Татьяна Лубченкова, Юрий Лубченков

Возлюбленные фараонов и императоров. Страсть, предательства, месть

© Лубченкова Т.Ю., Лубченков Ю.Н., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

Введение

Исторические повествования о великих женщинах прошлого – женах фараонов и даже фараонов в мужском роде (были и такие случаи), императрицах, царицах, фаворитках, добившихся славы и величия благодаря незаурядности характера, уму, красоте, беспринципности и умелому использованию своего женского обаяния. Всех их отличала жажда власти и полное пренебрежение способами достижения этой власти. Во имя этого они шли на все, настолько явно отбрасывая все этические нормы, что даже в их не совсем строгие к морали времена современники и потомки вспоминали о них с явным осуждением и тайным восхищением. Они в полной мере использовали все преимущества своего пола, обольщая встречающихся на их пути властителей, делая их игрушками своих страстей, фантазий и властолюбия.

Вглядываясь в их лица и характеры, начинаешь замечать, что менялись лишь эпохи и моды, глубинное же естество оставалось неизменно. И естество это – то самое коварство, что изначально присуще женщине (вспомним ту же Еву!). Ибо женщина, как боец айкидо, свою слабость обращает в силу и пользуется движением своего соперника-мужчины для нанесения ему окончательного поражения. Это коварство, от нежного и милого, которое даже любимо мужчинами, как приправа, придающая блюду дополнительный вкус, до холодно-безжалостного, все сметающего на своем пути, и есть естество женщины. Сначала оно, а потом уже все остальное – ведь недаром Шиллер назвал свою пьесу «Коварство и любовь», расположив основные ипостаси женского характера в строгой иерархии.

Особенно это чувство ярко проявлялось тогда, когда представительница прекрасной половины человечества приходила в соприкосновение с властью. Борясь за нее и добившись всего, стараясь удержаться на вершине, женщина являла чудеса изобретательности, на фоне которой Макиавелли останется навсегда лишь провинциальным дилетантом. Именно о любви и коварстве, о женщине и власти и рассказывает наша книга. Историко-биографические очерки об этих неординарных женщинах, охватывающие историю развития человечества на протяжении двадцати пяти столетий (XV в. до н. э. – X в. н. э.), лишний раз показывают насколько неизменны пристрастия, предпочтения и методы прекрасного пола.

Глава 1. Фараоны

История Древнего Египта, где женщины были интегрированы в общество с определенным комплексом прав, наследование престола шло, по сути дела, по женской линии (по линии главной жены), а жены фараонов официально становились регентами при малолетних детях в случае смерти супруга, знала не один случай, когда женщины приходили к верховной власти и становились во главе государства. В годы раннего динстического периода (ориентировочно 3150–2613 гг. до н. э.) единоличной правительницей была Нейтхотеп (Нейтикерт). Во времена I династии царица-регентша Мернейт (Меритнейт) правила за своего малолетнего сына Дена. А у Геродота есть запись о царице Нитокрис (ее царствование приходилось где-то на конец VI династии), которое, по легенде, стало фатальным для погубивших ее брата вельмож-заговорщиков. В период Нового царства (1550–1070 гг. до н. э.) во главе Египта зачастую находились представительницы прекрасного пола (в частности, перед окончанием Нового царства – царица Таусерт), самой известной из которых была, без сомнения, Хатшепсут, на седьмом году своего регентства из царицы трансформировавшаяся в фараона. Хотя и в этом случае она была не первой, ибо в эпоху Среднего царства уже была известна первая женщина-фараон Древнего Египта, правившая приблизительно в 1798–1794 гг. до н. э., Нефрусебек (или иначе – Себекнеферу), последняя представительница XII династии, сестра скончавшегося правителя Аменемхета IV. Имя Нефрусебек (или Себекнеферу) переводилось как «Красота бога Себека» или «Прекраснейшая для Себека» и стало ее тронным именем, спорадически превращаясь в Шедетсебекнефрура (где «шедет» в имени, скорее всего, будет игрой слов: либо указанием на некого производящего действие – «Та, кто объявляет красоту бога Себека»; либо ссылкой на город Шедет в Файюме, где Себек считался главным богом – «Прекрасен Себек в Шедете»). Хоровым именем женщины-фараона было Меритра («Возлюбленная бога солнца»), именем небти – Сатсехем («Дочь владычества»), золотым именем – Джедетхау («Постоянная в явлениях»). Себекнефрура было личным именем, ставящимся после титула «дочь солнца». Именно с нее начался довольно весомый список фараонов, которые использовали в своем имени, как составляющие, имя бога-крокодила, покровителя Файюма – бога Себека. Она не оставила мужского потомства, как и ее умерший ранее брат, что стало окончательным уходом с авансцены истории XII династии, на смену которой пришла довольно слабая XIII династия. Но ее путь к трону все же не особенно типичен.

Как правило, путь к верховной власти был преимущественно все же через регентство – после смерти супруга-фараона во главе страны, обремененные державными заботами, оказывались безутешно скорбящие вдовы. Но ведь женщины, стремящиеся к желаемому, способны на многое. И особенно когда для них присутствует достаточно комфортная альтернатива.

Но и в случае с самой яркой представительницей верховной власти Древнего Египта – Хатшепсут – это правило работает лишь частично, ибо она стала регентом не родного ребенка, а пасынка.

Женщина-фараон Себекнефрура. Древнеегипетское скульптурное изображение

Она была внучкой знаменитого фараона Яхмоса I, основателя XVIII династии, с которой начинается Новое царство, и победителем гиксосов, покоривших часть их государства, Часть, расположенную в дельте Нила, где гиксосы основали свое государство со столицей в городе Аварис. Египетским же фараонам пришлось удовлетвориться Фиванским царством, которым они и правили эти десятилетия, периодически пробуя силы завоевателей. В этой борьбе гибель настигла отца Яхмоса Секененра Таа II, вследствие чего противостояние захватчикам возглавил дядя Яхмоса Камос, также вскоре умерший, и вся тяжесть борьбы пала на плечи молодого владыки.

Чтобы обеспечить себе свободу рук в противостоянии с захватчиками с востока, фараон договаривается со своими западными соседями – с ливийскими племенами. Его второй женой (главная – его сестра Яхмос, которую отныне начали звать Яхмос-Нефертари, т. е. «Прекрасный спутник», которая была на несколько лет старше мужа и приходилась ему родной сестрой, дочерью Секененра и Яххотеп, соправительницы своего сына в первые годы его правления) становится некая несусат из ливийцев, «царская дочь», по имени Инхапи. Инхапи родит Яхмосу I дочь, названную Яхмос Хент-темеху, «Яхмос, прозванная Хент-темеху» (что в переводе значит «владычица народа темеху», т. е. ливийцев, живших в Западной Дельте). Дочь ливийской царевны с годами станет главной (великой) женой Тутмоса II, внука Яхмоса I, и матерью сначала царевны, потом – царицы, а затем и – фараона Хатшепсут. Хатшепсут предпочитала носить мужскую одежду, но при этом стоит помнить, что костюм женщин темеху почти не отличался от мужского и что тем самым она просто следовала традиции, которой придерживались и ее бабушка, и ее мать, никогда не забывавшие о своей кровной связи с темеху.

В конце концов Яхмос I за годы борьбы несколько раз разбивает войска неприятеля, захватывает Мемфис, главнейший город Древнего Египта, а впоследствии штурмом берет Аварис. Окончательно изгнав гиксосов из страны, он идет за ними следом в Палестину и захватывает там крепость Шарухен, последний оплот завоевателей близ восточной границы Египта. Победоносная война привела к двум следствиям в умах правителей Нового царства, что называют еще Египетской империей. Она, эта война, привила вкус к завоеваниям, дающим весомую добычу. А предшествующий позор владычества гиксосов навел на мысли, что нужно более пристально вглядываться в жизнь племен, народов и государств, расположенных за границами страны, чтобы впредь избежать подобных опасностей, которые лучше заранее ликвидировать или хотя бы нивелировать, что опять возвращало мысль к полезности завоеваний, приносящих добычу, и защите границ своей державы – они отныне должны были навсегда стать защищенными от опасностей извне.

У Яхмоса I было несколько детей, оставивших свой след в истории. Аменхотеп I от великой (главной) жены, царицы Яхмос-Нефертари, сменивший на престоле отца после его смерти. После двадцати лет правления ему наследует его сводный брат от побочной жены (или – наложницы) Сенисенеб, не принадлежавшей к царскому роду. Он возьмет для большей легитимизации своих прав на престол в главные жены дочь Яхмоса I Яхмос, прозванную Хент-темеху (которая и родит ему дочь Хатшепсут). Еще одной дочерью Яхмоса I была Мутнофрет, второстепенная жена Тутмоса I и мать Тутмоса II и еще двух сыновей Тутмоса – Уаджмоса («Рожденный Уаджит») и Рамоса («Рожденный Ра»), старший из которых умер еще при жизни отца. То есть получается, что она, как и мать Хатшепсут, великая царица Яхмос, была сестра Тутмоса I. Но он выбрал в главные жены ту, которой симпатизировал больше – мать Хатшепсут, а вторую сестру сделал побочной женой, и понемногу стала возобладать версия, что ее сын – будущий Тутмос II – не принадлежит к царскому роду по обоим родителям. И хотя Тутмос-младший был старше Хатшепсут лет на пять-шесть и был мужчиной, он не считался прямым наследником престола. В отличие от любимицы отца Хатшепсут, ставшей полноправной наследницей престола.

Тутмос (по древнеегипетски это имя звучит Джехутимесу), сменивший своего брата на престоле, правил всего 13 лет. При восшествии на трон его «хоровым» именем было Канахт-Меримаат, «Могучий бык, возлюбленный богиней истины». Но в каждом важном центре царь получал отдельное имя, поэтому встречаются и такие «хоровые» имена – Канахт-Анхмаат, «Могучий бык, живущий в истине», Канахт-Пехетимиамон, «Могучий бык, сильный, подобный Амону» и другие. Именем небти этого фараона было Хаемнесерет-Нахтпехети, «Восходящий в короне кобры, великий силой»; «золотым именем» – Неферренепету-Сеанхибу, «Прекрасный годами, освежающий сердца». Его тронным именем было Аахеперкара, «Великий в создании духа бога солнца», а личным именем – Тутмос, «Рождённый богом Тотом». Хатшепсут родилась в 1508 году до н. э. и еще при жизни отца стала «Божественной супругой Амона», то есть верховной жрицей общегосударственного культа. Тем самым достигнув наивысшего сана, которого могла достичь женщина в Египте. Вскоре она потеряла отца и почти сразу же стала женой своего сводного брата Тутмоса II, женившегося на ней для упрочения своих прав на престол, которого отец так и не назначил официальным наследником, желая передать всю полноту власти своей любимице – Хатшепсут. Но за сводным братом были традиция престолонаследия, возраст и реальная сила в лице армии. Пришлось идти в главные царицы.

При восхождении на трон «хоровым» именем Тутмоса становится Канахт-Усерпехети, «Могучий бык, сильный и могущественный»; именем небти – Нечеринесут, «Божественный в царстве»; «золотым именем» – Сехемхеперу, «Правящий (всеми) творениями»; тронным именем – Аахеперенра, «Великий в творении, принадлежащим богу солнца». К его личному имени – Тутмос, «Рождённый богом Тотом», следовавшему за титулом «сын бога солнца», иногда к этому добавлялись эпитеты: Неферхен, «Прекрасный в восхождениях»; Аменси, «Сын Амона»; Сетепенамон, «Избранный Амоном»; Хикуас, «Правитель Фив»; Неджетира, «Защитник бога солнца» и аналогично величальные.

Сразу по восшествии на престол, буквально через несколько недель после воцарения, он во главе армии (что лишний раз свидетельствует о его взаимоотношениях с войском) подавляет нубийское восстание в районе третьего порога: «Его слава могуча, страх его во (всей) стране, ужас его в землях ханнебу (в Дельте, на морском побережье). Две части Хора и Сета под его властью, Девять Луков (так называли племена, традиционно враждебные по отношению к Египту) собраны вместе у его ноги, азиаты приходят к нему, принося свою дань, а нубийские бедуины – принося свои корзины (с продукцией). Его южная граница далеко, подобно Хору земли, его северная (граница) далеко, как края (земли). Болота Азии во власти его величества, и руку его посланника не задерживают среди стран Фенеху (Финикии)… В день явления царя Аахеперенра, сына бога Тутмоса на троне сокола (то есть в день его восшествия на престол)… его величество был во дворце… (когда) к нему пришел посланник с письмом, в котором было сказано следующее: “Презренная страна Куш начала мятеж, и те, кто был во власти царя, планируют восстание и собираются напасть на него. Жители Египта начинают уводить свой скот из пределов этой крепости, которую твой отец Аахеперкара (Тутмос I), да живёт он вечно, построил во время своих походов, чтобы не позволять мятежным варварам, нубийским бедуинам из Хенеджефера (нападать) на тех, кто живёт здесь, на севере презренной страны Куш. (Восставшие? под предводительством?) тех двух нубийских принадлежащих к семье вождя презренной страны Куш, который (пал?) перед владыкой Обеих Земель…” …Услышав это, его величество разгневался, подобно пантере, и он воскликнул: “Я клянусь, что как Ра любит меня, как мой отец Амон благословляет меня, я не дам ни одному из людей этой семьи жить!” Затем его величество отправил большую армию в Нубию в этот его первый поход, чтобы низвергнуть всех тех, кто восстал против его величества или был враждебен по отношению к владыке Обеих Земель. Но когда это войско достигло презренного Куша, (они обнаружили, что) армия его величества (дислоцированная там) (уже) победила тех варваров. Потом, согласно всему, что приказал его величество, они не позволили кому-либо из мужчин (членов семьи) жить, за исключением одного из детей вождя презренного Куша, который был привезён живым в качестве пленника с его людьми туда, где находился его величество. Эти (пленники) были брошены в ноги царю, ибо его величество появился на своём троне, когда были приведены пленники, захваченные войском его величества. (Таким образом) эта страна (Нубия) была вынуждена подчиниться его величеству, как прежде, и люди радовались, вожди были счастливы, и они восхваляли владыку Обеих Земель… Эти вещи произошли из-за славы его величества, ибо его отец Амон любит его намного сильнее, чем любого царя, существовавшего с начала (истории)».

Несмотря на свои воинские успехи, фараон был по жизни человеком с довольно слабым характером, хотя временами и жестоким, так что нет ничего удивительного, что решительная и властная Хатшепсут все более и более забирала власть в свои руки. Что не способствовало их душевной близости ни по причинам, ни по следствиям. Она ему не нравилась из-за своего властолбия и жесткости, она не любила в нем мягкость, понимая, чем она чревата для правителя.

Голова мумии фараона Тутмоса II

И все же первым ребенком у Тутмоса была девочка от Хатшепсут, названная Нефру-ра и признанная наследницей престола. Затем у них родилась еще одна девочка – Мерит-ра Хатшепсут. Но мальчиков-наследников не было. Мальчика ему родила одна из побочных супруг фараона, не принадлежащая к царскому роду, которую звали Исет, или Исе. Фараон был привязан к ней – недаром мальчик получил имя отца Тутмос. И в последние годы своей жизни и своего правления (правда, еще не зная об этом) он очень тепло относился к ребенку. И даже согласился на интригу, в результате которой жрецы Амона разыграли целое представление с оракулом бога, следствием которого стало официальное признание еще не достигшего времени совершеннолетия (16 лет) Тутмоса фараоном и наследником. Кто стоял за фараоном, кроме жрецов, в конструировании этой интриги, царице было не ясно. Но ответ основному бенефициарию не заставил себя ждать – через считаные недели после успешной интриги в Карнаке фараон внезапно умер, весь покрывшийся мелкой сыпью. Он почти облысел и имел очень рыхлую кожу. Можно сказать, в буквальном смысле не пережил своего счастья.

Хатшепсут легитимно становится регентом пасынка, как главная жена и одновременно – главная царская дочь. Она выдает уже взрослую по тем временам дочь Нефру-ру замуж за Тутмоса и проводит целую кампанию по сохранению за собой положения «божественной супруги Амона». В этом случае ее поддержали жрецы, согласившиеся принять ее дочь Нефру-ру вместо матери – и отныне, даже потеряв власть, Хатшепсут была бы мачехой и тещей фараона, а через дочь продолжала бы распоряжаться обширными храмовыми владениями. Недаром жрецы были во времена Древнего Египта умнейшей из каст и могли складывать причинно-следственные цепочки. Особенно когда они были столь просты и почти прозрачны, как в случае внезапной инициативы покойного фараона и еще более внезапной его смерти.

Но Хатшепсут решила, что для окончательного правдоподобия ее статуса и ее царствования стоит реально представить себя в статусе дочери бога. И следует утверждение, что Амон, обратившись в Тутмоса I, зачал ее, о чем прямо говорится в ее знаменитом заупокойном храме в Дейр-эль-Бахри: «Он [Амон] в облике её мужа его величества, царя Верхнего и Нижнего Египта, [Тутмоса I] нашёл ее спящей в своих покоях. Она проснулась от божественного аромата и повернулась к нему. Он немедленно подошел к ней, он был возбуждён ею, и он навязал ей свое желание. Он позволил ей увидеть его в форме бога, и она возрадовалась при виде его красоты после того, как он предстал перед ней. Его любовь прошла в ее тело. Дворец был наполнен божественным ароматом». А впоследствии все тот же бог Амон, по ее словам, предсказал ее приход к власти, дабы она раз и навсегда покончила с наследием гиксосов, этих ненавистных тиранов из Ханаана, вторгшихся в ее страну, разрушавших храмы и осквернявших святыни. Ведь Хатшепсут – не просто идейный, а воистину прямой преемник освободителя фараона Яхмоса. Она писала спокойно и с достоинством: «Я восстановила разрушенное. Я подняла то, что было сброшено азиатами, что находились в Дельте в Аварисе. Эти кочевники крушили то, что было сделано. Они правили без бога Ра и не действовали по божественной воле, как это делаю я». Жрецы стоически вынесли и это. Правда, отныне добившись, чтобы в их взаимоотношениях с решительной правительницей соблюдался баланс кнута и пряника.

Гранитный сфинкс с лицом Хатшепсут. Древнеегипетское скульптурное изображение

Побыв регентом шесть с лишним лет, Хатшепсут задумалась о тяжелой судьбе Нефрусебек (или иначе – Себекнеферу) и решила возложить на себя знаки власти фараона Верхнего и Нижнего Египта, в чем ей вновь помогли жрецы Амона опять через своего оракула. В этот переломный в ее жизни момент произошла не только внутренняя трансформация сознания, но сменилась и внешняя атрибутика: если в период регентства ее изображали женщиной, то после коронации – сначала женщиной в мужской одежде, а позднее – лишь в образе мужчины с бородой и большими мышцами. На коронации ее «Хоровым» именем стало Усеркау, «Могучая духами»; именем небти – Уджетренепету, «Процветающая годами» и Джеттаунебу, «Связывающая все земли»; «золотым именем» – Нечеретхау, «Божественная восхождениями» и Сенхибу, «Оживляющая сердца»; тронным именем – Мааткара, «Истина духа бога солнца». Её личным именем, следовавшим за титулом «дочь бога солнца», было Хатшепсут, «Первая из почтенных», вкупе с именем Аменменес (где слово «менес» можно перевести как божественный эликсир или напиток жизни). Первый слог имени звучит как «хат», или «хет», а второй некоторые египтологи читают как «шопситу» или «шопсуит». При этом ранее он читался как «асу», в результате чего царицу называли Хатасу. Было еще и имя Хат-шепсут хенемет-Амон – «Первая из почтенных жена бога Амона». И все же сердцу не прикажешь – и Хатшепсут продолжает называть себя на храмовых надписях прекраснейшей из женщин и нигде не называет себя одним из традиционных титулов – «Могучий бык».

Ее дочь Нефру-ра («Совершенство Ра») отныне выполняла роль и исполняла публичные функции жены владыки в придворной жизни при матери-фараоне. Она носила титулы: Царица Верхнего и Нижнего Египта, Хозяйка Земель, Супруга бога Амона (этот последний титул носила и сама Хатшепсут до свой коронации).

Воспитателем главной царевны почти с раннего детства был некто Сенмут (Сененмут, Сенемут, «брат матери»), сын писца Рамоса и Хатнефер (Хатнефрет), из небогатой и незнатной многодетной семьи, происходившей из крестьян, из города Гермонтиса. Есть его шесть статуй с царевной на руках, что сопровождались надписями-пояснениями: «Я воспитал царевну. Мне ее поручили… потому что я превосходен в глазах царя». Его возвышение началось при муже Хатшепсут Тутмосе II, с нубийских походов фараона. Но официально его имя впервые звучит уже во времена регентства Хатшепсут, где он в документах упоминается в качестве «Слуги Супруги Бога» (Хатшепсут) и «Слуги царской дочери» (Нефрура). Вскоре последовали и иные отличия и титулы (общим количеством до восьмидесяти). А вскоре после коронации Хатшепсут фараоном Египта Сенмут стал чати (высшее должностное лицо, правая рука фарона в гражданском управлении, аналогичное восточному визирю) Верхнего Египта. Кроме этого, он занимал высокую должность в храме Амона, главнейшем религиозном учреждении того времени, контролируя его сокровища. На одном из памятинков он называется «Надзирателем всех дел царя».

Помимо роли главного воспитателя царской дочери, государственной и религиозной деятельности, Сенмут прославился и как архитектор. Он спроектировал и воплотил в камне (лично руководил вытесыванием, транспортировкой и установкой высочайших к тому периоду двух исполинских обелисков у входа в храм Карнак) Джесер джесеру («Священнейший из священных») – погребальный храм Хатшепсут в Дейр-эль-Бахри на запад от Фив, наиболее выдающихся сооружений периода Хатшепсут, безупречно гармоничный архитектурный комплекс, столь же безупречный по внутренней гармонии, как и афинский Парфенон, который будет построен лишь спустя десять веков.

При постройке погребального храма своей владычицы архитектор не забыл и себя: рядом с входом в храм в Дейр-эль-Бахри есть его изображение около фараона Хатшепсут, а его гробница была расположена у самого храма Хатшепсут и напоминала ее уменьшенную копию. То есть ему было разрешено выстроить себе гробницу внутри погребального комплекса правящего фараона – достаточно прозрачный намек на желание владыки быть вместе со своим чати и в загробном мире. Даже на фресках в Асуане, где Сенмут руководил добычей гранита, фараон и его архитектор изображены смотрящие друг на друга.

Такое явно было не по чину любому государственному деятелю. Но вполне оправдывало амбиции фаворита и интимного друга Хатшепсут, с которым она, как говорится, состояла в отношениях. Фаворит не раз в различных текстах называл себя «высокопоставленным возлюбленным своего господина», поясняя: «Он возвысил меня перед Обеими землями и сделал меня своим главным представителем и судьёй на всей земле». Он, т. е. фараон Хатшепсут, которая в силу специфики власти всегда формально оставалась одна. Впрочем, как и Сенмут, который никогда не был женат. Женское сердце, оно такая субстанция. Сама не ам и другому не дам, что в изысканном переводе звучит как собака на сене. Собака женского рода. Отношения живого бога-фараона и его фаворита особо не скрывались. Никто из светского окружения не мог осуждать верховную власть без фатальных для себя последствий, а религиозные табу при этом не нарушались – так что и жрецам не было формальных поводов вмешиваться. К тому же в этом случае распоряжения чети Сенмута выполнялись в кратчайшие сроки и наилучшим образом. Что тайны из естественного факта обычных отношений не делалось, свидетельствуют и вольные граффити, процарапанные рабочими на стенах незавершенной гробницы Джесер джесеру. Настенное народное творчество показывало любовь фараона с признаками и мужчины, и женщины с неким мужчиной, где последний занимал активную позицию.

Однако недаром говорят, что близ царя – близ смерти. Спустя годы безоблачных или малооблачных отношений (ведь фаворит слишком умен, чтобы провоцировать гнев безраздельного владыки жизни и смерти своих подданных) Сенмут попал в немилость и был казнен. Большинство его памятников было разрушено – уничтожали то имя, то саркофаг, то статуи. Но все равно в результате уцелеет десяток статуй бывшего чети и некоторые надписи. Хотя тенденция просматривалась явно – сохранение имени необходимо для существования души. Уничтожь имя, уничтожь память – и лишишь посмертия. Это – самый страшный ужас, который могли вообразить себе древние египтяне, жившие для обретения достойного посмертия. То же самое Тутмос III сделает в дальнейшем с памятью о Хатшепсут, стирая ее из обыденного мира и проклиная ее тем самым на все времена.

Немилость Сенмута вряд ли объяснима с банальных точек зрения – надоел, мол, стал хуже работать, зазнался, изменил. Наверное, все это было в рабочих дозах, но не настолько, чтобы сознательно лишать посмертия и души человека, который был тебе предан десятилетиями. Возможно другое – Хатшепсут последние годы тяжело болела, в том числе псориазом, при котором сильно зудит кожа. И при котором любовные игры становятся разновидностью подвига. Плюс диабет и рак печени. Плюс рак костей, который она заработала, пытаясь уменьшить зуд и злоупотребляя специальной мазью, содержавшей канцероген бензопирен. Все это вместе как-то свело на нет главную функцию чети – остались лишь служебные обязанности и прогрессировавшая неприязнь к партнеру, по прежнему здоровому. А еще лет за пять-шесть до смерти самой Хатшепсут умирает ее надежда, ее старшая дочь Нефрура, которую она понемногу все же готовила к единоличному владычеству, частично и для этого выдав ее за Тутмоса.

И получалось, что Сенмут уже не нужен ни как любовник, ни как безусловный авторитет для ее дочери, которую он воспитывал с детства, ни как чети. Поскольку за ним не стояло чиновничьего клана, как за другими возможными кандидатами на эту должность. А сейчас, после смерти старшей дочери, ей надо было пересматривать все расклады в своем окружении и выстраивать новые усиленные противовесы все более взрослеющему Тутмосу, уже завоевавшему славу удачливого полководца, на которого с одобрением начинала посматривать армия. Хотя поначалу она была столь уверена в своей власти над страной, что даже назначила его верховным главнокомандующим армией Египта (что свидетельствует о двух аспектах – явно молодого фараона не отстраняли от власти, все же – зять! – сублимировав его энергию на внешнем противнике, но окружали главнокомандующего преданные Хатшепсут начальники корпусов, хорошо знавшие степень свободы своего командира).

А Сенмута видеть становилось все тяжелее – и в память о прошлых счастливых годах, и в память о дочери, смерть которой невольно переносилась ею на фигуру благополучного фаворита. Она боролась с собой еще два года, но в конце концов приняла решение – и фаворит исчез из придворных раскладов, из жизни и начал стираться как личность, претендующая на душу и посмертие.

Женщина-фараон Хатшепсут. Древнеегипетское скульптурное изображение

После смерти фаворита фараон Хатшепсут, известная в молодости своей утонченной красотой и всепокоряющими чувственностью и шармом, проживет не более трех лет и умрет тучной по тем временам старухой за пятьдесят, мучимой болями, казалось, везде. Умрет после неудачно вырванного коренного зуба. В смысле, вырванного-то удачно, но удаление которого способствовало разрыву гнойного мешочка, распространившего инфекцию сначала по всему рту, а затем – и по всему организму.

Трон по ее смерти уже полноценно занял единоличный отныне правитель Тутмос III (или, если отойти от древнегреческого варианта, обратившись к египетским истокам – Джехутимесу, «бог Тот рожден» «рожденный Тотом»). Его «хоровыми» именами были Канахт-Хаемуас, «Могучий бык, восходящий (или коронованный) в Фивах», Канахт-Хаеммаат, «Могучий бык, радующийся в истине», Канахт-Мерира, «Могучий бык, возлюбленный богом солнца», Хеджка-Мерира, «Белая корона, возвышенная и возлюбленная богом солнца». Имя небти – Уахнесу-Меремпет, «Продолжающийся в царствовании, подобно богу солнца на небе». Однако за этим титулом следовали и Сехемаат-Меритауи, «Заставляющий истину сиять, возлюбленный Обеими Землями», и Аашефет-Эмтаунебу, «Великий силой во всех странах». Его «золотыми именами» были Сехемпехети-Джосерхау, «Могучий силой, величественный восхождениями», и Аахепеш-Хупеджтиупесидж, «Великий отвагой, убивающий Девять Луков». Тронным именем стало Менхеперра, «Устанавливающий (или становление) бога солнца». К личному имени – Тутмос, «Рожденный богом Тотом», стоявшим после титула «сын бога солнца», добавлялись величания Неферхеперу, «Прекрасный в творениях»; Неферхау, «Прекрасный в восхождениях»; Хикмаат, «Правитель истины»; Хикуас, «Правитель Фив»; Хикиуну, «Правитель Гелиополя».

Величайший воин Египетской империи, равного которому не было за тысячелетия истории страны, начал царствовать. А его предшественница, поначалу, казалось, вычеркнутая из памяти всего народа, постепенно, с веками обрела свое бессмертие, затмив собой всех своих предшственников и преемников, о которых сегодня знают в подавляющем большинстве случаев лишь применительно к ней, блистательной Хатшепсут.

Через несколько поколений к власти в Египте придет потомок Хатшепсут и Тутмоса III фараон Эхнатон, задумавший религиозную реформу, тяготеющую к монотеизму, невольные основы которой заложат именно Хатшепсут и Тутмос III, проводя усешную переселенческую политику на коренные земли страны пленных, захваченных в результате успешных походов, перемешивая их и тем самым давая основу к созданию религии, которая устроит всех. Правда, как и всегда происходит в делах веры, грядущая реформа нового фараона проистекала и из экономической целесообразности. Египтяне глубоко почитали солнце, считавшееся как грозным небесным светилом, так и источником тепла и света. Культ солнечного бога Ра был одним из самых главных в Египте. Его центром был город Чуну, позднее названный греками Гелиополем – городом Солнца. Ра был древнейшим богом египтян. Позднее с ним слился и культ бога Гора, изображавшегося в виде сокола, а после того как столицей Египта стали Фивы, и бога Амона, объявленного главным божеством. Культ солнца имел пышное оформление.

При фараоне Эхнатоне бог солнца – Атон, изображавшийся в виде солнечного диска, был объявлен фараоном единственным египетским божеством, а культы других божеств подлежали уничтожению.

Введя культ почитания Атона, Эхнатон пытался подорвать господство жрецов, активно вставших на защиту прежних богов. Однако в своей борьбе с жрецами Эхнатон не нашел поддержки среди египетского населения, поскольку оно тогда не видело смысла менять множество богов на единого.

Впоследствии захвативший власть первосвященник Хоремхеб, выражая волю жречества, восстановил культ богов и предал память фараона Эхнатона. Наверное, сейчас мало кто, кроме прикладных специалистов, знал бы о нем. Но верховной женой Эхнатона была всем известная царица Нефертити.

Фрагмент колосса Эхнатона из храма Атона в Карнаке

Вспомним известные нам еще со школьных учебников скульптурные портреты Нефертити и согласимся, что ее имя (что по-древнеегипетски значит «красавица грядет»), как нельзя более соответствует ей. Хотя, может быть, и не так торжественно – «грядет», а скорее более просто, по-домашнему – «приближается», «будет», ибо красота царицы, действительно, так уютна и мягка, что невольно настраивает на обыденно-нежный лад.

Хотя титулатура Нефертити (по древнеегипетски – Нефр-эт) – «госпожи земли до края ее» и отличалась царственной отвлеченностью от земной обычности, неприступностью. Но эта почти божественная неприступность чудесным образом гармонировала с ее открытой приветливостью, что прекрасно видно на ее скульптурном лике, где Нефертити предстает перед нами в головном уборе верховной власти. Так что воистину недаром ее называли «красавицей, прекрасной в диадеме с двумя перьями, владычицей радости, полной выхвалений», «сладостной голосом во дворце», «та, слыша голос которой, ликуют», «владычицей приятности», «сладостной любовью», «большой любовью», «женой царя великой, возлюбленной его», «любимой владыки обеих земель», «той, чьим образом доволен владыка обеих земель», «омывающей (т. е. радующей) сердце царя в доме его, той, коей сказанным всем довольны»; «восходит солнце, чтобы давать ей пожалования, умиротворяется (т. е. заходит), чтобы умножить любовь к ней»; «она рядом с Единственным для Рэ (т. е. мужем-фараоном) вековечно, вековечно (подобно тому), как Небо остается с тем, что в нем (т. е. с солнцем)». «Одарило оно (т. е. солнце) его (т. е. фараона) тысячью тысяч празднеств тридцатилетия (тем временем как) жена царева великая, возлюбленная его, владычица обеих земель Нефр-нефри-йот Нэфр-эт (т. е. Нефертити) – жива она вечно вековечно! – рядом с Единственным для Рэ!; «она глядит на властителя постоянно, непрестанно!».

У жены фараона было довольно широкое худощавое лицо с пологим лбом и прямым нежно очерченным носом. Большие продолговатые глаза прикрыты тяжелыми веками. Дуги бровей высоко изгибались. Полные, однако не выступающие губы; волевой, хотя вовсе не тяжелый, подбородок. Стройная шея, слегка плавно выгибаясь вперед, несла наклоненную голову. Умеренно смуглая кожа; черные брови и ресницы, темные глаза; невысокого, изящного сложения. Такой была самая известная женщина невообразимо далекого прошлого, фактически первая представительница прекрасного пола, чье имя отложилось в памяти веков и народов.

По своему происхождению Нефертити могла претендовать на почести и власть, но отнюдь не на такие, что выпадут ей впоследствии, не на царские. Подлинной властительницей Египта ее, подобно свекрови, но в большей степени сделает любовь к ней фараона – ее мужа. Царица Нефертити была близкой родственницей своего мужа, но не была его сестрой. Тем не менее родственные связи их несомненны – от внешнего сходства до существования кормилицы будущей жены фараона, которую звали Тэйе и величали «Кормилицею большою жены царевой великой Нефр-нефре-йот Нефр-эт – жива она вечно вековечно!» и «кормилицею большого, взрастившею божественную». Эта Тэйе была женой первейшего вельможи мужа Нефертити фараона Эхнатона Эйе, именовавшегося даже «отцом божьим», т. е. «отцом» божественного фараона, хотя бы только молочным – по супруге, вскормившей «божественную». В конце концов Эйе сам займет трон фараона. Так что положение кормилицы Нефертити и ее мужа-вельможи, с одной стороны, свидетельствуют о том, что жена фараона была в родстве с правящей династией и до брака (ибо подобный ранг кормилицы невозможен на ином уровне знатности), но, с другой, говорит и о том, что их самое предельное возвышение над общим уровнем знати проистекает из факта особого отношения фараона к жене, когда возвышались и награждались все близкие к ней (недаром таким почетом и любовью пользуется при фараоновом дворе сестра Нефертити и всеобщая любимица Бенре-мут).

Все это свидетельствует лишь об одном – особой, исключительной любви Эхнатона к жене, в которой он сам признается неоднократно. Так, основывая новую столицу государства, фараон произнес клятву верховному божеству о его новом городе, и клялся он своим отцом, богом и своею любовью к жене и детям, с которыми Эхнатон старался проводить как можно больше времени. Вплоть до того, что он берет с собой Нефертити, когда ездит обозревать заставы вокруг столицы или занимается награждением сановников. Не говоря уже о времени тихих семейных радостей, коих фараон предпочитал многому другому, что доселе считалось непременным времяпрепровождением-атрибутом верховной власти фараона. Даже в этом виден некий эпатаж господствующей общественной морали.

Вся история Египта не знала больше подобных взаимоотношений фараона и его супруги, с которой он был воистину неразлучен (практически наберется весьма малое количество изображений, где фараон предстает без супруги, для всех же остальных его предшественников и последователей подобное гордое одиночество – норма).

Особенно неправдоподобно такие чувства смотрелись на фоне предшествующих столетий истории Египта, Египта времен правления ХVIII династии. Основателем династии был фараон Яхмос I, ведущий победоносную, хоть и изнурительную войну с азиатским племенем чиксосов, которые к этому периоду уже сто пятьдесят лет порабощали завоеванный ими Северный Египет. Яхмос изгнал захватчиков из пределов родной страны, после чего сам перешел в наступление. Сын Яхмоса, его сын Аменхотеп I, Тутмос I и особенно Тутмос III более сотни лет вели беспрерывное наступление на всех нежелавших покориться их могуществу и раздвинули пределы государства с севера на юг более чем на три тысячи километров. Богатства лились в Египет нескончаемым потоком. Богатства фараонов не знали пределов – и царь Митании Душратта, ужас и проклятие всего Двуречья, писал фараону покорные и льстивые письма: «Пусть брат мой пришлет золото в очень большом количестве, без меры, и пусть он пришлет мне больше золота, нежели моему отцу, ибо в стране моего брата золото все равно, что пыль…»

Эхнатон и Нефертити. Древнеегипетское изображение

Это послание адресовано к фараону Аменхотепу III (1455–1419 г. до н. э.), отцу Эхнатона и тестю Нефертити, при котором Египет переживал апогей своего могущества. Фараон за годы своего долгого правления почти не прибегал к оружию, доказывая покоренным народам свое право на владение ими – это было видно и так. Так же, как и помнилось.

Но внешний блеск власти оборачивался нищетой и прозябанием подданных, которые именно в эти годы сложили знаменитое в веках восхваление небытия: «Смерть стоит сегодня передо мной, как выздоровление перед больным, как благовоние мирры, как сидение под парусом в ветренную погоду, как запах цветов лотоса… Смерти ждет моя душа, как воин ждет возвращения домой на военном корабле после многолетнего пребывания в плену». Согласимся, такие речетативы произносят не от хорошей жизни.

Однако воинственность фараонов и тяготы их подданных не пропали даром – из покоренного пришлыми кочевниками и несущего ярмо государства Египет превратился в крупнейшую державу Древнего мира, в фактическую первую мировую империю. Мировую, ибо владения фараонов занимали весьма и весьма весомое место в общем количестве обжитого древними народами пространства.

Как следствие подобного универсализма начала назревать религиозная реформа – ибо до сих пор религиозная система Египта представляла собой сложную иерархию локальных божеств, некоторые из них имели тяготение стать божествами общими, но тем не менее не разрывали и местной пуповины. Не говоря о том, что подобная иерархия божеств, большая часть которых, по сути, недалеко ушла от анималических тотемов, разобщала само царство Верхнего и Нижнего Египта, она была абсолютно непонятна завоеванным народам и вместо того, чтобы консолидировать их под скипетром фараона, она их отторгала. Кроме этого, стоит вспомнить, что наследственные правители отдельных областей Египта – номов – номархи, образовавшие сильные династии, были по традиции еще, как правило, и верховными жрецами местных божеств, что создавало большую потенциальную опасность оппозиции верховной власти фараона. О чем последние, естественно, могли задумываться. Особенно, возвеличивая какое-нибудь местное божество, они тем самым возвеличивали и знать, и жречество данного нома. Так произошло и в XVIII династии, когда расцвел культ бога Атона, центром поклонения которого были Фивы – столица владений фараона. Подобная ситуация подспудно предопределяла поиски религиозно-идеологических альтернатив светской власти, которая, хотя и выросла из власти жреческой, теперь периодически пыталась выйти из-под опеки и обрести полную самостоятельность. Одной из подобных попыток и стала религиозная реформа фараона Эхнатона, мужа царицы Нефертити.

Религиозная по форме, эта реформа была по содержанию и весьма светской, ибо должна была внедрить культ единого общегосударственного божества, замыкающегося фактически прямо на фараона, который своей волей сотворял из небытия жречество нового бога, покорное светской власти и не имеющее корней в традиционном жреческом корпусе. Ибо отрицать роль касты жрецов было невозможно – они были первым и становым хребтом государства, оно было их творением, и, естественно, они не признавали подобных новшеств, подрывающих и искореняющих их доселе незыблемое могущество. Религиозная же форма реформы Эхнатона объясняется еще проще – тысячелетия и тысячелетия религия была господствующей формой идеологии, в которой сливались нравственные, эстетические, политические представления, в символах которой формировались начала идей философских. Игнорировать данное положение дел не было позволено ни тогда, ни многие века спустя. Муж Нефертити, учитывая ряд аспектов подобного массового сознания, в ходе своей реформы забыл об иных аспектах этого явления, а именно о его консерватизме, и проиграл, т. к. был глубоко уверен в преобразующей и созидающей силе – близкой к абсолюту – верховной власти, вкладывая в это понятие уже чисто мистический смысл и игнорируя реальное положение дел, при котором носители власти, по сути, являются лишь выразителями четких или подспудных идей большинства, которое и делегирует эту власть правителям. Явное противопоставление и противостояние ценностных установок верхов и низов возможно лишь на какой-то весьма ограниченный срок, затем глубинные интересы побеждают.

Муж Нефертити вступил на престол после смерти отца Аменхотепа III под именем Аменхотепа IV в 1419 году до н. э. и правил до приблизительно 1400 года. В ходе своего правления – на шестом году царствования – Аменхотеп IV сменил свое имя на Эхнатона (Аменхотеп – «Амон доволен», Эхнатон – «Угодный Атону»), т. е. окончательно разорвал с укоренившейся религией, основу которой составляло поклонение богу Амону, и начал вводить в государственном масштабе культ бога Атона, символом и воплощением которого было солнце, как единственная эманация и сущность единого божества, дающего жить и созидающего все сущее на земле.

Когда Аменхотеп IV вступил на престол, ничто не предвещало подобных изменений жизни целой страны. Внешне он был похож на своего отца, правившего долгие годы железной рукой, но не желающего никаких перемен и вполне довольного существующим положением дел. Тоже удлиненное, худощавое лицо, такие же узкие глаза, прикрытые тяжелыми веками. Но если у отца – выступающий вперед энергичный подбородок, то у сына он – якобы безвольно отвислый. Но выяснилось, что внешность обманчива. Восемнадцатилетний юноша с безвольным, по сути, лицом вошел в историю Египта как крупнейший нарушитель спокойствия за его многовековую историю.

Может быть, все дело здесь было в его матери – Тии? Занимая официальное положение царицы – главной жены фараона, она была не царского рода и была всецело обязана своему возвышению мужу (ее отец был всего лишь начальником колесничих при отце Аменхотепа III, а брат – вторым жрецом Амона). Тот возвысил ее и никогда не жалел об этом, дав тем самым пример и собственному сыну, впоследствии поступившему даже еще более последовательно и дерзко в этом вопросе. Тия даже внешне выглядела властным и волевым человеком, и подобные черты характера не смогли не привлечь фараона, желающего видеть в жене не игрушку, а подругу во всех делах (она даже, вопреки всяким традициям, принимала постоянное действенное участие в делах государственных). И в молодости, и в зрелом возрасте ее нижняя губа частенько выдвигалась вперед, когда она была чем-то недовольна или хотела на чем-то настоять, узкие же глаза, полуприкрытые веками, широко раскрывались и пронзали собеседника ярким пламенем взгляда, под холодной волей которого иногда терялся даже муж, властительный фараон Египта. А что же тогда говорить обо всех других!

На четвертом году своего правления Аменхотеп IV, только еще приступавший к своей великой реформе, женится на совсем молоденькой родственнице – Нефертити, а через полтора года после свадьбы жена принесла ему первенца – первую из шести их дочерей. Постепенно происходит усиление ее влияния и положения. Буквально через год с небольшим после брака, еще до переименования фараона в Эхнатона и закладки новой столицы, Ахетатона («Горизонт Атона»), чем фараон окончательно рвал со старым жречеством – даже территориально, поскольку покинул Фивы (не говоря уже о вполне конкретном названии новой столицы государства), положение Нефертити становится прочным и необычайно высоким. С переездом же в Ахетатон оно еще более возвеличивается: в подавляющем большинстве торжественных и прочих упоминаний Нефертити присутствует рядом с мужем. Но даже более важно другое – это то отношение, в которое ставится царица к солнцу – Атону, «породившему» фараона, ибо это отношение весьма близко к тому, в котором состоит сам Эхнатон – «сын, единственный (в своем роде), вышедший из утробы» Атона. В торжественной титулатуре, в которой строжайшим образом следили за малейшими огрехами, ибо она отражала и выражала божественную сущность и мощь фараонов на земле и ошибки в ее написании приравнивались к государственной измене со всеми вытекающими отсюда фатальными последствиями, царица ставилась на одну доску с царственным светилом и его сыном-фараоном! Молитвы подданные фараона возносили не только солнцу-богу и его «сыну»-фараону, но и Нефертити, что до сих времен было просто невозможно себе представить. Египтяне молились Нефертити, имевшей в новой столице свое собственное место почитания солнца, – «да даст она входить (во дворец) жалуемым, выходить любимым, сладость сердца и Небосклоне Солнца (т. е. в новой солнце»), «да даст она жалование свое (т. е. милость свою) остающееся, твердое, плоть, приобщенную радости, что дает она».

Эхнатон поклоняется Атону. Древнеегипетское изображение

Новому божеству молились в новом храме, громадном, открытом солнцу дворе, празднично украшенном пилонами, статуями фараона, яркими росписями – у многочисленных жертвенников приносились дары солнцу. Центром всего храма был главный алтарь, на котором стоял размахивающий кадильницей фараон. Нефертити и их дочери играли мелодичные ритмы. Произносился гимн, столь непохожий на все доселе существовавшие молитвы, ибо даже храмы ранее почитавшихся божеств были мрачно-торжественны, сковывали душу и тело, устрашали и сковывали. Ныне же возносилась светлая молитва-гимн при участии живых божеств – фараона с супругой, на которых также, пусть и косвенно, изливался ее фимиам: «Прекрасен твой восход на горизонте, о живой Атон, зачинатель жизни! Встают люди, омывают тело, воздевают руки, радуясь рождению нового дня. Зеленеют деревья и травы, пасутся стада, взлетают над болотами птицы, поднимая крылья в знак поклонения тебе! Всплескивает рыба в воде, и корабли плывут вверх и вниз по реке. Твои лучи объемлют все страны, которые ты сотворил. Ты даешь дыхание, чтобы оживить творения твои, утешаешь ребенка, чтобы он не плакал, помогаешь птенцу разбить скорлупку и выйти на свет. Ты даешь жизнь и отдаленным странам, оплодотворяя дождем их земли. Как многочисленны и прекрасны творения твои – люди, животные, цветы, травы, все, что есть на земле, в воде и в воздухе!»

Эхнатон произносил этот гимн вместе со всеми и смотрел на жену, прекрасную женщину, мать его детей, которая дала ему счастье и сделала слова этой молитвы не просто словами, а наполнила их животрепещущим смыслом полновесного бытия, сделала каждый прожитый день счастьем. Он никогда не говорил ей, но для себя был уверен – не будь ее рядом, он бы никогда не свершил ныне осуществленного. Без нее это бы все лишилось нежности, аромата счастья, красок. И в конечном счете – смысла.

Нефертити стояла недалеко от мужа и была приятна его глазу. Как всегда. На ней было обычно для всех женщин платье из просвечивающего белого полотна, позволяющего видеть изящные линии ее хрупкой фигурки. Платье все в частых, длинных складках, с очень короткими просторными рукавами и широким подолом, опускающимся до самой земли. Поверх платья на царице был накинут такой же, как платье, длинный, просвечивающий и складчатый плащ. Один его угол был перекинут через плечо, другой пропущен под другое, концы завязаны под грудью. Нефертити была подпоясана широкой красной лентой, концы которой опускались глубоко вниз. На ногах простая обувь – подошвы с дужкой и перемычкой от носка к ней, пропущенной между пальцами. На голове – длинные накладные волосы (сама же она стриглась очень коротко – под современного мальчишку), высокие перья, сложные венцы торжественного убора, надо лбом – изображение двух вздыбленных змей-аспидов, от укуса которых умрет много позднее Клеопатра, – знак царского достоинства.

Он вдыхал ее пьянящий аромат, аромат любящей и опытной женщины. Опытной в своем знании быть всегда желанной и немного загадочной. Желанной до одури и загадочной ровно настолько, что было ясно – загадка разрешима. Если приложить любовь, щедрость и толику времени.

Запах жены возбуждал фараона ежедневно. И он не задумывался и не желал задумываться на тему – что же в нем, этом усладителе обоняния, от ее природы-естества, а что – от искусства ее служанок и рабынь. Женщин всех сторон света, всех земель и племен, приносивших к ногам Нефертити, равно как и иным знатным египтянкам, свою покорность, преданность, услужливость, внешне слепое обожание. И свои женские знания-хитрости, свои навыки в ухаживании за женщиной, в поддержании красоты ее лица и тела.

В Египте многое в истории человечества делалось впервые. Впервые начало развиваться то, что в дальнейшем назовут «косметикой» и за что женщины веками будут отдавать весьма многое, иногда – даже жизнь и душу. Здесь по уму и почти по науке начнут раньше всех применять в комплексе-системе благовония, притирания, мази, пудры, грифели и многое другое, что способно из дурнушки сделать нечто вполне привлекательное, а из миловидной – настоящую красавицу. Такую женщину, которая уверенно идет от победы к победе и способна пустить, по прихоти, на распыл целые государства, свои и чужие. Которая следит за мужчиной как верная подруга, или руководит волей полностью покорного ей воина, полководца, правителя. Наконец, ту, которая сочетает это внешне, а в глубине души точно знает, чьей волей и умом творится все в этом подлунном мире.

Так было и так будет впредь. И нет ничего нового под солнцем, что под холодным северным, что под испепеляющем из постоянного зенита южном…

Самое известное изображение Нефертити

Однако, несмотря на все замыслы Эхнатона и чаяния Нефертити, новая религия-реформация так и не стала уделом всех жителей Египта – традиции, корни старых верований были слишком крепки, слишком глубоко уходили в народную толщу и историю. Культ Атона, несмотря на все стремления фараона, несмотря на всю его поддержку, приживался плохо, так и не обрел массовой опоры в народе. Фараон в своей ломке опирался на выходцев из средних слоев, коих он сделал своими приближенными: придворными, военачальниками, жрецами, художниками и коих он задаривал-задабривал ради их преданности новой вере. Но их было не так уж и много, их, кому фактически корысть заменила идеологию и веру. Народ вроде бы и вздохнул – но кто собирался обращать внимание на его вздохи? Армия же, привыкшая обогащаться в походах, жрецы, отстраняемые от власти, старое наследственное чиновничество, ощутившее зыбкость своего будущего, – все они были недовольны нововведениями, и их пассивное, но стойкое противостояние лишало все замыслы фараона гарантий будущего. Хотя внешне казалось, что наступившее необратимо, ибо Эхнатон, фараон-преобразователь, унаследовал от своих властительных предков чувство абсолютного самовластия, когда подданными, не задумываясь, помыкают без малейшего стеснения. И такая абсолютная уверенность почти всегда подавляет в зародыше любой намек на бунт. И нуждается в идеологическом обосновании типа – един царь на земле, как бог на небе. Ведь недаром римские императоры позднее повсеместно вводили культ своего гения, внедряя и монотеизм – первая попытка которого предпринята Эхнатоном – и напрямую связывая верховное божество с собственной персоной по системе аналогий: небо – земля.

Именно поэтому и ценен человечеству опыт фараона Эхнатона. И интересны люди, стоявшие рядом с ним и у истока этих попыток. И особенно – Нефертити, долгие годы, по сути, второе «я» Эхнатона. Она была его самым близким человеком, матерью шести его дочерей (две из которых после смерти его станут последовательно женами очередных фараонов, ставших благодаря этим бракам правителями Египта), человеком, стоявшим так близко к главному двигателю-пружине всего комплекса проводимых мероприятий, что нельзя сомневаться – она из первых уст слышала о всем предстоящем, помогала разрешать сомнения, иногда смягчала гнев властителя, готовый обрушиться не только на явных и тайных противников, но и на нерадивых соратников. Или на тех, кто имел несчастие показаться нерадивым. Она смягчала его мятущуюся душу, обращала ее к красоте, заряжала его новым настроением. А это настроение было для фараона в значительной мере политикой, для нее же – символом веры и смыслом жизни, ибо оно поднимало ее на такую высоту, на которую без этого ей бы никогда не подняться. В ранней юности приобщившаяся к этому, она не знала и не хотела знать иного отношения к миру, к жизни, к счастью и красоте.

Не хотела, но видела, что супруг ее чем дальше, тем больше удрученный внутренним настроением в государстве и пробудившейся – из-за его миролюбия – воинственности соседей, начинает идти на уступки жрецам старых божеств. Дабы они вернули, хотя бы частично, свою лояльность светской власти. Царица же не вдавалась в столь сложные политические хитросплетения. Она просто не хотела возврата к прошлому, не хотела инстинктивно, до дрожи. И когда он все же начался, поневоле начала переносить его неприятие и на человека, способствующего ему – на Эхнатона.

Идеалистка и любительница прекрасного, заряженная женской эмоциональностью и привычкой к господству, Нефертити так и не увидела безнадежность своих желаний. Она явила собой, так сказать, абсолютное воплощение фигуры просвещенного деспота, желающего осчастливить подданных – даже явно вопреки их воле.

Эхнатон надеялся в этой ситуации встретить понимание со стороны жены, но встретил вместо этого лишь холодно-импульсивную рассудочность. И как каждый мужчина, решил найти эмоциональное отдохновение на стороне – и обратил свой взгляд на находившийся доселе в полном загоне собственный гарем. С этого началось охлаждение фараона к Нефертити. И его любовь к Киа – одной из жемчужин его гарема.

Киа, вскоре ставшая побочной женой фараона, немного походила лицом на Нефертити, что поначалу и привлекло Эхнатона. Но вместе с тем она была лишена торжественной невозмутимости. И той нежной утонченности, могущей мгновенно заледенеть льдом высокомерия, что начало пугать фараона в жене. Напротив, Киа была сама страстность и вдохновенно-жгучая красота. До нас дошла молитва Киа к Эхнатону: «Буду слышать я дыхание сладостное, выходящее из уст твоих. Буду видеть я доброту твою ежедневно, таково мое желание. Буду слышать я голос твой сладостный, подобный прохладному дыханию северного ветра. Будет молодеть плоть моя от любви твоей. Будешь давать ты мне руки твои с питанием твоим, буду принимать я его, буду жить я. Будешь взывать ты во имя мое вековечно. Да слышу я голос твой во Дворце солнечного камня, когда творишь ты службу отца твоего, Атона живого. Слышу я голос твой непрестанно, живу я, слушая сказанное тобою. Да будешь жить ты, как солнце, повседневно, вековечно вечно».

Нефертити так не могла бы сказать никогда. Менее страстная, она, казалось, была рядом с Эхнатоном всегда, он знал ее, как себя, и ей незачем было подобным образом демонстрировать свою любовь. Она подразумевалась сама собой. Но теперь фараону эти слова были необходимы. Ему, которого все покидали, ему, вынужденному предпринимать шаги навстречу своим злейшим врагам. Ему были необходимы слова любви. И фараону было приятно и радостно это отличие Киа от Нефертити, поселившейся к этому времени отдельно от мужа.

Киа. Древнеегипетское изображение

Спустя некоторое время Киа начинает именоваться «жена-любимец большая царя и государя». Хотя и оставалась, по сути, лицом частным, не претендующим даже на часть официального признания и почета, которыми пользовалась Нефертити. И вот в последние годы царствования произошло то, что и должно было произойти, когда между государем и его супругой пробегает черная кошка. Киа возвысилась над Нефертити. Побочная жена превзошла великую, главную, официальную.

Правда, и здесь Эхнатон остался верен себе и проявил то своеобразие помыслов и воплощений, коими отличался всегда. Но проявил он в данном случае и такт, отнюдь не присущий ему так часто. Казалось бы, самый естественный шаг – заменить одну жену другой. Но память о прошлом была слишком властна над Эхнатоном. Во имя бывшей любви к Нефертити, во имя нынешнего и прошлого к ней уважения он оставил Нефертити титул главной супруги фараона, великой царицы. И, не желая возвышать Киа за счет унижения Нефертити, он дал своей возлюбленной титул фараона-соправителя.

Фараон, как бы фиксируя сложившееся положение дел, разделял жизненные периоды своего бытия и разделял своих жен, каждой оставляя подобающее ей место. И, действительно, между Нефертити и Киа всегда существовала пропасть, которую великая царица, а ныне лишь по имени жена фараона, никогда не пыталась перейти. Она была слишком горда, чтобы заискивать перед возвысившейся и официально признанной фавориткой мужа. А, может быть, за годы совместной жизни изучив Эхнатона, она была уверена в своей окончательной победе? Кто знает… Может быть, она уповала на совместно пережитое с мужем? Не известно.

Но не сейчас, ибо соправительство Киа оказалось недолгим – она пала с вершины власти и благополучия в небытие в последний год царствования Эхнатона. А Нефертити, умная, холодно-страстная, сумела за короткие минуты во время редких приездов мужа убедить его в своей истинной любви. Увеличивающаяся же мнительность фараона и эмоциональность Киа, пополам с ее самомнением, довершили все остальное.

Однако Нефертити было не суждено долго праздновать новую победу над сердцем фараона – скоро Эхнатон умер, ослабев от бесплодных усилий и иссушающих тело и душу дум: он понимал, что почти ничего не добился!

Ему наследовал Сменхкара, муж его старшей дочери, но и он правил недолго. На престол после его смерти вступил еще один зять Эхнатона – Тутанхатон (вскоре, возвращаясь к старому, взявший себе имя Тутанхамон). Все это время Нефертити пользовалась высочайшим почетом и играла важную роль в управлении Египтом. Но вот умирает и она – и жрецы уговаривают молодого фараона вернуться в Фивы. Таким образом, смерть Нефертити послужила последним ударом по городу Ахетатону.

Спустя несколько лет Тутанхамон умер, и на престол вступил Эйе, муж кормилицы Нефертити. Уже глубокий старик он вскоре умер, и на трон взошел военачальник Харемхеб, основавший новую династию. При нем Ахетатон подвергся разрушению и забвению. Пески занесли город, погребя под собой и дивные скульптурные портреты Нефертити, явившие на свет свое чудо из-под песчаного гнета тысячелетия спустя.

Глава II. Тираны и стратеги

Начиная с VII в. до н. э. в крупных приморских городах Древней Греции простой народ – демос – стал восставать против аристократии.

Народ был недоволен тем, что вся власть принадлежала знати. Знать в свою очередь думала, как бы присвоить хоть часть прибыли преуспевающих ремесленников и купцов. Знать и простой народ взаимно презирали друг друга.

Собираясь у алтарей богов, аристократы присягали: «Клянусь быть черни врагом и умышлять против нее только злое…» На пирах под звуки флейт звучали стихи Феогнида Мегарского: «Крепкой пятою топчи пустодумный народ беспощадно, бей его острым копьем, тяжким ярмом придави!..»

В VII–VI вв. до н. э. во многих греческих полисах в результате восстаний власть перешла в руки народа. Вожди восставших, захватив власть, становились тиранам («властителями»). Власть тирана практически ничем не отличалась от власти царя. Разница заключалась в том, что царь получал трон по наследству и правил согласно законам, а тиран захватывал власть силой и управлял государством так, как считал нужным.

Многие тираны, борясь против аристократии, сами были выходцами из знати. Поэтому для укрепления своего авторитета они способствовали развитию ремесла и торговли. По их приказу строились новые корабли, войска отправлялись на захват соседних островов и городов.

Но правление тиранов все равно оставалось мрачным и жестоким. Приходя к власти на волне народного гнева, тираны изгоняли и казнили множество знатных граждан. Подозрительность заставляла их не верить не только врагам, но и своим друзьям. Так, один тиран, правивший на острове Сиракузы, приказывал обыскивать всех, кто входил к нему. Даже друзья и родственники не могли рассчитывать на исключение.

Большинство тиранов прославилось своей жестокостью и свирепостью. Расправы над непокорными или заподозренными в измене были ужасными, а рассказы о них – еще страшнее.

Самым известным был рассказ о медном быке, изготовленном для Фаларида, тирана из Акраганта в Сицилии, медником Периллом. Статуя быка была внутри пустая, в боку была дверца, а под брюхом разводили костер. Приговоренного к казни бросали внутрь быка, где он сгорал заживо. Когда несчастные жертвы стонали и молили о пощаде, то благодаря особому устройству статуи казалось, что бык мычал.

Бык Фаларида. Старинная гравюра

Перилл позаимствовал эту смертоносную машину у карфагенян. Город Карфаген, колония финикиян, стоял напротив Сицилии, на африканском берегу. По легенде, финикийская царица Дидона, изгнанная из родных мест, приплыла на то место, где впоследствии вырос Карфаген, и попросила африканцев продать ей столько земли, сколько обнимет бычья шкура. Местные жители согласились. Тогда Дидона разрезала шкуру на тоненькие полоски и, связав их, оцепила крутой холм. На этом холме и вырос город Карфаген. В нем молились финикийским богам, а когда наступали трудные времена, приносили человеческие жертвы. Говорили, будто в храме стояла медная статуя бога. Внутри этой статуи было пусто, и туда бросали детей-первенцев, а затем сжигали в дар богу. Родители должны были смотреть на это с радостными улыбками.

Впрочем говорили и о том, что первой и последней жертвой быка стал сам Перилл, которого ужаснувшийся Фаларид приказал схватить и сжечь в чреве страшной машины. Затем над статуей совершили обряд очищения и отправили в Дельфы.

Самым кротким тираном считали Писистрата, правившего в Афинах. По рассказам, он старался не обижать не только друзей, но и врагов. Однажды некоторые бывшие друзья тирана собрались уйти из Афин вместе с изгнанным противником тирана – Мегаклом. Но Писистрат вышел вслед за ними с мешком за плечами. «Что это значит?» – спросили изгнанники. «Это значит, что я или уговорю вас остаться со мной, или уйду с вами», – ответил Писистрат.

Они остались.

Рассказывают также, что один человек, обидевшись на Писистрата, вызвал его в суд. Писистрат явился держать ответ, но обвинитель испугался и сам не явился.

Один юноша, влюбленный в дочь тирана, поцеловал ее на улице. Жена Писистрата возмутилась и потребовала наказать молодого человека. Но Писистрат ответил: «Если мы будем наказывать любящих нас, то что же нам делать с теми, кто нас ненавидит?» – и выдал дочь замуж за этого юношу.

И все-таки со временем народ разочаровался в своих вождях. Тирания показала свой жестокий характер.

Когда-то мудреца Питтака спросили: «Что есть самое удивительное на свете?» Ответ был таков: «Тиран, доживший до старости».

Таким удивительным тираном стал Писистрат. Но после его смерти заговорщики убили одного из его сыновей – Гиппарха. Другой сын – Гиппий – стал править подобно другим тиранам. В 510 г. до н. э. произошло восстание. Все семейство Писистрата было изгнано из Афин. К этому времени во всей остальной Элладе уже не было ни одного тирана. Некоторое время тираны оставались лишь в городах Ионии и Сицилии.

Свержение тирании Гиппия привело к тому, что к руководству Афинами пришел род Алкмеонидов. Представитель этого рода Клисфен провел несколько реформ, целью которых было уничтожить последние остатки родовых отношений и завершить становление демократии. Реформы Клисфена проводились с 509 по 500 г. до н. э.

Прежде Аттика была разбита на родовые филы, фратрии и роды, где находились родовые поместья и культы знати. Клисфен разделил всю территорию Аттики на 10 областей, каждая из которых состояла из 3 районов, расположенных в разных частях Аттики (один район – в городе, другой – в приморской полосе, третий – во внутренней части Аттики). Таким образом прежние владения знати оказались разбросанными по разным районам, что подорвало политическое влияние аристократии.

Другим нововведением Клисфена был Совет 500, в который поровну входили представители всех 10 областей. Совет 500 занимался текущими делами и готовил их для Народных собраний.

Влияние аристократического ареопага сильно уменьшилось. Он постепенно превратился в обычный суд.

Именно в это время был введен остракизм (голосование на черепках, результатом которого могло последовать изгнание нражданина из полиса).

Законодательство Клисфена и его сторонников способствовало окончательному оформлению рабовладельческого общества и государства в Аттике в виде демократического полиса. Наряду с рабством здесь существовало свободное волеизъявление граждан, процветали торговля и промышленность.

Таким образом, государство, строя свое благополучие на использовании дешевого труда рабов, уже несло в себе причину своей будущей гибели. И причиной было все то же рабство. Клисфен, стремившийся к процветанию своего государства, своими действиями готовил его нескорый еще упадок.

Афиняне были трудолюбивыми людьми. Но труд они не считали главным делом своей жизни. Ему жители Афин отводили лишь 6 часов, посвящая остальное время общению друг с другом.

Утром и вечером афиняне любили гулять по берегам Илисса и вокруг города, наслаждаясь чистым воздухом. Друзья часто собирались в лавочках, в цирюльнях (парикмахерских) или в гимнасиях. Но самым посещаемым местом в городе была центральная площадь – агора. Иные направлялись на агору с целью развлечься, других звала служба. Большинство цирюлен, лавок менял и парфюмеров располагалось вокруг агоры. Из них в часы, когда прекращалась торговля, народ выходил на площадь полюбоваться зрелищем толпы или, наоборот, показать себя.

Афиняне любили собираться и в гимнасиях. Здесь можно было просто пройтись с друзьями, послушать разговоры между учителями и их учениками, гулявшими под портиками. В гимнасиях были также палестры – спортивные залы, где любой зашедший мог поупражняться в борьбе.

Но чаще всего афиняне встречались за пиршественным столом. Пир обычно устраивали при наступлении вечера или даже ночи. Пировали или в доме одного из участников или у какого-нибудь человека, сдававшего в наем помещение. Друзей приглашали загодя – или лично на агоре, или посылая своего раба. Иногда к обеду приходили и без приглашения, но таких людей все презирали.

В древние времена греки ели сидя, но потом этот обычай остался только на острове Крит. Еще до персидских войн все греки, даже спартанцы, переняли восточный обычай возлежать во время еды. Ложа располагались вокруг стола и были немного выше его.

В начале пира подавалось угощение, а затем вино, обязательно разбавленное водой. Но главным удовольствием, ради которого и собирались, были беседы, которые велись за столом. Говорили о политике, искусстве, философии. Именно поэтому греческие, а позже римские авторы, излагая философские учения, часто изображали разговор пирующих.

Семья в первобытной Греции сильно отличалась от той семьи, какой она стала в V и IV вв. до н. э. Прежде она была очень многочисленной, и все ее члены жили под одной крышей.

Позже семья стала состоять лишь из близких родственников, живших в одном доме. Глава семьи обладал большой властью: обычно эта власть находилась в руках отца. Когда он умирал, она переходила к старшему из его сыновей.

Отец мог распоряжаться жизнью и смертью своих детей. Так, когда сильный ветер препятствовал выходу ахейского флота в море, Агамемнон в «Илиаде», не колеблясь приносит в жертву свою дочь Ифигению, чтобы умилостивить богов. Законы Драконта не устанавливали никакого наказания за детоубийство. Карать за это преступление мог только глава семьи. До законодателя Солона отец, впав в нужду, мог продать своих дочерей.

Афинские жены вели замкнутый образ жизни. До достижения совершеннолетия девушки обитали на особой, женской половине дома, куда могли войти только самые близкие родственники. Сами девушки за пределы своего жилища практически не выходили.

Жертвоприношение Ифигении. Фреска из г. Помпеи

В обществе женщины были обязаны повиноваться своим мужьям. Так, в «Одиссее», когда Пенелопа спускается из своей комнаты, желая попросить певца Фемия прекратить петь грустную песню, навстречу ей встает Телемах и произносит такие слова: «…Удались: занимайся, как должно, порядком хозяйства. Пряжей, тканьем; наблюдай, чтоб рабыни прилежны в работе были своей: говорить же – не женское дело, а дело мужа, а ныне мое; у себя – я один повелитель».

Этим положение женщины отличалось не только от аналогичных взаимоотношений между мужчиной и женщиной Древнего Египта, но и второго крупнейшего центра цивилизации Древнего мира – Вавилонии, где, так же как и в Египте, четче прослеживались пережитки матриархата и даже местами доминировали культы матери-земли.

Так, вавилонское семейное уложение определяло положение женщины и ее роль в воспитании детей. Женщина в Вавилоне отнюдь не была бесправной. Она могла участвовать в деловой жизни, заключать договоры и даже занимать некоторые должности в общественном управлении. Но высшие храмовые должности могли занимать лишь женщины, принадлежавшие к царскому двору или высшим слоям общества.

В семейной жизни женщина была в значительной степени подчинена мужчине. Жена не могла выбрать мужа по собственному желанию. Это делал за нее отец. Он давал ей приданое, жених же в свою очередь выплачивал за невесту выкуп. После этого заключался письменный брачный договор. Для жены было исключительно трудно добиться развода. Для этого у нее должны были быть веские доказательства плохого обращения с ней мужа. В случае, если обвинение не будет доказано, жену могли утопить или сбросить с башни. Муж же мог прогнать жену, не объясняя причины и лишь уплатив некоторую сумму за развод и вернув приданое. В то время, как для мужа нарушение супружеской верности не влекло за собой никакого наказания (имеется в виду только связь с рабыней, но не с замужней женщиной), жену за такой проступок бросали в воду, что было равнозначно смертному приговору.

Женщины же Эллады в стенах своего дома обладали большой властью. Они надзирали за рабами и направляли работу своих служанок. Именно от женщины зависело процветание семейных дел.

В отличие от Спарты в Афинах не было государственной школы. Каждый афинянин воспитывал своих детей исходя из тех средств, которыми располагал. Обучение тем не менее по закону было обязательным.

Дети, начиная с семи лет, ходили к платным преподавателям начальной школы, которые обучали их чтению, письму и счету. Образование бедняков на этом заканчивалось. Дети, чьи родители могли оплатить дальнейшее обучение, начинали посещать гимнасии, где платные учителя преподавали литературу, музыку, а позже и гимнастику. Ученики читали в школе стихи лучших поэтов и учили на память стихотворения, содержащие полезные советы и наставления. Чтобы дети запомнили какой-либо текст, учитель сначала произносил текст по частям, а они повторяли за ним стих за стихом или фразу за фразой.

Большое значение в воспитании играла музыка. Единственными известными нам древнегреческими инструментами были лира и флейта. Умение игры на них должно было украшать человека.

С четырнадцати лет юноша-грек начинал заниматься гимнастикой. Главными упражнениями были борьба, метание дротика и копья, бег, прыгание. Самым древним и почитаемым упражнением была борьба. Она требовала одновременно силы и присутствия духа, смелости и ловкости. Борьба происходила либо в грязи, которая делала смазанные маслом тела атлетов еще более скользкими, или в пыли, которая, наоборот, позволяла крепче ухватить противника. Цель борца заключалась в том, чтобы повалить своего соперника на обе лопатки, не нанося ударов.

Другим старинным упражнением был бег, укреплявший мускулы ног и развивавший легкие. Бегали на разные дистанции от одной до двадцати четырех стадий (соответственно 185 и 3840 метров). При прыжках дети часто употребляли гири. Они применялись для увеличения веса и удлинения прыжка: в момент прыжка руки с гирями выносились вперед и тянули за собой атлета.

Важную роль играло и метание дротика и диска. При броске дротика в цель одной силы было недостаточно. Надо было верно оценить расстояние до цели и суметь попасть в нее. Диск представлял собой бронзовый круг различной величины. Его бросали как в длину, так и в высоту. Помимо этих упражнений, существовали различные игры с мячом и кулачные бои. Юношей обучали также и военному искусству, а детей из обеспеченных семей – верховой езде.

Самый блестящий период в истории Афин связан с именем Перикла. В середине V в. до н. э. Афинское государство достигло своего расцвета. Перикл не был создателем демократической системы правления в Афинах, но он сумел воспользоваться ее плодами и тем воодушевлением, которое охватило афинских граждан после победы над персами. За время правления Перикла было сделано так много, что этот период получил название «век Перикла». А длился этот период всего лишь пятнадцать лет.

Перикл (ок. 490 до н. э. – 429 до н. э.) – политический деятель Древней Греции, стратег Афин (444/443—429 до н. э.), участник Пелопоннесской войны (431–404 до н. э.), сын Ксантиппа, победителя при Микале, и Агаристы, племянницы Клисфена. Он начал свою карьеру воином, а затем вступил на политическую арену.

Бюст Перикла. Римская копия с греческого оригинала

Несмотря на знатность своего происхождения, Перикл примкнул к демократической партии. Его первым делом стало выступление против главы аристократической партии по поводу их действий во Фракии.

Перикл был другом вождя демоса Эфиальта, и, по некоторым сведениям, именно ему принадлежит инициатива реформы ареопага, проведенной Эфиальтом и положившей конец господству этого учреждения. Со смертью Эфиальта руководство демократической партией перешло к Периклу.

В это время на первом плане стояла борьба с внешними врагами, требовавшая страшного напряжения сил. В Египте Афинам пришлось воевать с персами, а на территории самого Пелопоннеса – с Коринфом, Эпидавром, Эгиной, а затем со Спартой.

В 457 г. до н. э. Перикл участвовал в битве при Танагре, в которой афиняне были побеждены спартанцами.

Когда под влиянием этой неудачи обнаружилось желание граждан вернуть изгнанного посредством остракизма во время борьбы из-за реформ ареопага Кимона, Перикл пошел навстречу народному желанию и сам внес предложение о возвращении своего соперника из изгнания ранее срока.

Когда спартанцы, вопреки заключенному в 451–450 гг. перемирию, вторглись в Среднюю Грецию, чтобы помочь дельфийцам против фокидян, Перикл сразу же после их удаления возвратил фокидянам обладание дельфийским святилищем.

Вскоре в Беотии поднялось восстание против афинского господства. Толмид, поспешивший туда вопреки совету Перикла с небольшими силами, пал в 447–446 гг. до н. э. в битве при Коринфе, окончившейся поражением афинян.

Затем восстала Евбея, отложилась Мебара, а спартанцы вторглись в Аттику. Действуя с большой осторожностью, Перикл достиг отступления спартанцев, не вступая в битву, что объясняли подкупом. После этого Перикл направил все силы на покорение Эвбеи, которая подчинилась афинянам.

В 445 г. до н. э. между Афинами и Пелопоннесским союзом был заключен Тридцатилетний, т. н. Периклов, мир, по которому афиняне отказались от всего, что принадлежало им в Пелопоннесе, и возвратились к тому положению, которое занимали до войны.

Главную силу Афин Перикл видел во флоте, на который он обращал особое внимание. При нем афинский флот состоял из трехсот триер. Перикл ввел в практику морские маневры, происходившие ежегодно в течение восьми месяцев.

Сухопутное войско состояло при Перикле из 29 тысяч гоплитов, тысячи всадников, двухсот конных и 1600 пеших стрелков.

Внешняя политика Перикла была направлена к расширению сферы влияния Афин и к упрочению и охранению существующего положения. Он был противником рискованных предприятий, от которых старался удержать афинян. Борьба с Персией прекратилась. Экспедиция Перикла к Херсонесу Фракийскому имела целью лишь оказать помощь местным грекам. Экспедиция на Понт, предпринятая им во главе многочисленного флота, имела целью, кроме того, показать во всем блеске могущество Афин, подчинить их протекторату припонтийские города и упрочить торговые связи, что было особенно важно, так как из понтийских стран Аттика получала необходимый для нее хлеб и другие продукты.

На западе заключены были договоры с Эгестой (еще около середины V в. до н. э.), а затем, накануне Пелопоннесской войны, – с Регием и Леонтинами.

Перикл сделал попытку созвать в Афинах национальный конгресс из представителей греческих городов, но эта попытка не удалась из-за противодействия Спарты.

Зависимость союзников от Афин усилилась, а союзная казна с острова Делоса была перенесена в Афины. Общая сумма фороса (дани) перед Пелопоннесской войной равнялась шестистам талантам.

Однако союзники были недовольны своей зависимостью от Афин. В 450–449 гг. до н. э. произошли смуты в Милете, в 440 г. до н. э. восстал Самос, бывший автономным союзником и имевший сильный флот. В восстании принял участие и Византий.

Перикл, разбив союзный флот у Трагии, осадил Самос, но, несмотря на применение усовершенствованных орудий, прошло около девяти месяцев, прежде чем Самос сдался, обязавшись выдать флот, срыть стены, дать заложников и уплатить контрибуцию.

Пока Афинам не угрожал внешний враг, они могли справляться с недовольными союзниками, но с началом Пелопоннесской войны опасность увеличилась.

Когда Керкира, вступившая в столкновение с Коринфом, обратилась к Афинам в поисках союза, Перикл доказал афинянам необходимость этого союза, поскольку Керкира обладала сильным флотом и занимала важное географическое положение на пути в Италию.

До тех пор старавшийся сохранить мир, Перикл высказался теперь в народном собрании против требований спартанцев, видя в них лишь предлог к заранее решенному разрыву. Он старался ободрить афинян, указывая на их богатые средства и сильный флот, и предостерегал лишь от рискованных предприятий. Согласно его совету, афиняне отвечали, что «сами они войны не начнут, но с тем, кто начнет ее, будут сражаться».

К общим соображениям в пользу войны у Перикла добавились и мотивы личные. Положение его в Афинах начало колебаться, против него была самая крайняя демократическая партия. Перикл мог надеяться, что война отвлечет внимание от внутренней борьбы. Он отказался от мысли защищать Аттику и предложил действовать наступательно на море и блокировать флотом Пелопоннес.

Но уже в первый год войны была захвачена союзная с Афинами Платея. На следующий, 430 г. до н. э. в Афинах появилась чума, и народом овладело отчаяние. Перикл пошел с флотом к восточному берегу Пелопоннеса, но из-за эпидемии вынужден был вернуться. Этой неудачей воспользовалась оппозиция, выступившая против Перикла, который, по ее мнению, стал виновником войны, принесшей столько бедствий.

Перикл был забаллотирован при выборах в стратеги, обвинен в растрате общественных денег и присужден к штрафу.

Вскоре он вновь был выбран в стратеги, но прежнее влияние к нему не возвратилось, и год спустя Перикл скончался.

Перикл на смертном одре. Художник Э. Залан

Перикл был блестяще образован. Его учителями были философы Анаксагор и Зенон, теоретик музыки Дамон. Как свидетельствует Плутарх: «Перикл настраивал свою речь как музыкальный инструмент, в тон укладу жизни и высокому образу мыслей». Перикл начинает заниматься политикой только в конце 60-х годов V в. до н. э. До этого знатный по происхождению (отец – из рода Бузигов, наследственных жрецов, мать – из рода Алкмеонидов). Перикл боится известности и популярности, чтобы избежать изгнания остракизмом. В дальнейшем в противовес Кимону, защищавшему интересы аристократии, Перикл старается завоевать симпатии простого народа. Этому помогла преданность Перикла родному городу и безупречная личная честность. Люди, зная, что по рождению Перикл был аристократ, могли видеть его идущим лишь по одной дороге – на площадь и в Совет. Перикл не принимал приглашения на пиры, дабы не потерять уважение народа.

Роль Перикла усилилась после того, как Кимон был изгнан остракизмом. Перикл в качестве стратега участвует в нескольких военных экспедициях – на остров Евбея, в Херсонес Фракийский, на остров Самос. В это же время он активно выступает в Народном собрании, приобретая все большую популярность. По его инициативе был заключен мир с персами (449 г. до н. э.), Тридцатилетний мир со Спартой (445 г. до н. э.).

Бессменное правление Перикла началось после 443 г. до н. э. До 430 г. до н. э. он ежегодно переизбирался на должность первого стратега. Однако Перикл не был тираном. Народное собрание принимало решение, не испытывая никакого давления со стороны первого лица государства. Перикл не мог заставить демос принять то или иное решение, он должен был действовать лишь силой убеждения.

Перикл не преследовал своих политических противников. По свидетельству Плутарха, народный герой, умирая, на похвалы своих друзей ответил, что самой главной своей заслугой считает то, что ни один афинянин не носил траур по его вине.

Во время своего правления Перикл ввел многие новшества. Основным из них было введение оплаты службы должностных лиц. Это давало малоимущим гражданам Афин возможность заниматься политикой. Это было так необходимо афинской демократии, что уже после Перикла за посещение Народного собрания была введена плата. Аристократы выступали против этих нововведений, заявляя что они развращают народ.

При Перикле в Афинах развернулось грандиозное строительство. На строительных работах были заняты как высококвалифицированные мастера (архитекторы, скульпторы), так и бедняки, работавшие грузчиками и погонщиками.

На Акрополе был воздвигнут знаменитый Парфенон, над созданием которого работали Фидий, Калликрат и Иктин. Украсили мраморную лестницу, по которой на Панафинеи торжественная процессия шла на Акрополь. Для учрежденных Периклом музыкальных состязаний было построено специальное здание – Одеон. Статуи Афины работы Фидия украсили Акрополь. Памятники искусства, воздвигнутые за очень короткий срок, долгое время украшали Афины, спасая их от разрушения завоевателями. Ведь поднять на них руку означало посягнуть на величие и славу всей Эллады.

Но строительство требовало больших средств. После того как союзная казна, якобы по соображениям безопасности, была перенесена в Афины, ее стали тратить на нужды не только союза, но и самих Афин.

Фидий показывает фриз Парфенона своим друзьям. Художник Л. Альма-Тадема

Еще одним нововведением Перикла была система так называемых клерух – поселений афинян на землях союзников. Клерухи, сохраняя афинское гражданство, защищали интересы прежде всего самих Афин. Клерухами становились, как правило, те, кому не хватало земли. Эту землю афиняне получали за пределами Аттики, что препятствовало возникновению внутренних смут. Число клерух достигало 10 000 человек.

В правление Перикла возросло и число государственных и общенародных празднеств. Им сопутствовали состязания и жертвоприношения, что сплачивало афинян. При Перикле государство выделяло беднейшим своим гражданам т. н. зрелищные деньги, которые шли на оплату театральных билетов. Театр играл большую роль в жизни афинян.

Несмотря на то что большинство афинян любили и уважали Перикла, олигархическая оппозиция пыталась поколебать его авторитет. Для этого Аспасию, жену Перикла, обвинили в неблаговидном поведении и сводничестве. Только личное заступничество Перикла, умолявшего афинских судей, спасло Аспасию от сурового приговора. Кроме того, нападкам подвергся близкий друг Перикла – знаменитый скульптор Фидий, обвиненный сначала в присвоении и растрате золота и слоновой кости, а затем в том, что изобразил на щите статуи Афины себя и Перикла. Фидий был брошен в тюрьму, где и умер.

Перикла обвиняли также в слишком суровом обращении с союзниками, расходовании союзных взносов на нужды Афин. Тем не менее афинским аристократам приходилось считаться с тем, что афинское влияние на союзников усилилось. Сильный афинский флот обеспечивал безопасность плавания в Эгейском море. Это способствовало развитию торговли.

Смелый и решительный Перикл в отношениях с другими государствами был осторожен и сдержан. Понимая, что после поражения персов основная опасность Афинам исходит из Спарты, Перикл завершил строительство Длинных стен, протянувшихся от Афин до морского порта Пирей. Не рискуя применять военную силу, Перикл распространял влияние Афин при помощи дипломатии.

Постепенно Афины и Спарта все более отдалялись друг от друга. В конечном счете это привело к Пелопоннесской войне. Вскоре после ее начала Перикл ушел с политической арены, а затем и из жизни. Он не дожил до сокрушения мощи Афин, краха ее морского флота. Перикл навсегда остался в памяти афинян и всех греков.

При имени любимой Периклом Аспасии (что по-гречески означает любимая) возникает перед мысленным взором и напевом в душе нечто нежное, щемящее, утонченное. Такой именно и вошла в историю верная подруга великого стратега, та единственная женщина великого афинянина, ради которой он, как и подобает настоящему мужу (понятие употребляется не в контексте супружества, а в оценочном сопоставлении), был готов на невозможное.

Но память избирательна, и человечеству свойственно творить красивые легенды. С Аспасией произошло точно так же. Разумеется, она была такой, какой зафиксировала ее коллективная память человечества. Однако для того, чтобы стать столь изящным и красивым мифом, реальной Аспасии-женщине пришлось истоптать немало горьких дорог реальной жизни, которые и в Древней Греции отнюдь не были простыми. А были обычно тяжкими. Именно эти тяготы и пришлось побеждать прекрасной Аспасии каждодневными усилиями. И, победив, засверкать одним из самых ярких алмазов в созвездии воистину великих женщин мировой истории.

Великих женщин, великих жен, великих куртизанок, прелестниц, обольстительниц; великих искусительниц рода мужского, коварных искусниц своей женской сути.

Горе мужчине, когда он сталкивается с опытной и неглупой своим природным умом женщиной. Шансы на спасение и самоуважение его ничтожны. Он может лишь покорно следовать воле пленившего его. Но в сотни раз горше его участь, если вдобавок ко всему женщина еще и умна в обыденном понимании этого слова. Сила ее естественного коварства возрастает многократно, и этот клокочущий лавой эмоций ураган сметает как легкую пыль все преграды на своем пути.

Именно таким будет победный путь Аспасии. Усилившей свою суть умом, красотой и навыками своей профессии. Подобной триаде никто и ничто не в силах противостоять. Коварство как обыденность, как потребность и как профессия – что может быть сильнее этого? Которое зачастую даже и не нужно явно обнаруживать – о нем и так все знают, все помнят, все опасаются и все готовы заранее смириться. Как с мощью дракона у Шварца, который отнюдь не каждый день дышал огнем на своих подданных. Просто все знали и помнили, что он может это сделать в любой момент.

Коварство чаровниц и прелестниц воспевается веками. Но задумывались ли воспевающие его, насколько это они делают по собственной инициативе, исходя из своего радостно-мучительного опыта? И насколько – по инициативе своих очаровательных кукловодов. Дабы род человеческий, мужской никогда не забывал своих героинь. И своего кнута, которым так быстро и привычно можно загнать всех бунтующих и сомневающихся в надлежащее стойло.

Подобное умозрение актуально для всех времен и для всех народов, но особенно, быть может, для Древней Греции, в которой за все время лишь в единственной был выведен тип профессиональной повелительницы мужчин, коварно-утонченной гетеры. И расцвет этой селекции падал как раз на эпоху нашей героини.

Время жизни Аспасии – это V век до нашей эры. Греция этой эпохи переживала свой расцвет. Позднее ее назовут «золотым веком», «веком Перикла», отдавая должное тому человеку, который немало сделал для процветания эллинов. Греция представляла собой в это время конгломерат городов-государств (полисов), временами друживших друг с другом, временами враждовавших. Перикл родился в Афинах, Аспасия – в Милете.

Аспасия на Пниксе. Художник Г. Холидей

Афины были крупнейшим и богатейшим городом Греции, общепризнанным лидером во всех областях жизни, включая и умственную. Милет, чья слава и богатство зиждились на прошлых военных удачах, в эти годы был одним из процветающих эллинских городов, хотя и уступал Афинам во всем. Но им уступали все, так что Милет заслуженно гордился своей промышленностью, своей торговлей, своими знаменитыми на всю Грецию философами – Фалесом, Анаксимандром, Анаксименом. И своими куртизанками, гетерами, слава о которых также гремела по всей Элладе.

Сим дамам, как и прочим милетцам, был свойствен дух предприимчивого романтизма. Недаром именно выходцы из Милета основали свои колонии на Черном море – Синопа, Абидос, Томы, Кизик, Ольвия, и первую колонию в Египте – Навкратис. Местные же гетеры не чурались навещать с деловыми и дружескими визитами иные полисы, где были с восторгом принимаемы.

Естественно, мужчинами, ибо женщина, общающаяся с гетерой или вульгарной куртизанкой, навсегда теряла свою репутацию. Мужчины – иное дело. Собственно, гораздо большее время они и общались лишь с подобного рода дамами. Так уж исторически сложилось, что общегреческая мораль узаконила мужскую неверность, и в следующем – IV веке до н. э. один афинский оратор с гордостью так подведет итог по этому вопросу: «У нас есть куртизанки для развлечения, любовницы, чтобы о нас заботиться, и жены, чтобы рожать законных детей».

Конечно, здесь, как и в каждой публичной речи и писании, есть элемент риторики и некоего обобщения, но суть отражена верно. Мужчины, если так можно выразиться, вели рассеянный образ жизни – рабовладельческая демократия, констатировавшая, что труд унижает свободного гражданина, способствовала этому. Поэтому на долю мужчин оставались публичные собрания, где смешивалась политика с демагогией, и публичные тоже дома, которые, по обычаю, уже давно ставшему негласным законом, посещались открыто, в компании. Так же открыто приобретали и любовниц. И считалось, что ни то ни другое не унижает достоинство ни главы семьи, ни его супруги, жившей своей обособленной женской жизнью, в которой господствовал примат черт образцовой супруги – послушание, верность, скромность.

Она вела дом, где считалась полной хозяйкой, в дела которой мужчина-муж считал глупым и нелепым вмешиваться. Ксенофонт в своем сочинении «Экономия» отмечал, что дело мужа зарабатывать деньги, занятие же жены – тратить их. Немного позднее он сравнивает жену с царицей пчел: «…она остается в улье и посылает пчел на работу. Она принимает то, что пчелы приносят ей, и сохраняет провизию до того времени, когда она понадобится. Она руководит настройкой ячеек, она заботится о том, чтобы был накормлен новый рот».

Так что жены занимались хозяйством, воспитанием детей, туалетом (несколько раз в день – купания, душение благовониями, смачивание волос в эссенции, с дальнейшим осыпанием золотой пудрой; она белит и румянит щеки и губы, подводит брови и ресницы), присмотром за домашними животными, прогулками, поездками и визитами к подругам, театральными развлечениями, участием в многочисленных религиозных празднествах.

Словом, женщины живут полнокровной жизнью. Только обособленной от жизни мужчин – кроме мужа и ближайших родственников, никто не переступал порога женской половины в доме, пиры давались ими в своем кругу. Когда кого-нибудь принимал ее муж, то жена уходила к себе. На этих пиршествах дозволялось быть лишь гетерам-куртизанкам. По этому поводу вспомним небезызвестного Демосфена, который, как-то доказывая, что одна женщина является особой легкого поведения, упомянул перед судом присяжных: «она ужинала и пила вместе со Стефаносом (ее мужем. – Примеч. авт.) и его друзьями, как настоящая куртизанка».

Поэтому желающим поболтать за кубком с прекрасной дамой надлежало двинуться к гетерам. Там мужчин ожидала непринужденность обстановки, дружеское застолье, милый женский щебет. Правда, редко кто из гетер мог сохранить верность тона при подобном общении – разговор их довольно быстро становился из утонченного наглым (дама понимала, что от нее ждут, и давала понять, что ей ясно и это, и все остальное). Но были такие разумницы, которые могли привлекать к себе одной лишь беседой. И эллины, пресыщенные всеми видами развлечений, зачастую предпочитали подобную беседу всему остальному. И слава о подобных искусницах широко шагала по свету. Самой же известной из подобных гетер-златоустов и была Аспасия.

Свою карьеру куртизанки она начала в Милете, соблазненная примером знаменитой гетеры Таргелии, ставшей к тому времени легендой. Таргелия, бывшая такой же редкой красавицей, как ныне Аспасия, дарила своей любовью только самых высокопоставленных эллинов (включая и четырнадцать градоначальников), умерла же женой тирана в Фессалии. Пример достойный того, чтобы задуматься той, кто, не обладая богатством, но имея красоту, разум, образованность, желает любыми путями достичь с помощью этого наибольшего благополучия.

Так что, начав в Милете подобную жизнь, Аспасия скоро добилась всеобщей известности как гетера весьма благоразумного поведения, часто неприступная и дарящая свою любовь только лучшим гражданам города. Лучшим и по богатству, и по уму, и по внешнему облику. Ибо ее красота и ум позволяли ей выбирать – у ее ног и так роилась тьма изнывающих от страсти поклонников.

Вскоре слава о ней перешагнула границы родного города, а вслед за ней эти границы перешагнула и сама гетера – она переехала в Мегары, где репутация лучшей гетеры Милета сулила еще большие дивиденды. Но скоро ей здесь наскучило. Наскучило дарить свои ласки за золото, ибо его было скоплено уже достаточно для безбедной, хотя и достаточно скромной жизни. Ей хотелось испытывать к своим любовникам хотя бы какое-нибудь чувство, отличное от корысти. А подобное при такой жизни, естественно, может случиться довольно редко. То есть постепенно она поняла, что дарить свой разговор она еще готова, себя же – уже нет. И тогда – после некоторого размышления – она решила еще раз поменять место жительства и перебраться в Афины.

Там, где было средоточие интеллектуальной жизни Эллады, она была уверена, что за хорошую плату сумеет продать свое красноречие. Но, как женщина практичная, она решила не отказываться целиком и от своей старой профессии. Просто немного ее видоизменить – она решила отныне не сама продавать свои ласки, а продавать чужие лобзания. Иными словами, она стала содержательницей публичного дома. С рафинированно-интеллектуальным философским антуражем.

Слово «философия» здесь не случайно, ибо, действительно, кроме красоты, молодости, природного ума и образованности эта удивительная женщина обладала философским складом характера, и тот метод, что ныне зовут «сократовским» – это, по сути, метод Аспасии, о чем ясно говорили современники.

До нас дошел образчик ее философских бесед, когда путем точно поставленных вопросов собеседник сам приходит к необходимым выводам. Однажды гетера-философ беседовала с историком Ксенофонтом и его женой.

– Скажи мне, жена Ксенофонта, – начала Аспазия, – если твоя соседка имеет лучшее золото, чем ты, которое ты желала бы иметь, ее или свое?

– Ее.

– А если она владеет платьем и другими женскими украшениями большей ценности, чем твои, желала бы ты иметь ее или свои?

– Конечно, ее.

– Ну а если она имеет лучшего мужа, чем ты, желала ли бы ты иметь своего мужа или ее?

Жена Ксенофонта покраснела, а Аспасия обратилась уже к самому Ксенофонту, слегка обеспокоенному направленностью предшествующего диалога:

– Скажи, пожалуйста, если у твоего соседа имеется лучшая лошадь, чем у тебя, которую лошадь ты желал бы лучше иметь?

– Его.

– А если его участок земли лучше твоего, который из двух участков ты желал бы лучше иметь?

– Конечно, лучший, – без колебаний ответил спрашиваемый.

– А если он имеет жену лучше твоей, которая из обеих была бы для тебя приятнее?

Теперь смешался и Ксенофонт. Оглядев супругов смеющимися глазами, Аспасия, помолчав, сказала:

– Так как каждый из вас не отвечал мне именно только на то, на что, собственно, я желала ответа, то я скажу вам, что вы думаете оба: ты, жена, желаешь наилучшего мужа, а ты, Ксенофонт, желаешь обладать избраннейшей из женщин. Следовательно, если вы не можете прийти к заключению, что на свете нет наилучшего мужа и избраннейшей жены, то, однако, наверное вы признаете предпочтительнее себя быть супругом возможно лучшей женщины, а ей принадлежать возможно лучшему супругу.

Попахивает софистикой, но довольно мирной. Однако эти диалоги будут несколько позднее, пока же Аспасия, которой не было еще и двадцати пяти лет, где-то в 450 году до н. э. приезжает в Афины и поселяется здесь навсегда.

Ее дом быстро становится одним из самых желанных для всех мужчин города. Да и не удивительно, ибо в Афинах было создано, казалось, все возможное и невозможное для преуспевания гетеры, и особенно такой.

Впрочем, и остальным искательницам приключений, любви, удовольствия и богатств жилось в Афинах, прямо скажем, не плохо. Они могли вести какой угодно образ жизни – это никого не заботило. Главное было не задерживаться с уплатами налогов: метайхион – как иностранка (вообще же, коренных гражданок, занимающихся сим ремеслом в каждом городе было немного, в основном – пришлый элемент) и парнихион – как куртизанка; не оскорблять порядков города, не противодействовать правилам безопасности, не устраивать скандалов в храмах и не присоединяться к толпе женщин и девушек во время народных церемоний. В остальном они пользовались полной свободой. К ним, как на ночной огонек летят обитатели леса, устремлялись художники, поэты, философы – поговорить, отойти душой и телом, найти модель для статуи (и никого не задевало потом, что в изображении бессмертной богини проглядывали черты жрицы любви).

Так было и с Аспасией. На нее началась некая мода – послушать ее, полюбоваться ею, развлечься с ее девочками стало хорошим тоном для афинской элиты – денежной и умственной. Число ее поклонников стремительно увеличивалось. И одним из первых и самых преданных – на долгие годы – стал Сократ. Девятнадцатилетним юношей впервые он переступил порог дома гетеры и навсегда оставил здесь свое сердце. Живший через сто лет поэт Гермезианак, собиравший сведения о биографии великого философа, писал: «Какой огонь зажгла гневная Киприда (богиня любви Афродита, по преданию, родилась на Кипре. – Примеч. авт.) в мудром Сократе! Каждый раз, идя для поучения в дом Аспасии, Сократ из глубины души изгонял мелкие заботы и бесконечно углублялся в перипетии беседы».

Аспасия в окружении древнегреческих философов. Художник М. Корнель Младший

Но как настоящий гурман и будущий философ не был эгоистом – и то, что доставляло ему острое наслаждение он хотел сделать доступным и для своих друзей. Их было немало, включая и Перикла.

Главе Афинской республики стратегу Периклу уже перевалило на пятый десяток. Он был довольно нелюдим и, как о своем достоинстве, любил говорить, что всегда ходит в Афинах лишь по двум направлениям, да и то по делам общества, – на площадь и в совет. Брак его, заключенный, кстати говоря, не так давно, был сер и монотонен – брак по обязанности, а не по любви. Равно, как и двое сыновей. Нелюдимость была связана еще и с привычкой-потребностью не уронить своего достоинства, что могло повредить политической деятельности. Значит, главное – давать меньше поводов для злословия. Соответственно – минимум контактов, кроме необходимых. И так сочинители комедий, игравшие в то время некое подобие современной докучливой прессы, любительницы порыться в грязном белье великих, частенько треплют его имя, не брезгуя даже обыгрывать его физический недостаток – непропорционально длинную голову (вот почему он разрешал изображать себя лишь в шлеме, сдвинутом на затылок, – маскировал длину головы). И вот такой нелюдим дружил с мальчишкой Сократом – чувствовал в нем тот огонь, в котором куются великие умы, и любил его ради его будущего.

Сократ и убедил своего излишне серьезного друга немного развеяться. Хотя сделать это было весьма не просто, ибо тот всегда принципиально отвергал все приглашения на пиршества и за долгие годы был в гостях всего один раз – на свадьбе у своего двоюродного брата Евриптолема, да и оттуда ушел в самом начале трапезы. Но тут он как будто чувствовал некий перст судьбы – и согласился. И не жалел об этом потом ни одного дня – до самой смерти.

Он увидел женщину, которая соединила цветущую юность внешнего облика с холодностью ума философа. Увидел – и погиб. В буквальном смысле любовь с первого взгляда. Он, забыв о возможных пересудах, начал бывать у гетеры практически каждый день. И если ее прочие гости, вкусив от ее ума, не отказывались и от вкушения иных радостей этого щедрого на удовольствия дома, то Перикл ко всему здесь – за исключением хозяйки, с которой он не спускал восхищенных глаз, – был абсолютно и искренне равнодушен.

Женщине всегда льстит обожание. Когда же ее обожатель – первый человек в государстве, умный, богатый, один из лучших ораторов Афин, то поневоле начинаешь думать о нем все теплее и теплее. Разумеется, если не почувствуешь с первого взгляда к нему инстинктивную неприязнь. Аспасия к Периклу ее не почувствовала. Она начинала чувствовать к этому хмурому мужчине, тщательно скрывающему под непроницаемой маской-броней беспристрастного спокойствия душу, жаждущую тепла, нечто иное. И инстинктивно удвоила свое умение нравиться. Но этого, собственно, можно было и не делать. Ибо Перикл уже любил так, что вряд ли возможно сильнее. И вскоре произошло неизбежное, современниками и потомками оцениваемое различно. Поэт Кратинус писал: «Распутство создало для Перикла Юнону-Аспасию, его защитницу с глазами собаки». Оставим на лирической совести стихотворца определение средства, с помощью которого Аспасия добилась победы. Но, возможно, это не победа Аспасии, а, наоборот, – Перикла? Лишь поясним, что Перикла прозывали «олимпийцем» за его спокойствие и властность, напоминавшие грекам характер их верховного божества – Зевса. Юнона же в римской мифологии – это то же самое, что Гера в греческой – супруга Зевса. Отметим и то, что Кратинус называет Аспасию защитницей стратега, отдавая все же дань ее заслугам в его жизни. И хочется думать, что глаза собаки – это любящие глаза, весьма выразительные и искренние.

Захваченный своим доселе не испытываемым чувством, Перикл не захотел – даже формально – делить свое сердце: в 449 г. до н. э. он разводится со своей женой, к которой никогда ничего, кроме равнодушия, не испытывал и, как ее опекун (для замужней женщины муж всегда выступал в этой роли), выдал ее вновь замуж.

Сам же перевез к себе Аспасию, которая, несмотря на всю свою самостоятельность, явно ничего не имела против подобного насилия над ее личностью. Через пять лет она родит ему сына – Перикла-младшего, которого все будут признавать его сыном, хотя в глазах афинян Аспасия не была женой стратега. Ибо между Афинами и Милетом не существовало эпигамии – договора, признающего законность браков между гражданами этих государств.

Казалось, в дом Перикла вошла сама жизнь – так здесь стало людно, шумно, весело. К нему, но больше, наверное, все-таки к Аспасии начали приходить поговорить, поспорить, пообсуждать государственные и даже семейные дела. Когда Сократа, с каждым годом становящегося все более известным как философ, спрашивали в полушутку-полусерьезно, как воспитать хорошую жену, он однозначно отвечал:

– Все это гораздо лучше объяснит Аспасия!

Он до сих пор любил ее и продолжал как-то по-детски ревновать ее к Периклу. Хотя и видел, что они искренне любят друг друга, хотя и не мог принудить себя не ходить к ним в гости – шел туда на муку, но шел.

А Аспасия действительно любила поговорить на эту, непостороннюю для нее, тему. Она охотно и с жаром распространялась о том, как устраиваются и расстраиваются браки, как в самом деле воспитать из женщины добрую жену, мать и хозяйку, какова зависимость супружеского счастья от умения мужчины поднять жену до своего уровня развития. И счастливый вид Перикла свидетельствовал, что бывшая гетера была не только хорошим теоретиком.

И в другом она не ограничивалась лишь словами – она принесла в Афины более свободное обращение и более свободный тон своей родной Ионии в отношениях между мужчинами и женщинами. Она не чуралась бесед и застолий, в глазах города она была лишь любовницей стратега, а его друзья уважали ее гораздо больше, чем раньше законную его жену. Фактически она одновременно пользовалась свободой гетеры и почетом супруги. В их доме с Периклом она принимала гостей, что по афинским обычаям было для женщины недопустимым. Но эти гости почитали за счастье общение с нею, поверяя ей свои мысли и с подлинным почтением прислушиваясь к ее речам. Пожалуй, она первая да, наверное, и единственная женщина из всех афинянок, которая поддерживала любезное и благородное обращение с выдающимися деятелями. Сократ, учитель Перикла философ Апаксагор, знаменитый скульптор Фидий считали ее достойным партнером для бесед и хорошим другом.

Авторитет ее личности был так высок, что пробивал даже монолит обычаев – и к Периклу некоторые его друзья стали приходить с женами, дабы те имели возможность и счастье также пообщаться с Аспасией, всеобщей советчицей и наставницей.

Ее присутствие как-то незримо влияло и на всю атмосферу в полисе. Действительно, глупо считать женщину лишь существом второго сорта, служанкой, приспособлением для удовольствия, когда Перикл – не последний человек в Афинах – открыто счастлив своему общению с женщиной, а многие другие тоже вроде не глупые горожане, вхожие в дом стратега, никак не могут нахвалиться умом его хозяйки. И незаметно в поэзии потихоньку начинают пропадать женоненавистнические нотки, все чаще воспевается человеческое достоинство женщины, пробуждается интерес к ее внутреннему миру. Драматурги делают женщин главными героинями своих пьес, и они покоряют зрителей величием, самопожертвованием, мужеством, нравственной чистотой. Словом, греки взрослели и начинали понемногу понимать, что общество, его сила и жизнеспособность должны проверяться на отношении его членов к женщинам, старикам и детям. Самым слабым и беззащитным. Ставя их на второй план, возможно добиться временных успехов, но конец тогда будет еще более удручающ.

Перикл и Аспазия. Художник Х. Горнело

Сама Аспасия всегда была на первом плане – и в предыдущие периоды своей жизни, и сейчас. Ее связывала взаимная любовь с, как она прекрасно понимала, очень неординарным человеком: не было случая, чтобы, уходя из дома или возвращаясь в него, Перикл не поприветствовал Аспасию поцелуем. Наконец-то его дом стал тем местом, где он был счастлив. Он с радостью советовался с ней по всем вопросам – что тоже признак верный: открывать душу и планы хочется лишь любимому человеку. Перикл помнил слова Аспасии, сказанные ему сразу после решения жить вместе:

– Любишь ли ты меня настолько, что позволишь мне спасать тебя от себя самого? Захочешь ли ты выслушать мои советы, когда я увижу, что ты ошибаешься, и найдешь ли ты в себе силы принять мою правоту и поступить так, как я тебе подскажу? Если нет – то любовь наша кончится скоро. Я это знаю по своему опыту – я любила. Но не так, как я хочу любить тебя. Ты готов?

Помнил он и свой ответ:

– Готов.

И никогда в нем не раскаивался. Он принимал ее советы о политике, принимал ее помощь в составлении своих публичных речей, прислушивался к ее мыслям об искусстве, которые незаметно во многом становились и его мнением.

Таково же было преобразующее влияние прекрасной Аспасии и на избранный кружок группировавшихся вокруг их с Периклом дома. Только здесь (как и для всех Афин) на нее падал отсвет исключительного положения ее – перед богами – мужа. Но когда она бывала в ударе, то слушатели забывали обо всем и лишь впитывали ее речи.

Без нее не было бы Сократа, который, так же как и Платон, признавал себя учеником Аспасии. В платоновском диалоге «Менексен» Сократ воспроизводит речь Аспасии, выслушав которую Менексен говорит, что «Аспасию можно назвать очень счастливой, если она, будучи женщиной, в состоянии сочинять такие речи». Сократ отвечает ему: «Если не веришь, то следуй за мной и услышишь, как она говорит».

– Я часто встречался с Аспасией, – замечает Менексен, – и знаю, какова она.

Тот же Сократ отмечал, что у него была не плохая учительница в риторике, а такая, которая сделала хорошими ораторами многих других и даже Перикла, – Аспасия (Платон упоминает, что знаменитая речь Перикла, произнесенная им над павшими воинами в первый год Пелопоннесской войны, создавалась не без помощи Аспасии).

Она вела философские беседы с Анаксагором, рассуждала о политике с Хариносом, о гигиене с Гиппократом, об эстетике с Фидием. Государственные деятели и философы, поэты и художники, общаясь с ней, испытывали подъем духа и интеллекта. Ее утонченность, остроумие и вкус делали беседы с ней некием наслаждением. По описанию Сократа и его ученика Эхинея она отличалась сильным умом, глубокими познаниями в общественных делах, тонким политическим тактом, быстрой сообразительностью и необыкновенной верностью суждений. Платон отмечал, что он, подобно Периклу и многим другим, обязан Аспазии возбуждением в нем умственной деятельности и к тому же развитием ораторского искусства. Сократ называл ее своей наставницей, которой он стремился подражать в проницательности ума и в изяществе речи, в применении диалектики и в искусном овладении диалогом.

Когда однажды к нему обратился знакомый с просьбой подыскать ему друзей и, следовательно, отозваться о нем с лучшей стороны, Сократ ответил просителю:

– Когда-то Аспасия говорила мне, что свахи отлично способствуют устройству удачных браков, если в своих похвалах они недалеко отступают от истины; лишь только они преувеличивали или лгали, то своей ложью причиняли только несчастие, вследствие чего оба обманутых супруга начинали ненавидеть друг друга и виновницу их брака. Я разделяю с ней это убеждение и, думаю, потому, Критобул, что также не имею ничего сказать в твою похвалу, что не было бы согласно с истиной.

Дом, где царила Аспасия, был средоточием всех умственных и художественных устремлений Афин. Здесь собирались корифеи философии, науки, поэзии и архитектуры, живописи и музыки; государственные и военные деятели. Словом, здесь собиралось лучшее общество города, и попасть сюда для многих и многих было чуть ли не главной целью в жизни. Но проникали немногие, уделом же остальных были злоба и зависть, кои находили свое выражение в бесконечном потоке злословия, выплескиваемого на Аспасию и Перикла. Политика в данном случае перемешивалась с уязвленным тщеславием. И тогда, и позднее. Так, Кратин, думая уязвить Аспасию, писал:

Геру Распутство рождает ему,

наложницу с взглядом бесстыдным.

Имя Аспасия ей.

Эвполид выводит в «Домах» Перикла, который в пьесе спрашивает о своем сыне от Аспазии:

– А незаконный-то мой жив?

На это тут же отвечает Миронид:

– Да, был бы мужем он давно.

Но срам страшит его: блуднице он родня.

Комедиографы именуют ее новой Деянирой (женой Геракла, погубившей мужа), Омфалой (царицей Лидии, у которой Геракл, будучи в рабстве, выполнял женскую работу).

Но у нее уже была и иная слава: Кир II Младший, боровшийся за персидский трон со своим братом Артаксерксом и погибший в 401 г. до н. э., назвал свою самую любимую наложницу, которая раньше носила имя Мильто, Аспасией, надеясь хоть так обладать самой блестящей женщиной эпохи.

Она же по-прежнему безраздельно царила в сердце Перикла. И потихоньку начала вмешиваться в большую политику. В 442 г. между ее родным городом Милетом и Самосом возник территориальный спор. Войско милетцев было разбито, и тогда они подали жалобу в Афины, поскольку и Самос, и они признавали гегемонию Афин. Но на этот раз благоразумие изменило самосцам, и они объявили о своей независимости. По совету Аспасии Перикл настоял на военном походе на Самос.

Все считали, что Аспасия подала такой совет, так как желала помочь родному городу и показать милетцам свое могущество в Афинах. На самом же деле она – как и Перикл – поняла всю опасность прецендента отпадения города из-под гегемонии Афин. Чего, к сожалению, не поняли остальные. Зато они прекрасно запомнили, что Аспасия сопровождала мужа в этом девятимесячном походе и даже по старой дружбе захватила с собой несколько гетер, неплохо заработавших во время осады.

Эти подружки были своего рода лакмусовыми бумажками для Аспасии. Ибо, как женщина умная, она понимала, что со временем любая большая любовь обрастает жирком привычки и хотела деликатными хирургическими вмешательствами снять подобные наросты. С этой целью она начала предоставлять возможность Периклу согрешить – дабы он мог потом покаяться и лишний раз убедиться, что лучше ее, Аспасии, ему нигде не найти.

Она попросила Фидия принимать у себя почаще Перикла, когда туда приходят натурщицы. И сама начала активно приглашать в гости очаровательниц – свободных и рабынь, куртизанок и замужних матрон. И завела служанок, умеющих играть на флейте и отличающихся бойкой резвостью. Действительно, Перикл несколько раз попробовал запретного для него ранее удовольствия и еще раз решил для себя, что лучше Аспасии ему не найти. Собственно, и на связи-то эти он пошел больше из любви к своей единственной женщине, дабы погасить слухи о том, что она опаивает его любовной отравой, так что он не может больше ни на кого и смотреть. Теперь он доказал всем, что может и вернулся в ласковые объятия Аспасии, которая, думая что удался ее план, была нежнее, чем обычно, со своим Периклом.

Перикл и Аспасия в мастерской Фидия. Художник Л.-Г. Леру

Казалось, что их счастье будет длиться вечно. Но так ведь кажется всегда, нить же судьбы в руках жестоко-любопытных богов, любящих подшутить над человеком. Перикл слишком у многих в Афинах вызывал завистливую ненависть, и теперь недоброжелатели решили посчитаться со стратегом. Они начали исподволь – с обвинений не его, а его ближайшего окружения – Анаксагора, Фидия. И – Аспасии. Фидия обвинили в хищении золота при изготовлении статуи, и хотя скульптор доказал свою невиновность, он был заключен в тюрьму, где вскоре и умер. Почти одновременно с этим в собрании прошло решение о том, что люди, не верящие в богов или распространяющие учения о небесных явлениях, привлекались к суду, как государственные преступники. Это было ударом по Анаксагору, который открыто говорил, что солнце – это огненная масса, луна же – обитаемая планета. Не надеясь на благоприятное течение процесса против своего престарелого учителя, Перикл помог ему бежать из Афин. И тогда по нему ударили больше всего – Аспасия была обвинена в том же, в чем и Анаксагор, ибо на эту тему действительно много говорилось в их доме, и сводничестве – устраивании Периклу свиданий со свободными афинянками. За каждое обвинение ее могли приговорить к смерти.

Перикл предложил ей – как и Анаксагору – бежать из города, но Аспасия понимала, что, не придя на суд, она добьется лишь заочного приговора. Наверняка обвинительного, и тогда ей придется навсегда расстаться с любимым человеком. И она отказалась. Женщина не может сама по афинскому закону выступать в суде. За нее там выступал Перикл. Он произнес одну из лучших в своей жизни речей, и пораженные судьи впервые увидели в его глазах слезы, когда он говорил, насколько дорога ему эта женщина. Это настолько растрогало всех, что Аспасия была полностью оправдана.

Но враги Перикла не успокоились и начали открыто обвинять его в хищениях и финансовых злоупотреблениях во время управления им Афинским государством. Ему надлежало сдавать отчеты по этим позициям, но он не успел это сделать – началась Пелопоннесская война. Инициатором ее выступили Афины в лице Перикла, так что недоброжелатели утверждали, что война затеяна специально, дабы погасли разом все обвинения и против Аспасии, и против самого Перикла. Поговаривали, что причиной военных действий Афин против Мегар стало то, что мегарийцы хотели украсть двух куртизанок, которых Аспасия держала в своем доме. И вот милетянка рассердилась и настроила против Мегар Перикла. И подкрепляли позднее это утверждение Аристофаном:

Но раз в Мегаре пьяные молодчики

Симету, девку уличную, выкрали.

Мегарцы, распаленные обидою,

Двух девок тут украли у Аспасии.

Короче, система доказательств чересчур шатка: война назревала давно. Другое дело, что действительно вовремя. Но так казалось Аспасии и Периклу лишь первое время. Война началась в 431 году до н. э. На следующий год из-за скученности населения – естественное следствие войны – вспыхнула эпидемия сыпняка. Умерли сыновья Перикла от первой жены. Народное собрание Афин признало в воздаяние заслуг отца его сына – Перикла-младшего полноправным гражданином (до этого он был бесправным – из-за милетского происхождения Аспасии). Но отец недолго радовался – в 429 году эпидемия настигла и его.

Аспасия овдовела. Но жизнь еще не кончалась, и скоро мы видим ее наслаждающейся счастьем. С неким торговцем скотом Лизиклом. Аспасия предприняла попытку создать великого человека своими руками, считая себя к этому способной. Она не ошиблась. Не занимавший доселе никаких должностей Лизикл в начале следующего года уже был избран афинским полководцем и убит в бою в конце того же 428 года.

Несчастной женщине показалось, что она начинает приносить несчастье, и она отказалась от следующих попыток сотворения героев. Она стала жить почти затворницей, общаясь в основном с Сократом и историком Ксенофонтом. Шли годы.

Последний раз она возникает в анналах истории в 406 году. В этом году ее сын – стратег Перикл-младший в числе других стратегов командовал флотом, разбившим спартанцев при Аргинусских островах. Но начавшаяся буря помешала подобрать раненых и погибших. За это стратегов отдали под суд. Двое бежали, шестеро остальных были казнены. Включая Перикла. Суд проводило собрание в Пилксе. Все высказались за смертную казнь. Кроме двоих – Сократа и Аспасии.

Так она пережила своего сына. Больше не для чего было жить, и вскоре она тихо отошла.

Глава III. Триумвиры и диктаторы

В период добрых старых нравов семья для римлян была одной из главных ценностей человеческой жизни. Дети росли в почитании родителей, родители старались воспитать их достойными гражданами Рима. Женщина в Риме пользовалась уважением. Родственные отношения переходили и на отношения патронов и клиентов.

Дома римских граждан, даже самых знатных, не блистали роскошью. Дети знатных римлян обучались не музыке и пению, а умению управлять хозяйством и знанию законов.

Многочисленные войны расширили территорию Рима, а множество рабов подняли его хозяйство на небывалую высоту. Это не могло не сказаться на жизни римской знати.

Присоединенные к Риму греческие провинции приносят вместе с собой культуру и греческие нравы.

Римских детей начинают учить греческие педагоги – философы, ораторы, что не могло не отразиться и на римской школе, главными предметами в которой становятся риторика – умение красиво говорить – и философия. Греческий язык становится языком знати. Греческая и другие восточные кухни преобладают в домах римской знати. «Пиры Лукулла» длятся по нескольку дней. На красивые вещи и изысканную еду тратятся громадные средства.

Римская знать не удовлетворяется скромным домом, а хочет иметь и виллу на берегу моря с парками и статуями, и дома в разных римских провинциях.

Юноши увлекаются греческим театром, модной одеждой и даже косметикой. Считается, что кроме семьи нужно иметь еще и человека, удовлетворяющего иные желания. Римские браки, славящиеся своей долготой, начинают распадаться.

Римский пир. Художник Р. Бомпиани

Вожди народа подавали этому народу в подобных начинаниях недобрые примеры. Как тот же Цезарь.

Несмотря на свое патрицианское происхождение, Гай Юлий Цезарь пользовался большим авторитетом у римских плебеев. Прежде всего это объяснялось тем, что он приходился родным племянником Мария. И даже в суровые годы диктатуры Суллы, несмотря на то что родственникам проскрипированных запрещалось занимать государственные должности, он выставил свою кандидатуру на должность жреца. Узнав об этом, Сулла сделал все, чтобы Цезарь не занял этой должности. Он даже хотел отправить его к проскрипированным марианцам, но Цезарь успел скрыться.

Приближенные Суллы не понимали, какую угрозу может представлять для них Цезарь. «Вы ничего не понимаете, если не верите, что в этом мальчишке – много Мариев», – ответил Сулла…

Гай Юлий Цезарь происходил из старинного и знатного патрицианского рода Юлиев, корни которого уходили к полулегендарным царям и богам. Когда у Цезаря умерла тетка Юлия, сестра отца, много сделавшая для его воспитания и образования, то, произнося траурную речь, Цезарь так отметил ее род: «Род моей тетки Юлии восходит по матери к царям, а по отцу же – к бессмертным богам, ибо от Анка Марция происходят Марции-Рексы, имя которых носила ее мать, а от богини Венеры – род Юлиев, к которому принадлежит и наша семья». Считалось, что по мужской линии род Юлиев ведет свое происхождение от Аскания-Юла – сына троянского героя Энея, внука богини Венеры. А Анк Марций был четвертым из семи легендарных царей Рима, прославленный как мудрый властитель и храбрый воин.

Несмотря на знатность происхождения, предки Цезаря по отцу ничем особым не отличались, разве что удачными браками. Отец Цезаря за всю жизнь так ни разу не был избран консулом, и только в 92 году до н. э. стал претором. Затем он был назначен проконсулом в Азию, где руководил расселением колонистов.

Мать Цезаря, Аврелия, происходила из древнего знатного, но плебейского рода Аврелиев. Указаний точной даты рождения Цезаря у древних историков нет. Но исходя от даты смерти и сроков занимаемых им государственных должностей, датой рождения можно считать 100 или 102 год до н. э. По древнему обычаю первенец в римской семье получал имя своего отца, и мальчика нарекли Гаем Юлием Цезарем. Имя, вернее прозвание Цезарь (Кесар), было дано одному из представителей рода Юлиев, принимавшему участие во II Пунической войне и убившему в сражении слона. Карфагеняне называли слонов «цезарями», что и послужило основанием дать воину такое прозвание.

Когда отец Цезаря неожиданно скончался в Пизах, всю заботу о воспитании пятнадцатилетнего юноши взяли на себя мать и сестра отца – Юлия.

В 84 году до н. э. молодой Цезарь был избран жрецом бога Юпитера – пост, на который мог быть избран только представитель патрицианского рода. Жрец Юпитера не имел права садиться на коня, видеть войско, не мог приносить клятвы, носить перстень и отлучаться из города, дабы не прерывать жертвоприношения богу. Он мог взять в жены только представительницу патрицианского рода. Женой Гая Юлия Цезаря стала дочь Луция Корнелия Цинны – Корнелия. Консулы Цинна и Марий захватили власть в Риме. Цезарь приходился Марию племянником, так как тот был женат на сестре матери Цезаря. Марий – полное имя Гай Юлий Марий – происходил из плебейского рода, но смог достичь высокого положения в Риме и пользовался у населения города большой популярностью. Он стал «новым человеком» – так называли представителя не сенаторского сословия, который первый в своем роду добивался или достигал консульства. Предки Мария ничем не прославились на государственной службе и никогда не фигурировали на политической арене.

Гай Юлий Цезарь. Скульптурное изображение

В борьбу с Марием и Цинной вступил Сулла, подошедший к Риму с войском. В 82 году до н. э. Сулла взял город, а одержав победу, начал жестокую расправу со сторонниками Цинны и Мария. От Цезаря потребовали расторгнуть брак с Корнелией, но тот отказался. За отказ он был лишен права на отцовское наследство и под угрозой ареста вынужден был бежать из города. Но уйти ему не удалось, и он был схвачен патрулем. Свою жизнь он выкупил за двенадцать тысяч динариев, а в дальнейшем, благодаря связям матери, Аврелии, Сулла даровал помилование строптивому аристократу.

Свою политическую деятельность Цезарь начинал как сторонник демократических преобразований, чем завоевал широкую популярность среди городского плебса и ненависть сенатской олигархии.

Для проведения в жизнь намечаемых преобразований Цезарь заключил с наиболее крупными деятелями этого времени, Гнеем Помпеем и Марком Крассом, негласное соглашение о совместной борьбе с общим врагом. Соглашение, заключенное в 60 году до н. э., получило в истории название первого триумвирата. Первым успехом коалиции было избрание Цезаря консулом на 59 год до н. э.

Пользуясь своей популярностью, Цезарь, минуя сенат, провел через народное собрание ряд законов, удовлетворивших сторонников Помпея и Красса (раздел кампанских земель в интересах ветеранов Помпея, закон о снижении откупной суммы налога с провинции Азия).

В своих интересах Цезарь добился после истечения срока консульства назначения в провинцию Галлия сроком на пять лет с правом набора двух легионов.

Прибыв в Галлию, Цезарь вначале столкнулся с племенем гельветов, проживавших в западной части современной Швейцарии. Гельветы хотели переселиться в Западную Галлию и просили разрешения пройти через Нарбонскую провинцию, но получили отказ Цезаря. Попытка прорваться через римские укрепления была Цезарем отбита. Гельветы признали власть Рима и вернулись на прежние места.

Затем к Цезарю обратились дружественные племена эдуев, на которых нападали соседние племена секванов, поддержанные вождем германского племени свевов Ариовистом. Здесь Цезарь смог проявить себя как политик, сумев объединить против германцев все кельтские и галльские племена.

Несмотря на трудность борьбы с Ариовистом, войска Цезаря смогли одержать победу в современном Южном Эльзасе и отбросили германцев за Рейн. Секваны признали власть Рима. После покорения гельветов и секванов Цезарь завоевал всю Центральную Галлию.

В следующем году Цезарь двинул свои легионы на север Галлии против племен белгов. Несмотря на трудности похода через лесисто-болотистую местность и отсутствие в Северной Галлии проримского влияния, Цезарь сумел одержать победу, заставить и белгов признать власть Рима.

С такими же трудностями проходило завоевание племен, живших на океанском побережье. В 57 году до н. э. Цезарю удалось подчинить себе эти племена, но уже в следующем году они восстали, и их пришлось завоевывать вновь. Цезарю пришлось дробить свои войска на несколько групп. Ввиду того, что приморские племена имели свой флот, с помощью которого они доставляли продовольствие в осажденные римлянами крепости и эвакуировали их защитников по морю, Цезарю пришлось создать собственный флот, и только после этого покорение приморских племен было завершено.

Цезарь и Ариовист. Художник И.-Н. Гайгер

В 56 году до н. э., после завершения покорения Аквитании, под властью Рима оказалась вся Галлия от Рейна до Пиренеев. Легионы Цезаря совершили даже высадку в Британии, а в 55 году до н. э. вернулись на правый берег Рейна.

После покорения Галлии в руки Цезаря попала богатая добыча и большое количество рабов. Часть добытого в Галлии была направлена в городскую казну, а другая половина была использована Цезарем для подкупа политических деятелей в Риме – как своих сторонников, так и противников.

К этому времени триумвират стал непрочен. Помпей и Красс враждовали друг с другом и одновременно опасались усиления влияния Цезаря в Галлии. Однако распад триумвирата был невыгоден Цезарю, который нуждался в продлении своего наместничества в Галлии, поскольку его положение там было еще недостаточно прочным.

В 56 году до н. э. триумвиры встретились в городе Лукке (Северная Этрурия) и достигли понимания по всем спорным вопросам. Цезарю было продлено наместничество в галльских провинциях еще на пять лет, после чего ему было обещано консульство.

Цезарь вернулся в Галлию накануне грозных потрясений. В 54 году до н. э. там вспыхнуло восстание галльских племен (белгов, эбуронов и др.). С большим трудом Цезарю удалось с имеющимися десятью легионами усмирить восставших: жилища галлов были уничтожены, сами они или истреблены, или проданы в рабство.

Однако в 52 году до н. э. в Галлии вспыхнуло новое, более тщательно подготовленное, восстание. Все галльские племена достигли между собой договоренности о совместном выступлении. Во главе восстания встал вождь племени арвернов Верцингеториг.

В момент начала восстания Цезарь находился в Северной Италии, вдали от своих главных сил. К тому же римские войска были разбросаны по всей Галлии, что затрудняло подавление восстания. Отряды Верцингеторига быстро заняли несколько римских крепостей и прервали связь между отрядами Цезаря. Однако Цезарь сумел собрать войска в единую группу и начать борьбу с галлами. Вначале он направил свой главный удар против крепости Авирика, где находились главные силы Верцингеторига. Осада Авирика продолжалась несколько месяцев. Цезарь сумел принудить ее к сдаче лишь с помощью голода.

Однако Верцингеториг удерживал еще несколько сильных и хорошо укрепленных крепостей, в которых хранились большие запасы продовольствия. Галлы по-прежнему были готовы сражаться, и Цезарю вновь пришлось дробить свои силы.

Четыре легиона (20 тысяч) во главе с Лабиеном были посланы на север, а сам Цезарь вместе с шестью легионами (30 тысяч) двинулся к Герговии, около которой стояли галлы под командованием Верцингеторига. Несмотря на все попытки Цезаря овладеть Герговией, галлы продолжали сопротивляться, и Цезарь, понеся большие потери, отступил. Это крайне неблагоприятно повлияло на отношения остальных галльских племен к Риму, авторитет которого стал падать в их глазах.

Цезарь вновь сгруппировал свои силы и повел преследование армии Верцингеторига. Он вступил в контакты с вождями германских племен и нанял у них людей для своей конницы, которая смогла противостоять коннице галлов. Верцингеториг попытался вступить с Цезарем в сражение, но потерпел полное поражение. Вождю галлов пришлось вернуться к своей прежней тактике и начать наносить удары по римским тылам, опираясь на хорошо укрепленные крепости.

Главным центром галльского сопротивления стала Алезия, вокруг которой были возведены мощные укрепления. Вскоре после начала осады Алезии Цезарем, на помощь осажденным пришла новая галльская армия, которая в свою очередь окружила войска Цезаря. Борьба была жестокой и кровавой, но в конечном счете завершилась победой Цезаря. Падение Алезии привело к тому, что галльское войско разбежалось, а сам Верцингеториг сдался Цезарю, был доставлен им в Рим, где был казнен во время одного из его триумфов.

Опасаясь повторения восстания, Цезарь предпринял целый ряд мероприятий по умиротворению местного населения. На протяжении нескольких лет Галлия не объявлялась провинцией Рима, а галльское население считалось союзным Риму. Сбор налогов осуществлялся представителями местной знати из проримски настроенных людей. Знатные галлы получили от Цезаря земли, рабов и права римского гражданства.

Верцингеториг бросает оружие к ногам Цезаря. Художник Л. Руайе

На плодородных землях Галлии были основаны римские колонии, постепенно галльские крепости превращались в римские города.

В это время Помпей, попавший под влияние олигархов и стремившийся к единоличной власти, предпринял первые шаги, направленные против Цезаря. Он подготовил проект законопроекта, согласно которому Цезарь должен был распустить свои легионы, сложить с себя власть и предстать перед судом с отчетом о своих действиях в Галлии.

После тщательной подготовки Цезарь 10 января 49 года до н. э. перешел реку Рубикон, которая являлась административной границей между Цизальпинской Галлией и основной частью Италии. Фактически начиная гражданскую войну, Цезарь заявил в свое оправдание, что выступает в защиту попранных прав народных трибунов.

Переходя Рубикон, Цезарь учитывал общее положение, которое внешне складывалось не в его пользу. В распоряжении Цезаря было только девять легионов, но только с одним из них Цезарь перешел Рубикон, все остальные продолжали оставаться в Галлии. Помпей же обладал значительным численным превосходством, имея десять легионов в Италии, семь в Испании и много небольших отрядов, разбросанных по всей империи. Но Цезарь знал, что находящиеся в Италии легионы Помпея имели в строю лишь кадровый состав, и потому один полностью укомплектованный легион Цезаря был боеспособнее, чем два неотмобилизованных легиона Помпея. На стороне Цезаря был фактор времени и внезапности, а, кроме того, он учитывал личные качества Помпея.

Помпей, прибыв в 62 г. до н. э. с Востока в Рим, согласно закону распустил свои легионы и явился в сенат, чтобы добиться утверждения своих распоряжений на Востоке. Сенаторы были удивлены таким законопослушанием прославленного полководца.

Многие еще помнили Мария и Суллу, которые свои решения утверждали с помощью своих легионов. Поэтому Помпею было отказано в следующем консульстве, утверждения его распоряжения не получили, а закон о наделении ветеранов войны земельными участками, принятия которого Помпей пытался добиться с помощью народного трибуна Флавия, не прошел.

Оскорбленный Помпей в короткий срок добился соглашения с Крассом и Цезарем о борьбе с сенатом. Это соглашение и стало первым триумвиратом.

Все его участники остро нуждались друг в друге. За Помпеем стояли ветераны его походов, за Крассом – всадники, за Цезарем – римские плебеи.

Уже в следующем, 59 г. до н. э. коалиция добилась утверждения консулом Юлия Цезаря. За короткий срок Цезарь сумел удовлетворить всех остальных участников триумвирата.

Распоряжения Помпея на Востоке были утверждены, ветераны получили кампанские земли. Откупная сумма налога с провинции Азии на одну треть была снижена и там положение решилось в пользу Красса.

Все свои законы Цезарь проводил через народное собрание, игнорируя не только сенат, но и неугодных народных трибунов. У Цезаря были свои доверенные народные трибуны, среди которых выделялся Публий Клодий Пульхр.

После истечения срока своего консульства Цезарь добился своего назначения в провинции Цезальпинская и Нарбонская Галлия с правом набора двух легионов. Оттуда он ушел на свою знаменитую Галльскую войну.

В середине 50-х годов коалиция дала несколько трещин. Началась вражда между Крассом и Помпеем. Вместе с тем они оба опасались влияния Цезаря, о победах которого говорил весь Рим.

Дела Цезаря в Галлии еще не были окончены, и поэтому он нуждался в укреплении триумвирата.

В 56 г. до н. э. Помпей, Красс и Цезарь встретились в городе Лука (Северная Этрурия) и высказали друг другу свои пожелания. Красс мечтал о новой славе и поэтому желал назначения в Сирию, откуда он намеревался отправиться на войну в парфянами, Помпей хотел вернуться к своим легионам в Испанию, Цезарю было обещано продление полномочий наместника на пять лет, а потом и консульство. Признанное как народным собранием, так и сенатом соглашение приобрело силу закона.

В песках Парфянского царства Красс нашел свою гибель. Помпей понял, что между ним и Цезарем вспыхнет борьба за власть. И он стал искать союзников для борьбы с будущим врагом, как среди плебса, так и в сенате.

В 52 г. до н. э. Помпей впервые в истории Рима единолично получил консульство. Он наладил поставку в Рим продовольствия, понизил цены на зерно, построил каменный амфитеатр для гладиаторских боев, провел жесткий закон против подкупов при выборе магистратов. Этим он сумел умиротворить римский плебс, который издавна сочувствовал Цезарю.

Теперь оставалось привлечь на свою сторону сенат. И Помпей, забыв о том, что сам когда-то ничего не мог добиться от сената, теперь подготовил законопроект о том, чтобы Цезарь распустил свои легионы, сложил с себя империй[1] и предстал перед властями с отчетом о своих действиях в Галлии.

10 января 49 г. Цезарь вместе со своими легионами перешел речку Рубикон, являвшуюся границей между его провинцией и территорией Италии под управлением римских магистратов.

Цезарь переходит Рубикон. Художник А. Ивон

Никто не закрывал ему дорогу, войска Помпея были в Испании, италийские города, помнившие самого Гая Мария, открывали ворота перед его племянником.

Помпей, оставшись без войска, вместе с сенаторами бежал из Рима в Грецию. Цезарь вступил в Рим, и вся государственная казна оказалась в его руках.

Армия Помпея была окружена на севере Испании и сложила оружие.

Уже по возвращении в Рим Цезарь был провозглашен диктатором. Он окончательно восстановил в гражданских правах тех, кто пострадал при Сулле. Затем он снова отправился на войну с Помпеем, армия которого была более многочисленна, но менее боеспособна, чем армия Цезаря.

В битве при Фарсале в Греции силы Помпея были разбиты, и сам он отправился в Африку, пытаясь заручиться поддержкой восточных провинций. Однако население объявило о своем переходе на сторону победителя. Стремясь заручиться расположением Цезаря, египетский царь пригласил Помпея высадиться на берег. Но как только он сошел на египетскую землю, то сейчас же был предательски убит.

По возвращении в Рим Цезарь увидел, что положение здесь резко ухудшилось. Зерно регулярно не подвозилось, и цены на питание выросли, выплаты жалованья производились неполноценной монетой.

Цезарь был объявлен вечным диктатором. Еще ранее он получил пожизненные права народного трибуна и права цензора. Он довел число сенаторов до 900, пополнив сенат своими сторонниками. Все кандидаты на магистратные должности выдвигались лично Цезарем.

Цезарь уже мечтал о царской короне, но не мог возложить ее на себя, зная, как ненавистно римлянам это звание. Однако, чтобы постепенно приучить народ к этой мысли, он уже появлялся в публичных местах в пурпурной тоге римских царей. Сенат разрешил ему сидеть во время заседания в древнем куруальном кресле, и лишь попытка его ближайшего сподвижника Марка Антония возложить на голову Цезаря драгоценную повязку – диадему, в древности заменявшую корону, – была отклонена Цезарем.

Увидев, что Цезарь уже не борется с оптиматами, а, напротив, сам прибирает власть к рукам, многие его сподвижники почувствовали себя обманутыми. И сенаторы начали готовить заговор с целью убийства Цезаря. Все намечалось на «Мартовские иды» (15 марта 44 г. до н. э.), перед предстоящим отъездом Цезаря на Восток.

Во время заседания сената один из заговорщиков начал просить амнистировать его сосланного брата. Цезарь отказал. Но к просящему присоединились другие сенаторы. Внезапно они, выхватив кинжалы из-под тог, нанесли ему несколько ударов, от которых Цезарь скончался на месте.

Убийство Цезаря. Художник К.-Т. фон Пилоти

Но, однако, заговорщикам не удалось восстановить республику. Среди них вскоре началась паника, а затем и новая смута.

На другой день после убийства Цезаря один из главных заговорщиков, Марк Юлий Брут, обратился к Народному собранию с речью, объясняя убийство Цезаря. Однако он не получил поддержки населения, которое никак не сочувствовало наследникам оптиматов.

Сенат, не желавший терять наград и назначений, полученных от Цезаря, постановил считать его умершим, но заговорщиков амнистировать. Все же распоряжения, сделанные когда-то Цезарем, сохраняли полную силу.

В те же дни Марк Антоний захватил казну Цезаря, а потом на его похоронах зачитал завещание покойного, говорящее о том, что все беднейшие граждане и ветераны получают по 300 денариев, а роскошные сады за Тибром, принадлежащие Цезарю, объявляются собственностью римских граждан.

Марк Антоний был женат на Юлии из дома Цезарей. В юности примыкал к сторонникам Каталины и поэтому в 58 г. до н. э. должен был бежать из Рима в Грецию, где изучил военное искусство.

Здесь Антоний познакомился с проконсулом Габинием и вместе с ним в качестве начальника конницы отправился завоевывать Сирию. В 57–56 гг. до н. э. по поручению Габиния усмирял восстание евреев. В 54 г. до н. э. отправился в Галлию к Юлию Цезарю и сделался его деятельным помощником в продолжительной Галльской войне.

Затем принимал участие в войне Цезаря с Помпеем. Вместе с Цезарем Антоний перешел Рубикон и сражался с войсками Помпея в Верхней Италии и Иллирии. В 48 г. до н. э., когда Цезарь преследовал Помпея в Эпире и был отрезан от римских войск, Антоний набрал четыре легиона (20 тыс. воинов и 800 всадников) и отплыл из Брундизи в Нимфею, близ реки Рисы. За четыре дня Антоний проник к Диррахиуму, где соединился с войсками Цезаря, отрезав лагерь Помпея от города.

Цезарь и Антоний повели осаду Диррахиума, но, понеся два поражения, вынуждены были отступить в Фессалию, где произошла битва при Фарсале. В этом сражении Антоний командовал правым крылом войск Цезаря и сыграл одну из важных ролей в разгроме войск Помпея.

После смерти Юлия Цезаря Антоний провозгласил себя его наследником, однако встретил сопротивление в лице внука Цезаря, Октавия…

Тело Цезаря было сожжено на форуме, гений его объявлен божественным, его именем был назван месяц (июль). Однако Антоний все же упразднил звание диктатора.

В это время в Риме появился внучатый племянник Цезаря Октавий. Незадолго до своей гибели Цезарь усыновил его, дав имя Гай Юлий Цезарь Октавиан. Ему было девятнадцать лет, но он пользовался поддержкой ветеранов.

Явившись к Антонию, Октавий потребовал передачи ему захваченной казны Цезаря. Однако Антоний отказал ему в этом в самой категорической форме.

Октавий все же лично провел раздачу ветеранам денег и завоевал среди них широкую популярность.

Поняв, что его первая роль кончилась, Антоний уехал в Цезальпинскую Галлию, где находились надежные легионы. Вслед ему сенат принял постановление, объявившее Антония врагом республики.

Сенат, не имевший армии, не мог сам бороться с Антонием. Но Октавий предложил ему свою помощь под условием, что сам он будет объявлен претором, стоявшим над обеими консулами.

В сражении, происшедшем вблизи Мутины, войска Антония были разбиты, но оба консула погибли. Армию возглавил Октавий, который обратился к сенату с предложением назначить его консулом.

Сенат, решив, что дальнейших угроз от Антония больше не существует, начал примиренческую политику по отношению к убийцам Цезаря. Главные из них – Брут и Кассий – даже получили наместничества в Македонии и Сирии. Октавий не получил ничего.

Тогда Октавий двинул свои войска на армию сената и разгромил ее. В то же время он завел переговоры с Антонием и Эмилием Лепидом о союзе. Народное собрание под давлением легионеров Октавиана приняло решение о втором триумвирате – Антония, Октавиана и Лепида.

Триумвирату были предоставлены чрезвычайные полномочия. Главная цель триумвирата была объявлена – месть убийцам Цезаря. Триумвиры объявили о начале новых проскрипций. Во время их было убито множество сенаторов и всадников. Таким образом, триумвиры пополнили свою опустевшую казну, которую они могли использовать для борьбы со сторонниками республики.

Соединив свои силы в 19 легионов, Брут и Кассий хотели из Северной Греции пробиться в Италию. Однако около городка Филиппы их встретила армия Антония и Октавиана. Республиканская армия была разбита, Брут и Кассий покончили с собой.

Триумвиры произвели новый раздел провинций. Антоний взял себе провинции Восточного Средиземноморья, Октавиан – обе Галлии, Иллирию и Испанию. Лепид получил Африку. Италия находилась под общим управлением, но поскольку Антоний был все время на Востоке, а Лепид – в Африке, она все более оказывалась под присмотром Октавиана.

Антоний уехал к себе на Восток и там собрал у себя всех восточных царей. Поскольку денежные дела его были не так хороши, он решил потребовать у подвластных ему правителей денежной контрибуции за их участие в минувшей войне на стороне Кассия и Брута. Вместе с другими правителями к Антонию приехала и египетская царица Клеопатра. По ее приглашению Антоний уехал с ней в Александрию и там пробыл всю зиму 42/41 г. до н. э. Он вообразил, что в союзе с богатейшей державой – Египтом – он сможет восстановить державу Александра Македонского и над самим Римом.

Прибытие Марка Антония в Эфес. Художник Ш.-Ж. Натуар

Однако первый же поход Антония против Парфянского царства не увенчался успехом. Антоний понес страшное поражение и вернулся обратно. Однако он продолжал оставаться на Востоке и однажды заявил о своем браке с Клеопатрой. В качестве свадебного подарка он преподнес ей и ее детям отдельные части восточных провинций Рима. Вскоре начали чеканиться монеты с изображением Антония и Клеопатры.

Этим не замедлил воспользоваться Октавиан. В 32 г. до н. э., окружив сенат своими воинами, Октавиан потребовал вынесения решения против Антония. Сенат объявил войну Клеопатре за присвоение ею римских провинций, а Антоний был объявлен врагом республики.

В стане Антония началась борьба между римским окружением Антония и приближенными Клеопатры. После неоднократных конфликтов римские военачальники стали перебегать в лагерь Октавиана.

2 сентября 31 г. у мыса Акции произошло сражение между флотами Антония и Октавиана. В разгар сражения Клеопатра неожиданно отдала приказ своим кораблям выйти из боя и идти в Египет. Антоний попытался вернуть египетский флот, но Клеопатра и его увлекла за собой.

Узнав о бегстве Антония, его армия и флот сдались Октавиану, войска которого заняли Грецию и часть Малой Азии. В следующем году, пройдя без сопротивления Сирию и Палестину, войска Октавиана подошли к границам Египта.

Антоний покончил жизнь самоубийством, бросившись на меч. Клеопатра дала себя ужалить змее.

Египет был объявлен римской провинцией. А Гай Юлий Цезарь Октавий стал единственным (Лепид еще ранее отошел от дел) правителем всей Римской державы…

Возвращаясь к злому гению двух триумвиров Рима, разговор лучше всего начать с А.С. Пушкина. Вспомним его «Египетские ночи», описывающие забавы Клеопатры:

Чертог сиял. Гремели хором

Певцы при звуке флейт и лир.

Царица голосом и взором

Свой пышный оживляла пир;

Сердца неслись к ее престолу,

Но вдруг над чашей золотой

Она задумалась и долу

Поникла дивною главой…

И пышный пир как будто дремлет,

Безмолвны гости. Хор молчит.

Но вновь она чело подъемлет

И с видом ясным говорит:

В моей любви для вас блаженство?

Блаженство можно вам купить…

Внемлите ж мне: могу равенство

Меж вами я восстановить.

Кто к торгу страстному приступит?

Свою любовь я продаю;

Скажите: кто меж вами купит

Ценою жизни ночь мою? —

– Клянусь… – о матерь наслаждений,

Тебе неслыханно служу,

На ложе страстных искушений

Простой наемницей всхожу.

Внемли же, мощная Киприда,

И вы, подземные цари,

О боги грозного Аида,

Клянусь – до утренней зари

Моих властителей желанья

Я сладострастно утолю

И всеми тайнами лобзанья

И дивной негой утолю.

Но только утренней порфирой

Аврора вечная блеснет,

Клянусь – под смертною секирой

Глава счастливцев отпадет.

И тут же сухая, почти фактографическая справка – обоснование этих стихов, вкладываемая Пушкиным в уста своего персонажа: «Я имел в виду показания Аврелия Виктора, который пишет, будто бы Клеопатра назначила смерть ценою своей любви и что нашлись обожатели, которых таковое условие не испугало и не отвратило…»

Такой вошла египетская царица Клеопатра в историю. Такой она и была. Немного парадоксально, хотя и вполне объяснимо другое – наша, всем известная, вот эта вот самая Клеопатра в общеисторическом контексте как бы единственная, хотя при ее жизни ее именовали «Клеопатра VII Филопетра». То есть из семи Клеопатр в нашей обычной памяти нашелся уголок лишь для этой Клеопатры, которая украшением семейства отнюдь считаться не может. Впрочем, ничего удивительного – человечество запоминает людей ярких, прославившихся либо выдающимися добродетелями, либо вопиющими грехами. Как было сказано в Библии, изрыгну я тебя не за то, что ты горяч или холоден, но за то, что ты тепел. История кичливо не замечает золотую середину, которой она сама держится, и тщеславно клюет на аномалии. Вспомним Герострата, который все мудро рассчитал. И, несмотря на все призывы забыть его, мы все помним и помним человека, совершившего патологическое преступление, но у нас из памяти начисто вылетели имена его судей.

Так и с Клеопатрой. Ее имя ныне известно всем. Хотя, естественно, уж она-то не думала, как попасть в историю. Ее подобные мелочи не интересовали. Она просто жила как хотела, жила в свое удовольствие.

О, божественная Клеопатра! Хотя, если посмотреть на дошедший до нынешних времен ее скульптурный облик (изображая который ей еще и льстили!), этого сразу и не понять. И все же – божественная. Ибо такой огонь горел в ее душе, такие страсти клокотали в ее всем желанной груди, что поневоле признаешь – божественная.

Божественная в своем стремлении к власти, удовольствиям, жизни, в своем презрении ко всем, кто ее окружал – от тех, перед кем она была вынуждена это свое презрение скрывать, и до великого большинства, которому она его с наслаждением демонстрировала. Божественная в своем изысканном коварстве, возведенном почти в абсолют, в стиль и метод жизни. Коварстве зачастую не как средстве, но как цели и стимуле более многоцветного бытия. Недаром один из главных героев ее бурных романов, Марк Антоний, будет звать ее «змейкой нильской», и недаром она умрет от укуса именно нильской змеи, в которой вероятнее всего почувствует близкое ей по духу, по коварству, по великолепному пренебрежению чужой судьбой существо, убивающее с гарантией. Генетическая связь, идущая от прародительницы Евы и соблазнившего ее (по некоторым апокрифам – в буквальном смысле!) Змея.

Клеопатра. Художник В.А. Котарбинский

Сластолюбивый манипулятор, коварная по природе, воспитанию и семейной привычке, Клеопатра всю жизнь относилась к окружающим ее людям, как к орудиям, инструментам, достойным лишь способствовать ее благополучию. И не вина тех, кто, попав в орбиту ее коварства, сумел лишь слабо трепыхаться в мощном дыхании ее страстей, но лишь счастливая мука. Мука, сладкая мука службы и потакания бесчувственной к земным слабостям богини, холодно взирающей на людские слабости.

Вот она – подлинная божественность Клеопатры. Ибо коварством своим она опутывала окружающий мир до последнего своего вздоха. И в ее сетях сладко постанывали и люди обычные, не вписавшие себя в анналы истории, и те великие из великих, биографии которых – не в последнюю очередь применительно к Клеопатре! – мы изучаем уже множество веков. Речь, разумеется, идет о Юлии Цезаре и Марке Антонии. О личностях, которым современная цивилизация обязана довольно многим. О людях титанических деяний, последствия которых сказывались на многих континентах и на протяжении веков, о них, кто покорно и с радостью подчинялся божественному коварству непредсказуемой Клеопатры.

Род ее, род эллинистических царей Египта, восходит к Птолемею I Сотяру (Спасителю) – одному из ближайших сподвижников Александра Македонского, его диадоху, одному из тех, кто поделил промеж себя великую империю Александра. Птолемей, покоренный и очарованный Египтом уже давно, попросил при разделе только его. Друзья удовлетворили его просьбу, и он отбыл в свое новое царство, увозя с собой набальзамированный гроб с телом Александра, который и поныне ищут близ основанной им когда-то Александрии. Здесь Птолемей и зажил, здесь и основал знаменитую Александрийскую библиотеку и столь же знаменитый музеум, здесь был построен не менее знаменитый Александрийский маяк, имевший горделивую надпись – «Богам-спасителям, во славу мореплавателям!».

Уже ближайший его преемник Птолемей Ш подорвал в глазах всей античной Ойкумены реноме рода Птолемеев: он женился на собственной сестре Арсиное, которая была еще и на восемь лет старше брата. Но шокировав эллинов, он пролил бальзам одновременно на души египтян, ибо поступил согласно обычаю, освященному веками, согласно которому фараон женился на собственной сестре, дабы божественная сущность царствующего дома не перемешивалась с низкой субстанцией обычной породы подданных (в этом случае можно также вспомнить и обычаи инков). С тех пор подобные браки у Птолемеев стали правилом. И хотя и говорят, что союз между ближайшими родственниками ведет к вырождению, наша Клеопатра счастливо это опровергла.

И вообще, в этом роду все Клеопатры отличались завидной активностью. Клеопатра I одиннадцатилетней девочкой, по происхождению сирийкой, была выдана за Птолемея V. Она родила ему дочь – Клеопатру II и сыновей – Птолемеев VI и VIII. Наскучив мужем, она отравила его и стала регентшей при находящемся еще в нежном возрасте Птолемее VI. Когда он вырос, то женился на Клеопатре П, но вскоре умер. Ему наследовал Птолемей VII, почти тотчас же убитый, по наущению Клеопатры П, ибо она решила путем брака с Птолемеем VIII вернуться на престол.

Но ее новый муж тоже был не промах, и поэтому спустя некоторое время он женился вдобавок и на дочери Клеопатры II Клеопатре Ш. Следующий Птолемей, IХ, поочередно женился на своих сестрах – Клеопатре IV и V… Так все это и тянулось, пока не дошло до времени Цезаря: Птолемей ХII Теос Филопатор Филадельер Неос Дионисий Авлет. Уже слегка подвержен вырождению, недалек, жесток, любит играть на флейте, ненавидим всеми. Его сын – Птолемей ХIII – наследовавший все слабости отца, субтильный и безвольный, согласно традиций взял за себя свою сестру. Ему двенадцать лет. Ей – семнадцать. Она красива, талантлива, извращена. Ее зовут Клеопатра VII Филопетра.

Она полна сил и намерена все без остатка их потратить на наслаждения, кои дают власть и удовольствия.

Ее отец Птолемей Авлет (Флейтист) был незаконным сыном Птолемея VIII, прозванного Латиром (от греческого lathyros – горох, т. е. «царь-горох»). Он вступил на престол по низвержении Птолемея – Александра II в 65 году до н. э. Через семь лет своего царствования, во время которого он совершенствовал свое умение игры на любимом инструменте, он настолько распустил хозяйничавших в принципе и до него в стране римских ростовщиков, что одному из них передал даже главный финансовый пост диойкета.

Александрийцы, жители одного из самых, пожалуй, космополитических городов Древнего мира, на этот раз быстро сплотились на почве общей ненависти к беспардонным римлянам, имеющим право грабить их отныне по закону. Александрия, жившая прежде всего посредничеством, не желала мириться с тотальной конкуренцией чужаков.

Флейтист был изгнан, и на престол взошла его дочь Береника, разделившая его тяготы, славу и власть со своим мужем – полководцем Архелаем. Низвергнутый царь бежал в Сирию под защиту римских легионов, здраво рассудив, что если римляне были причиной его изгнания, то пусть теперь будут причиной его возвращения к родному кормилу. Римляне, однако, думали иначе. Прошло долгих четыре года, прежде чем легионы, под водительством консула Габиния, вторглись в Египет. Подобная решительность объяснялась – после стольких лет промедления – довольно просто: экс-монарх обещал римскому полководцу десять тысяч талантов золота. Сумма опьянила Габиния, но большая часть начальников римлян, сохранив трезвый рассудок, выступала против сего предприятия. Чашу весов в пользу Птолемея сумел склонить молодой военачальник, правая рука консула – начальник конницы Марк Аврелий, будущий ближайший подвижник и любимец Цезаря. Честолюбивый полководец, к этому времени не достигший еще и тридцати лет, Антоний жаждал подвигов. Хотя не исключено, что он жаждал и еще нечто, более материальное, и судя по обещаниям Птолемея Габинию, египетский царь излишней наивностью не отличался.

Короче говоря, Антоний пылкой речью склонил колеблющихся к походу. В нем Марк Антоний отличился как опытный военачальник и смелый воин, что признавалось всеми с восторгом. Не меньшим восторгом у римлян – чего не скажешь о Птолемее – пользовалось и его великодушие. Так, взяв Пелусий, большой караульный город, фактический ключ к Египту, он воспрепятствовал намерениям египетского царя, прибывшего вслед за ним, перебить всех его защитников. Не понравилось Птолемею и его отношение к Архелаю. Будучи дружен с ним ранее, Марк Антоний позаботился, когда его друг-противник погиб на поле брани, отыскать тело и похоронил его с царскими почестями. Это вызвало у александрийцев громкую молву. Так в ореоле военной славы, прославляемый за свое великодушие, Антоний с авангардными частями Габиния вступил в Александрию. Здесь и произошла его первая встреча с Клеопатрой, которой пока не суждено было иметь продолжение, ибо полководец был опьянен победами, а Клеопатру, как и всю ее семью, в этот момент волновало совсем иное: ее отец, вновь вступив на престол, приказал казнить непокорную дочь Беренику, и, как его ни умоляли, настоял на своем. Таким образом, Клеопатра осталась старшей в семье и должна была по смерти отца вместе со старшим братом – старшим из двух, но младшим по отношению к ней – царствовать на престоле Верхнего и Нижнего Египта.

И действительно, время этому пришло через три года – в июле 51 года до н. э. Птолемей Авлет умер, завещав трон сыну Птолемею ХIII и дочери Клеопатре VII, сделав гарантом исполнения своей воли о престолонаследии Рим в лице одного из членов первого триумвирата, Помпея Великого. Частично это было сделано для блага детей, частично из-за того, что усилившийся Рим триумвиров нельзя уже было игнорировать (ибо та земля, на которую вступала сандалия римского легионера, уже недолго в то время попадала в сферу влияния Рима), частично потому, что десять тысяч талантов так и не были выплачены и продолжали висеть на царе, который этим самым своим ходом с завещанием объявлял Риму, что его дети признают его долги. Хотя Рим уже неоднократно выражал недоумение по поводу того, что египетский царь не может выплатить такой безделки, безделки для Египта, ибо ежегодно казна царства пополнялась двенадцатью с половиной тысячью талантами. Однако Птолемей ХII умудрялся все эти богатства как-то очень быстро и незаметно тратить, так что деньги у него не залеживались.

Подобное наследство – усиливающаяся гегемония Рима и огромные долги при пустой казне – он и оставил своим детям в наследство. Дети были различны по своему характеру, уму и склонностям, не говоря уже о возрасте, соответственно по-разному они и относились к перспективе управлять державой в подобной непростой ситуации.

Собственно, отнеслась одна Клеопатра, ибо ее брат – тринадцатилетний мальчик, начинающий входить в подростковый возраст и отличавшийся от своих сверстников разве что более заторможенным развитием, а отнюдь не увлеченностью политикой – подобными мелочами вообще не интересовался, твердо зная, что всеми скучными делами прекрасно, дабы избавить его самого от них, занимается его воспитатель евнух Потин.

Вот Клеопатра – иное дело. Плутарх так описывал последнюю царицу Египта: «Красота этой женщины была не тою, что зовется несравненною и поражает с первого взгляда, зато обращение ее отличалось неотразимою прелестью, и потому ее облик, сочетавшийся с редкою убедительностью речей, с огромным обаянием, сквозившим в каждом слове, в каждом движении, накрепко врезался в душу. Самые звуки ее голоса ласкали и радовали слух, а язык был точно многострунный инструмент, легко настраивающийся на любой лад – на любое наречие, так что лишь с очень немногими варварами она говорила через переводчика, а чаще всего сама беседовала с чужеземцами – эфиопами, троглодитами (по-видимому, тут имеется в виду какое-то нубийское племя, жившее в пещерах на западном берегу Красного моря. – Примеч. авт.), евреями, арабами, сирийцами, мидийцами, парфянами… Говорили, что она изучила и многие иные языки, тогда как цари, правившие до нее, не знали даже египетского, а некоторые забыли и македонский».

Она воспитывалась по собственному усмотрению, ибо годы, когда происходит становление личности, выпали на время правления ее сестры, которой не было охоты, да и времени, вмешиваться в процесс воспитания девочки, которой, как поначалу казалось, никогда и мечтать будет нельзя о троне (не забудем, что, кроме Береники, у Клеопатры была еще одна старшая сестра – ее тезка, умершая в 55 году). Так что собственная любознательность заставила Клеопатру выучить массу языков, дабы читать на них и слушать разговоры умных людей, постигая суть вещей, событий и самих этих людей. Любознательность толкнула ее на постижение человеческой личности, ее сильных и слабых сторон, а безмерное честолюбие, жестокие толчки которого она постоянно ощущала под сердцем, привели ее к мысли о необходимости использовать вновь приобретенное знание себе на пользу.

Государство, у руководства которого стоят люди, облеченные военной властью, и которое находится на грани войны с сильным и безжалостным противником, как было это с Египтом в годы правления Береники, всегда привлекает под свои воинские знамена цвет нации. Самые блестящие из этих мужественных молодых людей по случаю случайного мира дерзали искать личностей у трона, где их выискивал холодный, загадочный, чувственный взгляд молодой остроумной царевны. Ребенка, становящегося желанной и притягивающей все сердца девушкой. И были при дворе такие, что будь они менее скромными, то могли бы похвастаться, что их любовное томление молодая повелительница не оставила безответным. Это мало кем замечалось, но воспитатель старшего царского сына и брата царицы Потин обостренным чутьем евнуха видел все это. Как видел и то, что у царевны быстро прошла пора безудержных увлечений раскрепощенной и только что созревшей юности, и что она расчетливо, почти с мужской логикой выбирает себе таких друзей, которые через несколько лет поведут за собой египетские войска.

И теперь, став царицей, она решила весь свой ум, все свои иные таланты, осененные царской диадемой, поставить на службу собственному честолюбию. История Египта знала великих цариц, вершивших дела от лица безвольных мужей. Или вообще без них. Почему она не может повторить то, что уже хорошо получалось у других, в прошлом? В этих планах молодой царицы ее мужу отводилось совсем мало места, Потину не отводилось вовсе.

Умный евнух, мечтавший в течение, как ему хотелось верить, долгого царствования своего воспитанника, находившегося под его безграничным влиянием, всецело управлять Египтом, прекрасно понимал, что на пути его планов всегда будет стоять Клеопатра.

Встреча Антония и Клеопатры. Художник Л. Альма-Тадема

Поэтому он решил избавиться от нее, для чего ему требовалось собрать достаточное количество сторонников при дворе. Он начал сколачивать под себя придворную партию, обещая своим новым приверженцам участие в управлении Египтом, когда он, Потин, будет безраздельным господином покорного Птолемея.

Клеопатра же в противовес Потину решила действовать иначе. Уже в то время осознавая, что долгая кулуарная возня ей утомительна, не говоря о том, что еще и ненадежна, а великие дела делаются одним-двумя ошеломляющими неприятеля ударами, она решила пойти по стопам своего батюшки и опереться в борьбе за власть на мощь римских легионов.

Для реализации этого плана она решила воспользоваться влиянием сына Помпея – Гнея. Сын триумвира был уже также известен войскам, а будучи молодым человеком, он, как совершенно справедливо рассуждала Клеопатра, вряд ли сможет устоять перед ее чарами. Впрочем, она, скромно, но справедливо оценивая их силу, была уверена, что ни молодой, ни старый не сможет перед ними устоять. Справедливость этого мнения она докажет в дальнейшем.

Пока же она убедилась в безошибочности своих выкладок относительно Помпея-младшего. В 49 году до н. э., приехав в Александрию, Гней стал счастливым любовником Клеопатры, пообещав ей в восторге от этого поддержку римских легионов, которые он был готов лично привести в Египет, дабы бросить к ногам его божественной возлюбленной всю эту страну.

Однако на этот раз Клеопатре не повезло. Правильно построив линию поведения с точки зрения тактики, она по молодости и юношескому еще частично неразумению забыла о стратегии, за что и поплатилась. Ибо, если Помпей-младший и был готов выполнить свое обещание, данное подруге, то его отцу уже было не до обещаний сына – его борьба с Цезарем вступила в решающую, трагическую для Помпея фазу.

Клеопатра же и не думала, что борьба, как ей казалось, бесконечно далекая от нее, римских триумвираторов может так болезненно ударить по ней. Ведь она не только лишилась военной поддержки Рима, но и предусмотрительно – и весьма тайно – удалила собственно египетскую армию из Александрии (дабы объединить свои силы с римскими и одним махом подавить любую оппозицию). В этом, т. е. в удалении войска, ей активно и еще более тайно помогал Потин, обладавший хорошим чутьем на внешнеполитические хитросплетения и неплохой службой информации.

И в это же время по Александрии шли слухи о возможном вторжении в страну римлян. По приказу Клеопатры для устрашения ее противников слухи сии распускались ее клевретами. Но опять-таки им в этом деле помогали люди Потина, который в данной ситуации, надо признаться, обыграл Клеопатру по всем статьям.

Поэтому единственное, что достигла Клеопатра в результате своих интриг, было лишь то, что под водительством Потина консолидировалась наконец устрашенная слухами придворная партия, которая, воспользовавшись малочисленностью оставшегося столичного гарнизона, произвела тихий государственный переворот. Переворот этот затронул лишь царицу и ее приверженцев.

Клеопатра вместе с несколькими приближенными успела убежать из города. Судьба прочих ее сторонников была трагичнее. Царица бежала в Сирию, где недалеко от границы находилась ее армия. Теперь ей было труднее, чем раньше, говорить с военачальниками, ибо обещанные ей римляне, естественно, не подошли, но все же, пустив в ход все свое обаяние, напомнив многим прошлое, а некоторым, самым забывчивым, дав возможность обновить приятные минуты минувшего, она вновь подчинила их себе.

Подчинила в таком незначительном дельце, как вооруженное выступление против законного монарха. Этим людям было ясно, что отныне их жизнь и благополучие зависят лишь от победы. Поражение равнозначно смерти. И еще они зависят от этой яркой, обжигающей женщины, ибо идут в бой они ее именем, веря, что в дальнейшем она не предаст их каждого по одиночке, как они не выдали ее сейчас.

Войско Клеопатры приближалось к Пелузию, а навстречу ему двигалась армия, набранная Потином, которую он вручил своему владыке Птолемею ХIII, поручив его в свою очередь оставшимся преданным ему военачальникам.

Но не успела произойти малая египетская война, как грянула знаменитая Фарсальская битва (48 год до н. э.), которая поставила точку в давнем споре, кто будет управлять Римом и миром: Гней Помпей-старший или Цезарь. Как известно, победную точку здесь начертал Гай Юлий Цезарь.

Спасаясь от преследования легионов Цезаря, Помпей непредусмотрительно решил искать спасения в Египте. Казалось бы, чего ему опасаться: друг и душеприказчик прежнего царя, покровитель нынешнего, притязания Клеопатры он не поддержал – так что он чувствовал себя комфортно, когда думал, что едет в Египет к друзьям и союзникам.

Но здесь решили иначе. Вновь Потин проявил свои недюженные дипломатические способности и просчитал, что Помпей – это уже вышедшая в тираж фигура. Цезарь же по всем законам обыденной политики должен быть благодарен людям, которые раз и навсегда избавят его от долголетнего конкурента, дав возможность самому не замарать рук.

Так что был отдан тайный приказ, и не успел Помпей сойти на берег, как был заколот. Его голову Потин забальзамировал и с приятной улыбкой преподнес прибывшему вскорости в Александрию Цезарю. Но тут же улыбка у евнуха заледенела и поползла – Цезарь с ужасом и омерзением отвернулся от зловещего дара. Первая черная кошка пробежала между этими людьми. Вскоре ей было суждено достигнуть весьма приличных размеров.

Цезарю преподносят голову Помпея. Художник Дж.-Б. Тьеполло

Цезарь, всегда хорошо помнивший все, что могло быть им обращено в свою пользу (это касается дел внутренних) или пользу Рима (что касается дел внешних), вспомнил о долге Птолемея ХII и о том, что сей монарх наказал Риму быть гарантом его воли в вопросах престолонаследия. Поэтому он потребовал долг и предложил себя в качестве третейского судьи в споре Клеопатры и ее царственного супруга. Потин отверг и то и другое, говоря, что по первому пункту ему, собственно, и сказать-то нечего – денег нет. Причем намекал, что долг выплачен сполна. Головой Помпея. Что же до второго вопроса – то в этом мы, мол, разберемся сами.

Тогда Цезарь, искренне изумленный подобным нахальством, просто перестал вслушиваться в аргументы Потина и вместо предложений начал отдавать приказы. Он велел обоим царственным противникам распустить свои армии и явиться для мирного решения вопроса в Александрию на его суд. В противном случае обещая, что египтяне получат настоящий урок взаимоотношения с победителями полумира.

Потин внешне смутился, но решил немного откорректировать указание Цезаря. Каждой из противодействующих сторон он передал лишь половину приказа римлянина. Поэтому Птолемей, сохранив армию, направился на свидание с Цезарем, а его сестра, распустив армию, осталась на месте, ибо Потин, опасаясь, что Клеопатра при личном свидании сможет убедить пятидесятилетнего с лишним Цезаря в чем угодно, приказа приехать ей не передал. Одновременно он, подзуживая Цезаря, постоянно напоминая тому, что вот-де Клеопатра какова – приказы самого Цезаря ей не указ!

Однако Цезарь, не менее Потина наигравшийся в политические игры, понимал, что Клеопатра не так глупа, как ее хочет выставить евнух. Ведь если бы она хотела бороться или опасалась его – зачем ей тогда распускать свое войско? Поэтому он по своим каналам направил тайное предписание Клеопатре явиться в Александрию. Получив его, царица поняла, какую шутку с ней сыграл неугомонный Потин, равно как и то, что евнух примет все меры, дабы не допустить ее к Цезарю. Ибо в этом случае на ее стороне будут не только ее чары, но и информация о фактически прямом саботаже Потина. Но тем не менее ехать было необходимо. Это было ясно. Оставалось уяснить – как?

Если бы она поехала сухим путем, то там ее ждали передовые части армии Птолемея. Если же следовать морем, то ее царская трирема может стать легкой добычей кораблей брата, держащихся невдалеке от порта. Если же все-таки она прибудет в Александрию, то там ее легко может подстеречь смертельная ярость черни, которую такому умелому человеку, как Потин, ничего не стоит довести до точки кипения. Ее бесило, что она не может найти выхода из этой ситуации, а в этот момент ее брат и муж, окруженный клевретами, вовсю обливает ее грязью.

Наконец, после тягостных раздумий она поняла, что надежды въехать в Александрию в обличье царицы нет. Царице путь закрыт, но кто обратит внимание на беглянку-простолюдинку, тайком пробирающуюся в город? Итак, решено – она въедет в Александрию, в город, столько раз рукоплескавший пышности ее царских выездов, тайно.

Она взяла в провожатые лишь одного человека, которому можно было доверять и который, она знала, достаточно умен, осторожен и храбр, дабы не спасовать в нужную минуту. Им был сицилиец Апполлодор. Вместе с ним на палубной барке она проплыла мимо постов Птолемея и ночью достигла Александрии. Здесь они причалили перед одними из малых дворцовых ворот. Клеопатра завернулась в один из больших мешков из грубой, пестро раскрашенной ткани, что служили путешественникам матрасами и одеялами. Сицилиец ремнем связал мешок, водрузил его к себе на плечи и двинулся прямо в комнаты, где располагался Цезарь.

Клеопатра рассчитала все верно, и даже свою слабость сумела обратить в силу – римлянин был очарован не только самой царицей, но и оригинальностью ее появления. Сам человек свободного взгляда на мир, не любитель этикетов, он не мог не оценить смелость молодой царицы Египта, наследственной, в отличие от него, царицы, весело расправляющейся со всеми условностями.

Кроме того, тридцать с лишним лет разницы, неверный трепетный свет пламени в сумерках комнаты и голос Клеопатры. Она не только говорила на латыне, которую Цезарь отчаялся здесь услышать от женщины, она говорила так, что сразу невольно вспоминались Сирены, искушавшие Одиссея.

Все попадали под магию голоса Клеопатры, голоса мелодичного, очаровательного и бесконечно вкрадчивого. В принципе Цезарь, любивший все необычное, за один лишь мешок сицилийца и голос Клеопатры мог на многое пойти. Но Клеопатра не хотела многого. Она хотела всего. Зная сладострастие Цезаря, она решила поразить его и любовным искусством, обучаемым в древних храмах. Римлянин, одной ногой еще стоящий в патриархальных временах республики, горячо откликнулся и на этот талант царицы.

Свидание затянулось до утра, до того момента, когда Цезарь вызвал Птолемея и сообщил ему, что тот должен помириться с сестрой и разделить с ней власть. Египетский царь, возмущенный до глубины души коварством жены и непостоянством Цезаря, бросил к ногам римлянина диадему и выбежал из дворца с криком:

– Измена, измена, к оружию!

Семя упало на благодатную почву – Потин уже давно, почти с самого прихода римлян, готовил против них возмущение народа, ибо понял натуру Цезаря, с которым ему и его партии ни в чем не сойтись. Так, он приказывал кормить римских солдат лишь черствым хлебом, говоря, что и это хорошо, ибо они едят здесь чужое. Легионерам выдавали лишь глиняную и деревянную посуду с уверением, что всю золотую и серебряную Цезарь-де отобрал за долги. Тысячеустая молва разносила эти и другие шутки по всему городу, так что на крик царя горожане отреагировали сразу. Кроме того, надо учесть и реквизиции Цезаря, и заносчивость его ветеранов.

Клеопатра и Цезарь. Художник Ж.-Л. Жером

Толпа гудела угрожающе, но тут вышел вперед Цезарь и пообещал александрийцам сделать все, что они хотят. Скоро в многолюдном собрании он провозгласил Птолемея ХIII и Клеопатру правителями Египта, а их брату и сестре – Птолемею и Арсиное – отдал Кипр, который Египет давно утратил. Это примирило горожан с Цезарем, и было решено устроить пир. Во время пира раб Цезаря услышал, что Потин и Ахилл, главный египетский военачальник, правая рука евнуха при убийстве Помпея, замышляет заговор против римлян.

Цезарь, узнав об этом, приказал окружить залу. Вспыхнул скоротечный бой, в котором часть египтян вместе с Потином были убиты, другая же часть, предводительствуемая Ахиллом, сумела вырваться. Вскоре из дворца бежала Арсиноя. Армия, возмущенная сожительством Клеопатры с римлянином и слабостью Птолемея, вместе с народом выбрала ее царицей. Началась Александрийская война.

В ходе ее сгорела знаменитая Александрийская библиотека – Цезарь приказал сжечь свои корабли, а огонь перекинулся в город. Римляне отбили все атаки многочисленного противника, дождались подкрепления и в решительном сражении разбили египтян.

Птолемей, которого Цезарь отпустил, надеясь этим утихомирить страсти, погиб в этом бою – при отступлении утонул в Ниле. Египет был покорен Цезарем и брошен им к ногам Клеопатры.

Произошло то, что царица надеялась получить от Помпея-младшего. Ну что же: не один римлянин, так другой. Главное – чтобы он был хорошим воином и влюбчивым любовником. А молодой ли, старый ли – кто знает, что лучше?

Цезарь сдержал свои обещания, которые он нашептывал Клеопатре в перерывах между любовью, и, слушая которые, она была готова превзойти самое себя. Он мог бы сделать Египет римской провинцией, и никто не осмелился сказать хотя бы слово. Но вместо этого он преподнес страну Клеопатре, которую он попросил в угоду ее же обычаям выйти замуж за младшего брата царицы – Птолемея ХIV, который был на два года младше предыдущего мужа Клеопатры. Так что негодовавшие доселе на свою царицу египтяне, по сути, должны были ее боготворить. Ибо она сознательно пожертвовала собой, дабы сохранить своей родине независимость. И странно, что до сих пор ни один историк не поставил ей это в заслугу.

Война продолжалась восемь месяцев, в течение которых Цезарь все свое время проводил с Клеопатрой, оставляя ее лишь на время битв. Теперь дела властно требовали его присутствия в Риме и еще в ряде мест, он же все никак не решался прервать свой медовый месяц. Он уже понял, что его возлюбленная была из той редкой породы женщин, что способны пускать на распыл государства, понимал, что промедление для него смерти подобно. И все же медлил. Он уже совсем было решился совершить с Клеопатрой увеселительную прогулку по Нилу на корабле, но тут пришли такие грозные вести с Востока, а легионеры так вызывающе ворчали, что Цезарь, наконец, опомнился.

Последовало быстрое прощание и его отъезд. Но верный своей любви он оставил египетской царице, царице дружественного, независимого государства для ее защиты от собственного народа два своих отборных легиона. Под сенью их значков Клеопатра могла отныне вкушать спокойно столь долго алкаемую ею власть.

Спустя несколько месяцев после отъезда Цезаря Клеопатра родила ему сына, назвав его Птолемеем-Цезарионом. Спустя год, по окончании армянского похода, Цезарь, собираясь вступать в Рим, пригласил туда и Клеопатру. Здесь, в Риме, окруженная многочисленной свитой, она увидела среди проводимых по улице за колесницей триумфатора Цезаря пленников свою сестру Арсиною. Та впилась глазами в лицо своей могущественной старшей сестры, умоляя ее. Клеопатра холодно-лукаво улыбнулась и тягуче-лениво отвела взгляд, еще успев краем глаза отметить, как мгновенно посерело, подурнело и постарело лицо той, кто осмелилась бунтовать против нее. Каждому – свое. Этот римский девиз, чеканно произносимый по-латыни, Клеопатре запомнился с первых встреч с Цезарем.

Здесь, в его городе, он поселил ее, их сына и ее формального мужа, которому иногда она для развлечения и якобы из милости дозволяла целовать подошвы сандалий, а он, бледнея от бессильного гнева, боялся ослушаться и покорно падал к ногам своей богини, как она велела ему себя называть, на богатейшей вилле на правом берегу Тибра. Здесь же Цезарь и навещал ее. Уже не боясь ничьих мнений – что раньше из осторожности он не забывал делать.

Он воздвиг в храме Венеры золотую статую Клеопатры, еще больше вызвав гнев римлян, и так недовольных тем, что Цезарь не где-нибудь в завоеванной провинции или военном лагере тешится с чужеземкой, а в священном Вечном городе.

Ходили также слухи, что Цезарь собирается инспирировать закон, по которому он может жениться на женщинах, от которых ему хотелось бы иметь детей. Что он собирается назначить сына Клеопатры Цезариона своим наследником. Что он собирается перенести столицу государства из Рима в Александрию. Что из этого было правдой, что нет – уже не узнать. Ясно одно: все эти слухи были лишними камнями в огород Цезаря и способствовали росту оппозиции диктатору, что в конце концов, как известно, привело к его убийству.

А если вспомнить дальнейшую судьбу Марка Антония, то нельзя не согласиться, что определение «роковая женщина» как нельзя лучше подходит Клеопатре. Впрочем, что тут удивительного? Она с младых ногтей была готова переступить буквально через все и всех, шагать по трупам, лишь бы властвовать. Так почему она должна делать исключение этим людям? Лишь потому, что они оказались в анналах истории? Что они жили с ней, любили ее, были отцами ее детей, делали для нее все возможное и невозможное? Какие мелочи! Разве они могли иначе, когда этого хотела она, Клеопатра?

Менее двух лет прожила она в Риме, окруженная любовью Цезаря, иногда искренней, иногда притворной приязнью его окружения, ненавистью и презрением остальных горожан. Но Цезарь был убит, ее планы рухнули и она отбыла домой в Египет.

Здесь она поняла, что такое быть между молотом и наковальней: война между сторонниками Цезаря и республиканцами полыхала по всему Средиземноморью. И те и другие просили и требовали от Клеопатры военной помощи. На востоке господствовали республиканцы, возглавляемые Кассием и Брутом. С этим приходилось считаться, так что львиная доля помощи уходила им, хотя сама по себе Клеопатра склонялась мысленно к противникам республиканцев, ибо, защищая дело Цезаря, считала она, невозможно совершенно забыть о существовании его сына. От Брута же и Кассия Египту ничего хорошего ждать было нечего, ибо именно там громче всего раздавались голоса, что Риму явно не хватает египетской провинции.

Среди этих больших огорчений царицу посетила одна маленькая радость – внезапно скончался ее молодой супруг. Помня переворот Потина, Клеопатра не хотела его повторения. К тому же второго Цезаря пока на горизонте что-то видно не было.

Упорно ползли слухи, что Клеопатра сама и отравила мужа, но она лишь, раздраженная неудачными контактами с войском римских республиканцев, просто более часто начала требовать от мужа воздания ее божеских почестей, значительно расширив и усложнив ритуал поклонения. Так что одними сандалиями Птолемей отныне не ограничивался.

Она не убила его. И не приказала его отравить. Затравленный, он сам достал яд. Царица тут же приобщила к трону своего младшего сына – Птолемея-Цезариона, полагая, что часть его римской крови в очень скором времени сослужит хорошую службу всей династии.

Почти два года продолжалась война, но в конце концов Марк Антоний, тот самый, что вернул престол отцу Клеопатры, а после смерти Цезаря пытался выставить Цезариона наследником отца, разбил республиканцев и стал владыкой Азии. Как властитель он принимал подати и посольства, раздавая прибывающим к нему на поклон царям их царства из своих рук, т. е. раздавая гарантию и право на прежнюю жизнь. Молчал лишь Египет.

Тем временем Марк Антоний, грубый солдафон, талантливый полководец, плохой политик, пьяница, обжора и женолюбец продолжал править Востоком, все более уподобляясь любимому им Дионису-Бахусу, который, как известно, в сонме олимпийских богов был богом пьянства, жестоких, кровавых мистерий и непредсказуемых вспышек священной ярости. Всем этим Антоний был наделен от природы с избытком.

Наконец ему надоело ждать Клеопатру. Уже все принесли ему свою покорность, когда же она, бывшая повелительница человека, перед которым он всегда чувствовал завистливое поклонение, приедет умолять его о пощаде? И он посылает к ней гонцом своего приближенного полководца Квинта Деллия.

Клеопатра с сыном на реке. Художник Г. Макарт

Деллий, за время гражданской войны несколько раз переменивший лагерь, хотел упрочить свое положение при Антонии. Увидев Клеопатру, он почти сразу же понял, что царица – это его шанс. Как и то, почему Цезарь так мучительно вырывался из Египта. И еще он понял, что, также как до него Цезарь и, как он был уверен, вскоре Антоний, он хочет испить из этого источника наслаждений.

Он заявил царице, слушавшей первые слова антониева посла в мучительной тревоге, что, если она будет к нему добра, он может не только ее спасти, но и возвеличить.

Приобретаемое знание требует усилий. Клеопатра усвоила эту мысль еще давно. Поэтому она выслушала откровенное и короткое признание посла без всякого гнева, которым могли бы разразиться более нравственные владычицы. Но кто помнит о них ныне? Клеопатру же знают все.

Она лишь молчала, глядя в глаза Деллию и с упоением видя, как бледнеет этот, без сомнения, смелый человек, еще один раб ее чар. Потом сделала глазами знак. Посол поспешно пал на колени. И лишь тогда она кивнула.

С ним расплатились одной ночью, и уже наутро осчастливленный Деллий излагал Клеопатре свой план. Гибкий ум царицы сразу ухватил его суть, углубив и расцветив его чисто женскими деталями.

Первым делом она, в отличие от совета Квинта, не стала торопиться, а дождалась еще нескольких посланий Марка Антония. С каждым разом все более и более нетерпеливых. И лишь тогда тронулась в путь.

В это время Антоний был в Тарсе, одном из городов Киликии, что расположилась на юго-востоке Малой Азии. Здесь, на городской площади, он чинил однажды суд и расправу, как вдруг с реки донесся шум. То плыла Клеопатра. Плутарх писал, что она плыла «…на ладье с вызолоченной кормой, пурпурными парусами и посеребренными веслами, которые двигались под напев флейты, стройно сочетавшийся со свистом свирелей и бряцаньем кифар. Царица покоилась под расшитою золотом сенью в уборе Афродиты, какою изображают ее живописцы, а по обе стороны ложа стояли мальчики с опахалами – будто эроты на картинах. Подобным же образом и самые красивые рабыни были переодеты неридами и харитами и стояли кто у кормовых весел, кто у канатов. Дивные благовония восходили из бесчисленных курильниц и растекались по берегам. Толпы людей провожали ладью по обеим сторонам реки, от самого устья, другие толпы двинулись навстречу ей из города, мало-помалу начала пустеть и площадь, и в конце концов Антоний остался на своем возвышении один. И повсюду разнеслась молва, что Афродита шествует к Дионису на благо Азии. Антоний послал Клеопатре приглашение к обеду. Царица просила его прийти лучше к ней. Желая сразу же показать ей свою обходительность и доброжелательство, Антоний исполнил ее волю. Пышность убранства, которую он увидел, не поддается описанию, но всего более его поразило обилие огней. Они сверкали и лили свой блеск отовсюду и так затейливо соединялись и сплетались в прямоугольники и круги, что трудно было оторвать взгляд или представить себе зрелище прекраснее».

Собственно, Антоний погиб еще на этом обеде. На завтра он пытался угостить царицу ответным пиром и сам первый увидел, какое это убожество. У него хватило ума начать первым же критиковать собственное пиршество, но делал он это с такой горячностью и в таких выражениях, что Клеопатра мигом поняла его сущность и сама заговорила также смело и ничуть не стесняясь. Никаких претензий к Египту, как грозил Антоний в письмах, естественно, уже не выдвигалось. Римлянин отныне мог лишь молить. И он молил. Клеопатра же повелевала – то нарочито открыто, то лаской вымаливая желаемое.

Встреча Антония с Клеопатрой. Художник Дж.-Б. Тьеполо

Антоний декретом признал сына Цезаря наследником короны Египта. По ее желанию тайные убийцы задушили ее сестру Арсиною, которой удалось бежать из Рима. Она была убита прямо в храме Артемиды, где пыталась укрыться от преследовавших ее тайных посланцев Антония. Каждому – свое.

Римлянин позволил увезти себя в Александрию, где они зажили с Клеопатрой так, что даже в третьем веке нашей эры, после пиров и развлечений таких мастеров, как Нерон, этот александрийский период по-прежнему считался неподражаемым образцом.

В это время его жена Фульвия воевала с Октавианом Августом, приемным сыном Цезаря и соратником Антония в войне с республиканцами. На востоке римлян теснили парфяне. Он же никак не мог расстаться с Клеопатрой. Воистину история повторялась – так уже было с Цезарем.

И счастливый Антоний продолжал погружаться в пропасть без дна. Празднества следовали за празднествами, пиры за пирами, прогулки по Нилу перемежались охотой и рыбной ловлей. И все время Клеопатра была рядом.

Вместе с Антонием она была и днем и ночью, так что он не понимал, как он жил до этого без нее. И даже не хотел думать, что, может быть, без нее придется жить в будущем. Клеопатра вместе с ним пила, охотилась, играла, присутствовала на маневрах, изобретала новые и новые удовольствия, комбинируя их самым невообразимым образом. Всегда стремившаяся перейти границы возможного и более всего ненавидя какие-либо преграды и пределы, она и в развлечениях поступала точно так же.

Однажды даже Антоний, изумленный роскошью их очередного пиршества, в восторге и с гордостью воскликнул, что никакой другой его не в состоянии превзойти. Клеопатра тут же возразила:

– Этот обед был просто жалок. Я готова поспорить с тобой, мой друг, что завтра я задам пир роскошней этого и он будет стоить десяти миллионов сестерций.

Антоний принял пари. Пир следующего дня удивил его, ибо он не видел в нем особых отличий от предшествующего. Наконец, он не выдержал:

– Клянусь Бахусом, здесь нет запаха десяти миллионов сестерций! – громогласно воскликнул он.

– Я знаю, – спокойно согласилась Клеопатра, – но все, что ты здесь видишь, лишь необходимые принадлежности – я одна выпью на десять миллионов сестерций.

После этих слов она вытащила из левого уха огромнейшую жемчужину – воистину одно из чудес света – бросила ее в золотой кубок с уксусом, и, когда та растворилась там, медленно осушила кубок. Она хотела так же поступить и с сережкой из правого уха, но вмешался судья пари консул Планк, объявивший, что она уже и так выиграла спор.

Конечно, данное пиршество выходило за рамки обычного, потому и попало в историю. Обыденными же пирами были другие, которые уже никто и не думал описывать, настолько естественным все это выглядело. Самым обычным делом было готовить обед на двенадцать человек, составной частью которого были восемь целиком зажаренных кабанов, ибо, как объясняли повара Клеопатры своим благодарным слушателям-горожанам:

– Каждое новое блюдо надо подавать в тот миг, когда оно вкуснее всего, а пропустить этот миг проще простого. Ведь Антоний может потребовать обед и сразу, а случается, и отложит ненадолго – прикажет принести сперва кубок или увлечется разговором и не захочет его прервать. Выходит, готовится не один, а много обедов, потому что время никак не угадаешь.

Все это происходило, напомним, в Александрии, одном из красивейших и крупнейших городов мира, во дворцах царицы, которые вместе со службами занимали чуть ли не треть города. Дворцы – это массивные палаты, украшенные черепаховыми пластинами, золотом и драгоценными камнями, аллеи сфинксов, многометровые конюшни, украшенные цветами лотоса, картинные галереи, бани, с прудами с холодной и теплой водой, с портиками, уставленными статуями. Гимнасии, театры, ипподромы, ристалища с особым шафранным песком; столовые, где ложи из серебра стоят на драгоценнейших вавилонских коврах; сады, где круглый год цветут диковинные растения; пиршественные столы, уставленные всем тем, что может только иметь Восток и Средиземноморье. Ведь Египет тысячелетиями считался богатейшей страной мира…

И оживляя все это великолепие, вдыхая в него жизнь и покорность – толпы певиц, обнаженных плясуний с золотыми бубнами, комедианты, мимы, жонглеры, маги; морские битвы, разыгрываемые в порту, бег квадриг и битва львов на ипподроме.

Обладавшая бурной художественной фантазией Клеопатра с блеском осуществляла величественные постановки для всего города – когда по Александрии продвигалась процессия Бахуса и Афродиты. Естественно, ее и Антония. В них были задействованы по укрупненному сценарию Тарса по полторы тысячи сатиров, восемьсот рабынь-нимф, сотни амуров… И все это двигалось, блистало, славило царицу, соединявшую азиатское великолепие, египетское величие, греческую изнеженность и извращенность, силу и распущенность римлян.

Подобная не поддающаяся осмыслению и описанию роскошь, то великолепное презрение, с которым колоссальные богатства расточались, в буквальном смысле выбрасываясь, подавляли воображение современников и ввергали их в священный трепет. Почти всех, включая и ближайшее окружение Антония. И действительно, чтобы так относиться к окружающему тебя великолепию, нужно было, как Клеопатра, иметь поколения и поколения предков, привыкших жить, как они желали, над чьими прихотями веками не стояло никакого ограничения – ни обычая, ни морали, ни закона, ни силы. Римляне еще, даже самые богатые, продолжали по республиканской привычке считать деньги. Хотя бы и приблизительно – в допуске до миллиона. Птолемеи же, вкушавшие долгие десятилетия самую сладкую отраву – не богатство, а абсолютную власть, коя могла доставить к их услугам все мыслимое и немыслимое, от привычки счета отвыкли очень давно. Это сейчас прекрасно демонстрировала Клеопатра, наглядно доказывая преимущество восточных деспотий в плане расточения труда своих подданных.

За сие великолепие римские полководцы, окружавшие Антония, и боготворили ее, ловя ее малейшее желание, ее мимолетнейший взгляд, прощая ей все то, что они никогда не простили бы никому другому. Ей прощался обмен оплеухами с Антонием, который, как было известно всем, случается частенько. Непристойнейшие ругательства, сыпавшиеся из ее прекрасных уст. В этом случае им казалось, что даже похабщина облагораживается, произнесенная подобным божественным голосом. Ей прощалось даже то, что часто по знаку Антония они выходили из залы, а, вернувшись через несколько минут, Клеопатра как ни в чем не бывало опять занимала место на праздничном ложе и продолжала безоблачно веселиться. Такой же невинный эпатаж, как ночные гулянья с Антонием по Александрии: она в костюме служанки из портового кабака, он, одетый под носильщика или матроса, вызывал лишь добрую улыбку. Прогулки эти зачастую оканчивались драками, в которых Антонию, чрезвычайно ловкому и сильному человеку, иногда все же весьма солидно перепадало. Клеопатру же частенько забрызгивали грязью.

Но грязь не могла пристать к рожденной для пурпура, римлянин же был солдатом. Что такому синяки и шишки?

Пока Александрия жила подобной жизнью, дела, как когда-то Цезаря, властно требовали присутствия Антония и в Италии, и на Востоке, где парфяне начинали захватывать римские провинции. В Италии же жена Антония Фульвия, та самая, о которой Плутарх довольно меланхолично сказал, что она «…замечательно выучила Антония повиноваться женской воле и была бы вправе потребовать плату за эти уроки с Клеопатры, которая получила из ее рук Антония уже совсем смирным и привыкшим слушаться женщин», вела войну против недавнего соратника Антония в войне против республиканцев – Октавиана Цезаря, будущего императора Августа.

В конце концов осенью 40 года до н. э. Антоний сумел вырваться из сладких объятий Клеопатры, отринув ее нежность, ее развязность, ее собутыльничество, безудержное и циничное, сопровождающееся обильными возлияниями, чему она предалась с Антонием сначала по необходимости, а затем по привычке и выработавшейся любви. Владыка Азии двинулся против парфян. Но из Италии донеслись отчаянные слухи о разгроме Фульвии и ее бегстве, и Марк Антоний развернул свой флот на запад. Но он опоздал – его жена умерла в изгнании, что примиряло ее с Октавианом, т. к. не Антоний был инициатором этой войны.

В Риме – для скрепления мира – возник план выдать за Антония овдовевшую сестру Октавиана Октавию, что вскоре и произошло. В это же время полководец Антония Вентидий разгромил парфян. Удалось бы это самому Антонию – еще неизвестно. Так что опять Клеопатра оказала благодеяние – на этот раз Риму: оттянула начало гражданской войны и способствовала отражению парфянской опасности. И опять это никто не оценил.

С горя окруженная сонмом раболепных поклонников царица продолжала предаваться остроутонченным наслаждениям, о которых и упоминал А.С. Пушкин. Она понимала, что Антоний женился по чисто политическому расчету, как это привыкла всегда делать она сама. Но это – она! А тут мужчина посмел забыть ее ласки и поменять ее на какую-то сверхдобродетельную римлянку!

До лета 36 года Клеопатра не видела своего любовника, своего повелителя и раба. Но вот вновь подступающая война с Парфией потребовала присутствия Антония на Востоке, и, как опять безо всякого энтузиазма отмечает Плутарх, «…любовь к Клеопатре, – эта страшная напасть, так долго дремавшая и, казалось, окончательно усыпленная и успокоенная здравыми рассуждениями, – вспыхнула вновь и разгоралась все жарче, по мере того, как Антоний приближался к Сирии». Отсюда, из Сирии, он послал людей за Клеопатрой, та приехала, и он тут же подарил ей Финикию, Келесидию, Кипр, значительную часть Киликии, рождающую бальзам область Иудеи и половину Набатойской Аравии. Он открыто признал своими детьми близнецов, которых ему родила Клеопатра: Александра и Клеопатру. Плутарх пишет, что «…прекрасно умея находить благовидные поводы для самых неблаговидных поступков, он говорил, что величие римской державы обнаруживает себя не в стяжаниях, но в дарениях и что многочисленное потомство и появление на свет будущих царей умножает знать».

Вслед за этим вскоре царица вернулась в Александрию, а Антоний двинулся в поход на парфян. Клеопатра, заехав по пути в свои новые владения, обогатила свою коллекцию любовников. Ее новым приобретением стал красавец Ирод, царь Иудейский. Антонию же повезло меньше – его войско было разгромлено.

Римляне вернулись в Сирию, на берегу которой Антоний ждал египтянку, часами глядя в море. Она приехала. На этот раз навсегда.

Клеопатра увезла Антония в Александрию, для чего ей пришлось долго разыгрывать отчаяние, ибо она опасалась, что новый поход Антония в Мидию, который субсидировала его жена Октавия, может разлучить ее с римлянином навеки. А без римских мечей она не могла видеть процветание ее государства – да и ее самой в нем – даже в самых прекрасных мечтах.

Все же в начале 34 года он ненадолго расстался с Клеопатрой, разгромил Армению и устроил – впервые в истории – триумф не в Риме, а в Александрии, ибо хотел сделать свою любимую участницей в получении почестей.

После триумфа по приказу Антония на серебряном возвышении было поставлено два золотых трона – для него и для Клеопатры. Отсюда римлянин провозгласил свою любовницу царицей царей, а сына Юлия Цезаря – царем царей. Клеопатра в соправительстве с Цезарионом провозглашалась владычицей Египта, Кипра, Африки и Келесирии (Южной Сирии). Их старший сын Александр становился царем Армении, Мидии и Парфии (как только эта страна будет завоевана); дочери Клеопатре он отдавал царство Ливийское; своему младшему сыну от Клеопатры – Птолемею – вручал он Финикию, Сирию и Киликию.

Здесь впервые Клеопатра появилась в узком, плотно облегающем тело платье богини Изиды. Она звала себя теперь Изидой и добилась разрешения Антония изображать его на картинах и в скульптурных группах рядом с ней в облике Бахуса и Осириса – египетского бога, мужа богини Изиды. Антоний же в свою очередь потребовал, дабы изображения царицы помещали на обратной стороне государственных монет, чтобы его легионеры вырезали ее имя на своих щитах. Он следовал за Клеопатрой, которую несли по улицам Александрии на курульном кресле, пешком, в толпе царедворцев в пурпурном платье. И был счастлив.

Так продолжалось до 32 года до н. э. Антоний продолжал безумствовать в Александрии, Октавиан же в Риме каждое лыко ставил ему в строку. Наконец римляне, напуганные александрийскими слухами, решились сбросить с себя оцепенение и предпринять решительные действия против поработительницы Антония – Нильского чудовища – и ее возлюбленного, которому она также внушила мечты о падении Капитолия.

Рим начал вооружаться, и Антоний, как опытный стратег, решил упредить противника. Для чего объявил мобилизацию союзников. Первой прибыла Клеопатра, приведшая 60 кораблей и привезшая двадцать тысяч талантов. В ожидании подхода всех сил, как пишет Плутарх, «…Антоний и Клеопатра отплыли на остров Самос (в Эгейском море) и там проводили время в развлечениях и удовольствиях… Чуть ли не целая вселенная гудела от стонов и рыданий, а в это самое время один-единственный остров много дней подряд оглашался звуками флейт и кифар, театры были полны зрителей, и хоры усердно боролись за первенство… В народе с недоумением говорили: каковы же будут у них победные празднества, если они с таким великолепием празднуют приготовления к войне?»

Этого-то и опасались военачальники Антония. Они раньше, также как и он, с обожанием относились к царице, ловили с восхищением каждый ее взгляд, состязались во всем, лишь бы ублажить и развеселить Клеопатру (так, однажды консул Планк танцевал перед ней танец глокосов – с тростниковым венком на голове, с рыбьими хвостами, привязанными на бедрах, выкрашенный голубой краской). И спокойно воспринимали выходки Антония, который, например, как-то раз, проиграв египтянке спор, на глазах у многолюдного пира поднялся с места и растирал ей ноги.

Но теперь, когда ставкой в предстоящей битве должна была служить их жизнь или владычество над миром, они потребовали от Антония, чтобы он отправил Клеопатру обратно в Египет. Тот согласился, но, к несчастию для всех, египтянка прознала об этом.

И снова она, показав себя хорошим тактиком, забыла о стратегии. Клеопатра, опасаясь влияния Октавии, которая по-прежнему в Риме помогала Антонию, убедила римлянина не отсылать ее. После чего повела настоящую войну против тех полководцев (включая и Планка), которые требовали ее отъезда. Насмешки, оскорбления, небрежное обращение, которому Антоний не противодействовал, вынудили их вернуться в Рим, где они помогли Октавиану обнародовать завещание своего покинутого патрона. В завещании Антоний желал, чтобы его тело было захоронено в Египте, что в Риме уязвило многих. А кроме того, Клеопатра вскоре добилась и большего – Антоний потребовал, чтобы Октавия покинула его дом в Риме. Окончательно порвав с нею, он официально объявил египтянку своей женой.

Октавиан же в это время добился, что сенат лишил Антония звания консула и объявил Египту войну. Октавиан надеялся, что Антоний не покинет Клеопатру, тем самым взяв на себя бремя ответственности за гражданскую войну. У Антония было 100 тысяч войска и 500 кораблей, у его противника – 80 тысяч и 250 судов.

Но друзья Антония как в воду глядели. Он, связанный любовью, на этот раз действовал нерешительно и опасался дать бой на суше. Когда же у мыса Акций, что на западном побережье Греции, он решился на морской бой, то в самый ответственный момент – когда юркие корабли Октавиана беспрерывно атаковали громады судов Антония, но тем не менее Антоний медленно начинал сжимать их в кольцо – Клеопатра, доселе видевшая сражения только с безопасного места, испугалась и ринулась на своем корабле прочь.

За ней пошел и весь ее флот. А следом бросился и Антоний, оставив все на произвол судьбы. Его армия, лишившись военачальника, сдалась Октавиану.

Антоний догнал Клеопатру, взошел на ее корабль, молча посмотрел на нее и ушел на нос судна, где долго сидел один, обхватив голову руками. Три дня он не подпускал к себе царицу, но на четвертые сутки, любя, простил.

Они вернулись в Александрию. Здесь Антоний пытался покончить с собой, но друзья помешали ему это сделать. Он потерял всю свою энергию и занялся возведением на морской дамбе башни, куда он решил уединиться в ожидании конца.

Клеопатра же, наоборот, как будто очнулась от страшного сна морской битвы. Придя в Александрию, она, во избежание переворота, провела несколько молниеносных казней. Она посылала посольства к царям, сколачивала новые союзы, набирала войска, вооружала народ и даже – для примера – зачислила Цезариона в городскую милицию.

Она растормошила Антония, и они вновь предались кутежам. А по ночам она спускалась в пыточные подвалы и смотрела, как на рабах и преступниках опробывают различные яды. Она, как и Антоний, была готова ко всему. Наконец, она сама убедилась, что яд египетского аспида не причиняет страданий – лишь все более углубляющийся сон. А, кроме того, по египетским верованиям, укус этой змеи сулил бессмертие. Конечно, укус случайный, но пластичная совесть царицы готова была рассмотреть и этот вариант.

Клеопатра испытывает яды на осужденных преступниках. Художник А. Кабанель

Она решила тем не менее не ждать Октавиана, а попытаться бежать в дальние страны – ее сокровищ должно было хватить на многие годы. Но корабли, которые она хотела перевести в Красное море, сожгли арабы. И тогда она еще чаще стала ходить в подвалы. Хотя и не отказалась от мысли выжить – так, она послала человека к Октавиану, доказывая, что в недавнем нет ее вины, но лишь Антония.

Октавиан, желая заполучить сокровища Клеопатры для уплаты своим легионам и ее саму – для триумфа – обещал ей свою милость, но его армия шла вперед. Антоний вывел все, что у него было, в бой, но пока он сражался с одним из военачальников Октавиана, тот сам уже был в двух переходах от Александрии, зайдя с другой стороны, где Клеопатра, еще надеясь на что-то, сдала ему пограничный город-крепость.

Антоний ринулся в город, и Клеопатра, боясь, что он расправится с ней за измену, укрылась в гробнице, которую построили специально для нее. В ней она собрала свои основные сокровища, поклявшись их сжечь вместе со своим трупом, если Октавиан не простит ее.

Когда Антоний вбежал во дворец, ему сообщили, что Клеопатра умерла – царица таким образом надеялась погасить его гнев. Но римлянин был не столько в гневе, сколько в отчаянии. И, услышав, что та, ради которой он так долго жил и из-за которой лишился всего, умерла, он пронзил себя мечом.

Услышав об этом, царица приказывает к ней в гробницу принести ее мужа. Его едва живого донесли до стен гробницы, две служанки царицы выбросили сверху веревки, к которым привязали Антония, и три женщины, задыхаясь, втащили его наверх. Тут он и умер в объятиях Клеопатры.

Сама царица была пленена хитростью. Некоторое время в ней теплилась надежда, что все обойдется, но затем она узнала, что уже решено провести ее по Риму в золотых цепях. И тогда она приказала принести ей аспида.

За несколько дней до этого, заболев сразу после смерти мужа, она уже хотела умереть, не принимая пищу, но Октавиан напомнил ей, что четверо ее детей жизнью отвечают за ее жизнь. И она тогда отступила. Теперь же решилась на все.

Неизвестный крестьянин принес ей корзину фиг, на дне которой была змея. Она спала. Тогда Клеопатра, уже одетая в праздничные царские одежды, раздразнила его иголкой… Перед этим она отправила письмо Октавиану, прося похоронить ее рядом с Антонием. Тот сразу все поняв и слышав до этого об опытах Клеопатры с ядами, направил к ней своих слуг-псилов в надежде спасти царицу (псилы – племя севера Африки, им приписывали особое умение укращать змей и вылечивать их укусы, высасывая яд из раны). Но те опоздали.

Когда посланцы императора вместе с охраной взломали двери, они увидели Клеопатру, неподвижно лежавшую на золотом ложе. Одна из ее любимых служанок – Ире – уже лежала у ее ног мертвой. Вторая, уже шатаясь и тяжело дыша, поправляла на волосах Клеопатры диадему.

– Вот это красиво, Хармиона! – в ярости и ужасе воскликнул один из легионеров.

– Да, поистине прекрасно и достойно преемницы стольких царей, – с этими словами служанка упала мертвой.

Октавиан приказал устроить Клеопатре пышное захоронение рядом с Антонием. Почетного погребения удостоились и обе ее служанки. Император приказал сбросить статуи Антония с пьедесталов, но оставил статуи Клеопатры, т. к. ему за них заплатил две тысячи талантов один из друзей царицы.

Октавиан казнил Цезариона – равно как и сына Антония от Фульвии, Антулла – остальных же детей Антония и Клеопатры воспитал в своей семье. Он мог себе это позволить, он, прозванный к этому времени Августом (Божественным) …

Смерть Клеопатры. Художник Ж.-А. Риксан

Времена проскрипционных списков, гражданских войн и битв триумвираторов изменили в значительной мере быт, нравы и доходы части римлян. Спутником высоких доходов стала склонность к роскоши и грубым наслаждениям, появившиеся у римлян в период Поздней республики. Огромные деньги тратились на возведение великолепных дворцов, на грандиозные игры, дорогие одежды.

Происходило смешение наций – провинции колонизировало множество римлян, а сам Рим был наполнен восточными рабами, принесшими в него умение наслаждаться всеми удовольствиями жизни.

У греческих философов римляне стали искать ответа на волнующие вопросы. За греческими образцами искусства признавалось высшее значение. Влияние Эллады коснулось не только высших, но и низших слоев общества.

Римская знатная молодежь даже в своей внешности стремилась отличаться от простых римлян.

Они ходили в туниках до пят с длинными рукавами. Подбривали брови и выщипывали бороду и волосы на ногах. Душились восточными благовониями.

В Поздней республике римские виллы становились настоящими дворцами с парками, прудами, зверинцами. Для постройки вилл выбирались наиболее живописные места на берегу моря или больших рек, в районах, отличающихся мягким климатом.

Римская знать вела неторопливый день, который был наполнен приемом гостей и визитами к друзьям, изобиловал развлечениями и в меньшей степени занятиями делами.

В первые же часы после утренней закуски они делали визиты или сами принимали гостей. Затем до полудня занимались текущими делами. Потом следовал второй завтрак и отдых.

Общей потребностью сделалось занятие спортом – купание в термах, гимнастика и игра в мяч на Марсовом поле.

Вследствие тесноты на узких римских улицах и большого движения езда по ним разрешалась только высшим должностным лицам, жрецам и весталкам. Но и они пользовались данным им разрешением только во время торжественных жертвоприношений и во время общественных праздников.

Небольшие путешествия по суше римляне совершали пешком или в носилках, крытых балдахином, которые несли рабы, или верхом на лошади. В более отдаленные места отправлялись в повозках.

Давно прошли времена первых царей и Ранней республики, когда римские граждане отличались умеренностью в еде. После восточных войн из завоеванных провинций в Рим начали прибывать изысканные продукты, из которых восточные рабы приготовляли блюда, приводившие в наслаждение римлян.

Знатные лица, словно соревнуясь друг перед другом в обжорстве, приготовляли все новые и новые блюда. В ход шли жареные павлины, дрозды и даже соловьиные языки.

И главным римским гурманом по праву считался бывший полководец и римский богач Лукулл. Всю жизнь, не жалея денег, Лукулл собирал картины и скульптуры. Слух о садах Лукулла, также как и о садах императора, давно перевалил за стены Рима. Кроме виллы в Риме, Лукулл имел постройки на побережье, в окрестностях Неаполя, возводил строения посреди самого моря. Лукулл насыпал искусственные холмы, окружал дома проведенными от моря каналами. Около Тускула Лукулл имел загородный дом с открытыми залами и портиками, с башнями, откуда открывался великолепный вид на окрестности.

Когда один претор, устраивавший для народа праздник, попросил у Лукулла пурпурные плащи, чтобы нарядить в них хор, Лукулл спросил, сколько ему их нужно. Претор попросил около сотни, на что Лукулл предложил взять их вдвое больше.

Ежедневно Лукулл устраивал пиры. Пришедших встречали застланные пурпурными тканями ложа, украшенные драгоценными камнями чаши, пение и пляски рабов. Для своих блюд Лукулл разводил дроздов и морских рыб, которых сам откармливал.

Много дней Лукулл угощал роскошной едой приехавших в Рим греков. Наконец, те застыдились производившимися из-за них расходами, начали отказываться от новых приглашений. «Кое-что из этих расходов делается и ради вас, достойные греки, но большая часть – ради Лукулла», – ответил им сам хозяин. Лукулл так привык к своей роскошной жизни, что даже, оставаясь один, не мыслил и дня без своего стола. Когда раб приготовил для него скромный обед и сказал, что сделал это потому, что гостей не будет, Лукулл ответил: «Разве ты не знал, что сегодня Лукулл угощает Лукулла».

Для угощения различных гостей у него были разные покои и разные блюда. Услышав только название покоя, рабы понимали, какие блюда они должны готовить.

Летняя трапеза в доме Лукулла. Художник Г. Буланже

Лукулл, прозванный Понтийским, происходил из известного рода Лициниев. Его предком был знаменитый народный трибун Гай Лициний Столон. По линии матери он состоял в родстве с Метеллом Нумидийским, который приходился ему дядей. В дальнейшем Лицинии достигли императорской власти – получил ее Цезарь Лициниан Лициний Август, вошедший в историю под именем Лициний, став римским императором. Он был другом и военачальником императора Галерия, который провозгласил Лициния соправителем с титулом августа. Вначале его власть распространялась только на Рецию и Паннонию, но после смерти Галерия и одержанной победы над Максимилианом Дазой под Адрианополем, он стал правителем всей восточной части империи. Единственным его противником, мешавшим Лицинию стать полным правителем всей империи, был Константин I. Некоторое время они были даже союзниками, и Лициний женился на его сестре. Ими совместно был издан Миланский эдикт (313 год) о свободном исповедании христианства. А власть они поделили: Константин присоединил к своим владениям Паннонию, Далмацию, Дакию, Македонию и Грецию, а Лициний – Малую Азию, Сирию и Египет.

Но примирение оказалось недолговечным, и в 324 году вражда возобновилась. Войско Лициния насчитывало 150 000 солдат, 15 000 конницы и около 350 галер. Константин противопоставил 120 000 конницы и пехоты и 200 кораблей. В решительном сражении Лициний был разгромлен, но успел бежать в Византий, а оттуда в Малую Азию, где собрал новое войско. Но и здесь удача была не с ним – Константин снова разгромил его. Лицинию было обещано сохранение жизни при условии, что он отречется от власти. Он принял условия победителя и в 324 году снял с себя императорскую мантию. Лициний был выслан в Фессалоники. В следующем году по приказу Константина он был тайно убит.

Сам Лукулл был третьим в роду, кто носил полное имя Луций Лициний Лукулл. Так же звались его дед и отец. Первый был в 151 году до н. э. консулом, а второй (в 102 году до н. э) – наместником в Сицилии, где вел неудачную борьбу с восставшими рабами. Должность наместника была весьма доходной, и отцу удалось сколотить приличное состояние. Но затем его уличили в казнокрадстве и изгнали из Рима, что дало повод Лукуллу-сыну начать карьеру государственного деятеля с процесса против авгура Сервилия – обвинителя отца. Процесс он проиграл, но этот поступок очень понравился римлянам, и Лукулл приобрел популярность. Что касается матери Лукулла Цецилии, то Плутарх пишет, что она «слыла за женщину дурных нравов». Кроме него, в семье был еще один ребенок – младший брат Марк. Об отношении Лукулла к брату говорит хотя бы тот факт, что он не пожелал добиваться какой-либо должности, пока брат не достигнет положенного возраста для начала карьеры, чтобы начать восхождение к власти вместе. Римляне одобрили и этот поступок и еще больше расположились к Лукуллу.

После отца Лукулл унаследовал очень крупное состояние (видимо, после обвинения Лукулла-отца в злоупотреблениях конфискации имущества не было).

В юные годы Лукулл получил прекрасное образование и мог свободно изъясняться на двух языках. У Плутарха мы находим историю о споре Лукулла с Гортензием и Сизенной, когда он сказал, что напишет историю Марсийской войны на любом из двух языков и прозой или стихами, как выпадет жребий. Ему выпало писать прозой и по-гречески, с чем он хорошо справился. В дальнейшем Сулла поручил Лукуллу литературную обработку написанных им (Суллой) «воспоминаний» о своей деятельности.

Луций Лициний Лукулл. Древнеримское изображение

На военном поприще Лукулл отличился в Союзнической войне, где проявил отвагу и доказал приверженность Сулле. Вскоре он становится его доверенным лицом и отправляется с Суллой в Малую Азию на первую войну с Митридатом. Но еще до войны ему доверялись поручения особой важности. Так, например, к их числу принадлежал надзор за чеканкой денег и созданием флота, необходимым для ведения войны. Лукулл сумел блестяще справиться с этими задачами. Большая часть монет, чеканившихся под его надзором и тратившихся на военные нужды, еще имели долгое хождение на Пелопоннесе и даже получили название «лукулловых». И, несмотря на отсутствие необходимых денежных средств, флот также был создан. При Сулле он несколько лет пробыл в Греции и Азии, выполняя обязанности квестора.

Набирая корабли по поручению Суллы, Лукулл прибыл в Египет, где был торжественно встречен юным Птолемеем. Лукулл вел себя очень сдержанно и отказывался от дорогих подарков и предоставляемых ему развлечений, говоря, что это возможно для досужего путешественника, а не для него, который «оставил своего полководца в палатке в отрытом поле, неподалеку от укреплений врага». Ему не удалось заключить военный союз с Птолемеем, но суда он получил. По дороге на Кипр Лукулл узнал, что его ожидает в засаде неприятель, для сражения с которым у него еще не было достаточных сил. Тогда он отдал приказ об остановке на зимние квартиры, а сам, как только ветер стал попутным, велел кораблям двигаться к Родосу, которого достиг без потерь благодаря своей хитрости. Пополнив флот кораблями с Родоса, он вытеснил с Хиоса и из Колофона приверженцев Митридата, который к тому времени сдал Пергам и заперся в Питане. Вот тогда Лукулл получил предложение от Фимбрия, который осадил Митридата с суши. У самого Фимбрия не хватало морских сил, чтобы блокировать Митридата и с моря, поэтому он и предложил Лукуллу прийти к нему и разделить славу победителя Митридата. Но Лукулл ставил долг перед Суллой выше личной славы победителя и от предложения Фимбрия отказался. Митридату удалось уйти морем. Идя на соединение с Суллой, Лукулл разбил понтийский флот в сражении при Тенедосе.

В 84 году до н. э. был заключен мир, и Сулла поспешил в Рим, захваченный Марием и Цинной. Лукулл остался доверенным лицом Суллы в Азии, избежав тем самым участия в кровавой расправе над сторонниками Мария. В свою очередь Сулла позаботился, чтобы имения и имущество Лукулла в Риме не пострадали при проведении проскрипций. Оставшись в Азии, Лукулл собрал 20 тысяч талантов – штраф, наложенный Суллой, – с понтийских городов, выполнив порученное ему задание без жестокостей и насилия над побежденными. В Рим он вернулся уже после смерти Суллы, который назначил его в завещании опекуном своего сына.

В 74 году до н. э. Лукулл был избран консулом. В этот год Помпей просил у сената денег на продолжение войны с Серторием. Эту просьбу Лукулл всячески поддерживал и, возможно, не бескорыстно. Завещание Суллы положило начало неприязненным отношениям между ним и Помпеем, который тоже стремился стать восприемником Суллы. Прекрасно зная, что Митридат скоро начнет новую войну, Лукулл хотел удалить из Рима возможного соперника-полководца, чтобы самому получить должность командующего в новой войне. Завершив консульство, Лукулл получил должность наместника Киликии вместо умершего правителя Октавия. Начала новой войны с Митридатом долго ждать не пришлось, да и повод нашелся быстро. Им стало завещание умершего царя соседней Вифинии, оставившего царство Риму. Митридат сразу объявил себя защитником интересов наследника вифинийского престола и вторгся с войском на территорию Вифинии.

С началом войны Лукулл возглавил войска на суше, а консул Котта стал главным на флоте. К новой войне Митридат подготовился основательно с учетом ошибок прошлого. Вот как об этом написал Плутарх: «Задумав начать войну во второй раз, он ограничил свои силы и их вооружение тем, что было действительно нужно для дела. Он отказался от пестрых полчищ, от разноязыких варварских воплей, не приказывал больше готовить изукрашенного золотом и драгоценными камнями оружия. Мечи он приказал ковать по римскому образцу, приказал готовить длинные щиты и коней подбирал таких, что хоть и не нарядно разубраны, зато хорошо выучены. Пехоты он набрал сто двадцать тысяч и снарядил ее наподобие римской; всадников было шестнадцать тысяч, не считая серпоносных колесниц. К этому он прибавил еще корабли, на сей раз без раззолоченных шатров, без бань для наложниц и роскошных покоев для женщин, но зато полные оружием, метательными снарядами и деньгами».

Из Рима Лукулл вышел всего с шестью тысячами солдат – один легион. В Азии он принял командование над войсками, оставленными там еще Суллой. Войска эти были опытные в военном деле, но строптивые и буйные. Воинов называли фимбрианцами, так как они во главе с Фимбрией устроили переворот, убив при этом своего консула и полководца Флакка, в затем выдали Сулле и самого Фимбрию. Лукуллу пришлось трудно, но он сумел в короткий срок восстановить в войсках порядок, заставив признать его как начальника и полководца.

Кроме войска, Лукуллу пришлось решать и другие проблемы. Как в самой Вифинии, так и в городах Малой Азии местное население терпело большие и незаконные поборы от ростовщиков и сборщиков податей. Поэтому приход Митридата оно встречало как освобождение, и Лукулл мог ожидать отпадения любой из областей. В дальнейшем он наведет порядок и здесь, прогнав ростовщиков и защитив население, но пока ему приходилось действовать лишь увещеванием, призывая к умеренности в отношении местных жителей.

Еще одну проблему создал ему Котта, который решил сам победить Митридата и не делить славу с Лукуллом. Мечтая о триумфе, он поторопился со сражением, в результате чего был разгромлен и на суше, и на море, потеряв шестьдесят судов с экипажами и четыре тысячи пехоты. Сам Котта был заперт в городе Халкедоне, расположенном напротив Византия на азиатской стороне Боспора, и надеялся теперь только на помощь Лукулла. К тому времени под началом Лукулла было тридцать тысяч пехоты и две с половиной тысячи конников, что составляло лишь четверть войска противника. Поступок Котта вызвал осуждение в солдатской среде, и даже раздавались голоса за то, чтобы оставить его без помощи и двинуться на столицу Понтийского царства, которую, по словам перебежчика Архилая, можно взять практически без боя. Тогда Лукулл сказал: «Я предпочту вызволить из рук врагов хоть одного римлянина, нежели завладею всем достоянием вражеским». После этих слов он отдал приказ двигаться навстречу Митридату, оставив в стороне город, суливший богатую добычу.

Тем временем враг подошел к городу Кизику – важному стратегическому пункту на берегу Мраморного моря. Лукулл подошел туда же. Увидев огромное войско Митридата, он понял, что битва будет тяжелой, и решил изменить тактику. Он рассчитал, выяснив у пленных приблизительную численность противника, что запасов продовольствия войску противника хватит лишь на три-четыре дня. Поэтому, заняв удобную позицию, Лукулл перекрыл единственную дорогу, лишив тем самым возможности снабжения противника продовольствием. Между тем Митридат окружил город десятью лагерями, а в пролив ввел корабли, ведя осаду с обеих сторон. Жители Кизика, даже не зная, где находится Лукулл, решили держаться до конца и сохранить верность Риму. Чтобы одобрить кизикийцев, Лукулл прислал в город известие о своем близком нахождении, что придало жителям города решительности и уверенности в своих силах.

А в войсках Митридата господствовал голод. Плутарх пишет, что Лукулл «бил врага по желудку». Митридату следовало принимать какое-то решение и как можно скорее. Штурмовать укрепленный римский лагерь – дело бесполезное, о чем он прекрасно знал по опыту предыдущих войн. Чтобы сократить количество едоков, он отправил часть войска и всю конницу вместе с обозом в Вифинию, надеясь, что Лукулл не будет их преследовать. Но просчитался. Узнав об этом, Лукулл во главе десяти когорт и конницы поспешил в погоню. Несмотря на зиму с ее снежными бурями и другие трудности, он нагнал и разгромил противника, захватив пятнадцать тысяч пленных и шесть тысяч коней. Кроме того, римлянам достался огромный обоз и вьючный скот. Лукулл провел пленных мимо вражеского лагеря, и Митридат был вынужден снять осаду с Кизика. Сам он ушел морем, а его войска отступили на запад.

Митридат VI. Скульптурное изображение

Лукулл настиг противника и снова нанес поражение, в котором понтийцы потеряли убитыми и пленными около тридцати тысяч человек. В Кизике Лукулла встречали с заслуженными почестями. Предоставив солдатам небольшой отдых, он повел их обратно на восток через Вифинию в Понт. Шли они долго, обходя большие города, чтобы не тратить время на их осаду. Лукулл не спешил, что вызывало непонимание у его воинов, так как задержка давала возможность Митридату собрать новое войско. Но здесь Лукулл проявил себя не только как хороший стратег, но и как дальновидный политик и психолог. Он понимал, что если не дать Митридату шанса, то тот уйдет к своему зятю – могущественному царю Великой Армении Тиграну. «Царь царей», как величал себя Тигран, давно искал предлог для начала войны с Римом, а помочь родственнику в борьбе считалось святой обязанностью. Но зная Митридата, Лукулл верно рассчитал, что тот обратится к зятю только в крайнем случае, тогда, когда не останется ни малейшего шанса на успех. Поэтому Лукулл и дал ему этот шанс.

В 73 г. до н. э. римские войска провозгласили Лукулла императором, и уже три года он вел их в бой против понтийцев. Но война все еще продолжалась.

Наконец Митридату удалось собрать новое войско, насчитывавшее сорок тысяч пехотинцев и четыре тысячи отборных конников. Теперь он сражался на своей земле и решил взять реванш за прошлое поражение. Вначале ему сопутствовал успех, но военный талант Лукулла очень скоро превратил этот успех в новое поражение. И опять Митридату пришлось бежать. Его почти захватили в плен, но случай спас его. Между ним и преследователями случайно, а возможно и нет, оказался мул, нагруженный золотом. Солдаты бросили преследовать царя и занялись дележом добычи, дав тому скрыться.

Так в 70 году до н. э. Митридат, изгнанный отовсюду, все-таки бежал к своему зятю в Армению. Но Тигран не стал мстить за поражение тестя. В его задачи не входило возвращение Митридату его царства. Предоставив ему убежище, Тигран даже не допустил Митридата к своему двору.

Лукулл мог праздновать победу, но, как римлянин, он не желал допустить, чтобы враг остался безнаказанным. Никто не смеет сомневаться в могуществе Рима!

Начать вторжение в неизвестную страну, да еще с не очень надежным войском, было рискованно. Лукулл пока ограничился тем, что оставил гарнизоны в городах так называемой Малой Армении и отправил ко двору Тиграна посла с требованием о выдаче Митридата.

В ожидании ответа Лукулл решил навести порядок в городах Азии. Он повел решительную борьбу с римскими ростовщиками, которые привели в плачевное состояние некогда цветущие области, обирая непомерными и несправедливыми налогами местное население. Лукулл начал с того, что ограничил ссудный процент до двенадцати в год и максимальный прирост суммы долга за счет процента не позволял увеличивать более чем в два раза. При этом в счет погашения долга выплачивалась лишь четвертая часть дохода должника. Все это привело к тому, что в течение последующих четырех лет азиаты смогли полностью освободиться от налогового бремени. До вмешательства Лукулла им грозило полное рабство – их вынуждали продавать себя и своих детей за долги, пытали, гноили в тюрьмах. Лукулл прекратил все эти издевательства. Местное население боготворило его, а в других провинциях мечтали заполучить такого правителя. Но своими решительными действиями Лукулл нажил большое количество врагов среди ростовщиков. Теперь они кричали в Риме о его неправомерных действиях, искали поддержку у сенаторов, многие из которых были их должниками. Они пытались найти поддержку и у народных вожаков и никак не хотели примириться с тем, что потеряли возможность безнаказанно грабить в городах Азии.

«Царь царей» Тигран долгое время находился в походах и только по возвращении получил послание Лукулла, которое привело его в бешенство. Причем не сама просьба о выдаче Митридата, а то, что Лукулл обратился к нему «без должного уважения», назвав просто царем, а не «царем царей». Тигран ответил не только отказом, но и резко изменил свое отношение к тестю. До получения послания он обращался с Митридатом презрительно и надменно, держал его вдали от своего двора на положении узника. Теперь он принял его во дворце и стал оказывать ему знаки любви и почтения.

Победитель парфян Тигран велел передать Лукуллу, что не выдаст Митридата, а «если римляне начнут войну, то поплатятся». Посланец передал ответ Лукуллу и рассказал обо всем, что ему пришлось видеть при дворе армянского владыки. Лукулл понимал, что скоро начнется новая война, причем не санкционированная сенатом и народом. Итак, Лукулл снова пошел в Понт, решив опередить Тиграна, который намеревался в ближайшее время вторгнуться в азиатские провинции Рима. Лукулл занял Синопу – город, расположенный на южном берегу Черного моря, а на следующий год повел войско в Армению. Враги Лукулла в Риме использовали это для новых обвинений против него. Они стали говорить, что тот ведет войну, чтобы всегда оставаться главнокомандующим и извлекать для себя выгоду, хотя государство не имеет в этой войне никакой надобности. Но уже ничто не могло остановить Лукулла.

Тигран находился в своей новой столице Тигранокерте. Получив известие о продвижении римлян, он отнесся к нему с полным пренебрежением, посчитав, что легко справится с римским войском. А Лукулл уже перешел Евфрат и Тигр. Но царь царей все еще не считал Лукулла достойным противником и отправил против него Митробарзана с приказом «самого полководца (Лукулла) взять живым, а остальных растоптать». С Митробарзаном были посланы три тысячи конников и большое количество пеших солдат. Первое сражение было выиграно Лукуллом – Митробарзан пал на поле боя с оружием в руках, а его солдаты были перебиты во время бегства. Римляне двинулись на Тигранокерт.

Тигран II и четыре царя-вассала. Старинная гравюра

Царь Тигран покинул город и ушел на север, чтобы собрать побольше воинов. Лукулл не пошел за ним, а осадил богатую столицу, справедливо полагая, что Тигран вернется и даст здесь генеральное сражение. И он не ошибся. Тигран вернулся к столице осенью во главе двадцати тысяч лучников, пятидесяти пяти тысяч всадников и около двух тысяч пехоты. Правда, Митридат и некоторые советники Тиграна не советовали ему вступать в сражение с Лукуллом, а блокировать его войско с помощью конницы и обречь на голодное существование. (Если вспомнить, то подобную тактику применил сам Лукулл против Митридата.) Но Тигран никого не слушал, снова считая себя непобедимым, а огромное войско придавало ему еще большее самомнение.

Хотя численное превосходство было на стороне Тиграна, Лукулл разделил свое войско. Часть его – шесть тысяч пехотинцев – во главе с Муреной он оставил продолжать осаду Тигранокерта, а сам, взяв всю конницу и двадцать четыре когорты – около десяти тысяч пехоты – двинулся на главные силы Тиграна. Когда римский лагерь расположился напротив, Тиграну показалось, что воинов слишком мало, что дало ему повод пошутить: «Для посольства им много, а для войска мало!»

Зная тактику армян, Лукулл направил первый удар по их тяжелой коннице, приказав рубить мечами голени конников, так как ноги были единственным местом, незащищенным броней, и отбивать копья – единственное их оружие. Римлянам было приказано как можно скорее ввязаться в рукопашный бой, к которому армяне не привыкли, действуя в основном издали при помощи стрел. Сам Лукулл шел в первых рядах римлян, воодушевляя своим примером бойцов и придавая им уверенности в победе. Римлянам даже не пришлось сильно напрягаться: тяжелая армянская конница обратилась в бегство почти сразу, врезалась бронированной грудой в строй пехоты и смяла ее, не дав даже вступить в сражение. Из-за большой сгущенности войск армяне не могли отступить, смешали все ряды и оказались легкой добычей для войска Лукулла. О потерях в этом сражении Плутарх пишет, что «у неприятеля погибло свыше ста тысяч пехотинцев, а из всадников не ушел живым почти никто. У римлян было ранено сто человек и убито пять». Огромное войско Тиграна, превышавшее по численности римлян в десять раз, было полностью разбито. Царь бежал вглубь страны, а вскоре был взят приступом и Тигранокерт. Лукулл отдал город на разграбление своим солдатам, которые нашли в нем богатую добычу. Всех тех, кого Тигран насильно поселил в городе, Лукулл отправил на их родину, снабдив при этом деньгами не только на дорогу, но и на обустройство. Для войска он устроил празднество и игры, в которых приняли участие актеры, собранные из разных мест Тиграном для построенного в столице театра.

Дав небольшой отдых солдатам, Лукулл отправил войско вдогонку за Тиграном. Армяне пытались избегать столкновений с римлянами, но когда этого не удавалось сделать, то победа всегда сопутствовала войску Лукулла. Но он жаждал полного разгрома противника, и поэтому пошел с войском к Артаксатам – столице Великой Армении, полагая, что уж здесь Тигран примет бой. И снова расчет был верным. Тигран попытался остановить римлян в двух километрах от столицы у реки Арсаний. Битва при Артаксате была также выиграна Лукуллом. В этом сражении Тигран объединил войска с Митридатом, но это не помогло. Часть объединенного войска обратилась в бегство, даже не вступив в сражение, приходя в ужас от боевого клича римлян. Спасающихся бегством солдаты Лукулла преследовали всю ночь, пока «не устали рубить и собирать добычу». Путь на столицу Великой Армении был свободен.

Воодушевленный новой победой, Лукулл рвался вперед. Но только он. Солдаты устали от затянувшейся войны и стали выражать протест. А тут еще природа пришла на помощь Тиграну. Неожиданно наступило сильное похолодание, снег сыпал беспрестанно, мороз сковал реки. Солдаты не могли быстро двигаться – их заваливало снегом. На привалах не было возможности просушить одежду, и ночевать приходилось в сырых местах. Напрасно Лукулл просил воинов претерпеть лишения и обещал скорую победу. Все его доводы наталкивались на глухой ропот войска, который мог в любой момент перерасти в открытый бунт. Так и не дойдя до столицы, Лукулл был вынужден повернуть назад.

Вернувшись в теплые края, солдаты не желали больше воевать и требовали скорейшего возвращения на родину. Этим воспользовался Митридат, следовавший за римлянами, очищая от гарнизонов понтийские города. Активизировался и Тигран, начав продвижение на юг с новым многочисленным войском. Митридат успел вернуть себе Понт, а Лукулл уже ничего не мог сделать – солдаты перестали ему подчиняться. В Риме многочисленные недоброжелатели Лукулла начали обвинять его в измене, доказывая, что он умышленно затягивает войну с целью личного обогащения.

В 67 году до н. э. Лукулл был отстранен от командования войском и управления восточными провинциями. Командование было передано консулу Глабриону, но он не успел войти в должность, так как вскоре, согласно Манилиеву закону, единым командующим войсками у Понта Эвксинского был назначен Помпей. Ему оставалось лишь закончить то, что было уже сделано Лукуллом, – лучшие войска Митридата уже были разгромлены, а понтийский флот уничтожен. Встреча Лукулла и Помпея для передачи дел началась весьма мирно и дружелюбно, но затем отношения двух полководцев заметно испортились. Помпей стал обвинять Лукулла в алчности, получив в ответ обвинение во властолюбии. Помпей не желал признать военные заслуги Лукулла, отобрал у него всех солдат и запретил подчиняться его приказам. Даже награждать и наказывать подчиненных Лукуллу было не дозволено.

На следующий год Лукулл возвратился в Рим. Но и здесь его ждал неласковый прием – его враги обрушились на него с многочисленными обвинениями, но оснований для судебного разбирательства найти не смогли. Добились они того, что Лукуллу было отказано в триумфе.

Три года Лукулл добивался в сенате триумфа. Лукулл оказался втянутым в политические игры. Добиться триумфа ему помогли не только просьбы к народу наиболее влиятельных граждан Рима, но и ожидание возвращения из Азии Помпея, который чересчур усилился. Сенат рассчитывал, что Лукулл возглавит сенатскую оппозицию против Помпея, но этот расчет не оправдался. По своим масштабам триумф Лукулла не стал самым грандиозным, но то, что было представлено народу, не могло оставить ни малейшего сомнения в полководческих талантах Лукулла. Плутарх подробно описывает это внушительное зрелище: «В триумфальном шествии прошли несколько закованных в броню всадников, десяток серпоносных колесниц и шестьдесят приближенных и полководцев царя; за ними следовало сто десять военных кораблей с окованными медью носами, золотая статуя самого Митридата в шесть футов высотою, его щит, усыпанный драгоценными камнями, затем двадцать носилок с серебряной посудой и еще носилки с золотыми кубками, доспехами и монетой, в количестве тридцати двух. Все это несли носильщики, а восемь мулов везли золотые ложа, еще пятьдесят шесть – серебро в слитках и еще сто семь – серебряную монету, которой набралось без малого на два миллиона семьсот тысяч драхм. На больших писчих досках значилось, сколько денег передано Лукуллом Помпею на ведение войны с пиратами, сколько внесено в казну, а сверх того – что каждому солдату выдано по девятьсот пятьдесят драхм». Триумф закончился великолепным угощением для жителей Рима, организованным Лукуллом. После триумфа Лукулл пытался добиться восстановления ряда своих распоряжений, отмененных Помпеем, но до противостояния двух полководцев дело не дошло. К политической деятельности Лукулл не стремился и вскоре покинул форум и курию.

Семейная жизнь также не сложилась. За время его пребывания в Азии жена Лукулла Клодия снискала славу распутной женщины, и Лукулл по возвращении с ней развелся. Второй брак снова был неудачным. Лукулл женился на сестре Катона Сервилии, но, как пишет Плутарх, чтобы сравниться с Клодией, «Сервилии недоставало одного – молвы, что она согрешила со своим братом, а в остальном она была такой же гнусной и бесстыдной». Брак с Сервилией тоже окончился разводом.

Так к пятидесяти четырем годам Лукулл остался не у дел. Он посвятил оставшееся ему время на строительство и собирательство. Обладая огромным состоянием, Лукулл тратил его на сооружение купален, организацию мест для прогулок и другое строительство, проводил время за пирами – знаменитые «Лукулловы пиры» – в своих роскошных виллах, окруженных прекрасными садами – знаменитые «Лукулловы сады». Он собрал коллекцию картин и статуй, на которые не жалел денег. Лукулл собрал и большую библиотеку греческих книг, в которую открыл доступ для всех желающих.

Он был большим гурманом и любителем женщин. Несмотря на свои аристократичные манеры, он пользовался любовью простых римлян за свою щедрость, справедливость и обходительность.

Он был не одинок в подобном подходе к жизни и гурманству. В Риме было множество богатых и знатных людей, застолья которых почти ничуть не уступали Лукуллу.

Пиры их иногда продолжались по нескольку дней. Также как и у Лукулла, в их имениях были озера с морскими рыбами. Иногда в качестве корма к рыбам бросали и провинившихся рабов. Считалось, что мясо рыб от того становится нежнее.

Чтобы пирующим было куда сливать съеденное и выпитое, рядом с ложами гостей стояли золотые лохани. После окончания этой процедуры пир можно было продолжать.

Пир. Древнеримская фреска

Август стремился не выделяться из среды других римлян: появлялся в публичных местах в обычной одежде, очень редко выступал с речами сам, предпочитая чтобы это за него делали другие.

Август воздвиг свой дворец на Палатинском холме. Этот холм, и ранее считавшийся холмом знати, теперь сделался центром политической жизни. Следующие за Августом императоры также возводили свои дворцы на том же холме.

Однако этот дворец стал центром не только политической, но и культурной жизни Рима. Не раз один из его приближенных, Гай Цильний Меценат, покровитель римских литераторов, приходил сюда с ними к императору.

Август покровительствовал не только «свободным искусствам». Желая восстановить добрые нравы старого Рима, Август поставил одной из главных задач своего царствования укрепление римской семьи. Ведь римская знать в период заката республики не утруждала себя созданием семьи, а во всех сословиях участилось количество разводов.

По повелению Августа сенат принял закон об обязательном вступлении в брак сенаторов и всадников. Чиновникам магистратов, имеющим детей, обеспечивалось быстрое продвижение по государственной службе.

Тех, кто нарушал супружескую верность, ждало суровое наказание. Для примера Август даже отправил в изгнание свою дочку и внучку Юлию, которые вели в Риме разгульную жизнь.

А когда поэт Овидий Назон написал поэму «Искусство любви», пародирующую августовское законодательство о семье, то на него обрушился августейший гнев. Стремясь загладить оплошность, Овидий написал поэму «Фасты» с похвалами древним римским обычаям, которая, по его мнению, могла понравиться Августу, тем более что в поэме содержалась и похвала императору. Однако эта лесть не помогла, и Овидий был выслан в далекий город Томы у Понта Эвксинского (вблизи совр. Констанцы, Румыния), где он занялся сочинением своих скорбных элегий.

Август правил 44 года. В течение жизни он совершил, казалось, невозможное, поскольку стартовые позиции его были хоть и неплохи, но отнюдь не блестящи. Август Гай Октавиан – основатель римского принципата, внучатый племянник Гая Юлия Цезаря, император (с 27 до н. э.), при жизни Цезаря Октавий, объявленный совершеннолетним в 48 г. до н. э., был уже причислен к коллегии понтификов, сопровождал Цезаря в Испанию в 45 г. до н. э. и был отправлен им в Аполлонию, чтобы дождаться здесь прибытия Цезаря и вместе с ним отправиться в Парфянский поход. Цезарь смотрел на Октавия как на своего преемника, о чем тому было хорошо известно.

Смерть Цезаря застала Октавия в Аполлонии. При получении этого известия он немедленно отправился в Рим и открыто выступил не только как гражданский наследник и сын Цезаря, получивший по завещанию его имя и имущество, но и как его наследник политический, права которого якобы узурпировал консул этого города Марк Антоний, захвативший после смерти Цезаря его бумаги и денежные капиталы.

Конфликт между Октавием и Антонием сделался неизбежным. Однако силы противников не были равны. Если на стороне Октавия было сыновнее право, то Антоний, как ближайший сотрудник Цезаря в последние годы его жизни, имел огромное политическое влияние и пользовался поддержкой войска Цезаря. Кроме того, Антоний был консулом и в ближайшем году должен был получить командование в Македонии, где было сосредоточено наиболее крупное войско. Октавий же едва только начал свою политическую карьеру.

Неизбежность конфликта с Антонием должна была заставить Октавия примкнуть к тем реальным силам, которые существовали в Риме помимо и рядом с сенатом. Ища поддержки против Антония, он обратился к Цицерону, и тот, стремясь ослабить цезарианцев, провел через сенат постановление о признании Гая Октавия приемным сыном и законным наследником Цезаря. С этого момента Гай Октавий стал именоваться Гаем Юлием Цезарем Октавианом. Выполняя волю Цезаря, Октавиан произвел раздачу беднейшим гражданам Рима денег, завещанных им Цезарем, и этим приобрел среди них широкую популярность.

Объявленный сенатом врагом республики, Антоний удалился в Цизальпинскую Галлию и стал готовиться к войне с патрициями.

В этот момент Октавиан предложил Цицерону свою поддержку. Он обещал использовать свой авторитет для набора воинов-цезарианцев в армию сената при условии, что сам он будет избран претором. Это условие было принято сенатом, и девятнадцатилетний Октавиан был объявлен претором. После этого он помог сенатским консулам навербовать войска из ветеранов Цезаря.

Республиканская армия, возглавляемая консулом и новым претором, двинулась против войск Антония. В 43 г. до н. э. произошло сражение у Мутины, в котором армия Антония была разбита, но оба консула сенатского войска погибли. Армию возглавил Гай Цезарь Октавиан.

Однако сенат отказал ему в просьбе о назначении консулом и стал поддерживать убийц Цезаря Брута и Кассия. Узнав о решении сената, Октавиан двинул против него войска и, разгромив его, занял Рим.

Осенью того же года Октавиан, Антоний и Лепид встретились близ Бононии и договорились между собой о союзе и совместной борьбе со сторонниками республики. Вскоре после этого народное собрание, окруженное воинами Октавиана, приняло закон о передаче власти трем вождям цезарианцев (Октавиану, Лепиду и Антонию) в качестве «триумвиров для устроения республики». Триумвиры объявили об отмене амнистии убийцам Цезаря и в качестве мести за его убийство начали проскрипции, в ходе которых погибли около трехсот сенаторов (в том числе и Цицерон) и две тысячи всадников. Массовое избиение знати было произведено триумвирами прежде всего для пополнения своей военной казны, поскольку впереди у них была война со сторонниками республики.

Гай Юлий Цезарь Октавиан Август. Древнеримская скульптура

Главную угрозу для триумвиров в начале 42 г. до н. э. представляла армия, собранная в восточных провинциях Брутом и Кассием. Соединив свои силы в Северной Греции, республиканцы намеревались переправиться в Италию, но около городка Филиппы были встречены армией триумвиров под командованием Антония и Октавиана и были разбиты. Кассий и Брут погибли.

Разгром республиканцев позволил триумвирам осуществить новый раздел провинций. Антоний получил Восточное Средиземноморье, Лепид – Африку, Октавиан – Галлию, Илларию и Испанию. Несмотря на то что Италия находилась в общем управлении триумвиров, ввиду отсутствия Антония и Лепида скоро она оказалась под властью Октавиана.

Стремясь добиться падения Октавиана, брат Марка Антония Луций и жена Марка Фульвия решили использовать недовольство населения Рима политикой Октавиана, прежде всего введением нового десятипроцентного налога на все имущество, а также постоянным недостатком продовольствия, вызванным морской блокадой Италии морским флотом Секста Помпея, и попытались поднять восстание против Октавиана. Они требовали уничтожения триумвирата и восстановления республиканской конституции.

На короткое время сторонникам Антония удалось захватить Рим, но вскоре они должны были отступить в Этрурию и обосноваться в сильно укрепленном городе Перузии (Перуджа), где в 41–40 гг. до н. э. были осаждены войсками Октавиана, который принудил их к сдаче.

Не желая полностью порывать с Антонием, который приближался со своим флотом к берегам Южной Италии, Октавиан отпустил Луция, Антония и Фульвию, но жестоко расправился с их сторонниками. Вскоре Антоний высадился в Брундизии, и его авангард начал боевые действия против войск Октавиана.

Однако сторонники триумвиров не допустили новой гражданской войны. Благодаря их посредничеству Октавиан и Антоний заключили договор о разделе провинций и оказании взаимной поддержки. Октавиан обещал помочь Антонию в войне с парфянами, а Антоний – передать свой флот Октавиану для борьбы с Секстом Помпеем. Этот договор был скреплен браком между овдовевшим Антонием и сестрой Октавиана Октавией.

Под давлением общественного мнения в Италии, страдавшей как от недостатка продовольствия ввиду блокады побережья флотом Секста Помпея, так и из-за массового бегства рабов на Сицилию, Октавиан и Антоний были вынуждены пойти на соглашение с Помпеем. После длительных переговоров летом 39 г. до н. э. у Мизенского мыса произошла встреча триумвиров с Секстом Помпеем. Ему было обещано выплатить денежную компенсацию за конфискованное имущество его покойного отца, а также вручено управление над Сицилией, Сардинией и Пелопоннесом. В свою очередь Секст Помпей обещал прекратить морскую блокаду Италии, не поддерживать морских разбойников и не принимать к себе на службу беглых рабов. Была объявлена амнистия для проскрипированных, кроме участников убийства Цезаря.

В то время как Антоний находился в Парфии, Октавиан, построив большой военный флот, напал на Секста Помпея. Разбив в двух морских битвах его эскадры, Октавиан вместе с Лепидом высадился в Сицилии. Армия Секста Помпея капитулировала, а сам он бежал в Малую Азию, где был убит.

После разгрома войск Секста Помпея Октавиан приказал возвратить всех беглых рабов, находившихся на острове Сицилия, их прежним владельцам, а тех, чьи владельцы не были найдены, казнить.

Благодаря действиям военного флота Октавиана были уничтожены пираты и обеспечена доставка в Рим продовольствия, что способствовало падению цен и прекращению голода в Риме. Все это подняло авторитет Октавиана среди местного населения.

В 36 г. до н. э., после возвращения из похода против Секста Помпея, Октавиану в комициях было пожаловано звание народного трибуна. В свою очередь Октавиан, стремясь улучшить отношения с римским населением, отменил принудительные налоги и прекратил конфискацию земельной собственности.

Когда один из триумвиров, Эмилий Лепид, попытался вести агитацию среди воинов Октавиана, зазывая их к себе на службу, Октавиан последовал его примеру и сам обратился с подобным предложением к воинам Лепида. Авторитет Октавиана оказался настолько велик, что те провозгласили его своим командующим. Лепиду пришлось просить пощады у Октавиана, который отправил его доживать свои дни в одном из поместий.

Вскоре после отстранения от власти Лепида у Октавиана обострились отношения с Антонием, который вступил в брак с египетской царицей Клеопатрой и передал ей часть восточных римских провинций. Антоний начал чеканить собственные монеты с изображением себя и Клеопатры.

В 32 г. до н. э., окружив сенат своими воинами, Октавиан потребовал от сенаторов вынесения решения против Антония. Одновременно он разрешил сторонникам Антония покинуть Рим. Этим разрешением воспользовались оба консула и около трехсот сенаторов. После этого сенат объявил войну Клеопатре за присвоение ею римских владений, а поскольку Антоний выступил в ее защиту, то сам он был объявлен врагом республики.

Узнав об объявлении ему войны, Антоний совместно с Клеопатрой двинулся с армией и флотом к берегам Греции, откуда рассчитывал переправиться в Италию. Но Октавиан и его ближайший друг Марк Агриппа, опередив их, встретили флот и армию Антония у побережья Эпира – возле Амтракийского залива. Это усилило разногласия в стане Антония, и его воины стали перебегать в лагерь к Октавиану.

2 сентября 31 г. до н. э. произошло морское сражение у мыса Акций, в ходе которого флот Клеопатры понес поражение и вышел из боя. Сухопутная армия Антония некоторое время спустя сдалась Октавиану, войска которого вскоре заняли Грецию и западные области Малой Азии.

Зимой 31/30 г. до н. э. Октавиан вынужден был вернуться в Италию, чтобы успокоить волнения, начавшиеся в стане легионеров. Многим из них он дал почетную отставку, наделив земельными наделами, купленными за счет государства.

Той же весной его армия без сопротивления заняла Сирию и, пройдя Палестину, подошла к границам Египта. Антоний и Клеопатра покончили жизнь самоубийством. Египет был завоеван римскими войсками и превращен в провинцию, объявленную личным владением Октавиана.

Сражение при Акциуме. Художник Л.-А. Кастро

В 29 г. до н. э., вернувшись в Рим, Октавиан отпраздновал роскошный триумф. Сложив в себя сан триумвира, Октавиан получил от сената и комиций звание императора. Ранее он уже получил пожизненное звание народного трибуна.

Но Октавиан не считал еще свое положение достаточно прочным и потому в качестве цензора провел чистку сената, исключив из него сторонников Антония и других враждебных ему лиц.

В конце 28 г. до н. э. Октавиан объявил, что тяжело заболел, а после своего «выздоровления» собрал в январские иды (13 января 27 г. до н. э.) заседание сената. На нем он объявил о полном прекращении гражданской войны и, ссылаясь на свое расстроенное здоровье, попросил сенат освободить его от обязанностей правителя. Сенат просил Октавиана «не оставлять республику», но тот был непреклонен и объявил о своем непременном желании удалиться от всех государственных дел. Тогда сенат «приказал» Октавиану остаться во главе управления Римской республикой, и тот вынужден был подчиниться.

Несмотря на сохранение внешних форм управления Римской республикой, все нити управления теперь полностью контролировались Октавианом, получившим почетное наименование Августа, ранее употреблявшееся лишь в качестве обращения к божествам.

Сенат объявил Октавиана Августа своим принцепсом. Он был поставлен первым в списке сенаторов и первым высказывал свое мнение при обсуждении вопросов, определяя мнение большинства. Трижды Август исполнял обязанности цензора и пересматривал списки сенаторов.

Обладая правами народного трибуна, Август мог наложить «вето» на решение любого из магистратов, сената и даже комиций. Позднее Август получил также звание великого понтифика, то есть верховного жреца Рима.

Август был объявлен и пожизненным проконсулом, то есть главнокомандующим всеми римскими вооруженными силами. Он не только командовал легионами и руководил деятельностью наместников провинций, но получил право производить наборы для пополнения войска, вести переговоры за пределами империи, объявлять войну и заключать мир. Он также располагал средствами и государственной казной, что давало ему возможность выплачивать воинам жалованье и награды, а также расходовать средства на другие нужды.

Из семидесяти пяти легионов, бывших в его распоряжении в 30 г. до н. э., Август оставил лишь двадцать восемь. Хорошо укомплектованные, оснащенные технически по всем требованиям военного искусства того времени, легионы были расквартированы группами в наиболее важных в военном и экономическом отношении провинциях (Галлии, Иллирии, Македонии, Сирии, Египте).

Командующие легионами – легаты и старшие командиры – военные трибуны назначались непосредственно императором. Срок службы воинов продолжался двадцать лет.

В течение службы воины получали годовое жалованье, а при своей отставке – особый подарок (вокативу) и надел земли. Воины старших возрастов и выходившие в отставку ветераны образовывали отдельные поселения в различных частях Римской империи и являлись оплотом римского господства, часто из них выбирались местные магистраты.

Кроме легионов, в некоторых больших городах римских провинций стояли так называемые номерные когорты, охранявшие римских администраторов, местные храмы, тюрьмы, а по ночам – ворота и улицы города.

Еще в эпоху республики в каждой римской армии была когорта, охранявшая военачальника и его ставку, – когорта претория. Август для личной охраны и поддержания своего господства в Италии создал девять когорт по тысяче человек в каждой (триста всадников и семьсот пехотинцев). Три преторианские когорты были поставлены в самом Риме, а остальные шесть – в различных городах Италии. Воины-преторианцы набирались лишь из уроженцев Италии; они получали втрое больше жалованья, чем простые легионеры. Срок их службы определялся в шестнадцать лет. Во главе императорского корпуса, являвшегося императорской гвардией, стояли два префекта-претория, впоследствии превратившиеся в ближайших доверенных лиц императора.

Для охраны морских путей на Средиземном море было создано несколько постоянных эскадр военных кораблей. Отдельные флотилии охраняли спокойствие на берегах Галлии и на Понте Евксинском (Черном море).

Общая численность вооруженных сил Римской империи при Августе достигла трехсот тысяч человек.

Постоянная римская армия, созданная Августом, просуществовала около четырех столетий. Это была регулярная армия, твердая опора Римской империи в ее внутренней и внешней политике.

Ближайшие годы после битвы при мысе Акций Август посвятил работе по организации внутреннего строя Римского государства. Во внешней политике он был необычайно осторожен и сдержан.

Военные действия предпринимались им лишь там, где это было абсолютно необходимо, например в Испании, Египте, Аравии.

Осторожность внешней политики Августа особенно отчетливо сказывалась на восточной границе, где он сознательно не желал сделаться преемником идей Цезаря и Антония, вел абсолютно мирную политику и с трудом добился благодаря личному появлению в Сирии и большим военным приготовлениям возвращения захваченных парфянами у Красса и Антония знамен.

Проводником активной политики императора Августа на востоке стал старший сын Агриппы, любимый внук Августа, его предполагаемый наследник Гай Цезарь. Конец экспансии Августа в Армении и Парфии положила смерть Гая от раны, полученной при осаде небольшого армянского городка.

Гораздо более активной была внешняя политика Августа на западе. Здесь главными объектами его внимания, после обустройства Испании, стали границы Галлии и Иллирика. Дело завоевания Германии и расширение границ Иллирика взяли на себя два сына жены Августа Ливии – Тиберий и Друз. Результатом их походов было создание новых дунайской и эльбской границы и проникновение в глубь Германии и придунайских стран.

Все результаты деятельности Тиберия в Германии были, однако, сметены событиями 6–9 гг. н. э. Образование великого царства маркоманов, подъем национального самосознания германцев и паннонцев, перенявших у римлян за годы службы в их вспомогательных войсках военную технику и тактику, вызвали жесточайшую войну вначале в Паннонии, а затем и в Германии. Эта война грозила если не гибелью, то разорением Италии. Только склонив к измене одного из вождей и тем самым расколов движение, римляне смогли подавить восстание.

В 9 г. германский вождь херусков Арминий, считавшийся ранее сторонником Рима, обманул римского наместника Пия Квинтилия Вара и заманил его с армией, состоявшей из трех легионов, в болотистый Тевтобургский лес, где растянувшиеся на размокших лесных дорогах римские войска были по частям уничтожены германцами.

Известие о гибели Вара и его легионов вызвало в Риме панику. Август распустил отряд своих телохранителей, набранных из германцев, из Рима были высланы все галлы. Здесь серьезно опасались вторжения германцев в Галлию и восстания рабов. Однако разрозненные дружины германцев, изгнав римлян, разошлись по своим поселкам, не предпринимая вторжения в Галлию.

Арминий. Древнеримская скульптура

Гибель легионов в Тевтобургском лесу дала Августу понять, что дело завоеваний на северо-востоке Европы требует невероятных затрат, средств и людей. Он не только отказался от эльбской границы и от провинции Германии, но перешел к чисто оборонительной политике, завещав своему преемнику не расширять границ государства.

В 14 г. он мирно скончался. Говорили, что в момент сожжения его тела образ Августа воспарил к небесам. Сенат обожествил покойного императора и назвал в его честь один из месяцев года.

В дальнейшем будет обожествлена и его жена Ливия. Ливия Друзилла, ставшая в январе 38 г. в свои девятнадцать лет третьей женой Октавиана Августа, была женщиной из знатной семьи и в довершение ко всему очень красивой. Именно ее красота и послужила основной причиной того, что Август – дабы жениться на ней – развелся со своей женой Скрибонией (которая отличалась довольно несимпатичным характером) в день рождения ею его и ее дочери Юлии Старшей (в дальнейшем скандализировавшей Рим и сосланной отцом в ссылку).

Личная жизнь Августа до этого была весьма бурной, ибо даже среди политических боев он умудрялся выбирать для нее время. В молодости он был обручен с дочерью Публия Сервилия Исаврского, но, помирившись с Марком Антонием, он – по требованию легионов – женился на падчерице Антония, Клавдии (дочери Фульвии от Публия Клодия), хотя она только достигла половой зрелости. После ссоры с Фульвией он отослал ей дочь по-прежнему девственницей. Далее последовал брак со Скрибонией, которая к тому времени успела побывать замужем за двумя консулами, а от одного из них и родить. После развода с ней, который последовал – по его словам – из-за ее невыносимого характера, он тотчас увел у Тиберия Нерона его беременную жену – как раз Ливию Друзиллу.

Однако и помимо жен у него были увлечения. Совершенно разноплановые. Так, Марк Антоний инкриминировал ему усыновление его Цезарем, т. к. он добился его якобы путем разврата. Брат Марка Луций обвинял Августа, будто бы им сперва пользовался Цезарь, а затем Август продал себя за тридцать тысяч нуммов в Испанию Авлу Тирцию и что он будто бы имел привычку спаливать горячей ореховой скорлупой волосы у себя на ногах, дабы они вырастали более мягкими.

Кроме этого, общеизвестны были его многочисленные связи с замужними женщинами, хотя – как разъясняли его приятели – это делалось исключительно из особых, можно сказать, политических соображений (дабы выведать через жен, о чем думают их мужья – противники Августа). Марк Антоний ставил ему в вину и случай с женой одного из консуляров (женщину при сидящем тут же муже провели в спальню к Августу, откуда она вышла, чтобы снова сесть за стол, с раскрасневшимися ушами и растрепанной прической). Тот же Антоний говорил, что его развод со Скрибонией был вызван тем, что она протестовала против слишком большого влияния его любовницы. И он же обвинял Августа, что его приятели подбирали ему любовниц, для этой цели раздевая и осматривая матерей семейств и взрослых девушек, как будто покупали их у работорговца (позднее подбором любовниц занималась жена Августа Ливия, зная о страсти мужа лишать молоденьких наложниц девственности, и поскольку не могла ему предложить свою, то находила чужие).

Гай Юлий Цезарь. Художник П.-П. Рубенс

Марк Антоний, когда он еще не враждовал открыто с Августом, писал ему: «Что заставило тебя переменить свое мнение обо мне? Или то, что я живу с царицей? – Но она мне жена. Я начал вести себя так теперь, или девять лет тому назад? А ты разве живешь с одной Друзиллой? Ручаюсь, что, читая мое письмо, ты успел переспать с Тертуллой или Терентиллой, Руфиллой, Сальвией Титезенией, а не то и со всеми! Разве не все равно, где и с кем ты живешь?»

Последняя фраза – чисто риторическая: Антонию самому было не все равно, поэтому он так и держался за Клеопатру. Не все равно было и Августу – Ливию он любил, остальное было влечением на пять минут.

Ливия к моменту брака с Августом имела от первого мужа сына Тиберия, а через три месяца после новой свадьбы родила второго – Друза Старшего, официально считавшегося сыном ее первого мужа. От Октавиана у нее детей не было, хотя он этого и очень хотел. (Но было подозрение, что Друз – все-таки их общий ребенок.)

Новая супруга Октавиана была женщиной чрезвычайно хитрой и энергичной и скоро привыкла очень активно вмешиваться в государственные дела, хотя – как женщина умная и, беря пример с мужа, никогда не гнавшегося за внешним блеском – делала вид, что ее интересует только ее семья и ничто другое.

Она железной рукой вела дом, придерживаясь нравов старины. Была приветливой хозяйкой, любящей матерью, весьма снисходительной супругой и хорошей помощницей во всех делах как мужу, так и сыну Тиберию, будущему императору (каковым он стал после смерти Августа, последовавшей 19 августа 14 года, когда тот достиг почти 76-летнего возраста).

Во все годы совместной жизни Август так глубоко уважал и ценил ум Ливии, что, как пишет Светоний, «даже те важные дела, о каких он собирался говорить с нею, записывал заранее и при разговоре держался этой записи, чтобы случайно не сказать ей слишком мало или слишком много». (Ее ум и хитрость так врезались в память, что в дальнейшем ее правнук Калигула за глаза прозовет ее Одиссеем в женском одеянии.)

Она была достойной парой Августу, ибо, как и он, больше всего любила власть в ее чистом виде, безо всяких внешних побрякушек, так же, как и он, была хитра и лицемерна. И так же умна.

Ливия Друзилла. Древнеримская скульптура

Все это вместе взятое обеспечивало прочность их союза, так что Август даже и не думал никогда подыскать себе иной жены. И именно из-за особенностей ее характера Тацит прозвал ее «матерью, опасной для государства, и злой мачехой для семьи Цезарей». Ибо ходили упорные слухи по Риму, что не без ее участия в юном возрасте умерли усыновленные Августом племянник Марцелл и внуки Гай Цезарь и Луций Цезарь. Ее роль была решающа и в судьбе последнего усыновленного внука Окатавиана – Агриппы Постума (сыне его дочери от Скрибонии Юлии). Она прожужжала престарелому Августу уши о его буйствах, и он сослал его на остров в Тиренском море (когда Август умрет, то Постум будет тут же убит. Вероятнее всего, по приказу Ливии, расчищавшей своему сыну Тиберию дорогу к престолу, которого она уговорила усыновить Августа лишь только в 4 году, когда Тиберию исполнилось уже 46 лет).

Последние годы жизни Октавиана все мысли Ливии были лишь о сыне и его будущем правлении. Римляне даже подозревали, что она помогла мужу умереть, ибо за несколько месяцев до своей кончины он ездил на остров к Агриппе Постуму, где были явлены свидетельства взаимной любви и появилась надежда, что юноша скоро окажется в Риме.

Август брал в эту поездку лишь Фабия Максима, который по приезде все рассказал жене, а та – Ливии. Вскоре Максим, как нежелательный для Ливии свидетель, умер, и жена на похоронах осыпала себя упреками, как виновницу его смерти.

Параллельно Ливия вызвала Тиберия, ушедшего с войском из Рима, обратно в Италию, а сама окружила виллу Августа в городе Ноле (близ Неаполя) крепкой стражей, периодически распространяя вести о добром здравии Августа. Но был ли он еще жив, ответить сложно. Ибо как только Тиберий приехал, сразу вдруг сообщили и о смерти Октавиана, и о воцарении Тиберия.

Август в завещании принял Ливию в род Юлиев и даровал титул Августа, а она устроила ему роскошные похороны.

Тиберий скоро начал тяготиться властолюбием матери. Он начал избегать с ней свиданий, чтобы никто не подумал, что Август нуждается в материнских советах (в которых он в действительности нуждался и которыми он частенько пользовался). Но Ливия продолжала сохранять все свое могущество, и Тиберию приходилось с этим считаться.

Это послужило одной из причин, побудившей Тиберия уехать из Рима (где, как он понимал, Ливия всегда будет на первых ролях). Поэтому в 27 году он навсегда уезжает из Рима и поселяется на острове Капри.

Ливия же, почитаемая уже при жизни в провинциях как богиня (официально она была обожествлена своим внуком императором Клавдием I), прожила в Риме еще два года, где и скончалась в 29 году, дожив до 86 лет.

Тиберий не приехал в Рим на похороны матери, и вскоре, пишет Тацит, «наступила пора безграничного и беспощадного самовластия, ибо при жизни Ливии в ее лице все же существовала какая-то защита для преследуемых, так как Тиберий издавна привык оказывать послушание матери».

Теперь же Рим увидел подлинное лицо неконтролируемого деспотизма. Наступила эпоха императорского Рима.

Глава IV. Императоры Рима

Перед своей кончиной Август назначил своим преемником пасынка Тиберия (14–37 гг.). Сенат признал Тиберия, однако положение нового императора было сложным. Из-за задержки выплаты жалованья вспыхивали бунты легионеров. Появились самозванцы, претендовавшие на престол.

Для упрочения своего положения Тиберий сосредоточил в Риме все преторианские когорты. Перенес выборы магистратов в сенат. Для экономии средств он сократил количество зрелищ и раздач плебсу хлеба. Все это вызвало массовое недовольство граждан Рима.

В зависимых от Рима восточных царствах начали вспыхивать мятежи местного населения, недовольного новыми налогами и обращением их земель в римские провинции.

Народ не любил Тиберия, но все же признавал, что у него есть одно достоинство – его пасынок Германик.

Германик. Древнеримская скульптура

Род, к которому принадлежал Германик, оставил в истории Древнего Рима заметный след. Представители этого рода были и императорами, и полководцами. Не только мужчины, но и женщины стали знаменитыми и вошли в анналы римской истории. Германиками они стали именоваться благодаря победам над германскими племенами Децима Клавдия Нерона, впоследствии именовавшегося Друз Нерон Клавдий и вошедшего в историю под именем Друза Старшего. Ему и его потомкам по распоряжению сената было дано это прозвание «Германик», что означало «Германский». Светоний писал о нем: «Он был первым римским полководцем, который совершил плавание по Северному океану и прорыл за Рейном каналы для кораблей. Врага он громил во многих битвах и оттеснил его в самую глушь». Он родился в 38 году до н. э. через три месяца после того, как его мать Ливия Друзилла стала женой императора Августа Октавиана, и в Риме многие считали его сыном императора. Но отцом Друза Старшего был Тиберий Клавдий Нерон, который во времена Цезаря возглавлял его флот, а после его убийства встал на сторону Марка Антония в начавшейся гражданской войне.

Друз Старший был талантливым полководцем, прославившим себя многими победами. В 18 году до н. э. он стал квестором. Затем вместе со своим старшим братом Тиберием Друз Старший воевал в Реции. Став в 13 году до н. э. главнокомандующим римской армией в Галлии, он перешел к активным действиям против германских племен. Перейдя Рейн, он привел к покорности северо-германские племена бруктеров и хавков. В 11 году до н. э. Друз Старший дошел до Везера, а на следующий год он организовал экспедицию против хаттов. Назначенный консулом в 9 году до н. э., он разбил херусков и маркоманнов, дойдя до Эльбы. В Риме он пользовался огромной популярностью, и многие считали, что если бы власть перешла к нему, а не к его старшему брату Тиберию, то он бы восстановил республику. Он умер на войне в 9 году до н. э. Тело его было привезено в Рим и погребено на Марсовом поле. В его честь воины насыпали курган, вокруг которого каждый год в назначенный день устраивали погребальный бег, а по распоряжению сената на Аппиевой дороге была воздвигнута триумфальная арка.

О матери родоначальника рода Германиков стоит сказать особо. Она отличалась красотой и умом и была безмерно властолюбивой женщиной. Став третьей женой Августа Октавиана в 19 лет, Ливия ввела в императорский дом двух своих сыновей от первого брака. Светоний писал, что император высоко ценил ее ум и часто советовался с ней по важным государственным вопросам.

Положение жены императора устраивало Ливию. Желая сохранить его, она не только не препятствовала его любовным развлечениям на стороне, но даже сама подыскивала ему молоденьких красавиц. Историк Тацит называл Ливию «матерью, опасной для государства, и злой мачехой для семьи Цезарей». От брака с Августом Октавианом у Ливии детей не было, поэтому она прикладывала большие усилия, чтобы его наследником стал ее старший сын от первого брака Тиберий, через которого она могла бы управлять империей.

Сам же император не спешил назначить Тиберия своим преемником. Он рассчитывал передать власть более близким родственникам – сыну своей сестры Марку Клавдию Марцеллу, которого женил на своей дочери Юлии. Но племянник вскоре умирает, и тогда Август снова выдает дочь Юлию замуж за своего близкого друга Агриппу, а в наследники себе он прочит старших их сыновей Луция и Гая, которых он усыновил и сделал консулами. Но и их постигает смерть в раннем возрасте. В смерти всех троих наследников народная молва и некоторые историки обвиняли Ливию, возможно, не без основания. Последнего претендента на наследование императорской власти после Августа – его внука Агриппу Постума, также усыновленного Августом Октавианом – Ливия устранила, добившись у мужа его ссылки на остров Планазию.

Ливия добилась того, что Август усыновил ее старшего сына, который после изгнания Агриппы Постума остался единственным наследником верховной власти. После смерти императора власть и две трети имущества унаследовал Тиберий, а одну треть имущества – Ливия. Но управлять империей Тиберий желал самостоятельно, и отношения матери и сына в конце концов испортились. Правда, Ливия все еще пользовалась большим влиянием, и Тиберию приходилось с ней считаться. Сенат предложил назвать ее «Матерью Отечества», а в некоторых провинциях она почиталась как богиня. Официально Ливию обожествил ее внук император Клавдий. По завещанию Августа Октавиана Ливия была принята (удочерена) родом Юлиев-Клавдиев и, получив титул Августы, стала официально именоваться Юлией Августой. Ливия умерла в 29 году н. э., благополучно дожив до восьмидесяти шести лет.

Старший сын Ливии от первого брака, Тиберий Клавдий Нерон, родился в 42 году до н. э. и вошел в историю под именем Тиберия. После усыновления его императором Августом Октавианом он принял имя Тиберия Юлия Цезаря, а, став императором в 14 году н. э., он официально именовал себя Тиберием Цезарем Августом. В правление Тиберия с согласия прокуратора Иудеи Понтия Пилата был распят Иисус Христос.

В свое время по требованию императора Августа Тиберий развелся с женой Випсанией Агриппиной, которую очень любил и имел от нее сына, вошедшего в историю под именем Друза Младшего. Тиберий подчинился приказу императора и женился на его дочери Юлии. Но прожили они вместе, взаимно ненавидя друг друга, не долго. Тиберий покинул Рим и уехал на остров Родос, проведя в добровольном изгнании восемь лет. Больше он женат не был.

Тиберий Клавдий Нерон. Древнеримская скульптура

Военная слава пришла к Тиберию после походов против племен кантабров, венделиков и ретов. В результате экспедиции в Германию его армией было захвачено более 40 тысяч пленных, которых Тиберий переселил в Галлию, предоставив им земли около Рейна. В 20 году до н. э. он воевал в Армении, где ему удалось вернуть власть царю Тиграну, относившемуся к Риму с особым почтением. Тиберий заново подчинил Риму провинцию Иллирик.

А когда в 9 году н. э. Публий Квинтилий Вар с тремя легионами потерпел поражение от германцев в Тевтобургском лесу, Тиберий был направлен на ликвидацию последствий этого сокрушительного поражения. Как полководец он был осмотрителен и уделял большое внимание поддержанию в войсках порядка.

Став императором, он долго отказывался на словах от правления и всячески демонстрировал, что не желает этой власти. Он докладывал сенату о своих решениях, уступал дорогу консулам, избегал титулов и преследовал льстецов. Но в то же время он жестоко расправлялся с теми, кто мешал ему. Тиберий пытался укрепить пошатнувшиеся нравы римского общества, сократил количество зрелищ и денежных раздач.

К 27 году н. э. он практически отошел от дел и удалился на остров Капри. Власть в империи фактически перешла к префекту преторианской гвардии Сеяну, замышлявшему переворот и ликвидировавшему возможных преемников Тиберия (сына Тиберия от первого брака Друза Младшего). Проведя расследование, Тиберию удалось предотвратить переворот и казнить Сеяна. Произошло это в 31 году н. э.

В народе Тиберий не пользовался любовью, а когда он умер – по одной из версий, он был отравлен – весть о его кончине была встречена ликованием.

Германик Тиберий Друз Нерон был сыном Друза Старшего и Антонии Младшей. Он родился в 15 году до н. э., и в некоторых источниках приводится даже точная дата его рождения – 24 мая. О его детстве и ранней юности, т. е. о времени до начала его военной и общественной деятельности, известно не много. Германик получил прекрасное общее и военное образование. Возможно, он учился в школе вольноотпущенника и знаменитого в то время педагога Верия Флакка. Да и Август Октавиан любил сам заниматься воспитанием своих внуков, обучая их грамоте.

Он и пригласил во дворец Верия Флакка вместе со всей его школой, чтобы его внуки, не покидая дворца, могли пользоваться всеми выгодами публичного обучения и воспитания. Отличительной чертой такого обучения была разносторонность. Юноши знакомились с основами юриспруденции, финансов, ораторским искусством, поэзией, философией, историей, военным делом и другими науками, чтобы в дальнейшем иметь возможность занимать различные государственные должности.

По желанию императора Августа Октавиана Германик был усыновлен своим дядей Тиберием, который сделал это вопреки интересам собственного сына. Затем Германик женился на Агриппине – дочери Марка Агриппы и Юлии (дочери Августа Октавиана).

Военную карьеру Германик начал в 7 году н. э. в звании квестора Дунайской армии. Состоя помощником своего дяди Тиберия, Германик был послан на подавление восстания в Паннонии, где нанес вождю паннонских туземцев Батону ряд поражений, взял штурмом укрепленный город Ардубу и захватил в плен самого Батона.

В 10 году н. э. Август поставил Германика во главе восьми рейнских легионов с правами главнокомандующего и званием проконсула. Он участвовал вместе с Тиберием в военных походах против германских племен. Во время военных походов Германика часто сопровождали жена с сыном. Ребенка родители одевали в военную форму, сделанную специально для него по особому заказу. Обувь также была военного образца – маленькие сапожки «калигулы». Калигулой и стали называть его солдаты, и с этим именем, став императором, он вошел в историю.

Военные походы против германцев были предприняты после того, как в 9 году н. э. восставшие племена уничтожили в Тевтобургском лесу римские легионы под командованием Публия Квинтилия Вара, что привело к утрате Римом территорий между Рейном и Эльбой – плоды более чем двадцатилетних военных усилий. Тогда погибли три римских легиона. Для укрепления обороны по Рейну, сюда были направлены шесть новых легионов, которые имели опыт подавления восстания на Балканах и ранее участвовали в военных кампаниях против германцев. Руководил этими легионами легат Германика Авл Цецина Север, один из опытнейших римских военачальников.

Все это свидетельствовало о том, что Рим был намерен вести наступательную войну для возвращения утраченных позиций. Еще до смерти Августа Октавиана Германик был назначен наместником галльских провинций, и в его подчинение вошли все легионы, расположенные на Верхнем и Нижнем Рейне. Рим тщательно готовился к наступлению на германские земли, и его подготовка заняла несколько лет. В войсках находились и Тиберий, и Германик, но затем Тиберий вернулся в Рим, чтобы находиться там на случай смерти Августа.

И вот в 14 году н. э. Август Октавиан умирает, его преемником провозглашается Тиберий. Когда известие об этом дошло до войск, рейнские легионы подняли мятеж и потребовали, чтобы вместо Тиберия был избран Германик, который имел наибольшую популярность среди легионеров. В то время в войсках находились жена Германика и его сын Гай Калигула. Германик хотел, чтобы они были переправлены в Трир в целях их безопасности, но легионеры не допустили этого, стремясь заставить Германика принять власть.

Положение спасла безукоризненная лояльность самого Германика, который решительно отказался от предложенной ему императорской власти. Он не поддался искушению захватить верховную власть в Риме, несмотря на требования своих легионеров, а мятеж он с большим трудом и мужеством усмирил.

Наведя в войсках порядок, он стал активно готовиться к походу за Рейн. В поход он выступил весной 15 года н. э., несколько раньше намеченного срока, поспешив на помощь Сегесту, осажденному войсками германского вождя Арминия. В результате этого похода Сегест был освобожден, а римлянам даже удалось захватить дочь Арминия Туснельду.

На помощь Арминию выступил его дядя Ингвиомер, но, исходя из сложившейся к тому времени ситуации в германских племенах, силовое решение проблем в германских землях уже не имело большого значения.

Но летом того же года Германик предпринял новый поход. Эта кампания сопровождалась огромными потерями в войсках с обеих сторон. Больших результатов она не принесла, но моральное удовлетворение римляне получили – им удалось отбить орла XIX легиона и захоронить останки павших в Тевтобургском лесу легионеров Вара.

В Риме летний поход Германика и одержанные им победы были пышно отмечены. Самому Германику декретировался триумф, три его легата получили триумфальные отличия, было принято постановление о сооружении триумфальной арки в честь отвоевания у германцев римских знамен. В принципе война была закончена, но не для Германика, который стал снова готовиться к весенней военной кампании против германцев в следующем, 16 году н. э. По многим объективным причинам новый поход был бессмысленной тратой жизней римских солдат. Кампания готовилась с огромным размахом, но по своим результатам она не оправдала тех потерь, которые понесли римские легионы.

Битва в Тевтобургском лесу. Художник О.-А. Кох

Самым значительным событием этой кампании стало сражение при Идиставизо. Идиставизская равнина, образованная Везером и лесистыми возвышенностями, стала местом битвы римских легионов Германика с войсками Арминия и Ингвиомера. Перед началом сражения римляне заметили в воздухе восемь больших орлов, летящих в сторону леса, что сочли за счастливое предзнаменование, видя в нем залог победы. Они хладнокровно, стройной боевой линией двинулись на ряды неприятеля. Сражение, начавшееся ранним утром, продолжалось до поздней ночи, но уже к середине дня было ясно, что победа достанется римлянам. Напрасно Арминий криками и личным примером старался воодушевить германцев, появляясь верхом то в одном, то в другом месте битвы.

Все большее количество отрядов Арминия отступало под натиском легионеров, а к вечеру началось беспорядочное бегство германцев с поля боя. К ночи вся равнина была усеяна убитыми, ранеными и растерянным оружием. Сам Арминий и раненый Ингвиомер спаслись, вымазавшись кровью и грязью, чтобы не узнанными проскользнуть сквозь ряды легионеров.

Одержав победу над германцами при Идиставизо, войска и, конечно же, сам Германик считали, что уже в следующем году можно будет победоносно завершить войну. Германик считал, что легионы Вара еще недостаточно отомщены, так как главный виновник катастрофы, Арминий, уцелел и продолжает действовать.

Кампания 16 года н. э. принесла Германику высший военный титул императора. Но вместе с тем она же усилила подозрения Тиберия, который видел в своем племяннике не только талантливого полководца, но и постоянную угрозу своей власти, так как, в отличие от самого Тиберия, Германика обожали и армия, и народ. Он настоял на прекращении военных действий и отозвал Германика в Рим. Тем самым Тиберий желал разлучить его с верными легионами.

Но популярность Германика была необычайно широка и в преторианской гвардии. Когда он приближался к Риму, для его торжественной встречи выступили все преторианские когорты, хотя должны были выступить по приказу Тиберия только две. Все это вряд ли радовало властителя Рима, и в дальнейшем он стремился перенацелить лояльность войск, особенно Рейнской армии, с Германика на самого себя. Для укрепления своего авторитета в войсках Тиберий на памятных знаках в честь побед в Германии, повелевает изображать себя как победителя над германскими племенами, приписывая тем самым все заслуги лично себе.

Арминий атакует. Художник И.-П.-Т. Янсен

Затем Тиберий решает отправить своего популярного племянника подальше от Рима. Под предлогом того, что только Германик сможет уладить все проблемы, возникшие в восточных провинциях, Тиберий направляет его на Восток. В сенате Тиберий просит особых полномочий для своего племянника, как единственного надежного члена своей фамилии, на которого можно положиться в столь важных обстоятельствах. Для Германика новая должность стала самой трудной, так как здесь ему приходилось действовать больше как администратору, нежели как военачальнику. Для него это было и непривычно, и сложно.

Простую лагерную жизнь среди легионеров ему пришлось сменить на другую, полную интриг, обманов и козней избалованных роскошью продажных чиновников. Кроме того, Тиберий посылает в Сирию Пизона, заменив им на посту правителя Сирии друга Германика Сплана. Зачем это было сделано – неизвестно. Возможно, и к этому склоняются многие древние историки, Пизон получил особое задание от Тиберия вредить Германику всеми способами, подрывая его авторитет и донося обо всех его действиях Тиберию.

Может быть, Пизон был наделен особым доверием Тиберия и получил приказ при удобном случае избавиться от Германика. Но, скорее всего, Тиберий просто сделал ставку на характер Пизона, зная, что тот не сможет ужиться с Германиком и сам сделает все, чтобы ликвидировать последнего.

По пути к новому месту назначения Германик посетил Грецию. Греки встретили его с огромными почестями, сопровождая его по всем знаменитым местам, рассказывая и показывая ему все, что он хотел видеть. Здесь Германик не только восхищался красотой мест и интересовался историей страны, но и не забывал действовать, как обязывали его данные полномочия, проводя проверку деятельности чиновников. Есть сведения, что во время его пребывания в Колофоне местный оракул предсказал ему преждевременную кончину.

Германик уезжает на Родос, а следом за ним в Грецию приезжает Пизон. Он старается свести на нет то хорошее впечатление, которое произвел Германик на греков, рассказывая о нем и его жене Агриппине самые невыгодные истории. При переезде в Сирию корабль Пизона попадает в шторм. Узнав об этом, Германик, находившийся в то время на Родосе, посылает на выручку Пизону корабли. Но в дальнейшем этот благородный поступок Германика никак не повлиял, а наоборот, ухудшил отношения между ним и Пизоном. В Сирию Пизон пребывает первым и сразу же с помощью наветов или денег старается создать о Германике невыгодное мнение.

Тот знал, какие интриги плетет против него соправитель, но решил сначала заняться делами, а уже потом разбираться с Пизоном. При его содействии в Армении царем стал сын Понтийского царя Полемона Зенон, которого Германик лично короновал. Для его поддержки он затребовал у Пизона послать в Армению несколько легионов, но это требование было Пизоном проигнорировано.

Между ними произошло объяснение, которое привело к новым конфликтам. Дошло даже до того, что во время пира, данного царем масботеев, Пизон швырнул на пол поднесенный ему золотой венок, сочтя его менее богатым, чем тот, который поднесли Германику. Пизон старался действовать во всем наперекор Германику, демонстрируя всем, что не признает его авторитет.

Находясь в восточных провинциях, Германик сумел привести к власти Рима новые территории. Ему удалось заключить выгодный Риму дружественный союз с парфянским царем Артабаном, который при личной встрече с Германиком попросил убрать из Сирии Вонона, действовавшего против интересов парфянского царя. Германик удовлетворил просьбу Артабана и отослал Вонона в Киликию, несмотря на то, что Вонону покровительствовал Пизон.

Устав от постоянной борьбы с Пизоном, Германик под предлогом административной необходимости решает посетить Египет. Путь его лежал через Сицилию, где он также провел проверку работы чиновников. Он снискал особую любовь населения острова тем, что снизил цены на хлеб. В Сиракузах Германик появился без стражи и облаченный в греческий наряд, что вызвало особый восторг у жителей города. Но Тиберий воспринял это иначе. Он с завистью смотрел на новые успехи своего племянника, которому и на новом поприще и новом месте удавалось легко добиваться любви и обожания жителей.

Выступая в сенате, Тиберий осудил поведение Германика в Сицилии, а также напомнил сенату, что со времен Августа лицам, наделенным властью, запрещалось посещение Египта без особого разрешения императора.

Но Германик ничего не знал о недовольстве Тиберия и продолжал свое путешествие по Египту, наслаждаясь красотой этого края.

Вернувшись в Сирию, он узнал, что все данные им распоряжения были отменены Пизоном, с которым у него произошло новое объяснение. К этому времени Германик уже чувствовал первые признаки болезни, о чем стало известно и жителям. Когда Германик стал выздоравливать, жители Антиохии стали приносить благодарственные жертвы богам по случаю его выздоровления. Пизон этого вынести не мог. Он приказал раскидать жертвы, принесенные к подножию алтарей, а людей, пришедших в праздничных одеждах к храмам – разогнать.

Германик был настолько потрясен действиями Пизона, что это привело к новому обострению болезни. Он начал подозревать, что его болезнь вызвана действиями Пизона, который каким-то образом отравил его. У Тацита можно найти сведения, что у дома Германика стали находить куски вырытых трупов, кучи пепла и свинцовые таблички, талисманы и заклинания с именем Германика.

Долго терпел Германик выходки Пизона, но только перед самой кончиной он приказал ему покинуть Сирию, написав письмо, где по обычаю отказывал ему публично во всяких дальнейших дружеских отношениях. Пизон все время откладывал отъезд, и даже покинув страну, его корабль плыл очень медленно, чтобы при первой же вести о кончине Германика снова вернуться в Сирию.

Болезнь Германика прогрессировала с каждым днем. Рядом с ним находились его семья и друзья. В последние часы он сказал, что «умирает жертвой злодеяния Пизона и Планцины» – жены Пизона, враждовавшей с Агриппиной.

Германик умер в Антиохии 10 октября 19 года н. э. По обычаю того времени его тело было выставлено на площади в течение нескольких дней. Похороны Германика прошли очень просто и трогательно – не было фамильных портретов или особенных знаков отличия. Тело его сожгли, а пепел собрали в урну, которую его жена и друзья приготовили для перевозки в Рим.

Смерть Германика была встречена в Риме и в армии с чувством искренней и глубокой скорби. Многие явно обвинили в его кончине Пизона, и Тиберию пришлось провести расследование. Но оно выявило непричастность ни Пизона, ни его жены Планцины к этому печальному факту.

Смерть Германика. Художник Н. Пуссен

Жена Германика Агриппина имела характер сильный и непреклонный. Притворяться она не умела и всегда помнила о том, что приходится внучкой Августу Октавиану. Тацит писал, что она, «никогда не мирившаяся со скромным уделом, жадно рвавшаяся к власти и поглощенная мужскими помыслами, была свободна от слабостей». Но после смерти Германика она осталась беззащитной, так как и Тиберий, и Ливия относились к ней с неприязнью.

Возведя на нее клевету, будто она хотела искать поддержки у войска, Тиберий сослал ее на остров Пандатерию, где она погибла в 33 году н. э. Двух ее старших сыновей, Нерона Цезаря и Друза Цезаря, по приказу Тиберия объявили врагами государства. Нерон Цезарь умер от голода в ссылке на Понтийских островах в 30 году н. э., а Друз Цезарь – в Риме в 33 году н. э.

До конца жизни Германик создавал для Тиберия проблему своей огромной популярностью у всего римского народа. Преемниками Тиберия стали последовательно сын, дядя и внук Германика. Именно кровное родство с ним явилось в глазах гвардии и легионеров решающим аргументом в пользу избрания императорами Калигулы, Клавдия и Нерона. И только бездарная политика Нерона уничтожила обаяние имени Германика, а новая гражданская война привела к власти другую династию.

В 37 г. Тиберий скончался и сенат и префект претория провозгласили императором младшего сына племянника Тиберия Гая Цезаря, по прозвищу Калигула (37–41 гг.) (Caligula – военная обувь, буквально: сапожок). Прозвище это произошло от постоянного пребывания Гая Цезаря в военных лагерях.

Желая исправить ошибки, допущенные Тиберием, Калигула начал раздачу денег своим преторианцам и бедным плебеям. Как в прежние времена, начали организовываться роскошные зрелища. Отличием его была любовь к сестре, к которой он испытывал отнюдь не братские чувства.

За короткий срок были израсходованы средства, накопленные Тиберием, и Калигула начал конфискацию имущества у сенаторов и других богатых римлян. Хватало лишь доноса, чтобы казнить заподозренного. В делах могли быть рассмотрены даже доносы рабов на своих владельцев.

Недовольные сенаторы и командиры преторианцев составили заговор и убили Калигулу. Но попытка заговорщиков склонить сенат к принятию решения о восстановлении республики успеха не имела.

Когда примчавшиеся в императорский дворец воины стали искать убийц Калигулы, они наткнулись на его дядю – Клавдия. Его воины и провозгласили императором, как единственного родственника Августа.

Учитывая, что о возвращении ко временам республики мечтали многочисленные представители сенатской оппозиции, Клавдий начал заигрывать с плебсом и армией, которые не были заинтересованы в возвращении к прежним порядкам.

Стремясь опереться на помощь провинциальной знати, Клавдий начал давать права римского гражданства уроженцам провинций, которые служили во вспомогательных войсках.

При Клавдии в состав Римской империи были включены провинции Мавритания, Британия, Фракия, Ликия и Памфилия (Малая Азия). В зависимости от Римской империи оказались Ольвия, Херсонес и Боспорское царство.

Ныне Клавдий известен в основном как муж знаменитой Мессалины. Валерия Мессалина – правнучка Октавии Младшей (Октавия – родная старшая сестра императора Октавиана Августа). Она – третья жена императора Клавдия (род которого происходил из Сабинского города Речилл, патриции с эпохи изгнания из Рима царей). Мессалина имела от Клавдия двоих детей: Октавию, будущую первую жену Нерона, и сына Британика.

Отличалась таким удивительным развратом, что ее имя стало нарицательным. Основные черты – кроме этой – властолюбие и жестокость. Бесстыдство ее доходило до крайних пределов и тем более было возмутительно, что она принуждала к тому же и других, самых благородных женщин. Хотя здесь сложно судить, ибо всеми признается, что эпоха от Тиверия до Нерона включительно отличалась крайними степенями роскоши и свободы нравов. Что же касается того, что почтенных матрон склоняли к вольностям – то в эти годы никого не удивляло, что сии дамы имели по нескольку мужей и вели отсчет не по годам консульства, а по количеству супругов. Кроме этого – повальное увлечение совместным проживанием с рабами и вольноотпущенниками, гладиаторами, актерами, мимами, музыкантами и возничими. И наконец, как в последующую эпоху говорил Плиний Младший в сенате императору Траяну (но что можно применить и к предыдущим периодам), «мы всегда были покорны императору; он гнул нас в какую хотел сторону, и всегда служил нам примером; мы всячески желали угодить ему, заслужить его одобрение, мы не смели думать о том, что ему не нравилось, и такой постоянной угодливостью пришли наконец к тому, что почти весь свет живет по образцу одного человека. Образ жизни императора – наша цензура, и притом на всю нашу жизнь; мы приноравливаемся к нему, руководствуемся им: нам не нужно приказания, достаточно одного примера». Да, и к тому же, примеры Мессалины были не настолько уж неприятны, чтобы отвергать их с крайним негодованием.

Мессалина. Художник П.А. Сведомский

Другое дело, что здесь пословица «Что позволено Юпитеру – не позволено быку» может носить противоположный смысл: что признавалось естественным и обычным для рядовой патрицианки, то в случае занятия этим императрицы вызывало слишком громкие слухи и нездоровый ажиотаж. Как, например, страсть Мессалины к знаменитому пантомиму красавцу Мнестеру, который по прямому приказу императрицы сделался ее любовником. Так что шум должна была вызвать не сама связь, а пикантность ситуации, когда всеобщему любимцу можно отдать подобное распоряжение. Ну, и, разумеется, трагическая судьба артиста – император Клавдий в конце концов разобрался с конкурентом.

Поэтому имя Мессалина стало именем нарицательным не просто тривиальной распутницы, даже если она громко кичится своими победами, а именно для женщин, занимающих в обществе высокое положение и отличающихся при этом этими вот самыми бесстыдством и распущенностью.

Ее жестокость не уступала ее страсти к удовольствиям. В числе жертв Мессалины – дочери сыновей императора Тиберия (в годы правления которого был распят Иисус Христос), Германика и Друза и ряд выдающихся политических деятелей, в частности бывший дважды консулом военачальник Валерий Азиатик. Ее неприязнь к нему питалась беспочвенной уверенностью, что он был ее соблазнителем, но вряд ли стоит называть столь громким словом процесс, происходящий при обоюдной заинтересованности.

Обвинение ему было предъявлено не в сенате – проформа иногда утомляет, а для некоторого изящества в императорской спальне. Азиатик успешно защищался – растрогал императора, а у Мессалины вызвал слезы, то ли это были слезы ностальгии, то ли раскаяния, то ли – крокодиловы. Вероятней всего последние, ибо, направившись к выходу, дабы привести себя в порядок, она не забыла предупредить расслабившуюся от подобного зрелища императорской сентиментальности стражу, чтобы заключенного все же не выпускали. Его и не выпустили, а вскорости даже оказали великую милость, позволив самому выбрать себе род смерти.

«Соблазнитель» был мертв, но соблазненная уже давно соблазняла сама, меняя жертвы – в буквальном смысле этого слова – по первой прихоти. Жертвы же – потому, что отказ удовлетворить любовь владычицы был равносилен смертному приговору. Именно так и понял страсть Мессалины ее интимный последний друг – красивейший из юношей Рима Гай Силий. Последний потому, что его смерть в результате сей любви лишь послужила прологом к собственной смерти Валерии Мессалины.

Поначалу все развивалось, с точки зрения императрицы, просто превосходно. Она развела Силия с его женой Юнией Силаной, дабы ни с кем не делить свое сокровище, и начала засыпать его подарками – от изящных безделушек и рабов до должности консула и пышности его дома, почти императорской.

Мессалина не считала нужным скрываться от досужих глаз и поэтому приходила в дом своего возлюбленного с большой свитой совершенно открыто. Силий начал опасаться безумств любовницы, чувствуя, что всеобщие толки в конце концов переполнят чашу терпения Клавдия, долгое время сквозь пальцы смотревшего на шалости супруги. Но здесь это вершилось чересчур вызывающе, дабы остаться без последствий. Поэтому Силий решил не дожидаться гнева императора и нанести удар первым. В одну из встреч, когда Мессалина с довольной улыбкой прикорнула у него на груди, он осторожно начал:

– Мы не можем дожидаться старости государя – это опасно. Только у невинных и планы безвредные, в преступлениях можно рассчитывать лишь на смелость. У нас найдутся соучастники, разделяющие наши опасения. Я сейчас холост, бездетен и готов жениться на тебе и усыновить Британика. За тобой останется все твое могущество, прибавится лишь безопасность. Но лишь в случае, если мы опередим Клавдия, скорого на гнев, но не готового пока к нашим действиям.

Мессалина промолчала: где гарантия, что Силий, сменив Клавдия, не бросит развратную жену. А может быть, он и вообще захочет для ублажения народа покарать ее в дальнейшем за то, что сейчас сам предлагает? Нет, лучше пусть все остается по-прежнему: она – императрица, он же – ее возлюбленный, но и подданный. Брак же с ним – иное дело: в этом есть прелесть освобождения от всех норм права и морали – божеской и людской. Лишь в подобном освобождении – величайшее и последнее наслаждение.

И согласие на брак было дано. Он состоялся, как только Клавдий отбыл из Рима в Остию на жертвоприношения. Заранее был объявлен день, брачная церемония была совершена по всем правилам: консул брал в жены императрицу. Торжества – пышные и открытые, сопровождавшиеся пиром – завершились официальной отныне брачной ночью. Знать вечного города замерла – все мысли были лишь о ближайшем перевороте. Ибо все мыслили так же как и Гай Силий, видевший в браке лишь первую ступень к престолу. Мессалина же молчала.

Смерть Мессалины. Художник Ж.-А. Рошгросс

Это ее и погубило. Клавдию разъяснили все в надлежащем виде, и он двинулся к Риму, где в это время Мессалина с мужем предавалась тихим семейным радостям и даже затеяла у себя в доме подобие уборки винограда. Женщины – и она среди них – в образе вакханок, с распущенными волосами впадают в экстатическое веселье. Рядом Силий, в деревянных театральных сандалиях, увитый плющом, строит им гримасы.

И тут появились преторианские когорты Клавдия. Мессалина, видя пустоту, стремительно начавшую вокруг нее образовываться, решает идти навстречу мужу; приказав, дабы ее дети от императора также поспешили к нему.

Но ближайшее его окружение не допустило детей и саму Мессалину к Клавдию. Императрица удалилась в любимые сады, сады Лукулла, которые ей достались по наследству от Азиатика и которые послужили, вероятнее всего, истинной причиной его обвинений и гибели.

Здесь ожидала она решение своей участи – ибо на вопросы приближенных к Клавдию: должно ли покарать неверную и преступницу, император отделывался общериторическими суждениями, не прояснявшими его намерений. Но если он не решился еще в душе покарать Мессалину, то в отношении Силия он не колебался.

В этих событиях был убит не только Гай Силий, но и другие, наиболее одиозные любовники императрицы. Включая и актера Мнестера, который единственный из всех принялся оправдываться, напирая на то, что был силой принужден к сожительству. В доказательство чего показывал явственные следы розог. Но это его не спасло. Как и многих других. Как и саму Мессалину.

Уже Клавдий, отойдя чуть, отдал распоряжение сообщить супруге, что завтра выслушает ее оправдание. Но Нарцисс – вольноотпущенник императора, его правая рука и инициатор всей акции против Мессалины – предвосхитил могущий наступить завтра мир. Именем своего владыки он отдал приказ: убить.

Императрица надеялась до последней минуты, но тут к ней с площадной бранью ворвались убийцы. Она хотела заколоться, но ее опередили. Это произошло в 48 году.

Клавдию во время пира сообщили о смерти жены. Он не поинтересовался как. А лишь поднял очередную чашу. И в дальнейшем он ничем не обнаружил ни печали, ни радости, ни гнева, ни облегчения. Он как бы забыл о ней.

В этом ему помог сенат, постановивший уничтожить имя и изображение Мессалины во всех частных и общественных местах…

Спустя не очень долгое время дошла очередь и до императора. Поняв, что выступлений армии против Клавдия организовать не удастся, недовольные из числа римской знати прибегли к яду.

После смерти Клавдия императором был провозглашен его пасынок Нерон.

Нерону было 17 лет, когда он был провозглашен императором. Он увлекался поэзией, музыкой, театром и, казалось, никогда не думал о престоле. А его мать Агриппина и ее приближенные Бурр и философ Сенека считали, что при нем они смогут осуществить восстановление прежнего положения римской аристократии.

Казалось, Нерон по-прежнему не стремится к императорской власти. Сразу же после вступления на престол император объявил сенату, что за собой он оставляет лишь дела провинций, в которых находятся легионы, а остальные дела передает сенату.

Скоро выяснилось, что мечта Агриппины править вместо сына не удалась. Бурр и Сенека настроили Нерона против матери, и тот стал подсылать к ней убийц. После провала нескольких попыток Агриппина все же была убита. Когда сенат попытался расследовать происшедшее, император объявил, что мать готовила покушение на его жизнь. Сенату осталось лишь поздравить императора с чудесным спасением.

Нерон. Художник Я. Стыка

После убийства матери Нерон отправил следом за ней и свою жену Октавию, а затем свою старую тетку, чтобы завладеть ее богатством.

В поисках популярности у римских граждан Нерон стал устраивать игры и зрелища, раздавать бесплатно хлеб. Когда казна опустошалась, Нерон опять начинал репрессии против богатых собственников и конфискацию их богатств.

Летом 64 г. в Риме произошел страшный пожар. Огнем было уничтожено около десяти римских районов. Погибло тысячи людей.

Несмотря на то что Нерон щедро раздавал из своих закромов продовольствие, римляне продолжали волноваться. Ходили слухи о том, что в то время, когда в огне горели древние святыни Рима, Нерон, стоя на башне, упиваясь заревом пожара, читал свою поэму о гибели Трои. Другие граждане добавляли к этому, что пожар был сделан специально, чтобы помочь Нерону набраться вдохновения для написания поэмы.

Виновниками пожара Нерон объявил христиан, и едва ли не впервые на них обрушились репрессии – казни, растерзание на аренах амфитеатров дикими зверями.

Чтобы получить средства на восстановление Рима и сделать столицу еще более роскошной, по приказу императора были резко увеличены налоги с провинций, а назначенных сенатом наместников Нерон приказал судить и конфисковать их имущество.

В это время произошло поражение римских войск в Парфянском царстве. Оно было довольно неожиданно как для простых римлян, так и для самого Нерона – ведь за короткий промежуток до того римский командующий извещал о своих победах. Теперь армия-победительница капитулировала и уходила, оставляя свое имущество.

Провалы во внешней и внутренней политике привели к созданию нового заговора против императора. Он охватывал значительную часть сенаторов и командиров преторианской гвардии. Однако нерешительность заговорщиков привела к их разоблачению, а затем – и казням.

В следующем году начались восстания в Иудее и сильная эпидемия в самом Риме. Чтобы отвлечься от этих трудностей, Нерон уехал в Грецию, оставив государство на верных вольноотпущенников. В Греции Нерон выступал на состязаниях певцов и поэтов, а на Олимпийских играх – наездником на колеснице. Греки восторженно приветствовали успехи Нерона, и счастливый Нерон объявил Грецию свободной и отменил для нее ряд налогов.

Однако государство начало трещать по швам – отпала Британия, почти отпала Иудея, поднимались галлы, а легионерам задерживали выплату жалованья.

В начале 68 г. Нерон вернулся в Рим. Перед его колесницей торжественно несли 888 венков, полученных в Греции. Считая, что городские стены не смогут пропустить его триумфальное шествие, Нерон приказал сломать часть укреплений Рима.

Вскоре после триумфа восстали войска наместника Аквитании Юлия Виндекса, который обратился к другим наместникам римских провинций с призывом низвергнуть Нерона. Вокруг Виндекса сложилась коалиция наместников. Однако лишь только Виндекс выступил против Нерона, как испанские легионы провозгласили императором представителя древнего римского рода и старого военачальника Сервия Сульпиция Гальбу. В схватке Гальба разгромил легионы Виндекса и после того получил поддержку как большинства легионов, так и сената и преторианских префектов.

Нерон бежал из Рима в усадьбу верного вольноотпущенника и там с его помощью покончил жизнь самоубийством. Сенат посмертно проклял Нерона и отказался от публичных выставлений его изображений.

Его семейство во многом было ему под стать. В отличие от третьей жены императора Клавдия Мессалины, павшей жертвой своих поисков любовного идеала, поисков вполне в духе вольной эпохи первых десятилетий империи, ее преемница – четвертая и последняя жена Клавдия – Агриппина Младшая была весьма далека от подобной романтики. Всю жизнь она была обуяна одной, но пламенной страстью – любовью к власти, ради которой она шла воистину на все. Равно как и ее вторая невестка – любимая жена императора Нерона Попнея Сабина. Достойные друг друга – и Нерона – женщины…

Агриппина Младшая была дочерью Германика, пасынка императора Тиберия, и Агриппины Старшей. Собственно, жизнь и характер родителей нисколько не предполагали особенностей характера их детей – не будем забывать, что кроме дочери Агриппины у них был и сын, будущий император Калигула. Германик был одной из самых добродетельных личностей эпохи – лишенный безудержного честолюбия, он отказался от власти в пользу отчима, хотя легионы и знать усиленно ему ее предлагали. Храбрый полководец, тонкий оратор, образованный человек. Любимец народа. Когда в 19 году он умрет 34 лет, отравленный завистниками, то в траур оденутся не только весь народ римский, но и враги империи – и на Западе, и на Востоке. Его жена – пример семейной добродетели, везде, даже в походах, сопровождала мужа. Войска боготворили ее и слушались более чем императора. В век своеобразной римской эмансипации отмечалась редким целомудрием. Правда, имела сильный характер, была упорна, вспыльчива, властолюбива. И передала все эти черты по наследству дочери. Трансформировавшись в душе Агриппины Младшей, из которой силой жизненных обстоятельств были выбиты моральные устои – либо изначально и вовсе отсутствовавшие: ведь природа отдыхает на детях гениев; обычно говорят об интеллекте, но, может быть, стоит говорить и об этике? – они сделали из нее прямо-таки легендарную личность. И это во времена, когда жили люди, не особенно стеснявшиеся в выборе средств для достижения целей.

Хотя справедливости ради заметим, что и внешние обстоятельства, повлиявшие на особенности личности и логику поступков матери Нерона, были не таковы, чтобы ими пренебрегать. Ибо в годы правления, по сути, своего дедушки Тиберия она потеряла отца, мать, уморившую себя голодом, ибо знала, что император готовит ее еще более лютую смерть, троих братьев и сестер, умерших в детстве, двух старших братьев, по приказу Тиберия уморенных голодом. И еще: она имела братом Гая Цезаря Калигулу, ставшего императором в 37 году, после смерти императора Тиберия.

Агриппина Младшая. Древнеримская скульптура

Старый император со своими подозрительностью и жестокостью стоял на грани сумасшествия. Его внук и преемник перешагнул эту грань, хотя в редкие минуты просветления, как отмечал Светоний, «помраченность своего ума он чувствовал сам и не раз помышлял удалиться от дел, чтобы очистить мозг».

Собирался, но все как-то не выбрался, что имело весьма негативные последствия для жизни, здоровья и нравственности окружающих, ибо император отличался безудержным садизмом и эпатирующим развратом, в котором он не всегда выступал доминирующей персоной. Иногда – для разнообразия – он был и лицом страдательным. В частности, во взаимоотношениях с танцором Мнестром, столь печально закончившим свои дни благодаря Мессалине.

Однако все же больше не везло во взаимоотношениях с императором представительницам прекрасного пола, для которых каждая встреча с Калигулой могла иметь далеко идущие негативные последствия. Не явилась исключением в данном случае и его сестра Агриппина Младшая, которую коронованный брат – наряду с другими сестрами – сделал своей любовницей.

И часто, целуя сестру, женщину весьма красивую, нежно в шейку, Калигула приговаривал с явно двусмысленным смешком:

– Стоит мне приказать, и такая красивая шея слетит долой!

Хотя, заметим, что подобным образом он шутил не с одной только Агриппиной…

Вскоре сестра – равно с другими – наскучила ему, и он принялся по-братски делиться ими с товарищами по оргиям. Но миновало и это: видеть Агриппину не хотелось совсем, она надоела брату окончательно, да к тому же пикантность ситуации и острота чувства завершили отведенный природой и временем круг – и Агриппину Младшую отправляют в ссылку на Понтийские острова. Брат, однако, не забывал ее и здесь, периодически напоминая с оказией, что у него для нее есть не только острова, но и мечи.

Согласимся, что подобные перипетии не улучшают характера.

Еще до столь внезапных поворотов своей судьбы, еще при Тиберии, Агриппина, как всякая девушка, достигшая брачного возраста, была выдана замуж за Гнея Доминиция Агенобарба (Рыжебородого – наследственное прозвище), внука Марка Аврелия, о котором обычно выдержанный Светоний отозвался, что он был «человек гнуснейший во всякую пору его жизни». Агенобарб, действительно, был жесток, груб, заносчив и справедливо обвинялся в сожительстве со своей родной сестрой Лепидой. Что, однако, не мешало ему быть человеком остроумным и достаточно самокритичным: когда, на девятом месяце после смерти Тиберия, его жена Агриппина разрешилась от бремени и все поздравляли его, он в ответ на поздравления воскликнул, что «от него и Агриппины ничто не может родиться, кроме ужаса и горя для человечества». Жизнь показала, что он хорошо знал, как и свои недостатки, так и достоинства своей супруги: младенцем был Нерон. Отец умер, когда сыну было всего три года (в 40 году), так что в справедливости слов мужа довелось удостовериться жене.

Гней Домиций Агенобарб. Древнеримская скульптура

Агриппина после смерти Агенобарба не долго несла честное вдовство и вскоре вышла вторично замуж – за Пассиена Криспа, друга Сенеки и весьма богатого человека. Собственно, в деньгах Криспа и была причина брака. Равно, как и его скорой смерти – он был отравлен по приказу жены, которая почтила его в свою очередь государственными похоронами.

Но в полной мере насладиться наследством не удалось – пришло время Понтийской ссылки. Маленький Нерон остался на воспитании любовницы и сестры отца матери Мессалины – Лепиды, привлекшей в качестве наставников танцовщика и цирюльника. Здесь Нерону зародили первую ненависть к матери.

Агриппину возвратил в Рим новый император – дядя Калигулы Клавдий, Калигула покуролесил менее четырех лет и был убит, и на его место преторианцы посадили безликого до сей поры Клавдия.

Агриппина вернулась в Рим, казалось, лишь на новые мучения. На этот раз, к счастью, лишь нравственные, ибо жена Клавдия Мессалина весьма не любила свою новую племянницу.

Но Агриппина не исповедовала мудрости Цезаря, что лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме, и, стиснув зубы, переносила все.

И судьба наградила ее за терпение – Мессалина была убита, и развернулась борьба за то, кто же станет новой супругой Клавдия. Ибо ни для кого не было секретом, что император не выносит безбрачного существования. И что он подпадает под власть каждой своей жены, равно как и под влияние своих отпущенников.

Об этом своеобразии характера императора знали все – так что ставкой в предстоящей женитьбе Клавдия была корона. Игра стоила свеч. Сам же Клавдий, зная за собой подобный грех и пытаясь обезопасить себя от неудачного выбора, на сходке преторианцев объявил, что, не найдя до сих пор счастья в браке, он не намерен больше жениться. Если же женится – то позволяет им его убить. В чем и поклялся.

Поклялся – и не выдержал: привычка взяла свое. Он начал даже вести переговоры со своей второй женой Петиной, с которой он раньше развелся из-за легкой ссоры и которой ныне протежировал один из его любимцев-отпущенников Нарцисс. Каллист поддерживал дочь бывшего консула Марка Лоллия Лоллию Паулину. Паллант – Агриппину.

В итоге победил Паллант, ибо Агриппина – на правах близкой родственницы – часто навещала дядю, а тому, как дяде, разрешалось с ней целоваться и, вообще, быть нежным.

В конце концов по прямой подсказке Клавдия на ближайшем заседании сената несколько его доброхотов подняли вопрос о том, что император должен жениться в видах важнейших государственных интересов и что вообще должно разрешить такие браки, кои раньше считались кровосмешением.

Через день произошла свадьба. Кроме Клавдия, лишь двое жителей Рима воспользовались вновь принятым законом.

Вскоре вся власть была в руках Агриппины, чему никто не удивился. Ибо еще в процессе борьбы за сердце Клавдия, когда она почувствовала, что чаша весов склонилась на ее сторону, она стала вести себя уже как подлинная жена владыки. В частности, разрушив предстоящую свадьбу дочери Клавдия – Октавии с претором Силаном, ибо выбрала для Октавии – с целью укрепления своего положения – Домиция, своего сына от Агенобарба, т. е. Нерона.

Тацит писал: «Изменилось положение дел и все повиновалось женщине, не дерзко, как Мессалина, в распутстве издевавшейся над Римскими делами. Порабощение имело характер серьезный и как бы от мужчины; явно строгость, а еще чаще надменность; дома ничего бесстыдного, кроме насколько нужно было, чтобы обеспечить себе власть. Ненасытная алчность к золоту имела предлогом – приготовить силы правления».

Нерон женится на Октавии, Агриппина же хлопочет о том, дабы Клавдий его усыновил. В этом ей помогает Паллант, с которым – для упрочение делового союза – императрица вступает в интимную связь.

Одновременно с этим она расправляется с теми, кто, по ее мнению, может составить ей конкуренцию в глазах Клавдия: Лоллия по ложному обвинению высылается из Италии, ее имущество большей частью конфискуется, к ней же самой Агриппина присылает трибуна, вынуждающего несчастную к самоубийству.

Кроме бывших претенденток на замужество с Клавдием, страдают и новые лица: патрицию Кальпурнию император в случайном разговоре назвал красавицей – и Агриппина тут же добивается осуждения потенциальной соперницы.

Шаг за шагом Агриппина шла к верховной власти – ей было мало, что она управляет мужем из-за кулис, и это не является секретом в Вечном городе. Она стремилась к большему.

Нерон. Древнеримская скульптура

Клавдий усыновляет Нерона со старшинством по отношению к своему родному сыну Британику. Она добивается того, что на двадцатом году жизни Нерон становится консулом и начинает появляться – в отличие от сводного брата – в одежде триумфатора: дабы народ заранее привыкал к блеску будущего государя. И – не сомневался, кто будет им.

Она добивается отстранения от командования преторианцами командиров, которые, как она считает, могут быть преданы детям Мессалины, ибо назначены по ее милости. Преторианские когорты отныне подчиняются Афранию Бурру, верному человеку самой Агриппины.

Она въезжает в Капитолий на колеснице, что с древности являлось привилегией лишь жрецов. Рядом с Клавдием она появляется перед строем войск, что также нарушает обычаи, но подчеркивает ее власть, которую она – воистине! – во всем делит с супругом. Власть, которую добыли ее предки, ибо она – дочь императора, сестра другого императора, жена нынешнего и мать грядущего владык.

Мысли ее обращены в будущее – на Нерона, которым она надеется управлять еще более успешно, чем Клавдием. И поэтому она не терпит соперничества и здесь. Особенно – здесь. Сестра ее первого мужа, тетка Нерона, воспитавшая его, Лепида борется с ней за влияние на будущего повелителя. Агриппина действует суровостью и непреклонностью: мечтая о верховной власти для сына, она не желает терпеть его властвования. Лепида же завлекает юношу ласками и щедростью.

Но ласки – оружие слабости. Агриппина побеждает: Лепида обвинена в колдовстве и осуждена на смерть. Ее пытается защитить Нарцисс, чувствующий, чем для него кончится воцарение Нерона. Но здесь он бессилен – и вынужден уехать из Рима и отойти от дел.

Он проиграл свою партию – у Агриппины были развязаны руки: влияние самого фактически сильного временщика закончилось.

Незадолго до этого у него с Агриппиной произошла открытая стычка на глазах Клавдия. Она обвиняла его в алчности и воровстве, он же ее, как деликатно выражается Тацит, «в женских слабостях и излишних надеждах».

Теперь Нарцисса прогнали – формально Агриппина могла торжествовать. Но кое-что из слов отпущенника зацепилось за сердце Клавдия: он начал более трезвыми глазами посматривать на свою половину, постепенно прозревая. Хотя внешне он не противоречил жене – так он осудил с ее подачи проконсула Африки Статилия Тавра, чьи сады и сокровища не давали покоя Агриппине. Но все равно холодок в отношениях становился заметен, ибо многие повторяли слова Нарцисса, что Агриппина «для верховной власти жертвует приличиями, стыдом, телом и всем вообще».

И однажды слово было произнесено: в ответ на похвальные слова отпущенников о правильности обвинительного приговора, вынесенного им женщине за измену мужу, подвыпивший Клавдий громко сказал:

– И мне выпала судьба: иметь жен, отличающихся наглым развратом, и потом казнить их!

Таким образом, с годами его взгляды претерпели значительные изменения: если Мессалине он прощал измены и предпринял меры лишь тогда, когда ощутил угрозы не своей чести, а власти, то теперь все было наоборот. Ничего не поделаешь – возраст. Старый, что малый – дитя.

Повстречав затем Британика, обнял его и пожелал ему вырасти, дабы выслушать отчет отца-императора обо всех поступках, кои довелось ему совершить в жизни. Под конец он громко прокричал вслед уходящему сыну по-гречески:

– Кто ранил – тот и вылечит! – ясно давая ему понять, что, обидев Британика усыновлением Нерона, он намерен сам исправить свою ошибку.

Вскоре он пожелал надеть на несовершеннолетнего еще Британика тогу, прибавив при этом:

– Пусть наконец у римского народа будет настоящий государь!

Об этом он составил и духовное завещание, но магистраты не успели приложить к нему свои печати: Агриппина отравила Клавдия, отравила его любимым блюдом – белыми грибами, о которых в дальнейшем Нерон с глумливой усмешкой, намекая на это событие, будет отзываться, как о пище богов, ибо Клавдия объявили богом.

Агриппина задержала Британика во дворце, а Бурр вывел Нерона к своим преторианцам, которые и объявили его императором. Завещание Клавдия – дабы не смущать умы простого народа – вообще не читали.

Наступило, как казалось Агриппине, ее царство. Она убирает проконсула Азии Юния Силана, ибо в народе начали раздаваться голоса, предпочитавшие его – опытного воина и правителя, также потомка Октавиана Августа – только что вышедшему из детства Нерону, преступлением занявшему трон. Затем приходит через Нарцисса.

У нее были и еще кандидатуры на расправу, но воспротивились Бурр и воспитатель Нерона Сенека, начавшие борьбу за влияние на императора и постоянно объяснявшие наследнику всю недопустимость женского вмешательства в таинство верховного управления Римом. Им помогало и то, что Агриппина по-прежнему продолжала опираться на своего старинного соратника и любовника Палланта. Этот же, несмотря на весь свой изощренный в придворных тайных баталиях ум, имел неосторожность забыться, постоянно демонстрируя свои незаменимость и влияние всем и каждому. Включая и Нерона. Верховная власть не поощряет подобную фамильярность, и император начал ощущать к наглому выскочке стойкую неприязнь, частично переносимую и на мать. Частично же она и сама отвращала молодого повелителя от себя – отвращала тем, что ясно показывала сыну место, отводимое ему в ее планах.

Неприязнь росла, равно с внешними почестями, которые ей воздавали. В первый день своего царствования он дает начальнику дворцового караула пароль: «Лучшая из матерей». Ей предоставляется полное управление частными и государственными делами. Она присутствует при явлениях Нерона сенату, находясь за покрытыми дверьми позади трона и внимательно слушая, не ошибется ли ее сын, не скажет ли чего такого, что идет вразрез с ее планами. Но когда она захочет при приеме армянского посольства сесть рядом с императором на возвышении на глазах у всех – Сенека среди всей толпы, объятой страхом, один даст ему дельный совет, и Нерон не замедлит им воспользоваться: он кинется навстречу матери, оказывая почтительное уважение и предупреждая унижение своей власти.

В это время происходит событие, которое окончательно отвратило Нерона от покорности матери: он влюбился. Его избранницей стала отпущенница Акте. И не просто любовницей – простолюдинкой или рабыней, помогающей повзрослеть подрастающему знатному подростку – зачастую с ведома и одобрения родителей – а возлюбленной, с которой его связывало тщательно скрываемое чувство. Хранить тайну ему помогал старинный приятель – Оттон, вместе с которым юный правитель, переодевшись, бродил по улицам ночного Рима в жадных поисках приключений.

И, действительно, весьма продолжительное время мать ничего не знала об увлечении сына, когда же узнала – ее уговоры успеха не имели, а лишь в значительной мере усилили неприязнь юноши, которого пытались тем самым лишить сразу и любовницы, и любимой игрушки.

Понимая, что с потерей влияния на сына она теряет все, Агриппина круто переменила тактику – явив лицо безграничной ласковости и щедрости, покорности прихотям молодого императора и даже явного угодничества: она оправдывает в Нероне все, передает ему свои богатства, почти равные императорским, и в конце концов, веря в свою красоту и женскую неотразимость, предлагает сыну себя в наложницы.

Однако подобное самопожертвование не заставило смягчиться ни сердце Нерона, ни сердца его ближайшего окружения. Сподвижники, соратники и собутыльники в один голос предостерегали своего коронованного друга:

– Остерегайся коварства женщины, всегда жестокосердой, а на этот раз и лживой.

Лживой, естественно, не в своих предложениях, а в причинах оных, ибо никто не сомневался из знающих Агриппину, что она готова выполнить обещанное. Все знали, что ради верховной власти она всегда была готова на все: вспоминали ее связь из-за этого еще в отрочестве с Лепидом, Паллант был перед глазами все время, а барельефы и статуи бога Клавдия были видны по всем углам.

Нерон посылает ей драгоценные уборы и украшения – подарки различных народов ему, как владыке Рима, предлагая первой отобрать понравившееся, но Агриппина, закусив удила, во всеуслышанье ответствует:

– Не этим должно показывать мне внимание, когда я отстранена от всего прочего, и сын мой делит со мной то, что все имеет по моей милости.

Тут же находятся доброхоты, доносящие о сих словах Нерону. В ответ на это он выбивает опору из-под ног матери – удаляет Паллента, насмешливо бросив вслед этому человеку, еще Клавдием поставленного на должность некоего распорядителя государства:

– Идет Паллант отрекаться от клятвы.

Через несколько лет – в 62 году – Паллант будет отравлен по приказу Нерона.

Пока же император задумывает отравление иного человека: Агриппина, выведенная из себя тем, что ее покорность равно антипатична сыну, как и ее строгость, решает перейти к угрозам и напоминает сыну, что в их семействе есть еще один человек, могущий облачиться в пурпур – Британик. Он, напоминает мать сыну, законный наследник и ему не нужно будет прибегать к преступлениям, как Нерону, дабы занять престол.

Ответ Нерона поистине ужасен. И молниеносен – на ближайшем пиру, в присутствии Агриппины, Британик отравлен. Его мачеха в ужасе, впервые ясно представив себе, что может ее ожидать, если она не смирится.

И она смиряется, уже не пытаясь противодействовать с помощью материнского авторитета усилению новой пассии императора – Поппеи Сабины.

Поппея была внучкой по материнской линии знаменитого консула и триумфатора Сабина. Ее мать по праву считалась первой красавицей Рима и вместе со своей красотой передала дочери и славу рода. Она была богата, умна, наружно ласкова и скромна – редко показываясь на людях и при этом часто закрывала часть лица. Но тем не менее Тацит пишет – и знает что пишет: «у этой женщины было все остальное, кроме честного образа мыслей». Она была развратна и не заботилась о доброй или худой своей славе, не делая различия между мужьями и любовниками.

Поппея Сабина. Древнеримская скульптура

Ее восхождение к вершинам мирской власти и славы имеет первой своей ступенью римского всадника Руфия Криспина, первого мужа Поппеи. От него у нее был сын. Однако Сабину, которой по наследству перешел титул красивейшей женщины империи, подобное удовлетворить явно не могло.

И здесь на сцене появляется Нерон. К этому времени его уже не могла удовлетворить идиллическая связь с покорной и влюбленной отпущенницей. Ему хотелось самого-самого. Сенека приучил его к мужеложеству, но император, обладая нередкой в то время бисексуальностью, не хотел себя лишать и привычно-рутинных радостей жизни. Так что слух о Поппее, ее красоте и отзывчивости на любовь донесся до него как раз кстати.

Нерон отнял ее у мужа – с властью не поспоришь, да и конкурировать, честно говоря, трудно – и попросил своего товарища и собутыльника Оттона, также впоследствии ставшего императором, а пока молодого, бесшабашного патриция принять Поппею на правах жены, но без прав, даваемых супружеством. Оттон легко согласился для друга на фиктивный брак, который к тому же был и весьма лестным – все же первая красотка!

Первое время все хорошо играли свои роли. Нерон посещал Поппею, особенно этого не афишируя. Оттон же, наоборот, часто уходил с императорского пира, громогласно объявляя, что идет к жене, в которой соединены благородство, красота и вообще все, чего только можно желать для полного наслаждения счастьем. В ответ на подобные филлипики Нерон лишь улыбался доброй, мудрой и чуть усталой улыбкой правителя, прощающего невинные чудачества и слабости любезных его сердцу подданных.

Но идиллия довольно скоро начала давать трещину: Поппеи стало мало быть любовницей, она понемногу доходила до мысли о желательности быть женой августа. Оттон всерьез влюбился в собственную жену. Агриппина же, видя неудачи своих слов и денег, решила пойти на крайние меры – и попыталась противодействовать новой опасности чисто по-женски, исходя из прежнего своего жизненного опыта. Она попыталась собой заслонить новую соперницу по влиянию на сына, т. е. предложила Нерону в любовницы себя.

Несколько раз на пиршествах, когда Нерон был уже разгорячен вином, она, разукрасясь, предлагала ему себя. И хотя вроде бы Акте успевала предотвратить это прилюдное действо, занимая место Агриппины, это все же произошло. Недаром же, когда в дальнейшем его носили на носилках вместе с матерью, на его платье появлялись пятна, доказывающие весьма недвусмысленно характер их взаимоотношений. В дальнейшем же после смерти Агриппины он жил с любовницей, чрезвычайно на нее похожей. Так сказать, постоянство чувства потомка Эдипова.

Но в подобной связи было, конечно, больше ненависти и извращенной мстительности, даже некоего подспудного страха, чем любви. Любовь у него была к Поппее, к которой он чувствовал все более и более усиливающееся влечение. Однако Поппея, окончательно решившая для себя свою судьбу, была отнюдь не намерена поощрять подобные телячьи нежности.

Верная мысли, что чем тяжелее любовная победа, тем она ценнее, она решила немного отдалить Нерона. Для чего и ответила взаимностью на домогательства Оттона. Муж в данном случае играл роль хорошего буфера. По уши влюбленный в Сабину, он начал ее ревновать к другу и сопернику, так что теперь Нерон часто вынужден был стоять под дверью его дома и требовать, чтобы его впустили, перемешивая просьбы с угрозами. Но идти на крайние меры не хотел, ибо Оттон здесь находил поддержку в позиции жены. Поппея же стала прямо заявлять императору:

– Я замужем, брак с Оттоном значителен, я не хочу утратить его. Я люблю роскошную жизнь, которой наслаждаюсь при муже. У Оттона все пышно, широко и по богатству и по привычке сердца. Ты же, Нерон, – пока лишь только мальчик, который, вполне завися от чужих приказаний, уже не во власти только, но и в самой свободе имеешь нужду. Зачем ты отлагаешь брак со мной? Быть может, тебе не нравится моя наружность и ряд предков, увенчанных триумфом? Или мое неплодородие и неискренность чувств? Или ты опасаешься, что жена откроет тебе глаза на обиды сенаторов и раздражение народа против надменности и корыстолюбия твоей матери? Если же Агриппина может сносить только невестку, неприязненную сыну, что ж – я целиком посвящу себя браку с Оттоном. К тому же ты, по-видимому, в своей низкой связи с этой рабой Акте приобрел дурные наклонности. Я лучше удалюсь в какой-нибудь уголок земли, где лучше буду слушать порицания на императора, чем быть свидетельницей всего и делить с ним опасности.

Как видно из предыдущего, Нерон весьма вольно относился к самой скромной и непритязательной морали, поэтому те смутные мысли, что посещали его о дальнейших их отношениях с матерью, нашли хорошо унавоженную почву, когда их прямо и ясно начала высказывать Поппея: матери Нерона, являющейся одним из основных камней преткновения на пути счастья любимого сына и его богоравной подруги, не было места на этом свете.

К этому времени Агриппина в последних попытках удержать хоть какую-то власть стала любовницей Сенеки, бывшего воспитателя Нерона, которого она сама пристроила когда-то к сыну. Ныне философ был фактическим правителем всех внутренних вопросов империи. У него была власть – ее тенью он должен был тайно поделиться с Агриппиной. Сам же, как человек умный, он понимал, что Агриппина поможет ему приобрести богатство, столь необходимое в этом суетном и продажном мире. Да и льстила мысль проверить, каков был вкус у трех императоров. Не говоря уже о прочих весьма достойных людях. Хотя отдадим должное уму философа – чувствуя, что в данном случае он ходит по весьма тонкому льду, он не уставал – вместе с Попнеей и Бурром – внушать мысль о потенциальной опасности Агриппины. И наконец Нерон решился – Агриппина Младшая, вдова и мать императора, должна была умереть.

Пока же – и еще до этого – от нее были удалены военные караулы, которые были при ней ранее как при жене, а потом матери императора. Удалены были и германцы, представлявшие собой почетную дополнительную стражу, наконец, Нерон фактически выставляет ее из императорского дворца. Император изредка навещает ее здесь – но всегда окруженный телохранителями и поспешно удаляется, ограничиваясь коротким сыновьим поцелуем.

Агриппина еще пытается сопротивляться – подчеркнуто нежна с Октавией, женой сына, ласково принимает военачальников различного ранга, быстро копит богатства, как бы готовя средства, приветлива со знатью, как бы сколачивая партию. Но все это – одна эфемерность, и дом ее начинает стремительно пустеть, ибо, ходя к лишенному власти, можно заразиться этой, по сути, смертельно опасной болезнью.

Агриппина начинает чаще выезжать из Рима – Нерон громогласно хвалит ее за поиски спокойствия. Но спокойствия-то и нет: вскоре одна из ее последних подруг обвиняет Агриппину в заговоре с целью свержения императора. Напуганный Нерон еще сильнее почувствовал желание разделаться с матерью, но Бурр уговорил его поручить ему выслушать Агриппину, и если она виновна – умертвить ее. Однако та оправдалась и так успешно, что судьи почувствовали стыд и раскаянье и даже организовали свидание матери с сыном, на котором та, верная своему характеру, ни слова не сказала в свою защиту, зато добилась наказания доносчиков.

Временное замирение, однако, быстро кончилось – ночная кукушка дневную всегда перекукует; Попнея же была неутомима в своей ненависти к Агриппине. Равно как остальные в своем страхе: Агриппине – смерть!

Промедление в убийстве было вызвано лишь выбором рода смерти. Сначала решили отравить: но Агриппина уже давно принимала противоядие, ее слуги были особо выбраны госпожой и подкупить их весьма сложно. К тому же смерть то Британика, то теперь его мачехи будет сложно списать на случайность. Смерть от оружия – но как скрыть тогда насильственный характер умерщвления и где найти исполнителя, не боящегося поднять руку на священную особу? Наконец, решили ее утопить, специально приспособив для этого особый корабль.

Приближался праздник, который Нерон собирался справить близ Неаполя в Байях. Он начал везде говорить, что надлежит терпеливо сносить гнев родителей, в надежде, что слух о его примирительных намерениях дойдет до Агриппины, которая поверит в это с легкостью, которой отличаются женщины, да, наверное, и мужчины, когда дело идет о желанном для них.

Прощальная встреча – как думал Нерон – затянулась почти до ночи. Нерон прощался с матерью очень нежно, со слезами на глазах. Корабль отплыл, но ночь была тихая, лунная. И хотя свинцовый потолок в комнате императрицы обрушился на нее, но спасли стенки ложа. Не распался и корабль, ибо при начавшемся смятении посвященные в тайну наткнулись на естественное противодействие непосвященных. Тогда решили перевернуть корабль – Агриппина вместе со своей служанкой оказались в воде. Служанку, начавшую кричать, что она Агриппина в надежде на скорейшее спасение, забили баграми. Тогда как подлинная Агриппина, сразу понявшая, что к чему, молча доплыла до берега и была доставлена на свою виллу.

Нерон в ужасе – он ждет, что мать, вооружив рабов, возбудив воинов и воззвав к сенату, отомстит за покушение. Он немедля зовет к себе Сенеку, Бурра и Аникета, в прошлом воспитателя Нерона, ныне – инициатора операции с распадающимся кораблем

Все подавлены, понимая, что жизнь Нерона и их – на волоске. Наконец Сенека спрашивает Бурра:

– Можно ли отдать приказ умертвить Агриппину?

– Преторианцы связаны присягой верности всему дому Цезарей и, помня Германика, не осмелятся поднять руку на его дочь. Пусть Аникет сам выполнит обещанное.

– Я готов. – Аникет не медлил с ответом.

– Тогда мне будет даровано самовластие, – радостно вклинился Нерон. И с секундной заминкой, с некоим раздумьем в голосе:

– И столь бесценным даром я буду обязан вольноотпущеннику. Так не медли – возьми людей, кои будут повиноваться тебе беспрекословно!

Готова и официальная версия причины убийства – посланцу Агриппины, которого она лицемерно прислала известить сына о своем чудесном спасении, подбрасывают меч – якобы он по наущению своей госпожи покушался на жизнь императора.

Аникет окружил виллу и в сопровождении двух человек ворвался в спальню Агриппины. Та все поняла, но не потеряла самообладания:

– Аникет, если ты пришел, дабы проведать меня – то передай, что я уже пришла в себя. Если же – чтобы совершить злодеяние, то я не верю, что такова воля сына: он не отдавал приказа об умерщвлении матери.

Трое, с улыбками слушая ее, обступили ложе. Один из подручных Аникета ударил ее палкой по голове, второй обнажил меч.

– Поражай чрево, – воскликнула Агриппина. – И тот прикончил ее, нанеся множество ран.

Похоронили ее той же ночью, и лишь после убийства Нерон понял, что он наделал. Молчаливый, мечущийся от страха, почти полубезумный, он всю ночь ждал, что с рассветом к нему придет гибель.

Он боялся возмездия народа – но напрасно: наружно все поздравляли его с чудесным спасением и осуждали Агриппину, осмелившуюся замыслить худое на жизнь императора.

Раскаяние Нерона после убийства матери. Художник Дж.-У. Уотерхаус

Нерон вернулся в Рим, гордый всеобщей покорностью и угодливостью и безудержно предался всему тому, что пробовал уже в полной мере и раньше, хотя тогда его все же немного сдерживали боязнь и уважение к матери. Этот 59 год явился переломным – Нерон понял, что отныне он может принимать лишь одно мнение в расчет – свое собственное и, поняв это, в силу склонности характера вступил на путь разнузданного произвола.

Поппея, увидев, что возлюбленный ради нее готов свершать невозможное, смягчается. В силу этого Оттона сначала лишают прежней дружбы с императором, потом от возможности его видеть и быть у него в свите. Муж, напуганный судьбой Агриппины, уже не возражает. Наконец его назначают легатом Лузитании, и он исчезает из Рима, дабы не мешать счастливой паре. В Вечном же городе ходят стихи:

Вы спрашиваете, почему Оттон живет в почетной ссылке? —

Потому, что он любовник своей жены!

Нерон изгоняет Октавию, обвинив ее в бесплодии, и женится на Поппее. Но новой жене мало ссылки старой – она хочет ее безоговорочного осуждения и подговаривает одного из слуг Октавии обвинить ее в сожительстве с рабом. Начинается следствие. Некоторые из слуг Октавии под пыткой дают необходимые показания, но большинство отстаивает святость жизни своей госпожи. В историю вошел ответ одной девушки, ответившей новому любимцу Нерона Тичеллину, пытавшему ее:

– У Октавии женские части целомудреннее, чем твой рот!

Сначала Октавия под видом гражданского развода удалена из императорского дворца, но живет в Риме. Затем ее ссылают в Кампанию – под стражу. Народ громко выражал возмущение, и поэтому Нерон, нисколько не раскаиваясь в содеянном, возвращает Октавию женой. Народ ликует – статуи Поппеи сброшены, все бегут благодарить Нерона, он же в ответ бросает на толпу войска: и статуи Поппеи вновь на своих местах. Но та, пылая мщением, этим не удовлетворена. Она бросается к ногам Нерона:

– Я не в таком положении, чтобы спорить о браке, хотя он мне дороже жизни, но сама жизнь моя находится уже в опасности от рабов и приверженцев Октавии. Они, прикрываясь именем народа в мирное время дерзают на то, что едва и на войне случается. Оружие поднято против императора – недостает только вождя, а он при таком волнении легко найдется. Пусть только оставит Кампанию и придет в город та, по мановению которой и отсутствующей возникают смуты. В чем же иначе моя вина? Кого я чем оскорбила? Не потому ли, что я намереваюсь дать истинное потомство дому Цезарей, народ римский предпочитает порождение египетского музыканта (Октавию обвиняли в связи с флейтистом, родом из Египта. – Ю. Л.) посадить на престол императорский? Наконец, если уж таково требование обстоятельств, то призови властительницу добровольно, а не вынужденно, или обеспечь мою безопасность справедливым возмездием. Умеренными средствами успокоены начатки волнения, а если народ отчается в том, что Октавия будет женой Нерона, то он, народ, сам даст ей мужа.

Нерон принял решение. Аникет лжесвидетельствовал о сожительстве с императрицей – по просьбе мужа и императора, Октавию сослали и убили. Поппея Сабина стала единственной и законной супругой. Но жить ей оставалось всего лишь три года.

Через некоторое время она родила девочку. Нерон был счастлив, дав жене и дочери титул Августы.

Вскоре Нерон увлекся театром, скачками, музицированием. Спустя некоторое время Поппея, вновь беременная и тяжело болевшая, начала постоянно упрекать его за поздние возвращения. Чисто по-женски. Но избалованный предыдущими ее ласками и всеобщей покорностью Нерон был весьма неприятно поражен. И как-то раз не выдержал – и Нерон, пришедший со скачек и не снявший наезднической обуви, ударил беременную жену ногой в живот. Поппея почти тотчас же умерла. Это произошло в 65 году.

Нерон потом жалел об этом всю жизнь. Он не предал ее тело огню, а приказал забальзамировать и внести в родовую гробницу Юлиев. Во время же погребальной процессии неустанно превозносил и красоту, материнство и другие добродетели.

Впоследствии он велел оскопить одного мальчика – Спора, обрядил его в женскую одежду, официально женился на нем и жил с ним как с женой, называя его Поппеей Сабиной.

По Риму ходила шутка, что человечество было бы счастливо, если бы у отца Нерона была такая жена.

Император еще раз подтвердил справедливость данной сентенции, когда приказал утопить своего пасынка, юного сына Поппеи Руфия Криспина за то, что малыш, играя, называл себя полководцем и императором.

Воистину, близ царей – близ смерти.

Глава V. Императоры Византии

С IV века варварские племена, ранее жившие по границам империи, служившие в ней и бывшие ее неким своеобразным буфером от совсем явных противников, как правило, уже создавших свои государственные образования, пришли в движение и неудержимой лавиной вторглись в пределы Римской империи, распавшейся к тому времени на Западную и Восточную Римские империи. Это эпоха гибели античной цивилизации и зарождения феодализма. Способствовало Великому переселению народов ослабление Римской империи, не имевшей к этому времени сил для нанесения решающего военного поражения варварским племенам.

На рубеже IV–V вв. среди одного из варварских племен – готов – возвысился вождь по имени Аларих.

Около 375 г. готы, теснимые гуннами, вышли к Дунаю и обратились к римскому императору Валенту с просьбой поселиться во Фракии с условием, что они сдадут оружие и получат продовольствие. Император согласился, рассчитывая, что в случае нападения гуннов готы в свою очередь помогут ему. В дальнейшем 40 тысяч готов были зачислены в римскую армию за высокое жалованье – римские императоры нуждались в воинах для защиты от варварских нападений.

После смерти Феодосия Великого в 395 г. поселившиеся в Римской империи вестготы избрали своим королем девятнадцатилетнего Алариха, который еще при жизни Феодосия был их вождем.

После неудачного приступа к Константинополю Аларих опустошил Македонию и Фессалию и через оставленное без прикрытия Фермопильское ущелье вторгся в Грецию. Афины спаслись от разорения лишь с помощью богатого выкупа, а Коринф, Аргос и Спарта пали под ударами вестготов.

Аларих вступает в Афины. Неизвестный художник

Высадившийся неподалеку от Коринфа полководец римского императора Гонория Стилихон после нескольких нерешительных битв в Аркадии окружил Алариха в Элиде, и тому с большим трудом удалось отступить в Эпир.

Но император Восточной Римской империи Аркадий, завидуя успехам Стилихона, заключил мир с Аларихом и назначил его наместником Восточной Иллирии, где вестготы были поселены в качестве федератов.

Константинополь, не имея возможности подавить восстание, был вынужден признать права готов на захваченные территории и распределить среди готских воинов оружие из императорского арсенала.

В 400 г. Аларих, которого все племена его народа признали своим королем и который по своему могуществу занимал третье место в Римской империи, решил произвести вторжение в Италию.

Осада некоторых итальянских городов отняла у него много времени, и Стилихон успел стянуть к себе легионы из отдельных провинций и набрать вспомогательные войска у варваров. Император Гонорий, который при приближении вестготов к Милану хотел бежать в Галлию, вынужден был укрыться в небольшой крепости Асте на Танаре, и только приближение Стилихона освободило его из опасного положения. После поражения в битве при Поленции (к юго-западу от Асты) 6 апреля 402 г. Аларих начал отступление. Осенью того же года произошла битва при Вероне, после которой Аларих вернулся в Иллирию.

Спустя несколько лет Стилихон, желавший держать Алариха подальше от Италии и приобрести его дружбу для своих замыслов против Восточной империи, заключил с Аларихом договор, согласно которому тот назначался наместником также Западной империи с ежегодной уплатой ему четырех тысяч фунтов золота. Но после смерти Стилихона в 408 г. римское правительство отказалось от выполнения договора.

Стилихон начал переговоры с Аларихом, стремясь уговорить его прекратить военные действия. Но переговоры были сорваны римским императором Гонорием. Поддавшись на уговоры своего сената, Гонорий приказал казнить Стилихона, а вместе с ним и семьи воинов-германцев, служивших в римских легионах.

Безрассудство императора привело к тому, что 30 тысяч варварских воинов, служивших Риму, перешли под знамена Алариха. К этому времени Аларих заключил союз с Ругилой, с царем другого варварского племени – гуннов.

Он пошел берегом моря, а потом повернул Фламиниевой дорогой на Рим. Город был осажден в 408 году. В Риме начался страшный голод, вынудивший сенат начать переговоры с Аларихом. Готский вождь пообещал снять осаду не раньше чем заберет все имеющееся в Риме золото, серебро и домашнюю утварь, а также и рабов из варваров. Единственное, что Аларих оставлял римлянам, была жизнь.

Получив выкуп и обещание императора выплачивать дань, Аларих отошел от города, но Италию не покинул. Когда Гонорий стал постоянно задерживать выплату дани и продовольствия, рассчитывая вызвать недовольство простых готов своим вождем, Аларих в ответ вновь осадил Рим.

В ночь на 24 августа 410 года готы ворвались в Рим. Ворота им открыли рабы знатной римлянки Пробы, которая посчитала, что захват города варварами будет меньшим злом, чем голод среди бедноты. Грабежи в городе продолжались три дня.

Рим – столица великой империи – в течение шестисот девяноста лет ни разу не был захвачен чужеземным врагом. Один из выдающихся полководцев древности, карфагенянин Ганнибал, смог лишь подойти к стенам города, но не осмелился штурмовать его.

Население Рима было столь велико, а римляне столь мужественны, что даже после многих одержанных над римскими легионами побед Ганнибал не рискнул ввязываться в бой с ополчением жителей этого города.

Ко времени вторжения Алариха в Италию многое изменилось. Римская знать уже не ходила в походы, проводя большую часть времени в пирах и бесцельных поездках между городом и своими поместьями. Земля, ранее принадлежавшая семьям свободных и бедных владельцев, теперь находилась в руках всего лишь двух тысяч наиболее богатых граждан. Если ранее самым бедным ежедневно выдавали зерно для пропитания, то теперь зерно было заменено печеным хлебом для большего удобства черни. Праздная толпа, вместо того чтобы заниматься каким-либо трудом, забавлялась, посещая публичные игры и зрелища. Христианские императоры отменили бесчеловечные бои гладиаторов, но в цирке римляне проводили целые дни, ночуя под соседними портиками. Иногда до четырехсот тысяч человек наблюдали с напряженным вниманием за соревнованиями лошадей или колесниц. Бывшие прежде бесстрашными воинами, свободные граждане Рима теперь делились на богачей, утопающих в роскоши, и огромной массы нахлебников, получающих дармовое пропитание и бесплатные зрелища. Таково было положение Рима в царствование Гонория, в то время как готская армия осадила город.

Расположив свои многочисленные отряды вокруг города, Аларих внимательно следил за тем, чтобы римляне не могли получать продовольствие. Недостаток съестных припасов вскоре перерос в голод. Ежедневная раздача печеного хлеба, быстро уменьшаясь, наконец, совсем прекратилась, а цена на зерно выросла так, что хлеб стал вовсе недоступен беднейшей части населения. Пришло время, когда римляне стали употреблять в пищу самые отвратительные на вкус и вид продукты, часто испорченные гниением и вредные для здоровья. Голод доводил людей до исступления. Ходили слухи, что некоторые несчастные, потеряв разум, поедали своих убитых товарищей.

Многие тысячи римских жителей умирали в своих домах или на улицах от голода. Кладбища находились за пределами городских стен и были в руках осаждавших город варваров. Поэтому трупы, оставшиеся без погребения, отравляли воздух зловонием и способствовали распространению заразных болезней.

Так как император лишь слал обещания помочь своей столице, но ничем реально помочь не мог, то сенат взял власть в свои руки. Для переговоров с неприятелем были выделены два посла – сенатор Василий и трибун Иоанн, ловкий делец, давно находившийся с царем готов в дружеских отношениях.

На встрече с Аларихом послы заявили, что если Аларих откажет Риму в приличной капитуляции, то он может готовиться к сражению с его бесчисленным населением. «Чем гуще трава, тем легче ее косить», – презрительно рассмеявшись, ответил варварский вождь. После этого Аларих в качестве выкупа потребовал все золото и серебро, находящееся в городе, всю ценную утварь и всех рабов, которые смогут доказать, что имеют право называться варварами. Когда же уполномоченные сената спросили: «Что же намерены вы, о царь! оставить нам самим?», варвар ответил: «Вашу жизнь». Послы содрогнулись от ужаса и отправились обратно в Рим, чтобы передать сенату требования завоевателя.

Все же в ходе дальнейших переговоров суровость Алариха смягчилась. Он значительно снизил свои требования, и римляне смогли собрать требуемый выкуп. После этого готские войска отошли от Рима и медленно направились в плодородную тосканскую провинцию, где Аларих предполагал провести зиму.

Примерно в это же время вождь готов получил подкрепление, состоявшее из готских и гуннских войск, приведенных родственником Алариха. Стотысячная варварская армия заставила всю Италию со страхом и уважением произносить имя грозного завоевателя.

Несмотря на свою жестокость, Аларих неоднократно заявлял, что желал бы, чтоб его считали за друга римлян. По его требованию три сенатора были отправлены в Равенну, где в это время находился император со своей свитой, с предложением о взаимной выдаче заложников по заключении мирного договора.

Условия же, определенные Аларихом, были более чем выгодны римлянам. Готский вождь требовал, чтобы его назначили верховным командиром западных армий, получения ежегодной дани зерном и деньгами, а также передачи ему одной из римских провинций.

Но переговоры были сорваны императорским министром Олимпием. Не обратив никакого внимания на советы сената, он отослал послов с военным конвоем. Величина конвоя не позволяла ему называться почетной охраной и в то же время была слишком мала для действенной обороны. Шесть тысяч лучших римских легионеров по приказу Олимпия двинулись из Равенны в Рим по открытой местности, заполненной варварами. Разумеется, посольство, больше походившее на военный отряд, было окружено и уничтожено.

Тем не менее Аларих послал еще одно посольство, придав ему в качестве охраны отряд готских воинов. Одновременно Олимпий, которого народ называл главным виновником своих несчастий, в результате дворцовой интриги утратил свое влияние. Его место занял другой министр, Иовия.

Иовия стремился к заключению мирного договора с Аларихом и вел с ним переговоры. Но в отсутствие Иовия приближенные императора уговорили его подписать письмо к командиру гвардейцев, в котором тому запрещалось каким-либо образом унижать военное достоинство Рима перед надменными требованиями варвара. Каким-то образом содержание письма стало известно Алариху и глубоко возмутило его. Переговоры были в очередной раз прерваны. Иовия, прибыв в Равенну, был вынужден поддержать сложившееся при дворе мнение.

По совету Иовия все гражданские и военные сановники принесли клятву, что они будут вести непримиримую войну с Аларихом. Эта клятва стала непреодолимой преградой для дальнейших переговоров.

Император и его двор могли наслаждаться безопасностью, отсиживаясь за неприступными равеннскими укреплениями. Но Рим остался беззащитным перед разгневанным Аларихом. Однако он, уже двигаясь к столице империи, все еще посылал одного за другим епископов с новыми мирными предложениями, в которых призывал императора спасти свою столицу от неминуемого разорения. Все было тщетно.

Подойдя к Риму, Аларих бросил свои войска не на штурм города, а на захват римского порта Остии, где хранились основные запасы продовольствия, предназначенного для столичного населения.

Овладев Остией, Аларих потребовал немедленной сдачи города, грозя в случае промедления уничтожить запасы, от которых зависела жизнь жителей Рима.

Горожане, боясь нового голода, заставили сенаторов смириться перед требованиями вождя готов и избрать нового императора вместо Гонория, вновь не сумевшего защитить свой город. По воле Алариха императором стал один из городских сановников – Аттал.

Новый монарх немедленно назначил своего покровителя начальником западных армий.

Предложение Гонория о разделе провинций между двумя императорами было с негодованием отвергнуто Аларихом. Аттал же пообещал, что если Гонорий немедленно отречется от власти, то ему будет дозволено провести остаток жизни в спокойной ссылке на каком-нибудь отдаленном острове.

Разграбление Рима вестготами. Художник Ж.-Н. Сильвестр

Приближенные Гонория стали покидать своего императора, сам же Гонорий готовился к бегству. Но ситуация постепенно изменилась. В Равенну подошло подкрепление; войска, посланные в Африку Атталом, потерпели там поражение; многие решения принимались без ведома Алариха. Результат не заставил себя долго ждать. Аларих перестал благоволить Атталу, отобрал у него знаки императорской власти и отослал их Гонорию как залог мира и дружбы.

Низвергнув Аттала, Аларих вплотную подошел к Равенне, дабы побудить императорских министров заключить с ним, наконец, мирный договор. Но в это время в императорской резиденции появился один из готских вождей, Сар, – соперник Алариха. Сар сделал вылазку из ворот Равенны во главе трехсот приверженцев и разбил крупный готский отряд.

Безрассудство императора и его приближенных подвергло Рим ужасным бедствиям. Разгневанный готский царь, уже не скрывая жажды грабежа и мщения, в третий раз появился во главе своей армии под стенами столицы.

Сенат приготовился к безнадежному сопротивлению. Но все было тщетно. В ночь на 24 августа 410 г. рабы открыли готам одни из ворот Рима. Римляне в ужасе проснулись от страшного звука готских труб. Спустя тысячу сто шестьдесят три года после своего основания Рим пал жертвой ярости варваров.

Три дня готы жгли и грабили Вечный город. Они вели себя так же, как некогда римляне в завоеванных городах. Городские улицы вновь, как и во время голода, были усыпаны мертвыми телами, и некому было хоронить их. Иногда отчаявшиеся горожане яростно сопротивлялись, но приводило это лишь к тому, что раздраженные этим сопротивлением варвары начинали убивать без разбора и тех, кто умирал с оружием в руках, и тех, кто мог лишь молить о снисхождении.

Особенно безжалостны были бывшие рабы. Теперь они могли отплатить за каждый удар плетью ударом меча.

Грабя Рим, варвары сначала старались захватить золото и драгоценные камни. Когда же их стало не хватать, очередь дошла до роскошной утвари римских дворцов. Серебряная посуда, ткани из драгоценного пурпура и шелка без разбора, грудами сваливали на повозки. Изящные произведения искусства уничтожались, иногда по небрежности, а иногда и с намерением. Статуи, отлитые из драгоценных металлов, расплавлялись. В прах были обращены римский форум и украшавшие его статуи богов и героев.

Если дома были богато украшены, это служило доказательством большого состояния их хозяев. Бедные же жилища, по мнению варваров, говорили о скупости. Упорство, с которым некоторые скряги выносили пытки, чтобы не выдать место, где они хранили свои деньги, стоило жизни многим беднякам, чьи сокровища существовали лишь в умах мучителей.

Несмотря на общую жестокость, варвары все же щадили тех, кто укрывался в христианских храмах апостолов Святого Петра и Святого Павла. Известно также, что Аларих убеждал своих солдат щадить жизнь тех, кто не оказывал никакого сопротивления.

На шестой день готы и их союзники оставили Рим и вновь отошли к императорской резиденции – крепости Равенна.

Аларих, захватив огромную добычу в Риме, направился на Юг Италии, собираясь переправиться на Сицилию, а затем в Северную Африку. Но здесь готов подстерегала неудача – буря, потопившая многие из его кораблей, помешала успеху этого предприятия.

Вскоре Аларих умер в Козенце (Калабрия). По преданию, его тело было спущено вместе со многими сокровищами на дно реки Бузенто, а пленные, которые были использованы для этой работы, убиты, чтобы никто не мог узнать о месте его погребения.

После смерти Алариха I королем был избран его зять Атаульф. Он заключил мир с Гонорием и даже женился на его дочери.

Готы получили для своего расселения провинцию Аквитания и двинулись обратно на север.

В 419 г. они образовали в Галлии первое независимое варварское королевство на римской территории. Так закончилось вторжение в Италию готов, вторжение, жертвой которого пал Рим – столица некогда обширнейшей империи.

На людей того времени взятие Рима варварами произвело неизгладимое впечатление. Падение столицы прежде огромной империи считали не только концом света, но и светопреставлением. Сторонники язычества обвиняли во всех бедах приверженцев новой религии – христианства.

Варвары Скифии и Германии, разрушившие Западную Римскую империю, подобно смерчу пронеслись по ее просторам. Но это были не последние напасти, обрушившиеся на бывших граждан некогда великого Рима. Еще десятилетия Западную Римскую империю (Восточную – в меньшей степени) будут терзать набеги варваров.

Отчаявшихся среди римлян было множество, ибо на эти десятилетия и годы падают жизнь и деяния, деяния, страшные для всего цивилизованного мира, Аттилы, «Бича Божьего».

Аттила (? —453) – предводитель гуннов (с 434 до 445 совместно с братом). После смерти своего дяди Рутиласа правил совместно со своим братом Бледой, но уже в 445 г., убив Бледу, стал единовластным правителем гуннов.

Завоевательными набегами Аттила расширил свое государство до громадных размеров. При Аттиле, резиденция которого находилась на территории современной Венгрии, гуннский союз племен распространил свою власть на востоке до Кавказа, на западе до Рейна, на севере до датских островов, на юге до правого берега Дуная.

Аттила сумел заставить императора Феодосия I платить ему огромную дань и подчинил своей власти все правое побережье нижнего Дуная. Опустошив Мидию, Фракию, Иллирию, он простер свои набеги до самых окрестностей Константинополя и в 447 г. заставил императора откупиться от него большими суммами и предоставить гуннам всю страну на юг от Дуная.

Вскоре Аттила, оскорбленный отказом императора Западной Римской империи Валентиниана III отдать за него свою сестру Гонорию и озабоченный союзом римлян с вестготским царем Теодорихом, двинулся во главе полумиллионного войска на запад.

Предавая все огню и мечу, Аттила прошел Германию до Рейна и, переправившись через эту реку около устья Неокара, разрушил целый ряд городов (Трир, Мец, Аррас). Подобная участь угрожала и Орлеану, но в это время на помощь осажденному городу подошли полководец Валентиниана Аэций и вестготский царь Теодорих.

Гунны разоряют римскую виллу в Галлии. Художник Ж.-А. Рошгросс

Тогда Аттила снял осаду и расположился на Каталуанской равнине около города Труа. Здесь осенью 451 г. разразилась грандиозная битва народов.

Атаки гуннов были отражены Теодорихом, а когда он пал в бою – его сыном Торизмундом.

Аттила отступил в свой укрепленный лагерь, где Аэций больше не атаковал его. На поле сражения осталось около двухсот тысяч погибших.

Силы Аттилы были ослаблены этой битвой, и он не пошел далее, а возвратился за Рейн, в Германию.

В 452 г. Аттила предпринял новый набег и через Восточные Альпы проник в Италию, где разрушил Аквинею, взял Альтинум, Падую, Милан и многие другие города. Однако неожиданно он остановил свое победное шествие и изъявил готовность вступить в переговоры. Папа Лев I от имени императора за большую сумму денег купил у Аттилы мир, который тому был необходим из-за эпидемии, свирепствовавшей в его войске.

Вскоре после своего возвращения в Паннонию в 453 г. Аттила скончался в ночь после брака, заключенного им с бургундской уроженкой Ильдико. Неизвестно, что явилось подлинной причиной смерти Аттилы – апоплексический удар или удар, полученный от руки новобрачной, которая таким образом могла отомстить Аттиле за уничтожение своего народа.

Со смертью Аттилы угасла сила мирового господства гуннов. Государство, основанное им, распалось так же скоро, как и было создано. И только сохранялось предание об Аттиле, прозванном «Бичом Божиим».

Аэций Флавий (ок. 390—21.IX.454) был последним героем Западной Римской империи.

Сын начальника всадников Гауденция Аэций еще в раннем возрасте поступил в императорскую гвардию, но с 409 г. должен был провести несколько лет в качестве заложника сначала у готского царя Алариха, а потом у гуннов.

После своего возвращения в Рим Аэций быстро занял выдающееся положение в империи. После смерти императора Гонория в 423 г. он примкнул к партии узурпатора Иоанна, но два года спустя перешел на сторону Плацидии – матери и опекунши наследника престола императора Валентиниана III, которая назначила Аэция главнокомандующим войсками империи.

В этом звании Аэций проявил энергичную деятельность. В 426 и 430 гг. он дал сильный отпор вестготам, напавшим на Арекат, в 428 и 431 гг. победил франков на нижнем Рейне и в 430–431 гг. защитил альпийские провинции от вторжения ютунгов.

Власть Аэция была настолько сильной, что у него не было соперников. Не без его помощи Плацидия в 427 г. заподозрила в измене наместника Африки Бонифация, которого Аэций сам подстрекал к бунту. Бонифаций в 429 г. действительно призвал из Испании в Африку вандалов, но потом, быстро убедившись в своей ошибке, храбро сражался с ними.

Пока Аэций в 432 г. был занят в Галлии, Бонифаций примирился с императрицей и был назначен главнокомандующим на место Аэция. Это послужило причиной для войны между обоими полководцами, которая закончилась смертью Бонифация и полной победой Аэция.

В 434 г. Аэций заставил провозгласить себя патрицием и консулом и снова занял свой прежний пост, на котором он находился на протяжении двух десятилетий.

Аэций был не только искусным полководцем, но и дипломатом, сумевшим обуздать жившие в Галлии германские племена и заставить их служить интересам империи.

В двух походах 435–436 гг. он победил бургундов, усмирил в Арморике кельтов, подавил в Галлии восстание багезов (крестьян), в 439 г. принудил вестготов к миру, а на Сомме разбил франкского короля Клодиона.

Флавий Аэций. Старинная гравюра

Аэций старался поддерживать мир с гуннами, но когда их царь Аттила двинулся, чтобы разгромить весь Запад, Аэций смог вовремя объединить вестготов, аланов, франков и другие племена в единый союз и одержал в 451 г. над Аттилой победу на Каталуанских полях, имевшую мировое значение.

Когда в следующем году Аттила со свежими силами, возобновив войну, попытался двинуться из Паннонии на Рим, Аэций, лишенный уже союзников, в ожидании помощи от Византии попытался хотя бы отстоять Апеннинский полуостров. План его близился к осуществлению, но римский двор предпочел просить мира и с этой целью отправил в лагерь к Аттиле посольство во главе с папой Львом I.

После внезапной смерти Аттилы в 453 г. император, опасаясь могущества Аэция, приказал в следующем году умертвить его во время аудиенции во дворце.

В 476 г., спустя 21 год после второго разграбления Рима варварами (вандалами), расселившиеся на землях империи пришельцы подняли восстание. Его причиной стал отказ римлян удовлетворить требования варваров предоставить им дополнительные земли для поселения.

Предводитель германских наемников Одоакр из племени скиров, служивший в римской армии, сместил последнего западноримского императора Ромула Августула и занял его место.

Созданное бывшими наемниками государство Одоакра оказалось непрочным. Уже в 493 г. оно было уничтожено остготами. Их возглавлял Теодорих Остготский (или Великий). Он действовал с ведома восточноримского императора Зенона. Вторгнувшись в Италию, Теодорих сверг, а потом и убил Одоакра.

Теодорих, став королем, основал Остготское государство, куда помимо Италии входили Сицилия и некоторые другие римские провинции.

При Теодорихе Остготское королевство стало самым сильным в Западной Европе. Сохранив римские законы и укрепляя центральную власть, Теодорих способствовал подъему земледелия и торговли, науки и искусства.

Остготское королевство пало под ударами войск византийского императора Юстиниана, желавшего восстановить Римскую империю в ее первоначальных размерах. Произошло это после затяжной войны в 555 г. …

После разделения единой Римской империи на Восточную и Западную Римские империи Византия оформилась как самостоятельное государство. Это произошло в 395 г. н. э. Византия (Восточная Римская империя) значительно превосходила Западную по степени развития.

Первым византийским императором был Аркадий. Он правил с 395 по 408 г. н. э. Свою империю византийцы называли «Ромейской», что в переводе с греческого означает «Римской», а самих себя – «ромеями», или – «римлянами».

Постепенно Рим приходил в упадок, и на Восток перемещался центр экономической и культурной жизни Римского государства. Следствием этого стало основание новой столицы империи – Константинополя (Нового Рима). Город был построен на месте Византия, древней мечарской колонии на Боспоре и назван по имени основателя – императора Константина I.

Превращение Константинополя в столицу объяснялось благоприятным расположением города: он стоял на пересечении важнейших торговых путей, ведущих из Европы в Азию, а также из Черного моря в Эгейское. Будучи прекрасно укрепленным как с суши, так и с моря, Константинополь очень скоро стал военно-стратегическим центром.

В состав Византии вошли обширные земли. В ранний период власть византийских императоров распространялась на Балканский полуостров, Малую Азию, часть Месопотамии и Армении и некоторые другие области. Принадлежали Византии и многие острова Средиземного моря. Крупнейшими из них были Кипр, Крит и Родос. Впрочем, на протяжении существования Византии происходили неоднократные изменения ее территории.

Население империи было весьма и весьма пестрым. На византийских землях проживали такие различные народы, как греки и армяне, грузины и сирийцы, евреи и готы. Кроме них, были еще фракийцы, иллирийцы, эллинизированные племена Малой Азии и многие другие.

Византия IV–VI вв. по праву считалась страной городов. На Западе города приходили в упадок, в то время как на Востоке они, наоборот, развивались, становясь центрами ремесла и торговли.

Первое место, бесспорно, принадлежало Константинополю. В его мастерских работали самые искусные ремесленники, изготавлявшие предметы роскоши, вызывавшие удивление и восхищение не только в самой империи, но и за ее пределами. В столице империи проживали лучшие архитекторы, ювелиры, иконописцы и мастера по изготовлению мозаик. Широко известны были константинопольские скриптории. Здесь изготавливали рукописные книги, украшенные великолепными миниатюрами.

Византия контролировала проливы, соединявшие Черное и Средиземное моря. Это, а также наличие удобных гаваней способствовало развитию мореплавания и, как следствие, морской торговли. На протяжении всего раннего средневековья империя оставалась великой морской державой.

Константинополь в IV в. Современная реконструкция

Византийские купцы достигали Индии, Цейлона и Китая; на юге они добирались до Эфиопии, а на севере – до Скандинавии и Британских островов. С Востока византийские купцы привозили шелк-сырец для изготовления тончайших шелковых тканей, драгоценные камни и золото, жемчуг и слоновую кость, перец и другие пряности. Вывозили же ткани, одежды и стеклянные изделия. Оживленная торговля привела к тому, что торговые дворы византийских купцов появляются сначала в Италии (в Неаполе, Равенне), а затем и в далеком Карфагене. Византийские монеты – золотые солиды – признавали везде, где появлялись византийские товары.

Константинополь был далеко не единственным крупным городом империи. Александрия в Египте, Эдесса в Северном Междуречье, Антиохия в Сирии, Тир в Финикии вполне могли поспорить со столицей в богатстве и величии. Существовали и процветали более мелкие города: в Греции – Коринф и Фессалоника, а в Малой Азии – Смирна, Эфес, Никомидия и Никея.

В состав Византийской империи входили самые разные страны. Природные условия и климат этих стран также были разнообразными. В прибрежных районах климат был очень мягким, способствующим земледелию. Во внутренних областях господствовал более суровый континентальный климат.

В эпоху Средневековья города были центрами ремесла. В византийских городах работали ремесленники самых разных специальностей. Их изделия считались образцом для ремесленников других стран. Кроме ювелиров, иконописцев, переписчиков книг и архитекторов, в городах империи трудились мастера по изготовлению тончайших полотняных, шерстяных и шелковых тканей, оружейники и стекольщики. Богатые запасы золота, железа, меди и мрамора способствовали развитию горных промыслов. Из золота, добывавшегося внутри страны, византийские ювелиры изготавливали великолепнейшие украшения. Железо шло на изготовление отменного оружия для армии.

В ремесленном производстве, также как и в земледелии, применялся рабский труд. Рабу очень часто предоставляли целую мастерскую или лавку. Будучи как бы хозяином, раб трудился более усердно.

Расцвет ремесла и торговли, доходы, получаемые от богатых городов, и налоги, уплачиваемые населением и императорскими поместьями позволяли византийским правителям содержать сильную армию и самый сильный флот на Средиземном море.

После падения Западной Римской империи Византия стала единственной законной наследницей Рима. Считалось, что власть византийского императора происходила от Бога. В руках императора (по-гречески – «василевса») сосредоточивалась вся власть. Он издавал законы и контролировал их исполнение. Император был окружен восточной роскошью и поклонением своих приближенных.

Власть императора была все же не беспредельна. Она ограничивалась сенатом, государственным советом и организациями свободных граждан городов – димами (от греческого «демос» – народ). Кроме того, император должен был считаться и с церковью, приобретавшей все большее значение.

Государственное устройство в Византии было в большой мере подчинено традициям поздней Римской империи. Центральное управление делилось на ряд ведомств, возглавлявшихся высшими чиновниками. Эти чиновники назначались непосредственно императором. Провинциальное управление также было четко организовано и подчинялось центральной власти. Всякое стремление к самостоятельности немедленно пресекалось.

Император в Византии был всевластен. И в то же время не было монархии столь же непрочной, чем византийское самодержавие. Половина византийских императоров лишилась престола насильственным путем. Иные были отравлены или утоплены, а другие ослеплены или заточены в монастырь. За тысячелетнюю историю существования Византийской империи на престоле сменилось около 90 императоров – почти вдвое больше, чем сменилось за такой же период времени на престоле Германской империи.

Долгое время императорская власть в Византии не передавалась по наследству. Сын вступал на престол лишь в том случае, если отец еще при жизни успевал назначить его соправителем. Лишь с конца ХI в. власть на протяжении 100 лет остается в руках фамилии Комнинов. А затем с конца ХIII в. и до падения империи на троне удерживается династия Палеологов.

Византийский император в первую очередь должен был представлять свое государство, символизировать собой скрытую мощь империи. Василевса в Византии почитали как земное божество. Поэтому государь был обязан подражать богу, а весь ритуал дворцовой жизни предназначен был напоминать о таинственной связи между василевсом и небесным царем.

Во время приемов послы иноземных государств стояли перед императором, восседавшим на двухместном троне. В будничные дни василевс сидел на правой его половине, а в воскресенье и праздники – на левой, оставляя место для Христа, которого символизировал положенный на трон крест.

Приемы в Большом императорском дворце обставлялись необычайно торжественно. Один из послов, посетивший Константинополь в Х в., описывает их так: «Бронзовое позолоченное дерево стояло перед троном царя, ветки дерева кишели бронзовыми, покрытыми позолотой птицами, каждая из которых пела на свой лад. Трон царя был устроен так, что мог подниматься на разную высоту.

Охраняли его огромные львы. Они били о землю хвостом, раскрывали пасть и, двигая языком, громко ревели. Здесь именно я предстал перед царем. И когда при моем появлении началось рыканье львов, и птицы запели на ветках, я удивился и испугался. Приветствовав потом царя троекратным преклонением и подняв голову, я увидел того, кто перед тем сидел на небольшом расстоянии от пола, восседающим уже в ином одеянии под самым потолком. И как это произошло, я не мог себе объяснить…»

В ходе церемоний император, словно статуя, занимал место в нише или между двух колонн. Он никогда не стоял на полу, но всегда на специальном возвышении – роте.

Во время коронации и важных приемов на василевса надевали большое количество одежд и украшений. Императоры с трудом выдерживали их тяжесть, а Михаил V Калафат даже упал в обморок при коронации.

Перед василевсом простирались ниц. Во время тронной речи император был закрыт особыми занавесями. Любой входивший в его покой должен был отдать земной поклон, а сидеть в присутствии императора разрешалось лишь особо приближенным лицам. Приглашение к царской трапезе считалось великой честью. К трапезе допускались лишь высшие чины империи.

Единственный из мирян, василевс имел право входить в алтарь. В своих грамотах он чаще всего говорил о себе во множественном числе: «царственность наша». Василевс, не уставая, восхвалял собственные деяния.

Все, с чем соприкасался василевс, было священным. Его дворец, одежда почитались, как принадлежащие божеству. Символами величия императора служили золото и особенно пурпур – краска, получаемая из особых моллюсков. Император сидел на пурпурных подушках, подписывался пурпурными чернилами. Только императору принадлежало право надевать сапожки пурпурного цвета.

Но даже в самом императорском культе, ставившем императора наравне с богом, существовал элемент показной униженности. Василевс, облаченный в пурпурный плащ с жемчужными нитями, держал в руках не только символ земной власти – «державу», но и мешочек с пылью, должный напоминать о бренности всего сущего. Вступая на престол, император обязан был выбрать мрамор, из которого впоследствии изготавливался его саркофаг. Согласно установившемуся обычаю, император в подражание Христу должен был раз в год, накануне Пасхи, омывать ноги двенадцати константинопольским нищим.

После одержанной над врагом победы император, бывало, вступал в город пешком, позади колесницы, везущей икону Богоматери. Именно ее и почитали и славили как истинную победительницу.

Тем не менее любое появление императора перед толпой превращалось в обряд. Выход императора из дворца превращался в пышное торжество. Заранее расставлялись горожане, которые должны были встречать его. Предусматривалось и то, какими славословиями они должны были его приветствовать.

Очень важно, что обожествлялся не какой-то отдельный император и даже не какая-то императорская фамилия, но императорская власть вообще. Это подчеркивалось тем, что в представлении византийцев помазание на царство смывало все совершенные до коронования грехи и даже убийство.

Культ императора, поднимая императора до уровня божества, внушал уверенность в величии и вечности империи. Законы Византийской империи представляли императора как воплощение законности и общее благо для всех подданных. Император не мог преследовать кого-либо по личной вражде. Раздавать награды государь также был должен, руководясь деятельностью награждаемых. Византийская идеология, провозглашая всех подданных равными перед лицом императора, в то же время объявляла их рабами василевса.

Императору принадлежало верховное руководство всеми военными и гражданскими делами. Император имел право распоряжаться имуществом своих подданных. Он даже мог конфисковывать частные земли. Император был верховным толкователем законов и высшим судьей. Во время военных походов палатка императора была центром и штабом лагеря.

Император был не только верховным судьей, администратором и законодателем, но и воплощал в себе закон. Все, что было угодно василевсу, приобретало силу закона.

И все же могущественный византийский император в осуществлении своей власти наталкивался на сопротивление могущественной силы традиции. Ограниченность власти императора проявлялась в ряде моментов. Так, в Византийской империи не существовало наследственности императорского престола. Старший сын императора не был наследником престола. Любой же узурпатор, захвативший власть, становился законным государем. Объяснялось это тем, что Бог поддерживал существующего императора. И раз Бог отказал в поддержке одному и, наоборот, помог другому, то это – божественная воля, а узурпатор является лишь ее выразителем и достоин почестей и славы.

Принцип преемственности императорской власти становится достаточно прочным лишь в конце ХI в., когда на престоле оказывается династия Комнинов, державшаяся 100 лет. Но писавший на рубеже ХII – ХIII вв. Никита Хониат противопоставляет латинян, верных своим королям до самой их смерти, непостоянным ромеям, начинающим готовить преемника императору едва ли не сразу после окончания коронования.

Полноправие императора ограничивалось также строгим церемониалом и консерватизмом, существовавшим в Константинополе.

Византийский император должен был подчиняться нормам и законам церковного права. Попытки нарушить гражданские законы часто вызывали противодействие со стороны чиновничества и церкви. Так, нарушение императором Львом VI церковного запрета на четвертый брак закончилось в результате долгих споров и смут осуждением заключенного императором четвертого брака.

В этом отношении чрезвычайно показательна легенда, передаваемая Константином Багрянородным. По его словам, основатель Константинополя император Константин получил от божьего ангела императорский наряд и корону с наказом надевать их только по большим праздникам. За нарушение наказа ослушавшегося следовало предать анафеме. Однажды император Лев IV, вопреки воле патриарха, облачился в эти одежды. Вскоре на лбу нечестивого императора вскочил карбункул. Лев IV в страшных муках умер. С тех пор каждый император при коронации обещал, что не будет нарушать установленных издревле порядков.

Таким образом, положение византийских императоров было двойственным. С одной стороны, император выступал как наместник Бога на земле и обладал в своем государстве всей полнотой власти. С другой стороны, королевская власть была ограничена отсутствием наследственности престола, существовавшими законами и строгой традицией церемониала, порой превращавшей императора в парадный манекен.

До середины Х в. при византийском дворе считалось унизительным выдавать родственниц императора за государей других стран. Первой принцессой, выданной замуж за чужеземного правителя, стала Анна, дочь Романа II. В 989 г. она стала женой «варвара» – русского князя Владимира.

Последовательно и неуклонно соблюдаемая византийская традиция исключительности императорской власти, пышная торжественность придворного ритуала, богатство дворцов, блеск и слава древней культуры Византии действовали даже на правителей крупных и могущественных держав Средневековья. Жениться на дочери или сестре византийского императора, получить от него какой-либо почетный титул значило возвыситься среди прочих государей, не удостоенных этой чести.

Прибытие царевны Анны в Корсунь, встреча её Владимиром I Крестителем. Радзивиловская летопись

Наивысшего расцвета Византийская империя достигла в правление императора Юстиниана I, правившего с 527 по 565 г.

Юстиниан родился в Македонии в семье бедного иллирийского крестьянина. Его дядя император Юстин I был возведен на престол солдатами. Он и сделал племянника своим соправителем. После смерти Юстина Юстиниан стал правителем огромной империи.

В правление Юстиниана была проведена реформа римского права. Старые законы уже не удовлетворяли запросы византийского общества и препятствовали его дальнейшему развитию.

В очень короткий срок, всего за 6 лет, комиссия из опытных юристов, возглавлявшаяся Трибонианом, проделала огромную работу по пересмотру старых римских законов. Результатом стал «Свод гражданского права». В него входили законы римских императоров II – начала IV вв., «Новые законы», составленные Юстинианом, высказывание наиболее авторитетных юристов античности и краткий учебник права.

Центральными среди идей нового законодательства Юстиниана стали две: идея неограниченной власти императора и идея союза государства с христианской церковью.

Кроме того, большое внимание в законах Юстиниана было отведено торговле, кредитным операциям, аренде и наследовании. Основой всего гражданского права стало понятие единой полной частной собственности, что помогло «Своду гражданского права» сохранить свое значение в течение всего Средневековья.

Но Юстиниан остался в истории не только благодаря своему Кодексу, но и супруге – императрице Феодоре и восстанию «Ника», случившемуся в годы его правления.

История знает множество примеров, когда выходцы из самого низа социальной иерархии восходили на ее высшую ступень (как правило, мужчины – благодаря воинской доблести, женщины – благодаря своей красоте). Восходили и даже оставались в памяти потомков, если обладали в дополнение к вознесшим им чертам острый ум, железную волю и холодное честолюбие, не знающее никаких преград.

Один из самых ярких примеров подобной карьеры – судьба византийской императрицы Феодоры (ок. 500–548).

Ее родина – по-видимому, Сирия. Родители рано перебрались оттуда в столицу империи и здесь пристроились при обслуге самого любимого занятия византийцев – бегов. Отец Феодоры Акакий работал смотрителем зверинца одной из партий, на которых делились поклонники бега колесниц – «зеленых», на его попечении находились медведи. Мать, отличавшаяся весьма легким поведением, воспитывала Феодору и двух ее сестер – Комиту и Анастасию. Однако подобная семейная идиллия длилась недолго – Акакий умер, и вдова вышла замуж за одного из своих прежних близких знакомых, надеясь, что он унаследует и должность мужа. Но место уже было отдано другому. Тогда мать Феодоры решила обратиться к состраданию публики и вывела своих трех дочерей, с венками на головах, на арену во время одного из представлений. Девочки со слезами на глазах молили о милости. «Зеленые», однако, проигнорировали их просьбу, зато откликнулись их главные соперники – «голубые», давшие отчиму Феодоры аналогичное место в своих зверинцах.

Изображение Феодоры с мозаики в базилике Сан-Витале, Равенна

А теперь предоставим слово официальному историографу императрицы Феодоры и ее супруга императора Юстиниана, который подробно и ядовито сообщает о дальнейших нескольких годах жизни маленькой (а потом и подросшей) Феодоры: «Когда девочки подросли, мать тотчас же пристроила их к здешней сцене (мимов), так как они были очень красивы, но не всех в одно время, а постепенно, по мере того, как каждя, на ее взгляд, уже созревала для этого дела. Старшая из них, Комито, уже блистала среди своих сверстниц и сотоварок, следующая за ней Феодора, одетая в короткий хитон с длинными рукавами, как полагается служанке-рабыне, следовала за своей сестрой, как ее служительница и постоянно носила за ней на своих плечах сиденье, на которое в разных собраниях обычно садилась Комито. В это время Феодора, будучи еще подростком, не могла сходиться с мужчинами и отдаваться им, как женщина; но за деньги проституировала себя, как это делают мужчины, с людьми, одержимыми дьявольскими страстями, между прочим, и с рабами, которые, провожая своих господ в театры, между делом, имея свободное время, занимались такими гнусными делами. Долгое время жила она в этом блуде, предавая свое тело противоестественному пороку. Как только она стала взрослой и цветущей видом, она тотчас пристроилась при сцене и стала простой блудницей, такой, которых древние называли просто “выходными”. Она не умела ни играть на флейте, ни на струнных инструментах (сопровождая их пением), тем более не отличалась в танцах, но умела она только первому встречному продавать свою юность и красоту, служа ему всеми частями своего тела. Затем она стала выступать с мимами во всех постановках, там, где требовалась ее помощь, чтобы вызвать смех шутовскими выходками. Она была исключительно изящна и остроумна. Поэтому она, когда была на сцене, тотчас обращала на себя всеобщее внимание. Эта женщина не стыдилась ничего и никто не видел ее чем бы то ни было смущенной, но она без малейшего колебания проявляла себя в самых бесстыдных действиях; когда ее хлестали или били по щекам, она способна была, вызывая громкий смех, остроумно шутить; скинув с себя одежды, она показывала зрителям голыми и задние и передние части, что даже для мужей полагается быть невидимым и закрытым.

По отношению к своим любовникам она, возбуждая их своими развратными шутками и при помощи различных ухищрений отдаваясь им все новыми и новыми способами, умела навсегда привязать к себе души этих распущенных людей; она не считала нужным ожидать, чтобы к ней обращались со словами соблазна, но, наоборот, сама вызывающим остроумием и нетерпеливым движением бедер соблазняла всех первых встречных, особенно безусых мальчиков. Не было никого, кто бы меньше ее проявлял слабость и чувство пресыщения от всякого рода подобных наслаждений; часто, приглашенная на обед, даваемый в складчину, или на пикник, где было десять, а то и более юношей, отличающихся большой физической силой и выносливых в делах распутства, она в течение всей ночи отдавалась всем сотрапезникам; когда они, ослабев, уже все отказывались от этих дел, она шла к их слугам, – а их бывало человек тридцать, – «спаривалась» с каждым из них, но даже и при этом она не получала пресыщения от разврата. Приглашенная в дом кого-либо из знатнейших лиц, когда, говорят, во время попойки все собутыльники разглядывали ее со всех сторон, она садилась на переднюю часть ложа и не считала для себя стыдом, подняв спускающиеся до ног одежды, бесстыдно показывать всякое неприличие.

Она часто бывала беременной, но при помощи различных средств многократно умела делать выкидыши. Часто в театре (по-видимому, в “Порнае” – “у девочек”. – Примеч. авт.) на виду всего народа она складывала платье и оставалась нагой среди всего собрания, повязав свои половые органы и низ живота маленькой повязкой, не потому, что стыдилась показывать это народу, но потому, что никому не позволялось здесь выступать совершенно обнаженным, не имея повязок на половых органах. В таком виде, медленно сгибаясь назад, она ложилась лицом кверху. И она поднималась после этого, не только не покрытая краской стыда, но даже ожидая похвал и прославления за такое зрелище. Она была не только самой бесстыдной, но и гениальной учительницей всякого бесстыдства. Часто, скинув одежды, она стояла посреди сцены с мимами, бесстыдно выгибаясь и опять поднимаясь, она с гордостью показывала арену своего обычного искусства перед теми, которые уже не раз испробовали ее, и теми, которые еще к ней не приближались.

С таким безграничным цинизмом и наглостью относилась она к своему телу, что свой стыд считала не тем, где он по законам природы находится у других женщин, а у нее на лице. А о тех, которые сходились с ней, тотчас можно было со всей ясностью заключить, что общение с ней у них происходит не по законам природы. Поэтому более приличные люди, встречаясь с ней на площади, уклонялись и поспешно отходили от нее, чтобы, коснувшись одежд этой женщины, не заразиться такой грязью и нечистью. Для тех, кто особенно видел ее утром, это считалось неблагоприятным предзнаменованием. К своим же сотоваркам по театру она обыкновенно относилась, как самый ядовитый скорпион: она обладала большим даром злоречия…»

Необходимо, правда, учитывать при чтении Прокопия, что императрицу он в душе весьма не любил. Поэтому, отсеивая эмоции и гиперболы, воспримем лишь факты. А факты гласят, что Феодора была обычной артисткой-блудницей, имя каковым в столице империи, да и, вообще, в любом крупном городе Византии было легион. Но есть и отличительные черты – красота, остроумие, хорошее физическое развитие, железное здоровье. Все это выделяло ее из общего круга товарок. Это в конце концов и предопределило ее феерический взлет.

Однако до взлета было еще далеко. Впереди были годы и годы борьбы за существование, от подробностей которой эрудированные моралисты публично воротят нос, хотя втайне и не прочь, как правило, приобщиться к запретному. На худой случай, хотя бы мысленно.

Итак, Феодора продолжает свой путь. Она не заботилась, естественно, об общественном мнении, но лишь об общественной известности, и довольно быстро поняла, что скандальная известность – самая сильная, звонкая и прочная. В соответствии с этим она и эпатировала общество, частенько, например, устраивая за кулисами «танец живота» в костюме праматери нашей Евы и весьма гордилась большим числом поклонников, приходивших на это незапланированное представление. Уже к восемнадцати годам она сумела родить и настоять, чтобы отец ребенка взял его к себе – он уезжал в Аравию в качестве государственного чиновника, и стать одной из звезд византийского полусвета благодаря своим красоте, уму, любви к наслаждениям и многочисленнейшими подтверждениями этой любви.

А этого было весьма непросто достигнуть, ибо Константинополь той поры называли не случайно Содомом и по этой же причине считали самым развращенным городом в мире. Пороки – от, так сказать, патриархальных до самых противоестественных, азартные игры, ажиотаж публичных зрелищ, особенно театры и ипподром, где главными событиями были бега колесниц.

И Феодора, плоть от плоти такой жизни, покинула ее – она уехала в провинцию Пентаполис, располагавшуюся в Африке. Отъезд был связан с тем, что один из самых постоянных и богатых ее любовников, Гекабол, получил эту провинцию в управление. Он предложил Феодоре сопровождать его в качестве его метрессы, и сия дама, хотя и составившая в столице порядочный капитал, все же решила, что подобный случай будет грех упускать – ибо ее возлюбленный, если хорошо себя с ним вести, готов предоставить к ее услугам сокровища целой провинции.

Они вместе доехали до его нового места службы, но попытка Феодоры добиться стабильности положения в этот раз с треском провалилась. Ибо, привыкнув делить свои симпатии сразу между многими поклонниками, она и в Пентаполисе не стала отказываться от подобных приятных привычек. Но она не учла, что Гекабол здесь станет другим: в Константинополе он был один из многих, просивших ее любви, здесь же – почти неограниченный повелитель жизни и смерти многих тысяч людей. И, естественно, ему не понравилось, что кто-то имеет право делить с ним его наложницу. Последовали быстрые и суровые оргвыводы – и Феодора была с позором изгнана из дома префекта.

Тут начался самый тяжелый период ее жизни – вдали от привычного мира чувственного порока, без знакомств, без денег она пустилась в обратный путь. Он не был простым – в Александрии, Антиохии и других городах, лежащих на ее пути к Константинополю, в селениях и деревушках она кормилась, продавая себя. И не за золото, как последнее время она привыкла в столице, а зачастую и за медь. Но, казалось, судьба ввергает Феодору в пропасть лишь для того, чтобы в дальнейшем ее возвышение было еще более полным. Равно и то, что она торопится явить Феодоре знак своей милости, чтобы та не отчаялась вконец. Хотя вера Феодоры в свою судьбу и ее счастливое будущее была на редкость крепка. Тем не менее первый знак близкого взлета произошел уже в Антиохии.

Богатый сирийский город, имевший, подобно Константинополю, блестящие ипподром, цирк и театры, вернул Феодору на время в ее привычный мир, редкий круг принципов, оценок, пристрастий. Слава столичной кудесницы позволила Феодоре познакомиться с антиохийской звездой такого же сияния – Македонией, которая дополнительно прониклась к изгнаннице сочувствием, узнав, что она – ее землячка. И к тому же, как и она, поклонница партии «голубых». Македония и стала той путеводной нитью, ухватившись за которую Феодора красиво вышла из лабиринта нищеты и обыденности.

Ибо антиохиянка была знакома с племянником императора Юстина – Юстинианом и даже оказала ему некоторое время назад некоего рода услуги. За что и получила право сношения со двором. И теперь, желая помочь новой своей подруге и надеясь, что ей удастся то, что ей самой добиться было не суждено, она дала Феодоре рекомендательное письмо к этому вельможе, одному из первых лиц в государстве.

Феодора, едва достигшая к этому времени двадцатидвухлетнего возраста, но прошедшая такую жизненную школу, какая многим и не снилась, сразу поняла, какой шанс ей подбрасывает в лице подруги случай. Такое бывает лишь один раз в жизни, и молодая женщина решила его ни в коем случае не упускать.

По приезде в Константинополь она поселяется в маленьком домике, снятом ею на последние сбережения, начинает заниматься хозяйством, прядет шерсть и рассказывает всем о своем знакомстве с восточными патриархами: Тимофеем Египетским и Севером Антиохийским, с которыми она действительно несколько раз встречалась во время своей восточной Одиссеи. Но эти встречи были кратковременны, хотя и произвели на нее большое впечатление яркостью личностей их обладателей. Теперь же об этих встречах говорится так, будто они были ее единственными занятиями на Востоке, и именно они стали первопричиной ее нынешней праведной жизни. И в это, глядя на Феодору, хотелось верить.

Ибо, отойдя от странствий по городам и весям, она еще более похорошела и расцвела, а мужчины, слабые создания, так быстро готовы довериться красавицам! Феодора же воистину была красавицей. Даже не любящий ее Прокопий был вынужден отметить: «Феодора была красива лицом и в общем изящна, но невысокого роста: кожа ее была не совсем белой, а скорее матового оттенка; ее взгляд был ясный, проницательный и быстрый». Добавим к этому, что грация ее была необыкновенна, а под соболиными бровями сияли, искрились, переливались громадные черные глаза.

И только восстановив свою чарующую красоту и добившись некоего подобия положительной репутации (что раньше она открыто презирала), она рискнула явиться пред очи Юстиниана. Этот вельможа, старше ее лет на шестнадцать – восемнадцать, понравился ей и внешне, особенно, когда она разглядела его вблизи: высок, строен, изящные манеры, прекрасный цвет лица, вьющиеся волосы, роскошные седеющие усы. Феодора скромно подумала, что они могут составить неплохую пару.

Об этом же подумал Юстиниан, смотревший на женщину спокойным, холодным взглядом правителя. Но в этом холодном взгляде стал разгораться огонек интереса. Он разгорелся еще больше, когда Юстиниан, человек набожный, а еще более притворяющийся благочестивым, узнал, какой жизнью жила Феодора раньше, а какой она живет теперь. Опытность и внешнее соблюдение приличий всегда импонировали ему в женщинах, и поэтому он решил пойти на поводу у возникшей симпатии. И почти сразу же понял, что Феодора – это та самая единственная женщина, которую бывает иной мужчина безуспешно ищет всю свою жизнь. Юстиниану повезло – он свое счастье встретил. И не был расположен его терять.

У него, начальника дворцовой гвардии, сенатора, консула, в скором времени нобилиссимуса (что равносильно званию императорского высочества и дает право считаться наследником престола) были для этого возможности. Он осыпал Феодору подарками и драгоценностями, поместьями и золотом. И даже добился того, что дядя-император дал ей звание патриции, что было всего лишь на одну ступень ниже нобилиссимуса.

Он мог себе это позволить, он мог позволить себе все, кроме женитьбы на Феодоре, ибо против этого резко возражала его тетка, супруга императора Юстина. Императрица Евфиния была такой же простой женщиной, как и ее супруг, и не хотела разрешить племяннику жениться на бывшей актерке-проститутке. В этом она была тверда, как не напоминали ей, что и многие порфироносные ныне особы вышли из самых низов. Она делала вид, что ничего не понимает, хотя и понимала все прекрасно.

Изображение императора Юстиниана с мозаики в Сан-Витале, Равенна

Ибо ее муж, император Юстин, начинал свою ослепительную карьеру простым иллирийским мужиком, кого жестокая нужда загнала в Константинополь и принудила записаться в солдаты. И всю свою жизнь он и оставался солдатом. Сначала рядовым, затем – поскольку был храбр, распорядителен, ловок, предан императору и силен – все на более и более ответственных командных постах. И, наконец, император Анастасий сделал его начальником своих телохранителей, т. е. доверил ему важнейший военный пост в стране, традиционно один из самых выигрышных, когда начинается борьба за власть.

Эта борьба началась в 518 году, когда умер император, не имевший прямых наследников, а только трех племянников, один из которых, Ипатий, рассматривался как наиболее вероятный кандидат на вакантный трон. Но главный евнух Аманций, ненавидевший Ипатия, выставил свою кандидатуру и для подкупа сторонников в ее пользу выдал гигантскую сумму Юстину. Он никак не мог представить, что абсолютно безграмотный славянин таит в душе какие-то честолюбивые замыслы. К тому же ему было уже шестьдесят лет.

Но Юстин, приобретший за годы жизни при дворе умение опытного интригана, любимец солдат, в котором они видели свою ровню, только более удачливую, поборник строгого православия, без всякой примеси интеллектуальных ересей, что давало ему поддержку массы ортодоксов из клира, подобные мысли в душе уже давно таил. Ему не хватало лишь денег, чтобы начать собственную партию. И тут весьма кстати появился евнух.

Старый солдат спокойно и достойно принял деньги от скопца и поклялся использовать их наилучшим образом. И клятву сдержал – внезапно гвардейцы и многие влиятельные патриции стали его сторонниками. Напуганный Аманций снял свою кандидатуру, об Ипатии даже никто и не вспомнил, и Юстин стал императором.

И, кстати, весьма неплохим. Как человек малообразованный, но обладающий живым природным умом, он был консерватором. Зная, что от перемен зачастую ничего хорошего не бывает и лишенный реформаторского честолюбия, Юстин прежде всего позаботился, чтобы государственная машина империи при нем не сползла с накатанной колеи, справедливо полагая, что государственный организм, веками существования доказавший свою прочность, особо трясти не стоит. Казна, накопленная Анастасием, собственная полководческая сметка, отсутствие фанатизма и здравый ум варвара без мистического привкуса позволили ему стать одним из лучших императоров в истории Византии.

Чувствуя недостаток собственного образования и не имея своих детей, он позаботился племянника Юстиниана воспитать как вельможу и методично давал ему опыт государственного управления, готовя на свое место. Также трезво он относился и к увлечению Юстиниана Феодорой, справедливо считая, что если мужчина, зная прошлое женщины, все же хочет жениться на ней, то и все последствия расхлебывать ему самому. И поэтому, когда в 523 году его жена умерла, он разрешил племяннику жениться на его любимой.

1 апреля 527 года император почувствовал приближение смерти, вызвал к себе Юстиниана и Феодору и в присутствии депутации от сената дал им титул Августов. Через несколько дней патриарх Епифан в соборе Святой Софии короновал царственную чету, а еще через несколько дней умер император Юстин, зная, что ему наследует его племянник, которого жители империи приняли спокойно, без ропота. Рядом с новым императором была императрица Феодора, которой все начальники провинций и городов, командующие войсками и епископы присягнули по формуле: «Клянусь во имя Всемогущего Бога, и Господа нашего Иисуса Христа, и Бога Духа Святого, во имя Пренепорочной Девы и Матери Господа нашего, во имя четырех Евангелистов и святых и честных архангелов Гавриила и Михаила, что я буду честно и неизменно служить государю нашему Юстиниану и Супруге его, государыне Феодоре».

Юстиниан и Феодора стали владыками одной из крупнейших и богатейших держав мира, раскинувшейся от Альп до Евфрата и от Дона до африканских пустынь. В период расцвета могущества императора Юстиниана империя состояла из шестидесяти четырех различных епархий, самой маленькой из которых была Сицилия. Четкая иерархия и строгая централизация управления имели следствием то, что держава была покорным телом головы – Константинополя, и повеления, отданные здесь тихим голосом Юстиниана, торопились исполнить в девятистах тридцати пяти городах. В этих городах были устроены школы, суды в работе своей ориентировались на единые законы, которые до сих пор лежат в основе законодательства многих стран мира. Империя соединялась множеством отличных дорог, по которым почта доставлялась за несколько дней в отдаленнейшие районы. Границы защищались армиями, крепостями и единой линией фортификационных укреплений. Множились больницы и дома призрения. Промышленность, торговля, культура, искусство процветали. Константинополь по праву считался жемчужиной мира, имея в подкрепление этого титула тысячи и тысячи храмов, дворцов, статуй и барельефов, десятка из которых хватило бы, дабы прославить любой другой из городов. Константинопольская библиотека насчитывала сто двадцать тысяч манускриптов.

На улицах города можно было встретить, казалось, представителя любого из земных племен и народов, и это как нельзя лучше отвечало константинопольскому духу империи, лишенному господствующей народности и не связывающему идеи национальности и государства. Здесь господствовала иная идея – идея имперского патриотизма, провозглашавшая империю вечной и неизменной формой своего политического бытия. Эта идея сочеталась с идеей религиозной, базировавшейся на строгом фундаменте догм и обрядов. И тут же – раболепие по отношению к светской власти, тяга к пустым словам и мишурным титулам.

Чтобы управлять подобной страной и подобным народом, нужно было быть весьма незаурядным человеком, ибо закон о престолонаследии отсутствовал, и престол империи каждый раз занимали заново. Плюс сдерживающие произвол факторы в лице бюрократии, церкви, армии и партии цирка, из которых главными были «зеленые» и «голубые» и которые насчитывали десятки тысяч люмпенизированных столичных жителей, готовых в иные периоды на все. Именно таким человеком и был Юстиниан. Но от него не отставала и его супруга, императрица Феодора.

Она была решительным и энергичным человеком, легко подчинявшая окружающих своей воле. Одаренная проницательным умом, она обладала и несокрушимой твердостью духа. Когда через пять лет после ее воцарения вспыхнуло восстание и город был захвачен мятежниками, то во дворце царило уныние и паника. Все думали лишь о бегстве, и тогда гордо и непреклонно встала Феодора:

– Если бы не оставалось иного спасения, кроме бегства, я не пожелала бы бежать. Те, кто носил корону, никогда не должны переживать ее потери. Никогда я не увижу того дня, когда меня перестанут приветствовать титулом императрицы. Если ты, цезарь, – обратилась она к Юстиниану, – хочешь бежать – это твое дело: у тебя есть деньги, корабли готовы, море открыто; что до меня – я остаюсь. Я люблю старинное изречение, что порфира – великолепный саван.

Император, до безумия любивший жену, остался вместе с ней в столице. Мятеж был скоро подавлен.

Кажется по этому эпизоду, что за плечами императрицы поколения и поколения предков-властителей. Какое величие духа, какая отвага и великолепная уверенность в праве быть самодержицей. А ведь эта женщина, которой чуть за тридцать, десять лет назад торговала собой на восточных базарах. Воистину, владыками не рождаются. Ими становятся. И если судьба отметила тебя своим знаком, ты будешь править, родись ты хоть под забором.

Главное – воспользоваться шансом, понять, что это именно твой, единственный и неповторимый. А, уцепившись за фалды судьбы, обладать и характером, без которого властитель лишь кукла на троне. Или – что даже вероятней – потенциальный мертвец. Надо было иметь такой же характер, какой имела Феодора, отличавшаяся железной волей, коварством, жестокостью, мстительностью, безжалостностью, деспотизмом, алчностью и злопамятностью. То есть нужно просто стоять по иную сторону от понятий добра и зла, твердо помнить, что цель оправдывает средство, и знать наверняка, что ты – именно тот человек, который только и нужен твоим подданным. Ибо только ты и знаешь, что нужно этим простым, грубым людям, которые любят тебя именно за то, что ты жесток с ними, так как они понимают, что ты караешь их, любя.

Обладая острым умом в государственном его преломлении, что случается чрезвычайно редко, она умудрилась даже недостатки своего характера обратить в достоинства средств укрепления императорских могущества и власти. Вспоминая прежние свои унижения и занятия ради куска хлеба, она теперь пристальное внимание обратила на этикет и личную жизнь высшего класса империи, как бы мстя этим за все с ней происходившее. Послушаем опять Прокопия Кесарийского, которого, как человека знатного происхождения, подобное затрагивало, можно сказать, до глубины души: «Из нововведений Юстиниана и Феодоры в придворной жизни надо отметить следующее. Издревле cенат, являясь к императору, обычно приветствовал его следующим образом. Кто был родом патриций, целовал его в правую часть груди, а император, отпуская его, целовал его в голову; все же остальные уходили, преклонив перед императором правое колено. Приветствовать и поклоняться императрице – такого обычая не было. При Юстиниане же и Феодоре все являвшиеся к ним на прием, не исключая и тех, которые носили высокое звание патриций, падали перед ними ниц, вытянувши во всю длину руки и ноги, затем облобызав и ту и другую ногу у обоих императоров, они поднимались. Таким образом, и Феодора не отказывалась от такого поклонения. Она считала вполне желательным для себя, чтобы к ней являлись послы персов и других варваров, и одаряла их ценными подарками, как будто бы она была носительницей власти в Римской империи, – дело, небывалое во все времена. В прежнее время те, кто являлся во дворец, приветствовали самого государя именем императора, а его супругу – императрицей, а из остальных высших магистратов каждого они приветствовали именем той должности, какую он в данное время занимал. Теперь же, если кто-нибудь в беседе с Юстинианом или Феодорой употреблял слово император или императрица, а не называл их владыкой и владычицей, магистратов же, какую бы высокую должность они ни занимали, не постарается назвать их рабами, то такого человека считали совершенно невоспитанным, дерзким и несдержанным на язык, и он уходил из дворца, как совершивший тягчайшее преступление (против этикета) и позволивший себе неслыханную и недопустимую дерзость. В прежние времена не много и не часто люди бывали во дворце. Но с того времени, как Юстиниан и Феодора приняли власть, магистраты и прочие (виднейшие) люди все должны были непрерывно пребывать во дворце. Дело в том, что в старину магистраты имели право судить и совершать законные действия самостоятельно. Поставленные начальники выполняли обычные обязанности, оставаясь в своих присутственных местах, а подчиненные, не видя и не слыша по отношению к себе никакого принуждения, понятно, не надоедали императору. Эти же властители, захватывая на горе и гибель своих подданных все дела в свои руки, заставляли всех магистратов, как самых последних рабов, вечно сидеть возле себя.

Тронный зал императора Византии. Художник Ж.-Ж. Бенжамен-Констан

Почти каждый день можно было видеть суды по большей части безлюдными, а в приемной императора толпу, оскорбления, великую толкотню и вечное и сплошное раболепство. Те, которые считались наиболее близкими лицами к Юстиниану и Феодоре, непрерывно целыми днями, иногда и большую часть ночи, простаивали там в приемной, без сна и без еды, и, нарушая все привычные сроки жизни, безвременно погибали. Вот во что обращалось у них их кажущееся счастье!» И ядовито-грустно добавляет: «А те люди, которые были свободны от всех забот, вели между собой разные речи о том, куда девались богатства Римской империи!»

Грусть Прокопия понятна – на его глазах Юстиниан с подачи супруги быстрыми шагами шел по пути от сохранившей еще некие черты староримской республики-монархии к восточной деспотии абсолютного самодержства (отсюда желание именоваться владыкой, ибо на взгляд царственной четы в титуле «император» слышалось еще нечто военно-демократическое). Отсюда же принципы тасования бюрократии и попытки лишить ее реальной власти в управлении. Отсюда давление на церковь, принижение роли армии, когда император был готов проигрывать сражения и выплачивать варварам дань, лишь бы не укреплять и не усиливать войско и не давать полководцам слишком большой единоличной власти. Оппозиция же цирка была подавлена в ходе восстания «Ники».

Что до яда, коий источает историограф, то тут он прав только частично. Поколение, живущее при Юстиниане и Феодоре, не могло еще замечать пагубных последствий их политической стратегии. Укрепляя самовластие, они исключали в данном случае наличие у подданных самостоятельности и инициативы. Ценились преданность и исполнительность. Но в краткий миг истории это может быть и хорошо для властителя – править можно спокойно, но в дальнейшем за это наступает расплата – общество, отвыкшее думать за себя и надеющееся лишь на своих управителей, неминуемо начнет скользить по наклонной плоскости. Но это будет не сейчас, Феодору же с мужем интересовало именно сегодня, ибо они считали, что с завтрашними проблемами пусть разбираются их преемники. Им же хватает своих.

Ныне же, внедряя раболепие внешнее, они жаждали добиться и холопства внутреннего – ибо Феодора понимала, что, сгибая тела подданных, она гнет и их души, лишает их даже надежды и намека на сопротивление, ибо для сопротивления, как говорили умные люди когда-то, нужно одно непоротое поколение, которое могло бы для себя осознать, что есть человеческое достоинство. Раб же, которому есть что терять, не осмелится выступить против власти.

С этой же целью, но и отвечая внутренней своей потребности поддерживать подобных себе, она постоянно вмешивается в интимную жизнь императорских придворных. Все неверные жены всегда находили у нее защиту и покровительство. Их любовники нередко получали награды и должности. Обманутые же мужья, посмевшие потребовать от жен сатисфакции, подвергались ею злорадному преследованию. Их разоряли обязательным возвращением удвоенного-утроенного приданого, бичевали, сажали в тюрьму.

И скоро мужья предпочитали напоминать оленей в расцвете мужественности, чем потребовать от своих половин верности. Феодора же злорадно говорила в интимном кругу, что ее подданным не нравятся ее прошлые связи, так пусть они лучше пристальнее приглядываются ныне к связям других женщин. Но самое главное, что, подрывая авторитет главы семьи, лишая человека последнего бастиона, где он мог бы ощущать себя личностью, не боящейся наказания за собственные решения, она тем самым вытравляла из сознания знати всякую мысль о равности бытия знати и носителей верховной власти, внедряла им раболепие чуть ли не на уровне инстинкта.

С той же целью – унизить и растоптать все то светлое, на что может нравственно опереться человек, – она любила выдавать молодых девушек знатных семейств, известных своим скромным поведением, за растленных авантюристов, подбирая социально как можно более неравные партии, дабы отцы родов были лишены не только настоящего, но и будущего. Потом даже она давала этим охотникам за невестами хорошие должности, но дело уже было сделано – сломанную душу не распрямишь.

Пожалуй, один из самых показательных в подобной политике примеров – это ее отношение со своей подругой Антониной, женой самого талантливого полководца Юстиниана Велизария, и самим полководцем. Долгие годы император пристально следил за Велизарием, опасаясь, что этот любимец солдат, искусный полководец и богатейший человек в империи не удовлетворится своим положением и потребует в конце концов не многого, но всего. В самые ответственные моменты войн он снимал его с командования армиями, в других случаях не давал ему, главнокомандующему, полной власти над всеми частями войска. дабы не сконцентрировать в его руках слишком много могущества. Словом, Велизарий долгие годы ходил, как по весеннему льду, каждую секунду ожидая падения в бездонную глубину.

Его же жена, старинная подруга императрицы, как и Феодора бывшая танцовщица, обладательница, казалось, вечной молодости и несокрушимого здоровья, все эти годы меняла любовников, не особенно затрудняясь скрывать свои симпатии. Муж знал это, но терпел, как и другие. Но, наконец, нервы его не выдержали, и он порвал с нею. Антонина пожаловалась подруге, и Феодора настояла перед Юстинианом, чтобы Велизария отстранили от командования армией. Как и в каждой деспотии, где отсутствует частная жизнь, отлучение от должности – это своего рода гражданская казнь, предвестие казни подлинной. Полководец оцепенел. К тому же ему стало известно, что официально ему инкриминируется – в виду бывшей в это время болезни императора – намерение принять активное участие в выборе нового владыки.

Велизарий уже почти простился с жизнью, как вдруг из дворца прибыл посланец с письмом императрицы. Та писала: «Что ты, любезнейший, сделал против нас, ты сам знаешь. Но так как я многим обязана твоей жене, я решила простить тебе все, в чем тебя обвиняют и жизнь твою я дарю ей. Отныне ты можешь быть спокойным и не беспокоиться ни о себе, ни о своем состоянии. Но из твоих дальнейших поступков нам будет известно, как за все это ты будешь к ней относиться». И вот знаменитый полководец, долгие годы надежда и опора трона, при гонце – дабы он передал его покорность императрице Феодоре – падает к ногам жены и начинает с упоением лизать ей подошвы. Феодора отныне могла быть спокойна за подругу и могла успокоить мужа – если у Велизария и были когда какие мысли о перемене своего положения на лучшее, отныне их уже нет.

Велизарий. фрагмент мозаики в Сан-Витале, Равенна

Воспоминания о ее прошлом стимулировали императрицу сделать небо с овчинку своим придворным, но они же служили катализатором ее намерений компенсировать годы нужды нынешней не поддающейся осмыслению и описанию роскошью. К тому же она учитывала, что исключительность ее положения зиждется, как на основе, на страстной любви к ней императора, который, раз встретив ее, уже других женщин и не видел. Она была для Юстиниана, как писал один из современных императору историков, «самым сладким очарованием жизни», или, как говорил он сам, символически обыгрывая ее имя, «даром Господа Бога».

Он никогда не предавался излишествам еды, питья и сна: во время постов часто не ел по два дня, употребляя лишь малое количество воды, спал три-четыре часа в сутки. И единственной его чувственной слабостью была Феодора, которую он безумно любил. Но любят почему-то чаще всего молодых, и Феодора хотела остаться всегда в расцвете своей красоты. Для этого и нужна ей была та жизнь, которой она предавалась. Не сбрасывая, конечно, со счетов и того, что она нравилась и сама по себе.

Дворец императора, город-дворец, обслуживало десять тысяч человек, и немалая их часть обслуживала чипекей императрицы – ее частные покои. По отзывам современников, «за своим телом она ухаживала даже больше, чем это было нужно, но меньше, чем ей хотелось. Тотчас после сна она шла в баню; очень долго пробыв там и омывшись, она закусывала, а закусив, отдыхала. За завтраком и обедом она приказывала подавать кушанья и питье самые изысканные. Время сна у нее было всегда очень продолжительно, днем – до сумерек, ночью – до восхода солнца. Предаваясь таким излишествам в своем образе жизни, небольшой остаток дня она считала для себя вполне достаточным для того, чтобы управлять всей Римской империей… Вести всякое дело с Юстинианом было легко не только потому, что он был по характеру человеком легко поддающимся, но и потому, что спал он мало…» был очень доступен.

Для людей даже незнатных и совершенно неизвестных имелась полная возможность не только быть принятым тираном, но и беседовать с ним и по секрету говорить с ним. Но чтобы быть принятым императрицей, даже для людей, занимающих высшие должности, требовалось много времени и труда; постоянно должны были они сидеть в каком-то рабском ожидании, находясь все время в узком и душном помещении. Не быть здесь для любого из начальствующих лиц равнялось смертельной опасности. Все время стояли они (в этом коридоре) на цыпочках, каждый стараясь вытянуть шею и голову выше своих соседей, чтобы выходящие из внутренних покоев императрицы евнухи могли его видеть. Приглашались из них только некоторые, и то с трудом и по прошествии многих дней ожидания, и, входя к ней с великим страхом, они уходили возможно скорее, только положив перед ней земной поклон и прикоснувшись краями губ подошвы ее ног.

Права говорить с ней или просить ее о чем-либо, если она сама не приказывала, им не предоставлялось. Таким образом, вся политическая жизнь обратилась в сплошное холопство, а она была надсмотрщицей и дрессировщицей этих рабов. Таким образом, дела римлян (как себя называли византийцы, или ромеев. – Примеч. авторов) приходили в упадок, как вследствие кажущейся легкой доступности и податливости деспота, так вследствие недоступности и высокомерия Феодоры.

Разумеется, подобная дрессура высших чиновников, осуществляемая Феодорой, предпринималась не только из-за лени и занятости собой, но и из-за все тех же политических соображений убиения в человеке личности. Кроме того, здесь она с супругом играла в старую политическую римскую игру – «Разделяй и властвуй». Каждый из них, в соответствии с наклонностями характера, пристрастиями и привычками, олицетворял отдельную ипостась власти, так что подданным предоставлялось право выбирать себе лик власти по вкусу, а не искать замены ему на стороне.

Он – прост и доступен. Она – холодно-высокомерна. Император поддерживает ортодоксальную церковь, Феодора, в память о своих восточных странствиях и с тем, чтобы укрепить связь с богатыми восточными провинциями, где господствовали монофизиты, покровительствует этой осужденной ереси. Императрица, не забыв унижения детства, горячо ратует за цирковую партию «голубых», Юстиниан делает вид, что не одобряет подобной горячности своей супруги.

Хотя также в душе придерживался их стороны (в чем нет ничего особо удивительного, ибо «зеленые» – это партия земледельцев и землевладельцев, «голубые» – моряков, купцов и им подобных. Абсолютная же власть, опираясь на богатство торговцев и производителей ремесленных продуктов, не может допустить наличие независимого слоя людей, видящих опору своей независимости в наследственном распоряжении земельными богатствами.). Короче говоря, августейшая поддержка была такова, что партия «голубых» стала чувствовать себя хозяином столицы, беспричинно и беспоследственно для себя попадая на представителей «зеленых». Те в свою очередь начали объединяться в шайки, и преступность захлестнула Константинополь и всю империю. Но власти еще поощряли «голубых».

Так, антиохийский правитель высек некоторых из них и был ответно порот с молчаливого одобрения верховной власти. А когда сицилийский префект казнил двух разбойников – «голубых», то по приказу Феодоры его распяли на главной площади города. Однако эта игра с огнем не могла продолжаться бесконечно – и она разразилась восстанием «Ника» (т. е. победа. – Примеч. авторов).

На 11 января 532 года было назначено собрание в цирке, но торжественность омрачалась разгулом убийств в городе. Законность нарушалась на каждом шагу, и особенно отличался этим один из константинопольских чиновников полиции Калоподий, который, всеми силами желая пофартить «голубым», во всех преступлениях обвинял «зеленых» и подвергал их за это наказаниям. Гнев против Калоподия вызывал взрывы недовольства на трибунах «зеленых», и это в конце концов надоело императору и он вызвал к своей трибуне представителей партии. Те подошли и начали даже робко:

– Да будешь ты благополучно царствовать еще много лет, о Август Юстиниан! Ты будешь всегда победителем. Но мы страждем от разного рода несправедливостей и обращаемся к твоей доброте и справедливости, известной людям и Богу! Мы терпим несправедливость и не в состоянии сносить ее долее. Бог видит наши страдания! Мы не решаемся назвать имен, боясь возбудить еще большие притеснения.

– Мне ничего не известно о ваших страданиях, – ответил им через геральда император, – никто не причиняет вам зла.

Далее диалог начал приобретать все большую живость, все больше избавляясь от почитания особы императора. «Зеленые» назвали своим врагом Калоподия и пообещали императору, что убьют его, если Юстиниан его не утихомирит. В ответном слове император негативно отозвался о религиозных догматах «зеленых», которые были монофизиты (такой вот выверт: Феодора ненавидит «зеленых», но покровительствует ереси; император же, не одобряя ересь, пытается играть роль объективного судьи – хотя она получается все хуже и хуже – в делах партий). «Зеленые» рассказали в ответ, как было бы хорошо, если бы отец императора никогда не рождался и у него, соответственно, не было бы сына.

Вмешались «голубые», обвиняя «зеленых» в бунте; те отвечали, что не желают иметь дело с убийцами; вновь раздался голос императорского глашатая:

– Богохулы, враги Бога истинного, когда же вы, наконец, замолчите!

– Да, – раздался в ответ рев «зеленых», ибо когда затрагивалась вера, в людях просыпалась смелость отчаяния, – мы умолкаем, против воли преклоняемся мы пред силой. Мы знаем, все, все, но мы молчим. Прощай справедливость! Для тебя нет здесь более места. Пойдем отсюда. Прочь из цирка. Бог знает, что лучше принять еврейство, лучше жить с язычниками, нежели оставаться долее с «голубыми»!

«Голубые» тоже не сдерживали себя более присутствием императора, о котором все забыли:

– Прочь отсюда, мы презираем вас, ваш вид нам противен! Ненависть кипит в нас.

И «зеленые» с криком:

– Так пусть же будут вырыты из могил кости всех тех, которые останутся в цирке сегодня! – покинули ипподром. Тем было нанесено императору величайшее оскорбление, ибо по этикету никто ранее него не может покидать трибун.

Ушел и Юстиниан, ушли и «голубые». Император думал, что, как обычно, его верная партия утихомирит «зеленых», но тут в историю вмешалась глупость столичного префекта Евделюна. Опасаясь наказания, он решил проявить активность и покарать нескольких лиц, замешанных в последних убийствах. Их схватили, и трое было приговорено к повешению.

При казни у двоих лопнула веревка, и толпа отбила осужденных, уповая на старинное право помилования в подобных случаях. Тут как раз выяснилось, что эти двое из разных партий. И на следующий день в цирке кричали не только здравицы императору, но и новый лозунг:

– Многая лета «зеленым» и «голубым», соединенным во имя милосердия!

Но Юстиниан милосердия не проявил, опасаясь явить тем самым слабость власти. Ибо власть оказывает милосердие не от своей слабости, а от силы, и не тогда, когда его от нее требуют, а когда она, власть, того хочет сама. Однако в данном случае император, подзуживаемый Феодорой, неправильно просчитал психологию толпы: объединив, казалось бы, несоединяемые части, она кичливо подумала, что для нее нет невозможного. И мятеж начался. Первой запылала столичная префектура, далее огонь перекинулся на другие здания, начались повальные грабежи и убийства.

На следующий день толпа потребовала отстранения от власти главных советников императора, и Юстиниан не посмел противиться, надеясь этим погасить пламя мятежа. И в буквальном смысле, и в переносном. Но и в том, и в другом случае он лишь подлил масла в огонь, ибо народ решил низложить Юстиниана и возвести на царство Ипатия. А в городе горело уже по меньшей мере четверть зданий.

Во дворце царила растерянность. Часть войск отказалась подавлять мятеж, и Юстиниан не мог уже доверять никому. Все собирались бежать, не вмешайся Феодора. Она потребовала сопротивления до конца и вдохнула уверенность в немногих оставшихся верными приближенных. Один из них – Нарзес – с помощью золота сумел расколоть мятежников вновь на «зеленых» и «голубых», а Велизарий и Мунд повели немногих верных солдат в бой. Лучшие полководцы империи, они и в войне против своего народа были на высоте – на ипподроме осталось до пятидесяти тысяч трупов. Мятеж был подавлен. Ипатия схватили и привели к Юстиниану. Здесь племянник прежнего императора Анастасия стал доказывать Юстиниану, что он всегда был лоялен законной власти и именно ему, Ипатию, Велизарий обязан своей победой, ибо по приказу мятежного императора толпа, легшая недавно под мечи, собралась на ипподроме. Но Юстиниан испытал слишком многое, чтобы отказать себе в обычном удовольствии правителя:

– Прекрасно. Но раз вы (все не из-за уважения, а потому, что вместе с Ипатием был захвачен его родной брат, который сейчас стоял рядом с ним, также на коленях) пользовались таким влиянием над этими людьми, почему не остановили вы их, прежде чем они сожгли Константинополь?

Пленников увели. На следующий день их казнили, а трупы бросили в Босфор. Это произошло по инициативе Феодоры, которая поклялась не щадить никого из мятежников, хотя ее муж считал более полезным помиловать братьев, так как считал ненужным давать пример подданным – убивать людей царской крови. Береженого, как известно, Бог бережет.

И тут они явили свой всегдашний царственный дуализм, о котором все тот же Прокопий писал; развивая мысль о противостоянии «зеленых» и «голубых»: «…в судебных процессах казалось, что каждый из них (т. е. “голубые”. – Примеч. авт.) защищает интересы одного из тяжущихся, а выходило обязательно так, что побеждал из них тот, кто выступал на защиту несправедливых претензий: таким образом они грабили большую часть имущества судящихся. Многих из них этот самодержец заносил в число своих приближенных и давал им полную возможность (легально) производить насилия и совершать всякие правонарушения в государственной жизни, какие они только хотели; но как только они являлись обладателями огромных богатств, тотчас же, поссорившись с Феодорой, они становились ему врагами. Относительно тех, кого вначале он не считал недостойным для себя привлечь на свою сторону, проявляя всякое к этому старание, он потом, лишив всякого расположения, внезапно забывал все свои прежние отношения к этим людям. И Феодора начинала тогда действовать против них самым безбожным образом, а Юстиниан, конечно, не замечал, что совершается против них, и, бесстыдно завладев их состоянием, наслаждался им. И вот всегда, при помощи таких махинаций на основе взаимной договоренности, наружно показывая вид несогласий, они могли держать разобщенными своих подданных и тем свою тиранию делать наиболее прочной».

В подобной тактике они ошиблись лишь раз – и поплатились «Никой», но зато, пережив ее, они могли более не брать в расчет фактор цирковых партий при выработке стратегии правления, что их предшественники должны были постоянно делать. Так что они могли считать, что все, что ни делается – все к лучшему. Естественно, к их.

Приобретаемые таким путем богатства, действительно, сыплются как из рога изобилия. Роскошь требует денег. И Феодора любила их еще с раннего детства, хотя и не могла тогда удовлетворить свою страсть к ним. После же знакомства с Юстинианом все изменилось – отныне она могла иметь желаемое. И это желаемое рьяно ей приобреталось. Уже к моменту брака с Юстинианом богатства, доставшиеся ей, были очень велики. В дальнейшем ее владения, как Августы, освобождаются от всех налогов и повинностей. Она вмешивалась в торговлю шелком, видя в продаже этого столь высокоценимого и дорогого товара возможность для приобретения значительных сумм, налагает штрафы на купцов.

Наличие значительного частного богатства Феодоры и, следовательно, большого количества материально зависимых от нее лиц способствовало росту ее могущества. Ибо с момента воцарения богатство не было целью, но лишь средством. Этими же средствами были конфискации по опале, подорожные завещания, фальшивые дарственные, которые подводили итог многим частным состояниям.

Этой же цели – власти – служили и перманентные ротации чиновничества, вынужденного давать при своем назначении подарки в государственную казну, а иногда – и отдельно императрице, ибо все знали, что, заняв какой-нибудь пост в обход Феодоры, очень легко расстаться и с ним, и с головой. Плюс быстрая сменяемость чиновничества имела и еще одну положительную сторону – они не успевали в полной мере осмотреться и в полной мере использовать свое положение для личного обогащения. Кроме этого, она хотела управлять государством по своему желанию, для чего ей были нужны исполнительные и преданные кадры. Преданные лично ей.

Слепо следовавшие ее воле всегда могли рассчитывать на ее покровительство, поддержку и защиту. Нарушившие ее по нерадению или сознательно знакомились в свою очередь с ее всесокрушающим гневом, с ее злопамятностью, мстительностью и изобретательной жестокостью. У нее везде были свои шпионы, она знала обо всем, что происходит во всей империи, и горе было тому, кто возвысил голос против Феодоры, кто делом или намеком попытался воспротивиться ей.

Она никогда не преследовала никого ни с чьей подачи, но лишь исходя из собственных побуждений и по своей инициативе. Если она решала, что некто достоин гибели – человек умирал, и ничье ходатайство не в силах было отклонить ее волю. В этом был ее характер. Но был и простой психологический расчет: убедившись неоднократно в ее непреклонности, мало кто рисковал вставать на ее пути. Даже смерть не избавляла провинившегося от целительного забвения, ибо ее гнев переходил на его потомков. И уже даже когда сама она была смертельно больна, и тогда никто не мог добиться у нее милости для того, кого она осуждала окончательно и бесповоротно.

Ее жертвы наказывались публичными порками и пытками, их ссылали в отдаленные провинции и насильно постригали в монахи. Их казнили – согласно законам того не слишком либерального времени. Но едва ли не самый большой ужас навевали ее тайные подземные тюрьмы, в которых человек бесследно пропадал. Иногда на годы, иногда навсегда.

Мастер интриги, Феодора иногда позволяла себе для разнообразия провести против своей жертвы формальный судебный процесс, где приговор был известен заранее, ибо выносился по ее указке. Но иногда ей было лень соблюдать подобную проформу, и дело решалось, к ее удовольствию, безо всяких проволочек – одним мановением венценосного пальчика или единым движением несравненных бровей. Так, один знатный юноша Бассиан как-то по глупости публично сострил в отношении Феодоры и ее прошлого. Фискалы донесли императрице о неудачной хохме, а тем временем опомнившийся шутник укрылся в храме Святой Софии, наивно думая найти там убежище. Однако Феодора посчитала, что осмелившийся шутить над ней нигде не смеет укрыться от ее гнева.

Юноша был обвинен в педерастии, вытащен из храма и подвергнут публичному бичеванию. Народ роптал и молил о пощаде императрицу, но та была глуха – Бассиану отрубили детородные части, и он истек кровью. Это были последние шутки о Феодоре, которые были услышаны в империи.

Но еще более чем собственное самолюбие оберегала Феодора свою власть. Ее старый грех – мальчик Иоанн вырос, и его отец перед смертью открыл ему тайну его рождения. Восемнадцатилетний юноша, полный радужных надежд, осмелился прибыть в Константинополь и явиться пред очи своей матери. Та была смущена возможными предстоящими объяснениями с мужем и поэтому пошла в данном необычном случае по привычному пути решения вопросов о судьбе неугодных ей лиц. Иоанн был арестован и исчез в одной из тайных тюрем своей матери. Исчез навсегда. И единственное, на что надеялись посвященные в эту тайну, что Феодора распорядилась, не обрекая на муки, убить его сразу.

Так же решительно она распорядилась и судьбой еще одного близкого ей человека – юного варвара Ареобинда, своего возлюбленного, которому она доверила быть хранителем своих драгоценностей. Когда об их отношениях поползли слухи, она приказала жестоко выпороть его плетьми, о чем все узнали, после чего он, как и другие, исчез в ее подземной тюрьме. Ибо она, раз попробовав власти, ценила ее превыше всего (что, кстати, доказала во время «Ники») и не желала рисковать всем из-за пустяков. К тому же объевшись сим деликатесом в юности, она в зрелом возрасте относилась к нему весьма спокойно.

Ей больше нравилось могущество Августы, позволявшее удовлетворять все, что раньше только подспудно мерещилось. Но и сейчас, на этой одинокой вершине, она для себя разрешала периодически вспоминать о прошлом – остальным о сем лучше было забыть самим раз и навсегда. Она помнила, что она актриса, и именно артистизм она вносила во все элементы этикета, в свои парадные выходы и олимпийское спокойствие чела. А иногда в ней просыпалась та остроумная девчонка, которая была любимицей всей столицы. Но если раньше она на подобных представлениях в основном получала пощечины, то теперь она их раздавала. И, будучи императрицей, разумеется, лишь морально – для всего остального у нее были слуги. Так, однажды один старый патриций выпросил у нее аудиенцию.

Феодора, зная, что старик задолжал большую сумму одному из ее слуг и теперь будет просить у нее денег, решила по этому случаю повеселиться. Она собрала вокруг себя евнухов и служанок и распорядилась ввести старика. Тот, едва войдя, весь в слезах, упал к ее ногам и начал покрывать их поцелуями. Феодора, не препятствуя ему в этом, а даже помогая – дабы старому человеку не надо было далеко тянуться, внимательно и серьезно внимала его речи:

– Бедность, ваше величество, – худшее несчастье для патриция. Бедный человек простого сословия пользуется всеобщим участием, для аристократа же нищета – источник всевозможных насмешек и издевательств. Обедневший патриций, которому нечем заплатить своих долгов, стыдится такого признания, да и трудно уверять ему кого-либо, что человек в его положении может дойти до нищеты: его ждет бесчестье. Итак, ваше величество, у меня есть и должники и кредиторы. Но я не могу из уважения к своему сану продать с молотка имущество своих должников, а мои кредиторы, не принадлежащие к патрициям, отказываются ждать. Я нахожусь таким образом в очень затруднительном положении и умоляю вас прийти ко мне на помощь и избавить меня от моих страданий.

Когда он закончил, Феодора самым ласковым голосом и самым сострадательным тоном произнесла:

– Мой милый патриций…

А ее окружение хором подхватило:

– …вы страдаете ужасной грыжей!

И так несколько раз – до тех пор пока старик, все не поняв, не удалился. А Феодора ласково смотрела вслед человеку, занимавшему высшие государственные посты в те годы, когда она таскала за своей сестрой Комито ее сиденье.

Императрица была спокойна ныне и за свою судьбу, и за судьбу сестры, ибо выдала Комито за военачальника Ситтаса, друга детства Юстиниана и его любимого советника. Не волновалась она и о других своих родственниках – о всех она позаботилась достаточно щедро: ее внук Афанасий – сын ее единственной известной Юстиниану дочери (да и, вообще, единственного ее ребенка, ибо Иоанна уже не было в живых) делал блестящую карьеру и получил от любящей бабки несметные богатства; племянницу Софью она выдала за племянника мужа – Юстина, который после смерти Юстиниана вместе с Софьей правил Византией; ее дядя Феодор получил титул патриция и место главы сената. Да и всей остальной родне было грех на нее жаловаться. Равно, как и друзьям. Взять хотя бы ту же Антонину, или ту самую Македонию, которой Феодора была обязана всем. И поныне бывшая танцовщица жила в Антиохии, где ее слово было законом для всех, включая префекта провинции.

Она торопилась облагодетельствовать всех тех, кто был ей дорог, ибо чувствовала, что срок ее жизни истекает – она уже давно была тяжело больна. Ее смерть последовала 29 июня 548 года. Феодора умерла от рака. Юстиниан был безутешен. Любя супругу, он в своей политике и симпатиях следовал той линии, которой придерживалась Феодора. И годы спустя, произнося торжественные обещания, он клялся именем Феодоры. И так продолжалось до дня его смерти – целых семнадцать лет…

Начиная со времени разделения Римской империи на Западную и Восточную, в Византии происходит постепенно изменение римских традиций. Это изменение затрагивало все сферы жизни.

Так, рабы в Византии использовались не так, как в Западной Римской империи. На Востоке рабу предоставляли участок земли или целую мастерскую, что заставляло раба трудиться с большой самоотдачей.

Уже в IV–VI вв. крупные изменения произошли и в армии. Так, вместо рекрутов с земледельцев стали собирать денежные взносы. Все большее значение приобретали наемники из различных варварских племен. Но, в отличие от Западной Римской империи, где армия в конце концов стала почти полностью состоять из варваров, в Византии значительную часть армии и флота составляли рекруты из местного свободного населения.

Законы Юстиниана закрепили сложившиеся изменения. В едином государстве все стали подчиняться единому закону.

Византийская империя возникла в IV в. и существовала до середины ХV в. На протяжении всего того времени происходили неоднократные изменения ее территории. Большинство этих изменений было вызвано войнами, которые вела империя с варварами (вестготами, остготами и вандалами), славянами, арабами, позже персами, норманнами и турками.

С 70-х гг. IV в. внешнеполитическое положение Византии в значительной мере определяли отношения империи с варварами. В 375 г., вынудив императора Валента дать согласие, на территории империи (к югу от Дуная) расселились вестготы. Уже через год вестготы, недовольные притеснением византийских властей, подняли восстание. Это восстание с большим трудом было подавлено лишь в 380 г. В 70–80 гг. V в. империя отразила натиск остготов. В конце V – начале VI в. на территорию Византии с севера, через Дунай начали вторгаться славянские племена.

Наибольшего могущества Византийская империя достигла в правление императора Юстиниана. Созданная им сильная армия отбила натиск персов на востоке, славян на севере и завоевала обширные территории на западе (в Северной Африке, Италии и Испании).

Воевала империя и с Персией (Ираном). Важнейшей причиной векового спора между Византией и Ираном были богатые области Закавказья и в первую очередь Лазика (современная Западная Грузия). Помимо этого, Византия и Иран издавна торговали с Китаем, Индией и Цейлоном, вывозя шелк, слоновую кость, жемчуг и другие драгоценные товары. Разумеется, торгуя с одними и теми же странами одинаковыми товарами, Византия и Иран соперничали друг с другом.

В 540 г., воспользовавшись тем, что Византия вела войну с остготами, иранская армия вторглась в Сирию. Тяжелая война длилась с перерывами до 562 г. По ее окончании был заключен мирный договор, согласно которому Лазика оставалась за Византией, а Сванетия и другие области Грузии – за Ираном. Византия, согласившись платить Ирану ежегодную дань, все же не допустила персов к побережью Черного и Средиземного морей.

В своей же внешней политике на Западе Юстиниан руководствовался прежде всего идеей восстановления Римской империи. Но на бывших римских территориях уже образовались различные варварские королевства. Юстиниана это обстоятельство не смущало.

Первым, в 534 г., пало под ударами византийских войск государство вандалов в Северной Африке. Однако восстановление рабства и римской налоговой системы в завоеванной провинции вызвало недовольство местного населения. Его поддержали и византийские солдаты, которым византийское правительство не выделило в завоеванной стране земельных участков. В 536 г. солдаты восстали, к ним примкнули местные берберийские племена и беглые рабы. Возглавил восстание византийский солдат Стодза. Это восстание было подавлено лишь к концу 40-х гг. VI в.

Нелегким было и завоевание королевства остготов в Италии. Она была завоевана византийцами лишь к 555 г. (война длилась 20 лет).

Одновременно с завоеванием Италии Юстиниан начал войну с вестготами в Испании, где ему удалось добиться значительных успехов.

Казалось, что мечты Юстиниана о восстановлении Римской империи близки к осуществлению. Византийцы покорили многие из областей, ранее входивших в Римскую империю. Но господство византийцев, восстановление ими прежних порядков вызывали недовольство местного населения. Поэтому завоевания Юстиниана оказались непрочными. И все же эти завоевания были…

Борьба за Италию началась высадкой в Сицилии в 535 г. одного из полководцев Юстиниана – Велизария (490–565).

Велизарий отправляется в поход против готов. Старинная гравюра

В начале VI в. Восточная Римская империя оказалась в достаточно опасном положении. Ее войска потерпели несколько крупных поражений на персидской границе. Около 525 г. война вновь возобновилась, хотя военные действия носили нерегулярный характер.

Именно на этой войне впервые отличился Велизарий. По мнению некоторых историков, это был славянин по имени Величар. Он начал службу простым солдатом императорской гвардии и прошел путь до полководца Восточной Римской империи.

Велизарий провел несколько удачных кавалерийских рейдов в Персидскую Армению, а позднее нанес смелый контрудар персам, захватившим пограничный замок. Контраст между его действиями и неудачными действиями других полководцев побудил императора Юстиниана назначить Велизария главнокомандующим всех сил на Востоке, когда ему не было еще и тридцати лет.

В 530 г. персидская армия численностью до сорока тысяч подошла к крепости Дара в Месопотамии. Против нее Велизарий выставил армию, численность которой достигала лишь двадцати тысяч человек и которая состояла из необученных новобранцев.

Не желая находиться в осаде, Велизарий решил пойти на риск и дать сражение. Перед крепостью на небольшом удалении от стен был вырыт широкий и глубокий ров с расчетом, чтобы оборонявшие его войска могли быть поддержаны огнем через амбразуры стен. Во рву Велизарий разместил свою менее надежную пехоту.

От обоих концов рва под прямым углом вперед были вырыты поперечные траншеи, а от них в направлении высот, расположенных по обеим сторонам долины, были отрыты еще по одной траншее. Вдоль этих фланкирующих сооружений, между которыми имелись широкие проходы, были размещены отряды тяжелой конницы, предназначенные для проведения контратак. Легкая гуннская конница была расположена в двух внутренних углах с задачей нанесения ударов в тыл атакующему противнику.

Не поняв цели византийского командующего, персы потеряли сутки на проведение разведки. На следующий день Велизарий предложил персидскому командующему вступить в переговоры. Тот отвечал, что не доверяет римлянам, и, углядев в действиях Велизария лишь простой страх, решил начать сражение.

Опасаясь ловушки, персы не стали атаковать Велизария в центре, однако Велизарий умело воспользовался их ошибкой, так как противник атаковал те войска, которые не уступали персам в численном отношении и на которые он мог положиться. Одновременно он мог использовать и свою пехоту, тем более что византийский лук по дальности стрельбы превосходил персидский.

Вначале персидская конница продвинулась на левом фланге Велизария, но затем небольшой кавалерийский отряд, скрытый в засаде, внезапно атаковал его с тыла. Удар был поддержан гуннской конницей, что заставило персов отойти.

На правом фланге персидская конница продвинулась еще далее к стенам крепости, создав разрыв между центром и правым крылом. В этот разрыв Велизарий ввел всю свою конницу и заставил кавалерию персов обратиться в бегство. Уйдя с поля сражения, персидская конница подставила под удар византийцев пехоту персов.

Сражение при Даре завершилось полным поражением персов – первым поражением, которое они потерпели от византийцев за целое столетие.

Переговоры о мире уже велись, когда союзник персов царь Сарацин предложил план новой кампании против византийцев. Армия, сформированная из наиболее подвижных войск, имевшихся в распоряжении персов, должна была двинуться на запад от Евфрата через пустыню, считавшуюся непроходимой, и нанести удар по самому богатому городу Восточной Римской империи.

Несмотря на частичное осуществление этого плана, Велизарий настолько увеличил подвижность своих войск и организовал вдоль границы столь эффективную систему коммуникаций, что смог форсированными маршами с севера упредить противника. Однако после этого он повернул обратно, вызвав недовольство своих воинов. Несмотря на то, что Велизарий попытался настоять на своем решении, он вынужден был согласиться с требованиями воинов. Велизарий дал персам сражение и потерпел при этом поражение. Однако персы, несмотря на одержанную победу, вынуждены были продолжить отступление.

После успешной обороны Востока Велизарий был послан на Запад против вандалов, которые столетием раньше закончили свое переселение на юг, захватив Римскую Африку и основав свою столицу в Карфагене.

Они занимались пиратством, а также совершали набеги на города на побережье Средиземного моря. В 455 г. вандалы ограбили Рим, а позднее нанесли поражение крупной карательной экспедиции, высланной из Константинополя.

В 531 г. король вандалов Гильдерик, который в юности установил дружеские отношения с Юстинианом, был свергнут и заключен в тюрьму своим племянником Гелимером. Юстиниан направил Гелимеру письмо с просьбой освободить Гильдерика, а после получения отказа направил в 533 г. в Африку экспедиционные войска под командованием Велизария. Велизарий имел всего пять тысяч конницы и десять тысяч пехоты, в то время как вандалы, по слухам, имели около сотни тысяч человек.

По прибытии в Сицилию Велизарий узнал, что часть войск вандалов была направлена для подавления восстания в Сардинию, также являвшуюся владением вандалов, а самого Гелимера в Карфагене нет. Не теряя времени, он отплыл в Африку и высадился на расстоянии девятидневного перехода от Карфагена, чтобы избежать перехвата его кораблей более мощным флотом вандалов. Гелимер попытался быстро сосредоточить свои войска в районе Карфагена, но его план был сорван быстрым наступлением Велизария на суше в сочетании с угрозой Карфагену с моря.

Велизарию удалось застать войска вандалов врасплох. В первых же боях он рассеял противника и открыл себе путь к Карфагену. Когда Гелимеру удалось вновь собрать свои силы и отозвать экспедиционную армию из Сардинии, Велизарий уже занял Карфаген и смог восстановить его оборонительное сооружение. Вандалы в течение нескольких месяцев пытались выбить византийцев из своего города, но так и не смогли этого сделать.

Велизарий, понимая, что моральный дух вандалов упал, решил перейти в наступление. Он сознавал, что в случае неудачи его войска смогут укрыться за городскими стенами. Выдвинув вперед конницу, Велизарий двинулся к лагерю вандалов при Трикамере, находящемся за рекой, и начал бой, не ожидая подхода пехоты. Но его демонстративная атака и последующий ложный отход не смогли завлечь вандалов дальше реки. Велизарий быстро изменил свой план и перешел в наступление по всему фронту. Сопротивление вандалов было быстро сломлено, и они укрылись в лагере, обнесенном частоколом. Ночью Гелимер сбежал из лагеря, и его войска стали быстро разбегаться. Война закончилась пленением Гелимера.

Легкость одержанной победы вдохновила императора предпринять в 535 г. попытку отвоевать у остготов Италию и Сицилию.

Юстиниан направил Велизария с экспедиционными войсками численностью двенадцать тысяч человек в Сицилию, приказав ему по прибытии туда распространить слух, что эти войска движутся к Карфагену. Велизарию было приказано в случае необходимости оккупировать остров. Однако Велизарий не встретил по пути никаких препятствий. Небольшие остготские гарнизоны не оказывали ему достаточно серьезного сопротивления, и вскоре он переправился через Мессинский пролив, вторгся в Италию и дошел до Неаполя.

Город был сильно укреплен и оборонялся войсками, по численности равными войскам Велизария. Тем не менее Велизарий сумел провести отборный отряд через заброшенный акведук и захватил город.

Известие о падении Неаполя вызвало восстание остготов и замену царя его энергичным полководцем Витигисом. Он придерживался мнения, что, прежде чем начать новую войну, нужно окончить старую с франками, и двинулся на север. Велизарию при содействии местного населения удалось захватить Рим.

Откупившись от франков золотом, Витигис собрал пятидесятитысячную армию, которую рассчитывал использовать для освобождения Рима. Для обороны города Велизарию удалось собрать лишь десять тысяч человек. Однако, использовав предоставленную ему возможность, он смог усилить оборонительные сооружения города и накопить большие запасы продовольствия. Кроме того, он применял активную оборону, совершая систематические вылазки с использованием конницы.

Немногочисленные защитники города испытывали огромное напряжение, однако силы осаждавших войск таяли еще быстрее, особенно из-за болезней. Из своих незначительных сил Велизарий выделил два отряда и поставил перед ними задачу внезапным ударом захватить города Тиволи и Террасина, контролировавшие дороги, по которым осаждавшие войска получали продовольствие. Когда из Византии прибыли подкрепления, он стал проводить более глубокие рейды вплоть до Адриатического моря в сторону основной базы остготов – Равенны. После годичной осады остготы отказались от попытки захвата города и при получении известия о появлении вблизи Равенны византийского отряда отступили на север. Когда арьергард остготской армии сгрудился на Мальвинском мосту, Велизарий напал на него, причинив остготскому отряду большие потери.

В то время как Витигис отступал на северо-восток, в направлении Равенны, Велизарий направил часть своих сил по морю на север с задачей захватить Павию и Милан. Сам же Велизарий с отрядом всего лишь в три тысячи человек направился к восточному побережью, где соединился с отрядом Нарзеса. Отсюда он пошел форсированным маршем на помощь своему отряду в Аримини, окруженному войсками Витигиса. Замаскировав себя от наблюдения со стороны крепости Осимо, где остготы оставили отряд численностью двадцать пять тысяч человек, Велизарий незаметно обошел ее и двинулся двумя колоннами к Аримини, перебросив один отряд морем. Это наступление с трех направлений преследовало цель создать у остготов преувеличенное представление о силах византийцев. Для усиления этого впечатления по ночам в лагере зажигалась длинная цепь огней. Хитрость увенчалась успехом, и остготская армия, имевшая значительное численное превосходство, в панике бежала.

После этого Велизарий, не прекращая наблюдения за действиями Витигиса в Равенне, решил обезопасить свои коммуникации с Римом путем захвата крепостей, которые он обошел при быстром движении вперед. Ввиду малой численности своих войск Велизарий решил вначале изолировать наиболее важные крепости и лишь затем осадить. С этой целью в качестве заслона вперед были выдвинуты подвижные отряды, которым была поставлена задача не допустить подхода к осажденным крепостям новых сил противника.

В это время Витигис направил своих послов к франкам и персам с предложением объединиться для совместного нападения на Византийскую империю. Король франков ответил согласием и перешел Альпы с большой армией. Одновременно при дворе активизировались недоброжелатели Велизария. Однако Велизарий смог остановить войска франков, а затем побудил их вернуться. После этого он усилил давление на Равенну и добился сдачи Витигиса.

В 540 г. Юстиниан отозвал Велизария под предлогом вновь начавшейся войны с персами. Подлинной же причиной его отзыва были слухи, что остготы обратились к Велизарию с предложением мира и решили признать его императором Запада.

Тем временем новый царь Персии Хосров, повторно совершив марш через пустыню, захватил Антиохию и другие сирийские города. Приняв предложенную Юстинианом большую ежегодную дань, Хосров согласился на заключение мирного договора. Но лишь только Хосров вернулся в Персию, а Велизарий в Константинополь, Юстиниан разорвал этот договор.

В ходе следующей кампании Хосров вторгся в Колхиду, расположенную на побережье Черного моря, и захватил византийскую крепость Петра. В этот момент Велизарий прибыл на восточную границу империи, где узнал, что Хосров находится в дальней экспедиции. Воспользовавшись этим, он вторгся в его дальние владения. С целью расширения военных действий Велизарий направил своих арабских союзников в рейд по реке Тигр в Ассирии. Это поставило под удар снабжение персидской армии в Колхиде и вынудило Хосрова поспешно вернуться обратно.

Вскоре после этого Велизарий был отозван в Константинополь из-за затруднений во внутренних делах империи. Воспользовавшись его отсутствием, Хосров в 543 г. вторгся в Палестину с целью захвата Иерусалима. Юстиниан решил направить против него Велизария.

Численность персидских войск достигала двухсот тысяч человек. Оно двигалось вдоль берегов Евфрата в Сирию, прежде чем повернуть на юг, к Палестине. Хорошо зная, каким маршрутом будут двигаться персидские войска, Велизарий сосредоточил все имеющиеся в его распоряжении силы в Каршемише, расположенном в верхнем течении Евфрата. Здесь он мог угрожать флангу персидского войска, используя излучину реки к югу. При получении сообщения о войске Велизария Хосров направил к нему посла с предложением заключить мир.

Настоящей целью Хосрова было выяснение численности византийских войск, которые значительно уступали персам. Догадываясь о подлинных намерениях Хосрова, Велизарий отобрал из своего войска остготов, вандалов и мавров, недавно поступивших на службу в его войско, и выслал их вперед с тем, чтобы персидский посол принял их за авангард всего византийского войска. Солдатам было приказано рассредоточиться на равнине и находиться в непрестанном движении, создавая видимость многочисленности всей армии. Персидский посол поверил в обман и сообщил Хосрову об огромной численности вражеского войска. Опасаясь возможности удара по своим флангам, Хосров не рискнул углубляться в территорию противника.

Велизарий опять был отозван в Константинополь, но скоро вновь был послан в Италию для восстановления подорванного положения.

Однако Юстиниан из-за своей скупости и зависти предоставил Велизарию крайне ограниченные силы. Это привело к тому, что остготы под руководством своего нового короля Тотилы постепенно восстановили силы и скоро снова захватили северо-запад и юг Италии, Неаполь и поставили под угрозу Рим.

Велизарий предпринял смелую, но безуспешную попытку спасти Рим, перебросив войска по морю и переправившись через реку Тибр в ее верхнем течении. Однако Тотила разрушил городские укрепления и, оставив около пятнадцати тысяч человек для сковывания отряда Велизария, сам с другой частью сил двинулся на север с целью захватить Равенну, пользуясь отсутствием там Велизария.

Искусным маневром Велизарий перехитрил своих противников и пробрался в Рим. Он хотел использовать город в качестве приманки для остготов. В течение трех недель, прежде чем Тотила вернулся со своей армией, Велизарий восстановил городские укрепления и сумел отразить два штурма остготов. В результате остготы понесли столь тяжелые потери, что когда они предприняли третью попытку штурма, Велизарий нанес контрудар, отбросив остготов назад. На следующий день остготы сняли осаду Рима и отошли к Тиволи.

Несмотря на многократные просьбы Велизария о помощи, Юстиниан прислал ему лишь незначительные подкрепления, и, таким образом, вместо того, чтобы попытаться вновь захватить всю страну, полководец был вынужден потратить время на штурм крепостей и взятие портов.

Наконец, в 548 г. Велизарий вернулся в Константинополь, где был вынужден в течение двенадцати лет оставаться бездеятельным.

В 559 г., во время нашествия болгар, Велизарию снова было поручено командование войсками, и действия его были по-прежнему успешны.

Под конец жизни Велизарий подвергся опале. Его громадные имения были конфискованы, и только по ходатайству императрицы Феодоры ему была возвращена половина прежнего состояния.

Эта опала впоследствии дала повод к легенде об ослеплении Велизария.

Тем временем, в отсутствие в Италии Велизария, здесь успешно действовал его преемник – Нарсес (ок. 478—ок. 568 н. э.) – полководец византийского императора Юстиниана, евнух, экзарх Италии.

Войдя в императорский дворец в качестве военнопленного, Нарсес благодаря своему природному уму в короткий срок стал любимцем императора.

Отличившись во время персидской войны, он был послан в 538 г. с семитысячным войском в Италию для помощи Велизарию против остготов и с тайным поручением наблюдать за ним.

Велизарий, просящий подаяние. Художнк Ж.-Л. Давид

По инициативе Нарсеса совместными усилиями оба полководца освободили от осады Ариминум, но потом, когда Велизарий осадил Урбино, Нарсес отделился от него, взял приступом Имолу и завоевал часть провинции Эмилия.

Когда вследствие несогласий между полководцами был потерян Милан, Нарсес в 539 г. был отозван императором. Но в 552 г., после ухода Велизария, семидесятипятилетний полководец снова был послан в Италию против остготов. Нарсес согласился занять пост командующего лишь при условии, что ему дадут действительно сильную и хорошо оснащенную армию. Получив такую армию, он повел ее на север вдоль Адриатического побережья. Марш армии Нарсеса облегчался тем, что остготы ожидали вторжения Нарсеса в Италию с моря, поскольку считали маршрут по побережью, изрезанному многочисленными устьями рек, слишком трудным. Тотила занимал главный проход через Апеннины, однако Нарсес обошел его с фланга и появился у Тагинэ.

Несмотря на то что Нарсес имел численное превосходство над остготами, он, желая извлечь максимальную выгоду из своего стратегического наступления, перешел к обороне. При этом он учитывал природный наступательный дух остготов и их уверенность в неустойчивости византийской пехоты перед атакой конницы. Поэтому в центре своего боевого порядка он расположил большой отряд спешенной конницы, вооруженной пиками. Этот отряд должен был убедить остготов, что перед ними находится значительная масса вооруженной копьями пехоты. На флангах Нарсес разместил лучников, выдвинутых вперед; они должны были засыпать стрелами прорывавшегося в центр противника.

В тылу лучников располагалась основная масса конницы. На некотором удалении от левого фланга, за обратным скатом высоты, Нарсес сосредоточил отряд из отборных всадников с задачей нанести внезапный удар по остготам с тыла, как только они введут в бой свои главные силы.

Расчет Нарсеса оправдался. Остготская конница была брошена против центра и понесла тяжелые потери от града стрел, сыпавшихся с флангов, а затем была остановлена прочно стоявшими рядами спешенной конницы византийцев.

В это время лучники еще более усилили обстрел и начали обходить остготскую конницу с флангов. Пехота остготов не решалась подойти на помощь своей коннице из-за боязни удара с тыла силами конных лучников, поставленных Нарсесом у фланкирующей высоты. Повторив неудачную попытку прорвать центр византийцев, остготская конница вынуждена была начать отход. Этим не замедлил воспользоваться Нарсес и произвел решительный контрудар, главной силой которого являлась византийская конница. Разгром остготов был настолько сокрушительным, что Нарсес почти не встретил серьезного сопротивления при своем вторичном завоевании Италии. Скоро его войска взяли Сполето, Нарни, Перуджу и Рим.

На следующий год Нарсес снова разбил готов под водительством Тейи в трехдневной битве у Лакторской горы.

Победа над готами развязала Нарсесу руки для отражения нашествия франков и алеманнов под водительством Буццелина и Ревториса в 553 г. Франки и алеманны появились в Италии в ответ на отчаянный призыв готов и углубились гораздо далее, чем заходили прежде, вплоть до Кампании.

Однако Нарсес уклонялся от боя до тех пор, пока огромная масса франков не растаяла от изнурительного похода и эпидемий.

Когда в ее рядах оставалось около 80 тысяч человек, Нарсес навязал франкам сражение при Кассили (близ Неаполя). При этом он учитывал особенности тактики франков, армия которых состояла преимущественно из пехоты, наступала глубоко эшелонированной колонной и обладала значительной мощью и ударной силой. На вооружении пехоты имелось лишь оружие ближнего боя: мечи, копья и боевые топоры.

В сражении при Кассили Нарсес в центре боевого порядка расположил спешенных копейщиков и лучников. Удар франков по центру заставил их отойти, но затем Нарсес развернул конницу, стоявшую на флангах, и бросил ее на фланги франков.

Это заставило франков остановиться и развернуться для отражения атаки. Но Нарсес не пошел на сближение с ними, хорошо зная, что их боевой порядок слишком прочен, чтобы его можно было взломать прямым ударом. Вместо этого он остановил свою конницу на таком удалении, чтобы ее не могли поражать франки топорами, и открыл сосредоточенную стрельбу из луков, на которую франки не могли ответить, не нарушив сомкнутого боевого порядка. Наконец, когда франки, спасаясь от стрел, стали осторожно отходить в тыл, Нарсес использовал эту благоприятную возможность для нанесения решительного удара. Это окончательно расстроило ряды франков, и мало кому из них удалось спастись.

Нарсес. Фрагмент мозаики в Сан-Витале, Равенна

После одержанных побед весь Итальянский полуостров оказался под властью Византии, а сам Нарсес был сделан его экзархом.

Но в 567 г. новый император Юстин II лишил Нарсеса его должности, и тогда, по имеющемуся преданию, Нарсес, возмущенный своей отставкой, призвал в Италию Альбоина и лангобардов.

Юстин II, император Восточной Римской империи (565–578), был племянником Юстиниана I и вступил на престол после его смерти.

Положение государства при Юстине II было достаточно тяжелым, прежде всего на международной арене. Аварам Юстин II отказался платить деньги, которые они привыкли получать от империи, и тогда они стали нападать на ее придунайские провинции. В Италию после отозвания оттуда экзарха Нарсеса вторглись лангобарды, завоевавшие всю Северную и часть Средней и Южной Италии. Под властью императора остались лишь Романья, береговая полоса от Римини до Анконы, Рим и Нижняя Италия. При Юстине II возобновилась война с персами. Хосров I Ануширван, взяв Дару, опустошил Сирию.

Более счастливый для империи оборот война с персами приняла, когда во главе императорских войск стал Тиверий Константин, впоследствии торжественно возведенный в сан императора. В 575 г. было заключено пятилетнее перемирие с персами, которое вскоре было нарушено. В 576 г. персам было нанесено сильное поражение при Мелитене, а затем была взята Сингара в Месопотамии.

Во время войны Юстин II скончался.

Шли века. Империю лихорадило. Внешние опасности от воинственных соседей. То увеличения, то сужение границ державы. Ереси, восстания и дворцовые перевороты. Заговоры, отравления, ставшие особым искусством, и более банальные политические убийства и ослепления свергнутых и потенциальных конкурентов на власть.

И вот наступило то время, когда на авансцене истории засияла звезда по имени Феофано.

Ее называли второй Феодорой, ибо она была столь же чудесно красива. Императрица Феофано… С юных лет вознесшаяся к пределу, отпущенному лишь единицам, и низвергнувшаяся с этой высоты в бездну отчаяния, забвения и бесконечных лет суровейшего прозябания. Прелестница Феофано, божественная Феофано…

Византийский историк Лев Диакон говорил, что она «наиболее прекрасная, обольстительная и утонченная женщина своего времени, одинаково выделявшаяся своей красотой, способностями, честолюбием и порочностью». А другой летописец с придыханием сообщал, что «она отличалась несравненной красотой, была истинным чудом природы».

Первые годы жизни этого чуда теряются в дымке забвения. И не удивительно: несмотря на то, что придворные историографы, делая хорошую мину при плохой игре, позднее напишут, что Феофано принадлежала к древней и благородной семье, реальность была много проще и обыденнее.

Феофано (так она стала называться после брака, дабы, как говорили лизоблюды-панегиристы, «отметить, что она указанная и избранная Богом») в детстве и юности звалась Анастасией или еще проще – Анастасо. Ее отец Кратер, родом из Лаконии, был самого простого происхождения и содержал в одной из трущоб столицы трактир. Но и простым людям иногда везет – его дочь отличилась какой-то необыкновенной, сверхчеловеческой красотой, из тех совершенств, какие называют красотой божественной. Именно это отличие дочери обогатило и возвысило в дальнейшем и отца.

Императрица Феофано. Статуя в церкви Святого Дионисия, Эшвеге

Знакомство ее с наследником престола – сыном императора Константина Багрянородного Романом – произошло в самый расцвет ее юной красоты. Но каким образом – неизвестно. То ли, когда он принимал участие с веселыми товарищами в опасно-бесшабашных развлечениях прожигателя жизни, то ли, когда в столице устроили одно из обычных состязаний красоты, с целью выбора невесты для царевича. И то и другое возможно, хотя, судя по характеру Романа, более вероятен первый вариант.

Ибо наследник – красивый, рослый, пропорционально сложенный юноша, с выразительными глазами, прекрасным цветом лица, с обольстительно-медоточивой речью – вел весьма рассеянный образ жизни, облегчающий и предполагающий обильные знакомства и легкие связи с красивыми простолюдинками. Он страстно любил охоту и всевозможные виды спорта – и как участник, и как зритель, любил дружеские пирушки за столом, обильно уставленном изысканными кушаньями и винами. И любил любовь в лице молоденьких девушек и матрон в полнм расцвете их тяжелой красоты. И любя все это, он зачастую пускался во все тяжкие, несмотря на страстное желание отца дать сыну как можно более приличное воспитание и передать ему свои навыки науки власти.

Как отмечал один из летописцев, «отец его наставлял, как царь должен говорить, ходить, держать себя, сидеть, улыбаться, одеваться» и после добавлял: «если ты будешь поступать согласно с этими наставлениями, ты будешь долго управлять государством ромеев».

Отец даже написал для сына две книги, излагающие византийскую дипломатию и политику – «О фемах/провинциях» и «Об управлении государством». Но Роман был молод – ему было восемнадцать – и со свойственной молодости прекрасной уверенностью, что нет ничего важнее жизненных развлечений и что все поучения старших давно устарели, он просто пропускал мимо ушей все наставления отца.

К тому же он был любимым сыном, так что отец быстро смирился с тем, что мальчик сделал свой первый самостоятельный выбор – выбрал себе в жены Феофано. Девушка околдовала наследника своей красотой и незаурядностью характера, что он, сам как человек в общем-то слабохарактерный, в других весьма уважал. Ну и, конечно, здесь сыграло роль его скорое первое отцовство – до этого он имел дело с женщинами доступными – кто отвергнет наследника трона! – но либо с достаточно опытными, дабы не доводить дело до подобных последствий, либо – в силу специфики своего ремесла – не могущих рожать вовсе. А здесь бесконечно прекрасная девушка готовится подарить ему ребенка. Роман умилился и твердо заявил отцу, что выбрал себе спутницу на всю жизнь.

Отец дал свое согласие, сыграли пышную свадьбу, и вскоре после нее – в 958 г. – Феофано (она теперь стала называться именно так) родила мужу сына – будущего императора Василия II. Этим она погасила весь хоровод разгневанного дворцового шушуканья и укрепила свое положение при дворе.

Следующий год – 959 г. – стал годом ее первого триумфа – умер император Константин и на престол вступили Роман II и его супруга императрица Феофано. Роману было 21 год, Феофано – 18.

Императрица, несмотря на молодость, была сжигаема прежде всего самой сильной своей страстью – честолюбием. Достигнув вершины власти, она постаралась тут же здесь закрепиться и застраховать себя от всех и всяческих неожиданностей. По натуре лицемерная и вероломная она была готова на все, дабы сохранить свое высочайшее положение (что она и докажет в дальнейшем). Пока же, вступив на престол, она продолжала усиливать свое влияние на царственного супруга, действуя всем комплексом средств, который доступен молодой, красивой, властной женщине – женщине в полном смысле этого слова! – с сильным характером.

Роман, ослепленный любовью, даже и не пробовал сопротивляться, безусловно выполняя все повеления, желания и капризы жены. Именно согласно ее воле все родственники Романа были удалены от престола (начиная с удаления свекрови императрицы Елены и ее пяти дочерей – своих золовок) и заменен весь высший административный слой чиновников, державших в своих руках все нити управления империей.

Царица Елена через несколько месяцев умерла, а ее дочери – сестры Романа, одна из которых – Агафия – даже заменяла отцу секретаря – были отправлены в монастырь. Причем Феофано пожелала, чтобы они попали все в разные обители. А на все ключевые административные должности посажены были люди, лично зависимые от новой императрицы и лично ей благодарные. Наступила эпоха ее торжества и ее власти.

Она длилась до 15 марта 963 года – когда умер император Роман II, истощившись от страсти к удовольствиям и излишествам, включая и бешеные скачки верхом, что и послужило непосредственной причиной смерти. Феофано осталась вдовой с четырьмя детьми на руках, младшего из которых – дочь Анну (будущую жену киевского князя Владимира Святого) она родила буквально за два дня до смерти мужа.

Шесть с половиной лет брака она была счастлива, живя с молодым красавцем-императором, обожавшим ее и готовым удовлетворить все ее желания. Теперь все это в одночасье рухнуло. Надо было все фактически начинать сначала – ни минуты не медля, пока не опомнились потенциальные конкуренты на царьградский пурпур, она объявила себя регентшей от имени двух своих сыновей – пятилетнего Василия и двухлетнего Константина, хотя и сознавала, что за регентство еще придется бороться – ситуация в государстве была сложной, и непривычное регентство женщины ее только еще более усугубляло.

Ибо первым министром государства, которого она так и не смогла свалить, был паракимомен Иосиф Вринга, относившийся к императрице – мягко скажем – без особого одобрения и вполне могущий отстранить регентшу и самому управлять государством в период малолетия царевичей (т. к. он самостоятельно правил государством еще при царе Константине и обладал необходимым для этого опытом и прочными связями в провинциях).

Кроме Вринги, не меньшую – если не большую – опасность представлял полководец Никифор Фока, во главе своей мощной и победоносной армии стоявший сейчас в Азии. В принципе в Византии с поста командующего армией на императорский престол путь был самый привычный и накатанный, и такой честолюбивый человек, как Никифор, не мог не думать о подобной возможности.

К тому же он был чрезвычайно популярен не только среди войск, но и в народе, ибо с его именем связывался ряд громких побед. Не считая того, что происходил он из древнего келларокийского рода, насчитывавшего в своих рядах множество удачливых полководцев. Сам же он отвоевал у арабов Крит, сто пятьдесят лет находившийся под их владычеством, перешел через Тавр и прошелся огнем и мечом по Киликии, ущемил эмиров Сирии, захватив у них город Алеппо.

Эти победы принесли ему не только любовь войска и простого народа, но они также принесли ему и огромное, просто фантастическое богатство, ибо военная добыча была законным способом обогащения и задолго до этого, и спустя множество веков. Его богатства заключались в золоте и многочисленных земельных владениях, в которых проживали преданные ему вассалы. Он общепризнанно считался единственным полководцем, способным сладить с арабской волной, накатывающей с востока на империю, и Роман II, умирая проявил политическую мудрость, мало свойственную ему при жизни, оставив Никифора Фоку главным полководцем армии, хотя не мог не понимать, что это усложнит жизнь его вдове, которая всегда относилась к Никифору с легкой пренебрежительной насмешкой, ибо внешне полководец был крайне невзрачен, а императрица, сама красавица и обладающая красавцем-мужем, в немалой степени оценивала людей по их внешним данным (правда, скоро жизнь заставит ее круто пересмотреть свои взгляды и отказаться от подобного снобизма). Но тем не менее Фоке в 963 году было уже 51 год. Он был маленького роста, коротконогий, большеголовый, до черна обгоревший на солнце. Нос его был с излишней горбинкой, борода, хоть и черная, но уже, естественно, с проседью, глаза черные, как только что потухшие уголья, угрюмые. Под стать внешности у Никифора был и характер – суровый, черствый, меланхоличный. К тому же он был крайне молчалив, а, потеряв жену и единственного сына, он, кроме всего прочего, дал обет целомудрия и погрузился в мистицизм: он более не ел мяса, спал на жесткой постели и ходил, обряженный во власяницу своего дяди монаха Малеина, почитавшегося святым. Его духовником был будущий основатель Афонского монастыря, и Фока предпочитал его советы и общество, наряду с обществом и других монахов, всякому иному общению, мечтая в разговоре с ними о своем грядущем иночестве. Плюс он был жаден до денег. Словом, с какой стороны ни посмотри на роль героя романа и пылкого возлюбленного, он никак не годился. И все же императрице Феофано пришлось предложить ему эту роль и добиться, что он в общих чертах ее грамотно исполнил.

Ибо Феофано поняла, что в борьбе с Врингой, который недвусмысленно выражал свои честолюбивые притязания, ей должно опереться на полководца Фоку. При жизни она его не замечала, он ее также почти не знал. И даже после смерти Романа II Никифор не проявил никаких симпатий или антипатий ни к регентше, ни к самому престолу, хотя как командующий победоносной и преданной ему армии он мог многое сделать. Но он не сделал, хотя и знал о том, что Вринга его ненавидит, но и, зная это, он продолжал благонамеренно громить сарацин. И тут последовало приглашение императрицы.

Фока прибыл в столицу, и Феофано почти мгновенно склонила его на свою сторону: прелестная властительница произвела колдовское впечатление на закаленного солдата-полумонаха. Он почти сразу воспылал к ней безумной любовью и поклялся, что сделает все, дабы заслужить ее любовь.

Его безумная любовь имела под собой двойное основание – красоту Феофано и ненависть к Фоке Вринге. Полководец убеждал министра и всех желающих слушать (особенно выделяя тех, кто мог передать его слова тому же Вринге), что единственное желание – это принять схиму. Однако министр, опасаясь альянса Никифора и регентши, решил, что в данном случае единственный для него выход – это ослепление Фоки. С этой целью он пригласил его во дворец, однако Фока, заподозрив неладное, бежал в храм Софии под защиту патриарха Полиевкта. Патриарх, бросившись во дворец, настоял на созвании сената, произнес там речь и добился того, что Фока вновь был назначен командующим армией с неограниченными полномочиями.

Никифор Фока. Средневековая книжная миниатюра

Командующий тут же выехал в свою главную ставку – в Кесарию – оставив Врингу с носом. Вскоре Фока, поняв, что министр не успокоится на этом, позволил армии провозгласить себя императором. Это произошло в июле 963 года. В августе того же года он был уже у стен Константинополя, где при его приближении вспыхнуло восстание горожан против Вринги и его приспешников, что и позволило новому императору Никифору Фоке без применения силы войти в город.

Восстание внешне было почти стихийным, его руководители – Полиевкт и бывший министр Василий – были не на виду и почти незаметны. На самом же деле они руководили всем, умело направляя гнев толпы на неугодных им лиц. Сами же руководители направлялись Феофано (Полиевкта императрица еще раньше привлекла на свою сторону – именно с ее подачи он столь рьяно защищал Никифора в сенате).

Равно и Фока позволил провозгласить себя императором, лишь добившись согласия у Феофано и поклявшись ей быть во всем ей послушным (любовь вообще способна творить чудеса).

Все эти тайные ходы внешне имели следствием то, что 16 августа 963 года император Фока торжественно въехал в Константинополь через Золотые ворота. Народ приветствовал его как спасителя государства и христианства. Толпы приветствовали его криками:

– Отечество желает видеть Никифора царем! Дворец ждет Никифора, армия требует Никифора, весь мир желает иметь царем Никифора! Да здравствует Никифор!

В этот же день Фока был венчан на царство, как соправитель малолетних царей Василия и Константина, сыновей Романа II и Феофано, а через месяц с небольшим – 20 сентября 963 года – Никифор получил свою главную награду, ради и во имя которой он жил последнее время – произошло торжественное бракосочетание: отныне он и Феофано были мужем и женой.

Супруга относилась прохладно к этому столь волнующему в жизни каждой женщины событию, но женщина умная, она прекрасно понимала, что это для нее единственный способ сохранить власть. А ради власти совершалось зачастую и не такое. К тому же, затевая эту сложную интригу против Вринги, она понимала ее конечный ход, так что вдвойне было бы глупо отказываться из-за какой-то житейской неприязни от шага, тобой же подготовленного и который сулит тебе столько выгод.

Со стороны же Фоки главенствовала любовь, хотя и усиленная чуть-чуть мыслью, что подобный брак придаст видимость некоей законности его узурпаторским действиям.

Супруги блестяще разыграли последние ходы-штрихи совместной партии, ибо даже их союзники не ожидали подобного окончания дел. В то время как счастливый Фока, забыв весь свой мистицизм и аскетизм, наслаждался обладанием искусницы Феофано, которая изощренностью любовных игр пыталась скрыть свою холодность к мужу, он же, человек простой, принимал эту технику за проявление чувств, в столицу с Афона срочно выехал Афанасий.

Встретившись с императором, он обвинил его в нарушении обета, на что Фока, решив, что нырять – так уж до самого дна, заявил, что женитьба его – дело чисто политическое, и вообще он собирается жить с Феофано как брат с сестрой и как только государство немного окрепнет, он тут же уйдет в монастырь. К этому он присовокупил богатые дары монастырю, и желающий верить во все это Афанасий отбыл на Афон.

Гораздо больше мороки было с Полиевктом. Человек, давно расставшийся со всем земным и живущий лишь интересами церкви (став патриархом, он даже отцу Романа – императору Константину Багрянородному умудрился дать строгий выговор, несмотря на все благочестие императора), он воспротивился браку Никифора и Феофано сначала лишь потому, что брак вдовствующего императора со вдовствующей императрицей есть нарушение канонических правил. Когда же спустя некоторое время он узнал, что, кроме этого, Фока был восприемником от купели одного из детей Феофано (а такого рода духовное родство является безусловным препятствием к заключению брака), то патриарх безо всяких экивоков и дипломатических игр предложил Фоке – или расторжение брака, или отлучение от церкви.

Император был искренне верующим человеком, и его не могло не страшить возможное отлучение от церкви. Но он был еще и влюбленным человеком, и поэтому он наотрез отказался от развода и повел дело на разрыв церкви с государством. Здесь уже запаниковал весь клир: из своей среды он делегировал одного священника, который не побоялся поклясться, что восприемником ребенка Феофано был не сам Никифор, а его отец – Варда.

Патриарх, как и все, знали, что это – ложь. Но его все покинули, убоявшись императорского гнева, и Полиевкт смирился. Он сделал вид, что верит, и освятил брак. Он даже не требовал более соблюдения годичной епитимьи – церковного покаяния, которое он наложил на Фоку сроком на год тотчас же, как только узнал о его браке (из-за нарушения канонов).

Полиевкт затих, но это уже не могло примирить с ним царственных супругов. Никифор не мог простить патриарху его неучтивого вмешательства в дела его последней любви, а Феофано не желала прощать человеку, чуть было не сбросившему ее с императорского престола.

Взаимная неприязнь была неприкрытой, и всевозможные слухи о царственной чете (вплоть до обвинения в кровосмешении) отнюдь не способствовали нормализации отношений между властью и церковью.

Что, однако, не помешало самому браку длиться не год и не два. Этот союз разворачивался по привычному для Феофано сценарию, который она отработала еще на первом своем муже Романе: она правила и высказывала желания, муж уступал и потакал. Никифор все эти годы был во власти своей любви к Феофано и, как писал Лев Диакон, делал для нее «более, чем позволяло приличие». Словом, являл собой классическую фигуру пожилого супруга, которым вертит молодая обворожительная жена.

Под воздействием своего чувства Фока, говоря высоким штилем, сжег все то, чему ранее поклонялся, и начал поклоняться тому, что раньше сжигал. Прежде серьезный, даже суровый человек, скуповатый по натуре, он ныне бросил к ногам своей прекрасной супруги всю роскошь, доступную ему, как императору: его подарки переходили всяческое воображение, туалеты Феофано были изысканно-неповторимы и даже в своей простоте стоили груды золота. Он собирал для нее драгоценности со всего мира. Переписал на нее свои личные громадные земельные владения и обширные дачи.

Он любил жену столь страстно, что даже короткое время не желал находиться без нее. Начав в следующем после своего восшествия на престол году новую войну, он берет с собой Феофано и впервые за долгие годы участия в боевых действиях прекращает поход – дабы только повидаться с ней.

Однако так было лишь поначалу – в конце концов он понял, что она – его жена, назначенная ему Богом и в силу этого никуда не денется. Другая же его страсть, страсть с самых детских лет – война – властно, даже более властно, чем Феофано, требовала его внимания к себе. Император Фока любил воевать и не желал отказывать себе в этом удовольствии, даже став мужем красивейшей женщины империи. К тому же его возраст не позволял ему долго выдерживать любовного накала молодой и искушенной женщины, которая решила таким путем дать понять мужу о его недостаточной полноценности. Все это привело к тому, что Фока стал уезжать на войну уже не беря с собой супруги и уезжать достаточно часто: он воюет с арабами, болгарами, русскими, радуясь победам и тому, что в столице его ждет красавица-жена и одновременно радуясь, что ее нет здесь, под боком.

Так что чем дальше, тем реже Никифор посещает Константинополь и, соответственно, свой домашний очаг. Этому способствует и то обстоятельство, что государственные дела, которым он поначалу отдался из чувства долга, быстро наскучили ему, профессиональному военному. А пребывание в столице неминуемо втягивало его в рутинный круговорот государственного управления, который он уже успел возненавидеть.

Такое управление державой рождало соответственную реакцию у подданных, и этот прежде столь горячо любимый полководец и монарх начал быстро терять симпатии народа.

Простые люди были недовольны ростом податей, ибо каждая победоносная война требует немалых средств. Духовенство роптало на сокращение привилегий, монахи опасались вполне определенных слухов о сокращении их земельных владений. Все они обратили взгляд к патриарху, который с момента воцарения не скрывал своей вражды к Никифору. Начали вспыхивать восстания. Пока в столице, где всегда была более всего взрывоопасная атмосфера из-за громадного скопления люмпенизированного охлоса, которого легко можно было толкнуть на что угодно.

Раз даже особа императора подверглась насилию – чернь начала бросать в Фоку камни, и дело могло бы кончиться трагически, не прояви в данном случае своего умения императорская гвардия и телохранители. Император вел себя в этом случае весьма достойно – храбро и хладнокровно, как и подобает воину. Он, собственно, и был только воином, а не государственным деятелем. И это проявлялось во всем.

Так что Феофано начала чувствовать, что созданный ею правитель-муж все менее отвечает ее требованиям. И самое неприятное (и имеющее далеко идущие последствия) было то, что основное неудовлетворение императрица испытывала от правителя – как на достойном муже на Никифоре был изначально поставлен крест. Теперь же женщина все с большим беспокойством, переходящим по временам в ужас, видела, как рушится столь тщательно возведенная ею постройка власти и понимала, что, рухнув, Фока потянет в пропасть и ее.

К тому же следует добавить, что он ей к этому времени и смертельно надоел. Ей в нем надоело все – и его по-прежнему слепая любовь, и его нерассуждающее подчинение ее влиянию, прихотям и капризам, и его внешний облик. И его очередные порывы религиозной экзальтации: он вновь надел на голое тело власяницу своего дяди Малеина, перестал спать на императорском ложе, а начал вместо постели бросать себе в углу опочивальни шкуру пантеры. Он начал бояться – и из своего Буколеонского дворца сделал настоящую крепость.

Словом, человек по натуре сильный он как-то неудачно с самого начала обратился к супруге слабыми своими сторонами, и ей, женщине властной и любящей ломать других под себя, тем не менее в конце концов наскучила его слабость, тем более что она начинала грозить взрывом недовольства, могущим смести царственную чету. Она начала оглядываться вокруг себя в поисках сильной личности, рядом с которой даже ей захотелось бы почувствовать себя на минуту маленькой и слабой девочкой. И она нашла такую фигуру, для чего ей даже не понадобилось далеко ходить, ибо ею оказался племянник Фоки Иоанн Цимисхий.

Почти такого же маленького роста, как и его дядя, он, также как и Никифор, был талантливым военачальником (правда, Фока сместил его недавно за одну неудачную операцию с поста командующего восточной армией и предложил уехать ему в свои владения, что вызвало у племянника злобу на дядю). Помимо же всего прочего, Цимисхий имел за плечами сорок пять хорошо и весело прожитых лет, изящное телосложение, невероятную ловкость и силу (он мог перепрыгивать через нескольких коней, стоящих рядом), бледное лицо, голубые глаза, золотистые волосы и ни перед чем не смущающийся взгляд. За ним тянулась слава благородного, щедрого, любящего гульнуть человека, сердцееда и ловеласа. И Феофано остановила на нем свой благосклонный взор.

Если она желала, то любой мужчина мог бы пасть к ее ногам. Не был исключением и Цимисхий – императрица околдовала его почти что сразу. И их обоих охватила горячечная любовь: Никифор, мешающийся под ногами у влюбленных, стал вызывать у Феофано не просто раздражение и неприязнь, но и отвращение. Оно переросло в ненависть, когда муж сместил ее возлюбленного с поста главнокомандующего и предложил ему покинуть столицу. Цимисхий по этому поводу испытал к дяде аналогичные чувства.

Никифор, информированный доброхотами о слухах по поводу данной связи, испытывал также нечто подобное, так что Феофано начала даже опасаться за безопасность своих детей и свою. Ибо племяннику Никифор ничего в данном случае инкриминировать не хотел, справедливо считая основной виновницей своей растоптанной чести лишь жену. В его душе любовь к ней перемешалась с ненавистью, и Феофано с ужасом глядела, во что может вылиться эта смесь.

Но как женщина решительная и всегда смело шедшая навстречу опасности, а не бежавшая от нее, она и на этот раз решила, что ждать нечего и надо делать судьбу свою и своих близких собственными руками. Никифор же чувствовал, как нечто зловещее растекается по воздуху, но даже и не мыслил, что это может идти со стороны жены. Ему просто везде мерещились заговоры, его потрясла смерть его старика-отца Варды Фоки.

Этой его меланхолией воспользовалась Феофано, уговорившая его вернуть из ссылки Цимисхия. А дабы снять с себя подозрения и дать понять о том, что было, то, мол, прошло, она заявила, будто намерена женить Иоанна на одной из своих родственниц. Обрадованный Никифор позволил племяннику вернуться ко двору.

Иоанн Цимисхий. Книжная иллюстрация

Он вернулся и начал – благодаря преданным людям Феофано – регулярно с ней видеться прямо во дворце. Опасность придавала любовным забавам пряный вкус, и именно в один из таких моментов, когда они опустошенные лежали на широком императорском ложе, Феофано будничным голосом сказала:

– Мы должны его убить. И как можно скорее. Так долго продолжаться не может. И не будет!

После чего они погрузились в детальное обсуждение будущего переворота. Затем последовала подготовка к заговору.

В обществе всегда есть недовольные. Есть они и в армии. Цимисхий, хорошо зная своих товарищей по оружию, быстро договорился с несколькими полководцами, чувствующими себя ущемленными Фокой. Те привели с собой в заговор своих преданных людей.

И вот днем 10 декабря 969 г. множество заговорщиков, переодевшись женщинами пробрались с помощью преданных слуг Феофано на ее половину. Между тем Никифору донесли о неких людях, спрятавшихся на женской половине, и он послал одного из своих доверенных стражей туда с обыском. Обыск ничего не дал, но заговорщики испугались, что Никифор под влиянием подобных сведений запрет дверь в спальню, но сумеют ли они ее сломать, не вызвав отпора дворцовой стражи? А поскольку Цимисхия не было, то началась тихая паника.

Тогда презрительно смотревшая на паникеров Феофано приказала им замолчать и пообещала им устранить это препятствие. Она сама пошла к Никифору, ласково с ним пообщалась, нежно поцеловала и вышла, многообещающе сказав, что скоро вернется и прося его не закрывать дверь – она ее потом сама закроет, дабы им никто не смог помешать.

Фока согласился и, помолившись, лег. Жены не было, и он в ожидании заснул. Настало одиннадцать часов вечера. К набережной у дворца пристала лодка, откуда вышел Цимисхий. Его в корзине втянули в женское отделение дворца, и он во главе их бросился в опочивальню Фоки.

Там они опешили, увидав его пустое ложе, но один из евнухов Феофано, знавший привычки императора, указал в угол покоев, где Никифор лежал на шкуре пантеры. От шума он проснулся и вместо Феофано увидел бородатые лица людей в женских одеяниях. Сразу все понявший, но не желавший умирать как баран под ножом, он метнулся к мечу, но один из заговорщиков опередил его и ударил Фоку клинком по голове.

– Богородица, спаси нас! – произнес Никифор, но его уже никто не слушал и полуживого подтащили к Иоанну, который начал осыпать его бранью и рвать бороду. По его примеру и остальные накинулись на истекающего кровью императора. Цимисхий повалил Фоку на пол и ударил его мечом по голове. И почти тут же один из заговорщиков вонзил меч в сердце императору.

На шум прибежала охрана, но там уже была Феофано, которая не пустила стражу в комнату – солдатам показали окровавленную голову Фоки через окно, и они приняли Цимисхия как нового царя.

Феофано торжествовала – наконец-то она разделила трон и ложе с единственным в ее жизни любимым человеком, который не возвышал ее, укладывая с собой в постель, а ради которого она рисковала и которого сделала собственными руками. Но торжество ее и радость были недолгими: вновь вмешался патриарх Полиевкт.

Когда Цимисхий прибыл короноваться в храм Софии, то патриарх не пустил его в храм, потребовав сначала наказать убийц и изгнать Феофано из дворца. Иоанн был достойным учеником своей возлюбленной – он выдал своих соучастников, отрекшись сам от участия в заговоре и убийстве, и сослал Феофано в монастырь Проти на одном из Принцевых островов, так что в хорошую погоду она даже могла видеть вдалеке дворец, в котором она жила и правила столько лет.

Но она не смирилась – через несколько месяцев спустя она бежала из заключения и укрылась в храме Св. Софии, уповая на неприкосновенность убежища и неотразимость своих чар – захоти ее Цимисхий увидеть. Однако надежды ее не оправдались – первый министр Иоанна Василий силой удалил ее из храма и велел сослать в один из далеких монастырей Армении.

Перед отправкой Феофано потребовала личной встречи с императором. Цимисхий дрогнул и разрешил. Дабы он не дрогнул еще больше, при этой встрече присутствовал и Василий.

Встреча была бурной. За месяцы заточения у Феофано было время для раздумий, так что двум мужчинам пришлось много чего выслушать. В конце концов, взбешенная постоянным встреванием Василия (ибо она видела, что еще немного – и Иоанн размякнет), она бросилась на министра с кулаками. Ее тут же вывели из залы, и в тот же день отправили из столицы.

Шесть лет правил Цимисхий, и шесть лет Феофано томилась в монастыре. На ее долю остались только молитвы, воспоминания, ненависть и надежда на будущее.

В 976 г. Цимисхий умер. На престол вступили сыновья Феофано, достигшие совершеннолетия. Но по-прежнему делами заправлял министр Василий, который поставил условием ее возвращения полное невмешательство в дела управления. Сломленная монастырем, императрица согласилась. По возвращении в столицу она тихо жила во дворце, всеми забытая, забытая настолько прочно, что в летописях даже не зафиксировалось, когда и каким образом она умерла. Она, божественная Феофано…

И еще о главных жертвах ее всесокрушающего обаяния и столь же неистового коварства – Никифоре Фоке и Иоанне Цимисхии.

Никифор II Фока (ок. 912—11.XII.969), византийский император (с 963), отличился многими удачными войнами на Востоке против арабов. Он пользовался громадным авторитетом в войске и был популярен в Византии.

В 960 г. Никифор был назначен главнокомандующим войсками, посланными на Крит, чтобы отбить его у арабов. С громадным флотом в три тысячи больших и малых судов Никифор высадился на Крите близ Хандака. Критский эмир Абдул-Асис едва успел собрать небольшой отряд, который не мог оказать грекам серьезного сопротивления. После восьмимесячной осады Хандак был взят приступом. Обезопасив Крит укреплениями и расселив в нем армянских и греческих поселенцев, Никифор озаботился устройством там церквей, причем пользовался услугами знаменитого подвижника Никона Метаноите.

После своего возвращения в Константинополь Никифор дал грекам зрелище давно не виданного триумфа, поразив их громадными богатствами и множеством пленных, в числе которых был и сам эмир.

С завоеванием Крита Византия приобрела свободу действий на Средиземном море и обезопасила свои береговые владения от набегов критских сарацин.

Вскоре Никифор в звании доместика Востока отправился в Азию, где одержал несколько побед над сирийскими арабами и обогатился громадной добычей.

Получив известие, что в марте 963 г. царь Роман умер, а по случаю малолетства царевичей Василия и Константина регентшей провозглашена царица Феофано, Никифор возвратился в Константинополь. По существующим известиям, царица Феофано тогда же обратила внимание на популярного военачальника и желала приблизить его к престолу, но тогдашний всесильный вельможа, паракимомен Иосиф, принимал меры к устранению Никифора от дел.

По настоянию патриарха Полиевкта Никифору снова было предоставлено главное командование над азиатскими войсками.

Когда он находился на Востоке, паракимомен Иосиф прислал письмо полководцу Иоанну Цимисхию, находившемуся под командой Никифора и состоявшему в близком с ним родстве. В этом письме Цимисхию давался совет захватить Никифора, прислать его в Константинополь и самому принять вместо него командование. Цимисхий показал письмо Никифору и убедил его незамедлительно принять решительные меры.

2 июля 963 г. в лагере под Кесарией Никифор был провозглашен императором. Двинувшись к столице, он написал патриарху и Иосифу, чтобы они не противились признанию его царем; со своей стороны он давал обещание не нарушать прав наследников престола, заботиться о них и дать им надлежащее воспитание.

Старания Иосифа поднять движение против Никифора не имели успеха. 15 августа главные чины государства вышли навстречу Никифору II, и он торжественно вступил в Константинополь, приветствуемый всеми как царь.

Вопрос о наследниках престола разрешен был тем, что Никифор женился на вдовствующей царице Феофано, и, таким образом, права старой династии не были нарушены.

Никифор II и на престоле не переменил своего образа жизни, предпочитая придворной роскоши военный лагерь. Первые годы своего царствования он провел на Востоке, продолжая военные операции против сарацин. В это время у них были отняты Тарс, Адака, Аназарби и Монсуестия и возвращены под власть императора Кипр и Антиохия.

Войска Никифора Фоки штурмуют Тарс. Средневековая книжная миниатюра

Не менее важное значение имели при Никифоре II отношения с Западной империей. Яблоком раздора стала Италия, где столкнулись интересы греков, сарацин и немцев.

Южные провинции полуострова были подвластны ломбардским герцогам и князьям Беневента, могущество которых остановило завоевания каролингов в Италии, а просветительные стремления создали здесь приют для мыслителей и книжных людей. Разделение Южной Италии и соперничество князей Беневента, Салерно и Капри привели к вмешательству в итальянские дела арабов и утверждению их в Сицилии и Южной Италии.

Каждый год из Палермо отправлялись в Италию свежие отряды, которыми пользовались в своих усобицах христианские князья.

Несмотря на бездействие флота и на скупые средства, отпускаемые для войны с арабами, в X веке Южная Италия пришла в зависимость от Византии.

Нанеся арабам сильные поражения на Востоке, отняв у них Крит, Никифор II поставил своей задачей изгнать из Сицилии арабов и тем самым обеспечить свои итальянские владения.

Для итальянской войны собраны были громадные средства, введена строгая экономия в государственных расходах и наложена подать на церковные имущества.

Никифор II снарядил две экспедиции в Италию, и хотя все они были неудачны, это не ослабило энергии императора.

Соперником Никифора II в Италии оказался император Оттон I.

В 967 г. Никифор временно должен был пожертвовать Сицилией ради Италии, заключив перемирие с арабами, чтобы развязать себе руки для войны с Оттоном I. Под влиянием советов Лиутпранда Оттон I начал переговоры с Никифором II, но они не дали результата. Войско Оттона было разбито греками, а его союзник герцог Калуи Пандульф попал в плен.

В связи с итальянскими делами внимание Никифора II сильно занимали отношения к Болгарии, и, возможно, выступление русского князя Святослава на сцену болгарско-византийских отношений объясняется южноитальянскими делами.

Цари болгарские рядом побед над Византией вынудили у нее обязательство уплаты ежегодной дани. По некоторым сведениям, Никифор II, разорвав отношения с Болгарией, отправил своего посла Калокира к киевскому князю с подарками и с предложением напасть на болгарскую страну, чтобы отвлечь внимание болгар с юга на север.

Князь Святослав решил оказать помощь Никифору II и в 968 г. пошел на Болгарию войной. Неожиданные его успехи возбудили, однако, опасения Никифора II. Едва ли не по подстрекательству греков печенеги в 969 г. напали на Киев, что вынудило Святослава оставить на этот раз свои мечты о Болгарии.

Никифор II не происходил из царского рода и не имел по рождению прав на императорскую корону, поэтому высшие чины гражданского и военного ведомства не переставали смотреть на него как на выскочку. Царица Феофано примкнула к лагерю недовольных, и в декабре 969 г. Никифор II был убит в собственном дворце Иоанном Цимисхием, который тайно был введен в царскую спальню с согласия царицы.

Иоанн I Цимисхий (925–976), византийский император (с 969), происходил из знатного армянского рода (Цимисхий по-армянски значит «низкого роста»). Принимал деятельное участие в убийстве своего предшественника императора Никифора Фоки, войдя в соглашение со своей любовницей Феофано, женой Никифора.

По требованию патриарха Полиевкта Иоанн наказал своих приверженцев, обвинив исключительно их в убийстве Никифора, и удалил от двора Феофано.

Затем он занялся делами милосердия и благотворительности, раздал все свое имущество бедным, устроил больницу для прокаженных, которую часто посещал, перевязывая больным раны.

Избавив страну от внутреннего бедствия, Иоанн Цимисхий обратился к внешним проблемам. Прежде всего он начал наступление против русского князя Святослава, который, одолев болгар, угрожал самой империи. Разгромив в битве при Доростоле войска Святослава, Иоанн заставил его удалиться за Дунай, в результате чего Болгария сделалась византийской провинцией.

Император Иоанн Цимисхий с военачальниками. Книжная иллюстрация

В это же время его полководец евнух Николай одержал при Антиохии победу над арабами.

После этого Иоанн Цимисхий совершил два похода на Восток, в результате которых были возвращены Сирия и Финикия.

Однако ему не удалось довести до конца возрождение военного могущества империи из-за преждевременной смерти, которая приписывалась отравлению придворным евнухом, платоническим поклонником Феофано.

Глава VI. Римские папы

И в последние годы единой Римской империи, и в период ее раскола на Западную и Восточную ее части христианство продолжало укреплять свои позиции, становясь единой легитимной религией империума. После раскола на две части империи ее западную часть стала окормлять католическая церковь во главе с папами. С годами они стали наиболее доминирующей силой и в светской жизни и не собирались уступать это место набирающим силы христианским королям Западной Европы.

В 1300 году в центре католицизма, в Риме, был впервые организован «юбилей церкви». Папа Бонифаций VIII объявил отпущение грехов всем прибывшим в Рим. В этот город стекались огромные массы паломников. Была развернута широкая торговля индульгенциями (грамотами об отпущении грехов). Отпразднованный юбилей стал высшей точкой и в то же время началом заката могущества папы.

В 1302 г. специальной буллой (папской грамотой) было подтверждено абсолютное главенство над церковью и миром. Но это была скорее попытка выдать желаемое за действительное.

Своим непотизмом был известен и папа Климент V, окончательно, после своего избрания в 1305 году, поселившийся в городе Авиньоне. В это время все чаще назначения на церковные должности производились непосредственно папами – и зачастую за взятку; значительно расширилась налоговая система – чтобы покрыть огромные расходы. Ведь за два года до смерти Климент V передал своей семье из папской казны 814 000 гульденов золотом. В коллегии кардиналов насчитывалось 25 человек, среди которых одиннадцать были родственниками папы. Самые богатые бенефиции он роздал своим близким.

Римский папа Бонифаций VIII. Скульптурное изображение

В 1370 г. папой был избран Пьер Роже де Бофор, ставший Григорием XI. В первые годы его правления недовольство этим назначением выразили жители Флоренции. Для их усмирения Григорий XI использовал наемные войска, состоявшие из крестьян. Предводителем их был кардинал Роберт Женевский (будущий папа Климент VII), который устроил в небольшом городе Чезена, где обосновались бунтовщики, жесточайшую резню, уничтожив 4000 человек. А на Флоренцию папой был наложен интердикт, что означало закрытие всех соборов города, запрещение паломничеств и, следовательно, уменьшение доходов.

Папа знал, чем сломить сопротивление своих противников – он также предпочитал земные блага небесным. И он был не одинок в этом среди своих предшественников и преемников. Папы этой эпохи более заботились о приращении своих богатств и власти, чем о распространении христианства и торжества истинной веры. Видно это четко и в вопросе просвещения – даже не всего общества, а слоя священников и монахов. Ведь в эпоху средневековья духовенство на Западе являлось самым образованным слоем населения. Тем не менее многие священники не знали латинского языка, на котором совершались богослужения. Они повторяли заученные молитвы, а смысла их не понимали. Единcтвенное, что требовалось от священников, это знать молитвы «Отче наш» и «Верую», даты церковных праздников и молитвы, читаемые на богослужениях.

Религиозные книги того времени были полны грубых ошибок, и папы об этом знали, но предпочитали не обращать внимания и утверждать, что вера все равно остается чистой.

Вера в их понимании сводилась к подчинению иерархам церкви и прежде всего самим папам. Хотя в это время папами становились иногда такие люди, которые и христианами называться не могли, так как нарушали все заповеди. И которым место было не на папском престоле, а скорее – на эшафоте.

Так, очень необычна биография папы Иоанна XXIII. Этот человек, в миру Балтазар Косса, происходил из знатного рода. Его семейство являлось одним из древнейших в Италии, а отец Балтазара был крупным феодалом.

У Балтазара Коссы был старший брат, Гаспар, который уже давно плавал по морям, но не как мирный моряк, а как пират. Многие государства стремились привлечь его на свою сторону, чтобы уничтожить торговые связи своих соперников. Уже в возрасте тринадцати лет Балтазар участвовал в пиратских набегах брата. Он был физически крепким мальчиком, к тому же обладал врожденной хитростью. Пиратствовать молодому Коссе нравилось – это приносило большой доход; кроме того, пираты брали в плен хорошеньких девушек, что тоже прельщало Балтазара. Ради этого он был готов участвовать во всех набегах.

Когда юноше стукнуло 20 лет, его мать посоветовала взяться за ум и встать на путь служения церкви, чтобы вести достойную, обеспеченную жизнь. Балтазар оставил пиратство (как показала жизнь – временно) и отправился в университет в Болонью, где стал на теологическом факультете изучать церковное право.

Косса быстро выделился среди студентов. Он был молод, красив, богат. И в занятиях, и в любовных похождениях, и в изменах он всегда был первым. Многие женщины, которых молодой человек отвергал, любили его так сильно, что сходились с его друзьями, лишь бы быть ближе к нему. Одна из женщин, Монна Оретта, после измены Балтазара так начала его ревновать, что подстрекала своего мужа на убийство своего бывшего любовника. Кончилось все тем, что Косса был легко ранен в руку человеком, нанятым мужем его последней подруги. Бывшему пирату удалось поймать убийцу и узнать, кто хотел его убить. Он отправился к Монне Оретте и тяжело ранил ее мужа.

Вскоре после этого случая Балтазар Косса опять влюбился. На этот раз его внимание привлекла Яндра делла Скала. Это была самая богатая девушка в городе Верона. Ее отец и дед, а до этого и прадеды, были правителями Вероны. Но отец девушки был убит своим братом, занявшим его место, а семнадцатилетней Яндре пришлось бежать из города. Давняя подруга Балтазара, Има Даверона, посоветовала ему не ходить к этой девушке. Дело в том, что дом, где жила Яндра, не был ее домом. Здесь ей помог спрятаться кардинал ди Санта Кьяра; он любил девушку и хотел спасти от инквизиции – Яндра занималась колдовством. Балтазар Косса не послушался и вместе с Яндрой делла Скала угодил в сети святой инквизиции. Правда, через 2 месяца ему удалось бежать из тюрьмы. Естественно, Балтазар захотел спасти и Яндру, для чего был вынужден просить о помощи своего брата Гаспара. Пираты обманом проникли в тюрьму и освободили девушку.

После этого Балтазар Косса опять занялся пиратством. Он совершал регулярные экспедиции в Азию и Африку, привозя оттуда множество различных товаров. Иногда пираты захватывали и рабов, привезенных для продажи.

Однажды коссовский флот возвращался из очередной экспедиции в Африку. Вдруг началась жуткая гроза, и все корабли разбились о скалы. Погибли почти все, в живых осталась только Яндра делла Скала, сам Балтазар Косса и двое его подчиненных. Они потратили три дня, чтобы добраться до города Ночеры. По пути к Ночере несколько крестьян, вызвавшихся быть их проводниками, внезапно напали на Коссу и его спутников и под конвоем доставили их в Ночеру. Пленников посадили в городскую крепость, где они провели целую ночь, а наутро Балтазару выпала честь встретиться с самим папой Урбаном VI, легко согласившимся на личную встречу с пиратом, имея на него виды.

Косса тут же принялся каяться во всех своих прегрешениях и сказал, что если ему позволят стать священником, то он спасет свою душу. Он сообщил также, что с ним в крепости находятся его сестра и двое друзей, они тоже хотят таким образом искупить свой грех.

Урбан VI согласился, но взял с Коссы слово, что он поможет папе в борьбе против врагов церкви. О нынешнем папе, Урбане VI, говорили больше плохого, нежели хорошего. Летописцы называли его пьяницей, маньяком, человеком, способным на любое злодейство. Урбан VI поручил пирату, ставшему священником, Балтазару Коссе вести следствие по делу некоторых кардиналов и епископов. Он лично давал указания, как вести дела.

Вместе с Балтазаром в камере пыток сидели и двое его друзей, которые в большинстве случаев жалели арестованных. Лишь один Косса оставался невозмутимым. Тем не менее Урбан VI всегда очень злился, если кто-то из следователей проявлял к преступникам жалость. Сам папа не всегда присутствовал на допросе, он в большинстве случаев находился в саду, под окнами камеры, и распевал там псалмы. Это пение аккомпанировало страшным крикам допрашиваемых.

Все население города сочувствовало жертвам инквизиции. Король Франции Карл V всеми силами старался изгнать Урбана VI из Ночеры, для чего как-то собрал войска и обстрелял стены города. В конце концов папа, предварительно предав короля и его воинов анафеме, перебрался из Ночеры в Салерно, а Косса со своими друзьями последовал за ним.

Но на новом месте Урбану тоже было неспокойно, так как известия о страшных пытках дошли и сюда. Тогда он собрался обосноваться в Риме, но по дороге туда упал с мула и вскоре умер. После этого был избран новый папа, преемник Урбана VI, назвавшийся Бонифацием IX. И это при том, что одновременно с ним существовал еще один папа (или – антипапа) Климент VII.

На второй день после своего назначения новый папа сделал Коссу архидьяконом в соборе Св. Евстафия.

В это время французский папа Климент VII предал Бонифация IX анафеме. Последний же был настолько безграмотен, что даже не всегда понимал суть документов, которые приносили ему на подпись. Даже самые простые вопросы загоняли его в тупик. Вот и сейчас папа попросил совета у нового архидьякона. Балтазар Косса сочинил еще более страшную анафему, которую и отправили Клименту VII.

За время своего правления Бонифаций растратил очень много денег и, чтобы как-то пополнить свою казну, стал взимать плату за любую церковную должность. Идею ему подсказал бывший пират Косса; но воплотил в жизнь ее папа самостоятельно. Должность отдавалась любому, кто мог больше заплатить, а моральные качества человека в расчет не принимались. Особенно радовало папу то, что уже заплативший человек почему-либо не смог исполнять своих обязанностей. Тут же объявлялся аукцион, и должность продавалась кому-то еще. Бывало даже так, что Бонифаций IX без причины объявлял новый аукцион и, отнимая у кого-то должность, продавал ее другому человеку по более высокой цене.

Вскоре умер папа Климент VII, а на его место был выбран Бенедикт XIII. После этого начались долгие споры о том, кому же все-таки быть папой, а кому отречься от престола – Бонифацию или Бенедикту? Франция предлагала обоим папам отречься от престола, а конклав должен был наконец избрать единого папу.

Но Бонифаций IX объявил Бенедикта антипапой и не захотел отказаться от сана. Тем не менее ему пришлось это сделать, и его преемником стал Иннокентий VII. Он правил всего два года, и это правление ничем особенным не отличалось, не считая жестокого убийства видных римских граждан в Ватикане. Тогда народ сильно возмутился и поднял восстание.

По официальному заключению смерть Иннокентия VII наступила от апоплексического удара. На самом же деле он был отравлен Балтазаром Коссой, уже давно неофициально всем заправлявшим в Риме.

По совету бывшего пирата новым папой был избран Григорий XII; сам Косса стал первым из кардиналов.

Споры между папами о том, кто будет главным, продолжались по-прежнему. А у Коссы начались личные проблемы. Яндра сильно ревновала его к Име Давероне и однажды наняла убийц, чтобы убить ее. Но те ошиблись и зарезали другую женщину. Балтазар, узнав об этом, отравил свою любовницу.

Тем временем на престол вступил папа Александр V. 3 мая 1410 г. он умер, и вместо него на престол взошел уже сам Балтазар Косса, бывший пират. Теперь он принял имя Иоанна XXIII.

Бальтазар Косса на папском престоле. Старинная гравюра

После своего избрания Косса в первую очередь взялся за пополнение казны. С этой целью во все города Европы были разосланы папские доверенные лица, и при каждом имелся мешок с индульгенциями. Папские посланники призывали верующих купить индульгенции, обещая, что вырученные деньги пойдут на организацию Крестового похода. Если кто-то не соглашался их купить, то его начинали преследовать как еретика.

С помощью индульгенций люди могли замаливать почти все грехи. «Избавление от греха» стоило достаточно дешево, так что человек мог откупиться за любое преступление. Особенно было легко богачам: они откупались и грешили снова (ведь не согрешишь – не покаешься); назначение «выкупа» стало для церковников серьезным доходом.

Но кроме Иоанна XXIII, еще оставался и папа Григорий XII, низложенный еще в 1409 г. На протяжении некоторого времени папы предавали друг друга анафеме, и Григория не пугало даже то, что власть Коссы была общепризнанной. Он был величайшим политиком. Ему удалось договориться с соседними государствами и начать переговоры с неаполитанским королем.

Тем не менее Иоанн XXIII снискал глубокую ненависть в народе за свое поведение. Напрасно кардиналы и архиепископы смиренно просили папу прекратить так вести себя, прекратить явные злоупотребления в делах церкви. Но развращенность папы, его грабежи, пиратство, многочисленные убийства вызывали у людей всеобщее недовольство. Так что Иоанн XXIII в 1415 г. был схвачен, его судили и заставили отречься от престола. Его заключили в тюрьму, откуда выпустили за огромный выкуп лишь спустя три года. Он сохранил за собой титул Кардинала и умер в почете и довольстве…

Умер бывший антипапа Иоанн XIII.

Антипапами называли пап. существовавших и действовавших параллельно с «законными» папами.

Антипапство характерно для всего Средневековья, когда наиболее честолюбивые деятели церкви шли на вопиющее нарушение церковных законов и уставов. Или были вынуждены к этому представителями светской власти. Так, в 1328 г. один из претендентов на престол Священной Римской империи Людвиг Баварский, которому папа Иоанн XXII отказал в его притязаниях, пришел в Рим и здесь на простом народном собрании заставил признать новым папой монаха. Так появился антипапа Николай V.

Особенно же много антипап появилось в годы Великого раскола (1378–1417), когда жил и действовал Балтазар Косса.

Сразу после избрания Урбана VI часть кардиналов в городе Фокли провозглашает папой Климентом VII Роберта Женевского. Он стал первым антипапой эпохи двоепапства, продолжавшего жить не в Риме, а под крылышком французских королей в Авиньоне. После его смерти в 1394 г. его место занимает Бенедикт XIII, которого низложили на Пизанском соборе в 1409 г. одновременно с «настоящим» папой Григорием XII. Но Григорий не сложил своих полномочий, и поэтому его преемники Александр V, а с 1410 г. – и Иоанн XIII также впоследствии были причислены к антипапам.

Так, в Новое время Рим вошел, раздираемый противоречиями и борьбой за власть, раздающий индульгенции налево и направо и думающий о спасении души отнюдь не в первую очередь.

Притязаниям папства объединить Европу под своим началом стали противостоять складывающиеся национальные государства. В этих странах шел процесс государственной централизации, распространялись идеи сильной королевской власти, независимой от папства. В конце ХIII в. вспыхнул конфликт между французским королем Филиппом Красивым и папой Бонифацием VIII, закончившийся поражением и смертью папы. В 1309 г. резиденция папы была перенесена из Рима в Авиньон. Началось «Авиньонское пленение пап», продолжавшееся до 1377 г. Все это время папы подчинялись воле французских королей.

Ярким выражением глубокого кризиса, в котором оказалась церковь, стал Великий раскол (Великая схизма), начавшийся после возвращения в 1378 г. папы в Рим. Целых 40 лет вели борьбу за папский престол когда два, а когда и три претендента.

С началом Великого раскола сильно разрослось соборное движение, отвергавшее притязания на полное единовластие. Сторонники Соборного движения выступали за подчинение папства в светских делах государственной власти, а в религиозных – решениям вселенского собора. Во Франции Соборное движение привело к относительной независимости французской церкви от Рима. За королем признавалось право назначать высшее духовенство. В Англии все реже выплачивались взносы в папскую курию, а с 1366 г. они были отменены окончательно.

Сторонники Соборного движения старались укрепить авторитет церкви и требовали созыва нового вселенского собора. Он открылся в 1414 г. в Констанце и заседал до весны 1418 г. Собор не смог покончить со схизмой и реформировать церковь. Положительным же было то, что он принял постановление о подчинении папы решениям вселенского собора и низложил одного из трех пап, оказавшегося бывшим фальшивомонетчиком и морским пиратом.

Не смогли покончить со схизмой и ряд следующих соборов. Великий раскол был ликвидирован лишь в 1449 г. на соборе в Лозанне, где последний антипапа Феликс V отказался от своих претензий и папой был признан Николай V.

Ведшиеся в Средние века споры о церковной собственности особенно разгорелись в ХIV – ХV вв., что было связано с упадком папства. Возникновение национальных государств и рост национального самосознания подрывали былое значение церкви и папства. Королевская власть в национальных государствах стремилась не только ослабить свою зависимость от Рима, но и, напротив, подчинить в какой-то мере папство себе. Так, Филипп IV Красивый, король Франции, издал несколько постановлений, ограничивающих право пап на церковные соборы. Запрещалось также обжаловать у папы решения королевского суда. Такие же законы принимаются в Англии и некоторых других странах.

В Германии же споры о церковной власти оживили стародавние имперские притязания. Германский император Людвиг IV Баварский начал открытую борьбу с папством.

Идею сильной, независимой от папства светской власти проводил в своих произведениях «О монархии» и «Божественной комедии» великий Данте. Папы этому, разумеется, противодействовали. И зачастую успешно. И если разговор идет об успехах папства, то целесообразно вспомнить о роде Борджиа.

Род Борджиа – это испанский род Борхо, перебравшийся в Италию в XV веке и здесь вошедший (или, правильнее сказать, попавший) в историю. Фамильный герб Борхо (Борджиа) – красный бык, который трансформировался в разгоряченных умах пораженных современников родственного клана то в игривого бычка, любителя определенного рода наслаждений, то в неистового бугая, сметающего на своем победном пути все препятствия. Вероятно, оба направления интерпретаторов-гарольдов были правы, ибо девизом Борджиа, их целью и страстью была власть. Но власть не как самоцель, не как некая абстрактная субстанция, коей можно наслаждаться в тиши кабинета, заваленного манускриптами, а власть, как источник всевозможных наслаждений, наслаждений, где могущество – возможность их. Короче, власть – разгул. Единственное исключение – это Франческо Борджиа, ставший третьим по счету генералом ордена иезуитов и впоследствии причисленный к лику святых. Но исключения лишь рельефнее подчеркивают общее правило. Правило же гласило: властвовать, наслаждаясь.

Фамильный герб Борджиа

Первым подобный яркий пример отношения к мирским соблазнам дал дедушка всем известной Лукреции Борджиа (прочно вошедшей в историю с вполне определенной характеристикой). Так что необходимо коротко остановиться и на других членах сего достославного семейства, не менее, а, может быть, и более ее заслуживших свою начальную славу. Дед Лукреции Алонсо фактически сотворил из Борджиа тех, кем они стали. Речь идет об Алонсо Борхо, впоследствии папе римском Каликсте III. Вся его жизнь – бесконечная череда тех проступков, за которые он должен был гореть в аду, но никак не быть избранным на престол римского первосвященника.

Его духовная карьера фактически началась в 1416 г., когда ему было уже 36 лет. В этом году он стал делегатом Констанского собора, на котором проголосовал за низвержение своего благодетеля антипапы Бенедикта XIII. Действовал он так с подачи короля Арагона Альфонсо V, на которого его тезка – Борхо – сделал ставку. Король в награду добился назначения Борхо епископом богатой Валенсийской епархии. Через семь лет Бенедикта все же низложили, то Борхо добился ухода в отставку и его преемника – очередного антипапу. И за это последовала награда – должность канцлера Альфонса V. Спустя некоторое время король счел нужным подружиться с очередным антипапой – Феликсом V, надеясь с его помощью посадить на престол Неаполя своего побочного сына Ферранте. Но Борхо, к этому времени набравший сил, мечтал о другом – отдать этот трон своему племяннику (а многие утверждали, что и – сыну) Педро-Луису. Борхо предал короля, за что папа Евгений IV возвел его в кардиналы. Новый кардинал перебрался в Рим, и спустя некоторое время к нему приехали два племянника. Один – это Педро-Луис, второй – на год его постарше – Родриго.

Матерью Родриго была урожденная Иоанна Борджиа. Ее супругом был Готфрид Ленсуоли, давно знавший о связи супруги с ее братом Альфонсо. Поэтому когда родился Родриго, то Готфрид не признал его сыном и развелся с женой. Подобное прискорбное поначалу стечение обстоятельств привело к тому, что Родриго был вынужден носить материнскую фамилию.

Поначалу молодой Родриго решил специализироваться в юриспруденции, быстро став признанным мастером по защите сомнительных лиц и деяний. Однако природа брала свое – хотелось вольной воли, адвокатура же, стесненная хоть и формальными, но рамками закона, подобной жизни не способствовала, и молодой Борджиа поменял мантию на военный мундир. Отныне жилось хорошо и весело – его похождения обсуждала вся Испания. Особенно известна стала история его связи с одной знатной вдовой, значительно старше его. Вскоре он обучил любви и двух ее подрастающих дочерей, а когда вдова умерла, то он старшую заточил в монастырь, оставив при себе более младшую и красивую. Таковы были «племянники», прибывшие к дядюшке в Рим.

Здесь все вместе они дождались момента, когда кардинал Борджиа стал папой Каликстом III. Вскоре Педро-Луис стал комендантом римского замка Святого Ангела и капитан-генералом (командующим) папской армией, а затем – и кардиналом. Родриго же добился еще большего. Его возводят в сан архиепископа Валенсии. Прямо-таки семейная тяга к этой епархии – сначала Альфонсо Борхо, теперь Родриго Борхо (их фамилия трансформировалась в Риме на итальянский манер – Борджиа), впоследствии же Родриго, став папой, отдаст Валенсийское архиепископство своему сыну Цезаре. В дальнейшем Родриго получит кардинальскую шапку и должность вице-канцлера курии (второго человека после самого папы). Лавина милостей, обрушившихся на Родриго, породила упорные слухи, что Каликст III питает к нему не только отцовскую любовь.

Каликст III. Художник Х. де Хуанес

Альфонсо Борджиа просидел на папском престоле менее пяти лет – он скончался в 1458 году. Еще когда он пребывал в полуагонии в Риме, началась охота на его сторонников-испанцев. Родриго, спасая Педро-Луиса, увез его из города, но это не спасло молодого кардинала, и вскоре он умер от лихорадки. Родриго же вернулся к дяде. Кардиналу было всего двадцать семь лет – он понимал, что для папства это не возраст. И Родриго на долгие десятилетия уходит в тень, постепенно приобретая прозвище «слуга пяти пап». Именно стольким он служил, изъявляя каждому преданность и покорность, пока сам в 1492 году не стал папой Александром VI.

К этому времени кардинал Борджиа был хорошо известен в Риме – почти так же хорошо, как ранее Борджиа-военный в Испании. Восемь или девять детей – при обете безбрачия. Звонкие истории помимо этого, богатство, щедро расточаемое им на собственные прихоти, на прихоти постоянных и временных метресс, на подачки горожанам, уже давно привыкшим видеть в князьях церкви не суровых аскетов, а крупных вельмож, сильных и щедрых, подлинных князей, к мощи которых можно прислониться в трудную минуту жизни. Он был одним из многих кардиналов папского двора, при котором господствовали симония, непотизм, разнузданно-утонченный разврат и всевозможные преступления. Здесь господствовала мораль, заключавшаяся в полном отсутствии морали: ведь еще в прошлом – XIV веке – Петрарка говорил: «Достаточно увидеть Рим, чтобы потерять веру», а современник Александра VI Лоренцо Медичи Великолепный называл Рим «отхожим местом, объединявшим все пороки». Не забудем и Кардинала Беллармина, жившего в следующем столетии, который в духе лучших софистов уверял, что поскольку среди пап немало злодеев, то факт существования католической церкви есть чудо.

Так что Родриго Борджиа пока не выделялся среди равных себе в худшую сторону (хотя в дальнейшем имя его рода станет нарицательным для обозначения всего комплекса немыслимых пороков, а современники и потомки будут всерьез уверять, что он – это воплощение самого дьявола). Наоборот, он импонировал гражданам Вечного города, как бы сказать, некой своей стабильностью, что ли, ибо уже долгие годы имел постоянную главную любовницу римскую аристократку Ваноццу Катанеи, родившую ему четырех детей – Чезаре, Хуана, Хофре и Лукрецию.

Он был, если так можно выразиться, в «золотой середине». И в середине, и в золотой – ибо за годы и годы жизни в Риме (особенно при Каликсте III) он скопил колоссальные богатства, которые он решил, не жалея, бросить теперь на чашу весов – дабы склонить кардинальский конклав в свою сторону. Он раздавал золото, обещая города, епископства, должности, аббатства, сокровища. Все, что конкуренты пожелают. Одному из них – венецианцу с трясущейся головой он заплатил тут же пять тысяч дукатов и пообещал, что Лукреция проведет с ним ночь.

По избранию на престол папа Александр VI свои обещания сдержал… Богатства он потом возвратил сторицей, понемногу придя к мысли, что сама смерть князей церкви есть источник дохода, ибо папа может и должен наследовать их имущество. Лукреция же отныне и навсегда стала разменной монетой в политических играх клана.

Римский папа Александр VI. Художник К. дель Альтиссимо

Поначалу, играя в благочестие на только что занятом престоле, Александр VI решил отправить Лукрецию в Испанию, для чего состоялась помолвка ее с одним испанским дворянином и почти тотчас же – другая. С доном Гаспаро де Просида, графом Аверзы. Но тут события начали разворачиваться таким образом, что стало не до игр: надо было укреплять реальную власть, ибо позиции папы в Папской же области были весьма слабы.

С этой целью – целью укрепления своего положения – Александр VI решает, что для него сейчас выгодно породниться с миланским герцогом Лодовиком Моро, одним из самых сильных государей Италии, также как и папа борющегося против арагонской династии, восседающей на троне Неаполя. В силу этого брак Лукреции с родственником Моро Джованни Сфорца, владетелем Пезаро, становится решенным делом. И в 1493 году Лукреция (родившаяся в 1480 году) выходит впервые замуж. Хотя, по некоторым данным, она была уже женой графа Аверзы, но если даже здесь и был некий грех, то папа, наместник божий на земле, освободил свою дочь от него.

Свадьбу сыграли открыто и так пышно, что даже привычные ко многому римляне были удивлены. Но, как выяснилось вскоре, удивляться отныне им предстояло часто: небывалая пышность двора папы, постоянные празднества ослепляли горожан. А вслед за блеском наступала тьма – ибо курия не брезговала поистине ничем для пополнения своей мгновенно опустошаемой казны. Преступления, открыто исповедуемый разврат, какой-то оголтелый непотизм (папа решил всю мощь и богатства церкви бросить на единственную святую для него цель – благоденствие собственных детей, особенно сыновей – Хуана и Чезаре).

Хуан – старший из детей Катанеи – его любимец. Он делает его главнокомандующим папской армией, дарит ему герцогства и колоссальные суммы денег. Чезаре – уже с семи лет апостолический протонотарий, владеет бенефициями, через год после избрания Родриго Борджиа папой он – архиепископ и кардинал.

Прошло несколько лет от начала нового понтификата. Хуан приобретал все новые милости. Чезаре ему люто завидовал, Лукреция же расцвела всем на диво. Современники с редким единодушием (почти с таким же они осуждают Александра VI и Чезаре) отмечают красоту «золотоволосой» Лукреции, ее необыкновенное, никогда не иссякающее веселье и грацию. Подобные достоинства привлекли внимание – самое пристальное – всей мужской половины семейства Борджиа. Именно с этого времени идут вполне определенные слухи о связи Лукреции с отцом (ведь она же – послушная дочь!), с Чезаре (она – любящая сестра). Но если с Чезаре она столь интимно общается в основном с испугу (о его сладострастии и свирепости с ужасом говорил весь Рим), то сердце ее, как и сердце отца, склоняется к старшему брату – блестящему Хуану, герцогу Танди.

В этих связях вина Лукреции (не по нормам морали того времени и места, а по более общим) не так уж и вопиюща. Просто она с детства зависела от окружающей ее обстановки, что сформировало ее характер, пассивно-равнодушный к абстрактным понятиям добра и зла. Ее воспитали – и внушениями, и всеми примерами – безо всяких нравственных ориентиров (скорее подавая ее ориентиры безнравственности, без сознания своего женского достоинства и чувства женской стыдливости, воспитали в духе слепого подчинения собственным инстинктам – страха (перед волей рода) и сладострастия (своего и своих близких).

Лукреция Борджиа. Неизвестный художник

Поэтому она не чувствовала никакого смущения, отдавая себя мужу, некоторым своим друзьям, отцу и братьям. Трудно сказать, насколько это устраивало остальных, но Чезаре не желал ее делить с кем-либо (может быть, кроме мужа и отца). Во всяком случае Хуану и любовникам Лукреции в этом списке не было места. С этого времени при дворе по инициативе Чезаре происходит ряд немотивированных (с точки зрения политики) убийств. Но они прекрасно объясняются, если взять за точку отсчета симпатии Лукреции.

Чезаре мешал и Хуан. Мешал более всех. И во всем. И неизбежное произошло: после дружеской пирушки двух братьев Хуан был убит наемными убийцами по приказу Чезаре. Его зарезали и бросили в Тибр. Свидетелем этого был один из жителей города, который позднее, после начала розысков, спокойно признался, «что за свою жизнь видел, как раз что бросали в реку в сказанном месте в разные ночи убитых, и никогда за это не было никакого ответа, поэтому и данному случаю он не придал значения».

Но на этот раз значение все же было придано: Александр VI повел энергичное расследование, арестовывая, пытая и казня своих политических противников, желая уверить и себя, и окружающих, что это убийство дело рук недругов рода Борджиа. Когда же тайное стало явным, и роль Чезаре выплыла во всей своей зловещей красе, тогда папа, по свидетельству его церемониймейстера И. Бурхарда, «осушил слезы и, запершись в своих покоях, утешался в объятиях Лукреции, тоже повинной в убийстве».

Папа простил Чезаре, сменившего кардинальскую шапку на титул главнокомандующего папской армией, и с этих пор окончательно попал под влияние своего старшего отныне сына, озабоченного созданием для себя светского королевства в Италии. По случаю столь радостного развития событий Чезаре устроил развлечение, достойное его звания, – гигантскую охоту в Остии. Он пригласил туда отца и сестру, собрал огромную свиту, состоящую из фаворитов, придворных, светских дам, куртизанок, шутов, плясунов, танцовщиц и охраны. «Четыре дня, – отмечает Томази, – они провели в лесах Остии, свободно предаваясь порывам плоти; пиры сменялись пирами, и там царило такое распутство, какое в состоянии придумать лишь самое извращенное воображение. Вернувшись в Рим, они превратили его в притон, в святилище гнусностей. Невозможно перечислить все грабежи, убийства и преступления, которые совершались ежедневно при дворе папы. Человеческой жизни не хватило бы описать все подробности».

Как писал Бурхард, «Чезаре с лихорадочной поспешностью обирал и живых и мертвых. Величайшим наслаждением для него было лицезрение человеческой крови… Однажды он приказал оградить площадь Святого Петра, согнав за ограду военнопленных – мужчин, женщин, детей. Сидя верхом на породистом скакуне, вооруженный, он носился по площади, усеивая ее трупами, в то время как Святой отец и Лукреция любовались этим зрелищем с балкона». И тут же: «Даже распущенность непотребных домов далека от тех насилий и гнусностей, кои происходят во дворце Святого Петра, того мерзкого обращения с юношами и девушками, какие там допускаются, того количества блудниц, что там бывает, тех состязаний в разврате, какие там устраиваются».

Бокал вина от Чезаре Борджиа. Художник Дж. Кольер

Жизнь весело катилась вперед, но в папской повозке перестало хватать места мужу Лукреции. Тому было несколько причин; главная – политическая. Ныне пришло время сближения Борджиа с арагонской династией, правившей в Неаполе. Следствием этого стала женитьба одного из сыновей Александра VI – Хофре на неаполитанской принцессе и предстоящий брак Лукреции с побочным сыном короля – герцогом Альфонсом Бишельи. Но поскольку Лукреция уже замужем, то за дело взялся ее брат Чезаре, не могущий простить мужу, что он делит ложе с женой, и тем самым похищает часть ласки, которую в противном случае Лукреция могла бы обратить на него, на Чезаре. Папа же в этот момент испытывал к дочери лишь привычку, без особой страсти, ибо переживал пик влюбленности в Джулию Форнезе, брата которой он сделал за это кардиналом. (Александр Форнезе, будущий папа Павел III, любовник своих сестры и дочери, имевший от дочери сына, которого он сделал кардиналом, а тот на радостях стал интимным другом собственной матери.)

Чезаре организовал покушение на Сфорцу, который чудом остался жив, после чего согласился оставить Лукрецию. Его официально обвинили в бесплодии, после чего брак был расторгнут. (Интересно, что в 1501 г. у Лукреции воспитывался ребенок – Джованни, трех лет. Лукреция называла его своим братом. Александр же VI этого же мальчика называл то сыном Лукреции и Чезаре, то Лукреции и своим. В последнем случае определение Лукреции малыша как «брата» частично справедливо. И к тому же – и в первом, и во втором случаях – косвенно подтверждает версию папы о бесплодии первого мужа Лукреции.)

Второй брак Лукреции был гораздо менее продолжительным, чем первый, и закончился для ее нового супруга более печально – политические интересы диктовали сближение Борджиа с французским королем Карлом VIII и разрыв с неаполитанской династией. Здесь надлежало действовать решительно, и вновь за дело взялся Чезаре: 2 января 1500 года на лестнице храма Св. Петра четверо неизвестных в масках напали на Бишельи. Ему было нанесено пять ножевых ран: он упал, и убийцы, уверенные в успехе дела, скрылись. Но герцог очнулся и сумел добраться до внутренних покоев. Целый месяц он был между жизнью и смертью, но наконец дело начало двигаться вроде бы к выздоровлению. Чезаре, недовольный подобным оборотом дела, произнес зловеще: «что не сделано за обедом, совершится за ужином» – и через несколько дней муж Лукреции был задушен на глазах ее брата.

К этому времени Чезаре, пройдясь огнем и мечом по землям Италии, стал герцогом Романьи. И укрепляя эту позицию он – вместе с отцом – вновь жертвуют Лукрецией, выдав ее за наследного принца соседней с Романьей Феррары – Альфонсо д’Эсте, члена одного из стариннейших княжеских семейств в Италии.

«Всего только восемь лет прошло, как Лукреция вышла замуж за Джованни Сфорца, своего первого мужа, – пишет Бурхард. Свадьбу отпраздновали с такой пышностью, какой не знала даже языческая древность. На ужине присутствовали все кардиналы и высшие придворные духовники, причем каждый из них имел у себя по бокам двух благородных блудниц, вся одежда которых состояла из прозрачных муслиновых накидок и цветочных гирлянд. После ужина 50 блудниц исполнили танцы, описать которые не позволяет приличие, – сначала одни, а потом с кардиналами. Наконец по сигналу Лукреции накидки были сброшены, и танцы продолжались под рукоплескания его святейшества. Затем перешли к другим забавам. Папа подал знак, и в пиршественном зале были симметрично расставлены в двенадцать рядов огромные серебряные канделябры с зажженными свечами. Лукреция, ее отец и гости кидали жареные каштаны, и блудницы подбирали их, бегая совершенно голые, ползали, смеялись и падали. Более ловкие получали от его святейшества в награду шелковые ткани и драгоценности. Наконец папа подал знак к состязанию, и начался невообразимый разгул. Описать его и вовсе невозможно: гости проделывали с женщинами все, что им заблагорассудится. Лукреция восседала с папой на высокой эстраде, держа в руках приз, предназначенный самому пылкому и неутомимому любовнику».

Однако все, даже самое веселое и интересное, имеет свой конец. Так и здесь – празднество бракосочетания подошло к концу: пора было собирать приданое (100 тыс. золотых дукатов) и уезжать в Феррару. Прощай, Рим!

Годы, прожитые здесь, вспоминались Лукрецией необычайно ярко. Здесь было что вспомнить. Обратимся все к тому же Бурхарду: «Сегодня его Святейшество, чтобы развлечь госпожу Лукрецию, велел вывести на малый двор папского дворца нескольких кобыл и молодых огненных жеребцов. С отчаянным взвизгиванием и ржанием табун молодых лошадей рассыпался по двору; гогоча и кусая друг друга жеребцы преследовали и покрывали кобыл под аплодисменты госпожи Лукреции и святого отца, которые любовались этим зрелищем из окна спальни. После этого отец и дочь удалились во внутренние покои, где и пребывали целый час».

Она вообще чувствовала себя в папских покоях, как дома. Да она и была здесь дома. Папа не только не протестовал, что в нарушение всех законов и обычаев во дворце первосвященника жила женщина, но, наоборот, поощрял Лукрецию в этом, разрешив помогать ему в управлении церковью. Его дочь вскрывала конфиденциальные папские депеши, и даже созывала священную коллегию. Бывало, что сразу же после очередного пиршества-оргии она председательствовала на совещании Святой коллегии, будучи облаченной лишь в одежду афинской гетеры – едва прикрытая прозрачным муслином, с открытой грудью, отвлекавшей кардиналов от выполнения их прямых обязанностей. Зная, что она хороша, Лукреция частенько являлась в таком виде и, развлекаясь, задавала щекотливые вопросы, возникавшие при обсуждении весьма частых непристойных дел. Тут же, не стесняясь наличием своих потенциальных и реальных поклонников, она благосклонно принимала ласки отца.

На свадьбе с д’Эсте было уместно вспомнить и о первом торжественном бракосочетании – с Джованни Сфорца. Тогда Александр VI лично отвел дочь с ее супругом в спальню и там, у ложа, выполнял обязанности матроны Лукреции, при этом дочь весело разыгрывала роль девственницы, не совсем заботясь о достоверности действа, но отдаваясь ему из общего артистизма натуры.

Артистизм Лукреции проявлялся и в ином. Там, где отличились многие из рода Борджиа. Речь идет о ядах. Нарицательным в веках стало понятие «лед Борджиа», когда речь шла об отраве без запаха, вкуса и цвета, от которой жертва умирала постепенно или сразу – в зависимости от желания отравителей. Александр VI в этом своем увлечении взял за основу восточные и венецианские яды, усовершенствовав их многими компонентами, которые ему постоянно доставлялись из вновь открытого Нового Света.

Сам папа, Цезарь и Лукреция действовали в случае необходимости или сами, или через проверенных подручных (сбиров). Сбир по приказу колол тонкой иглой, в резервуаре которой находился яд, намеченную жертву – будь то на людной площади, или на интимном приеме – как человек тут же падал мертвым. Александр VI любил угостить ненужного или опасного ему человека бутылочкой винца. Цезарь пожимал руки своим жертвам, имея на пальце кольцо, состоящее из двух стальных львиных костей, пропитанных ядом. Или угощал человека разрезанным пополам персиком, сам съедая другую половину. Правда, нож, которым он это проделывал, был смазан ядом лишь с одной стороны лезвия – с гостевой. Лукреция же имела ключ. Специально для надоевших любовников. Ключ был для тугого замка и на рукоятке имел небольшой шип, который Лукреция предварительно натирала ядом. Ключарь, пытаясь угодить даме, в конце концов царапал себе руку и через сутки умирал. Не без мучений.

Предполагаемый портрет Лукреции Борджиа в виде святой Екатерины. Фреска из апартаментов Борджиа

И ключ, и перстень Цезаря еще долго после смерти их владельцев был в ходу…

Отныне – после свадьбы с д’Эсте – все это уходило в прошлое. Лукреция с мужем уезжала в его владения и там стала вести более добропорядочную, нежели в Риме, жизнь. Единственное, от чего она не удержалась, так это завести себе интимного друга. На этот раз в лице брата мужа – кардинала д’Эсте. Связь получила огласку, и Цезарь, ревнуя, обещал разделаться со счастливцем. От мужа подобных заявлений не поступало. Но все обошлось. Спустя некоторое время после отъезда Лукреции ее отец и брат допустили трагическую ошибку, отведав яду, приготовленного ими для ряда кардиналов. Папа умер, Цезарь еле выжил, но дела его пошли прахом: преемники его отца на папском престоле начали гонения на Борджиа. Цезарь был арестован, после бежал, затем поступил на службу к королю Наварры и погиб в бою в 1513 году.

Лукреция же тихо жила в Ферраре, где, по мнению современников, пыталась поднять нравы высшего общества, боролась с роскошью, отличалась религиозностью и благотворительностью: даже закладывала драгоценности, чтобы помочь бедным. Сложно сказать, то ли это было действительное раскаяние, то ли тонкая игра, в которой были сильны все Борджиа.

Во всяком случае известно одно – она умерла в 1519 году в Ферраре, заслужив здесь прозвание «матери народа».

Примечания

1

Империй – в Древнем Риме публичноправовое понятие, характеризующее высшую исполнительную власть. Тот, кому давался империй, мог действовать от имени государства во всех областях общественной жизни. – Примеч. ред.

Content

Татьяна Лубченкова, Юрий Лубченков
Возлюбленные фараонов и императоров. Страсть, предательства, месть

Введение

Глава 1. Фараоны

Глава II. Тираны и стратеги

Глава III. Триумвиры и диктаторы

Глава IV. Императоры Рима

Глава V. Императоры Византии

Глава VI. Римские папы

Примечания