чуть не проливая шампанское себе на платье. Она прокашливается, прикрывая рот тыльной стороной ладони.

– Прости, но это лучшее, что я когда-либо слышала.

– Знаю, – говорю я, смеясь вместе с ней. – Второе место: «Закари Батлер такой скучный, что, держу пари, он каждый вечер приходит домой, съедает тарелку спагетти и рассказывает о том, как прошел его день».

– О, какой ужас, – стонет Роуэн, вытирая глаза и продолжая смеяться.

– Это недалеко от истины, – замечаю я. – Я не имею ничего против скуки. Никакой драмы. Никакого хаоса. Думаю, я был бы совершенно счастлив приходить домой, съедать тарелку спагетти и рассказывать о том, как прошел мой день.

– Уверена, что так и есть, – замечает Роуэн, переставая смеяться, и с нежностью смотрит на меня своими голубыми глазами. – Я бы тоже. Чтобы просто…

– Жить.

Она откидывает голову на спинку шезлонга.

– Ага. Просто жить.

Воздух между нами снова электризуется, и в груди становится тепло. Я снова чувствую непреодолимое желание поцеловать ее. Чтобы начать новую жизнь. Потому что раньше я жил актерской игрой: выражал эмоции с помощью чужих слов, перевоплощался в других людей и жил другой жизнью. Но сейчас я хочу только одну жизнь – мою. И хочу, чтобы в ней была Роуэн.

– Роуэн, – говорю я.

– Закари.

– Не хочешь свалить отсюда?

– Я ждала, когда ты предложишь.

Она ставит свой бокал с шампанским на бетон и позволяет мне помочь ей встать с шезлонга. Ее пальцы переплетаются с моими, пока мы идем вдоль бортика бассейна… куда? К ней домой? Ко мне? Готовы ли мы оба к тому, что будет дальше? Я не знаю, но медленно выдыхаю, молясь о том, чтобы снова не облажаться. Не позволить ничему и никому встать на пути нашего второго шанса.

Глава 19

Роуэн

Мы идем по краю огромного бассейна Брукхаймера. На мне куртка Зака, и моя ладонь крепко сжата в его. Я чувствую себя так, словно вернула частичку себя, которую утратила из-за горя и чувства вины. С Закари я чувствую себя в безопасности, под чьей-то опекой. Словно я принадлежу кому-то. Нет, не как собственность, но как будто нахожусь под покровительством и заботой после долгого пребывания под проливным дождем.

Впереди я замечаю молодую начинающую актрису с каштановыми волосами, едва ли старше двадцати. Она стоит в стороне от компании известных голливудских звезд. Я узнаю в ней одну из участниц недавней картины. Ее имя пока не всем известно, но фильм стал огромным прорывом, и теперь она играет главную роль в большой исторической драме «Авиньон», для которой я сейчас работаю швеей.

«По словам Зака, это делает ее моей коллегой», – думаю я с улыбкой.

На ней изумрудно-зеленое платье, и она стоит так близко к краю бассейна, что, будь мы в кино, я бы назвала это предзнаменованием.

Актриса неуверенно и нервно оглядывается по сторонам. Ее взгляд останавливается на Заке, и глаза округляются от изумления. Она отшатывается назад и цепляется каблуком за край бассейна.

И действительно, в следующее мгновение она взмахивает руками и падает назад. Зак бросается вперед, чтобы поймать ее, но не успевает. Девушка с плеском падает в воду.

Среди завсегдатаев вечеринки прокатывается волна удивления и сдавленного смеха. Актриса всплывает на поверхность, красная от стыда, а по ее щекам текут слезы, смешанные с тушью.

– Черт, – бормочет Зак. Не теряя ни секунды, он снимает куртку, сбрасывает ботинки и прыгает в воду.

Я сразу понимаю, что он делает, и мое глупое сердце внезапно будто увеличивается в десять раз из-за этого мужчины. Бассейн мелкий, и цель Зака не спасти девушку, но спасти начинающую актрису. Если ситуация будет выглядеть неловкой, он по крайней мере снимет с ее плеч большую часть ответственности. Многие в толпе не понимают, что она упала случайно, а благодаря Заку, возможно, поверят, что все это – часть веселья. Актриса тоже все поняла и теперь, похоже, вот-вот расплачется от благодарности.

Зак смотрит на меня, ожидая поддержки.

– Не хочешь поплавать?

Я уже сбрасываю его куртку и скидываю свои черные туфли. А затем прыгаю в воду. В теплом апрельском воздухе она по ощущениям как в ванне. Восходящая звезда, Зак и я, смеясь, кружим друг вокруг друга, а другие гости, увидев, что Закари Батлер прыгнул в бассейн, решают, что им тоже следует это сделать. Некоторые присоединяются к нам, придерживая свои волосы и коктейли над водой. Несколько влиятельных людей из Instagram[12] раздеваются до стрингов и лифчиков и залезают в джакузи. Трио комедийных актеров прыгает в воду бомбочкой, в то время как остальные гости улыбаются, пожимают плечами и продолжают свою беседу. Довольно скоро начинается мини-вечеринка у бассейна, и прислуга приносит полотенца.

– Поверить не могу, что это произошло, – застенчиво говорит молодая актриса и убирает каштановые волосы с глаз. – Привет, я Тесса Карлайл.

– Зак Батлер, – представляется Зак, как будто он не самый известный актер из ныне живущих.

Тесса неуверенно улыбается.

– Эм, я знаю?

– Не переживай, – говорю я ей. – Он со всеми так себя ведет.

Она смеется, и напряжение спадает.

– Никто здесь больше не стал бы воспринимать меня серьезно. Думаю, сегодня ты спас мою карьеру.

– Глупости. – Зак улыбается. – Вообще-то, я собирался столкнуть Роуэн.

Я закатываю глаза и брызгаю на него водой.

Тесса смотрит на меня.

– Ты тоже из этого бизнеса?

– Костюмы, – говорю я, и, черт возьми, это так приятно. – Вообще-то я работаю над твоим текущим проектом, «Авиньон».

– О, ничего себе. Это здорово! «Авиньон» для меня настоящий прорыв. – Она скрещивает два пальца. – Я буду носить твое творение?

– Ой, нет, я…

– Тесса!

Ей машет компания молодых актеров, приглашая присоединиться. Она поворачивается к нам с застенчивой улыбкой.

– Спасибо вам обоим. Я не забуду вашей доброты.

Она направляется к другой стороне бассейна, а мы с Заком остаемся одни у бортика.

– Этого не было в моих планах, – признается Зак, а затем у него округляются глаза. – Вот черт, твое платье.

– Я сошью еще. То, что ты для нее сделал… – Я качаю головой.

Мне хочется обнять его, но на этом заднем дворе собралась половина Голливуда. Я тянусь к нему и нежно целую в щеку, а когда отстраняюсь, он пристально и изучающе смотрит на меня. Его карие глаза темнеют.

– Да, – тихо говорю я. – Это момент.

Улыбка Зака в равной степени счастливая и страстная – полная противоположность тому выражению, которое было у него на фотографии в журнале трехгодичной давности.

Он вылезает из бассейна, затем вытаскивает меня. С нас ручьями стекает вода. Человек из домашней прислуги ждет, чтобы вручить нам два пушистых полотенца. Зак заворачивает меня в одно из них, и я кутаюсь в него с головой. Среди моря знаменитостей я никто; шансы быть узнанной равны нулю, и я хочу, чтобы так оно и оставалось.

Мы проходим через дом к подъездной дорожке. Я держу Зака за руку, пока он ведет нас к выходу, а вокруг все как в тумане и сердце бешено колотится в груди. Я жду, что меня захлестнет приступ паники и вины, но его нет.

Потому что я теперь лучше. Закари делает меня лучше.

Его ждет служебная машина – огромный черный «Эскалейд».

– «Шато Мармон», – говорит Зак водителю.

– Да, сэр.

Водитель открывает заднюю дверь, я забираюсь внутрь, и Зак следует за мной. Легкое волнение пытается пробиться сквозь окутывающий нас обоих туман головокружительного желания. Мне следовало бы спросить, почему он до сих пор живет в отеле, но, как только дверь закрывается, мы тянемся друг к другу. На несколько секунд в темноте, прежде чем водитель открывает свою дверь, Зак находит мои губы, и я не могу сдержать стон.

Его губы теплые и влажные, но под привкусом хлорированной воды из бассейна ощущается его собственный чистый вкус. Зак глубоко проникает языком в мой рот, в то время как я зарываюсь пальцами в его волосы. Густые, влажные, но очень мягкие. Он обхватывает меня и притягивает к себе, прижимает мое маленькое тело к своему большому так крепко, что я ощущаю его каждой клеточкой.

Он все, чего я хочу…

Заднее сиденье автомобиля отгорожено от водителя, но не позволяет осуществить все желания. Здесь слишком тесно. Пока «Эскалейд» везет нас в отель, Зак усаживает меня себе на колени верхом, кладет ладони мне на бедра, затем обводит изгиб попки и двигается выше, к спине, по влажной ткани платья. Мы не перестаем целоваться, а его большие пальцы тем временем гладят по бокам мою грудь.

Я обхватываю ладонями его лицо, его мужественный подбородок, пальцами зарываюсь в волосы и целую с благоговением, которого не испытывала очень давно. Я для него, а он для меня. Наш поцелуй полон сдерживаемой энергии, но в то же время чувственный. Он прекрасен, этот поцелуй. Я прижимаюсь к Заку всем телом, желая ощутить его кожу и затвердевший член, который чувствую сквозь ткань брюк.

Когда мы отрываемся друг от друга, чтобы отдышаться, машина уже останавливается возле «Шато». Водитель открывает дверь, и мы направляемся по дорожке к бунгало. Зак возится со старомодным замком и ключом. Кажется, проходит целая вечность, прежде чем мы оказываемся внутри, вдали от любопытных глаз всего мира, одни. Закари прижимает меня спиной к двери и жадно целует, шаря руками по моему телу. Я вздрагиваю от того, насколько приятны его прикосновения, но он неверно это истолковывает.

– Ты замерзла, – говорит он, и ко мне подкрадываются воспоминания о другом вечере с другим парнем. Я целую Зака, чтобы больше не было вызывающих воспоминания слов, которые разрушат это счастье. Не хочу ни на минуту переставать целовать его.

Через минуту мы отстраняемся, оба тяжело дыша.

– Это архаичное место, – говорит он. – Душ для двоих тесноват.

– Иди первый, – предлагаю я.

Он начинает спорить, но я его обрываю:

– Зак. Поторопись.

Он кивает, напоследок окидывая меня взглядом, а затем исчезает в ванной, чтобы принять самый быстрый душ в истории человечества. Когда он выходит, на нем надеты фланелевые пижамные штаны, и больше ничего. У него стройное, идеально вылепленное мужественное тело, и по коже пробегают мурашки от предвкушения того, что это тело собирается со мной сделать.

– Ты не упрощаешь девушке задачу, – замечаю я.

Высвободившись от его поцелуев, я снимаю промокшее платье и тоже принимаю душ. Его «Оскар» стоит на бачке унитаза, и я снова чувствую укол боли из-за того, что Зак не должен здесь прятаться. Так поступают люди вроде меня.

Зак оставил мне на тумбе штаны и футболку, и от этого милого жеста сердце переполняется. Хотя забавно: неужели он думает, что я сегодня собираюсь носить одежду?

Я принимаю душ, а затем заворачиваюсь в полотенце. Зак сидит на диване в гостиной.

– Думаю, этот душ мог бы вместить нас обоих, если творчески подойти к делу.

Он не отвечает; его взгляд блуждает по мне и полотенцу, единственному, что отделяет его от желаемого.

– Иди сюда, – хрипло зовет он.

Я подчиняюсь и снова сажусь на него верхом, целую, пока он медленно снимает полотенце и наслаждается видом, будто только что развернул подарок. Он отбрасывает полотенце в сторону и жадно разглядывает мое тело. Во мне зарождается неуверенность в своей маленькой груди, бледной коже, но затем все враз испаряется под его полным обожания взглядом.

– Господи, – шепчет он. Поскольку каждая эмоция отражается на его лице, я вижу, как сильно он меня хочет. В его глазах я прекрасна.

Я снова обхватываю ладонями его лицо. Ничего не могу с собой поделать. Я хочу, чтобы он чувствовал себя нужным. Хочу прикасаться к его лицу нежно, всегда с заботой, никогда не прибегая к насилию. Ничего, кроме уважения и внимания, которых он заслуживает.

Зак крепко целует меня – самый интимный поцелуй в моей жизни, он отдается в нем весь, так что я не могу в ответ тоже не отдать ему все. Я никогда раньше не была настолько обнажена телом и душой, и почему-то это ощущается нормально.

Потому что это правильно. С ним все правильно.

Наше дыхание учащается, поцелуи становятся поверхностными, влажными, с легкими уколами боли от жадных покусываний и посасываний губ. Я чувствую его под собой, его желание, мощный и твердый член, поэтому опускаюсь на колени на пол, хватаюсь руками за пояс его брюк и тяну. Зак качает головой и снова притягивает меня к себе.

– Я хочу, – настаиваю я.

– И я ценю твое предложение, – отвечает Зак, – но в данный момент мне необходимо оказаться в тебе.

Его искреннее желание меня потрясает. Все в нем удивляет: он может быть преисполнен необузданным животным желанием и в то же время крайне внимателен ко мне.

Зак встает и поднимает меня на ноги. Спотыкаясь, налетая на стены и не переставая целоваться, мы добираемся до спальни. Я ложусь спиной на кровать и тяну Зака за собой. Он на мне – это совершенная тяжесть мужской красоты. Я обвожу ладонями линии его пресса, груди, плеч. Каждая мышца отточена до безупречности, чтобы весь мир считал его красивым. Но сейчас его красота только для меня.

Зак снимает штаны, и меня охватывает раскаленное желание. Дыхание перехватывает, когда я понимаю, что каждая часть его тела великолепна. Он тянется за презервативом в ящике прикроватной тумбочки, затем нависает надо мной, опускается ниже и, наконец, погружается в меня. Я тихонько всхлипываю. Звук, который я еще не издавала никогда в жизни: чистая капитуляция. Его твердость внутри меня – еще одно совершенство в этой и без того идеальной ночи.

Зак опирается на предплечья и двигается во мне с выражением болезненного экстаза на лице, его брови сведены, сочные губы искривлены от сдерживаемого желания. Я обхватываю ногами его талию и прижимаю к себе. Он двигается медленно. Мучительно медленно. Бедра поднимаются и опускаются, твердый член с легкостью входит и выходит из меня, потому что я никогда в жизни так сильно не хотела мужчину. Я скольжу ладонями вниз по гладкой коже его спины, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы.

– Пожалуйста, Зак, – горячо шепчу я ему на ухо. – Прошу тебя.

Он ускоряется, его бедра двигаются словно поршень, и для меня перестает существовать весь мир, остается лишь мощь этих мышц. Кожей и внутри себя я чувствую его мужское совершенство, приближающее меня к краю пропасти. Он подхватывает меня под колено, меняя угол проникновения, и я вскрикиваю, пока он снова и снова толкается глубоко внутри меня. Напряжение нарастает, а затем резко обрывается, и меня переполняет экстаз. В теле напрягается каждая мышца, а сквозь стиснутые зубы вырывается стон. Я обхватываю Закари ногами и руками, словно морская звезда, а одну руку запускаю ему в волосы.

Зак издает глубокий грудной стон, и я чувствую, что он близок. Чуть отталкиваю его, чтобы посмотреть ему в лицо, целую и говорю «да». «Да» на все, что он может дать мне и сделать со мной. Он приподнимается на руках, его бедра двигаются в идеальном ритме, который вскоре прерывается оргазмом, сотрясающим все его тело. Его лицо… Я никогда не видела у него такого выражения ни в кино, ни по телевизору, ни даже в том домике на Аляске. Эти эмоции реальны, и они для меня.

«Я их ему подарила», – думаю я со странной гордостью, а потом снова притягиваю Зака к себе и целую. Он наваливается на меня своим тяжелым телом, а я прижимаю его крепче, не желая отпускать.

И это чувство… С ним я тоже не хочу расставаться.

Глава 20

Роуэн

Я прижимаюсь к Заку, цепляюсь за него и жду, когда начнется приступ паники. Но этого не происходит, и я с облегчением выдыхаю. Чувство вины – это просто бабочка, и в данный момент она улетела прочь. Мне подарили немного покоя, но в глубине души я осознаю его непостоянство и хрупкость. Хрупкий. В нем есть правила и условия. Я не знаю, какие, и не хочу узнавать. Лучше остаться здесь с Заком, укрывшись от всего мира, и просто быть.

Я кладу голову ему на грудь, и он касается губами моего лба, лениво проводя ладонью по моим волосам.

– Без сомнения, – произносит он возле моего уха, – это лучшая вечеринка, на которую я когда-либо ходил.

Я фыркаю от смеха и прижимаюсь сильнее. Мне никогда не доводилось вот так валяться с парнем, и меня никогда не обнимали после секса. Зак же делает это так, словно по-другому и быть не может, он прижимает меня к себе и оберегает.

– Меня удивляет, что ты до сих пор в отеле, – медленно произношу я. – Но не удивляет, что твой «Оскар» стоит в туалете.

– Лучшее место в этом заведении. А оставаться здесь гораздо проще. Я слишком много работал, чтобы заниматься продажей дома.

Мне хочется подробнее расспросить о его делах и почему он так усердно работает, но это может вызвать встречные похожие вопросы.

– Что заставило тебя заняться актерским мастерством? – вместо этого спрашиваю я и поднимаю на него взгляд. – Ты, наверное, сотни раз отвечал на этот вопрос в интервью.

– Да, и меня обижает, что ты ни одно из них не видела, – говорит Зак. Он целует меня в нос, а затем откидывается на подушки. – Нам с братом было по восемь лет. Мама взяла нас с собой на ярмарку в Сент-Луисе, где нас увидел агент по подбору актеров. Он хотел нас обоих, но Джереми не заинтересовался.

– Погоди, вам обоим было по восемь?

– Джереми – мой брат-близнец. Разнояйцевый, но различия невелики.

– Значит, вас двое. Знает ли об этом общественность?

Он усмехается.

– Возможно. Но Джереми не хочет иметь ничего общего с киноиндустрией.

– Чем он занимается?

– Всем подряд, – отвечает Зак, и его голос полон братской нежности. – Он птица свободного полета. Перебивается случайными заработками и вечно надолго исчезает, посещая отдаленные места, а затем возвращается с рассказами о своих приключениях. В детстве он был непослушным ребенком, а я – тихим. Актерская игра требовала бы от моего брата слишком большой дисциплины, к огромному разочарованию агента по подбору актеров.

– А что произошло потом, после того как ты начал сниматься в рекламе?

– Я участвовал во множестве школьных пьес. Именно тогда и влюбился в само ремесло. Оно превратилось в некую навязчивую идею, словно я нашел свое призвание.

– Не то слово, – говорю я, думая о фильмах про Аляску и «Вожделение» и о том, как сюрреалистично выглядело перевоплощение Зака в другого человека. Даже с таким знаменитым лицом, как у него.

– К тому времени у меня уже были агент и менеджер, которые отчаянно хотели затащить меня в этот бизнес, но родители настояли, чтобы сначала я окончил среднюю школу. Я так и сделал, а потом переехал сюда и снимался в сериалах во всех эпизодических ролях. Мало кто знает, но каждый начинающий актер, который переезжает в Лос-Анджелес, должен сняться хотя бы в одном эпизоде «Закона и порядка».

Я ухмыляюсь.

– А потом?

– Два года я усердно работал, а потом получил роль в «Даре божьем». Он открыл передо мной множество дверей, и в перерывах между сезонами я начал сниматься в фильмах, и после «Что ты оставишь после себя» моя карьера буквально взлетела до небес.

– Джереми жалеет, что не последовал за тобой?

– Не-а. Все мои нормально к этому относятся. Для меня это важно.

– Похоже, у тебя замечательная семья.

– Да, – отвечает Зак и начинает ерзать, вероятно, вспомнив, что после смерти отца у меня все было в точности до наоборот. Скорее наоборот, семьи не было вовсе. Он сжимает меня в объятиях. – А что насчет тебя? Как ты попала в отдел по костюмам?

Я чувствую спазм внизу живота и пожимаю плечами, изображая беспечность. Надеюсь, это чувство никуда не денется.

– В детстве у нас было не так уж много денег. Я устала от обносков моих двоюродных братьев и сестер, поэтому решила их переделать. Соединить разные части во что-то новое. Я рисовала одежду, которую хотела себе, а потом начала рисовать выдуманные костюмы. Однажды я посмотрела «Дракулу» Брэма Стокера, и меня поразило, как дизайнер Эйко нарушила все условности. Мне очень понравилось, и я захотела стать частью этого мира.

– И теперь твое желание сбылось, – замечает Зак, снова сжимая меня в объятиях.

– Почти. Но я постепенно возвращаюсь к жизни.

Он меня целует, и искра между нами грозит вспыхнуть с новой силой, однако в этот момент в моем животе раздается крайне несексуальное урчание.

– Я тоже умираю с голоду, – говорит Зак. – Еще рано. Хочешь прогуляться и поужинать в городе? Или останемся в постели и закажем доставку?

– Второй вариант. Надевать на тебя одежду должно быть запрещено законом.

Он обхватывает ладонями мое лицо.

– Взаимно.

Я улыбаюсь ему в губы.

– Ты украл мои слова.

* * *

Остаток выходных мы с Заком проводим в бунгало. Он принимает кучу телефонных звонков от своей команды: судя по всему, у него целая армия менеджеров, агентов и публицистов. Но бо льшую часть времени мы едим, болтаем, смеемся и доводим друг друга до экстаза. Зак предлагает сводить меня куда-нибудь: выпить коктейли, в джаз-клуб, в кино или на ужин, но я отказываюсь. Обниматься с ним голышом, в тепле и уюте постели для меня уже своего рода рай. Мне никогда не захочется уходить.

– Я хочу, чтобы ты принадлежал только мне, – говорю я ему.

– Я весь твой, – отвечает он, и мы снова падаем в объятия друг друга.

В субботу днем нас прерывает курьерская доставка. Тонкий конверт от FedEx. Внутри соглашение о неразглашении.

– Мой менеджер – параноик, – ворчит Зак. – Даю слово, это просто стандартная процедура.

Я просматриваю документ. Он похож на тот, что я подписывала на вечеринке у Брукхаймера. В нем говорится, что я никому не расскажу, о чем мы разговариваем с Заком, о том, что узнаю или увижу, о любых подробностях нашего общения и занятиях, иначе это грозит мне заб вением.

Пока читаю документ, я чувствую на себе взгляд Зака.

– Здесь нет пункта об оргазме, – замечаю я. – Я могла бы решить, что, обладая способностью довести девушку до сотни оргазмов за двадцать четыре часа, ты хочешь, чтобы я всем об этом рассказала.

Зак смеется.

– Попрошу Сида внести поправку. Ты не против всего этого? Не очень романтично.

– Это шоу-бизнес, – отвечаю я, целуя Зака в подбородок. – Дай мне ручку.

* * *

Сегодня воскресный вечер, последний перед тем, как реальный мир вытянет нас из бунгало.

Зак хочет пригласить меня куда-нибудь, но я убеждаю его вместо этого заказать пиццу и посмотреть фильм.

– Кто твой любимчик? – спрашиваю я, листая стриминговые сервисы. Мы оба, едва одетые, лежим на диване. – Мне любопытно, каким актером восхищается по-настоящему крутой актер.

– Сэм Рокуэлл бесспорный гений. Ши Уигэм, Виола Дэвис… Но на самой вершине мастерства Дэниел Дэй-Льюис. – Зак бросает на меня взгляд. – Ты правда хотела об этом поговорить? Думаю, мы могли бы…

– Идеально! Вот! «Нефть»![13] – восклицаю я. – Давай снова закажем пиццу и проваляемся еще один ленивый вечер.

Я отвожу глаза, чтобы сверхнаблюдательный Зак не заметил скрывающееся в моем взгляде беспокойство. У меня все так хорошо получается. Ни намека на панику, и я знаю: это потому, что я остановилась в нашем моменте. После смерти Джоша жизнь неслась со страшной скоростью, но сейчас я нажимаю на тормоза. Беру тайм-аут с Заком, потому что вся моя боль по-прежнему внутри, ждет меня, но я не готова сдаться ей на растерзание. Еще нет.

Может быть, никогда. Может быть, со мной все в порядке…

Приносят пиццу с пепперони и черными оливками, и мы наедаемся до отвала. Но фильм не может удержать мое внимание. Зак рядом, и я чувствую, что мое тело настроено только на него. На его близость и присутствие. Более того, есть часть меня, которая слишком долго чахла без любви. Жаждущая прикосновений мужчины, который не жаден и не эгоистичен в своих намерениях. Именно из-за отсутствия подобного опыта я ставила себя в такое дерьмовое положение. Потому что никогда не думала, что у меня может или когда-нибудь будет кто-то вроде Зака.

Он прикасается ко мне так, словно хочет, чтобы я все прочувствовала.

– Тебе не нравится фильм? – интересуется Зак, когда я в десятый раз ерзаю на диване рядом с ним.

– Дело не в этом, – говорю я. – Ты слишком…

Это предложение можно было бы закончить сотней слов. Хороший. Сексуальный. Удивительный. Замечательный.

– …отвлекаешь.

Он изучает меня своими темным глазами.

– Я понимаю, о чем ты говоришь.

Я кладу Заку в рот маленький кусочек пепперони и целую его. Соленый и пикантный привкус смешивается с его собственным чистым вкусом, и фильм забывается. За эти часы мы обладали друг другом дюжину раз, но этого недостаточно.

Я отбрасываю пиццу в сторону и принимаю свою любимую позу у Зака на коленях. Целую его крепче, глубже. Он мгновенно откликается, и я чувствую, как что-то меняется в его теле. Его энергия. Воздух между нами снова наэлектризовывается, не перестававшее бурлить желание теперь готово выплеснуться наружу. Зак гладит меня ладонями, затем обхватывают бедра и прижимает к себе, давая прочувствовать эрекцию.

– Черт, Роуэн, – выдыхает он во время нашего поцелуя. – Ты снова мне нужна, – выдавливает он, вторя моим собственным чувствам. В следующее мгновение он укладывает меня на диван и ложится сверху, накрывая своим сильным телом с изящно отточенными мускулами. Ощущать на себе вес его тела – это все, чего я хочу: чувствовать себя побежденной, в его власти… И от этого чувственность нашей близости становится только острее, потому что я безоговорочно доверяю ему.

Он, не теряя времени, проводит губами по моему подбородку, шее, между грудей, обтянутых одолженной у него футболкой. Движется к животу, а затем ниже, пока не достигает края моих трусиков.

– Мне нравится заставлять тебя кончать, – говорит Зак. Он снимает с меня нижнее белье и возвращается, зарываясь лицом у меня между ног.

– Это потому, что у тебя очень хорошо получается… О боже, – восклицаю я и выгибаю спину. Его язык, губы и даже зубы прошивают тело электрическими разрядами. Трясущейся рукой я хватаюсь за край дивана, а другой – за его волосы, и изо всех сил стискиваю пальцы, уверенная, что иначе исчезну с лица земли.

Он неумолим и через несколько мгновений доводит меня до очередного оргазма. Тяжело дыша, я хватаю его за широкие плечи и притягиваю к себе. Я бездумно целую его, пробуя себя на вкус, и это только разжигает желание еще больше.

– Сейчас, – шепчу я. – Пожалуйста…

Его глаза темнеют из-под полуприкрытых век. Он кивает и тянется за одним из презервативов, которые мы разбросали по всему бунгало, но я останавливаю его:

– Несколько недель назад я обследовалась. Анализы отличные, и я пью противозачаточные таблетки. – Я ерзаю бедрами под ним, прижимаясь к фланели его штанов. – Мне хочется, чтобы ты все чувствовал.

Глаза Зака вспыхивают, и я чувствую его желание, словно самый мощный наркотик. Потому что я зависима от его влияния, от того, что он заставляет меня чувствовать, особенно в тех частях меня, которые я так долго ненавидела. Вызывает страстное желание брать и отдавать столько же, потому что мне хочется отдать ему всю себя, столько, сколько он сможет принять.

Зак наклоняется поцеловать меня, а я тянусь, чтобы снять с него пижамные штаны. Но внезапно его поражает какая-то мысль, и он хватает меня за руку, останавливая.

– Погоди. Я не должен. – Зак садится, тяжело дыша.

– Почему?

– Потому что…

Он отводит взгляд, и меня лесным пожаром обжигает стыд. Обжигает чувство, будто все мои прошлые грязные связи внезапно оказываются здесь, с нами в одной комнате. Я натягиваю нижнее белье, желая убежать.

– Поняла, – говорю я, ища свое платье. – Мне пора идти. Завтра на работу…

Зак берет меня за руку.

– Эй, погоди-ка. Дело не в тебе, а во мне. Это смешно, но… Я не знаю, что произошло на следующее утро после вручения «Оскара». Последнее, что я помню в ту ночь, как лежал на диване, пьяный в стельку. Ева закатила истерику из-за того, что я не поблагодарил ее в своей речи. А потом я проснулся в нашей спальне, практически голый, а она лежала рядом со мной.

Я в ужасе смотрю на него, и он отводит взгляд, неправильно истолковывая мой шок.

– Знаю, это отвратительно. Просто я слишком много выпил и не могу вспомнить, что произошло, так что предпочел бы обезопасить тебя. – Он смотрит на меня. – Прости.

Я стискиваю зубы и качаю головой.

– Зак… почему ты извиняешься?

– Потому что это все та же хрень. Ева пытается разрушить мою жизнь даже после того, как я ее бросил. Если ты на меня злишься, я тебя не виню.

– Зак, я не… – начинаю я, и мне становится трудно дышать. Я так зла на Еву, что едва могу говорить. – То, что она сделала… Ты в порядке?

Он хмурится.

– Ага, в порядке. Наверное, мне тоже следует провериться, но я ни с кем не спал. Никогда ни с кем больше не хотел быть. Весь последний месяц я мог думать только о тебе.

Он наклоняется, чтобы поцеловать меня, но в моем сердце раздается тревожный сигнал. Я отстраняюсь.

– Зак… Нам нужно поговорить об этом.

– О чем тут говорить? – спрашивает он, и его голос становится тверже. – Все кончено. Наконец-то.

– Так ли это? – спрашиваю я. – Ты продолжаешь без перерывов прыгать из проекта в проект.

– Ага. И что?

– Мне просто интересно, все ли у вас с Евой… она причинила тебе боль… возможно, это беспокоит тебя больше, чем ты думаешь.

Мое лицемерие просто поражает, но я слишком беспокоюсь о нем, чтобы обращать на это внимание.

Зак качает головой.

– Моя сильная занятость означает, что у меня травма? Я работаю.

– Не знаю, что это значит, но ты выглядишь измученным, выворачиваясь наизнанку ради всех этих ролей.

– Именно этим я и занимаюсь. – Он коротко вздыхает, собираясь с силами, и берет меня за руку. – Послушай, что бы ни случилось той ночью, в этом нет ничего особенного. Она ничего для меня не значит. Вероятно, ничего и не произошло…

– Вероятно?

Он отпускает мою руку, встает и начинает расхаживать перед диваном.

– Что ты хочешь, чтобы я сказал? Я спал с ней тысячу раз. Не говоря уже о том, что я в два раза ее больше. Я мог бы ее остановить. И остановил бы.

– Ты этого не знаешь. И вообще, будь это правдой, к чему тогда твоя осторожность со мной?

– Чтобы защитить тебя! На всякий случай, если я… потерялся в воспоминаниях о лучших временах. Я был достаточно пьян. В этом нет ничего особенного.

– Ты повторяешь это снова и снова. Но ты не прав, Зак. Если она…

– Если она что? Черт возьми, Роуэн, почему ты так настойчиво пытаешься найти во мне раны, которых на самом деле нет? Раз не могу вспомнить, значит, этого не было.

– Это так не работает…

– Этого не было! – громче повторяет Зак. – И раз уж мы затронули тему невысказанных проблем, давай поговорим о том, почему ты не появляешься со мной на публике. Почему ты, как обычно, прячешься.

– Я… Я не прячусь…

– Теперь ты в полном порядке, правда? – спрашивает он, и я слышу, что он пытается быть нежным, несмотря на свое раздражение. – Ты полностью оправилась от десятилетнего убеждения в своей виновности…

В том, что позволила Джошу умереть.

Временное умиротворение исчезает, и возвращается боль. Только сейчас это не хрупкая крошечная бабочка, а черная дыра, поглощающая весь свет и доброту последних нескольких дней.

– Дело не в этом, – говорю я, и мне отчаянно хочется, чтобы это было правдой. – Последний раз, когда наш момент стал достоянием общественности, социальные сети порвали меня на части.

Зак недоверчиво качает головой:

– Это все чушь собачья. Просто издержки профессии.

– Твоей профессии, не моей. И прости меня, я не знала, что звание шлюхи входит в мою должностную инструкцию. Тебе следовало включить это в свое соглашение о неразглашении.

– Мне жаль, что так вышло, – тихо произносит Зак. – Ты подобного не заслуживаешь, но это всего лишь интернет-шум. И вообще, сейчас все было бы по-другому.

– Почему?

– Почему? – Он беспомощно смотрит на меня. – А как ты думаешь? Господи, Роуэн, потому что я хочу, чтобы мы были вместе. Потому что я…

– Потому что тебе нужен кто-то, – быстро отвечаю я, преодолевая прилив стыда за то, что только что незаслуженно обвинила его. Мне приходится говорить то, что я на самом деле не думаю. Все самое обидное и ужасное, чтобы оттолкнуть его от себя. – В этом-то все и дело. Ты очень сильно хочешь, чтобы у тебя кто-то был, и не имеет значения, кто именно. На моем месте может быть кто угодно.

Он вздрагивает, словно я дала ему пощечину. Должно быть, сейчас я не так уж далеко ушла от Евы. Сердце болит, но я смотрю на Зака с вызовом, не желая сдаваться ни на йоту, иначе разобьюсь вдребезги.

– Конечно, – глухо произносит он, кивая. – Видимо, так оно и есть. Моя жизнь – сплошная показуха.

– Возможно.

Потому что он не может быть ко мне настолько неравнодушным.

Он смотрит на меня так, словно читает мысли, его взгляд твердый и ничего не выражающий. Таким я его еще не видела. Его голос становится более резким.

– Тебе поможет, если я буду обращаться с тобой как с дерьмом? Кажется, так тебе гораздо понятнее.

Теперь моя очередь отшатываться. Повисает ужасная, тяжелая тишина. Стыд сжигает меня изнутри, и я больше ни минуты не могу находиться в его присутствии, в присутствии этого хорошего парня, которому, вероятно, небезразлична. Возможно, больше, чем я могу себе представить. Возможно, так же сильно, как он небезразличен мне, и я только что уничтожила все, что могло у нас получиться. На контрасте с добротой Зака моя испорченность выглядит еще безобразнее, и от этого мне невыносимо смотреть ему в глаза.

Трясущимися пальцами я быстро одеваюсь и хватаю свои вещи. Зак все это время ничего не говорит, только смотрит на меня жестким взглядом, который не может скрыть таящуюся в нем боль.

У двери я шепчу «Прости» и закрываю ее за собой.

* * *

В течение следующих нескольких дней я работаю на складе в Калвер-Сити. Одна из сотни пчелок за жужжащими машинками. Костюмы французских крестьян 1800-х годов просты (дешевы) настолько, насколько только возможно, чтобы не потерять реалистичность.

Я держу рядом с собой блокнот, в котором в основном делаю наброски своих собственных модификаций и дизайнов костюмов главных героев. Главный костюмер, Лорэн Моро, делает хорошую работу, но ничего интересного. В перерывах между долгим шитьем юбок и фартуков я добавляю к эскизам что-то новое и приукрашиваю их. Все что угодно, лишь бы занять мысли, хотя они продолжают возвращаться к нашим с Заком почти идеальным выходным. К тем ужасным словам, которые я ему наговорила. Как я принимала его заботу обо мне и швыряла ее ему в лицо.

Думаю, потому, что я ему не поверила. Не верила, что он может обо мне беспокоиться, поэтому постаралась, чтобы ему было легче этого не делать.

* * *

Через четыре дня после моего бегства из «Шато Мармон», в обеденный перерыв я сижу за столиком на улице со своими коллегами по фильму «Авиньон». На телефон приходит сообщение, и внутри все сжимается.

Кэрол. Привет, дорогая. Я начинаю по-настоящему волноваться. Ты не ответила ни на одно из моих сообщений. Надеюсь, с тобой все в порядке и мое предложение навестить Джоша в эту субботу все еще в силе. Или в любую другую субботу. Пожалуйста, дай мне знать. Буду рада получить от тебя весточку. Обнимаю.

Я оставляю сообщение Кэрол без ответа, точно так же, как последний месяц оставляла без ответа все телефонные звонки из офиса доктора Болдуин.

– Я не эксперт, – сказала мне Джей-Джей два дня назад, после того как я призналась ей во всем, что произошло, – но одного сеанса терапии недостаточно, детка. Обещай мне, что попробуешь еще раз. Ты сделала большой шаг и проявила смелость, сходив на первый сеанс. Но сделай второй шаг, и еще один, и, в конце концов, возможно, тебе удастся прийти к чему-то хорошему.

С Закари…

Я пообещала Джей-Джей по телефону, что попробую еще раз, но так и не позвонила доктору Болдуин. А сейчас обеденный перерыв закончился, и пора возвращаться на склад. Я сажусь за машинку и смотрю на лежащую рядом с ней стопку ткани. В миллионный раз я думаю о Заке и задаюсь вопросом, думает ли он обо мне. Но с чего бы ему это делать? Я сделала ему больно, тогда как он и так пострадал от Евы. Возможно, настолько уродливым образом, что об этом лучше не думать. Он не заслужил моих слов. Может быть, я тоже не заслуживаю оставаться в плену своей боли, но чувствую себя связанной. Ответить на сообщение Кэрол, чтобы хотя бы дать ей понять, что со мной все в порядке, – это правильный поступок. Позвонить в офис доктора Болдуин, чтобы записаться на второй сеанс, тоже правильно. Я же не делаю ни того, ни другого.

– Что я делаю? – бормочу я себе под нос.

– Потрясающую работу.

Я поднимаю взгляд и вижу вторую ассистентку костюмера Дотти Джеймс. Она стоит у моего рабочего места и вся сияет. Девушка примерно моего возраста и представляет собой настоящее буйство цветов: крашеные рыжие волосы, желтое платье, синие украшения, которые в меньшей степени похожи на украшения для детей, а в большей – на детские игрушки. Сегодня на ней серьги, сделанные из игральных костей, и ожерелье из синих пластиковых мармеладных мишек. В руках она держит пачку бумаг.

– Ты определенно у нас одна из самых лучших, – говорит она. – Быстрее и точнее, чем кто-либо здесь. Итак. Новое задание. Мы хотим, чтобы ты перешла во второй блок, одевать главных актеров второго плана.

Она протягивает мне пачку бумаг, в которой оказываются выкройки для шитья и иллюстрации мужских костюмов. Жилеты, цилиндры, брюки, камзолы…

Дотти хлопает меня по плечу.

– Не смотри так испуганно. Ты справишься. Отправляйся на склад С, чтобы забрать свои материалы. Лиза проведет инструктаж и покажет манекены с готовыми костюмами.

Я киваю, Дотти на прощанье похлопывает меня по плечу и уходит. Я не могу пошевелиться. Смотрю на эскизы, и сердце бешено скачет в груди. Я едва могу дышать, и внезапно мне кажется, что каждая клеточка тела весит тысячу фунтов. Жилеты. Камзолы. Брюки…

«Мартовский Заяц, – думаю я, разглядывая зарисовки. – Они хотят, чтобы я сшила костюм Мартовского Зайца…»

Перед мысленным взором появляется улыбающийся Джош.

– Мне показалось или ты сказала, что наши костюмы парные? Я и не знал, что между Алисой и Мартовским Зайцем что-то было.

Я с трудом поднимаюсь на ноги, потому что она приближается. Черная бездна. Я отказалась в нее погружаться, и она пришла за мной сама. Слезы жгут глаза, а в горле застревают громкие рыдания, бушующие, словно волны океана во время шторма. Если я быстро не уберусь отсюда…

Хватаю свой блокнот и, спотыкаясь, пробираюсь по складу, зажимая рот ладонью. Игнорирую обеспокоенные взгляды и преследующие меня вопросы. Наверное, я выгляжу так, будто меня вот-вот стошнит. И это правда. Долгие годы горя и чувства вины наконец-то вырываются на свободу из той тюрьмы, в которую я их заперла. И я ничего не могу с этим поделать.

Улица ослепляет солнечным светом. Я не вижу, куда иду, и в кого-то врезаюсь. Сильно. Я слышу женский вскрик, и мы обе падаем. Блокнот раскрывается, и во все стороны разлетаются мои наброски.

– Нет, нет, нет, – кричу я, стоя на четвереньках, и отчаянно пытаюсь собрать их как можно скорее.

Женщина, в которую я врезалась, кладет ладонь мне на плечо.

– Ты в порядке? Давай я помогу…

Я сбрасываю ее руку и с трудом поднимаюсь на ноги. Сворачиваю за угол, в глухой переулок, и приваливаюсь к стене склада. Бетон впивается в спину, а я судорожно хватаю ртом воздух, после чего дрожащими пальцами достаю свой телефон. Позвонить… Кому? Джей-Джей? Доктору Болдуин? Я едва могу думать, видеть или дышать, но выбираю номер и нажимаю «вызов».

Глава 21

Закари

– Зак? – Сид постукивает по столу. – Ты еще с нами?

– М-м? Да, – отзываюсь я и отрываю взгляд от городского пейзажа Лос-Анджелеса, который виден из офиса моего менеджера в Беверли-Уилшире.

Сид и мой агент Чейз переглядываются поверх полированного стола из красного дерева в конференц-зале. Прошла неделя с тех пор, как Роуэн покинула бунгало и закончились съемки «Американского порока». Пялиться в пространство, похоже, стало моим новым занятием.

Сид ерзает на стуле.

– Хорошо, итак, как я и говорил…

– Как мы уже говорили, – вмешивается Чейз, – нам нужно расти.

Пожилой мужчина кивает молодому.

– Нам нравится высокий уровень «Американского порока», – говорит Сид. – Но после «Безумной восьмерки» и «Вожделения» у тебя слишком много ролей второго плана. Нужно вернуть тебя на путь главного актера.

Я хмурюсь.

– Я получил «Оскар» за роль второго плана.

– И это невероятно, шеф, – подхватывает Чейз. – Но мы не можем держать тебя в этих рамках. Ты Тейлор Свифт, а не дебютантка на разогреве перед ее концертом.

– В «Полуночных небесах» я был в главной роли, – напоминаю я, хотя у меня совершенно нет сил на эту дискуссию. Лицо Роуэн, когда я сказал ей, что стоит обращаться с ней как с дерьмом, продолжает всплывать в моих мыслях. Если бы я мог вернуть все назад…

– «Полуночные небеса» – это здорово. Они потрясут и Канны, и Торонто. Нет никаких сомнений, что успех будет грандиозный. Маленький и независимый, но фильм шикарный.

Я усмехаюсь.

– Мне казалось, ты говорил, что картина слишком мрачная, Сид.

– Так и есть, – соглашается он. – Но с самого начала по всему городу ходили слухи, что это, несомненно, одна из твоих лучших актерских работ. – Он пожимает плечами. – Такого рода слухи опровергают мое личное мнение.

– Но все равно он очень камерный, – вставляет Чейз. – А вот этот нет.

Он толкает ко мне через стол сценарий, на титульном листе которого написано «„Безлюдная земля“ Тайлера Поллака». А ниже – «копия № 2 из 4. Не для личного пользования».

– Это история о летчике времен Первой мировой войны, которого сбили в тылу врага и который попал в венгерский лагерь для военнопленных. В фильме рассказывается о его побеге из лагеря и борьбе за возвращение в свой полк.

– Тайлер Поллак – тоже большая звезда, – подхватывает Сид. – У него блестящий сценарий.

Я киваю, лениво теребя уголки страниц.

– Кто назначен режиссером?

– Сэм Мендес, продюсер «Парамаунт», – сообщает Чейз и наклоняется вперед, чуть ли не капая слюной. – Это серьезный проект, шеф. И они хотят тебя.

– Когда прослушивание?

– Сэм хочет встретиться, – отвечает Сид.

– У тебя уже практически статус «исключительных предложений», Зак, – говорит Чейз, ослепительно улыбаясь. – Дни твоих прослушиваний сочтены.

Я снова киваю и открываю сценарий. Мой менеджер и агент ждут, пока я прочитаю несколько страниц в начале, середине и в конце. Они правы, сценарий кажется блестящим. Реплики умны и сочны, и мой персонаж, Чарли Доусон, по сути, в одиночку демонстрирует стойкость, когда сбегает из жестокого лагеря для интернированных и с боем пробивается на фронт. Это будет еще одна изнурительная, забирающая все силы работа. Я прочитал всего нескольких случайных страниц, а у меня уже нет сил. Я на грани истощения. Но роль слишком хороша, чтобы отказываться. Не говоря уже о том, что побег из тюрьмы – именно та роль, которая мне по душе.

Ты только что сравнил свои отношения с Евой с лагерем для военнопленных.

С моих губ срывается безумный смешок, и я поднимаю глаза на свою команду: они с одинаковым беспокойством смотрят на меня. Я закрываю сценарий и толкаю его обратно через стол.

– Когда?

– Они находятся на стадии подготовки, – говорит Сид. – До начала съемок еще несколько месяцев, но команда Сэма готова встретиться уже вчера.

– Я прочитаю сценарий и перезвоню.

Оба мужчины, молодой и старый, обмениваются нервными взглядами.

– Все выглядит довольно убедительно, – поясняю я, – но дайте мне все же прочитать целиком. И, прежде чем соглашусь на очередной проект, мне необходимо навестить свою семью в Сент-Луисе, иначе они надерут мне задницу.

– Разумеется, – соглашается Сид. – Мы отправим сценарий и код шифрования по электронной почте. Прочитай и отдохни немного. Ты выглядишь несколько… измотанным.

– Потому что я измотан, – отвечаю я и снова вспоминаю слова Роуэн. Что я работаю без остановки, чтобы не думать о Еве. – Отправляйте все, и я свяжусь с вами после Сент-Луиса.

Я встаю, и они встают вместе со мной. Мы пожимаем друг другу руки, и у дверей огромного конференц-зала я останавливаюсь.

– Парни, могу я вас кое о чем спросить? Как дела у Евы? Я имею в виду, в профессиональном плане.

Они снова обмениваются взглядами; Сид поглаживает усы.

– Не очень, шеф, – отвечает Чейз. – По городу ходят слухи, что она проблемная. Никто не хочет с ней работать.

Я киваю, вспоминая, какой она была в конце съемок «Дара божьего». От обычной девушки в первом сезоне до занозы в заднице в шестом. Дива, которая устраивала истерики, если ее газированная вода была неподходящей температуры.

– А почему ты спрашиваешь? – интересуется Чейз.

– Просто так.

Они оба вздыхают с облегчением. В последнее время жизнь стала блаженно спокойной.

Не говоря уже об отсутствии травм.

Я направляюсь к выходу, и ко мне присоединяется Сид.

– Провожу тебя.

В шикарном лифте мой менеджер позвякивает мелочью в карманах. На нем сливового цвета костюм и золотой галстук с узором пейсли. В таком виде он очень похож на голливудского дельца старой закалки.

– Послушай, Зак. Этот сценарий единственный в своем роде…

– Я же сказал, что прочту его, Сид.

– Выслушай меня. Он лучший из лучших, но и ты такой же. Вот только после вручения «Оскара» ты стал сам на себя не похож.

– Все в порядке.

Он прищуривается, но в его темных глазах таится беспокойство.

– У меня нет собственных детей, но я считаю тебя своим сыном. И в данный момент мне наплевать на любой сценарий, каким бы хорошим он ни был. Я хочу, чтобы ты поехал домой к своей семье и как следует отдохнул. И если тебе что-нибудь понадобится… Если тебе нужно с кем-то поговорить, куда-нибудь сходить, взять длительный отпуск или еще что-нибудь, ты это получишь. Что бы тебе ни понадобилось, я помогу это осуществить, хорошо?

– Спасибо, Сид, – благодарю я, и у меня перехватывает горло. – Я ценю это.

Двери лифта закрываются, унося его обратно наверх, а я выхожу через шикарный вестибюль на подъездную дорожку. На улице мой водитель открывает передо мной дверь автомобиля.

– Домой, сэр?

Домой. Что за чушь. У меня есть дом, но я не смогу туда войти из-за переполняющих его плохих воспоминаний. Я живу в отеле, потому что избавиться от прошлого раз и навсегда – это…

– Это чертовски грустно.

– Сэр? – спрашивает водитель с переднего сиденья.

– Дай мне секунду, – говорю я и звоню своему адвокату Джексону.

– Закари, дружище, – отвечает он с типичной для него добродушной громогласностью. Раньше он занимался налоговым правом в районе залива Сан-Франциско, но, переехав в Лос-Анджелес, переключился на личные дела. – Что я могу для тебя сделать?

– Привет, Джексон, я бы хотел снова обсудить вопрос дома.

– Да, конечно. Риелтор получил несколько отличных предложений, одно из которых безумно дорогое.

– Сколько?

– Девять целых восемь десятых.

– Ладно. Скажи им, что я согласен. И, Джексон…

– Да?

Я колеблюсь. Слова Сида эхом отдаются у меня в ушах. Я ничего не должен Еве. Я купил дом, а она забрала все вещи. Если она не может найти работу, это ее проблема. И мой врач недавно выдал мне справку с чистыми анализами, а значит, мне больше никогда не придется иметь дело с Евой. Дело закрыто. Теперь все зависит от меня, и так и должно оставаться.

Дать ей что-либо – значит, открыть дверь, которую необходимо держать на засове. Для твоего же блага.

Джексон прокашливается.

– Зак?..

– Ничего, не бери в голову. Это все, спасибо.

– Будет сделано.

Водитель по-прежнему ждет адрес, но внезапно я чувствую себя ничем не связанным. Словно плывущим по течению. Я должен ехать прямо в аэропорт и лететь в Сент-Луис. Плевать на сборы, просто уехать. И я уже открываю рот, чтобы сообщить об этом, как вдруг звонит мой телефон.

Роуэн.

Прошло четыре дня, но кажется, что четыре месяца. Я подношу телефон к уху.

– Привет.

– Зак? – Ее голос полон слез и дрожит от паники.

Я выпрямляюсь, сердце бешено колотится в груди.

– Что случилось?

Я не слышу ничего, кроме сдавленных звуков, как будто она сдерживает рыдания.

– Роуэн, что происходит? Где ты?

– Ты… Ты мне нужен…

* * *

В хорошую погоду до Калвер-Сити от Беверли-Уилшир двадцать минут езды. Я говорю Митчеллу, что это вопрос жизни и смерти, и он добирается туда за десять.

Мы кружим по складу студии, пока я не замечаю ее. У боковой стены за мусорным контейнером, она сидит, свернувшись калачиком, обхватив колени рукам и уткнувшись в них лицом. Ее плечи дрожат. На земле рядом с ней разбросано несколько листов бумаги.

– Помоги мне, – говорю я водителю, и мы оба выпрыгиваем из седана. Я подбегаю к Роуэн и вижу, что бумаги – это эскизы нарядов девятнадцатого века. Наверное, для «Авиньона», хотя она и не упоминала, что работает над ним. Митчелл собирает разбросанные бумаги, а я присаживаюсь на корточки рядом с Роуэн и обнимаю ее за дрожащие плечи.

– Эй, – ласково окликаю я. На ней черные леггинсы и черная футболка. Лучи послеполуденного солнца падают на ее светлые волосы, прилипшие к щекам, и я отвожу их назад. – Роуэн, посмотри на меня.

Она поднимает покрасневшие глаза, и при виде меня ее лицо искажается.

– Зак…

– Я здесь, детка. Я рядом. Я держу тебя.

На ее глаза вновь наворачиваются слезы и стекают по щекам.

– Отвези меня домой. Прошу тебя.

Я поднимаю ее с земли, и она обвивает меня руками за шею, пряча лицо на груди. Я несу ее к машине, и в перерывах между рыданиями Роуэн называет мне адрес в Западном Голливуде. Митчелл отвозит нас в небольшой жилой комплекс и помогает мне отвести Роуэн в ее студию на втором этаже.

– Спасибо, дружище, – говорю я ему, когда он протягивает мне эскизы. – Я позабочусь, чтобы тебе выплатили премию.

– Не за что, сэр. Буду ждать внизу, если понадоблюсь.

Я неуверенно киваю. Не знаю, что нужно Роуэн, но она не перестает плакать. Плотину прорвало; всю дорогу она цеплялась за мою рубашку, а я крепко прижимал ее к себе. Было ощущение, что только мои объятия не дают ей рассыпаться на части.

Войдя в ее уютное жилище, полное растений и естественного света, я переношу Роуэн на кровать, которая находится всего в нескольких шагах от кухни. Укладываю и высвобождаюсь из ее объятий ровно настолько, чтобы намочить полотенце под струей холодной воды. Опустившись на колени рядом, я нежно вытираю продолжающие литься слезы. Ее боль настолько сильна и обнажена, что мне невыносимо смотреть на нее.

Я уже собираюсь спросить, что случилось, когда понимаю, что в этом нет необходимости. Боль, которую она сдерживала в себе годами, наконец вырвалась на свободу, и меня убивает видеть ее такой, но остается надеяться, что ей это нужно. Вскрытие раны, чтобы выпустить яд наружу.

Может быть, тебе тоже нужно такое… высвобождение.

Мне не нравится, куда ведет эта мысль, поэтому отбрасываю ее. В любом случае, сейчас речь не обо мне. Я нужен Роуэн, поэтому сижу рядом с ней, держу ее за руку и раз за разом повторяю, что я рядом, и прижимаю полотенце к ее коже. Чего я ей не говорю, так это перестать плакать. Лишь даю понять, что она не одинока. Пускай выплачет всю свою боль, но при этом знает, что она не одна, несмотря ни на что.

Постепенно ее рыдания переходят в громкие судорожные вздохи. Ее глаза, опухшие и мокрые, закрываются, и я прикладываю к ним полотенце.

– А теперь поспи, ладно?

Она слабо кивает, но продолжает крепко держать меня за руку. Я не возражаю, а продолжаю сидеть рядом, пока тени удлиняются и день сменяется ночью.

Глава 22

Роуэн

Я просыпаюсь в своей постели. В студии темно, но городские огни в окнах отбрасывают серебристый отблеск. От сильных и долгих рыданий болит голова. Глаза не хотят открываться. Мне даже представить страшно, как ужасно я сейчас выгляжу. Но Зак по-прежнему здесь, сидит на полу рядом с моей кроватью. Он дремлет; его подбородок покоится на наших сцепленных руках, как у замерзающего насмерть Джека из «Титаника», пока Роуз спасается на двери.

Сердце щемит от того, что он здесь. Что он остался. На глаза снова наворачиваются слезы и стекают вниз. У меня больше нет сил их сдерживать, и теперь я понимаю, что сдерживание боли никогда не приносило мне ничего, кроме еще большей боли. И, видя лицо спящего Зака, мне не хочется притворяться, что все хорошо.

– Эй, – шепчу я, в горле у меня все пересохло.

Он открывает глаза, и на его губах появляется самая прекрасная улыбка в мире.

– Привет, – тихо произносит он. – Как ты?

– Думаю, лучше. Благодаря тебе свидетелями моего срыва стала только половина Калвер-Сити. Спасибо, что приехал за мной.

Он улыбается.

– Я был недалеко.

– Который сейчас час?

– Почти семь, – говорит он и морщится. – Кажется, моя нога впала в кому.

– Иди сюда.

Я пододвигаюсь на кровати, и Зак ложится на бок, лицом ко мне. Он убирает прядь волос с моего лица, а затем проводит кончиками пальцев по моему подбородку.

– Прости меня за то, что наговорил тем вечером.

– А ты меня. Очевидно, я была не права. Ты мог заполучить любую супермодель или актрису, какую захочешь, вместо этого мокрого, страшного и ноющего существа. – Слезы вновь льются рекой. – Но ты все еще здесь. Со мной. Почему?

– Разве сложно догадаться? – ласково спрашивает он. – Послушай, я не знаю, что между нами происходит, но…

– Я влюбляюсь в тебя, – выпаливаю я. – Вот что со мной происходит. Тебе не нужно отвечать или вообще что-либо говорить. И слышать подобное от человека, у которого только что случился нервный срыв из-за бывшего парня, вероятно, последнее, чего бы тебе хотелось, но это правда. Я… я влюбляюсь в тебя, Зак. Как иначе? С тобой все так чертовски просто.

Зак берет мое лицо в ладони.

– Я тоже начинаю в тебя влюбляться. – Большими пальцами он стирает слезы с моей щеки. – Вот почему я здесь, Роуэн. Больше я нигде не хочу быть.

Я закрываю опухшие глаза, и Зак притягивает меня в свои объятия. Долгое время он просто прижимает меня к груди и касается губами моего лба, а я же просто льну к нему. Бессильная, измученная и выжатая горем.

– Если мы воплотим это в реальность, – говорю я, уткнувшись в мягкий хлопок его футболки, – ко мне не будут снисходительны. Я боюсь, что подведу тебя.

– Ты не можешь меня подвести, – ласково возражает Зак. – Но хотелось бы мне защитить тебя от любого зла. – Он отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза. – Не слишком ли много всего за раз?

– Нет, – отвечаю я. – Мне надоело жить наполовину. И никакой интернет-троллинг не стоит того, чтобы отказываться от тебя.

Глаза Зака озорно блестят.

– Внимание всем! Роуэн Уолш только что сказала что-то романтичное.

Я легонько пихаю его локтем.

– Я бы закатила глаза, но они слишком опухли.

– Ты прекрасна. Поспи немного.

– Еще очень рано, – протестую я, но уже начинаю погружаться в сон в уютных объятиях Зака. – Что ты собираешься делать?

– Я собираюсь облазить твой дом, съесть твою еду и порыться в личных вещах.

– Ладно, – бормочу я. – Звучит неплохо.

Он тихо посмеивается у моей щеки, а затем я погружаюсь в теплый, безопасный сон без сновидений.

* * *

Когда я просыпаюсь, солнце уже встало, а Зак варит кофе. Он в тех же джинсах и футболке, что и вчера, темные волосы растрепаны. Я наблюдаю, как он, красивый и статный, расхаживает по моей кухне, достает кружки из шкафа и в целом выглядит настолько сексуально, насколько это возможно для мужчины.

И я сказала ему, что люблю его.

Не совсем, но почти. И он не совсем, но почти это сказал в ответ. Я сажусь и подтягиваю колени к груди, гадая, сожалеет ли он об этом. Гадаю, достаточно ли я сильна, чтобы быть для него такой же хорошей, какой он для меня.

– Доброе утро. – У меня такой голос, словно я наелась камней, а выгляжу, наверное, так, будто меня сначала несколько раз ими побили. Но улыбка Зака при виде меня не отражает ничего из этого, и я понимаю, как коварно и на автомате могут появляться мысли, особенно самоуничижительные, и как мы прислушиваемся к ним без всякой на то причины.

– Доброе утро, – говорит Зак. – Ты какой пьешь?

– Черный, со сливками, пожалуйста.

Зак приносит мне дешевую синюю кружку из «ИКЕИ» и целует меня в лоб, наливает кофе и себе и осматривает мою маленькую гостиную. Его взгляд задерживается на фотографиях, висящих на стене у двери.

– Это ты с отцом в вашей хижине?

Я киваю.

– Один из последних снимков, перед тем как он умер.

Зак изучает фотографию, на которой я, двенадцатилетняя, прижимаюсь к своему отцу, высокому и крепкому. Как дуб, который срубили слишком рано.

– Он выглядит добрым человеком, – замечает Зак.

– Он таким и был. Самым добрым.

– Какое твое любимое воспоминание о нем?

Я откидываюсь на изголовье кровати.

– Большинство людей не задают мне подобных вопросов. Словно мне может быть слишком больно вспоминать, что его больше нет. Но я никогда не смогу забыть о собственном отце. И люблю о нем говорить. У меня просто никогда не было такой возможности.

Зак садится на край кровати.

– Продолжай.

Боже милостивый, какой же он. Папа бы его полюбил.

– Каждый октябрь он возил меня в Джулиан. Был там когда-нибудь?

– Никогда не слышал.

– Это очень красивое местечко в восточной части округа Сан-Диего. Там много деревьев, а осенью – опавших листьев. Моя мама не любила поездки, поэтому папа возил меня за сидром и вишней, а еще мы выбирали тыкву на Хэллоуин.

Я улыбаюсь воспоминаниям, которые причиняют боль, но это сладкая боль.

– Однажды мы гуляли по лесу и встретили сидевшую на бревне парочку. Мы прошли мимо них, завернули за холм, и папа вдруг издал оглушительный рев. После этого потащил меня обратно и громко произнес: «Ты слышала медведя? Судя по звуку, он огромный!»

– Я и не знал, что в округе Сан-Диего водятся медведи, – посмеиваясь, говорит Зак.

– Я тоже. Девятилетняя я была в совершенном ужасе, а парочка вскочила с бревна и кинулась бежать. Папа решил, что это была его самая смешная шутка. Он жутко собой гордился.

– Судя по описанию, они бы с моим отцом отлично поладили. – Зак улыбается, а затем опускает взгляд в свою кружку. – Кстати, я собираюсь в Сент-Луис навестить свою семью. Давненько там не был.

– Когда?

– Скоро. Может быть, завтра. Я хотел спросить, может, полетишь со мной?

– Ох. – Я выпрямляюсь на кровати.

– Слишком, да? Я не давлю. Просто подумал, что тебе было бы приятно с ними познакомиться.

Я слышу его невысказанные слова. Что мне было бы приятно побыть в кругу семьи после того, как я столько лет жила без нее.

– К тому же, я почти уверен, что ты единственный человек, который может поставить Джереми на место. Кажется, вы говорите на одном и том же диалекте сарказма. Но больше всего я просто не хочу с тобой расставаться.

Я ставлю свой кофе на прикроватный столик и придвигаюсь ближе к Заку. Обнимаю его и целую в шею, подбородок, губы.

– Спасибо за предложение. Оно значит для меня больше, чем я могу выразить словами.

– Но… нет? Я не хочу отрывать тебя от работы.

– Не знаю, смогу ли я там показаться, но нет, дело не в этом. Мне нужно все обдумать. Знаю, ты уверен, что я не могу тебя подвести, но эта мысль пугает меня до чертиков. Можешь дать мне денек-другой? Мне нужно кое-что сделать.

* * *

Я сажусь в «рыдательное кресло» доктора Болдуин и сразу же начинаю плакать.

Терапевт сегодня в мятно-зеленом костюме и изящных серебряных украшениях. Ее улыбка такая же нежная, как и всегда, и я понимаю, что скучала по ней. В ее присутствии я чувствую, что не в одиночку сражаюсь со своими демонами. У меня есть подкрепление.

Она протягивает мне салфетку.

– Спасибо. – Стоило мне открыть краны, и теперь я, кажется, уже не могу остановится.

– Будем рассматривать это как прогресс, – замечает она, садясь напротив меня и принимая свою привычную позу Могучего Слушателя. – Что случилось?

Я рассказываю ей о проекте, напомнившем мне о костюме Мартовского Зайца, который рисовала в вечер смерти Джоша. Рассказываю ей о своем нервном срыве и о том, как выплеснулась наружу накопившаяся за десять лет боль.

– Запоздало, но выплакать всю боль из-за Джоша оказалось действительно необходимо, – говорю я. – Теперь я как будто могу горевать о нем чуть более искренне. Но я не…

– Излечилась?

– Точно.

– Есть хорошие новости и плохие, – сообщает доктор Болдуин. – Плохая состоит в том, что ты никогда не «вылечишься». Хорошая же новость – этого и не требуется. Не в точном смысле этого слова. В наши обязанности не входит выбрасывать события нашей жизни или забывать о любви, которая у нас была и которую мы потеряли. Скорее, идея состоит в том, чтобы интегрировать этот опыт, учиться на нем и становиться лучше. Притворяться, что его никогда не было, или прятать боль поглубже ни в коем случае не поможет надолго.

Я киваю:

– Убедилась в этом на собственном горьком опыте. Я кое с кем встречаюсь. Он не один из моих обычных подонков, а по-настоящему хороший парень, и я чувствую, что вечно нахожусь на грани того, чтобы все испортить.

– У тебя к нему глубокие чувства?

– Я люблю его. Первая сказала ему, что влюбляюсь, но это неправда. Я уже безумно его люблю. А раньше думала, что такое невозможно. Что я никогда никого не полюблю после Джоша.

– Тебе это кажется предательством?

– И да, и нет. Я знаю, что Джош желал бы мне счастья, но мне кажется несправедливым, что я живу долго и счастливо, когда его жизнь закончилась, не успев толком начаться. Имею в виду, что мне делать с осознанием своей ответственности за это? – Я смотрю на нее, наполовину злясь, наполовину отчаявшись. – Вы когда-нибудь собираетесь мне сказать, что я не виновата?

– А ты мне поверишь?

– Я… я не знаю.

– Я могла бы рассказать тебе все, что угодно, Роуэн, но до тех пор, пока ты в это не поверишь и сама не почувствуешь истинность моих слов, они тебе не помогут. Но, к твоему сведению, я знаю, что ты не виновата. – Она ласково улыбается. – Но думаю, что, возможно, тебе понадобится не один сеанс, чтобы прийти к этому самостоятельно.

Я киваю и смотрю на скомканный платок в своей руке.

– Простите, что не возвращалась. Вы первая оказали мне помощь, а я просто воспользовалась ею и сбежала.

– Довольно часто люди, ощутившие небольшую пользу от терапии, считают себя достаточно окрепшими, чтобы продолжать жить без нее.

– Они сбегают после первого сеанса?

Доктор Болдуин с улыбкой наклоняет голову.

– Ну, возможно, не после первого сеанса. Но когда все, что ты знаешь о боли – это терпеть, стиснув зубы, некоторое облегчение может стать толчком к тому, чтобы снова вернуться в исходное состояние. Как марафонец, хватающий маленькую чашку с водой. Вот только этот марафон не имеет конца. Обучение и рост – это путешествие длиною в жизнь, в котором нет финишной черты.

– Я боялась, что вы это скажете.

Она улыбается.

– Итак, этот твой по-настоящему хороший парень. Он испытывает к тебе те же чувства?

– Думаю, да. Наверное. Хотя иногда мне трудно поверить, что такое возможно.

– Потому что ты очень долго была к себе слишком строга, – заявляет доктор Болдуин.

Я неуверенно поднимаю на нее взгляд.

– Он хочет, чтобы я с ним поехала в гости к его семье.

– Ты спрашиваешь у меня разрешения поехать?

– Да, полагаю, что так.

Доктор Болдуин откидывается на спинку кресла и размышляет.

– Будь это совершенно новые отношения, я бы посоветовала не торопиться, но ты уже влюблена в него, и он влюблен в тебя. Твое сердце исцеляется, но разум упрямо цепляется за старые программы. До тех пор, пока ты хорошо с ним общаешься и осознаешь возможные подводные камни, я не буду мешать тебе жить своей жизнью. Ты и так достаточно долго ее откладывала, тебе так не кажется?

Я киваю и облегченно вздыхаю, но живот скручивает неприятное чувство.

– Есть еще кое-что, о чем я хотела бы вас спросить, – начинаю я. – Этот парень… Мне кажется, с ним могло случиться что-то плохое.

Я рассказываю ей, что Зак рассказал мне о Еве в вечер церемонии вручения премии «Оскар», опуская все имена и подробности, которые могли бы его выдать.

– Понятно, – доктор Болдуин хмурится. – Ты описала потенциальное сексуальное насилие.

Эти слова ранят меня в самое сердце.

– Он не знает наверняка, что случилось, и не хочет этого выяснять. Я просто хочу иметь возможность поддержать его. Мне кажется, что я и так слишком сильно на него надавила. Но это только потому, что мне ненавистно думать, как кто-то может причинить ему боль…

Снова слезы, и я с трудом сдерживаю свои слова. Я где-то читала, что терапевты обязаны сообщать, если пациент намеревается причинить кому-то вред, так что лучше держать свои мысли о Еве Дин при себе.

Доктор Болдуин все еще озабоченно хмурится.

– Единственный способ поддержать его – позволить ему принимать собственные решения в выбранное им время. Если ему трудно, я, конечно, рекомендую к кому-нибудь обратиться, но решение выяснить правду о той ночи полностью принадлежит ему.

– Вы бы не хотели, чтобы он искал правду? Для ясности или… собственного спокойствия?

– Моя профессиональная точка зрения заключается в том, что с людьми надо работать на том этапе, на котором они сейчас находятся, а не пытаться выталкивать их из зоны комфорта. Если его комфорт в незнании, я бы не стала подталкивать его к знанию, пока он сам этого не захочет. – Она ободряюще улыбается. – Быть рядом – это лучшее, что ты можешь для него сделать.

Быть рядом с Заком, любить его так сильно, насколько только способно мое разбитое сердце? Это все, чего я хочу.

– Мне непривычно быть хорошей для кого-то другого, – говорю я. – Трудно себе представить. И страшно. Я не хочу его подводить.

Доктор Болдуин улыбается.

– Давай продолжим работать вместе, хорошо? Этим ты не подведешь саму себя и останешься доброй к самой себе.

Глава 23

Закари

Частный самолет приземляется в аэропорту Сент-Луиса около полудня. Роуэн сидит напротив меня на шикарных кожаных сиденьях и смотрит в окно на маленький аэродром. На ней джинсы, закатанные у голени, серая рубашка, белые кроссовки и черная куртка с закатанными рукавами. Моя, от Тома Форда. Точнее, ее, с того самого момента, как я накинул куртку ей на плечи на дне рождения.

– Города практически не видно, – замечает Роуэн и одаривает меня улыбкой. – Я ожидала увидеть здания, машины… Возможно, даже какую-нибудь большую арку.

– Моя семья живет в Кирквуде. Это примерно в двенадцати милях к юго-западу от Сент-Луиса. У нас была небольшая квартира в городе, но родители предпочитают тишину и покой. Когда у меня появились средства, я их переселил. – Я склоняю голову набок. – Разочарована?

– Я прожила в Лос-Анджелесе всю свою жизнь, – отвечает она. – Мне нравится тишина и покой. Отсюда и любовь к моему домику.

– Здесь будет не так тихо, как в твоем домике, – замечаю я, хотя в этом-то и весь смысл. У Роуэн так долго не было настоящей семьи, что, думаю, немного общения с моей семьей не повредит.

– Думаю, что не стану возражать против этого, – говорит она, отвечая и на мои слова, и на мысли одновременно.

– Возможно, ты изменишь свое мнение, когда познакомишься с моим братом.

Самолет заканчивает выруливать на летном поле, и нас уже ждет машина. Ради десятиминутной поездки к дому в Кирквуде мы меняем шикарный салон реактивного самолета на шикарный салон «Кадиллака». За окном проносятся кварталы огромных домов, разбросанных далеко друг от друга, перемежающихся большими лесными массивами. Наконец машина сворачивает на пустынную дорогу, которая оканчивается тупиком и упирается в большой дом. Это новое одноэтажное здание, построенное около восьми лет назад, во французском провинциальном стиле с фасадом из камня и штукатурки и высокими треугольными арками над дверями и окнами.

Водитель достает из багажника две наших сумки на колесиках, и я его отпускаю.

Роуэн смотрит на дом.

– Это ты его для них купил?

– Это первое, что я сделал, когда начали поступать деньги от «Дара божьего».

– Он огромный.

– Знаю. Наверное, намного больше, чем нужно двум пенсионерам, но я был в восторге от того, что могу так о них позаботиться.

– У тебя здорово получилось, Батлер. – Роуэн вкладывает свою ладонь в мою. – Я рада, что приехала.

– Я тоже.

Я подхожу, чтобы поцеловать ее, но в этот момент с грохотом распахивается входная дверь, и появляется Джереми. В футболке, джинсах и босиком. Мой брат-близнец прислоняется к перилам парадного крыльца, самодовольно ухмыляясь и засунув руки в передние карманы джинсов. Его растрепанные волосы длиннее моих, а на щеках щетина.

– Готовься, – предупреждаю я Роуэн, пока мы направляемся к крыльцу, волоча за собой наш багаж. – Его будет много.

– Хочешь сказать, что он надоедливый и невыносимый?

– Нет, он хороший парень, но с переизбытком энергии. Что-то вроде щенка сенбернара.

– Так-так-так, это же Закари Райан Батлер собственной персоной!

Джереми перепрыгивает через три ступеньки и заключает меня в объятия. В этот момент я осознаю, как же сильно скучал по брату и вообще по Миссури. От блаженства у меня закрываются глаза. Дома. Еще не переступив порог, я чувствую себя как дома в объятиях моего брата.

– Скучал по тебе, братишка.

– Я тоже по тебе скучал, – отвечаю я.

Он в последний раз сжимает меня в объятиях и отпускает.

– А ты, должно быть, Роуэн, – говорит он, протягивая руку. – Я Джереми. Рад познакомиться.

Маленькая ладошка Роуэн ложится в его ладонь, а любопытный взгляд мечется между нами.

– Странно, правда? – со смешком спрашивает Джереми. – Точно такой же, но другой.

– Ага, – отзывается Роуэн. – Все равно что смотреть на копию Зака из нейросетей.

Я хлопаю брата по руке.

– Слыхал, Джер? Ты – моя нейросетная версия.

– Где-то я уже это слышал?

Роуэн машет руками:

– О боже, нет, прости меня. Я не это имела в виду.

– Все в порядке. – Джереми обнимает меня за плечи и берет за подбородок, ласково теребя меня за щеку. – Мы все знаем, кто в нашей семье зарабатывает деньги.

– Когда ты приехал? – спрашиваю я, высвобождаясь из объятий брата и заставляя его взять багаж Роуэн.

– Прошлой ночью. Из Дубая. И позволь мне сказать, что это полтора перелета.

– А чем ты занимаешься? – интересуется Роуэн, когда мы входим в прихожую.

– О, немного тем, немного другим. Я, можно сказать, мастер на все руки, – говорит Джереми, и каким-то образом ему удается не казаться полным придурком.

Роуэн кивает.

– Значит… наркоторговец.

Я фыркаю от смеха, а Джереми пихает меня локтем.

– О, она мне нравится.

«Ага, мне тоже, – думаю я. – Люблю. Я люблю ее».

– Вообще-то, я фотожурналист, – заявляет Джереми, когда мы проходим через первую гостиную, ту, что используется только для вечеринок, то есть почти никогда.

Я смотрю с сомнением.

– С каких это пор?

– Уже три месяца как, брат мой. – Он останавливается посреди коридора. – В организации под названием «Планета Икс». Очень известный журнал. Они посылают меня фотографировать по всему миру, прыгать со скал и тому подобное.

– Уверен, мама в восторге, – замечаю я.

– Вовсе нет. Но это только на время. Пока не найду что-нибудь поинтересней. – Он показывает на наши чемоданы. – Я отнесу это в вашу комнату. Или… комнаты? Не хочу предполагать, на какой уровень добрачных махинаций ты способен.

Если подумать, я тоже не уверен, на каком физическом уровне хочет быть Роуэн после вчерашних эмоциональных потрясений, но она не колеблется.

– Одна комната, – говорит Роуэн. – Если ваши родители не против.

– Да, мэм, – отвечает Джереми. – Они знают правила. Мы все здесь взрослые люди.

– Так ли это, Джереми?

– О, пошли идиотские разговорчики, Захария? – мычит Джереми и поднимает наши чемоданы. – Роуэн, родители собрались в главной гостиной и очень хотят с тобой познакомиться.

Он уходит, а мы с Роуэн идем дальше по дому, в котором темные высокие потолки украшены выступающими балками и железными люстрами.

Роуэн приподнимает бровь.

– Захария?

– Это самая бессмысленная из шуток. Я даже не помню, когда она появилась. Как уже говорил, его местами чересчур много.

– Он мне нравится, – возражает Роуэн. – Если бы он снимался в кино, то был бы главой студенческого братства с золотым сердцем.

– Мне нравится, – говорю я, испытывая облегчение от того, что она смотрит сквозь его бахвальство.

– Закари? – зовет мама из глубины дома. – Мы здесь.

Родители сидят на диване в гостиной. Мама, как обычно, разложила на столе пазл. У папы на коленях лежит кроссворд. Они оба откладывают свои дела в сторону и встают, чтобы поприветствовать нас.

– О, дорогой, – вздыхает мама, заключая меня в объятия. – Как же сильно я по тебе скучала! Очень, очень сильно.

В ее волосах теперь серебра больше, чем каштана, а у папы почти совсем белая борода, и темные волосы теперь с проседью. Он в свою очередь обнимает меня и похлопывает по спине.

– Поздравляю с победой, сынок, – говорит он. – Очень тобой горжусь.

– Спасибо, пап.

Роуэн с неуверенным видом наблюдает за происходящим. Почти застенчиво. Мама и папа поворачиваются к ней с приветливыми, но осторожными улыбками. На их лицах написаны опасения. Последствия тяжелых последних лет с Евой.

– Мама, папа, это Роуэн Уолш. Роуэн – художник по костюмам, в настоящее время работает над крупной картиной.

– Зак слишком великодушен, – говорит она, протягивая им ладонь для рукопожатия. – Я работаю костюмером, но не… Да не важно, большое вам спасибо за приглашение.

«Никогда не видел, чтобы она запиналась», – размышляю я, наблюдая, как ее щеки заливает румянец.

– Рада с тобой познакомиться, дорогая, – тепло говорит мама, чтобы снять напряжение. – Прошу, присаживайтесь.

– Как вы двое познакомились? – интересуется папа, когда мы занимаем места напротив них на втором диване. – Погодите, не хотите ли чего-нибудь выпить? Джереми! Принеси нам лимонада.

Джереми, только что вернувшийся из нашей комнаты, собирается сесть на приставной стул, но тут же снова вскакивает.

– Как пожелаете!

Он исчезает на кухне, и мой отец снова поворачивается к нам:

– Прошу прощения, что вы сказали?

– Мы с Заком познакомились, когда я работала ассистентом продюсера в «Вожделении».

– О, разве это не в нем ты сыграл самую ужасную роль для HBO? – Мама хмурится, глядя на меня. – Судя по твоему описанию, очень жестокая.

– Ага, он самый, – говорю я, в то время как Роуэн улыбается, прикрывая рот рукой.

– И каким он был? – Спрашивает папа у Роуэн. – Не уверен, что именно таким я хочу видеть своего мальчика.

– Вы будете очень им гордиться, – говорит она. – Роль серийного убийцы ему удалось сыграть крайне убедительно.

Все смеются, и кажется, что в зале слышен вздох облегчения. Мои родители к ней добры, и она расслабляется в их теплом отношении. Мне очень не нравится сравнивать Роуэн с Евой, но Ева – единственная девушка, которую я приводил домой. Сначала мои родители ее полюбили, но прошел всего год или два, и начались обеспокоенные взгляды и нервные вопросы о том, как развиваются наши отношения. Когда я попросил у мамы обручальное кольцо, семейную реликвию, она отдала мне его, но, думаю, ей было больно это делать. Теперь же, видя, как она наблюдает за Роуэн, кажется, что на душе у нее спокойно.

– Пойдем, Роуэн, – говорит мама, вставая. – Не стоит в такой чудесный весенний день сидеть в душной гостиной, когда есть прекрасная веранда.

Она берет Роуэн за руку, и мы идем по дому, мимо бесконечной галереи со снимками нашей семьи, но в основном на них Джереми и я: в форме младшей лиги, за кулисами после моей игры, на ярмарке штата, на матче «Кардиналз».

– Ого, ничего себе, – говорит Роуэн, останавливаясь, чтобы рассмотреть повнимательнее. – Двойная милота.

– Двойная головная боль, – посмеиваясь, уточняет папа.

– Они, конечно, двойная проблема, – вставляет мама, – хотя Зак в основном был маленьким ангелочком. – Она смотрит на меня с нежностью. – По большей части.

Роуэн слегка подталкивает меня под руку.

– В основном.

– Зак внес свою лепту в создание проблем, – продолжает мама. – Они с Джереми до девяти лет были почти одинаковые и, надо признать, извлекали из этого максимум пользы. Как можно чаще устраивали розыгрыши. Со всеми, кроме меня. По сей день я единственная, кто может отличить их друг от друга.

Роуэн, прищурившись, смотрит на нашу с Джереми фотографию в бейсбольной форме, где нам по пять лет.

– Это Зак, – говорит она, указывая на маленького мальчика справа.

– Очень хорошо! – с улыбкой говорит мама. – Угадала.

– Это он, – говорит Роуэн, указывая на другую нашу фотографию в парке развлечений «Шесть флагов». Затем переводит взгляд на следующую. – А тут он слева. В зоопарке Зак стоит позади Джереми.

– Четыре из четырех! – У мамы от удивления и даже легкого шока округляются глаза. – Как ты это делаешь?

Я смотрю на Роуэн, и в моем голосе сквозит нежность:

– Да, как ты это делаешь?

Она слегка улыбается мне и пожимает одним плечом:

– Просто знаю. Что-то в твоих глазах.

Между нами четырьмя повисает тишина, но ее быстро нарушает Джереми. Как слон в посудной лавке, он выскакивает из-за угла с подносом, заставленным стаканами и кувшином лимонада.

– Что я пропустил?

Мама берет Роуэн под руку и нежно улыбается ей.

– Ничего. Мы развлекаем нашу гостью. Она просто золото.

Роуэн улыбается, но я замечаю, как сжимаются ее пальцы. Пока мама с папой спорят, кто где будет сидеть во внутреннем дворике, я отвожу ее в сторонку.

– Ты в порядке?

– Твоя мама так добра ко мне.

– Это плохо?

– Она напоминает мне маму Джоша. Очень добрая. Когда моя собственная мама… – Глаза Роуэн начинают блестеть, но она яростно моргает и вздергивает подбородок. – Нет, я не собираюсь этого делать. Мы не в прошлом. Мы в настоящем, правильно?

– Верно, но, Роуэн, если тебе тяжело…

Она решительно качает головой:

– Я не собираюсь тебе все портить. Или себе.

– Роуэн, Зак. – Мама подзывает нас взмахом руки. – Идите садиться.

Мы сидим с напитками на заднем крыльце, откуда открывается вид на просторный, окруженный деревьями двор. Края участка упираются в лес, а большой пруд в центре, почти мини-озеро – главная гордость моих родителей. Маленькое каноэ, привязанное к еще более миниатюрному причалу, приятно поскрипывает на волнах, а по буро-зеленой воде зигзагом плывет пара уток. Одинокий осетр стоит на страже.

– Ну что ж, – говорит Джереми, откидываясь на спинку стула. – Где он?

– Где кто?

– Твой маленький золотой друг. Только не говори мне, что ты не захватил с собой своего «Оскара».

– Я не привез «Оскара», – говорю я. – Я не полный придурок.

Джереми вздыхает.

– И почему я не удивлен? Ты, наверное, засунула его куда-нибудь в шкаф.

– У него есть своя полка.

– На бачке унитаза, – вставляет Роуэн.

Джереми смеется.

– Вот это да! Из всех мест в твоем огромном доме…

Я ерзаю и бросаю взгляд на Роуэн. Она читает мою молчаливую просьбу не говорить им, что последние шесть недель я живу в отеле, и кивает.

– Я больше там не живу, – говорю я. – Я продал дом и… снял квартиру.

– Правда? – переспрашивает мама и переглядывается с папой. Они оба с облегчением вздыхают: большой стеклянный дом был идеей Евы. – Что ж, мы все очень тобой гордимся.

Разговор продолжается, но я чувствую, что Джереми за мной наблюдает. Он бросает на меня короткий взгляд.

У меня вопросы…

Я отвечаю ему тем же.

Позже.

Мы впятером сидим и болтаем о ерунде, и постепенно болтовня превращается в настоящую беседу. Джереми рассказывает нам о своих подвигах, и мы все плачем от смеха. К тому времени, как солнце садится и сумеречное небо окрашивается в темно-синий цвет, Роуэн кажется спокойной, а моя мать ведет себя так, словно ни за что не собирается от нее отказываться. В конце концов папа готовит нам свое фирменное блюдо: свиные отбивные, картофельное пюре, зеленую фасоль, салат – ничего особенного, но из домашней еды все мое самое любимое.

За обеденным столом я наблюдаю, как Роуэн ест в окружении моей смеющейся, дружелюбной семьи. Не раз я ловил ее на том, как она оглядывается по сторонам, словно ей трудно поверить, что подобная сцена может существовать за пределами телевидения или кино. Иногда мне тоже трудно в это поверить. Насколько мне повезло, и как хочется когда-нибудь воссоздать подобное для своих собственных детей. Мир достаточно жесток, и я хочу создать надежное и безопасное место, как это сделали мои родители для меня и Джереми.

После ужина Джереми настаивает, чтобы мы все пошли куда-нибудь поесть мороженого.

– Да, давай, – соглашается мама. – Неподалеку есть небольшой торговый район с симпатичной центральной улицей. Там полно магазинчиков и ресторанов. Роуэн, тебе понравится.

Мы все забираемся в папин «Субурбан» и выезжаем. Я надел толстовку с капюшоном и бейсболку, хотя рядом с Джереми в принципе бесполезно пытаться сохранять инкогнито. Мы настолько похожи, что люди почти каждый день принимают его за меня и останавливают на улице. В этот вечер, пока мы идем по колоритной улочке, на нас, как обычно, смотрят и перешептываются, но, к счастью, никто не подходит, чтобы сделать селфи или взять автограф.

Кафе-мороженое «Терри» принадлежит одной семье. Каждый из нас заказывает по стаканчику, и когда приходит время расплачиваться, Джереми хлопает меня по спине.

– За ваш счет, мистер Голливуд.

– Веди себя прилично, Джереми, – говорит папа, доставая бумажник.

– Да, Джереми, веди себя прилично, – повторяю я.

Он бросает на меня неодобрительный взгляд, который тут же переходит в смех. Затем он серьезнеет, берет меня за плечи и пристально смотрит в лицо.

– Боже, это почти как смотреться в зеркало.

С моих губ едва не срывается колкое замечание, но я слишком счастлив, слишком сильно по нему скучал. По всем ним. А теперь Роуэн здесь, и все кажется каким-то идеальным.

Мы выходим на улицу в поисках свободных мест: вечер теплый, но еще не душный. Немногочисленные столики перед кафе рассчитаны на двоих, и Джереми громким лязгом подтаскивает кованый железный стул к столу, за которым сидят наши родители. Последний свободный столик заняли мама с малышом, поэтому мы с Роуэн стоим у стены с рожками мороженого в руках. Я – с «Роки-Роуд». Она – с мятно-шоколадной крошкой.

– Каков вердикт? – спрашиваю я. – Как думаешь, сможешь продержаться еще несколько дней с этими людьми?

– Они замечательные, – говорит Роуэн без следа своей привычной язвительности. – Твой отец напоминает мне моего.

– Мне кажется, это огромный комплимент.

– Так и есть. Просто… Из-за этого мне нелегко с ним разговаривать. – Она вздыхает и качает головой. – Не бери в голову. Все хорошо.

Я не спрашиваю, все ли с ней в порядке, но, похоже, она пытается убедить в этом саму себя.

– Джереми – настоящий бунтарь, – замечает она, явно меняя тему.

– Он раздолбай, но мы его любим, – говорю я, наблюдая, как родители препираются с моим братом, но в одно мгновение ему удается их рассмешить. Против их воли. Я снова перевожу взгляд на Роуэн. – Но скажи мне. Ты в порядке?

– Все хорошо. – Она наклоняется ко мне. – А еще…

В конце фразы она целует меня, и я ощущаю на губах вкус холодной сладкой мяты. В тот же миг мне хочется большего, больше всего, что в ней есть. Я углубляю поцелуй, одной рукой обхватывая ее лицо, а другой держу тающий рожок, от которого хочу избавиться, чтобы иметь возможность касаться ее везде.

Я чувствую, что на нас смотрят, поэтому прерываю поцелуй и вижу, что моя семья за мной наблюдает, а затем быстро отводит взгляды, когда понимают, что попались.

– Хитрецы, – усмехаюсь я.

– Все смотрят, – отзывается Роуэн, оглядываясь по сторонам. – С тобой очень легко забыть, что ты знаменитость.

– Хорошо. Дай знать, когда перестану так на тебя влиять. – Роуэн дарит мне еще один нежный поцелуй, от которого поток разгоряченной крови уносится вниз. – Мне бы очень хотелось где-нибудь с тобой уединиться.

Она улыбается мне в губы.

– Да, пожалуйста.

Кажется, проходит целая вечность, прежде чем мы возвращаемся домой, но, наконец, мы прощаемся на ночь. Наша комната – одна из шести спален в доме. Я перестарался с недвижимостью, когда купил такой большой дом, но теперь рад этому. Мы за много миль от всех, и мне нужно к ней прикоснуться. Когда Роуэн в дюйме от меня, мои нервные окончания раскалены добела. Этот жар необходимо высвободить.

Войдя в просторную комнату, я еще не успеваю закрыть дверь, как мы уже начинаем целоваться. Я прижимаю Роуэн к стене и глубоко погружаюсь языком ей в рот, впитывая ее стоны, от которых у меня в штанах уже настоящий камень.

– Боже, Зак, – выдыхает она, когда я двигаюсь к ее шее, покусывая кожу, облизывая, посасывая. Она запускает пальцы мне в волосы и прижимает меня к себе. – Что ты со мной делаешь?

Недостаточно. Еще нет. Между мной и ее кожей все еще слишком много одежды. Я снимаю с Роуэн куртку, пока она одновременно пытается стянуть с меня толстовку, из-за чего мы похожи на запутавшийся клубок жадных рук и нетерпеливых пальцев. Я отодвигаюсь ровно настолько, чтобы снять толстовку, а затем возвращаюсь к Роуэн. Я крепко целую ее, пока расстегиваю ее джинсы.

– О боже, – выдыхает Роуэн, снимая с меня рубашку, когда я прикасаюсь к чувствительному местечку поверх нижнего белья.

Наконец она отталкивает меня и снимает мою черную хенли. Роуэн скользит по моему телу жадным взглядом, в котором горит неприкрытое желание, придвигается и оставляет поцелуй в центре моей груди, а затем поднимает на меня взгляд.

– Ты прекрасен.

Обнаженные эмоции в ее голосе распаляют меня не меньше, чем все остальное. Я целую ее чувственно, благоговейно, и вскоре в нас обоих снова вспыхивает желание, и мы начинаем целоваться так, словно нужны друг другу не меньше воздуха.

Одним движением я срываю с нее футболку, и светлые волосы рассыпаются по обнаженным плечам. Следом слетает лифчик, и я тут же приникаю ртом к маленькому соску, прикусывая и втягивая его в рот. Обхватываю ладонью вторую грудь и сжимаю так сильно, как только осмеливаюсь, чтобы не причинить боль.

– Какая же ты красавица, – выдавливаю я и целую вторую грудь. Роуэн запускает пальцы мне в волосы, и это прикосновение каким-то образом заставляет меня чувствовать себя ценным. Я провожу губами по ее коже, шее, подбородку и завладеваю ее ртом в обжигающем поцелуе.

– Зак, – стонет она. – Больше не могу терпеть.

Я поднимаю ее, переношу к изножью огромной кровати, а затем снова ставлю на ноги. Мы оба по-прежнему в джинсах и неистово целуемся, помогая друг другу расстегивать пуговицы и молнии. Наконец-то она оказывается передо мной обнаженная, если не считать едва заметных стрингов с высокой талией. Я притягиваю Роуэн к себе, запускаю пальцы в волосы и крепко целую, в то время как правой ладонью скольжу вниз по ее телу, вдоль живота к шелковой ткани – единственной преграде к желаемому.

Стон Роуэн превращается во вздох, когда я дразню ее через нижнее белье, касаясь кончиками пальцев самой чувствительной плоти. Роуэн скользит ладонями по моей спине вниз и стаскивает с меня боксеры. Но я слишком ее хочу.

Я обнимаю ее за талию, приподнимаю и кладу на кровать. Затем ложусь сверху и приникаю губами к ее маленькой груди, затем спускаюсь к животу, ниже. Сажусь на колени и собственническим взглядом смотрю на эту женщину. Глаза Роуэн вспыхивают, когда я провожу пальцами по ее бедрам, не торопясь, растягивая удовольствие.

– Зак…

– Ш-ш-ш.

Я дотягиваюсь до ее трусиков и медленно, дюйм за дюймом, стягиваю их, обнажая все больше и больше, пока Роуэн не остается совершенно голой. Стянув белье до лодыжек, я стаскиваю его и отбрасываю в сторону. Роуэн выгибает спину и приподнимает бедра.

– Прошу тебя…

Я снимаю свои боксеры и снова накрываю ее своим телом. Она обхватывает меня ногами за талию, гладит ладонями спину, а затем впивается ногтями мне в задницу, но не от ярости, а от сильного желания. Все ее тело вибрирует от страсти, и мне безумно хочется скользнуть в нее и овладеть ею.

– Подожди, – горячо и тяжело дыша, шепчет Роуэн мне на ухо.

– Все в порядке… – начинаю я, но она качает головой.

– Знаю, – говорит она. – Я хочу быть сверху.

Ох, черт.

С усилием я отрываюсь от нее и сажусь, прислонившись спиной к изголовью кровати. Роуэн садится на меня верхом, сжав по бокам своими шелковистыми бедрами.

– Тебе так нравится, – выдыхаю я, провожу ладонями по ее телу к бедрам, сжимаю их и хочу прижать к себе, но оттягиваю момент.

Она кивает, прижимается ко мне лбом и осыпает меня горячими, обжигающими поцелуями, а затем отстраняется.

– Когда мы вот так, – говорит она, обхватывая ладонями мое лицо и мучительно скользя складочками по моему члену, – я чувствую себя еще ближе к тебе. Я твоя, а ты мой, и мне очень хочется, чтобы ты это чувствовал. Чувствовал, как сильно я хочу тебя.

Роуэн протягивает между нами руку и, приоткрыв рот, запрокидывает голову, пока принимает меня в тепло своего тугого тела. От переизбытка эмоций я закрываю глаза, и мы замираем в этом моменте, в темноте. Мир растворяется, и остаются лишь наши скользкие от пота тела, наше хриплое дыхание и эта женщина, которую я хочу отныне и до самой смерти.

– Я люблю тебя, Роуэн.

Ее дыхание крылышком бабочки трепещет на моих губах, когда я за бедра удерживаю ее на месте, а она путается пальцами в моих волосах.

– Я люблю тебя, Зак, – шепчет она в ответ. – Всей душой.

– Всей душой, – повторяю я, а затем стискиваю зубы, чтобы сдержать стон чистой похоти, когда прижимаю ее к себе. Она тоже самозабвенно двигается сверху и прижимается ко мне, страстно целуя при каждой возможности между толчками. Но этого недостаточно. Мне нужно жестко поиметь ее.

Я обхватываю Роуэн за талию и переворачиваю на спину, а затем толкаюсь в нее.

– Да, – шипит она. – Да, Зак… О боже…

Она уже близко. Я чувствую, как напрягается ее тело, и вижу это по мучительному выражению на ее лице. Я тоже близок, но сейчас для меня самое важное – довести ее до края. Я хочу видеть, чувствовать и слышать, как она распадается на части подо мной, отдать ей всего себя.

Она притягивает меня к себе, и мое лицо снова оказывается в ее ладонях. Когда она так делает, я всегда чувствую себя самым ценным для нее. Роуэн охватывает оргазм, сотрясая все тело, и я крепко целую ее. Нижнюю губу пронзает боль от укуса, невольного, но я ощущаю привкус собственной крови.

– О нет, – шепчет она. – Нет, я…

Я качаю головой, и в этот момент мои собственные ощущения достигают пика и взрываются оргазмом. Я прижимаюсь к ней, содрогаясь всем телом, пока изливаюсь в нее, и Роуэн крепко обхватывает меня руками и ногами. Кожа к коже. Нет ни единой клеточки тела, которая бы не соприкасалась и не соединялась.

– Прости, – говорит она, дотрагиваясь до моей окровавленной губы. – Меньше всего на свете мне хочется сделать тебе больно…

– Все хорошо, – говорю я, обрывая ее. – Ты не делаешь мне больно. Поняла?

Она понимающе кивает, а ее голубые глаза светятся печалью и любовью. Ко мне. Она обнимает меня так крепко, будто ни за что и никогда не отпустит. И я нависаю над Роуэн, как щит между ней и миром, который был таким жестоким. Я приму на себя боль, ее и свою. Я смогу это вынести. Я непременно все вынесу, если это означает, что Роуэн будет моей. Всегда.

Глава 24

Закари

В комнату проникают утренние лучи солнца, освещая изготовленную в деревенском стиле мебель. Комната чистая и простая, но по-домашнему уютная. Роуэн спит в моих объятиях, прижавшись ко мне. Я нежно целую ее в лоб, стараясь не разбудить, и высвобождаю из-под нее руку. Она шевелится, но не просыпается.

В ванной комнате я рассматриваю себя в зеркале. Нижняя губа немного припухла, но не настолько, чтобы кто-нибудь заметил: ранка на внутренней стороне губы, маленькая и уже заживает. Тем не менее возникает множество сложных ощущений, а именно чувство дежавю. У меня уже было такое раньше, в доме моих родителей, когда я прятал неприглядные последствия прошедшей ночи. Но все это ерунда.

«Роуэн не хотела этого делать», – думаю я, глядя на свое отражение. Вот в чем разница. Самая главная, черт побери, разница.

Но беспокойство не покидает меня. Не из-за Роуэн, а из-за Евы. Как, даже находясь по другую сторону стены, которую я воздвиг между нами, ей удается надо мной издеваться? Какой-то ужасный инстинктивный голос подсказывает мне, что это не прекратится, пока я с ней не разберусь. Со всем этим. Что единственный способ начать снова жить полноценной жизнью – вернуть те части меня, за которые она продолжает цепляться.

– К черту все это, – бормочу я. – Ящик Пандоры с бурей дерьма внутри, вот все, что меня ждет.

Я включаю воду и тру лицо. В жизни есть вещи поважнее, которым стоит уделять внимание, например, женщина, которая сейчас лежит в моей постели. И от этой мысли я улыбаюсь, не обращая внимания на крошечный порез, как и на внутренний голос.

Я ползу по кровати и снова заключаю Роуэн в объятия. Она просыпается, и я целую ее в шею, в щеку. Она отстраняется, чтобы посмотреть на меня, опускает взгляд на мой рот, и я отвожу взгляд.

– Хочешь кофе? – предлагаю я.

– С удовольствием, – отвечает она, проводя пальцем по моему подбородку. – Но пока что я не могу пошевелиться. И в этом ты виноват. – Она приподнимает бровь. – Есть ли что-нибудь, в чем ты не силен?

– Нет.

Роуэн смеется над моей самоуверенностью, и я соскальзываю с кровати, чтобы одеться.

– Не сомневаюсь, что мама приготовила шикарный завтрак, но выиграю для тебя немного времени, – говорю я и направляюсь к двери.

– Спасибо тебе, и, Зак?

– Да?

– Я люблю тебя.

– Я люблю тебя, Роуэн.

Всем сердцем.

* * *

Внизу, на кухне, мои родители готовят завтрак. Брат сидит в зимнем саду за накрытым на пятерых столом, и до нас доносится аромат бекона. Джереми пьет кофе и листает газету.

– За последние двадцать четыре часа, – говорит он, не поднимая глаз, – я успел поработать посыльным, разносчиком напитков, мойщиком посуды, а теперь еще и сервировщиком столов к завтраку. – Он тяжело вздыхает. – Не успеешь оглянуться, как мама с папой отберут мою комнату и поселят меня в чулане под лестницей.

– У нас нет лестницы, – замечаю я, беря кофейник и наливая себе кружку. – Но сейчас они на кухне, готовят для тебя французскую униформу горничной.

– Она мне очень пойдет. – Джереми роняет газету. – Итак. Роуэн.

– Что с ней? – Я наливаю в кофе немного сливок.

– Она классная. Нам всем очень понравилась. Она совершенно определенно… не Ева.

Я стискиваю зубы.

– Можно не надо?

– Мы должны, – настаивает Джереми, а затем понижает голос. – Я не знаю, что в конце концов заставило тебя от нее избавиться, но я рад. Все мы.

– Очень рад слышать, что это стало предметом обсуждения у меня за спиной.

– Ты удивлен? Мы семья. – Джереми проводит ладонями по лицу. – Послушай, ты изо всех сил старался молчать о том, каково тебе было последние несколько лет, но мы не слепые. Мы видели, как ты становился все менее и менее счастливым, как будто счастье покидало тебя прямо пропорционально твоей занятости на работе, и как это привело к тому, что ты навещал нас все реже.

– Что ты хочешь, чтобы я сказал, Джер? – спрашиваю я, понизив голос. – Между нами все пошло наперекосяк, и мы расстались. Такое случается.

– И все?

– Тебе нужны подробности?

– Да, нужны, – говорит Джереми. – Желательно от тебя, а не из гребаной «Скандальной хроники».

Я вздыхаю.

– Прости, что редко навещал вас. Я работал. – Он начинает спорить, но я обрываю его. – Но я обещаю, что буду стараться исправиться. Потому что мне лучше.

– Благодаря Роуэн.

Да, Роуэн, которая не бросает мне в голову предметы…

Меня охватывает желание рассказать ему, что именно произошло, но какой толк? Он начнет волноваться. Возможно, расскажет матери, и она тоже начнет волноваться.

– Да, благодаря Роуэн и потому что я не с Евой, – отвечаю я. – И по сотне других причин, которые не имеют никакого отношения к моей личной жизни. Например, «Оскар» у меня в туалете.

Джереми прищуривается и изучающе меня оглядывает. Я чувствую, что он видит меня насквозь. Затем он встает и кладет тяжелую руку мне на плечо.

– Хорошо. Рад это слышать. Но, Зак, когда-нибудь я хотел бы услышать остальное. Мы можем хорошенько напиться и как следует выговориться. Понял?

– Конечно, чувак. Так и сделаем.

Я забираю кофе для Роуэн и иду по дому моей семьи, наполненному фотографиями и семейными реликвиями, а также теплом, которое мои родители привносят во все. Крайне не похоже на блеск Голливуда, который может показаться ужасно холодным и поверхностным. Джереми прав. Я пренебрегал своей семьей, но напрямую это зависело от количества работы, а по мере ухудшения отношений с Евой. Чем хуже становилось, тем нестерпимее казалась мысль, что я буду находиться рядом с родителями и распространять на них этот яд.

– Теперь все кончено, – говорю я, но это все равно что читать строки в сценарии, до конца которого еще несколько страниц.

«Скандальная хроника». Выпуск от 25 апреля

ЭКСКЛЮЗИВНЫЙ МАТЕРИАЛ «СКАНДАЛЬНОЙ ХРОНИКИ»: «Таинственная девушка» опознана и замечена целующейся с ЗАКАРИ БАТЛЕРОМ во время семейной встречи!!!

Дамы, все кончено. Наша местная суперзвезда Закари Батлер был замечен в своем родном Сент-Луисе, штат Миссури в обнимку с той самой таинственной блондинкой – ассистенткой режиссера, которая оказалась в центре недавних слухов. Девушку, покорившую сердце нашего мальчика, зовут Роуэн Уолш, и она входила в состав съемочной группы не одного, а двух (!) фильмов с Заком. Это шокирующее событие, мягко говоря, взорвало социальные сети.

Смотрите: На эксклюзивных фотографиях, полученных «Скандальной Хроникой», Зак и мисс Уолш наслаждаются уютной прогулкой с семьей Закари в шикарном районе Кирквуда за пределами Сент-Луиса. Парочка вела себя расслабленно и непринужденно, они смеялись и даже – ах! – поцеловались.

Что, скажите на милость, может думать Ева Дин о таком развитии событий?? Как и всем нам, ей придется дождаться официального подтверждения характера новых отношений Зака, но знакомство новой девушки с родителями кажется серьезным шагом вперед.

«Скандальная хроника» продолжат держать вас в курсе последних событий бурно разворачивающейся истории. Следите за новостями!

Глава 25

Роуэн

– Роуэн, присядь рядом со мной.

Сейчас позднее утро второго дня нашего визита. После вкусного домашнего завтрака Зака и Джереми отправили убираться в гараже, а я помогала Полу и Дине мыть посуду. После этого Пол отправился на прогулку со своими соседями, а Дина хочет посидеть со мной на заднем крыльце.

На вид ей около шестидесяти пяти, у нее доброе лицо, седеющие каштановые волосы и такие же карие глаза, как у ее сыновей.

– Разве здесь не чудесно? – спрашивает она, указывая на зеленую лужайку и огромный пруд, когда я сажусь рядом на один из удобных плетеных стульев. – Когда Зак вложил мне в ладонь ключи от дома, я заплакала. Я росла в трудных условиях, как и Пол. Мы изо всех сил старались дать нашим мальчикам все, но я никогда не думала, что подобное возможно. – Она бросает на меня взгляд. – Знаю, это многовато для второго дня, но я чувствую, что могу быть с тобой искренней, Роуэн.

Я улыбаюсь, чувствуя тепло в груди.

– Почти эти же слова Зак сказал мне, когда мы впервые встретились.

– Правда? – Дина ухмыляется. – Он похож на меня, в то время как Джереми пошел в Пола.

Я не знаю эту женщину, но вижу, что у нее что-то на уме.

– Есть что-то еще, о чем вы хотели поговорить?

Она вздыхает.

– Ох, не знаю, Роуэн. Зак был очень занят в последнее время. Один проект за другим. Мы им очень гордимся. Правда, это даже не передать словами. Довольно сюрреалистично видеть своего сына на большом экране, когда он очень убедительно изображает другого человека. Это заставляет меня задуматься…

– По поводу?

– Мы его почти не видим. Особенно в последние несколько лет. С тех пор, как… ну… – Она разглаживает свои белые капри, и уголки ее губ опускаются. – Не бери в голову. Расскажи мне о себе. Ты из Лос-Анджелеса?

– Да. Тарзана.

– Я не знаю, где это. Лос-Анджелес кажется совсем чужим миром. Стоит мне только ступить на его территорию, как я начинаю чувствовать себя не в своей тарелке. – Дина хихикает. – Зак пригласил меня на вручение «Оскара». Можешь себе представить?

На моих губах появляется улыбка.

– Ага, могу.

Улыбка Дины исчезает, и я знаю, что мы обе думаем о том, кого он все-таки пригласил на вручение «Оскара».

– Это довольно странно, – говорит она. – Джереми устроился на работу, где он ездит по дальним уголкам Земли, занимается бог знает чем, и все же я больше беспокоюсь о Заке. Думаю, это потому, что их характеры изначально были кардинально разными. Мне пришлось смириться с тем, что Джереми прыгает с крыш и участвует в гонках на велосипедах, так что к подобному я уже привыкла. Но Закари всегда идет на риск в сердечных делах.

– Я думаю, это прекрасно, миссис Батлер.

Она растроганно смотрит на меня.

– Я ценю это больше, чем могу выразить словами. И я согласна, это прекрасно, как он отдается ролям и любви. Зак всегда был романтиком. Он любит простые вещи, незначительные моменты, что довольно странно, учитывая его необычную карьерную траекторию. Это делает его блестящим актером, но слава и известность… думаю, намного сложнее. Я беспокоюсь о нем. Его работе сопутствуют многие удивительные вещи, не только этот дом. Но я беспокоюсь, что он запутается в побочных аспектах своей профессии. Как это сделала она. В нем есть врожденная доброта, и я не хочу, чтобы она когда-нибудь исчезла.

– Я тоже, – говорю я, думая о том, что она сделала.

– Я знаю, что Ева сделала ему больно, – холодным тоном говорит Дина, глядя прямо перед собой. – Больнее, чем Зак, вероятно, показывает. И это самое ужасное чувство в мире. Когда твоему ребенку больно, а ты ничего не можешь с этим поделать. Неважно, что он уже взрослый мужчина.

Я внутренне вздрагиваю, думая о том, что сама ночью сделала ему больно. Я не хотела его кусать, но оргазм пронзил подобно разряду тока и шокировал своей мощью. При обычных обстоятельствах я бы не придала укусу никакого значения. Наверное, произошедшее и правда пустяк, ведь Зак далеко не хрупкий и не нуждается в няньке, но меня все равно это злит.

Он сказал, что Ева обожает давать пощечины.

Меня бросает в дрожь, хотя на улице тепло.

– Он уверяет меня, что у него все хорошо, но он актер, – продолжает Дина. – Он может быть убедительным, когда это необходимо. Думаю, больше всего на свете мне просто хочется знать, что с ним все в порядке. А в данный момент ты к нему ближе всех. – Она поворачивается и смотрит мне прямо в глаза. – Прости, что слишком давлю на тебя, но с ним все в порядке, Роуэн?

В моей голове эхом звучат слова доктора Болдуин о том, что не стоит подталкивать Зака. Не говоря уже о том, что это не мое дело – предавать его, высказывая свои теории и опасения. Поэтому я говорю его матери единственную правду, которая мне известна.

– Он сильный. Сильный и добрый. Его доброта сидит в нем подобно железному стержню и никуда не денется, миссис Батлер. Он самый лучший человек, которого я когда-либо встречала. Он для каждого замечательный, и я хочу сделать все, что в моих силах, чтобы он был счастлив. Это все, что я могу вам сказать. Знаю, это не так уж и много…

– Ох, Роуэн. Это настолько много, что ты даже не представляешь. Это самое главное. – Она промакивает глаза и тяжело вздыхает. – В любом случае, я не должна обременять тебя материнскими заботами. Это несправедливо, но я никак не могла сдержаться и не спросить.

Я думаю о скопившихся в телефоне сообщениях от мамы Джоша, и меня снова охватывает чувство вины.

– Понимаю.

– Да, думаю, понимаешь. Ты мне нравишься, Роуэн. Никакого давления: я знаю, что вы только начали встречаться, но у меня по поводу тебя хорошее предчувствие. Как бы то ни было.

– Это много для меня значит, – говорю я и прокашливаюсь. – Может показаться странным, но я не привыкла к тому, чтобы у меня… был парень, и не привыкла сама быть хорошей девушкой. Но хочу такой стать для Зака.

Дина улыбается и похлопывает меня по руке.

– Тот факт, что тебя это беспокоит, означает, что ты на правильном пути.

Я почти уверена, что в тот момент влюбилась в маму Зака, но думать о том, чтобы стать для Зака хорошей, – совсем не то же самое, что действовать. Я смотрю на огромный пруд и знаю, что должна сделать.

Я достаю свой телефон и отвечаю на последнее сообщение от матери Джоша.

Роуэн. Привет, Кэрол. Прости, что так долго молчала. Я была очень занята и сейчас нахожусь в другом штате. Позвоню, когда вернусь. Думаю, нам нужно поговорить.

Я выдыхаю, выключаю телефон и кладу его обратно в карман.

Маленькими шажками.

Дина улыбается.

– Все хорошо?

– Все отлично, – говорю я, и меня снова посещает вдохновение. – А у вас не найдется велосипеда?

* * *

В гараже близнецы препираются, как идиоты, о том, как расставить электроинструменты. Я прохожу мимо огромного рабочего стола, на котором в беспорядке валяются электрические дрели, отвертки, молотки и коробки с гвоздями, чтобы добраться до синего десятискоростного велосипеда, а затем поправляю сползший с плеча рюкзак.

– Она крадет мамин велосипед, – замечает Джереми как ни в чем не бывало. – Задумала что-то подозрительное? Можно присоединиться?

Я закатываю глаза и смеюсь.

– Собираюсь кое за чем съездить в город. На ту милую центральную улицу.

– Круто, я хочу пива.

Зак хлопает его по плечу.

– Сам себе купишь. – Он подходит ко мне. – Ты помнишь, как туда добраться?

Я целую его в подбородок.

– Как-нибудь разберусь.

Он улыбается.

– Что ты задумала?

– Не твое дело. Пока что.

* * *

Поездка к той небольшой улочке с магазинами занимает около пяти минут, и вот я паркую велосипед возле универсама. В универсаме Кирквуда есть небольшой винный отдел, гастроном и ряды свежих овощей и фруктов.

– Все, что надо, – бормочу я и покупаю вкусные сэндвичи, картофельные чипсы, упаковку клубники и бутылку пино-нуар. Ровно столько, сколько поместится в рюкзак.

Я расплачиваюсь за еду, закидываю на плечо рюкзак, который теперь стал намного тяжелее, и выхожу на улицу.

Вот тогда-то я это и слышу.

Щелк, щелк, щелк.

У входа в магазин стоят трое мужчин. Папарацци, судя по их профессиональным камерам и полному пренебрежению к моей личной жизни. Я закрываю лицо и спешу к велосипеду, чтобы снять замок.

– Роуэн! Роуэн, милая, посмотрите сюда.

– Как долго вы встречаетесь с Заком?

– У вас все серьезно? Это правда, что вы остановились в доме его семьи?

Мне хочется послать их к черту, но это может стать плохим пиаром для Зака, поэтому я запрыгиваю на велосипед и мчусь обратно к дому так быстро, как только могу. Они собираются меня преследовать? До частного дома родителей Зака? Я злюсь, что тихая уютная улочка немного осквернена, и, возможно, дом Дины и Пола теперь тоже. Но дороги позади меня остаются пустыми.

Вернувшись домой, я ставлю велосипед в гараж и кладу рюкзак на кухонный стол, после чего нахожу Зака в кабинете, который похож на небольшую библиотеку со встроенными книжными полками от пола до потолка. Он с сосредоточенным выражением лица сидит у окна с открытым ноутбуком.

– Что делаешь? – интересуюсь я, не желая портить ему день новостью о том, что нас выследили ищейки.

– Читаю сценарий для предстоящего проекта. Команда прислала. – Он поднимает на меня встревоженный взгляд. – Я получил сообщение от своего публициста. У «Скандальной хроники» вышла новая статья.

– Тьфу! В центре города тоже полно папарацци, – говорю я, читая из-за плеча Зака статью на ноутбуке. Это короткая заметка и фотографии, на которых мы целуемся возле кафе-мороженого. – Как, черт возьми, им удалось так быстро все состряпать? Мы были там всего пять минут назад.

– Для тебя это обычные таблоидные сплетни, – говорит Зак. – Но посмотри комментарии.

– Это обязательно?

Зак прокручивает страницу до раздела с комментариями, и я с ужасом готовлюсь к тому, что на меня обрушится шквал сарказма. Но получаю как раз обратное.

JellybeanIrene. Скажите, когда мы в последний раз видели Зака таким счастливым? Прошли годы. Буквально несколько лет.

here4it. А она и впрямь хорошенькая.

icovetzach. Вы только взгляните на его лицо! ☹ Мне кажется, прошла целая вечность с тех пор, как он в последний раз так улыбался.

56smileyface. Пожалуйста, Господи или кто-нибудь, пусть Зак Батлер снимется в мелодраме. Мне нужно больше этой энергетики.

Я перевожу дыхание.

– Неожиданно.

Зак усаживает меня к себе на колени.

– А я не удивлен, – говорит он с усмешкой. – Ты на самом деле очень красивая.

Я закатываю глаза и обвиваю его руками за шею. На языке вертится шутливое замечание, но мне хочется просто насладиться моментом.

Он гладит меня ладонью по щеке.

– Не могу вспомнить, когда в последний раз был таким счастливым.

У меня щиплет глаза, и я киваю.

– Я тоже.

Устремленный на меня взгляд карих глаз говорит о многом еще до того, как Зак целует меня. Я наслаждаюсь моментом, нашим счастьем. Голоса по-прежнему шепчут, что это не для меня, и я знаю, что рано или поздно они перейдут на крик. Мне нет оправдания и никогда не будет. Но ради Зака я буду очень стараться. Может быть, это что-то да значит.

– Можешь на время оторваться от своего сценария? – спрашиваю я.

– Конечно. Что ты задумала? – Зак скользит ладонью вверх по моему бедру, поверх черных джинсов. – Твой план предполагает, что ты будешь лежать голой на ближайшей доступной плоской поверхности?

– Да, но это вечером. Потерпи немного.

Я слезаю с его колен и иду на кухню. Десять минут спустя у меня под мышкой корзина для пикника, у Зака – плотное одеяло, и я веду его за руку к маленькому причалу.

– Пикник на каноэ, – заявляю я. – Учитывая наши недавние подвиги в джакузи одного продюсера, это может быть плохой идеей, но… – Я бросаю взгляд на Зака. – Тебе нравится?

Он улыбается мне.

– Очень.

Я забираюсь в каноэ, раскачивая его взад-вперед, а когда качка прекращается, Зак протягивает мне корзину для пикника и залезает следом. Он отталкивает нас от берега и принимается грести к центру огромного пруда. Вода спокойная и мутная, коричневато-зеленая, но послеполуденное солнце светит как нельзя лучше. Не слишком жарко, и дует лишь легкий ветерок.

Я достаю еду, вино и один пластиковый стаканчик. Зак роется в корзине в поисках второго.

– Всего один?

– Всего один.

– А, отсылка к нашему первому свиданию, – понимающе протягивает он. – Беру свои слова обратно: ты очень романтична, Роуэн.

– Это было не свидание, – ухмыляюсь я.

– Ты права. В таком случае, у нас еще не было свиданий. Только моменты.

Он слишком хорош, чтобы быть реальным.

При этой мысли возникает чувство неловкости. Все это, последние несколько дней, проведенные рядом с Заком… они кажутся слишком хорошими. Слишком много чистого, неиспорченного счастья, к которому я не привыкла. Единственное, что омрачает радость – это тяжелая борьба с ощущением, что я самозванка. Или статистка, которая попала не в тот фильм и каким-то образом оказалась рядом с героем.

Зак наливает вино. Я делаю глоток и возвращаю стакан обратно.

– Сегодня хороший день, – замечает Зак.

– Да, – соглашаюсь я с ним и со своими мрачными мыслями, – один из лучших.

Поев, мы отставляем корзину на другой конец каноэ, и Зак делает подушку из одеяла. Он облокачивается на нее, а я облокачиваюсь на него, и наша лодка просто дрейфует.

– Мне бы хотелось остаться здесь навсегда, – говорю я. – Но если я не вернусь к работе над «Авиньоном», мой контракт аннулируют. – Я съеживаюсь, вспоминая про свой нервный срыв на глазах у всего склада. – И мне нужно вернуться к работе над собой. Со своим психотерапевтом. Хотя мое присутствие здесь тоже своего рода терапия.

Он крепче прижимает меня к себе.

– Я рад.

– А что насчет тебя? – медленно спрашиваю я. – Собираешься сниматься в этом фильме?

– Определенно. Сценарий блестящий. Два с половиной часа, во время которых мой персонаж практически все время в одиночку попадает в различные тяжелые ситуации, пока пытается добраться на фронт.

– Звучит тяжело.

– Мне полезно. Во время исполнения подобных ролей я прорабатываю в себе кучу дерьма.

– М-м.

– И я собираюсь съехать из отеля и снять какое-нибудь жилье. Потому что лгать своим родителям равносильно смерти.

– Это хорошо, – говорю я, хотя и не очень убедительно.

– Эй. – Зак целует меня в лоб. – У нас все будет хорошо.

Я киваю, но мне хочется сказать ему, что я волнуюсь. Что его мать волнуется. Но я должна верить в слова доктора Болдуин, правда.

И, может быть, Зак прав и вообще ничего не произошло.

– Спасибо тебе за сегодняшний день, – благодарит он.

– Спасибо, что привез меня сюда. – Я приподнимаю подбородок, чтобы посмотреть на Зака, и мы нежно целуемся на закате дня, пока в тростнике у кромки воды танцуют светлячки.

Все будет хорошо. Может быть, даже со мной.

Часть третья

Обитатели Голливуда хотят возвысить вас и сделать знаменитым только для того, чтобы сбросить с пьедестала, который они для вас воздвигли.

Морган Бриттанн

Глава 26

Роуэн

Мы прощаемся на следующее утро, в воскресенье. Семья собирается у главного входа, где уже ожидает машина. Дина обнимает своего сына, а затем обхватывает его лицо ладонями и тихонько что-то ему говорит.

– Хорошо, мама, – отвечает он, а потом наступает очередь отца обнимать его и говорить, как он им гордится. Я чувствую, что сейчас расплачусь.

– И ты, – гремит Джереми. Внезапно я оказываюсь в его объятиях. – Спасибо, – тихо произносит он.

– За что?..

– Ты знаешь, за что. – Он кивает на своего улыбающегося брата. – Видеть его таким для меня лучше любого праздника.

Я не нахожу ответа, кроме того, что меня пугает миллион способов испортить счастье Зака, и наименьший из них – сделать что-нибудь, из-за чего меня возненавидит весь мир и что плохо отразится на нем.

Дина подходит ко мне с распростертыми объятиями.

– Как чудесно, что у нас появилась ты, Роуэн. Приезжай в любое время. – Она отстраняется и касается моего подбородка так же, как делала это с Заком. – У этой девочки лицо ангела.

Вот черт.

Меня уже слишком переполняют эмоции, когда приходит время прощаться с Полом Батлером. Он совсем не похож на моего отца, но все в нем кричит «Папа!». Я все дни держалась на безопасном расстоянии, боясь того, что со мной может сделать его доброта. Теперь этого избежать не получится.

– Спасибо, что приехала, малышка, – говорит он, и затем я оказываюсь в отцовских объятиях. Таких, в которых чувствуешь тепло и безопасность и которые заканчиваются легким похлопыванием по спине. Я не испытывала подобного уже целую вечность. Мне хочется положить голову ему на грудь и рассказать обо всем, что произошло за последние десять лет. – Приезжай к нам в гости почаще, хорошо? – говорит Пол, отпуская меня.

Я киваю, стиснув зубы.

– Ага. Обязательно.

Я ловлю взгляд Джереми, и он читает по моему лицу, что я в восьми секундах от того, чтобы потерять самообладание.

– Ну хорошо, Захария, – громко произносит он, привлекая всеобщее внимание и заключая брата в объятия. – Не будь как чужой и в следующий раз захвати свой чертов «Оскар». Или сколько бы их у тебя ни было к тому времени, когда мы увидимся.

– Пройдет не так уж много времени, – заявляет Дина. – Скоро праздники, – добавляет она, многозначительно переводя взгляд с него на меня.

Боже милостивый, я пытаюсь представить себе каникулы с этой семьей, хотя еле-еле пережила выходные.

– Мы очень постараемся, – обещает Зак. – Но я не допущу, чтобы прошло так много времени.

Наконец сумки погружены, последние слова прощания сказаны, и я одними губами благодарю Джереми. Он торжественно кивает в ответ, и затем мы с Заком уезжаем.

* * *

Когда мы возвращаемся в Лос-Анджелес, уже далеко за полдень. На протяжении всего полета и по дороге из аэропорта в свою студию мне удается подавлять эмоции, что пробудили во мне выходные с семьей Зака: тревожные звоночки глубоко в душе, воспоминания, чувства, мысли о давно умерших людях – моем отце, Джоше, даже моей матери, которая меня бросила наедине со своим горем, и то, как я притворяюсь, что ее смерть не так сильно меня беспокоит.

Похоже, не сильно-то я и излечилась.

Зак провожает меня в мою студию. Мне хочется прижаться к нему во время надвигающейся бури, но одновременно я не хочу, чтобы он видел меня в таком состоянии.

– Поужинаем завтра после работы? – предлагает он, обнимая меня за талию. – Мой ассистент порекомендовал одно замечательное итальянское заведение. Он сказал, что мы как можно скорее должны там поужинать, иначе он уволится и будет работать на кого-нибудь со вкусом получше.

– Звучит серьезно, – говорю я.

– Все в порядке? – спрашивает Зак. – Ты молчала всю обратную дорогу.

Я чуть было не говорю ему, что просто устала, но он сразу все понимает.

– Просто это… слишком. Я замечательно провела время с твоей семьей, но, думаю, меня это немного потрясло. – Я выдавливаю из себя улыбку. – Ничего такого, чего бы не вылечила горячая ванна.

Он хмурит брови, но кивает и целует меня в лоб.

– Ты потрясающая. Тебя все полюбили. Я тебя люблю.

– И я тебя.

– Увидимся завтра.

Я киваю, и он целует меня на прощанье. Как только дверь закрывается, словно невидимая рука с неба, опускается паника, давящая, пугающая. Я сворачиваюсь калачиком на своей кровати и позволяю себе сдаться. Все эмоции выплескиваются наружу, и я задаюсь вопросом, закончится ли это когда-нибудь.

* * *

На следующее утро я просыпаюсь от сообщения Зака.

Зак. Я сегодня посмотрел дом под аренду. Думаю, остановлюсь на нем. Вечером хочу сводить тебя в «Леггару». Почитай их меню. Если не против, заеду за тобой в 7 вечера. Уже скучаю. С любовью, З.

И без того опухшие со вчерашнего вечера глаза снова щиплет. Несмотря на обрушившуюся на меня бурю, я чувствую себя лучше. Понимаю, что мысль поддаться ей пугает только поначалу, но затем в конечном итоге наступает облегчение.

Роуэн. Прекрасная идея. Люблю тебя. Целую.

Это правда. Я чертовски сильно люблю Зака. И, возможно, у меня даже останется немного любви к себе. Именно поэтому я назначаю следующую встречу с доктором Би и готовлюсь к работе.

Я еду на свою смену на склад в Калвер-Сити, и, когда нахожу свое рабочее место в огромном, похожем на ангар помещении, оно оказывается занято.

Я оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, что ничего не перепутала.

– Извините, это мое рабочее место.

Молодая женщина с полным ртом булавок не поднимает глаз.

– Я так не думаю. Я здесь уже три дня.

Три дня? Когда я позвонила Дотти, моей начальнице, и сообщила о необходимости нескольких выходных, она расстроилась, но сказала, что мое место будет меня ждать.

– Но тут остались мои вещи, – настаиваю я. – Например, мой блокнот для рисования… – Голос срывается, когда я вспоминаю, как выбежала с ним на улицу после приступа паники от вида костюма Мартовского Зайца. Я врезалась в какую-то женщину, а потом за мной приехал Зак. В квартире осталось несколько работ, но на этом все.

Я направляюсь обратно в приемную, когда внезапно замечаю на одном из рабочих мест выкройку для шитья и резко останавливаюсь. Я смотрю на набросок. Дизайн кажется знакомым. Потому что это мои идеи. Те, которые я рисовала во время перерывов, давая волю своему воображению, как будто сама работала над этой картиной.

– Какого черта?..

В приемной я называю менеджеру свое имя, и он стучит по клавиатуре.

– Здесь сказано, что вы уволены.

Внутри все сжимается.

– С каких это пор?

– Согласно платежной ведомости, ваша последняя смена была в прошлую среду.

День моего нервного срыва.

– Этого не может быть. Дотти Джеймс разрешила мне взять отгул.

Он пожимает плечами, явно закончив разговор. Я прикусываю губу, размышляя. Дотти назначила меня главной по бэкграунду. Может быть, меня перевели в другое здание? В котором по какой-то причине действует другая система оплаты труда?

Рискованно, но я все же направляюсь в другое здание комплекса. Оно больше похоже на одно из тех модных шоу, где костюмеры сидят за рабочими столами, повсюду разбросаны куски ткани и кружева, а модели в нижнем белье ожидают примерку. Только здесь не модели, а актеры «Авиньона». А одежда на них моего дизайна.

«Авиньон» – историческая картина о начале девятнадцатого века. Дизайн Лорэна Моро был прекрасен, но, на мой взгляд, скучен. В своих недавних набросках я рисовала платья в стиле ампир с завышенной талией, пышными плечами и длинными рукавами, но затем немного увлеклась крупными деталями. Я добавила украшения из цветов, кружев, бисера и перьев. Мои наброски исторически точны, но визуально немного дикие и забавные, что, на мой взгляд, подходит для такого фильма, как «Авиньон», ведь это не масштабная эпопея, нуждающаяся в серьезности, а юмористический романтический фильм в стиле «Эммы» и «Гордости и предубеждения». Здесь есть место для веселья, но Лорэн придерживался общепринятых норм.

До последнего времени.

Я замечаю рядом с Лорэном Тессу Карлайл, участницу печально известного несчастного случая в бассейне. Главному художнику по костюмам около сорока, это высокий стройный мужчина с густой копной черных волос и светло-голубыми глазами. Он беседует с другим дизайнером, который снимает мерки. Третий надевает и снимает с головы Тессы огромные шляпы с перьями для одобрения Лорэна.

Я подумываю о том, чтобы подойти прямо к Лорэну и потребовать объяснений, почему он украл мои идеи и как они вообще у него появились, но меня парализует. Все, что я сейчас сделаю, может повлиять на Зака. Я так и вижу статью в «Скандальной хронике»: «Никчемная новая подружка Закари Батлера предъявляет чудовищные обвинения известному модельеру». Кто мне поверит?

Я тупо смотрю на Тессу Карлайл, одетую в традиционное платье эпохи регентства, но рукава у нее пышные, как суфле, а на голове – шлейф из перьев до самой спины. Темно-фиолетовая юбка с разрезами спереди, из-под которых видны слои шелка цвета лаванды. Как же прекрасно увидеть их в жизни, тогда как несколько дней назад они были лишь карандашными набросками в блокноте. С детства я мечтала о том, чтобы мои эскизы попали в голливудский фильм, и теперь мечта сбылась.

Только без меня.

– Что ты здесь делаешь?

Я подскакиваю и, обернувшись, натыкаюсь на суровый взгляд Дотти Джеймс. Ее рыжие волосы уложены на затылке в виде пчелиного улья, а в ушах серьги в форме желтых самолетиков, но выражение лица серьезное до жути.

– Я… Я…

– Лорэн был так добр, что отпустил тебя без сцен. Но если ты сейчас же не уйдешь, он может оказаться не таким милосердным.

Ко мне возвращаются некоторые из моих чувств, в первую очередь гнев.

– Милосердным? Это мои проекты! Перед отгулом я потеряла свой блокнот с зарисовками. Должно быть, он каким-то образом попал к нему.

– На что это ты намекаешь?

– Я ни на что не намекаю. – Я указываю в сторону Тессы, по которой подгоняют наряд. – Это мое платье. Подумай, Дотти. Когда появились все эти новые идеи по костюмам? Сразу после того, как я ушла, верно?

Дотти наклоняется ко мне.

– Лорэну Моро не нужно ни у кого красть идеи. Он всемирно известный дизайнер. Легенда своего дела с прочной репутацией, которую многие люди пытались пошатнуть, но потерпели неудачу. Ты не первая.

– Может быть, для этого есть веская причина.

Она скрещивает руки на груди, и я вижу, что она борется с собой.

– На складе буквально сотня человек видели, как на прошлой неделе ты выбегала отсюда с альбомом для рисования в руках.

– Но… – Я вытираю лицо руками. – Это мой альбом для рисования.

– Ты можешь это доказать?

Я мысленно возвращаюсь к своим наброскам. Я никогда не подписывала их. Потому что рисовала для себя. Не думала, что они когда-нибудь уйдут дальше моего стола.

– На бумаге ничего нет. Но я могу рассказать о каждом костюме и о том, как я их себе представляла…

Она качает головой, и ее тон смягчается.

– Я не собираюсь рассказывать ему об этом. И тебе тоже не следует. Он переживет твое обвинение, а ты нет. Тебе нужно уйти. Поверь, ты не захочешь скандала.

– Дотти, ты же знаешь, я бы никогда…

– Ты мне нравишься, Роуэн. Вот почему я не хочу усугублять ситуацию. – Она кивает в сторону выхода. – Иди.

Я колеблюсь, разрываясь между желанием побороться за свою работу и пониманием того, что никакой пользы это не принесет. Лишь вызовет бессмысленную головную боль у Зака. Потому что Дотти права. У Лорэна есть власть, а у меня ее нет. И редко бессильные чего-либо добиваются, сражаясь с сильными мира сего только на словах. Даже когда их слова – истина.

– Ты мне тоже нравишься, Дотти, – говорю я, закидывая сумку на плечо. – Но тебе стоит мне поверить.

* * *

Выйдя на улицу, я делаю несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться.

Что, черт возьми, мне теперь делать?

Я уже собираюсь направиться к своей машине, когда меня окликает молодая женщина.

– Эй, подожди!

Тесса Карлайл, одетая в леггинсы и футболку, бежит ко мне.

– Роуэн, верно? Мы познакомились у бассейна Джерри Брукхаймера. Или, скорее, в его бассейне.

– Я помню.

– Просто хотела убедиться, что с тобой все в порядке. Когда мы в последний раз столкнулись, ты была очень расстроена.

Я перевожу на нее свой взгляд.

– Что? Когда?

– На прошлой неделе. Мы буквально столкнулись друг с другом. – Она хмурится при виде выражения моего лица. – Мы с тобой врезались на улице друг в друга. Ты не помнишь?

– А, точно. Да, у меня был не самый удачный день.

– Мне жаль это слышать. – Она сияет очаровательной улыбкой, которая, несомненно, благодаря этому фильму очень скоро покорит зрителей по всему миру. – Но сейчас ты, должно быть, чувствуешь себя лучше? Так тесно сотрудничать с Лорэном над новыми костюмами? Мне они ужасно нравятся. Очень непохожие на прежние. Как будто весь фильм переделали.

– О чем ты говоришь?

– Когда мы столкнулись, ты уронила альбом для рисования и убежала, прежде чем я успела его вернуть. Эскизы оказались безумно хороши, и я предположила, что ты работаешь с Лорэном. Потому отдала альбом ему.

– Ты отдала рисунки ему? – переспрашиваю я.

– Да, – медленно произносит она. – Я рассказала ему, кто ты и что произошло.

Он взял альбом, сказал «спасибо», и я больше ни о чем таком не подумала. – Она прикусывает губу. – Я думала, что помогаю. Почему у меня такое чувство, что я сделала что-то не так?

На полсекунды мне приходит в голову мысль позвать Тессу в качестве свидетеля. Она могла бы рассказать, как Лорэн забрал наброски, а не как я бегала с ними, будто злодей в кино. Но Тессе нужен этот фильм. Она называла его своим большим прорывом, а громкое обвинение может поставить под угрозу ее карьеру. И, в конце концов, все равно останется слово Лорэна против нашего.

– Ты не сделала ничего плохого, Тесса. Мне пора.

– Почему? Разве ты не работаешь над этими костюмами? Что случилось?

– Ничего, все в порядке. Не переживай. – Я слегка улыбаюсь ей. – Желаю удачи с фильмом. Знаю, ты будешь очаровательной.

* * *

В своей студии я лежу на кровати и битый час смотрю в потолок, пока не раздается звонок от Джей-Джей.

– Скажи мне что-нибудь хорошее, Джей-Джей.

– Я порвала с Эдисоном.

Я резко сажусь.

– Что? Когда?

– Сегодня утром, – говорит она, шмыгая носом.

– О боже мой, детка. Почему? Я думала, вы двое были… – Идеальной парой. Мне не хочется говорить это и поворачивать нож в ране.

– Я тоже так думала, но просто я ничего такого не чувствую. Разве это не самое худшее? Я просто ничего не чувствую. Как будто он – это тако, а мне хочется съесть пиццу.

– Твои чувства искренни, Джесс. Но ты действительно думаешь, что уже невозможно ничего спасти?

– Да, у меня уже давно такие чувства. Нет огня. Как будто мы старая супружеская пара, только не старые и не женаты.

– Мне очень жаль. Не хочешь зайти ко мне поесть мороженого? Попить вина? Все сразу?

– Нет, я должна закончить диссертацию, даже если она меня добьет. Просто хотела, чтобы ты была в курсе, если я вдруг пропаду на несколько дней.

– Ладно, но я рядом. В любое время, когда понадоблюсь.

– Спасибо, Ро. Я ценю это. И, кстати, о мороженом, я видела пост «Скандальной хроники» о вас с Заком в Сент-Луисе. Я за тебя рада… Это заставило меня очень сильно плакать, и именно тогда я поняла, что должна порвать с Эдисоном.

– Не уверена, что мне это нравится…

– Просто я видела, как вы с Заком смотрите друг на друга. Именно этого мне и хочется. И пока я этого не получу, думаю, какое-то время побуду одна.

– Ладно, детка. Я люблю тебя. Звони мне в любое время.

У меня внезапно появилось много свободного времени.

* * *

Двадцать минут седьмого, на мне темно-синее платье, туфли, а волосы зачесаны в хвост. Я даже накрасилась, хотя обычно мне лень этим заниматься, но сегодня вечером меня, вероятно, будут фотографировать, хочу я того или нет. Мне хочется быть красивой для Зака.

Когда он появляется, я буквально падаю в обморок и приходится опереться о дверной косяк. Зак абсолютно неотразим в темном костюме, темной рубашке с расстегнутым воротом, без галстука и с часами за миллион долларов на запястье, которые привлекают внимание к его сильным рукам и сексуальной жилке, бегущей вдоль большого пальца…

– Роуэн?

Я глупо моргаю и качаю головой.

– Извини, замечталась о тебе, но теперь я вернулась.

– Мне знакомо это чувство, – замечает он, притягивая меня к себе. – Ты сногсшибательна.

Зак наклоняется с высоты своего роста, чтобы поцеловать меня, и поцелуй отзывается в самой глубине моей души. Как будто он целует меня всем своим существом, так что я чувствую его всем своим существом. Я отвечаю на поцелуй с не меньшим пылом, и нам приходится усилием воли оторваться друг от друга, затаив дыхание.

Зак тихо присвистывает.

– Черт возьми, мы можем и пропустить ужин, если ты предпочитаешь…

– Нет, мне нужно тебе кое-что сказать. И мне необходим хороший ужин, чтобы все казалось менее ужасным.

– Ужасным? Что случилось?

– Обычные рабочие дела. – Я беру его за руку. – Пойдем.

Машина доставляет нас в «Легарру», шикарное бистро в Беверли-Хиллз. Как только Закари выходит, тут же начинают сверкать вспышки фотоаппаратов. По улице и тротуару перед рестораном слоняется дюжина папарацци. Его личная охрана – здоровенный чувак по имени Эзра, который ехал с нами в машине, – прокладывает нам путь внутрь. Я одной ладонью прикрываю лицо от света, а другой сжимаю руку Зака.

Внутри нас провожают в отдельный зал, где за разными столиками обедают еще несколько знаменитостей высокого ранга. Когда мы входим, они улыбаются и приветствуют Зака, и мне приходится напомнить себе, что для меня он просто Зак. Добрый, веселый, благородный мужчина, в которого я безумно влюблена. Для всех же остальных он Закари Батлер, в настоящее время самая популярная кинозвезда в мире, занявшая первое место в рейтинге IMDb STARmeter. Весь мир тоже влюблен в него, только по-другому.

– Откуда они узнали, что ты будешь здесь? – спрашиваю я, когда мы усаживаемся за столик у окна с видом на мерцающий Лос-Анджелес, похожий на поле, усыпанное миллионами огней.

– Кто? Папарацци? – спрашивает Зак. – Они не знали, что мы приедем, просто ждут и надеются кого-нибудь выловить.

– Они не знали, что мы приедем, – улыбаюсь я. – Ты такой милый.

К нам подходит официант в черно-белом костюме с черным жилетом и галстуком, чтобы принять наш заказ на напитки.

– Давайте откроем бутылку «Шато Лафит-Ротшильд» 2018 года, – заказывает Зак.

– Хороший выбор, сэр.

Официант уходит, а я бросаю взгляд на Зака.

– Разве это не то вино, которое, как я в шутку предположила, ты принес тогда в джакузи? И разве упомянутое вино не стоит тысячи долларов?

– Да и еще раз да, – отвечает Зак, беря меня за руки через столик. – Обычно я не трачусь на такое, но мне хочется отпраздновать.

– Что мы празднуем?

– Тебя, – говорит он, и его карие глаза в тусклом свете свечей еще красивее. – Нас.

О, Зак.

Любовь к этому мужчине переполняет каждую пору и клеточку моего тела.

– Прекрати. Я сегодня нормально накрасилась.

– Иди сюда.

Мы оба перегибаемся через столик и целуемся. За столиком справа от нас сидит Крис Эванс, слева Тараджи П. Хенсон, но мир, как правило, меркнет, когда я целую Закари.

– Боюсь, сегодня мне особо нечего праздновать, – говорю я, когда мы снова усаживаемся.

Выражение его лица становится озабоченным.

– Расскажи мне о своем ужасном происшествии на работе.

Я рассказываю обо всем, что произошло ранее, и Зак по мере моего рассказа злится все больше и больше.

– Но все нормально, – говорю я. – Точнее, это не очень хорошо, но я не знаю, что можно сделать, чтобы не создать еще больше проблем.

Зак, похоже, меня не слышит.

– Лорэн Моро. Черт бы его побрал.

– Ты его знаешь?

– Я о нем знаю. Он лучший друг Евы. Или любовник. Ну, или я не знаю, кто он там ей.

У меня отвисает челюсть, но в этот момент официант возвращается с вином. Когда он, наконец заканчивает презентацию, Зак вполголоса ругается.

– Ты думаешь, это как-то связано? – спрашиваю я. – Лорэн и Ева? Нет… Скорость, с которой Лорэн присвоил мою работу, не походила на то, что он действовал по приказу. Вообще-то, я думаю, он уже делал это раньше.

– Возможно, но я уверен, что Ева видела нас в последней заметке «Скандальной хроники». Она купится на это дерьмо на раз-два. Я бы не исключил вариант, что это с ее подачи Лорэн попытался разрушить твою карьеру. – Он ерошит себе волосы. – Я не могу в это поверить. После всего, что было… Я, черт возьми, не могу в это поверить! Мне очень жаль, Роуэн.

– Это не твоя вина. – Я снова беру его за руку. – Я найду другую работу. И начну подписывать свои эскизы. В следующий раз не буду такой беспечной.

– А когда «Авиньон» выйдет в прокат и твои костюмы появятся на экране с его именем? Так не пойдет. Мне нужно это исправить. – Он качает головой, стиснув зубы. – Чертова Ева. Я поговорю с Лорэном. Я…

– Нет. – Я сжимаю его ладонь. – Достаточно одной обвиняющей статьи в «Скандальной хронике», и я за всю жизнь не отмоюсь. Что-нибудь придумаю. И я не хочу, чтобы ты вмешивался, как будто я не могу вести свои собственные битвы. У тебя на носу проект твоей мечты, а тебе придется иметь дело с грязью из прессы. Не хочу тебе навредить.

– Не навредишь, – отвечает он, сжимая мою ладонь в своих. – Но я не могу позволить Лорэну или Еве навредить твоей карьере.

– Я это переживу, – говорю я и выдавливаю улыбку. – Передам решение проблемы своему психотерапевту. Она скажет мне, что делать.

Зак не улыбается.

– Меня это бесит. Ужасно бесит, черт побери.

– Знаю. Но давай не позволим этому испортить сегодняшний вечер, ладно?

Он с шумом выдыхает.

– Ладно. Хорошо.

Но я знаю, что это нехорошо. Все нехорошо, но я понятия не имею, как это исправить и как долго Ева намерена вмешиваться в жизнь Зака. И, может быть, теперь и в мою тоже.

Мы погружаемся в изучение меню, когда из кармана куртки Зака тихо доносится песня «You Need to Calm Down». Он смотрит на экран телефона и хмурится.

– Появилась новая заметка «Скандальной хроники». Кортни прислала ссылку.

Я в ожидании прикусываю губу, а затем вижу, как краска сходит с лица Зака.

Это уже случилось. Лорэн обвиняет меня в воровстве. Моя карьера закончилась, еще не начавшись.

– Что там? Зак?..

Телефон выпадает из его ослабевшей руки на стол, и Зак с непроницаемым выражением лица откидывается на спинку стула. Я хватаю его телефон, читаю и тоже бледнею.

– О нет…

Я поднимаю взгляд на Зака, на пустое выражение его лица, и удивляюсь, как сердце может разбиться на миллион осколков, в то время как во мне бушует чистая, раскаленная добела ярость к женщине, которая не перестает причинять ему боль.

«Скандальная хроника». Выпуск от 29 апреля

СЕНСАЦИОННАЯ НОВОСТЬ ОТ «СКАНДАЛЬНОЙ ХРОНИКИ»: ЕВА ДИН ждет ребенка??? Поклонники возмущены новым романом ЗАКАРИ БАТЛЕРА на фоне слухов о БЕРЕМЕННОСТИ!

Держите ваши шляпы, детишки! Главный любовный треугольник Голливуда подкинул очередную неожиданность, превратившись в настоящую драму. Всего через несколько дней после того, как Закари Батлера заметили целующимся с Роуэн Уолш в своем родном городе Сент-Луисе, его бывшая невеста Ева Дин намекнула на возможную беременность!!!

Ева, со свойственным ей драматизмом, опубликовала в Instagram фотографию с детскими пинетками и подписью «За новые начинания…😘». Поклонники и подписчики быстро пришли к очевидному выводу, что Ева, возможно, ожидает ребенка. Пост уже собрал тысячи лайков и комментариев, многие из которых выражают поздравления и просьбы подтверждения. Другие не так довольны… возможным будущим отцом.

Социальные сети взорвались возмущением, и многие критикуют Закари за его беспечность. «Как он мог связаться с этой Роуэн, когда Ева, возможно, носит его ребенка?» – написал один из фанатов в «Твиттере»[14]. «Роуэн знала, во что ввязывается. Ей следовало держаться подальше, пока все не уладится». Другой написал: «Закари, НЕЕЕТ. #КомандаЕвы».

Что касается нашего дорогого Закари, то его мысли по поводу этих событий остаются неизвестными. Остается только гадать, как он относится к возможности предстоящего отцовства. Подтвердит ли Ева слухи о беременности и как Закари отреагирует на новость, которая может изменить его жизнь? Следите за новостями!

Глава 27

Закари

– Насколько все плохо? – спрашиваю я, глядя из окна конференц-зала Сида на горизонт, где виднеется подернутый коричнево-голубой дымкой Лос-Анджелес. Позади меня за столом сидят мой менеджер Чейз, Кортни и мой адвокат Джексон.

– Нехорошо, шеф, – тихо говорит Чейз. – «Твиттер», или как там он называется, взорвался.

– Им не нравится, что ты выбрал именно это время, – медленно произносит Кортни. – Роуэн тоже прилично достается. Ореол разлучницы.

Я вздрагиваю. Разлучать было некого, но кому нужны факты, когда есть наживка?

– Возможно, я слишком стар, но я не понимаю, почему все злятся, – вставляет Сид. – Почему все думают, что ты… ну, что ты…

– Отец? – заканчиваю я, не оборачиваясь, и это слово вонзается в грудь, как нож.

– Э-э, да.

– Ваша подразумеваемая связь, да и намеки «Скандальной хроники», – объясняет Кортни. – Публика видела Зака и Еву вместе на церемонии вручения «Оскара», о которой последние девять недель писали все журналы и сайты, и с тех пор ее ни с кем не ловили. Так что некоторое впечатление уже сложилось. И хотя Ева не говорит об этом открыто, предполагаемая негативная реакция указывает на Зака как на… хм, ответственную сторону. Так что теперь обратная реакция реальна.

– Предполагаемая обратная реакция? Что, если цитаты были ненастоящими? – Джексон тихо присвистывает. – Какая-то чушь собачья.

– Я не понимаю, как им могут сойти с рук эти возмутительные своей логикой предположения, – ворчит Сид. – Откуда мы вообще знаем, что она беременна?

– Мы и не знаем, – говорит Кортни, и в комнате воцаряется тишина.

На плечи тяжело ложится груз ожидания и вопросов, на которые ответить могу только я, отчего по венам расплавленным стеклом растекается унижение. Потому что у меня нет ответов. Потому что я был пьян и ничего не помню. Я понятия не имею, что Ева сделала или не сделала со мной.

«Быть отцом», – размышляю я. Мне всегда хотелось им стать, когда-нибудь, но не в таких обстоятельствах. Черт возьми, только не так.

Я поворачиваюсь, и мне кажется, что я стою перед самой сострадательной расстрельной командой в мире. На лицах всех моих сотрудников одинаково написано беспокойство, смешанное с деликатным любопытством. У меня есть выбор: сказать правду или солгать, что я сознательно – по своей воле – переспал с Евой в ночь вручения премии «Оскар».

Или я мог бы выброситься из окна и избавить нас всех от головной боли.

Я поворачиваюсь к Джексону. Мой адвокат сам похож на кинозвезду в синем костюме и желтом галстуке в горошек.

– Она обращалась к вам по этому поводу?

– Я недавно с ней разговаривал, но не конкретно на эту тему, – отвечает он. – Она наводит суету по поводу продажи дома. Хочет свою долю.

Неудивительно. И это наименьшая из моих забот. Я смотрю на Чейза.

– Это испортит контракт с «Парамаунт» и «Безлюдной землей»?

– Я бы так не сказал, – возражает Чейз. – Но это не очень здорово. Твоя репутация безупречна. Мне бы не хотелось, чтобы подобные вещи ее запятнали.

Я представляю себе его невысказанные вопросы: «Это ты все испортил?», «Неужели „интернетный бойфренд“ трахнул Еву, обрюхатил ее, а затем выгнал из дома и тут же ушел к другой женщине?».

– Зак?

Я отрываюсь от своих мыслей.

– Что ты об этом думаешь, Кортни? Должны ли мы как-то реагировать?

– Не вижу смысла реагировать без дополнительной информации, – говорит мой публицист, перекидывая длинную прядь темных волос через плечо и глядя на меня сквозь очки в черной оправе. – Думаю, у нас есть два варианта: мы можем переждать и воспользоваться шансом, что она не беременна…

– Стала бы она лгать на подобную тему? – вмешивается Сид.

– Да, – мгновенно отвечаю я. – Она самовлюбленная социопатка. Даже если она говорит правду, для нее это просто дурацкая игра.

Присутствующие за столом переглядываются; для них все это в новинку, потому что я изо всех сил старался ни с кем не обсуждать Еву.

«Ни одно доброе дело не остается безнаказанным», – думаю я и отвожу взгляд от обеспокоенного взгляда Сида.

– А какой второй вариант?

– Если она беременна и утверждает, что ты отец, у нас будет еще около семи месяцев, пока она вещает о себе. В любом случае, рекомендую с ней связаться. Прояснить ситуацию, прежде чем мы дадим какой-либо ответ.

Это именно то, чего хочет Ева. Игнор лишь сильнее разозлит ее, и одному богу известно, что она сделает или скажет, если разозлится еще больше. Я могу это пережить, но она разрушит карьеру Роуэн. Она уже начала выставлять ее негодяйкой. Нужно как можно скорее добраться до Евы, остановить кровотечение, пока не стало слишком поздно.

И как, черт возьми, ты собираешься это сделать? Урезонить ее?

От одной этой мысли становится смешно. Я тру лицо обеими руками.

– Придется с ней встретиться. Джексон, немедленно передай ей, что я хочу поговорить с ней с глазу на глаз.

– Будет сделано.

– Кстати, где она сейчас?

– Во Флориде. В Майами, на встрече с Робом Мелвином по поводу «Одержимого», спин-оффа «Дара божьего».

– Отлично. Значит, я еду в Майами. Всем спасибо. Мы закончили. Сид, можно тебя на пару слов?

Все встают, кроме моего менеджера, и Джексон протягивает мне через стол связку ключей.

– Пока не забыл. Дом в твоем распоряжении. Вышлю тебе код безопасности.

– Отлично. Спасибо.

Вчера, еще до того, как выплеснулось все это дерьмо, я осмотрел дом в Трусдейл-Эстейтс и сделал предложение об аренде. Он меньше, чем дом в Хиллз, но все равно достаточно большой и кажется более уютным. В таком месте я мог бы обосноваться. Удивительно, как много изменилось с тех пор, как у меня возникало подобное чувство.

Моя команда уходит, за исключением Сида. Когда дверь закрывается, он кладет ладони на стол.

– Я заметил, что ты не положил всему этому конец, сказав, что не можешь быть отцом.

– Потому что я не знаю, Сид, – отвечаю я и выдыхаю. – По правде говоря, я не знаю, что произошло между нами с Евой в день вручения «Оскара». Я был в стельку пьян, так что да, возможно, она беременна от меня.

– Ты хотел помириться с ней в ту ночь?

– Нет, черт возьми. Мы поссорились. Она, как обычно, распустила руки. А следующее, что я помню, – как проснулся с ней рядом, а она вся такая влюбленная. Так что, как видишь, я в заднице. Если расскажу Чейзу и всем остальным правду, они, возможно, решат, что в этом нет ничего такого, я ведь мог заняться сексом и во сне. Или…

– Или они поймут, что это не так, – тихо говорит Сид. – Как я.

– Это может полностью изменить их мнение обо мне. И тогда мне придется при каждой встрече с ними испытывать чувство неловкости.

– Но со мной ты такого не боишься?

– Потому что не думаю, что это может изменить твое мнение. Я не прав?

– Ты не ошибся, мой мальчик, потому что тебе нечего стыдиться. Ты ведь знаешь это, верно?

– Не знаю. Я даже не знаю, что произошло. Может, и ничего. – Я слабо улыбаюсь. – Думаю, скоро это выясню.

Я встаю со стула и направляюсь к двери. Сид некоторое время молчит, а затем встает, останавливает меня и обнимает.

– Ты хороший парень, Зак. Моему старому сердцу больно думать о том, что с тобой может случиться что-то плохое. Когда-либо. Или с этой милой девушкой, Роуэн. Рядом с ней ты кажешься счастливым.

Я обнимаю его в ответ.

– Так и есть. Она подарок судьбы, и я хочу дать ей все самое лучшее. А не это дерьмо.

– У тебя все получится, я уверен. – Сид хлопает меня по спине, а потом отпускает. – Береги себя. Если тебе что-нибудь понадобится, только позвони.

– Спасибо, Сид, – благодарю я. – Я благодарен тебе больше, чем могу выразить словами.

Потому что мне хочется ему сказать, что он для меня как второй отец. Кто-то, кому можно излить душу, не беспокоя настоящего отца. Как только эта мысль приходит мне в голову, я получаю сообщение от Джереми.

Джереми. Зак?..

Дерьмо. Я захожу в лифт и спускаюсь в вестибюль.

Зак. Мама или папа это видели?

Джереми. Они не читают это дерьмо и вообще никакие таблоиды. Но об этом повсюду говорят. Это правда?

Зак. Я все расскажу через несколько дней. Ты еще дома?

Джереми. Да. И ты не ответил на мой вопрос.

Зак. Постарайся по возможности оградить их от интернета. Я все объясню позже.

Повисает пауза, затем:

Джереми. Я попробую. Черт возьми, Зак! Я буду счастлив, если стану дядей, но при этом жутко зол на тебя, потому что мы навсегда останемся связанными с Евой.

Господи, он прав. Если Ева беременна от меня, то я буду привязан к ней на всю оставшуюся жизнь. Хотел окончательно с ней порвать, а вместо этого придется общаться еженедельно, если не ежедневно – бесконечные споры о посещениях, каникулах и школьных мероприятиях; разбираться с ее выходками и истериками; возможно, мне даже придется защищать своего ребенка от его собственной матери.

– Проклятье, пристрелите меня, – бормочу я и прислоняюсь головой к прохладной металлической стене лифта.

Мне приходится напоминать себе, что еще ничего не известно. Возможно, все это бред.

Но, возможно, этот бред со мной на всю оставшуюся жизнь.

* * *

Я брожу по пустым комнатам дома в Трусдейл-Эстейтс. Он кажется уютнее и менее пустынным, чем предыдущий, но все равно огромный, с потрясающим видом на город. Пять спален, семь ванных комнат. Не знаю, зачем мне нужно семь ванных комнат, но зато я могу пригласить к себе семью. Друзей.

Моего ребенка, в те дни, когда он будет оставаться со мной.

– Не начинай, – бормочу я, ложусь на пол в пустой гостиной и отправляю Роуэн сообщение.

Зак. Я в новом доме. Может, и куплю его. Не хочешь посмотреть?

Потому что, возможно, он ей понравится и она захочет ко мне переехать. Или, возможно, она решила, что все это уже чересчур. В интернете ее рвут на части, ее карьера в руках моей психованной бывшей…

– Я бы тоже себя бросил.

Десять минут спустя раздается стук во входную дверь, которую я оставил незапертой.

– Зак?

– Тут.

Роуэн подходит и смотрит на меня сверху вниз, уперев руки в бока. На ней джинсы, белые кроссовки и зеленый топ. Больше никакого черного, ее жизнь заиграла всеми цветами радуги. Черт побери, я безумно в нее влюблен, и, возможно, все это вот-вот рухнет.

– И что мы делаем на полу? – спрашивает она и садится на деревянный паркет, скрестив ноги.

– Мысленно представляю, как обставить дом. Хочешь помочь?

– Конечно.

Роуэн ложится рядом со мной, и на несколько мгновений воцаряется тишина, пока мы неподвижно лежим. Затем мы находим ладони друг друга, и наши пальцы переплетаются.

– Все плохо.

– Ага, – соглашается она. – Но это пройдет.

– Конечно. Может быть, лет через восемнадцать, – говорю я со вздохом. – Когда я снимал этот дом, в голове крутилась мысль, что это будет отличное место для нас обоих. Собирался попросить тебя переехать ко мне.

– Правда?

Я киваю.

– Но теперь у меня, возможно, будет ребенок… Господи. – Я поворачиваюсь и смотрю на нее. – Почему ты еще здесь?

– Я спрашивала тебя об этом, когда рыдала, помнишь? Так что я скажу тебе то же самое, что ты сказал мне. Потому что больше я нигде не хочу быть.

– Мне нужно к ней завтра съездить, – говорю я. – В Майами. Чтобы… я не знаю. Узнать, что реально, а что – полная хрень. Попытаться убедить ее не портить твою жизнь.

– Я же сказала, ты не обязан…

– А я говорю тебе, что сделаю все возможное, чтобы защитить твою карьеру, – строго говорю я. – Это самое малое, что я могу сделать, черт возьми.

Роуэн на мгновение замолкает, а затем прижимается ко мне, закинув ногу мне на бедро, кладет голову на плечо, а руку на грудь.

– Мне не нравится, что тебе приходится так далеко ехать. Что ты вообще должен это делать, но, возможно, выяснение отношений с ней как-то поможет.

– Может быть, – соглашаюсь я. – Но, если ничего не получится и ситуация станет для тебя слишком сложной, я пойму.

Роуэн поднимает голову и хмурится.

– Поймешь что?

– Если ты не захочешь мириться с этим дерьмом. Я не буду тебя винить.

Она пренебрежительно фыркает и крепче прижимается ко мне.

– Я люблю тебя. И никуда не собираюсь.

По какой-то причине эта простая фраза поражает меня сильнее, чем пышная речь.

Моя девочка не произносит пышных речей.

Я обнимаю ее и целую в волосы.

– В таком случае переезжай ко мне.

– Ты действительно этого хочешь?

– Больше всего на свете. Если собираешься прокатиться со мной на этом сумасшедшем поезде, то, по крайней мере, заслуживаешь шикарный вид из окна.

Она тихонько смеется.

– О-о-о, позже у меня произойдет сильнейшая паническая атака.

– Что? Почему?

– Все в порядке. Это всего лишь часть сделки. Десятилетний запас подавляемого чувства вины, сожаления и горя должен вырваться наружу. Но завтра я иду к своему психотерапевту. Я собираюсь пройти через это точно так же, как и ты. – Роуэн приподнимается на локте и гладит меня по щеке. – Ты лучшее, что когда-либо случалось со мной, Зак. Ты сделал мою жизнь в тысячу раз лучше. И, если твое отцовство все-таки подтвердится, я нисколько не сомневаюсь, что ты станешь лучшим отцом, о котором только может мечтать ребенок.

Она наклоняется ближе. Ее губы сладкие и мягкие, и она вздыхает в ответ на мой поцелуй, а затем утыкается лицом мне в шею. Мы оба молчим, и кажется, что в комнате тяжелым грузом висит неизвестность будущего.

От нас зависит, каким мы его сделаем.

– Может показаться диким, – говорит Роуэн, – но я думаю, что именно здесь мы поставим диван.

– А в столовой мы поставим обеденный стол.

– Где за тарелкой спагетти ты будешь мне рассказывать, как прошел твой день.

Проклятье…

Я стискиваю зубы и крепче прижимаю ее к себе. Меня вновь переполняет вернувшаяся энергия. И праведный гнев. Защищать Роуэн любой ценой и бороться за ту жизнь, которую мы оба хотим. Ради жизни, которую мы сможем построить вместе.

Глава 28

Роуэн

В конце концов мы отрываемся от пола и покидаем новый дом. Эзра Кроуфорд, телохранитель Зака, ждет меня в машине, которая отвезет сначала меня домой, а потом Зака в «Шато».

– Останься со мной, – прошу я, когда машина останавливается на улице рядом с моим домом. – Останься на ночь.

Зак кивает и договаривается с Эзрой и водителем, что они заедут за ним в четыре утра. Мы поднимаемся наверх. Как только дверь закрывается, Зак притягивает меня к себе. На протяжении всей поездки ко мне домой им владела спокойная решимость. Все, что он делает, наполнено молчаливой силой, и присущее ему достоинство говорит громче любого бахвальства. Я не сомневаюсь, что он защитит меня, окажись я когда-нибудь в опасности, защитит от любых угроз и заступится за меня в любой ситуации.

Но сегодня вечером он возьмет то, что хочет.

Теперь, когда мы одни, эта сила оборачивается собственнической потребностью. Зак целует меня горячо и крепко. Мы не произносим ни слова; единственными звуками остается наше хриплое дыхание и тихие нетерпеливые стоны, которыми я откликаюсь на каждое движение губ Зака.

Через несколько мгновений он избавляет меня от одежды, а затем раздевается сам и ложится сверху. Не теряя времени, он резким толчком входит в меня. Я вскрикиваю и впиваюсь ногтями ему в плечи. Он одобрительно кивает. Я еще никогда не видела у него такого выражения лица: мрачное и сосредоточенное, отражающее все грани желания и при этом по-прежнему прекрасное. Я чувствую в его теле силу, напряжение от сдерживаемого гнева и боли.

– Да, – шепчу я, раздвигая ноги шире, позволяя ему овладеть мной. – Отдайся мне. Позволь мне принять тебя. Заставь принять тебя.

Его глаза, почти черные в полумраке моей квартиры, вспыхивают огнем, и он приподнимается на левой руке, в то время как правой сжимает мое бедро. Каждая мышца на его руках и торсе от напряжения вырисовывается резкими линиями, пока он удерживает меня на месте во время сильных и глубоких толчков. Время растягивается и меняется; ощущения такие, словно мы в другом измерении, где есть только это – он надо мной и внутри меня, и мое тело принимает все, что может получить.

Внезапно на меня обрушивается цунами оргазма, и дыхание перехватывает, в то время как Зак продолжает толкаться в меня. Вены у него на руках вздулись, челюсть сжата. Я никогда не чувствовала такого удовольствия, которое сейчас волнами проходит через меня, и все же Зак не останавливается.

– Кончай, – выдыхаю я, тянусь к нему и запускаю пальцы в волосы. – Кончи в меня, Зак. Пожалуйста…

Он издает глубокий грудной звук и толкается в последний раз. Его голова запрокинута, жилы на шее туго натянуты. Зак на мгновение замирает, изливаясь в меня, а затем медленно опускается вниз. Я крепко прижимаю его к себе, и мы дышим в унисон, его сердце бьется в такт моему.

Несколько мгновений мы лежим, тесно переплетясь, а затем Зак отодвигается и ложится рядом со мной. Через несколько часов он покинет и мою постель, чтобы пережить неприятную сцену, которая может изменить ход его жизни. Наших жизней, потому что я здесь надолго. Но сейчас я обнимаю его, крепко прижимаю к себе, и мы оба погружаемся в тяжелый сон.

* * *

Когда я просыпаюсь, Зака уже нет, но на прикроватном столике лежит записка.

Роуэн,

Я люблю тебя всем сердцем.

Скоро буду дома.

– Зак

– Всем сердцем, – бормочу я с улыбкой, но слово, которое я обвожу кончиком пальца, – «дом».

У меня не было ничего подобного с тех пор, как мне исполнилось тринадцать. Я мысленно молюсь всем богам о том, чтобы Зак пережил этот шторм и вернулся ко мне как можно скорее, а затем занимаюсь своими делами. Принимаю душ, одеваюсь и выхожу на улицу, только сейчас осознав, что у меня не было приступа паники из-за идеи переехать к Заку. В кабинете доктора Болдуин это первое, о чем я ей сообщаю, когда сажусь в «рыдательное кресло».

– Я уже совершала раньше подобную ошибку, – говорю я ей. – Думала, что уже оправилась, когда это не так. И учитывая, сколько всего произошло за два коротких дня, я буду идиоткой, если сочту, что мне не выйдет это боком.

Доктор Болдуин наклоняется вперед, сидя в своем кресле. Сегодня на ней лавандовая блузка и золотые украшения с зелеными камнями.

– Расскажи, что произошло.

Не называя имен и не давая никаких подсказок, я рассказываю ей, что бывшая моего парня намекает в социальных сетях на то, что беременна. И этот самый парень сегодня утром летит через всю страну, чтобы встретиться с ней лицом к лицу, после того как накануне вечером предложил мне к нему переехать.

– Сколько всего и сразу, – невозмутимо произносит доктор Болдуин. – Когда ты обо всем этом думаешь, какие чувства возникают первоочередно?

– Ничего ужасного, – удивленно отвечаю я. – Я полностью на его стороне. Что действительно меня пугает, так это не отступающее чувство вины. Не важно, насколько мне хорошо или насколько сильно я влюблена в Зака – его зовут Зак.

– Мне запрещено делиться любой информацией за пределами этой комнаты.

Я перевожу дыхание.

– Что бы ни случилось с Заком и его бывшей, я это переживу. Но чем ближе я к нему, тем больше мне кажется, что я предаю Джоша и оставляю его в прошлом.

– Однажды ты сказала мне, что, по-твоему, он этого хотел бы. Чтобы ты была счастлива.

– Я знаю, что он бы так и сказал, но мне все равно трудно с этим смириться. А его мать…

– А что с его матерью?

– Она мне пишет. Много. И мы по крайней мере раз в месяц навещаем его могилу, но я уже с февраля держу ее на расстоянии.

Доктор Болдуин хмурится.

– Что ты чувствуешь, когда она пишет?

– Возмущение. А потом корю себя, потому что это самое малое, что я могу сделать. Он ее единственный сын, и он умер из-за меня.

Теперь слезы и сожаление, которые, как я думала, оставили меня в покое, накатывают с новой силой. Доктор Би протягивает мне салфетку, а я рыдаю, пока у меня не начинает болеть живот.

– Если ты готова, – говорит доктор, – нам нужно поговорить о вечере смерти Джоша. В подробностях.

Я киваю и рассказываю ей обо всем, что произошло. Не о том, что было на нашем первом сеансе, а обо всем. И это еще одно очищение. Слова, которые я годами держала взаперти, вырываются наружу. Даже Джей-Джей не знает всех подробностей. Кровь на асфальте, его разбитая голова у меня на коленях. Его ботинок…

Доктор Болдуин слушает так внимательно, что я ощущаю важность своих чувств. И безопасность.

– Тебе стало легче, когда ты мне все это рассказала?

– И да, и нет, – отвечаю я, прерывисто дыша. – Я чувствую себя лучше, но ведь очевидно, что он остался бы жив, если бы не пошел за этой чертовой толстовкой.

– Это программа, которая работала в тебе всю жизнь, – говорит доктор Болдуин. – Уравнение с тремя переменными, которые приводят к неизбежному выводу, да? Насколько я понимаю, три переменных – это ты, Джош и машина, которая его сбила.

Я киваю.

– Были ли другие ночи, подобные той, которую ты только что описала? Когда Джош перебежал ради тебя улицу?

– Боже, сотни, – говорю я со слезами на глазах. – Он был таким внимательным. Всегда приносил мне угощение или даже полноценный обед, потому что моя мама была не в состоянии готовить.

Доктор Болдуин кивает.

– Потому что он был твоим парнем. Он часто что-то делал для тебя, и, уверена, ты тоже для него что-то делала.

– Ага, – медленно отвечаю я. – Пыталась. Мне особо нечего было ему дать.

– У вас были отношения. Он любил тебя, а ты любила его.

– Да, – шепчу я, и по моим щекам текут слезы.

Голос доктора Би мягок, но полон решимости.

– Все время ты оперировала тремя переменными этого уравнения – тобой, Джошем и машиной. Твое уравнение гласит, что из этих трех составляющих именно ты являешься причиной несчастного случая с Джошем. Ты – та переменная, которая приводит к окончательному ответу. Твоя вина. Ты.

Я медленно киваю.

– Да.

– Но вы с Джошем были парой. Единым целым. Много раз по вечерам он перебегал улицу, чтобы что-нибудь для тебя принести, и его не сбивала машина. Сотни вечеров, как ты сказала. Каждый вечер, кроме одного. – Доктор Болдуин наклоняется вперед. – Он когда-нибудь собирался прекратить это делать?

– Нет, – бормочу я и чувствую, как тугие путы на моей груди начинают ослабевать.

– Нет, – повторяет она. – Вечер его смерти превратился в особенный вечер, потому что он стал последним. Вечер, который превзошел все остальные. Вечер, который создал это уравнение. Но аномалией, ставшей причиной трагедии, была не ты, а машина. Это та переменная, которую добавили в уравнение между тобой и Джошем и которая изменила его навсегда. Вы с Джошем были постоянными. – Она качает головой. – И ты была его общим знаменателем, Роуэн. А не случайной переменной.

Слезы льются из меня так сильно, что я боюсь потерять сознание. Руки холодеют и немеют, и я слышу тихий стон. Мне требуется время, чтобы осознать – его издаю я.

Доктор Болдуин поднимает меня на ноги, и я оказываюсь в ее объятиях. Именно таким я представляла себе материнское объятие – теплым, успокаивающим. Я прижимаюсь к ней, и слезы капают на плечи ее шелковой блузки. Она гладит меня по волосам и шепчет на ухо что-то успокаивающее, пока я не прихожу в себя. В итоге я откидываюсь на спинку стула, а доктор приносит мне еще салфеток и стакан воды.

Она садится напротив.

– Как это ощущается? Подобное переосмысление?

Я смотрю на нее, у меня охрип голос.

– Я чувствую, что могу дышать. Впервые за много лет я могу дышать и просто… жить. Жить без мысленных ограничений и условий. Я знаю, что еще не закончила, но в Заке есть нечто невероятно хорошее, и теперь я буду любить его еще больше и, возможно, перестану сомневаться, что заслуживаю этого счастья.

– Это лучшее, что я могла услышать, Роуэн, – говорит доктор Болдуин. – Но ты права, работа еще не закончена.

– Нет, мне нужно кое-что сделать.

* * *

Когда я добираюсь до кладбища Гриффин-парк, прекрасный день уже клонится к закату. Я взбираюсь по знакомой тропинке на небольшой холм, мимо рядов надгробий. Возле некоторых лежат свежие цветы, где-то уже увядшие, а некоторые и вовсе без них. Я несу подсолнухи, любимые цветы Джоша.

Кэрол Беннетт уже на могиле Джоша, сидит на одном из двух раскладных стульев. Второй, как обычно, ждет меня. На ней брюки, кроссовки и розовый свитер. На могиле Джоша уже лежит свежий букет подсолнухов.

Обычно во время этих встреч мы болтаем о моей стоящей на одном месте жизни, различных поручениях на съемочных площадках и так далее. А еще о ее разбитой жизни, которая продолжается, склеенная лишь самым тонким слоем клея.

Она не смотрит на меня, когда я подхожу, кладу цветы и сажусь рядом с ней.

– Здравствуйте, миссис Беннетт.

– Роуэн, – начинает она.

Я делаю глубокий вдох.

– Мне правда жаль, что я…

– Тебе не за что извиняться. Я понимаю. Наконец-то, после стольких лет, я понимаю. Я была к тебе несправедлива.

Я откидываюсь на спинку стула.

– Не ожидала, что вы это скажете.

Она кивает, не отрывая взгляда от могилы сына – его имени и дат. Начало и конец, а между ними – отрывочек жизни.

– Я много работала над собой, – говорит Кэрол. – Кажется бессмысленным просить о помощи, когда, по твоему мнению, проблема не имеет решения, но Грэхем увидел то, чего не смогла разглядеть я. – Теперь она смотрит на меня. – Я знаю, что ты хотела, нуждалась в том, чтобы двигаться дальше, жить своей жизнью, а я удерживала тебя, как якорь. Я почувствовала, что ты готова жить дальше, потому схватила за лодыжку и потянула назад, стоило тебе только сделать хотя бы шаг вперед.

– Дело не только в вас, Кэрол. Мне пришлось многое проработать, прежде чем я почувствовала, что могу двигаться дальше.

– Но от меня не было никакой помощи. – Она вздыхает. – Когда ты перестала отвечать на мои сообщения и приходить, я расстроилась. Потому что, когда теряешь ребенка, никто тебе не говорит, в частности, о том, насколько шокирующей окажется скорость, с которой движется остальной мир. Это похоже на пощечину. Но невозможно попросить Землю перестать вращаться и дать минутку перевести дух, даже если ты в этом очень сильно нуждаешься. И вот ты наблюдаешь, как все остальные берут себя в руки и продолжают жить, а ты попросту не можешь. Ничто уже никогда не будет прежним. Больно не только от его отсутствия, но и от отсутствия будущего. Будущего Джоша и моего как его матери, как бабушки его детей.

Кэрол вытирает глаза.

– Я думала, что в твоем лице у меня есть союзник, Роуэн. Мы обе очень сильно его оплакивали и не могли отпустить. Я не могла отпустить тебя, но я это сделаю. Ты снова должна иметь возможность жить своей жизнью и любить, иметь собственных детей, если хочешь. Я не собираюсь становиться у тебя на пути.

– Спасибо, – говорю я и чувствую, как с моего сердца спадает еще один тяжкий груз. – Но я не уйду. Какая-то часть меня всегда будет любить Джоша. Именно он научил меня этому. Он проник в мое хрупкое сердце, когда я хотела, чтобы весь остальной мир держался от него подальше. Мы еще увидимся, миссис Беннетт, и придем сюда, чтобы вспомнить его. Он не будет забыт.

– Спасибо, Роуэн. Для меня это лучший в мире подарок.

Она протягивает мне руку, я беру ее, и мы долго сидим рядом. До нас долетает порыв легкого ветерка, и с ним появляется голубая бабочка. Она садится на надгробие Джоша.

– Ой, только посмотри, – восклицает его мать. – Разве это не прекрасно?

Глава 29

Закари

Мой частный самолет приземляется в аэропорту Майами, где уже ждет машина. Она отвезет меня в отель «Четыре сезона», где в одном из люксов остановилась Ева. На мне джинсы, футболка и легкая куртка, которая слишком теплая для жары Майами. У двери Евы я проверяю свой телефон и засовываю его во внутренний карман куртки, а затем мысленно подбадриваю себя.

Как будто добровольно иду навстречу смерчу.

Я стучу.

– Входи, Зак.

У нее веселый голос. Беззаботный. Я стискиваю зубы и открываю дверь.

Люкс большой, с гостиной зоной перед мини-кухней. Ева там, выкладывает продукты на столешницу. На ней облегающие спортивные штаны и спортивный бюстгальтер – пришла с тренировки или собирается на нее. Мой взгляд скользит по ее плоскому и подтянутому животу, как будто там можно найти ключ к разгадке моего будущего. Ее высокий конский хвост подпрыгивает, пока она, напевая что-то себе под нос, достает кочаны салата-латука, бутылки газированной воды и банку соуса для пасты из элитного продуктового магазина.

– Ты и впрямь явился. Какая честь для меня, – говорит Ева, когда я закрываю за собой дверь. Она достает из пакета упаковку клубники и ставит ее на столешницу. – Итак. Ты продал дом.

Я стою, скрестив руки на груди.

– Продал.

– Я хочу половину, – заявляет она. – Мы вместе принесли славу «Дару божьему», и именно благодаря ему был куплен этот дом.

Технически гонорар, за который был куплен дом, мне заплатили за фильм «Что ты оставишь после себя», в котором я снялся в конце пятого сезона. Но она права. Моя карьера сложилась благодаря «Дару божьему», а Ева была половиной этого шоу. Она составляла половину моей жизни, но теперь мне кажется, что я все это выдумал – сбывшаяся мечта, которая постепенно превратилась в худший кошмар.

– Ладно. – Я сажусь в мягкое кресло лицом к кухне и кладу руки на колени.

– И все? – Улыбка Евы сияет, но глаза холодные. – Ты сдался быстрее, чем я думала.

Ей не терпится поругаться. Я ей такой возможности не предоставлю, потому не реагирую на ее поддевку.

– Ты могла бы узнать это у моего адвоката.

– И все же ты здесь, – произносит она с торжествующей ухмылкой.

– Ты не оставила мне выбора. – Я пронзаю ее тяжелым взглядом. – Пост в «Инстаграм»[15]. Это правда?

Я готовлюсь к ответу, но Ева отворачивается и начинает складывать продукты в холодильник.

– Как дела у этой, как ее там? Сделала себе имя в мире костюмов? Я слышала, у нее случился настоящий нервный срыв.

Я стискиваю зубы, но заставляю себя сохранять спокойствие.

– Это тебе сказал твой хороший приятель Лорэн? А он упоминал, что украл эскизы Роуэн и выдал их за свои собственные?

Ева закатывает глаза.

– Ой, я тебя умоляю. Не будь таким наивным. Это беспощадный бизнес. В Голливуде все беспощадно. Если твоя маленькая подружка не может справиться с таким давлением, ей лучше уйти.

– Одно дело давление, а другое – наблюдать, как твою работу крадут у тебя из-под носа. – Я понижаю голос. – Это ты его надоумила?

– Не глупи, Зак. Мне известно только, что она психанула и покинула проект.

– Все было совсем не так.

– А мне-то какое дело? Лорэн уже много лет одалживает идеи у своих подчиненных. И что? Все так поступают, потому что вынуждены.

– Это воровство.

– Это выживание. Ты же знаешь правила. Даже в нашем бизнесе агенты вытаскивают из кучи мусора отличные идеи и передают их известным авторам. Таковы правила игры.

– Значит, он делал это раньше?

Ева, прищурившись, смотрит на меня по другую сторону столешницы.

– Только не говори мне, что ты проделал весь этот путь, чтобы защитить свою новую никчемную подружку. Ты зря тратишь время. И если она думает устроить шумиху вокруг этого, то напрасно тратит свое время. Как ты думаешь, кому все поверят?

Я киваю и мысленно готовлюсь ко второму раунду.

– Ты права, я здесь не за этим. – Я откидываюсь на спинку кресла. – Скажи мне правду. Ты беременна?

Ева корчит гримасу, смысл которой я не могу прочитать.

– Не могла не попытаться.

– Что это значит?

Прежде чем она успевает ответить, моя кровь закипает от ярости, несколько последних лет подпитываемой болью, шоком и насилием. Под ее воздействием я вскакиваю на ноги с такой силой, что кресло опрокидывается.

– Ты пыталась? Что, черт возьми, с тобой не так? – кричу я. – К черту все! Что с тобой случилось? Что-то же случилось? Кто-то причинил тебе боль или?..

– Да, кто-то сделал мне больно! – кричит она в ответ, швыряя коробку с обезжиренным молоком так, что ее края рвутся и содержимое растекается по всей столешнице. – Ты! Ты сделал мне больно! Самым худшим способом!

– Что я сделал? Пожалуйста, ради всего святого, раз и навсегда скажи мне, что, черт возьми, я сделал не так, Ева. Несколько лет ты вела себя так, будто ненавидишь меня. Почему?

– Ты бросил меня, вот почему! Все те предложения, которые ты получал после «Дара божьего». Все эти проекты, в которых ты снимался в перерывах между сезонами, когда я не получала ничего. Тебе едва хватало времени на съемки нашего сериала, тогда как для меня он значил все! А потом ты все отменил. Просто взял и закрыл проект!

– Какого черта?.. Я ничего не закрывал. Мы это обсуждали. Шоу постепенно надоело и устарело.

– Для тебя, возможно, – говорит она со слезами на глазах. – Но для меня оно было всем.

– Ева… – Я провожу рукой по своим волосам. – У нас была встреча с Робом, и он согласился, что пришло время двигаться дальше. Ты присутствовала…

– Что я должна была сказать? – спрашивает она, яростно вытирая пролитое молоко. – Пожалуйста, не закрывайте проект ради меня? Ты должен был заступиться за меня! Должен был сказать Робу, потому что он бы снял хоть сотню сезонов, если бы великий Закари Батлер попросил его.

– Ева, я не могу читать твои мысли. И к тому времени мы с тобой уже несколько лет как не были вместе. Мы не разговаривали, и ты все время была ужасно злая, черт побери…

– О, конечно, я все время была злая. – Она выбрасывает пакет с молоком в мусорное ведро. – Да, во всем и всегда виновата я. Моя карьера катилась коту под хвост, в то время как твоя стремительно росла, а ты ни черта не сделал, чтобы помочь.

– А с чего вдруг я должен был? Ты вела себя жестоко, Ева. Ты…

– Жестоко? Черт возьми, Закари, завязывай. Я не была жестокой.

– Нет? Била, швыряла в меня вещи, царапала лицо, а теперь еще и пыталась трахнуть меня, пока я был в стельку пьян.

Она скрещивает руки на груди.

– И?

– И?

– Почему я всегда плохая? – внезапно вскрикивает она. – Ты любимчик Америки, а я стерва. Это нечестно. Это ты выгнал меня из дома после церемонии вручения «Оскара»!

Я тру ладонями лицо и стискиваю зубы, пытаясь вернуть себе самообладание.

– Что произошло? Расскажи мне все.

Она фыркает.

– Тут нечего рассказывать. Ты был ужасно пьян. Я подумала, ты отключился, но потом ты вдруг бросился к лестнице, ведущей в нашу спальню, где жила я.

– Наверное, потому, что я делал это тысячу раз.

Она продолжает, как будто не слышала меня.

– Я помогла тебе подняться по лестнице, и все это время ты говорил о ней. Роуэн. Ныл о том, как тебе было жаль. Ее, не меня. И это было ужасно несправедливо. Я потратила на тебя шесть лет, а какая-то левая ассистентка режиссера теперь пожинает плоды?

Я стискиваю зубы.

– Что ты сделала, Ева?

– О боже мой, что тут такого особенного? Мы трахались миллион раз. Что значит еще один? И я хотела возродить наши отношения. Мы отлично смотримся на красной дорожке, и ты это знаешь. Ты же поэтому взял меня с собой на вручение «Оскара», правда? Ты же знаешь, мы настоящая голливудская пара, не то что ты и эта Роуэн…

– Ты спятила? Я взял тебя с собой, потому что ты приехала на Аляску и ныла по поводу своей карьеры. Я сделал это в качестве одолжения тебе.

– Мне не нужна твоя жалость.

– Нет, но тебе нужен был какой-то рычаг воздействия, да? Значит, ты… Что? Пыталась склонить меня к сексу с тобой?

– Ой, угомонись. Ничего не произошло. У тебя не встал. – Она читает по моему лицу и фыркает. – Не делай вид, что ты в шоке. Ты же парень. Парни всегда хотят секса.

– Господи Иисусе, ты себя вообще слышишь? И давай на секунду притворимся, что это хотя бы отдаленно соответствует действительности. Мы с тобой поссорились. Ты на меня напала. Швырнула мне что-то в голову и расцарапала лицо. Что в этой маленькой драме заставило тебя подумать, что я захочу с тобой переспать?

– Боже, Закари, ты такой чувствительный, – произносит она, закатывая глаза. – Во-первых, я не расцарапала тебе лицо. Всего лишь нанесла парочку царапин. Ничего страшного.

Ничего страшного. Теперь я осознаю, что она часто говорила эту фразу после наших ссор, и я начал воспринимать ее за свой гребаный девиз.

– Во-вторых, – продолжает она, – ты собирался вышвырнуть меня на улицу, как только взойдет солнце. Я испугалась, понимаешь? Испугалась остаться одна, потому что ты, очевидно, не собирался обо мне заботиться. Но Роб планирует снимать спин-офф, так что все в порядке. Теперь со мной все в порядке.

– Теперь ты в порядке, – повторяю я дрожащим от едва сдерживаемой ярости голосом. – Что это значит? Значит, ты не беременна? Ответь уже мне прямо, черт подери!

Она корчит лицо, как будто я сошел с ума.

– Я никогда не говорила, что беременна. Я покупала подарки на вечеринку подруги по случаю рождения ребенка, когда написала этот пост в «Инстаграм».

– Чушь собачья! Ты, черт возьми, точно знала, что все воспримут этот пост по-другому. Что я приму его на свой счет…

Она самодовольно поджимает губы и пожимает плечами, чем просто выводит из себя.

– Упс.

Я мгновение пристально на нее смотрю. Миллионы эмоций борются друг с другом, но ни одна из них не побеждает. Я просто оцепенел. Я поднимаю опрокинутое мной кресло и опускаюсь в него, обхватив голову руками.

– Господи, Ева. Ты заставила меня думать, что я стану отцом, самым идиотским способом.

– О, Зак…

Я слышу, как она выходит из-за стойки и опускается передо мной на колени, положив руки мне на бедра.

– Мне жаль, что все так вышло. Я не хотела…

– Не прикасайся ко мне, черт бы тебя побрал, – рычу я, отталкивая ее руки, и смотрю на нее остекленевшим взглядом. – Тебе жаль? О чем? Скажи мне, о чем именно ты сожалеешь, Ева?

Она морщит лицо и начинает плакать.

– Ты так злишься на меня. Как будто ненавидишь. И мне жаль, что между нами все так плохо сложилось, но это только потому, что я чувствовала себя покинутой Голливудом. И тобой. Мы оба находились в центре внимания, и там было так тепло, понимаешь? Я была популярна и востребована, а потом все это начало исчезать. Ты знаешь, каково это? Ощутить вкус славы, а потом наблюдать, как она увядает и умирает? Это сводило меня с ума.

Я откидываюсь на спинку кресла, вцепившись руками в подлокотники, и смотрю, не двигаясь.

– Но нам с тобой было хорошо вместе. Ты это знаешь, – говорит она сквозь слезы. – Я хочу, чтобы ты вернулся.

Она нерешительно берет мою ладонь, но я отдергиваю руку.

– Ты, должно быть, шутишь.

– Ты же знаешь, что я подхожу тебе больше, чем какая-то бедная девчонка с улицы. Никто так не понимает трудности нашего бизнеса, как я. Никто не понимает тебя так, как я. Никто и никогда не сможет любить тебя так, как я.

Я медленно качаю головой:

– Ты не любишь меня, Ева. Не знаю, что, по-твоему, происходит, но это нездоровая херня. Я думаю, ты больна и тебе нужна помощь.

Я вырываюсь из ее цепких рук и направляюсь к двери.

– Мне нужна помощь? – кричит она с внезапной яростью. – Как ты смеешь! Это тебе нужна помощь, Зак. Это ты безнадежно жалок. Ты всех одурачил. Золотой мальчик Голливуда, хотя на самом деле ты слабак, у которого даже не стоит!

Я игнорирую ее и продолжаю идти. Я получил то, за чем пришел.

– Если ты уйдешь вот так, – не унимается она, – я сделаю все еще хуже. Ты же знаешь, что я могу.

Я поворачиваюсь.

Ева стоит у стойки, скрестив руки на груди, и дрожит от ярости.

– Уверена, «Скандальная хроника» с удовольствием расскажет о том, что новая подружка великолепного Закари Батлера – воровка.

Спокойно, молча, я достаю свой телефон из внутреннего кармана куртки и поворачиваю его к ней экраном, чтобы она могла видеть, что идет запись диктофона, а затем нажимаю «стоп».

– Здесь ты признаешься в физическом насилии и угрожаешь моей девушке. А еще призналась, что Лорэн и раньше воровал. Что он украл у Роуэн. Если ты или он хотя бы подумаете о том, чтобы публично обвинить ее в чем-либо, я разрушу ваши карьеры.

Краска сходит с лица Евы.

– А также ты должна опровергнуть слухи о беременности, – продолжаю я. – Ты расскажешь всем о «детской вечеринке» своей подруги. Если не сделаешь этого, я отправлю копию записи в «Скандальную хронику», «Внутреннее издание», Пэрис Хилтон… Черт возьми, я отправлю ее в «Variety»[16] и опубликую пост с текстом. Но прежде чем я что-либо из этого сделаю, Ева, я собираюсь обратиться прямиком к Робу и дать ему послушать.

– Ты жалок, Зак, – выдыхает она, и у нее дрожит подбородок. – Ты собираешься рассказать всему миру, как такой большой и сильный парень, как ты, получил пощечину от маленькой и хрупкой меня? Ты собираешься обвинить меня в сексуальном насилии? Да кому это будет интересно? Или кто тебе поверит? В тебе шесть футов два дюйма, а во мне… Но ты ничего не мог сделать?

– Я был чертовски пьян, Ева. Но давай перевернем ситуацию. Ты сочтешь такое нормальным? Если бы я весь вечер на тебя орал, бил, а потом трахал, пока ты валяешься в отключке, как думаешь, был бы у нас этот разговор?

– Для мужчины это совсем по-другому.

– Да, продолжай убеждать себя в этом, – говорю я, засовывая телефон в карман куртки. – Проясни ситуацию с беременностью и очисти имя Роуэн. Я не шучу. У тебя двадцать четыре часа.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти.

– Отдай мне телефон, Зак, – говорит она, и впервые в ее голосе слышится настоящий страх.

– Прощай, Ева.

– Пошел ты, Закари, – восклицает она, бросаясь ко мне и хватая за руку. – Отдай телефон!

Я поворачиваюсь, и она делает выпад, но я готов. Хватаю ее за запястья и оттягиваю назад, как извивающуюся кошку, пока она кричит:

– Отдай мне этот телефон!

Я отталкиваю ее назад достаточно сильно, чтобы она упала на пол.

– Хочешь поговорить о жестоком обращении? – кричит она. – Тогда что это было?

– Это самооборона, – отвечаю я. – И это последний раз, когда я хочу видеть твое лицо. Все кончено, ты меня слышишь? Все, черт возьми, кончено.

Я снова тянусь к двери, хватаюсь за ручку, и тут на уровне моей головы разбивается стеклянная бутылка с водой.

– Господи, Ева…

Я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть что-то размытое, и через долю секунды скулу под правым глазом пронзает боль. Банка с соусом падает на пол и разбивается вдребезги. Я отшатываюсь назад, поднимая руку как раз вовремя: еще одна бутылка минеральной воды ударяется о мой локоть, а затем со стуком падает на пол.

– Отдай мне свой телефон, чертов трус! – всхлипывает Ева, вцепившись в край столешницы. Но у нее больше нет оружия; она швыряет кочан салата-латука, и он, не причинив вреда, разбивается у моих ног.

– Ну? – взвизгивает она. – Не стой просто так! Сопротивляйся!

– Я не собираюсь с тобой ругаться, Ева, – говорю я тихим, сдержанным голосом. – И никогда не хотел.

На мгновение слышны только звуки моего тяжелого дыхания и ее рыданий. По поврежденной щеке стекает струйка крови. Затем раздается резкий стук в дверь.

– Полиция. Откройте!

Ева вскидывает голову и отбрасывает пряди волос с лица.

– О, нет. Нет, не надо…

Я открываю дверь и приваливаюсь к стене, когда внутрь заходят двое полицейских в форме, держа руки на пистолетах.

– Смотрите под ноги, – бормочу я, указывая на лужи воды и соуса, сверкающие осколками стекла.

– Поступила жалоба на шум и женские крики, – сообщает один из полицейских. – С вами все в порядке, мэм?

Другой офицер пристально смотрит на меня.

– Подождите, что у вас с лицом? – Он поворачивается к Еве: – Это ваших рук дело?

– Он пытается меня шантажировать, – плачет она. – У него есть запись… И он толкнул меня. Он толкнул меня на пол!

Первый офицер переступает через лужи. Он поворачивается ко мне:

– Что здесь произошло?

– Я пытался уйти, – говорю я. – Ей это не понравилось.

– Пошел ты, Зак! Ты гребаный врун!

– А теперь давайте все успокоимся. Мэм, это вы с ним сделали?

Ева беспомощно смотрит на меня, беззвучно шевеля губами. Правая сторона моего лица болит, а на рубашке спереди пятна крови. Годы ее ярости и внезапные, обескураживающие приступы насилия, которые нас разлучили, все это не выходит у меня из головы, всплывая каждый раз, когда я пытался все исправить. Потому что когда-то я любил ее. Я не могу вспомнить это чувство, но знаю, что оно было. Как тень, отголосок какого-то воспоминания. И поэтому мне все еще больно думать о том, что будет дальше.

– Ладно, мэм, вы должны проследовать за мной. – Второй полицейский подходит к ней, снимая с пояса наручники.

– Что? Нет!

Она начинает просить меня о помощи. Умолять.

Мне очень жаль, Ева.

– Пожалуйста, Зак. Пожалуйста. Прости! Я так сожалею. Этого больше никогда не повторится!

– Ты права, – соглашаюсь я. – Не повторится.

Глава 30

Роуэн

– Ты в порядке? – спрашивает Джей-Джей и отпивает глоток вина. Она сидит за кухонным столом в огромном доме на барном стуле из разномастного набора, который раньше стоял в моей квартире в Западном Голливуде. Открытая планировка предоставляет нам великолепный вид на подсвеченный изнутри бассейн. А дальше под полной луной мерцает город.

– Я? Все в порядке, – отвечаю я, нарезая овощи для салата чуть энергичнее, чем необходимо. – Мне, конечно, хочется ее убить, но…

– С ним все будет хорошо, детка.

– Знаю, – отвечаю я. – Но боже, ему нужно срочно обратиться к пластическому хирургу, прежде чем вернуться домой. Он сказал, что все не так уж плохо, но все равно. Мне больно, что она причинила ему боль.

– Разумеется. – Джей-Джей с шумом выдыхает. Но ты только представь, какой грандиозный скандал! Ты читала последнюю статью «Скандальной хроники»?

– Нет, – быстро отвечаю я и продолжаю нарезать морковь мелкими кубиками. – Больше никогда не буду. Таблоиды берут один маленький кусочек правды и выстраивают вокруг него целую лживую историю. Но, боже, все это произошло вчера. Как им удается так быстро получать информацию?

– Кто знает? Но я уже все прочитала, так что тебе необязательно, и авторы не были к Еве добры, – сообщает Джей-Джей. – Мне ее почти жаль. Почти. И если тебе от этого станет легче, то о тебе написали: «У интернет-бойфренда наконец-то появилась достойная девушка».

Я усмехаюсь.

– Минуту назад я была разлучницей. Это лишь в очередной раз доказывает, что в желтой прессе одна чушь.

– Привыкай, сестренка, – говорит Джей-Джей. – Если ты собираешься быть с кем-то вроде Закари Батлера, тебе придется смириться с тонной голливудской фальши.

– Он того стоит.

– И ты определенно втюрилась, – замечает она, читая по моему лицу.

– Это настолько очевидно?

– Эм, да.

– Прости. Я не привыкла быть счастливой.

– Боже, девочка, не извиняйся. Ты опоздала.

– Спасибо, Джесс. Мне просто не хочется тебя задевать.

– Почему? А, потому что нашим отношениям с Эдом конец? – Джей-Джей машет рукой. – Я приду в норму. А пока что ты побудешь моим вдохновением. – Она оглядывает дом. – Ведь… Ты только посмотри на это место.

Я трачу секунду, чтобы оценить свою новую реальность. Дом определенно больше, чем все, в которых я когда-либо жила, но Зак сделал удачный выбор. Стену от пола до потолка занимают встроенные книжные полки – пустые, если не считать «Оскара» Зака, – а огромный камин, выступающие балки и старинные люстры создают теплую домашнюю атмосферу. Помощник Зака, Эндрю, договорился о том, чтобы забрать его вещи из того проклятого гостиничного номера. Я не могла вынести мысли о том, что он проживет там еще хоть минуту. И поскольку Эндрю необычайно работоспособен, у него также нашлась команда ребят, которые перевезли некоторые вещи из моего дома. Теперь в этом доме – нашем доме – есть кровать, разнокалиберные барные стулья и стол, за которым можно сегодня вечером поужинать. Немного, но это только начало.

Джей-Джей смотрит на свои часы.

– Когда Зак приезжает?

– Около девяти вечера, – отвечаю я, ставя хлеб в духовку. – Значит, где-то через час.

– Я обязательно сбегу к этому времени. Вам двоим нужно побыть наедине. Уверена, вам есть о чем поговорить.

– Точно. Я до сих пор не знаю всех подробностей, но он сказал, что ждет телефонного звонка из производственного отдела «Авиньона». Но на самом деле мои мысли не об этом. Мне просто хочется, чтобы он вернулся домой.

Джей-Джей улыбается.

– Опять это слово.

– Я знаю, безумие, но впервые за долгое время я чувствую твердую почву под ногами.

Она перегибается через стойку и касается моей руки.

– Я очень рада. Ты этого заслуживаешь. Потому что я всегда хотела, чтобы ты перестала встречаться с неудачниками и нашла себе хорошего парня. – Она вскидывает бровь. – Конечно, я не имела в виду известного на весь мир кинозвезду-миллионера.

Я ухмыляюсь.

– Думаешь, я немного перестаралась?

– Самую малость. – Джей-Джей смеется.

– Вообще забавно, потому что я не думаю о нем в таком свете.

– Знаю. Вот почему все должно получиться.

Мы чокаемся бокалами, и в этот момент у меня звонит телефон. Незнакомый номер. Я бросаю на Джесс встревоженный взгляд и отвечаю:

– Алло?

– Можешь хоть каждый день до конца съемок повторять «я же говорила», но режиссер хочет, чтобы ты вернулась.

Я с глупым видом пялюсь в стену.

– Дотти?

– Извини, да, это я. Так что скажешь?

– Скажу о чем именно?

– Место ассистента для нового художника по костюмам. На место Лорэна Моро назначена Вивьен Кайл.

– На его место? – Я смотрю на Джей-Джей, разинув рот.

– Это требование Тессы Карлайл, – говорит Дотти. – Она всячески доказывала режиссеру, всеми своими девяноста пятью фунтами, что он крадет идеи, а именно твои. И были какие-то разговоры о записи. Я не знаю подробностей, все это в рамках договора о неразглашении, но в итоге Лорэн уходит, а Вивьен хочет поработать с тобой до завершения съемок.

– Работать со мной?

Я осознаю, что как попугай повторяю последние слова Дотти, но потрясение слишком сильное, чтобы здраво мыслить.

– Дизайн твой, – говорит Дотти. – Мисс Кайл будет руководить проектом и доведет его до конца. В титрах вас будет двое. Тебе подходит?

– Эм, да, мне это подходит.

– Отлично. И, Роуэн? Прости. Ты была права. Мне стоило тебе поверить. Просто… Очень много поставлено на карту, понимаешь? Сама мысль о том, чтобы выступить против кого-то с устоявшейся репутацией, пугает. Карьеры строятся или рушатся по слову влиятельных людей.

– Понимаю.

– Значит… Ты меня прощаешь?

– Да, Дотти. Прощаю.

Она облегченно вздыхает.

– Ты одна из лучших, Роуэн. Увидимся в понедельник?

– Хорошо. Увидимся в понедельник. – Я отключаюсь, кладу телефон на стойку и секунду смотрю на него. – Конечно. Это все совершенно нормально, – говорю я, не веря своим ушам.

Джей-Джей поднимает бровь.

– Хорошие новости?

– Лорэна уволили за воровство. Они хотят, чтобы я поработала с Вивьен Кайл в «Авиньоне». И они собираются использовать мои эскизы.

Моя лучшая подруга чуть не расплескивает вино по всему столу.

– Черт возьми, Ро! Поздравляю! Вивьен Кайл… Даже я о ней слышала, хотя вообще не слежу за фильмами! Это же она работала над той грандиозной военной эпопеей с Зендеей, верно? Девочка, она же настоящее светило!

«И теперь она моя коллега», – думаю я, и сердце наполняется еще большей любовью к Заку, хотя думала, что оно уже переполнено.

– Поверить не могу. Это все Зак. Тесса тоже, но, что бы Зак ни делал во Флориде, это помогло. Я велела ему не вмешиваться, но он, конечно же, не послушал.

– Потому что это был правильный поступок и потому что он тебя любит, – говорит Джей-Джей. – Ты, должно быть, тоже любишь его, стала такой домашней:

Она указывает на готовящийся ужин, и я пожимаю плечами.

– Это наш первый вечер в новом доме, и мне захотелось сделать что-то особенное.

– М-м, а что у нас в меню?

– Спагетти.

* * *

Джей-Джей уходит, и я, оставшись одна в большом доме, накрываю маленький столик на двоих тарелками из «ИКЕА» и столовыми приборами из разных наборов. Посередине зажигаю свечу, ставлю бутылку вина и один бокал.

В десять минут десятого слышу голоса у входной двери. Зак разговаривает со своим телохранителем.

– Спасибо, Эзра. Всего хорошего.

Я выдыхаю и встряхиваю руками. Я нервничаю перед встречей с ним, боюсь, что увижу по его лицу, насколько все плохо – по глазам, выражению лица и ране, которую она ему оставила.

Дверь закрывается.

– Роуэн?

Он идет через гостиную, и я бросаюсь ему навстречу. В тусклом освещении комнаты пластырь-бабочка на правой скуле кажется особенно белым. Кожа вокруг глаза припухшая и потемневшая, но в остальном Зак выглядит нормально. С ним все в порядке.

Он прекрасен.

Когда мы приближаемся друг к другу, лицо Зака светится любовью. Всепоглощающей. Ко мне. И я знаю, что выражение моего лица такое же, потому что невозможно сдерживать свои чувства к этому мужчине.

Он обнимает меня за талию, и мы прижимаемся лбами, пока я держу в ладонях его лицо, нежно и стараясь не задеть рану. Зак берет меня за запястья, а потом целует каждую из моих ладоней по очереди, касается губами моего рта, сначала нежно, но потом более настойчиво. Я приоткрываю губы и вдыхаю его аромат. Такой знакомый, такой свежий и приятный.

Мы целуемся долго. Затем он медленно отстраняется, оставив напоследок нежный поцелуй на моей верхней губе. Но мы замираем в крепких теплых объятиях. Он такой высокий, что моя голова находится на уровне его груди, благодаря чему я слышу сильное, ровное биение его сердца.

– Насколько все было плохо? – спрашиваю я.

– Нехорошо. Во Флориде я проводил время и получше.

Я поднимаю на него взгляд.

– Ты мне расскажешь?

– Обязательно. В другой раз. Дотти тебе звонила?

Я киваю.

– Хорошо. Ты должна знать, что твоя карьера вне опасности. И, знаю, ты не хотела, чтобы я вмешивался, но я не видел другого способа все исправить. И мне нужно было это сделать.

– Знаю. Я просто переживаю за тебя.

– Я в порядке. Уже лучше. – Он отстраняется, чтобы погладить меня по щеке. – Теперь все будет намного лучше.

– Это правда, – соглашаюсь я, потому что больше никто не причинит ему боль. Со мной он в безопасности, а я в безопасности с ним, и это мне кажется самым ценным подарком, который мы могли друг другу сделать.

Зак проводит большим пальцем по моей нижней губе, а затем переводит взгляд за мою спину, в столовую.

– Ты вся в делах. Что все это значит?

Я подвожу его к столу.

– Ужин.

Он изучает стол, вино и одинокий бокал и снова переводит взгляд на меня. В полумраке его глаза еще красивее, и в их глубине я вижу свое отражение. Не сломленную девочку, которой была полгода назад, а человека, которого любят. Достойного любви. Должно быть, так и есть, потому что сердце Зака в моих руках, и это сокровище, уверена, я буду лелеять всю оставшуюся жизнь.

– Это момент, – замечает он. – Самый лучший момент.

Я улыбаюсь и нежно целую его.

– Добро пожаловать домой.

Эпилог

Закари

– Закари Райан Батлер, – произносит брат, и на экране моего телефона появляется его лицо. – Ты позвонил. Еще и по видеосвязи. Кажется, я сейчас заплачу.

Джереми делает вид, что вытирает слезу. Придурок.

– Мама и папа, поздоровайтесь со своим младшеньким! – Джереми переворачивает телефон, и я вижу наших родителей, которые сидят перед телевизором и смотрят предварительный показ церемонии вручения «Оскара». Они оба машут мне.

– Удачи, милый!

– Горжусь тобой, сынок.

Джереми снова поворачивает телефон к себе.

– Мы тут все болеем за тебя, братишка.

– Спасибо, чувак. Мне очень приятно.

– Волнуешься? Лучший актер. – Он тихонько присвистывает. – Ты вроде как теперь важная персона.

– Я нервничаю не из-за победы или поражения, а из-за того, что придется выступать.

– О, совершенно верно. Лучший актер второго плана прошлого года передает эстафету?

– Мне снились кошмары о том, что я не могу открыть конверт.

– Ерунда, ты справишься. – Джереми прищуривается. – Ты где? На твой дом не похоже.

После того как мы с Роуэн закончили украшать и обставлять наш дом, к нам приехала вся семья. Теперь мое жилище далеко от холодной стеклянной коробки, в которой я привык жить; по выражению лиц всех присутствующих я понял, что им тоже нравятся перемены. Дом и женщина в нем. Они пытались полюбить Еву, но она все усложнила. Роуэн же любить легче легкого.

В миллионный раз моя рука тянется к карману смокинга. Маленькая бархатная коробочка лежит у меня прямо возле сердца. В голове нет никакого плана, но, похоже, я не могу перестать носить его с собой.

– Мы в отеле «Рузвельт», готовимся, – говорю я Джереми.

– Готовитесь? Мы уже смотрим предпоказ!

– Знаю, но нам велено приходить в последнюю минуту. Не знаю почему.

– Может быть, потому, что ты одна из самых крутых звезд на планете? Ну так, просто предположение.

– Прекращай. – Я смотрю на время. – Черт, мне действительно пора идти. Люблю тебя, Джер.

– Мы тоже тебя любим, братишка. Будем за тебя болеть. И передавай привет Роуэн.

– Обязательно.

Я вешаю трубку как раз в тот момент, когда открывается дверь ванной и выходит Роуэн. Хорошо, что на полу лежит ковер, потому что при виде нее я роняю телефон, и у меня отвисает челюсть.

Я никогда в жизни не видел ничего более прекрасного.

– Ух ты, спасибо, – говорит она, сияя улыбкой, и приподнимает шлейф своего платья. – Что думаешь?

– Ты шутишь? Ты сама его сшила?

На Роуэн платье цвета фуксии, подчеркивающее талию и ниспадающее до пола. Вверху оно похоже на тогу, прикрывая только одно плечо, а второе оставляя обнаженным. Все платье отделано чем-то, что Роуэн назвала свободными рюшами, придающими ткани текстуру. Ее волосы убраны наверх, а единственное украшение – инкрустированная бриллиантами заколка для волос в форме лилии, которую она взяла напрокат у Гарри Уинстона. Стилисты хотели украсить Роуэн бриллиантами, но она отказалась, сказав, что это перебор и лишь добавит ей нервов.

Ей нужен еще хотя бы один бриллиант…

И снова руки чешутся залезть в нагрудный карман пиджака, но тут Роуэн подходит, разглаживает лацканы моего смокинга так близко к коробке, что я гадаю, не найдет ли она ее первой.

– Надевать на тебя одежду и так нужно запретить законом, а ты еще и в смокинге – очень жестокое издевательство.

Она тянется поцеловать меня, когда раздается стук в дверь.

– Мистер Батлер? Мисс Уолш? Все готовы.

Роуэн вкладывает свою ладонь в мою.

– Ну что? Ты готов?

– Как всегда.

– Давай сделаем это.

Мы спускаемся в вестибюль отеля «Рузвельт», где Эзра провожает нас к ожидающему лимузину. Водитель открывает дверь, и мы забираемся внутрь, обнаружив в ведерках для шампанского множество букетов цветов (одно ведерко с настоящим льдом и шампанским).

– Это твоих рук дело? – интересуется Роуэн.

– Жаль, что я не могу включить это себе в заслугу. – Я киваю на карточку и читаю одну из них. – Это от моей команды. Сид, Чейз, Кортни и Эндрю.

– Как мило. Здесь теперь просто чудесно.

– Ага, – отзываюсь я.

Можно сказать, идеально. Больше никаких отговорок.

Лимузин трогается с места, и мы встаем на Голливудском бульваре в пробке из лимузинов с гостями, ожидающими своей очереди пройти по красной дорожке. Стоит подождать, но зачем? Я слишком сильно люблю ее, чтобы ждать еще хоть секунду.

– Роуэн. – Я опускаюсь на одно колено на пол лимузина.

Она уставляется на меня.

– Что ты делаешь?

– То, что хотел сделать очень давно. Потому что очень долго хочу этого с тобой. Хочу прожить с тобой жизнь, которую ты сделала лучше во всех отношениях.

Я лезу в карман и достаю коробочку. Роуэн ахает и подносит ладони ко рту.

– Я люблю тебя. Люблю так, как никогда никого не любил. Мое сердце принадлежит тебе, и так будет всегда. Если ты станешь моей женой, я буду счастливейшим человеком на свете.

Я открываю коробочку, чтобы показать ей старинное кольцо с россыпью круглых бриллиантов в центре.

– Ты выйдешь за меня замуж?

Роуэн смотрит на кольцо, потом опускается передо мной на колени, обвивает мою шею руками и прижимается ко мне всем телом.

– Это означает «да»?

Она отстраняется, и в ее глазах блестят слезы.

– Это означает «да». Я обязательно выйду за тебя замуж.

Я достаю кольцо из коробочки и надеваю ей на безымянный палец левой руки, а потом поднимаю на нее неуверенный взгляд:

– Тебе нравится?

– Нравится? – выдыхает она, поднимая руку. – Это самое прекрасное кольцо, которое я когда-либо видела!

– Оно старое.

– Оно идеальное.

Мое сердце переполняется любовью к этой женщине. Мы возвращаемся на свои места, и я открываю шампанское.

– Я в шоке, – говорит Роуэн, промакивая глаза салфеткой. – Поверить не могу, что ты только что попросил меня выйти за тебя замуж в лимузине по дороге на церемонию вручения «Оскара». Что это за жизнь такая?

– Нереальная, – соглашаюсь я. – Это счастье.

Наконец лимузин подъезжает к кинотеатру «Долби», и мы выходим. Тут же раздаются крики папарацци, и с головокружительной скоростью начинают сверкать вспышки камер. Толпа зрителей на трибунах, установленных недалеко от входа, машет руками и приветствует нас.

Я улыбаюсь и машу в ответ, переполненный благодарностью.

– Зак! Зак! Только вы.

Роуэн одаривает меня улыбкой и отходит в сторону, позволяя сделать фотографии. Она смотрит с такой гордостью, что я чуть не плачу. Затем я снова к ней присоединяюсь для еще нескольких фотографий, и приходит время для интервью с десятком различных изданий.

Райан Сикрест спрашивает меня, что я думаю о возможной победе в номинации «Лучшая мужская роль» за фильм «Полуночные небеса».

Я сжимаю ладонь Роуэн.

– Думаю, это было бы вишенкой на довольно большом торте.

Другое издание спрашивает о тяжелом процессе съемок «Безлюдной земли», которые завершились две недели назад, и говорят, что вокруг них был огромный ажиотаж. Когда интервью наконец заканчиваются, мы направляемся внутрь. Я вижу Роба Мелвина, создателя «Дара божьего», а теперь и «Одержимого». Мы встречаемся взглядами. Он кивает мне и слегка виновато улыбается. Я киваю в ответ.

Ева не признала себя виновной в нападении с отягчающими обстоятельствами и нанесении побоев. Ей дали три года условно, общественные работы и обязательные посещения психолога. Робу либо наплевать на шумиху в таблоидах, либо он слишком увлечен «Одержимым», чтобы отказаться от него или заменить Еву. Из последних новостей я слышал, что вот-вот закончатся съемки первого сезона. Я рад. Ева получает помощь и строит карьеру, а я могу больше никогда о ней не думать. Она осталась в прошлом. Будущее сейчас держит меня за руку и носит мое кольцо.

Внутри кинотеатра «Долби» мы общаемся с другими актерами и продюсерами, а Роуэн находит Вивьен Кайл, свою новую коллегу. С тех пор как завершились съемки «Авиньона», они неразлучны. Их дружба завязалась мгновенно. Вивьен работает в этом бизнесе уже двадцать лет и взяла Роуэн под свое крыло, но помимо этого они искренне друг другу нравятся. Я наблюдаю, как они обнимаются и разговаривают, уже строя планы на следующий совместный проект – экранизацию фантастической книги с Гретой Гервиг.

Лучшая мужская роль второго плана – одна из первых наград, поэтому я быстро целую Роуэн, свою невесту, прежде чем меня провожают за кулисы. Я успешно представляю нового победителя и вручаю награду Эвану Питерсу за фильм «Потерян для тебя». И даже не выставляю себя дураком.

После этого возвращаюсь на свое место рядом с Роуэн, пока вручаются награды за дизайн костюмов. Когда начинается реклама, я наклоняюсь к ней.

– Когда-нибудь там, наверху, будешь ты.

Она делает вид, что не расслышала меня.

– Прости, что? Я слишком увлеклась, разглядывая кольцо, которое ты надел мне на палец. – Она смотрит на меня своими светло-голубыми глазами с синим ободком. – Я так счастлива, что готова взорваться. И больше всего на свете хочу оказаться с тобой наедине.

– Правда? Расскажи поподробнее, – отзываюсь я, ерзая на стуле. – Я как-то об этом даже не задумывался.

Она смеется, а потом гаснет свет.

Наконец на сцену выходит прошлогодний победитель в номинации «Лучший актер» Джереми Стронг и представляет номинантов. И снова оператор опускается на колени в проходе рядом с моим местом. Роуэн крепче сжимает мою ладонь, но, что бы ни случилось, я уже выиграл.

Она наклоняется, пока Джереми вскрывает конверт.

– Тебе следовало бы написать речь.

– Не-а.

– И победителем становится… Закари Батлер за роль в «Полуночных небесах»!

Но даже Роуэн потрясена и радостно взвизгивает. Я на секунду замираю, пока она не целует меня и не поднимает с места.

Весь этот чертов кинотеатр аплодирует мне стоя. Я поднимаюсь по нескольким ступенькам и пожимаю Джереми руку. Он поздравляет меня, вручает «Оскар», и теперь я должен говорить.

– Это уже слишком. Вау. Это огромная честь!

Я благодарю съемочную группу, актеров, свою семью, а затем нахожу взглядом Роуэн в первом ряду. Она прижимает руки ко рту, а на пальце у нее сверкает наше семейное кольцо.

– И, наконец, я хотел бы поблагодарить Академию. Это огромная честь и второе лучшее событие вечера, потому что по дороге сюда я попросил Роуэн Уолш выйти за меня замуж, и она согласилась.

Толпа беснуется, а Роуэн смотрит на меня так, словно я сошел с ума.

– Спасибо тебе, Ро, за то, что любишь меня таким, какой я есть. Ты любовь всей моей жизни. – После этой фразы снова вспыхивают камеры. Я поднимаю «Оскар». – Спасибо. Большое вам спасибо.

Как только я заканчиваю речь, аудитория едва сдерживается и взрывается бурными аплодисментами. Предполагалось, что я уйду за кулисы и займусь всеми делами победителя, но вместо этого я спускаюсь по лестнице к Роуэн, наклоняюсь, чтобы поцеловать ее, и под шум толпы говорю ей, что люблю ее.

Потому что это правда, потому что я люблю ее всей душой. Мое заблудшее сердце наконец-то вернулось домой.

Конец

Примечание автора

Я не собиралась писать эту книгу. Не совсем. Обычно я не занимаюсь импровизацией, а заранее составляю сюжет, но в данном случае многие события развивались в зависимости от действий или слов персонажей. Я просто наблюдала за ними со стороны. Также я не пишу с какой-то целью; я пишу о ситуациях и опыте своей собственной жизни, о том, с чем сталкиваюсь. Но один важный вопрос требовал, чтобы его услышали.

PsychologyToday определяет нарциссизм следующим образом: грандиозное чувство собственной важности, отсутствие эмпатии к другим, потребность в чрезмерном восхищении и вера в то, что человек уникален и заслуживает особого отношения. Не все нарциссы склонны к физическому насилию, но присущее им эмоциональное насилие может быть чрезвычайно опасным. Часто отношения с нарциссами начинаются как в сказке, пока они завоевывают расположение своих партнеров романтикой и лестью. Ева – огромная нарциссистка. Ее манипуляции даже не скрываются, отсутствует эмпатия и осознание того, как ее действия отражаются на окружающих, а именно на Заке. Эта книга – художественное произведение, и изложенная в ней проблема в жизни гораздо сложнее. Но мне хотелось привлечь к ней внимание. Пролить больше света на нарциссизм и на то, насколько пагубным и коварным он может быть. Потому что пролить свет на проблемы – лучший способ вывести их жертв из мрака и привести к лучшему будущему.

Если вы или кто-либо из ваших знакомых столкнулся с насилием в семье, пожалуйста, позвоните по телефону горячей линии, доступной в вашей стране.

И с моей стороны было бы упущением, не поделись я тем, как сильно терапия помогла мне справиться с моими собственными утратами и вызванным ими чувством вины. Это ценный инструмент, который спас мне жизнь и который с каждым днем становится все более доступным. Если вам трудно, знайте, что вы любимы и заслуживаете исцеления. www.betterhelp.com

Благодарности

Это первый роман, который я написала почти за два года, и я очень благодарна тем, кто помог мне вернуться к самому любимому занятию. Спасибо доктору Диане Наранхо и доктору Миранде Пинкерт за их неоценимую помощь в подготовке терапевтических сеансов Роуэн (беру на себя вину за все допущенные вольности и ошибки). Вы можете ознакомиться с историей сеансов Роуэн в подкасте Дианы «Характеристика», @dnarjano в Instagram[17]. Она посадила меня на место Роуэн и использовала свой невероятный опыт, чтобы облегчить ее боль, которая не была полностью вымышленной.

Спасибо команде Valentine PR: Ким, Саре и моему фантастическому агенту Нине Гринстед, которая занимается воплощением мечты в реальность.

Спасибо моим бесстрашным бета-читателям Мариссе, Шеннон, Терри, Джоан, ЭмДжей и Аннетт. Ваша поддержка (и сообщения) всегда подбадривают, когда неуверенность в себе хочет прогрызть дырки в моем счастье по поводу того, что я наконец-то закончила так полюбившуюся мне книгу.

Спасибо моей прекрасной Робин Хилл за то, что помогала мне, когда я чувствовала себя жалкой и нуждалась в подкреплении своего эго, а также за то, что втиснула мою книгу в свой насыщенный график и сделала ее прекрасной. Я тебя очень люблю и ценю.

И Мелиссе Панио-Петерсен. Спасибо тебе не только за создание красивой обложки, но и за то, какая ты прекрасная сама по себе. Не только как мой ассистент, но и как член семьи, который хранит память об Иззи, иногда лучше меня. Люблю тебя.

И своих читателей. Последние шесть лет были наполнены таким количеством подводных камней, что преодоление их отняло у меня больше времени и энергии, чем хотелось. Но вы были со мной на каждом шагу, и я очень благодарна, что вы нашли место для меня и моих книг. Я люблю вас всем сердцем.

Сноски

1

Ежегодное мероприятие, проходящее в пустыне Блэк-Рок в штате Невада на западе США.

2

Formosa Cafe – ресторан и бар в Западном Голливуде. Популярен среди кинозвезд.

3

«Скандальная хроника» – сайт желтой прессы, публикующий скандальные новости про знаменитостей.

4

Деятельность социальной сети Instagram запрещена на территории РФ по основаниям осуществления экстремистской деятельности (согласно ст. 4 закона РФ «О средствах массовой информации»).

5

Сеть японских ресторанов, основанная шеф-поваром Нобуюки Мацухиса и Робертом Де Ниро.

6

The Four Seasons – роскошный отель в центре Манхэттена, Нью-Йорк.

7

Lady Whistledown – одна из главных фигур исторического сериала «Бриджертоны», которая в курсе всех событий и сплетен о жизни представителей высшего общества.

8

Джерри Брукхаймер – американский кинопродюсер.

9

Хлоя Чжао – американский кинорежиссер, сценарист и продюсер китайского происхождения.

10

«Голливуд, 101» – книга Фредерика Леви. Содержит план для успешной карьеры в киноиндустрии. В книге представлены увлекательные истории и советы.

11

Wonder Bread – американский бренд нарезанного хлеба.

12

Деятельность социальной сети Instagram запрещена на территории РФ по основаниям осуществления экстремистской деятельности (согласно ст. 4 закона РФ «О средствах массовой информации»).

13

Драма 2007 года, оригинальное название There Will Be Blood.

14

Заблокирован на территории России по решению Генеральной прокуратуры РФ.

15

Деятельность социальной сети Instagram запрещена на территории РФ по основаниям осуществления экстремистской деятельности (согласно ст. 4 закона РФ «О средствах массовой информации.

16

Ведущий американский еженедельник, освещающий события в мире шоу-бизнеса.

17

Деятельность социальной сети Instagram запрещена на территории РФ по основаниям осуществления экстремистской деятельности (согласно ст. 4 Закона РФ «О средствах массовой информации».

Content

Эмма Скотт
Падая, словно звёзды

Плейлист

Предупреждение

Пролог

Часть первая. Наши дни, 10 лет спустя

«Скандальная хроника». Выпуск от 12 февраля

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

«Скандальная хроника». Выпуск от 27 февраля

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

«Скандальная хроника». Выпуск от 13 марта

Глава 17

Часть вторая

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

«Скандальная хроника». Выпуск от 25 апреля

Глава 25

Часть третья

Глава 26

«Скандальная хроника». Выпуск от 29 апреля

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Эпилог

Примечание автора

Благодарности

Сноски