Влада Ольховская

Макабр. Книга 2

Серия: «Сектор Фобос», книга 3

© Влада Ольховская, 2025

Часть 1

Как выживают люди

Мертвые души жили теперь в стенах. Они приходили каждую ночь, плакали, просили впустить. Стучались – тихие ритмичные удары, мягкий звон металла под едва уловимыми касаниями остывших пальцев. Роман Милютин лежал в темноте, разреженной только крошечными искорками ночников, и, не моргая, смотрел на металлический потолок. Ему казалось, что там, за тонкой пластиной, прямо сейчас водоворотом кружится поток сияющей энергии тех, кого уже нет. И стоит этой преграде исчезнуть, как мертвецы доберутся до него, вцепятся ледяными руками и уже не отпустят, с собой уволокут.

Пусти нас… Ну, пусти…

Когда он был маленьким мальчиком, его отец работал колониальным строителем, мотался от одной планеты к другой, да еще и семью с собой таскал. По документам значилось, что Роман родился в колонии, хотя он подозревал, что произошло это на корабле. Мама очень не любила вспоминать об этом, злилась на отца страшно, но не уходила. Мама сама родилась в колонии, не получила лечения, да так на всю жизнь и осталась горбуньей. Поэтому она никогда не думала о том, чтобы уйти, и терпела мучительные перелеты и любые условия жизни.

Условия, надо сказать, были не лучшие – потому что папа был не лучшим строителем. В элитные колонии его никогда не приглашали, только в добывающие, опасные, туда, где вечно не хватало рабочих рук. Когда Роману исполнилось шесть, семья жила в строящейся колонии шахтеров. В тот год случилась эпидемия неизвестной болезни, обычное дело в планетарных поселениях.

А необычным оказалось то, что местная звезда не желала успокаиваться, полыхала магнитными бурями, не давая кораблям подлететь достаточно близко. Медиков не было, лекарств не было, люди заражались один за другим. Единственным способом сдержать эпидемию колониальным властям показалось устроить то, что позже назвали «смертельным карантином». Тому, у кого обнаруживались симптомы, надлежало выйти из дома и ждать помощи в одной из палаток, не общаясь ни с кем, кроме других зараженных.

Желающих принять такой порядок оказалось немного: днем в палатках еще можно было выжить, а в четырнадцатичасовую ночь налетали морозы и злой ледяной ветер. Поэтому желания от зараженных и не ждали, их выгоняли под прицелом, а родным строго-настрого запрещали пускать их в дом, иначе они тоже будут признаны зараженными, даже без симптомов.

Люди вынужденно соглашались, надеялись на удачу, на то, что уж им-то удастся дождаться если не врачей, то хотя бы рассвета… Их уверенность растворялась с понижением температуры. Они хранили гордость только в первые часы, ну а потом подбирались к домам, стучали в окна, стучали в двери, просили, плакали, умоляли… Папа тоже заболел. Мама выгнала его без сомнений, она как будто давно уже ждала такого момента. Папа потом долго стоял у окна, стучал замерзающими руками по бронированному стеклу, оставляя среди белой наледи кровавые разводы. Он плакал – и маленький Рома плакал вместе с ним.

К утру все закончилось. Хоронили папу в общей могиле, на холодных планетах личные могилы – роскошь. Вскоре они с мамой улетели на Землю, но те стоны и слезы мертвецов, которые еще не осознали, что мертвы, преследовали Романа много лет. Он надеялся, что никогда не столкнется ни с чем подобным.

Теперь вот столкнулся, прошлое как будто догнало его – уже взрослого, самого ставшего отцом. Он замер в кровати, совсем как тогда, много лет назад, и слушал, как рыдающие мертвецы ползают по тонким стенам его дома. Он боялся встать, боялся даже двинуться, он ждал рассвета – условного, как и все на «Слепом Прометее».

Утром стало легче. Мертвецы отступили, будто признавая власть дня над собой, хотя на станции не было ничего похожего на солнечный свет. Раньше на «Слепом Прометее» день и ночь отличались по уровню общего освещения, регулируемого центральным компьютером. После строительства Лабиринта это, конечно же, прекратилось.

Утром Роман снова был спокойным и уверенным. Он заставил себя поверить, что не было никаких мертвецов, они ему приснились, пусть даже он не спал. Он поднялся первым, пробрался на крошечную кухню. У них с сыном была хорошая квартира – две комнаты, собственные кухня и ванная, роскошь по меркам Лабиринта. Когда умерла Лиза, их хотели переселить, Роман, единственный работающий член семьи, не дотягивал до такого имущества. Но, к счастью, Виктор пошел служить в полицию, и квартиру оставили за ними.

Роман всегда просыпался раньше сына, так что о его бессоннице Виктор не догадался бы. Приготовление завтрака не напрягало старшего из Милютиных, а успокаивало. Знакомые действия и ароматы еды дарили иллюзию дома, нормы, уюта даже… Все хорошо. Все под контролем. Никаких мертвецов не было, все они остались на шахтерской планете, да так и плачут там холодными ночами…

Он убедил себя, что ситуация под контролем, ну а потом на кухню вошел Виктор, непривычно мрачный, уже застегивающий пояс с оружием на талии, и Роман понял: простым и обычным этот день не будет.

– Что случилось? – спросил Милютин-старший. Он не стал тратить время на уточнение, а случилось ли что-то вообще, и так ведь понятно!

Полицейских детективов в Лабиринте очень мало, Виктор почти всегда занят. Правда, сын и сам к такому привык, он воспринимает это спокойно, а сегодня, вот, мрачнее тучи… Забавно, как сравнения врезаются в память на всю жизнь: настоящих туч Роман не видел со времен Земли.

– Да что-то паршивое, – признал Виктор. – Извини, есть не буду, эксперт наш сказал, что перед таким лучше остаться голодным. А уж если он так говорит, надо верить!

– Что-то… необычное? – уточнил Роман, изо всех сил прогоняя из памяти рыдающих мертвецов.

– Да уж… В нашей дыре уже, вроде, все случалось, ты начинаешь верить, что даже Сектор Фобос ничем больше не удивит, а потом дерьмо всякое всплывает на новый уровень! Этой ночью убили целую семью, папа. Так, как никогда не убивали раньше. И мы понятия не имеем, кто это сделал.

* * *

Мира знала, что в опасных ситуациях важно сохранять спокойствие хотя бы внешне. И она не сомневалась, что справилась с этим отлично: все то время, что она управляла роботами, со стороны это выглядело так, будто ничего особенного не происходит. Отследить монстра, натравить его на живых людей, устроить казнь – так, рутина! Мира держалась столько, сколько нужно. Она задала программу, которая позволила дронам самостоятельно упаковать ту мешанину, что осталась от зверя и двух Мертвых, в стерилизационные пакеты и отправить в космос. Дальше ее участие не требовалось, и она отошла в сторону, делая вид, что ей просто скучно оставаться на месте.

Лишь оказавшись в одиночестве в одном из узких тоннелей, она смогла перевести дух. Мира вытянула перед собой руки и получила подтверждение того, что давно уже ощущала: пальцы дрожали мелкой дрожью. Она ведь на самом деле прекрасно понимала, что натворила.

Она с самого начала убеждала себя, что перенастраивает роботов для битвы с монстром – и с самого начала знала, что это не совсем правда. О противостоянии с местными жителями она думала точно так же, как об охоте на мутанта. Гюрза тогда еще не вернулся, ничего не рассказал им, а Мира уже догадывалась, что простым контакт с экипажем «Слепого Прометея» не будет.

И ведь она не тяготилась этим! Вот что угнетало ее больше всего. Зная, что ей, возможно, придется убивать людей, она принимала это как один из рабочих вариантов. Мира даже не понимала, имеет право прощать себе такое или нет.

Дальше стало только хуже, все закрутилось слишком стремительно. Гюрза рассказал им о том, что творится на станции. Опасения Миры окрепли, она продумывала возможную стратегию боя. Когда же они выяснили, что местные еще и устроили публичную казнь, дроны как раз вышли на след мутанта.

Решение пришлось принимать очень, очень быстро. Не анализируя толком ситуацию, не раздумывая о том вреде, который может быть нанесен. Пожалуй, оно и к лучшему… Если бы Мира успела здраво оценить риск, она бы никогда не осмелилась довести дело до конца.

Ей сложно было описать то, что она чувствовала сейчас. С одной стороны, она не сожалела о тех Мертвых, которых убил зверь. С другой, она сожалела о том, что не сожалеет. Это ведь тоже были люди! Разве они не заслуживали честного суда? Почему она возомнила, что имеет право вот так их убить? Но ресурсы стали бесценными, разумно ли тратить их на каннибалов?

Теперь, когда необходимость принимать жесткие решения отступила, мысли путались, накладывались друг на друга, жалили, как разозленные насекомые. Ей нужна была пауза, чтобы разобраться в себе, потому она и отошла от основной группы.

Мира знала, что никто ей не поможет. Рино захотел бы, но он сейчас оставался в гуще событий и не заметил, в каком она состоянии. Гюрза наверняка заметил всё, но Мира очень удивилась бы, если бы он проникся желанием ее поддержать. Да она и не нуждалась в помощи, ситуация не настолько сильно ее задела. Она была уверена, что просто побудет здесь, приведет мысли в порядок и вернется.

Начало таким и было, ну а потом Мира уловила за своей спиной тихие шаги. Она уже по этим шагам догадалась, кто ее нашел, обернулась, убедилась, что права – и удивилась еще больше.

– Что тебе нужно? – нахмурилась Мира.

Она прекрасно знала: ей удалось услышать приближение Сатурио Барретта лишь потому, что он позволил ей услышать. Не все кочевники умели двигаться бесшумно, но у этого получалось. В его случае звук шагов был лишь данью вежливости, как и то, что он не стал подходить вплотную, остановился в паре метров от нее.

Мира не боялась кочевников, но она здраво оценивала уровень исходящей от них угрозы – и то, какой вред они способны принести, и то, что некоторые из них могут сделать такое без повода. Но не Сатурио, в нем как раз чувствовался самоконтроль, внушавший невольное уважение.

– Ты провела серьезную боевую операцию, а этому, по-моему, не уделили должного внимания, – невозмутимо ответил кочевник. – Я пришел указать на это и убедиться, что с тобой все в порядке.

– Я не ждала похвалы… И конечно, со мной все в порядке! Я просто выполняю свою работу.

Прозвучало куда эмоциональней, чем полагалось рассуждать человеку, у которого все в порядке. Мира и сама заметила, что прокололась, но оправдываться не стала.

– Люди погибли, причем страшно, – напомнил Сатурио. – Испытывать вину вполне нормально, знание о том, что погибли отбросы, не всегда помогает.

– Да не испытываю я никакую вину!

– Разумеется.

– Дай угадаю… Сейчас ты вытрясешь из себя какую-нибудь занимательную историю о том, как ты был маленьким кочевником и совершил свое первое вынужденное убийство, – усмехнулась Мира.

Она понятия не имела, зачем хамит ему – он не сделал ничего, чтобы заслужить такое. Пожалуй, все дело в том, что Сатурио застал ее в момент уязвимости, а такого Мира терпеть не могла. Она давала собеседнику полное право послать ее подальше и уйти.

Однако Сатурио проигнорировал ее вспышку.

– Нет, – только и сказал он. – Я предложу тебе заглянуть в чуть менее отдаленное прошлое. Что произошло бы, если бы ты не придумала тот план с отродьем?

– Что?.. В смысле?

– Что произошло бы? – повторил Сатурио. – Дело могло завершиться миром?

– Овуор в это верил.

– Только Овуор в это и верил. Остальные, в том числе и я, отнеслись к его плану скептически с самого начала. Но мы вынуждены были подчиниться, потому что он, при всей своей неоправданной сентиментальности, действовал строго по протоколу.

– Он выбрал дурацкий протокол!

– И тем не менее. Мы подчинились, потому что должны были – а Гюрза? Почему подчинился он? Он не обязан, и на дисциплину ему плевать. Так почему же он ни разу не возразил?

– Потому что ему подраться хотелось, – проворчала Мира.

– Может, и не хотелось, но он уже в тот момент считал драку неизбежной, потому и не тратил время на переговоры с Овуором. При этом, если бы дрались только мы, без привлечения того существа и роботов, пострадавших было бы больше или меньше?

Он не стал спрашивать о том, кто победил бы. Сатурио и сам осознавал, что победа в любом случае была бы за ними, просто при большем количестве жертв – возможно, с двух сторон.

– Больше, – признала Мира.

– Да. И те переговоры, которые Овуор ведет с местными прямо сейчас, стали бы невозможны.

– Почему это?

– Они не напали на монстра, потому что он внушил им мгновенный ужас, – пояснил кочевник. – Мы мгновенный ужас внушить не способны. С нами начали бы драться многие местные жители, которые приучены повиноваться Мертвым. На пути к победе нам пришлось бы многих… нейтрализовать. Это неизбежно породило бы недоверие, даже если бы мы сумели доказать, что наши намерения были благими. Но то, что ты подчинила, а потом убила чудовище, мгновенно сделало нас в их глазах высшими существами, действительно способными им помочь, и уже не нужно тратить время на получение их доверия. Это был хороший план и хорошее исполнение. Мне надоело тебя хвалить, я объяснил достаточно.

– Э… спасибо, – смутилась Мира, чувствуя, что краснеет. – Действительно, спасибо.

Она ожидала, что теперь Сатурио попросит что-нибудь взамен – может, информацию о Гюрзе или услугу на будущее. Но она определенно переоценила коварство кочевника, потому что он сказал все, что хотел, и продолжать не собирался. Он развернулся и зашагал прочь, а Мира с удивлением обнаружила, что ей тоже не хочется оставаться здесь. От слов Сатурио стало легче, потому что он сказал правду.

Она задержалась лишь для того, чтобы не возвращаться к остальным одновременно с ним, как минимум Рино мог истолковать такое неправильно, да и Бруция не семи пядей. Но задерживаться она все равно не стала, и, как оказалось, не зря.

Переговоры прошли успешней, чем ожидала Мира. Понятно, что часть местных жителей, из ближайшего окружения Мертвых, уже разбежалась по темным углам. Эти люди настолько потеряли связь с нормальной жизнью и натворили так много, что возвращение к цивилизованному обществу слишком сильно их пугало.

Но были и другие – те, кто терпел хаос от безысходности. Теперь они смотрели на чужаков с осторожным интересом, мысль о том, что можно снова жить по-человечески, манила их, заставляя преодолеть любые опасения.

Когда Мира вернулась, роботы уже утащили с площади останки, хотя пятна крови на металле все равно сохранились. Перед Овуором стояла группа человек из двадцати, беседовавших с ним. Сатурио подошел к сестре, и она тут же начала что-то рассказывать ему. Рино оставался рядом с вице-адмиралом и даже не пытался скрыть свое недовольство. Лейс Марсад, которому вроде как полагалось теперь стать главным среди местных, держался в стороне, у дальней стены, и в разговоре не участвовал.

Пока Мира пыталась разобраться, что к чему, Гюрза просто появился рядом с ней. Выглядело это так, будто он материализовался из воздуха, и Мира не собиралась ни спрашивать его, как он это провернул, ни гадать о таком, ее сейчас больше интересовали переговоры.

– К чему мы в итоге пришли? – спросила она.

– К отлёту.

– Чего?

– Беженцев, – пояснил Гюрза. – Они теперь беженцы, а не местные трупоеды.

– Во-первых, перестань, я уверена, что каннибализмом занимались не все! Во-вторых, каких еще беженцев?

Она бы решила, что это шутка, но Гюрза ведь не шутит – по крайней мере, не так примитивно. Вот и на этот раз он сказал правду.

Овуор так и не наигрался в спасителя. Когда конфликт был улажен, он снова предложил местным убежище на «Виа Феррате», и группа, стоящая теперь перед ним, согласилась.

Мира не знала, как на такое реагировать. Вроде как это правильно, спасение людей превыше всего! А с другой стороны… Они ведь не знают, как эти люди жили много лет. Конечно, Кети проверит их на все известные болезни, это чуть уменьшит риск. А неизвестные как же? Да и сам их образ жизни?

Но и бросать их тут нельзя, они, уже выразившие желание улететь, станут легкими мишенями для приспешников Мертвых, если останутся без защиты.

– А адмирал что по этому поводу говорит? – уточнила Мира.

– Ничего не говорит. Отсюда с ней не связаться, только с челнока. А к тому моменту уже поздно будет отправлять беженцев обратно. Овуор взял ответственность на себя.

В принципе, он имел право это сделать – и как вице-адмирал, и как командир разведывательной группы. Он даже, пожалуй, поступил правильно. И все равно Мире было неспокойно от такого расклада, а почему – она и сама не знала.

Пока она раздумывала об этом, Овуор завершил беседу с беженцами и жестом подозвал к себе подчиненных.

– Думаю, вам уже известно о том, что произойдет, – объявил он. – К сожалению, у меня нет возможности предупредить адмирала о том, кого я пригласил на борт. Поэтому я не могу просто отправить людей на челноке, я буду лично сопровождать их. Бернарди отвезет нас всех к станции, и я отчитаюсь перед адмиралом о том, почему так поступил.

Судя по кислому выражению лица Рино, он с таким раскладом был не согласен. Но даже он не рискнул бы открыто выступить против приказа командира, ему пришлось подчиниться.

– На челноке мало места, – продолжил Овуор. – С нами полетит группа из двадцати двух человек. По этой причине и потому, что нет официальных оснований для прекращения миссии, разведка продолжится.

– То есть, вы и Рино улетите с беженцами, а мы отправимся на третий уровень? – удивилась Мира.

– Я тоже улечу на станцию, – подняла руку Кети. – Людям может в любой момент понадобиться медицинская помощь, это большой стресс… Мне лучше быть там.

Прозвучало красиво, тут она ловко вывернулась. Даже произнести это сумела уверенно! Но все знали: Кети попросту хочется улететь и не хочется соваться на третий уровень, ей и четвертого хватило. Когда она прибудет на станцию, ее наверняка назначат в карантинную зону, этого она и добивается.

– Полномочия командира я передаю Сатурио Барретту, – сказал Овуор. – В его подчинении будут Мира Волкатия и Бруция. Гюрза, что планируете делать вы?

– Останусь, – отозвался Гюрза. – Я на эту миссию согласился не для того, чтобы на челноке кататься.

– Понимаю. Господин Марсад?

Казалось, что Лейс стоит слишком далеко, чтобы услышать, да и вообще не обращает на них внимания. Однако, когда с ним заговорили, отреагировал он мгновенно.

– Я пойду с вашей разведывательной группой, если никто не против.

– Ты ж эвакуироваться хотел! – напомнил Рино.

Он и правда выражал такое желание еще до того, как Мира ушла. Лейс не скрывал, что он один из Мертвых, и понимал, что на «Виа Феррате» его будут воспринимать как медицинский объект. Тогда он не возражал, а теперь, получается, передумал.

– Я никогда не был на третьем уровне, – пояснил он. – Я там жил… Но тогда это место еще не называлось третьим уровнем. Мне хочется узнать, что там изменилось за эти годы, во что превратились те, кто так легко принял решение нас истребить.

– Надеюсь, вы не планируете мстить? – нахмурился Овуор.

– Ни в коем случае. Я готов подчиняться тому, кого вы назначили руководителем. Но увидеть-то я смогу…

Еще одна идея, которая Мире не понравилась. Но и это им предстояло принять: на челноке действительно мало места, нельзя запирать с обычными людьми Мертвого. Резкое движение корабля, случайная царапина, капля крови – и все, никого уже не спасти. Да и потом, Лейс может стать действительно ценным союзником на разведывательной миссии… Если будет подчиняться, а в этом Мира уверена не была.

Овуор без труда понял то же, что и она. Вице-адмирал обвел взглядом всех своих подчиненных:

– Хорошо, значит, решено. Я, Сабаури и Бернарди отвезем беженцев на «Виа Феррату». После этого челнок сразу же вернется сюда. На вашу разведывательную миссию я отвожу семь дней по стандарту Земли. После этого встретимся здесь и обсудим дальнейшие действия.

Он говорил так, будто встреча тут – единственный вариант. Хотя в дополнительных планах и правда не было смысла, они все зависели от того, с каким кризисом столкнется любая из групп, а такое не предугадаешь. Может, все действительно пройдет хорошо!

Только вот что-то подсказывало Мире, что никакого «хорошо» в Секторе Фобос давно уже не осталось.

* * *

Нужно было уничтожить четвертый уровень сразу, без сомнений и жалости. Но тогда Чарльзу казалось, что это не обязательно.

Он рассчитывал, что взрывы покончат с этой проблемой… С несколькими проблемами сразу: с неизвестной биологической угрозой, антисанитарией, нахлебниками. Ну а бонусом шел шанс испытать новое оружие, созданное уже на корабле, сплошные плюсы! Увы, результат оказался не совсем таким, на который рассчитывал командир корабля.

Нельзя сказать, что у них не получилось вообще ничего: паразитов, притаившихся в хвостовой части станции, стало значительно меньше. Но появились Мертвые, этого никто не ожидал… Получается, одну проблему они невольно заменили на другую. Чарльз такого не любил.

Тогда он заставил себя успокоиться, взвесил все «за» и «против» и все же позволил отбросам с четвертого уровня остаться в живых. Долгое время казалось, что это правильное решение. Мертвые на прорыв не шли, с некоторыми из них даже удалось договориться. Четвертый уровень начал приносить пользу, поставляя товары, которых там прежде не было… точнее, они были, просто никто не решался назвать внутренние органы товаром. Оттуда можно было привлечь работников, готовых за дополнительный паек делать то, на что не согласились бы даже последние доходяги с третьего уровня.

Ситуация наладилась, статус-кво установился. Чарльз не собирался доверять честному слову ничтожеств, у него давно уже были шпионы на четвертом уровне. Но они не предупреждали ни о какой угрозе, оснований для беспокойства не было.

И вот теперь все сорвалось – внезапно, без толковых предпосылок. Сначала до высших уровней начали доходить непонятные, порой противоречивые сообщения от шпионов. Потом, до того, как удалось выяснить подробности, связь и вовсе оборвалась – и до сих пор не возобновилась.

Разбираться с этим самостоятельно Чарльз не собирался, он сразу же собрал в своем кабинете всех, кто имел значение. Пожалуй, только Скайлара не следовало звать, но он напросился сам и теперь, конечно же, бесновался:

– Я же говорил, что нужно было выжечь их всех! Всех этих мразей! Мы собрали новую партию атомных бомб уже через год, мы могли их добить!

– А какой-то тупой старик уперся и не смог поступить правильно? – холодно уточнил Чарльз.

Сын тут же смутился, но со Скайларом так всегда: у него язык впереди мыслей летит.

– Я не то хотел сказать…

– Мне нужны факты. Если у тебя их нет, лучше помолчи.

Скайлар заметно помрачнел, однако не произнес больше ни слова. Он по-прежнему подчиняется – это хорошо. Чарльз не брался сказать, сколько еще продлится такое смирение, но пока были вопросы поважнее.

– Кто мне может сказать, что там происходило накануне отключения связи?

– Должна была состояться публичная казнь Лейса Марсада, – отчиталась Элиза Галлахар. – Остальные Мертвые давно уже с ним не ладят… Да никогда не ладили. Его щадили в основном потому, что это он предъявил нам ультиматум и добился перемирия. Но теперь, когда контакт с нами налажен, его решили убрать.

Она тоже понимала, что они столкнулись с серьезным вызовом, однако говорила по-прежнему спокойно, без страха, даже без волнения. Она ведь всегда была особенной… Еще в первые годы путешествия Чарльз отметил, что маленькая Элиза Фрай отличается жестокостью машины и умом, намного опережающим ее возраст. Он тогда решил, что ему показалось или что она изменится, он никогда не ожидал от девиц многого.

Но возраст лишь принес Элизе новые знания и опыт, добрее она не стала. Эта девица незаметно, будто бы между делом, сначала вошла в отдел разведки, а потом и возглавила его. Назначая ее, командир станции воспринимал это чуть ли не как шутку, но за минувшие годы Элиза ни разу его не разочаровала… до сегодняшнего дня.

Говорить ей об этом Чарльз пока не собирался. Во-первых, он не спешил ни с поощрениями, ни с наказаниями. Во-вторых, у него не было лучшего сотрудника, чтобы ее заменить. Ну а в-третьих, Элиза подстраховалась, получив тесную связь с силовым блоком станции. Теснее некуда: она вышла замуж за Троя Галлахара, главу отрядов специального назначения. Трой, впрочем, до сих пор верил, что это был его выбор.

– И один Марсад добился того, что мы полностью потеряли связь с четвертым уровнем? – удивленно приподнял брови Чарльз.

– Маловероятно. Наши эксперты всегда расценивали Лейса Марсада как угрозу среднего уровня. После его поимки, но до казни Сандрин связалась лично со мной, – доложила Элиза. – Она скинула мне схемы устройства, которое планировала использовать для казни. Все должно было сработать как надо.

– Но не сработало! – напомнил Скайлар.

– Один только Марсад не мог стать причиной такого, – настаивала глава разведки. – До меня дошли сообщения о том, что на территории станции были посторонние.

– Какие еще посторонние? – насторожился Максвелл Фрай. – Из третьего уровня?

– С другой станции.

– Но этого не может быть!

– Почему я впервые слышу о таком? – поразился Чарльз.

Элиза позволила себе легкую улыбку:

– Как раз из-за того, о чем только что сказал мой отец: этого не может быть. Откуда в Секторе Фобос другая станция? Да еще так далеко от первоначального маршрута «Слепого Прометея». Поэтому предоставлять столь абсурдную информацию я не имею права, я попыталась получить больше данных, но потеряла связь со всеми своими агентами.

– Из-за чего это могло произойти? Авария?

– Как вариант, но общая система станции ничего не зафиксировала – хотя она уже года три работает с перебоями. Возможно, связь заблокировали намеренно.

– Мы уже посылали туда разведчиков?

– Не успели. Я подбирала подходящих кандидатов, когда поступило ваше приглашение на совещание.

Они ждали от него указаний, Чарльз видел это. И Элиза, и остальные умели принимать решения самостоятельно, других людей в руководстве давно уже не осталось. Но они прекрасно знали: если он взялся за дело лично, все должно подчиняться его воле.

И Чарльз думал. То, что произошло на четвертом уровне, могло оказаться мелочью, всего лишь техническим сбоем. Но что, если туда действительно пробрались люди с другой станции? Они интриговали адмирала, однако они же пугали его. Чарльз прекрасно знал: далеко не каждый поймет тот образ жизни, который он установил на «Слепом Прометее».

Если задуматься, четвертый уровень давно уже не оправдывал свое содержание… Да и на третьем скопилось многовато людей, на органы можно пустить их, дурман вообще отлично изготавливают в лабораториях, Мертвые – не ресурс, потому что их сложно контролировать… Вспомнив обо всем этом, он принял решение.

– Никакой разведки. Взрывайте тоннели.

– Но без них хвостовую часть корабля просто унесет в сторону от станции! – возмутился Максвелл. Он всегда возмущался очень странным вещам. Чарльз давно избавился бы от него, если бы Максвелл был чуть глупее – и не был отцом Элизы.

Но он даже в старшем возрасте оставался лучшим инженером станции, поэтому на его глупости приходилось отвечать не приговором, а объяснениями.

– В этом и смысл. Угроза основной части станции должна быть устранена. Трой, взрывы должны быть организованы не позже завтрашнего дня. Это возможно?

– Это будет сделано завтра утром, – кивнул Галлахар.

– Там могли остаться люди, даже если произошла новая катастрофа! – не унимался Максвелл. – И что тогда?

Чарльз лишь пожал плечами:

– Тогда им не повезло и в срок от часа до пяти суток, в зависимости от сохранности системы жизнеобеспечения после взрыва, все они будут мертвы.

* * *

Лабиринт выглядел настолько жутко, что посторонним, попади они сюда, показалось бы, что убийства и преступления тут – обычное дело. Правдой это было лишь наполовину: преступления – да, убийства – нет. Нарушений закона ждать следовало, слишком уж измотаны были люди, слишком противоестественной стала их жизнь. А вот убийства оказались редкостью.

Нельзя сказать, что это стало заслугой немногочисленной полиции. Скорее, заработал странный, подсознательный инстинкт, не чуждый даже опытным уголовникам. Они как будто остро почувствовали, насколько уязвима и малочисленна любая жизнь в Секторе Фобос. Они не убивали, потому что понимали: такими темпами за пару лет любой из них рискует остаться в полном одиночестве в пустоте.

Смерть все равно стала частым гостем в Лабиринте, но приходила она не по чужому приглашению. Самой распространенной ее причиной оставались несчастные случаи, вторую позицию удерживали самоубийства тех, кто разучился обманывать себя иллюзией, будто они не в космосе вообще и скоро все будет хорошо. Бывали и пропажи – те же смерти от несчастного случая, просто труп не удавалось найти в Лабиринте. Правда, в последние годы наметилась серия исчезновений молодых женщин, и это чертовски не нравилось полиции. Но то, что произошло здесь, было другим, новым… бесконечно опасным.

Виктор Милютин стоял на пороге чужого дома и мрачно разглядывал два мертвых тела. Даже те квартиры, что по меркам Лабиринта считались большими, были на самом деле похожи на конуру, просто если не с чем сравнить, привыкнуть легче. Поэтому многие давно отказались от просмотра любых видео с Земли. Но Виктор не отказался, он знал, как должен выглядеть настоящий дом. Здесь же жильем считались две тесные круглые ячейки Лабиринта, соединенные крошечной кухней, и уже это называли удачей. У Милютиных в распоряжении была и собственная ванная, эта семья пользовалась общей баней, расположенной неподалеку, но все равно считалась обеспеченной. Из тех, кого раньше называли средним классом – в Лабиринте это понятие тоже сохранилось, пусть и в несколько извращенном виде.

Такие квартиры обычно хорошо запирались: их обитатели знали, что ограбить тут могут с куда большей вероятностью, чем убить. Семья тоже заперлась на ночь, только это их не спасло.

– Замки вскрывались только один раз, – отчитался эксперт. – Нами.

Виктор молча кивнул, продолжая рассматривать сцену расправы. Он и так уже знал, что обнаружению трупов так быстро они обязаны случайности. Просто отец семейства договорился ранним утром отправиться на общее задание с напарником – и не пришел. Напарник, прекрасно знавший, что хорошую работу терять нельзя, заявился к нему домой, причем далеко не в мирном настроении.

Однако злость быстро сменилась беспокойством, когда ему никто не ответил. Стучал он так, что и возмущенные соседи уже выглянули, но из квартиры реакции не было. Компьютер показывал, что дверь заперта изнутри, судя по личным кодам, в доме находились все трое членов семьи. Так почему же никто не отозвался?

Кто-то другой мог смыться и сделать вид, что не при делах. Однако напарник то ли оказался совестливым, то ли учел, что его уже видели соседи. Он вызвал полицию, дежурные воспользовались доминантным кодом доступа, чтобы проникнуть внутрь – и уже они обнаружили кровавое месиво, на которое смотрел теперь Виктор.

В ближайшей ко входу комнатушке лежали трупы старшего поколения – мужчина и женщина, официально оформившие брак уже на «Слепом Прометее». Их возраст Виктор знал, такие сведения были в базе данных. Но, глядя на них, он не мог не думать, что на Земле они были бы совсем молодыми, а тут превратились в стариков раньше срока. Ну а что делать? Следователь и сам не выглядел на свои двадцать восемь. Лабиринт никого не щадит, красота и юность – для высших уровней.

В соседней комнате лежало тело пятнадцатилетней дочери этих людей, девушки, рожденной на «Прометее». На нее Виктор смотреть не хотел, эксперт сказал, что причина смерти точно такая же, и следователю этого пока было достаточно.

Виктор наклонился над отцом семейства, перенастраивая ближайшую лампу так, чтобы лучше рассмотреть рану. Женщина перед смертью свернулась, сжалась, словно это могло ее защитить, будто закрылась внутри себя. Мужчина замер на спине, с ним работать было проще.

Крови вокруг хватало, запах стоял такой, что Виктор даже подумывал воспользоваться кислородной маской, но быстро отказался от этой идеи. У дежурных маски нет, не нужно сейчас порождать зависть и вражду. Он терпел, наклонившись вплотную к жуткой ране – единственной на всем теле, но какой! Горла у погибшего просто не было, на месте гортани зияла кровавая дыра, более-менее полноценно сохранилась только задняя часть шеи с теперь обнаженным позвоночником.

На уровне шеи рана не заканчивалась, уходила куда-то на глубину, через ключицу в грудь. Других повреждений на теле не было, по крайней мере, внешних. Пока казалось, что в грудную клетку мужчины что-то вогнали через горло, не повреждая при этом челюсть. Но Виктор понятия не имел, каким оружием это было сделано – и зачем? В Лабиринте оружие есть у всех, кроме разве что младенцев. Кому понадобилось изобретать новый способ убийства, да еще и такой жуткий? Опять же, квартира была заперта изнутри…

– Другие раны есть? – уточнил он.

– Толковых нет. Есть разве что вот это, – эксперт поднял руку погибшего, демонстрируя свежие неглубокие царапины.

Виктор не стал спрашивать, почему это не включили в отчет, все и так было очевидно. Погибший работал в Лабиринте, поцарапаться он мог где угодно, на его руках хватало шрамов, порезов разной давности, заживающих синяков. Гораздо больше Виктора насторожило кое-что другое: он достал из чемодана эксперта карту для сбора образцов и провел по ладони убитого. На прозрачном пластике был четко виден слой чего-то густого, похожего на прозрачную слизь.

– Это еще что такое?

Эксперт, в отличие от Виктора, насторожен не был.

– А хрен его знает. Может, масло, может, может, мазь, которой он руки лечил, может, крем у жены взял, может, еще что. Тут лаборатория нужна.

Дальше можно было не продолжать. Своей лаборатории в Лабиринте, естественно, не было, она вообще одна на всю станцию осталась – на втором уровне. Тела направят туда с запросом на полный анализ веществ. Однако Виктор сильно сомневался, что они когда-либо получат ответ. Проблемы Лабиринта высших не касаются!

– Смерть наступила почти одновременно, в пределах часа, продолжил эксперт. – Примерно в четыре часа утра.

– Соседи что-нибудь слышали?

– Ничего они не слышали, – отозвался один из дежурных, старавшихся лишний раз в квартиру не заглядывать. Они и рады были бы уйти, да не положено, и они дожидались конца смены в переходе. – Хотя тут использовались решетчатые перегородки, слышимость не самая большая по станции, и все-таки не нулевая. В моем квартале перднешь – и бабка за стеной уже орет, чтоб ты музыку выключил. А тут, чтоб услышали, надо инструмент какой на пол уронить…

– Тут уронили три взрослых тела, – сухо напомнил Виктор.

– Вот этого как раз никто не слышал.

– Известно, какие внутренние повреждения они получили?

– Нет, это вскрывать надо. Я даже пока не предполагаю, чем это сделали. Входное отверстие прямо перед тобой, никакого выходного я не нашел, рассматриваю это как колотую рану.

Виктор перевел взгляд на рваные края раны. Кожа на них смотрелась слишком бледной, слишком мягкой, как будто обваренной. Лицо жертвы было залито кровью, глаза остались распахнутыми, они уже начали мутнеть. При этом Виктор не мог сказать, что на лице этом застыл предсмертный ужас или нечто подобное. Нет, мышцы казались расслабленными, обмякшими даже, как будто погибший просто спал, но с открытыми глазами.

– Из квартиры что-нибудь пропало? – спросил следователь.

– Да кто ж теперь разберет? – отозвался из перехода дежурный. – Но как по мне, ограбления не было. Личные компьютеры их там лежат, есть карты на еду и воду, даже нейтральные, не именные… Может, что конкретное и забрали, но всякие дорогие штуки не тронули.

Виктор и сам это видел, ситуация яснее не становилась. Как такое понимать? Нечто личное? Тогда можно было предпочесть менее шокирующий способ убийства. Можно было даже спрятать тела, чтобы избежать расследования! А их как будто выставили напоказ всей этой историей с запертым изнутри замком… У них завелся маньяк? Появился после очередной волны астрофобии, которую они все упустили? Или, может, культ Наставника вышел на новый уровень?

Виктору хотелось разобраться с этим как можно скорее, чтобы вернуть в Лабиринт хотя бы иллюзию безопасности, однако он уже знал, что не сумеет. С такими скудными данными можно назначить преступника, а не найти.

Помаявшись еще несколько часов на месте преступления, он так ничего толкового и не обнаружил. Он позволил дежурным забрать тела и перенести ко второму уровню, оформил прошение о вскрытии по всем правилам. Ему привычно ответили, что прошение будет рассмотрено. Ответ в итоге мог быть каким угодно, и Виктору оставалось лишь надеяться, что высших и самих заденет такое странное убийство.

Теория у него все-таки была, но такая дикая, что Виктор пока не решался упомянуть ее в отчете. Ему нужно было с кем-нибудь ее обсудить, а по-настоящему доверять он мог только одному человеку.

Отца он нашел там, где и надеялся: в забегаловке, где подавали жареные рисовые шарики с разными соусами. Меню как таковое состояло лишь из соусов, шарики, обжаренные до хрустящей корочки, оставались неизменными. Поскольку развлечений в Лабиринте было немного, местные экспериментировали со вкусами. Но Роман Милютин был человеком привычки и много лет заказывал лишь два варианта: либо с соевым соусом, либо с фруктовым вареньем, в зависимости от настроения.

Сегодня с соей. Значит, настроение не очень.

У Виктора аппетита и вовсе не было, перед глазами по-прежнему мелькали рваные раны и лужи крови. Так что он заказал лишь чашку местного кофе и устроился рядом с отцом.

– Ну что там, с этой семьей? – спросил Роман, прекрасно зная, что другие темы его сына в такой момент интересовать не будут.

Виктор рассказал ему все, хотя по протоколу не полагалось: отец был распределителем, а не полицейским. Но кто их теперь безукоризненно выполняет, протоколы эти? Одним лишь перечислением событий следователь не ограничился, он наконец решил упомянуть и свою теорию:

– Мне кажется, у нас завелось какое-то… животное.

– Животное? – удивленно повторил Роман.

– Ну да… Им ведь не перерезали горло, им горло вырвали. Я читал, что многие звери на Земле нападают как раз так: атакуя уязвимое место и…

– Мы не на Земле! – неожиданно резко прервал его Роман. – Земли больше не существует!

– Как скажешь, но тем хуже для нас. Сектор Фобос мог подкинуть нам что угодно.

– Перестань! Тут и так развелось слишком много мистиков, я могу надеяться, что мой родной сын сохранит способность мыслить здраво? Мы в Лабиринте, не на каком-нибудь вшивом четвертом уровне! Здесь не может быть ничего, что пришло непосредственно из Сектора Фобос.

Разговор развивался… странно. Не так, как ожидал Виктор. Конечно, отец в последние годы сильно сдал: он был далек от того безупречного самоконтроля, с которым шагнул на станцию, он все чаще срывался на эмоции. Но так, как сегодня, еще не было. Хотя и обсуждение гибели целой семьи хладнокровию не способствует.

То, что отец не воспринял его версию всерьез, задевало. Виктор надеялся на реальную помощь: изначально Роман был биологом, он во многом разбирался. Но от варианта с животными отец отмахнулся сразу.

– Хорошо, если это не хищник, то кто тогда атакует?

– Безумец, – уверенно объявил Роман.

Он не стал ничего пояснять, но Виктор и так догадался, к чему он клонит.

– Вспышек астрофобии не было уже давно. Последняя случилась почти год назад, даже если бы мы кого-то тогда упустили, он бы давно умер!

– Вы могли упустить не человека, а саму вспышку!

– Система оповещения еще никогда не подводила, – напомнил Виктор.

– Все бывает первый раз. Это дело рук человека. Зверь не смог бы скрыть шум – и зверю бы эти люди сопротивлялись! А вот человек, пораженный астрофобией, способен обмануть, притвориться другом… Ищи человека.

В принципе, это могло быть правдой… но не подсказкой. Виктор прекрасно знал, что пораженные астрофобией люди безумны лишь в своей мотивации, их поступки как раз отличаются продуманностью и хитростью. Если у них тут завелся псих-одиночка, способный убивать тихо, появляться из ниоткуда и исчезать в никуда…

Жизнь в Лабиринте станет намного сложнее, а для кого-то еще и короче.

* * *

Трой Галлахар прекрасно понимал, насколько необычна и опасна сложившаяся ситуация. Ну и что с того? Жизнь на этой станции в принципе необычна и опасна. Это жители какого-нибудь Лабиринта, которые много лет не видели иллюминаторов, могут убедить себя, что они не в космосе, а в каком-нибудь бункере на Земле, если им так больше нравится. Трой никогда не терял связь с реальностью.

Так что его неизменное спокойствие было связано вовсе не с глупостью или наивностью. Он просто не верил в силу страха. Еще в ранней юности Трой решил: любая проблема может быть решена, кроме одной. Какая станет исключением – он не знал, потому что решить невозможно лишь проблему, которая закончится его смертью. Но тогда уже и беспокоиться не придется, и до того, как эта проблема появится на его пути, он еще многое успеет.

Он не мог гарантировать, что сегодняшняя вылазка не убьет его, однако вероятность была предельно мала. Трою понравилось решение командующего не соваться на четвертый уровень. Спасать там некого, отбросов хватает и в Лабиринте, они все взаимозаменяемы. В отличие от жены, Трой даже не находил научного интереса в исследовании случившегося. Если избавиться от хвостовой части, остальным это не навредит, конец истории!

Он привел с собой две боевые группы, теперь распределившиеся по тоннелям, которые связывали четвертый уровень с основной станцией. Солдаты нужны были Трою в основном для того, чтобы спокойно пройти Лабиринт. Для того, чтобы установить две бомбы, хватило бы пары человек.

В тоннелях не прекращалось дежурство людей и роботов. С четвертым уровнем по-прежнему не было связи, но и подозрительных сигналов тоже не было. Оттуда не доносилось выстрелов, никто не просил о помощи и не ломился в запертые металлические двери. Казалось, что там, в хвостовой части станции, все взяли и умерли…

Наконец-то.

Но Трой не собирался доверяться воле случая, он лично наблюдал за установкой бомбы в одном из тоннелей, во второй послал своего заместителя. Ему нужно было убедиться, что с проблемой будет покончено раз и навсегда.

– Это точно не навредит станции? – спросил он, когда настройка была завершена.

– Ни в коем случае, – невозмутимо отозвался подрывник. – Заряд рассчитан так, чтобы уничтожить только тоннель. Не будет задета даже буферная зона, не говоря уже про жилую часть Лабиринта.

Это было к лучшему. Не потому, что Трой так уж волновался за Лабиринт, нет. Просто система станции стабилизировалась, она работала пусть и не безупречно, но неплохо. Трой хотел убедиться, что на ближайшие годы все так и останется.

Они покинули территорию тоннеля – на этот раз все, включая дежурных. Группа остановилась на самой границе Лабиринта, в буферной зоне. Трой активировал перегородку, оградившую их от тоннеля – металлическую дверь со смотровым окном. Эксперты уверяли его, что этого будет достаточно, но он на всякий случай велел своим людям надеть еще и шлемы.

Связавшись со своим помощником, Трой убедился, что второй тоннель тоже подготовлен к взрыву. Бомбы следовало активировать одновременно, поэтому и команду давал один человек.

– Можно, – равнодушно произнес в микрофон Трой, не отрывая глаз от смотрового окна.

Он ждал пламени. Огненного цветка, вырывающегося из громоздкой установки на стенах, потолке и двери. Разрушительной силы, которая порвет металл, сомнет его, устремится в пустоту, еще не зная, что это убьет ее… Трой хотел видеть, как укрепленные металлические тоннели отрываются, позволяя махине хвостового отсека улететь далеко, в никуда, стать своего рода данью Сектору Фобос. Ну а еще Трой готовился посмотреть на новые звезды, к тем, что доступны высшим, он за долгие годы привык.

При этом даже в ожидании красоты он не расслаблялся и не терял бдительность. Трой готов был отвести людей от двери в любой момент, запустить дополнительную блокировку, по пути пристрелить подрывника, придумать, как обезопасить станцию…

Ничего этого делать не пришлось. Не потому, что все прошло по плану, а потому, что бомба вообще не взорвалась. Лампочки на ней один раз мигнули – и попросту погасли. Огонь не появился.

– Что случилось? – спросил Трой так, будто его произошедшее вообще не волновало.

– Я не знаю… – растерянно отозвался подрывник. – Она должна была сработать!

Его хотелось обвинить в тупой, небрежной ошибке, но Трой сдержался. Он прекрасно слышал, что не было и второго взрыва – они бы такое не упустили! Оба подрывника не могли ошибиться одновременно, что-то пошло не так.

Связавшись со своим помощником, Трой убедился, что во втором тоннеле сейчас точно такая же ситуация: бомба отключилась сама собой. Только вот непонятно, что делать теперь. Войти туда и наладить? А вдруг это временный сбой, задержка на несколько секунд, и того, кто окажется в тоннеле, разнесет так, что и праха не останется? Трой решил не спешить, подождать, однако минуты проходили, проползали, а перемен не было.

Это плохо. Такой вариант не устраивал Троя – потому что он явно не устраивал высших. Рисковать собой начальник силового блока не собирался, он просто швырнул обратно в тоннель подрывника и закрыл за ним дверь.

Подрывник тоже прекрасно понимал все риски. По загнанному взгляду и дрожащим рукам несложно было догадаться: ему отчаянно хочется биться в дверь и молить о пощаде. Но он сдержался, он знал: если он так поступит, он все равно умрет, причем куда более мучительно, чем от взрыва. Тому, кто перестает быть полезным, на «Слепом Прометее» не место.

Поэтому он заставил себя направиться к бомбе и склониться над погасшим экраном.

– Что там? – поторопил его Трой, поддерживавший с ним прямую связь через рацию. – Что сломалось и почему?

– Ничего не сломалось, – удивленно отозвался подрывник. – Похоже, устройство просто отключено.

– Два устройства одновременно?

– Ну да, они же связаны друг с другом и с центральным компьютером, так мы оставляли за собой возможность взорвать тоннели в любой момент, просто менее аккуратно, чем сейчас.

– Мы примем любой взрыв, лишь бы он состоялся.

Подрывник все-таки запустил машину, Трой даже издалека видел, как заработал экран. Но только на секунду, потом все снова погасло. Тут и пояснения не требовались, Трой сам видел: бомбу отключает система.

Это было плохо. Высшие такой приказ не отдавали – они бы предупредили Троя! Единственными, кто заинтересован в сохранении тоннелей, стали жители четвертого уровня. Вот только они не могли отключить бомбу, никак. Высшие позаботились о том, чтобы там не осталось людей, способных на такое: образованных сотрудников изначально переманили на третий уровень, ну а потом шпионы Элизы следили за тем, чтобы среди местных не появился какой-нибудь хакер-самоучка.

Тот, кто способен вскрыть станционный компьютер и изменить настройки, не мог возникнуть просто силой благих намерений, он явно готовился к этому много лет. Трой не представлял, как такое возможно, он здраво оценивал таланты своей жены, знал, что Элиза никогда бы подобное не допустила.

Но разобраться с парадоксом можно будет и позже, сейчас им следовало решить проблему во что бы то ни стало.

– Если мы взорвем рядом с бомбой дрона, она активируется по цепной реакции? – спросил Трой.

– Сама по себе – нет. Сюда было велено установить одно из самых сложных устройств, что есть в нашем распоряжении, оно обладает надежной защитной оболочкой, которая выдержит взрыв. Дрона же будет недостаточно для полного уничтожения тоннеля, лишь для частичного, а его система попытается устранить, используя для этого наши ресурсы.

– Недопустимо. Ты можешь снять защитную оболочку с бомбы?

– Да, но…

– Это очень опасно, – перебил его Трой. – Я знаю. А ты должен знать, что меня это не волнует.

– Я не то хотел сказать. Я знаю, что это опасно, но это еще и долго. Вы видите размер устройства? Если я займусь этим один, уйдет часов восемь, не меньше!

Подрывник не сказал напрямую, что ему нужно, но это не требовалось. Поразмыслив пару секунд, Трой все же открыл дверь, пропуская боевую группу обратно в тоннель.

– Помогите ему, – распорядился он. – Делайте все, что он говорит, и мы побыстрее свалим!

Он передал такой же приказ во второй тоннель, у них все должно было получиться. Но они не успели даже начать: подрывник едва объяснил, что нужно делать, когда ручка двери, блокирующей путь в хвостовую часть станции, неожиданно начала вращаться. Система, вмиг ожившая, сигнализировала о том, что замки открываются один за другим. В то, что это компьютерная ошибка, верить не получалось: Трой слышал, как смещается внутри люка металл.

– Отключить! – скомандовал он. – Немедленно!

– Не получится, – испуганно прошептал один из дежурных. – Эту дверь контролирует система, даже мы никогда не могли ее открыть по собственному желанию!

Но кто-то определенно смог, и встречаться с этим человеком Трою не хотелось.

– Держите дверь, просто держите, – велел он. – Я свяжусь с центральным управлением и скажу, чтобы дверь снова заперли!

Массивный металлический люк открывался в их сторону, это давало им определенное преимущество. Да, Трой не готовился к бою, но он взял с собой отлично подготовленных людей, а то, что их немного, мало что меняло – для толпы возле двери не хватило бы места. Солдаты выполнили его приказ, они уперлись руками в теперь лишенный замков люк, не давая ему открыться. Если удастся все исправить прямо сейчас, они точно уничтожат этот проклятый тоннель!

Но высшие почему-то молчали. Трой не сомневался, что Чарльз Ллойд оставил за собой абсолютное право контроля над системой, ему никакой хакер не помешает. Однако чтобы просить его о помощи, нужно было сначала с ним связаться, а связь барахлила так, как никогда раньше. Трой просто не был к этому готов, он считал такое невозможным – а как преодолеть невозможное?

Он был убежден, что его людям придется продержаться лишь несколько минут, теперь же ожидание затягивалось. Они не роптали, они были хорошими солдатами. Они готовы были ждать и дальше, у них просто отняли эту возможность.

Люк распахнулся с такой силой, что группу отлично подготовленных мужчин отбросило в сторону, как детей, только-только научившихся ходить. Трой, оказавшийся дальше всего от перегородки, остался единственным, кто устоял на ногах. Поэтому он первым увидел, что выбралось из люка.

Это был человек – и одновременно не человек. Трой предположил бы, что это один из Мертвых, но они внешне не менялись. Да и потом, он прекрасно знал, как выглядят все пятеро, благодаря файлам Элизы. Даже если бы кто-то из них начал мутировать, хоть какие-то черты лица сохранились бы!

Это же был совершенно незнакомый человек, рослый, крепкий, полностью лишенный волос. Тело и лицо не отличались от человеческих, но кожа была слишком белой, будто краской покрытой, и глаза полыхали алым. Хотя самым страшным в этом существе, пожалуй, было не внешнее отличие, а та абсолютная уверенность, с которой оно двигалось, – и необъяснимая сила.

Именно оно распахнуло люк, Трой не сомневался в этом. Оно пришло не одно, за его спиной маячил кто-то еще, но этот кто-то оставался слишком далеко, чтобы участвовать в атаке. Получается, один мужчина с легкостью победил пятерых, державших дверь? Да еще без каких-либо усилителей, ворвался и все!

Он пришел без оружия, но проблемой это для него не стало. Он двигался быстро и очень умело, он не просто прошел боевую подготовку, кто-то разработал специальную систему, идеально соответствующую его грандиозной физической силе. Значит, слухи о пришельцах не были ложью… Но это открытие уже ничего не могло изменить.

Солдаты, отобранные Троем лично, не подвели и не опозорились. Они тоже не ожидали встретить такого уродца, однако их несколько приободрило то, что он пришел сюда без оружия. Они попытались пристрелить его, они были уверены, что справятся. Но существо не было хищным зверем, который бросается на оружие, не зная, с чем имеет дело. Уродец все прекрасно понимал! Он сделал так, что отсутствие оружия стало для него преимуществом.

Его и группу разделяло предельно малое расстояние, и он воспользовался этим. Для того, чтобы прицелиться и нажать на спуск, опытному солдату требуется секунды полторы, не больше. Существо било еще быстрее. Оно отняло ружье у ближайшего солдата и ударило противника прикладом по лицу. Когда человек упал, существо не стало пользоваться полученным трофеем, небрежно отшвырнуло в сторону и все равно успело вывернуть руку с направленным на него пистолетом так, что Трой даже издалека услышал хруст кости.

Третий солдат решил действовать иначе, он тоже попытался превратить малое расстояние в преимущество и предпочел рукопашный бой. Только вот долго схватка не продлилась: существо одним ударом отшвырнуло его на несколько метров. Солдат приложился о металлическую стену с такой силой, что осталось углубление, медленно съехал на пол, да так там и застыл.

Трой не стал дожидаться, что будет с остальными. Он умел оценивать ситуацию так же быстро, как принимать решения, и сейчас он понял: они проиграют. Вероятнее всего, погибнут, ведь существо даже не пыталось вести с ними переговоры, оно атаковало сразу. Трой был не из тех, кто считает людей инструментами, своих он обычно защищал до последнего. Но сейчас он видел: шансов у них нет.

Он бежал, потому что вынужден был бежать. Бросился туда, где они совсем недавно стояли всей группой, теперь слыша лишь отчаянные крики за спиной. Он вернул на место дополнительную перегородку, заблокировал ее. Он не сомневался: хищную тварь это не остановит, просто замедлит. Но сейчас следовало пользоваться любыми преимуществами, и он их получил.

Он пришел в тоннель хозяином, а бежал один, испуганный, не понимающий, что происходит, и уповающий лишь на Лабиринт. Трой понятия не имел, что с ним и со всей станцией будет дальше.

* * *

Кети была рада тому, что наконец-то вернется на станцию. Она изначально не хотела отправляться на эту миссию – и никто из медиков не хотел, поэтому ей не оставили выбора. А какой от нее толк? Да тот же Гюрза в медицине разбирается лучше! Но он помогает по настроению, а она – потому что выбора нет.

Так что ей пришлось подчиниться, но она продолжала надеяться, что у нее появится шанс удрать оттуда как можно раньше. Такой шанс ей действительно достался, а чувства, будто ей повезло, все равно не было.

Ей не нравились эти так называемые беженцы. Причем не нравились они ей, еще когда она наблюдала за ними издалека в день публичной казни, которую устроили эти варвары. Когда Кети пообщалась с ними, неприязнь не исчезла, а усилилась. Они были грубыми, настороженными, хамоватыми, плохо образованными… Вот зачем такие на «Виа Феррате»?

Она была бы рада, если бы нашелся официальный повод оставить их на «Прометее». Но такого повода не было: Кети провела базовое обследование до посадки на челнок, система не выявила серьезных проблем. Этого ведь недостаточно… Кети попросила беженцев пройти дополнительную проверку в более совершенном сканере челнока. Беженцы послали ее подальше.

Мириться с этим она не собиралась, Кети сразу же направилась к вице-адмиралу. Он в это время оставался в кресле второго пилота – следил, как Рино готовится к вылету. Овуор внимательно ее выслушал и… стал на сторону беженцев.

– Вы ведь понимаете, что эти люди сильно напуганы? – поинтересовался он. – Мы появились непонятно откуда, продемонстрировали внушительную силу, теперь забираем их куда-то. Они заставили себя доверять нам. Если вы вынудите их пройти сложное обследование, они решат, что их увозят для экспериментов или чего-нибудь в этом роде.

– То есть, вы готовы рисковать экипажем «Виа Ферраты», чтобы этим типам волноваться лишний раз не пришлось? – возмутилась Кети.

– Я не собираюсь рисковать вообще никем. Когда мы доберемся до «Виа Ферраты», эти люди будут помещены на стандартный карантин.

Кети не представляла, почему он так о них заботится, но это показательное милосердие бесило. Ну да, комплексное обследование на челноке – процедура неприятная и отчасти болезненная. Ничего, потерпят! Им ведь оказывают услугу, зачем с ними еще и нянчиться?

– Я думал, ты уже провела осмотр, – встрял Рино. – Зачем еще один?

– Потому что первый осмотр проводился переносным сканером и местной лабораторией, которая работает, потому что ее металлической проволокой подвязали, – мрачно напомнила Кети. – А мы имеем дело с людьми, пострадавшими от ядерного взрыва. У многих травмы, болезни, аномальные шрамы… Это может сбить слишком простое оборудование и повлиять на результат.

– Самые опасные угрозы вы бы выявили и так, – настаивал Овуор. – Остальное решит карантин. В вашем запросе отказано, Сабаури.

Кети видела, что Рино разделяет скорее ее мнение, но он решил не протестовать. Она же не сумела бы заставить никого из беженцев забраться в медицинский сканер и пройти полный курс обследований. Ей оставалось только занять свое место и дожидаться вылета.

Стартовали они отлично, плавно, мягко, но от Рино другого ожидать и не приходилось, пилот он отменный. Система работала прекрасно, компьютер оповещал, что проблем нет. Некоторое время Кети еще удавалось сидеть на месте, полностью сосредоточившись на полете.

И все-таки успокоиться она не могла. Кети не отличалась слепой преданностью тем, кто был с ней в одном экипаже, однако те люди значили для нее больше, чем эти, незнакомые, угрюмые, опасные. Она, остававшаяся за шторкой крошечного лазарета, перебралась к сканеру: у Кети наконец-то появилась идея, не требовавшая одобрения со стороны начальства.

Она не могла заставить этих людей забраться в сканер, но могла перенести сканер поближе к ним. Кети пришлось повозиться, но долгая дорога обратно к станции оставила ей достаточно времени, чтобы соединить сенсоры большого сканера с мобильным, который она носила с собой, и разведывательным дроном, к которому она прикрепила оборудование.

Теперь Кети могла направить дрон в пассажирский отсек и наблюдать за результатами его работы через монитор. Люди не заметили ничего подозрительного, им наверняка казалось, что наблюдательный дрон просто обеспечивает безопасность. Кети же добыла половину тех результатов, которые могла бы получить при полноценном обследовании. Не лучший вариант – но и не худший.

Она уже видела то, что упустила при базовом осмотре. У многих беженцев есть опухоли, в том числе и опасные – дань долгих лет жизни на загрязненной территории. Два человека явно перевозили когда-то наркотики внутри собственных тел, у них остались контейнеры-импланты, сейчас они пусты. У некоторых есть генетические аномалии, хотя тут непонятно, врожденные и приобретенные уже в Секторе Фобос.

Все это было не слишком приятно, но не угрожало окружающим. Кети не собиралась бросаться к пассажирам с плохими новостями и рекомендациями, все, что она видела сейчас, в любом случае диагностируют другие врачи, когда эти люди будут на карантине. Ей же оставалось лишь завершить сканирование и провести остаток пути в спокойствии.

После того, как половина беженцев оказалась не опасной, Кети расслабилась. Это было преждевременно, наивно даже… Ей следовало помнить о том, что статистика так не работает. По-настоящему опасный пассажир мог оказаться и последним в салоне.

Но последним он не был, Кети обнаружила его в начале осмотра финальной трети беженцев. Внешне он был ничем не примечателен: не очевидно юн, не стар, потрепан жизнью. Печален и задумчив, хотя никакого безумия во взгляде нет. Один из многих, куда менее опасный на вид, чем мужчины, сидящие рядом с ним.

Тем не менее, именно в его теле хранился прибор, способный уничтожить «Виа Феррату».

* * *

У примирения с собственной смертью есть своя прелесть. Я это не сразу понял, потому что у меня нынче не так много времени на философствования: то меня убивают, то я кого-нибудь, словом, весь в делах. Но иногда накатывает меланхоличное настроение, под такое лучше всего коньяк подходит, однако и мысли о бытии сойдут.

Так вот, когда меня приговорили к смертной казни, я действительно готов был умереть. Именно это сделало мое пребывание в Секторе Фобос куда более увлекательным опытом, чем путешествие туда же моих спутников. Для них это мрак и ужас, для меня – максимум «надо же, как любопытно». Когда ничего не ожидаешь, любое событие становится обретением. Понятно, что циники тут завалили бы меня вопросами о пытках, потере близких и прочих скорбях человеческих. Но близких у меня нет, пытать меня не получится, тут я подстраховался, да и в целом терять мне нечего, кроме жизни, замкнулся круг.

Впрочем, я отвлекся. Просто слишком уж велик был контраст реакции на открывшееся перед нами зрелище – моей и моих спутников. Мы смотрели на то, во что превратился третий уровень, с другой стороны тоннелей. Их, кстати, было не так уж сложно отстоять – хватило одних лишь кочевников. Тут удачно все сложилось: выяснилось, что из-за сбоя в системе жизнеобеспечения «Слепого Прометея» даже у самых сильных обитателей станции малая мышечная масса… Слабые они, короче. Самые сильные – слабые, такая вот ирония. Поэтому в битве за тоннели не пришлось участвовать даже всей нашей маленькой группе, всего-то два кочевника уделали местную военную элиту, как Бог черепаху.

Вскоре все мы, все пятеро, стояли у стартовой черты третьего уровня и смотрели на него совсем разными глазами.

Забавней всего получилось с Лейсом Марсадом: он был в ужасе (тут даже я признаю, что чувство юмора серийного убийцы – штука специфическая). Этот тип, которого недавно чуть не раздавили в барокамере и который без сомнений грохнул двух своих товарищей, сейчас чуть ли не рыдать готов был. Кто-то другой не понял бы, решил, что он свихнулся. А я понимаю. Не сочувствую, не разделяю его отношение к ситуации, просто понимаю.

Третий уровень долгое время оставался мечтой для Лейса и других жителей хвостовой части станции. Вроде как, это тут плохо, а уж там хорошо – мечта просто! Они многим жертвовали, чтобы однажды пройти через тоннели. Они верили, что хорошая жизнь на станции возможна, она есть, остается лишь добраться до нее. Теперь Лейса ранило не зрелище как таковое, оно было относительно безобидным по сравнению с тем, что ему доводилось видеть. Его ранили осколки собственной мечты.

Кочевники насторожились. Когда те, кто только что раскидал голыми руками местный спецназ, настораживаются – это всегда дурной знак. При этом нельзя сказать, что Барретты боялись того, что нас ждет. Они лишь понимали, что здесь будет тяжело сразу всё: драться, прятаться и вообще передвигаться. Хотя они, опять же, в привилегированном положении, они при большом желании и стену пробить смогут.

Мира воспринимала третий уровень отчасти так же, как кочевники – она понимала, что будет трудно, мы окажемся в сложном положении. Но она была человеком науки, она, судя по задумчивому виду, уже просчитывала, как быть дальше и как мы можем спастись, если понадобится.

Так что восхищен оказался лишь я. Я предполагал, что нас ожидает такое же унылое зрелище, как четвертый уровень – только чуть почище, с лучшим освещением и менее вонючее. А получил я изгиб инженерной мысли, будто случайно вывалившийся из наркотического сна.

При этом нельзя сказать, что строение, занявшее собой третий уровень, было уникально и неповторимо. Жизнь полна чудес и магии, только если у тебя совсем беда с образованием. Но чем больше ты читаешь и запоминаешь, тем призрачнее флер волшебства вокруг. Вот и я пусть и не мгновенно, но вспомнил земной город Коулун.

Хотя там от города одно название, если уж объективно судить. Этот полулегендарный самострой зародился на территории Гонконга, там же и канул в Лету еще в конце двадцатого века. Но был Коулун настолько примечательным, что запомнился. Он возник на месте военного форта, который начал хаотично обрастать домами. К концу двадцатого века он занимал площадь, сравнимую с несколькими стадионами – до сих пор не понимаю моду тех времен оценивать масштабы стадионами.

От обычного жилого квартала Коулун отличало единство построек и эксклюзивная маргинальность. Дома располагались так близко, что порой представляли собой единое гигантское строение, что и заработало этому архитектурному выкидышу одно из его многочисленных прозвищ – Город-стена. Здания не просто стояли близко, они были соединены лестницами, балконами, тоннелями, пробитыми в подвалах и даже стенах. Зашел в сортир одного дома, вышел на кухню соседнего. Удобно.

Естественно, гигантский муравейник образовался не просто так, его вовсю использовала местная мафия. Добрался до Коулуна – принимай поздравления, чемпион, ни один адекватный полицейский за тобой не полезет! Кто станет рисковать жизнью среди вечного полумрака и полной непредсказуемости? Коулун был настолько запутанным и нелогичным строением, что даже местные рисковали в нем безнадежно заблудиться.

Вопреки предсказуемому мнению, жили там не только мафиози и их обслуга. У Коулуна хватало и мирного населения – ремесленников и торговцев, избегавших грабительских налогов, тех, кто сбежал из дома, тех, кому некуда идти, даже туристов. Мафия не гадила там, где живет, и комок зданий оставался странно безопасным.

Закончилась эта кирпичная экзотика вместе с терпением властей. Кто бы мог подумать, что наследие Коулуна вдруг появится в космосе, да еще в таком необычном виде. Третий уровень изменили до неузнаваемости: добавили перегородки, переварили металл, полностью перепроектировали жилую зону… Проще говоря, стандартная для космических станций схема сменилась гигантским металлическим ульем. Других ассоциаций у меня не было: изучая внешнюю границу этой территории, я не находил острых углов, я видел, что тут нет широких коридоров, а помещения стали тесными и круглыми.

Было ли это разумно? Да нет, конечно, причем даже в оборонительных целях. Страшный сон инженера по технике безопасности. Если бы о существовании такого объекта рассуждали в теории, даже полуграмотный механик сказал бы, что создать комфортные условия для жизни при таких вводных невозможно. А на самом деле… Да, невозможно.

Ключевое слово тут «комфортные». Более-менее сносно с металлическим хаосом справлялась только искусственная гравитация. Системы очистки воздуха и освещения работали в перманентной истерике. Единой температуры не было, это даже переносные сканеры показывали, где-то металл промерзал, где-то влажность и жар устраивали сауну. Освещение мигало, по большей части оставалось тусклым, иногда усиливалось дополнительными лампами. А уж как они вспомогательные приборы подключили и переложили трубы – знать не хочу… Ай, ладно, хочу, опять же – радость открытия мира заново после несостоявшейся смерти.

К тому же двигаться тут мне будет несложно. Я привык к техническим помещениям станций и космических кораблей – в том числе и самых убогих, тех, где ты при каждом шаге рискуешь остаться без ноги. Я умею дышать там, где почти нет кислорода, и умею обходиться предельно малым количеством света. Вдобавок ко всему, я теперь понимаю, почему у обитателей «Слепого Прометея» столь скромное физические развитие. Думаю, я превосхожу их силой ровно настолько, насколько кочевники превосходят обычных людей.

Но даже я, при всем моем оптимизме, не был готов бросаться туда без подготовки.

– Нужно допросить кого-то из солдат, – сказал я.

Солдаты это столкновение пережили. Я видел, как бежал их лидер, поступил он правильно, но все равно не слишком благородно. Думаю, понаблюдав за битвой Сатурио, он решил, что сейчас откровенно демоническая тварь начнет пожирать его недавних соратников. Отменить он это не мог, видеть не хотел и ускользнул в одну из сот высокотехнологичного улья.

Сатурио Барретт, в свою очередь, оказался милосерднее монашки: своим противникам он раздал сотрясение мозга, переломы костей, синяки – и не более того. Меня он в свое время так не жалел. Теперь солдатам предстояло дожидаться своей участи на четвертом уровне. Местные торжественно поклялись их не жрать, хотя я не очень-то верю в человеческую честность.

Пока все были живы, и их можно было допросить. Процесс оказался бесхитростным: лучшие из лучших настолько боялись Сатурио, что отвечали на любые его вопросы без единой заминки. Тут не стоило забывать, что таким, как они, доступна не истина, а скроенная для них правда. Но это ничего, при должном уровне адекватности разобраться можно.

Например, они свято верили, что лет пятнадцать назад станция застряла тут случайно. Поскольку основная миссия потеряла смысл, люди решили сосредоточишься на выживании. Руководство взял на себя совет станции, он и принимает решения по сей день. Хвостовую часть признали непригодной для общего доступа из-за утечки радиации из реактора. Большая часть населения сосредоточилась в третьем уровне, названном Лабиринтом. Второй уровень – по большей части рабочая зона: там сохранились фермы, лаборатории, единственная на всю станцию больница. Ну а первый уровень – это относительно небольшое помещение, где проходят совещания, только и всего.

Что же это означает в переводе на человеческий язык?

Никакого совета тут нет, есть мелкий диктатор по имени Чарльз Ллойд. Как только стало ясно, что выполнить миссию он не сможет, а дальнейшее столкновение с аномалиями Сектора Фобос усилит мятежные настроения, он решил остановить станцию после первой же аварии. О том, что «Слепого Прометея» не так сложно починить, он благоразумно умолчал.

Как только в хвостовой части корабля начались странности, Ллойд ее тут же изолировал. Потом попытался уничтожить, не смог и стал использовать как источник рабочей силы и всякой гадости. В это время третий уровень перестроили в Лабиринт. Официально это делалось для борьбы с уже известной местным астрофобией: они установили, что ее провоцирует уникальное для Сектора Фобос излучение, и постарались нагромоздить на его пути как можно больше препятствий. Внешние «соты» остались нежилыми и звались тут буферной зоной. Не худшая идея, за это хвалю. Они еще и установили сигнализацию, после срабатывания которой на «Прометее» проводились проверки для раннего обнаружения зараженных.

Официально Лабиринт создали только для этого, но когда всё ограничивалось официальными причинами? Я прекрасно видел, что такое размещение населения не способствует заговорам и мятежам. Людям приходится сосредоточиться на том, чтобы выжить, и любые капризы Ллойда и его товарищей, привыкших звать себя высшими, воспринимаются как нечто логичное и обоснованное.

То, что на фермах второго уровня якобы нельзя постоянно жить, потому что там экосистема хрупкая, – вообще сочинительство, причем небрежное. Нет там никакой отдельной системы, это не какой-то уникальный мир, который Ллойд случайно подобрал на райской планете и уложил себе в кармашек. Фермы проектировались с учетом условий космических станций – и проживания там людей. Байку про экосистему наверняка придумали для того, чтобы люди не привыкали к хорошей жизни – и чтобы соглашались поработать за гроши с приятным бонусом вроде возможности подышать свежим воздухом.

Ну а носовая часть станции совсем не маленькая. Понятно, что местные за пятнадцать лет об этом забыли, кто-то вообще не знал. Но я-то помню, что это внушительная территория, на которой уже наверняка расползлись роскошные дворцы.

Что мы имеем? Очень удобное для Ллойда существование, которое может длиться десятилетиями. Дальше адмирал этот вряд ли заглядывает, насколько я помню, он и начинал путешествие старым.

Все это понял не только я, Мира и Сатурио тоже разобрались, что к чему. Лейс сообразить и не мог, это тот случай, когда жертва, запертая внутри, не в состоянии воспринимать мир снаружи. Ну а Бруция вообще не слушала, она просто разминала кулаки, ожидая, когда же ей снова разрешат кого-нибудь побить. Это, кстати, влияло на разговорчивость солдата лучше всего.

Когда он выдал нам основную информацию и готовился начать перечисление грязных секретиков всей своей родни, лишь бы не придушили, его отправили обратно за решетку. Небольшая группа законопослушных граждан и я собрались на совещание.

– Что будем делать? – спросила Мира. – Овуор хотел провести переговоры с местным руководством, но… Полагаю, что этот Ллойд не то что говорить не будет, сразу выпишет нам приветственную пулю, чтобы не попытались открыть его подчиненным глаза.

– Есть вероятность, что он устал от собственного правления и хочет перемен, – заметил Сатурио. – Но вряд ли. Мы точно не будем проводить никакие переговоры и вступать к контакт с местными.

– А что будем? – заинтересовалась Бруция. – Бить их?

– Строго по необходимости, – укоризненно посмотрел на сестру старший кочевник. – Мы проведем разведку в Лабиринте, чтобы понять, какая часть местного населения захочет переселиться на «Виа Феррату».

– Эй, а мы нашу станцию не утопим? – заволновалась Бруция.

В чем, интересно, она собралась топить станцию в космосе? Я бы поинтересовался, если бы не презирал дурацкие вопросы. У Миры хватило терпения ответить:

– Нет, «Виа Феррата» рассчитана на куда большее количество человек, чем живет там сейчас. Найти добровольцев на такую миссию сложно, да и не каждый заключенный подойдет. Поэтому экипаж укомплектован чуть больше, чем наполовину. При желании мы могли бы принять на борт все нынешнее население «Слепого Прометея». Но, подозреваю, такого желания нет ни у нас, ни у них.

– Это в любом случае будем решать не мы, – покачал головой Сатурио. – Мы изучаем обстановку и держимся вместе. Того, кто самовольно свалит и потеряется, искать не будут. Месть под запретом. Это понятно?

Первый камень предназначался мне, второй – Лейсу. Это и так было очевидно, а Сатурио еще и смерил нас грозным взглядом, явно скопированным у Барретта-старшего. Лейс сдержанно кивнул, я, не проронив ни слова, скользнул в ближайший тоннель.

Мне просто хотелось продемонстрировать свою точку зрения, бросать их я не собирался. Из выбранного тоннеля я слышал остальных, видел сквозь решетки, куда направились они. Я вполне мог присматривать за ними, не делая это очевидным.

Начиналось все неплохо: даже мои спутники разобрались, как устроен Лабиринт, я – и подавно. От лишних людей мы избавились, двигались быстро и бесшумно. Такими темпами мы должны были быстро преодолеть буферную зону и добраться до жилых кварталов.

Мы почти успели. Лично я уже слышал впереди тот специфический гул, который образуется при звучании десятков голосов. Ну а потом включились колонки, кое-как приколоченные к изогнутым стенам, и тоннели наполнил собой оглушительный птичий крик, здесь звучащий по-новому, но прекрасно всем нам знакомый.

Похоже, солдат нас не обманул, тут действительно работала система оповещения. И она только что предупредила нас, что станцию накрыла волна астрофобии.

* * *

По утрам Шукрии нравилось делать вид, что все в порядке. Все плохое ей просто приснилось, а все хорошее – это реальность, которая ее ждет. Это ничего не меняло, но позволяло хотя бы после пробуждения сохранить хорошее настроение.

Она не спешила вставать, потягивалась, разминала затекшие после сна мышцы – из-за этого жалкого подобия кровати тело по-настоящему не отдыхало. Под конец Шукрия чуть прогибала спину, чтобы размять мышцы и там, вытягивала перед собой руки, улыбалась и только потом открывала глаза. В этом маленьком ритуале не было ничего значимого, ей просто нравилось смотреть на собственные тонкие белые руки на фоне черного потолка и делать вид, что она тянется к новому дню, чтобы обнять его.

– Солнце, ты проснулась? – спрашивала у себя Шукрия намеренно заниженным голосом, а потом отвечала голосом обычным: – Да, родной, уже встаю! Что ты будешь, кофе или чай со специями? Пожалуй, сегодня кофе! Есть как раз свежая выпечка!

Спектакль одной актрисы. Ее маленькое кукольное счастье.

Ну а потом приходилось встать, осмотреться по сторонам и в очередной раз признать, что честность сохранилась лишь в ее кошмарах. У нее не было дома, разделенного хотя бы на спальню, кухню и ванную. Была лишь крохотная комнатенка, круглая, тесная, вечно темная, которую ей отжалели в Лабиринте. Здесь постоянно воняло какой-то сырой гнилью, и, сколько бы Шукрия ни натирала полы чистящими средствами, запах не уходил. Последствия того, что канализацию в Лабиринте переоборудовали наугад. Ирония: для того, чтобы воспользоваться душем, Шукрии нужно было пройти целый квартал, а застоялой водой она дышала постоянно.

О кухне и мечтать не приходилось, это привилегия тех, кто может быть «особо полезен» Лабиринту. Ну и конечно, живет не один, одиночкам такая роскошь не полагалась. А Сабира больше нет… Сколько бы она ни пыталась изображать его в этих жизнерадостных диалогах, он не вернется.

Шукрия сползла с кровати, перебралась в кухонный уголок, обозначенный крошечным шкафчиком с припасами и малым прогревателем, на который она с трудом накопила года два назад. Естественно, выбирать между кофе и чаем со специями не приходилось. У Шукрии не хватало денег даже на синтетическую версию напитков. Ей приходилось довольствоваться той бурдой, которую местные замешивали из сухого мусора, сохранившегося после чистки кофемашин на втором и первом уровнях. Свежая выпечка? Тоже мечта, оставшаяся в далеком прошлом. Иногда среди припасов Шукрии не было ничего. Иногда, как сегодня, лепешка с грибной начинкой. О происхождении грибов думать не хотелось.

Да много о чем думать не хотелось! Но в минуты покоя мысли все равно подкрадывались поближе, мстительно жалили ее, отпирали ворота памяти. Шукрия долго сопротивлялась этому открытию, но в конце концов она вынуждена была признать: на четвертом уровне ей жилось лучше, чем здесь. Намного лучше. Теперь та жизнь, от которой она так отчаянно бежала, казалась ей потерянным раем.

Начать хотя бы с того, что там было больше пространства! Там люди ходили, выпрямив спину, и оставались людьми, а не превращались в станционных крыс. Там у Шукрии была хорошая кровать и доступ к горячей воде. Там был Сабир! Какой же смешной теперь казалась обида на него за то, что он ее не любил… Любил, не любил, а заботился! Навсегда от него отрекаясь, Шукрия была уверена, что он тянет ее на дно. И вот она на дне – а Сабир, способный ее вытащить, уже не придет…

А еще на четвертом уровне ее уважали. Она была значимой… она была кем-то. Здесь же Шукрия постепенно превращалась в предмет, в инструмент, причем не самый дорогой. Можешь быть полезна? Вот тебе пищевой паек. Не можешь? Твой труп рано или поздно найдут и уберут куда-нибудь… Трупы частенько увозили то к фермам, то к четвертому уровню. Шукрия не позволяла себе думать, зачем.

Как же она ненавидела… себя. Прошлую себя, еще счастливую от того, что вырвалась из «плена», глупо хихикающую в предвкушении роскошной жизни. Ей бы все понять уже тогда, бежать, умолять отпустить ее обратно… Возможно, ее и отпустили бы. Алмазы она отдала, Лабиринт тогда только строился, многие были заняты. В суете на нее не обратили бы внимания, она бы успела все исправить!

Но она даже не поняла, что нужно исправлять. Строящийся Лабиринт не выглядел таким жутким, Шукрия только что передала Элизе мешочек с алмазами, и ей казалось, что это обеспечит ей, опытному, великолепно образованному инженеру место среди руководства – как минимум третьего уровня, а может, и второго!

Просчиталась. Ей выдали эту жалкую клетушку, немного мебели, некое подобие документов – теперь компьютерный архив был доступен далеко не всем, свою личность приходилось подтверждать. А еще у Шукрии не было постоянной работы, ей, как и остальным, предстояло бороться за задания и оплату, чтобы хоть как-то выжить.

Она попробовала возмущаться. Она не сомневалась: произошла какая-то ошибка, ее приняли за другую! Сейчас она поговорит с Элизой, они вместе все исправят… Не сложилось. Элиза просто отказалась с ней разговаривать. Потому что не было никакой ошибки, никто, кроме Шукрии, не считал, будто ей что-то должны. Она была полезна, лишь когда оставалась на четвертом уровне. Здесь она стала одной из многих. Она умна и образована? Таких тоже хватает! И они не переселенцы, они изначально оставались на этих уровнях, они не собирались отдавать ей свои должности.

Ну а самым жестоким, пожалуй, было то, что многие относились к ней как к предательнице. Тогда еще Шукрия не сообразила, что нужно держать язык за зубами, она хвасталась тем, как именно попала в Лабиринт. Ей казалось, что она совершила подвиг, ею будут восхищаться, она без труда найдет нового мужчину… Очередной прокол. К ней относились так, будто она предала их, а не ради них. Это бесило Шукрию – до слез, до крика. Но изменить она ничего не могла, да и жаловаться оказалось некому.

Она успокаивала себя тем, что это временно. Да, сейчас произошла досадная ошибка – точнее, несколько ошибок. Но ничего, она справится, потому что всегда справлялась. Будущее непременно станет лучше, чем прошлое, потому что она этого достойна! Осталось лишь дождаться шанса на очередной рывок вверх.

Но годы потекли, побежали, а шанс так и не появился. Она даже не понимала толком, что делать, просто ждала и все. Истории, которые она слышала в далеком детстве, учили ее, что если ждать – обязательно дождешься! Однако оказалось, что в реальности все немного иначе.

И вот она просыпается в этом дне… В очередном безликом дне из тысяч. Потягивается. Врет себе, что у нее все под контролем. Представляет, что Сабир все еще рядом, потому что никого лучше в ее жизни за эти годы не было. Пьет и ест какую-то дрянь, которая наверняка знатно сокращает срок ее жизни – но это ничего, не страшно, такую жизнь не жалко и сократить.

Бывают дни, когда у нее появляются неплохие накопления. Тогда она позволяет себе небольшой выходной, в который просто лежит в кровати и плачет навзрыд несколько часов подряд. Но сегодня не такой день, и ей приходится идти на местную биржу.

Там всегда людно – сбредаются такие же неудачники, как она. Те, кто в далеком прошлом, еще во времена миссии «Слепого Прометея», четко знал свое место и свою роль, теперь собирались в большом зале, ставшем из-за них тесным, шумели, толкались, косились друг на друга с неприкрытой враждой. Пожалуй, это одна из основных причин, по которым сообщество Лабиринта никогда не будет цельным и настоящим: они остаются одиночками, потому что борются за выживание и с миром, и друг с другом.

Когда пришла Шукрия, в зале ошивались только соискатели, вечно мрачные и уставшие. Но долго ждать им не пришлось: минут через десять появился Роман Милютин, распределитель заданий.

Милютин ей никогда не нравится. Весь какой-то мелкий, сухой, раздражающе подвижный, с вечно тревожными, влажно блестящими глазами. У него была уйма нервных привычек – почесывать за ухом, тереть руку об руку, притопывать носком ботинка, всегда правого. Он говорил негромко и как будто неуверенно, но спорить с ним было бесполезно, свои решения он не менял никогда.

Шукрия понятия не имела, кем этот слизняк работал до катастрофы. Но он явно стоял в иерархии «Прометея» ниже, чем она, а теперь он отдает ей приказы. Вот и как с таким смириться?

Работа самого Милютина была предельно проста. Почему-то именно его высшие выбрали, чтобы передавать задания для Лабиринта. Он приходил на биржу и набирал тех, кто согласен и способен выполнить работу. Согласны обычно были все – сытых на этом уровне давно уже не осталось. Так что конкуренция сводилась в основном к навыкам.

– Сегодня три задания, – объявил Милютин. – Два для разнорабочих, одно для тех, у кого есть инженерное образование.

О, а вот это уже хорошо! Задания для разнорабочих появлялись каждый день, но Шукрия почти никогда их не получала. Для таких требовались физическая сила и выносливость, а Шукрия даже через очередь соискателей протолкаться не могла! Инженерное образование – другое дело, оно было далеко не у всех, сегодня и вовсе только пять человек набралось.

Задания посложнее оплачивались чуть лучше, это радовало. Иногда они были даже несложными и интересными: наладить новую систему электричества, тестировать программу, придуманную на втором уровне. Но это не гарантировано, как повезет. Сегодня вот не повезло.

Милютин рассказал, в чем суть задания, только одному из инженеров, он всегда так делал. Шукрия внимательно наблюдала за реакцией будущего коллеги и уже по тому, как он скривился, поняла: дело дрянь. Но отказываться нельзя, запасов и накоплений нет, а к смерти, несмотря на растущую тоску, она пока была не готова. Шукрия просто поплелась за группой и скоро сама убедилась, насколько все паршиво.

Им предстояло очистить и починить канализационные фильтры. К счастью, канализация была не бытовая, а техническая – та, что подавала отработанную воду с ферм маленьким кафе и производствам Лабиринта. Из плюсов тут – труба пошире, не совсем уж убийственная вонь, чуть меньше дерьма как такового. Но все равно паршиво, конечно… Ноги тонут в иле, застилающем дно. Те самые фильтры забиты жуткой смесью из нечистот, разросшихся водорослей и плотной, похожей на глину почвы. Это нужно убрать, упаковать в специальные бочки, распрямить решетку, наладить работу датчиков, лопастей, механизмов уборки крупного мусора…

Когда-то давно эту работу выполняли сервисные дроны, а если в трубу требовалось войти людям, воду спускали, все просушивали теплым воздухом, потом только запускали мастеров. Но где они сейчас, времена, когда кто-то помнил о протоколах безопасности?

Для выполнения задания им даже выдали защитные костюмы и кислородные маски – удивительная щедрость со стороны высших! Маски помогли, костюмы – нет. То ли дефективные были, то ли слишком старые. Одежда Шукрии пропиталась грязной ледяной водой почти сразу, ботинки забились илом, и все пять часов ей пришлось работать уже в таком состоянии.

Ей не первый раз доставалось подобное задание, она знала, что Милютин обычно передает общую оплату старшему, а уже тот распределяет между остальными. Порой случалось так, что ей платили куда меньше, чем остальным. Потому что женщина, потому что слабая. Держи свою подачку и не ной! Что ты сделаешь? Кто вступится за тебя? Шукрии приходилось изо всех сил сдерживать слезы и униженно благодарить даже за это ничтожное вознаграждение. Спасибо, добрый господин, что не заставили платить за право работать с вами… Это тебе не четвертый уровень, где среди господ ходила как раз она.

Но на этот раз повезло: заплатили столько же, сколько и всем. Пожалуй, она, похудевшая до состояния обтянутого кожей скелета, промокшая, грязная, выглядела слишком жалко, чтобы ее обманывать. Радости она не почувствовала, она слишком устала, чтобы чувствовать хоть что-то.

Она позволила себе редкое удовольствие – двадцать минут в общей бане. Грязь, кажется, полностью не смылась, но стало немного легче. После этого Шукрия направилась не домой, а в бар. Пила больше, чем ела. Понимала, что это неправильно, и ничего не могла с собой поделать. Ей нужно было сбежать из этого мира, хоть как-то сбежать, пусть даже рискуя быть ограбленной – на изнасилование уже никто не позарится, побрезгует.

Кое-что у нее получилось, хотя для этого потребовалось куда больше выпивки, чем раньше. Плевать… Зато память наконец отключается и призрак Сабира оставляет ее в покое.

Шукрия не помнила, как добралась до дома, но и не удивилась, когда на следующий день проснулась в своей постели. Она не первый раз пользовалась таким способом «расслабления», ее тело было приучено брести домой и совершать привычные действия, когда мозг отключен. Она и вовсе могла бы поверить, что обошлось без пьянки, если бы ей не было так плохо. Голова гудела, воспаленная носоглотка мстила за часы, проведенные в ледяной воде, по всему телу разлилась слабость… и боль.

Боль – это странно. Шукрия могла объяснить головокружение, тошноту и простуду, но не острую боль, поселившуюся где-то в ее теле. Где – она не понимала, еще недостаточно проснулась для этого. Да и какая разница? Должно быть, вчера потянула мышцы, они и болят. Ничего сделать с этим она все равно не сможет, денег на врача не хватит, придется ждать, пока само заживет. Как обычно.

Она решила, что утро пройдет привычно, так у нее получится быстрее преодолеть отвратное самочувствие. Она заставила себя игнорировать боль. Она потянулась, чуть прогнула спину, улыбнулась, вытянула руки вперед, обнимая грядущий день. А потом Шукрия открыла глаза – и закричала. Что ж, теперь она знала, откуда пришла боль…

С левой рукой все было в порядке. На правой руке вместо пальцев остались обрубки, еще пульсирующие свежей кровью.

* * *

Овуор Окомо не стал возмущаться, он даже удивления не почувствовал. Он сразу понял, как это произошло – и кто виноват. Не Кети, нет, и даже не беженец. Виноват в сложившейся ситуации был исключительно Овуор.

Роль руководителя предполагает ответственность за происходящее, так что вину он бы взял на себя, даже если бы ошибку допустила Кети. Однако она в данном случае как раз действовала верно, она сразу предупредила, что возможности переносного сканера ограничены. Нужно было заставить беженцев пройти полное обследование с помощью оборудования челнока, а Овуор отказался от этого.

Он мог бы оправдаться, сказать, что это отняло бы слишком много времени… Но он не любил врать, особенно самому себе. Он пошел на поводу у беженцев по совершенно другой причине.

Нужно было признать: он сломался. Не сейчас, а в тот страшный день, когда ему пришлось приговорить в смерти сотни, тысячи ни в чем не повинных людей. Он понимал, что так спасает сотни тысяч жизней. Но когда речь заходит о человеческих судьбах, простая математика уже не работает. Овуор постарался сделать так, чтобы те люди не узнали свой приговор до последнего, чтобы они были освобождены хотя бы от ужаса обреченных.

Но они все равно узнали. Они кричали, плакали, пытались убежать… Матери протягивали ему детей, умоляя пощадить хотя бы кого-то, а он не мог, просто не мог. Он смотрел на их смерть – и смотрел на человеческие тела, грудами наваленные на мобильные платформы. Действовать иначе не получалось, зараженные биоматериалы подлежали утилизации. Сухой язык протоколов прикрывал историю ужаса и страданий.

Официально он не был ни в чем виноват, его не то что оправдали – его даже не обвиняли. Но сам он изменился навсегда, хотя и не сумел вовремя это признать. Ему следовало уже тогда прервать карьеру, просить об отставке, а он не смог. Он был военным всю жизнь – и готовился оставаться военным до конца. Он просто не знал, что еще делать с собственной судьбой.

Он решил, что экспедиция в Сектор Фобос станет для него искуплением. Как глупо, наивно… эгоистично. Овуор считал, что сумеет вести себя профессионально, а в итоге поддавался собственной памяти снова и снова.

Теперь это довело до большой беды. Он забыл, что эти беженцы – совсем другие люди, не те, кого он убил когда-то… Как такое можно забыть? Овуор и сам не знал. Но наказать себя можно и позже, сейчас на борту оказался человек с бомбой внутри, и с этим нужно что-то делать.

Обычно такие люди сразу выдают себя болезненным видом – или обилием маскировочных средств, призванных этот вид скрыть. Однако на «Слепом Прометее» все выглядели плохо, диверсант легко затерялся среди таких же изможденных, измученных людей.

То, что Кети не нашла взрывное устройство при общем осмотре, могло означать лишь одно: это не спонтанное решение вооружить кого-то, это давно подготовленная террористическая операция. Вероятнее всего, спланирована она была против четвертого уровня, а потом, когда появились чужаки, цель просто изменили.

При таких операциях бомба не вшивается под кожу. Она маскируется под один из органов, часто обтягивается биологической оболочкой, чтобы обмануть сканирующее оборудование. Человеку позволяют восстановиться, раны заживают, порой еще и шрамы удаляются, чтобы обнаружить оружие внутри стало сложнее. Прожить в таком состоянии можно года два-три…

И по всем этим причинам возможно два варианта развития событий. Первый – мужчина, который летит на «Виа Феррату», вообще не знает, что у него внутри. Его убедили, что он болен, уговорили на операцию. Он был под наркозом, он понятия не имеет, что с ним сделали, да и не будет знать до самой смерти. Бомбу же активируют удаленным сигналом.

Второй вариант – он прекрасно знает о том, что перевозит внутри себя. На такое обычно соглашаются фанатики любого толка, которым плевать на жизни, чужие и свою собственную. В этом случае под кожей в непосредственном доступе у диверсанта есть взрыватель.

Но какой бы вариант ни оказался правдой, стоит за всем этим не тот, в ком находится взрывное устройство. Организатор остался на «Слепом Прометее», в безопасности, он может решиться на диверсию в любой момент. Если носитель бомбы не знает о своем грузе, все не так уж плохо: Рино уже заблокировал все сигналы, активировать устройство не удастся, а на «Виа Феррате» его легко обезвредят.

Все гораздо хуже, если этот мужчина действительно фанатик. Тогда у него есть приказ… Но какой? Провести разведку, передать организатору данные, чтобы тот определился, нужно ли атаковать чужаков? Или сразу устроить взрыв, зная, что при помещении на карантин носителя обследуют еще раз? Это не уничтожит «Виа Феррату» окончательно, однако приведет ко многим смертям и сделает станцию уязвимой перед возможными аномалиями Сектора Фобос.

Овуор не мог этого допустить. Он виноват – но он и исправит ситуацию.

– Какие возможны решения? – тихо спросила Кети.

Они трое заперлись в крохотной кабине пилота, делая вид, что у них сеанс связи со станцией. Беженцы не стали задавать вопросов, но косились на них все равно с подозрением. Овуора это больше не волновало, он и так допустил слишком много ошибок, руководствуясь сентиментальностью.

– Полное отключение мозговых функций, – задумчиво отозвался Рино. – Или смерть.

Оба сценария они могли обеспечить на борту челнока, не долетая до станции. Смерть в космосе – это всегда легко: достаточно столкнуть диверсанта в открытый люк. Спасти сложнее, но тоже возможно, в лазарете есть камера для медицинской комы. Там как раз можно проделать все быстро: одного укола хватит, чтобы мужчина отключился мгновенно, ну а потом камера не даст ему очнуться.

Благоразумнее было все-таки убить. Диверсант сидел прямо возле люка, это не гарантировало, что все пройдет гладко, однако шансы серьезно повышало. И все равно Овуор не решился поступить правильно… Хотя правильно ли это? Если они его убьют, они не узнают, кто его послал, и угроза как таковая никуда не денется!

Успокоив этим свою совесть, он велел своим подчиненным:

– Закройтесь в кабине после того, как я уйду. Это защитит вас в любом случае.

Кети тут же скользнула в кресло второго пилота и пристегнула ремень безопасности. Рино мрачно покосился на вице-адмирала:

– Вы уверены в этом?

– Да. Если я не буду уверен, точно ничего не получится.

Овуор не сомневался, что на этот раз сделает все как надо. Вопрос лишь в том, будет ли этого достаточно.

Когда он вернулся в пассажирский салон, никто не заподозрил бы, что что-то пошло не так, хотя все глаза сейчас были направлены на него.

– Мы получили подтверждение от станции, – объявил он. – Зона карантина подготовлена, вы проведете там месяц, далее будете включены в экипаж. Мне велено провести с вами ознакомительную беседу, чтобы мы сразу знали, на какую позицию вас назначать в дальнейшем. Нас ожидают еще несколько часов полета, мы можем провести это время с пользой. Для свободного разговора мы используем зону лазарета, прошу вас соблюдать очередь.

Если бы он сразу начал с диверсанта, тут и ребенок бы догадался, что к чему. Но Овуор вызывал беженцев на разговор в том порядке, в каком они расположились в салоне. Он почти физически чувствовал, как сокращается расстояние, отделяющее их от станции, а время просто утекает. Но изменить он этого не мог, спешка погубила бы всех.

Носитель вошел в лазарет шестым. Мужчина по-прежнему казался спокойным, сонным даже, настороженным в меру – как и все остальные. Возможно, он действительно ничего не знает…

Овуор начал задавать ему стандартные вопросы, он не сомневался: беженцы уже обсудили между собой, чего от них хотят. Так и было задумано: диверсант должен верить, что ситуация развивается стандартно. Овуор в это время обходил его по кругу, как бы между делом, готовясь втолкнуть в уже подготовленную камеру.

И все равно он чем-то выдал себя. Он так и не понял, чем именно. Может, что-то не то сказал, не так посмотрел… А может, дело вообще не в нем, это диверсант обладал каким-то звериным чутьем, свойственным многим фанатикам.

Как бы то ни было, мужчина запнулся на полуслове в своем рассказе об образовании, пристально посмотрел вице-адмиралу в глаза и прошептал:

– Воля Наставника будет выполнена!

Секундой позже полыхнул взрыв.

* * *

Что ж, они действительно знали об астрофобии и оповещали о ней людей, собранных на станции. Сатурио уже слышал об этом, теперь вот убедился. Никакого восхищения он не чувствовал: за столько лет, проведенных в Секторе Фобос, сложно было не узнать. Да и сигнализация у них специфическая… Чем она может помочь? Людей не предупреждают о том, что грядет смертоносная волна, их просто ставят перед фактом. Все это завывание никому не поможет, если ты заражен – считай, не повезло.

Они оказались на периферии станции, и это было плохо. Сатурио не видел ничего – ни движущихся объектов снаружи, ни других источников угрозы. Но рисковать он не собирался, он скомандовал:

– Используйте препарат!

На «Виа Феррате» уже разработали и раздали людям лекарство, защищающее от астрофобии. Сатурио не уточнял, кто именно его создал, да и не интересовался. Ему достаточно было знать, что укол спасает только в первый час после облучения.

Подстраховаться не мешало, это понимал не только Сатурио. Остальные тоже использовали одну из выданных доз. Правда, кочевник не видел, выполнил ли его приказ Гюрза, но этот точно не пропадет!

В остальном предупреждение их не касалось, они продолжили путь точно так же, как и планировали… По крайней мере, первые полчаса. Потом Сатурио пришлось признать, что в план все-таки придется вносить корректировки.

Лабиринт оправдывал свое название, он представлял собой сложнейшее переплетение темных коридоров с набухшими на них гроздьями круглых комнаток. На периферии было пусто, дальше плавно начиналась жилая зона. Как под заказ! Здесь люди бывали редко, двигались быстро, никто никого не рассматривал. Понятно, что на кочевников все равно обратили бы внимание, но Сатурио и его сестра замотали головы платками, взятыми на четвертом уровне. Так что к жилой зоне они подобрались без проблем, когда их задержала астрофобия. После вынужденной паузы они продолжили продвижение, наблюдая, как людей становится все больше, голоса звучат все громче, мелькают первые неоновые огни, чувствуется переплетение запахов, неизбежно связанных с жизнью человека…

Но вот ведь какое дело: Лабиринт считался третьим уровнем, более совершенным, а жизнь на четвертом уровне протекала спокойней. Если бы не преступность и последствия взрыва, там было бы однозначно лучше! При том, что, насколько удалось понять кочевнику, жители четвертого уровня только и мечтали, что о переезде на третий.

Человечество много веков предупреждают, что со своими желаниями нужно обращаться осторожней, а оно не слушает. Ирония.

Они продвигались быстро, пока впереди не стало заметно нарастающее столпотворение, да еще суета, явно не свойственная Лабиринту, это можно было понять по реакции местных. Разобраться, что к чему, было не так уж сложно, требовалось лишь прислушаться к разговорам людей, предупреждающих друг друга.

В Лабиринт направлялись военные. Много, несколько групп. Сначала Сатурио решил, что это реакция на захват тоннелей – там ведь явно главный сбежал! Но такой расклад шокировал бы местных, а они воспринимали рейд как неожиданное, однако знакомое обстоятельство.

Похоже, их вот так регулярно проверяли после предупреждения о волне астрофобии. «Слепой Прометей» уже разобрался, какими бедами чревата эта болезнь, особенно в таком пространстве, как Лабиринт! Сатурио и представлять не хотелось, что может натворить сумасшедший преступник в таких условиях.

Осмотревшись по сторонам, кочевник выбрал одну из неиспользуемых круглых комнат. Помещение не самое привлекательное, но для быстрого совещания хватит.

– Что делать будем? – полюбопытствовала Бруция. – Мы за местных сойдем только издалека, если дать им шанс рассмотреть меня или тебя, все сразу ясно станет.

– Да и без этого станет, – заметил Лейс. – Насколько я знаю, на третьем уровне введены документы, устанавливающие личность.

– Как ваши военные вообще могут определить, кто болен астрофобией, вот так, на глаз? – спросила Мира.

– Понятия не имею. На четвертом уровне ничего подобного не проводилось.

– Нас это волновать не должно, у нас своя миссия, – отрезал Сатурио. – Которую сейчас, возможно, придется изменить. Мы собирались изучить третий уровень, но в ближайшее время здесь станет слишком людно. Если о нашем присутствии еще не знают, то скоро узнают, все мы помним о сбежавшем руководителе военных. Нас будут искать уже целенаправленно, а мы здесь не для того, чтобы в прятки играть.

– Так в чем суть новой миссии? – уточнила Мира.

– Мы пересечем третий уровень быстро и сосредоточим свои усилия на втором. Такого от нас вряд ли ожидают, а информация, добытая там, может оказаться ценнее.

Сатурио не стал добавлять, что это все равно опасно – даже опасней, чем изучение Лабиринта, ведь элита любого общества очень ценит свою безопасность. Но с учетом всего, что уже произошло, сценария лучше он не видел. Бруция даже спорить не собиралась, она всегда оставляла сложные решения за братом. Лейсу, похоже, это не понравилось, однако возражать он не решился. Мира задумалась на пару секунд, потом кивнула, признавая правоту кочевника.

Так что возражений не было, пока не напомнил о себе Гюрза. Да и он не стал оспаривать выбор Сатурио – он не входил в группу, у него не было такого права. Он просто предупредил:

– Если вы собираетесь совершить марш-бросок через этот металлический кусок сыра, на мою компанию можете не рассчитывать. По крайней мере, пока.

Уже то, что он объявил об этом, было странно. Обычно Гюрза просто творил первое, что в голову взбредет, оставляя за остальными шанс самим догадаться, что происходит. И если Бруция мгновенно зарычала, решив, что маньяк издевается над ними, то Сатурио с выводами не спешил. Он подошел ближе, чтобы рассмотреть собеседника, и сразу признал, что у Гюрзы есть причины для такого решения.

Маньяк выглядел плохо. Не так паршиво, как во времена ранения – Сатурио отсмотрел записи с тех времен, чтобы хоть немного успокоить собственную гордость. Но до полного здоровья Гюрзе определенно было далеко: он побледнел, под глазами просматривались тени, на лице остались размазанные следы крови – похоже, недавно шла из носа. Он не был таким, когда входил в Лабиринт!

Лейс тут же шарахнулся от него, что было иронично со стороны человека, который убивает прикосновением. Бруция и не собиралась приближаться, хотя продолжала угрожающе рычать. Сатурио остановился на безопасном расстоянии. Только Мира, похоже, не боялась ничего, она уверенно подошла к Гюрзе и прижала руку к его лбу.

На «Виа Феррате» ходили разные слухи по поводу этих двоих. Многие из тех, кто в принципе знал правду о Гюрзе, были незатейливы в сплетнях, приписывая им роман. Сатурио, у которого была возможность понаблюдать за ними, в этом сильно сомневался. Мира совершенно не боялась Гюрзу, но она точно не была им одержима.

– Что уже с тобой случилось? – нахмурилась она. – Температура есть, но не сильная… Да и вообще, стандартная болезнь так не развивается. Астрофобия?

– Нет. Она тоже так не развивается.

– Тут уже ничего толком не поймешь… Ты знаешь, что с тобой происходит?

– Догадываюсь с большой долей вероятности.

– Нам скажешь?

– Нет.

– Какого хрена? – рыкнула Бруция. – А если это заразно?! Пристрелить его тут и все, меньше мороки будет!

– Это не заразно, – сказал Гюрза. – Предложение меня пристрелить я спокойно воспринимаю только один раз, до предупреждения. Вот это предупреждение: еще что-нибудь такое вякнешь – и я вырву тебе позвоночник. Честное слово. Доходчиво?

– Вполне, – ответил за сестру Сатурио, жестом велев ей замолчать. – Но тебе лучше пояснить, что с тобой происходит.

– Вот что вам нужно знать: это не астрофобия и вообще не болезнь. Это приступ, который пройдет в течение земного часа. В это время мне лучше не бегать тут. Через час я попытаюсь вас догнать.

В чем-то Гюрза был прав: в Лабиринте скорость и ловкость бесконечно важны, особенно когда тут военные спонтанно появляются. Но его желание остаться… Сатурио понимал, что это плохая идея. Слишком мало данных, слишком опасно одному. Смерть более вероятна, чем жизнь.

Так ведь это же хорошо! Кочевник прекрасно помнил, что Гюрза сделал с ним… Он всё помнил: боль, слабость, унижение. Ему до сих пор не удалось восстановить авторитет в семье! Да и ночные кошмары никуда не исчезли.

Ему хотелось отомстить Гюрзе и избавиться от человека, который уже показал, что он угроза для кочевников. Так пусть остается здесь! Выживет и догонит их – хорошо. Умрет – еще лучше!

И все же Сатурио почувствовал, что не может на это решиться. Он сначала даже не понял, почему – никакой симпатии к маньяку он не испытывал. А потом до него дошло: такая трусливая победа хуже поражения. Подставить раненому противнику подножку… докатился! Нет, Гюрзе он хотел отомстить в честном бою, без поблажек.

Поэтому Сатурио принял решение, которое и полагалось принять лидеру:

– Разделяться вот так опасно. Час – не критичное время. Мы найдем убежище и выждем там, потом двинемся вместе.

Если Гюрза и был удивлен, виду он не подал, да и благодарить кочевника не бросился. Помощь он принял так же равнодушно, как и все остальное. Он только предложил:

– Убежище могу обеспечить я. Если мы отсюда двинемся правее, в технический коридор, с его помощью сможем добраться до внешней границы станции. Там периферия, нежилая зона, в которую не сунутся сразу после сигнала тревоги.

– Откуда ты знаешь? – удивился Лейс.

– Скачал схему этого корыта.

– Как? Куда?..

Сатурио, в отличие от Лейса, удивления не испытывал. Он еще во время той самой схватки с Гюрзой понял, что у этого психа установлен нейрочип – иначе невозможно вот так извлекать из тела металлические спицы, это делается механизмом, который управляется с чипа. Так что Гюрза иногда использовал внешний персональный компьютер, но не нуждался в нем по-настоящему.

Кочевника смущало другое:

– Разве есть схема Лабиринта как такового? Они же здесь все переделали.

– Лабиринта – нет. Но есть ряд технических помещений, необходимых для поддержания жизнеобеспечения, которые даже эти дилетанты не тронули бы.

– Хорошо. Это действительно можно использовать.

Бруция посмотрела на него с таким шоком, будто он только что предал и проклял всю их семью.

– Серьезно? Ты собираешься действовать в интересах этого ублюдка?!

– Я собираюсь действовать в интересах «Виа Ферраты», уняв при этом собственные интересы. Рекомендую тебе сделать то же самое, иначе я переломаю тебе пару костей до того, как это сделает он.

В спорах Бруция никогда не была сильна, она либо начинала драку, либо молчала и возмущенно сопела. В Лабиринте она предпочла сопение.

Они все понимали, что строить долгосрочный план в таких обстоятельствах слишком оптимистично. Сначала им нужно было продержаться этот час, потом – посмотреть, что предпочтут делать военные и уже после этого выбирать маршрут.

Сатурио почти смирился с тем, что с точки зрения миссии это время будет потрачено впустую, когда Мира вдруг заявила:

– А ведь мы можем делать все сразу! Давайте разделимся: я и Лейс осмотрим третий уровень, мы вдвоем будем не так заметны, военные явно ищут группу. Даже тот типчик, который удрал, меня не видел, да и Лейса вряд ли узнает. Через час мы встретимся в тех технических помещениях, где вы будете скрываться, и решим, как поступить дальше, уже на основании реальной обстановки в Лабиринте.

Ее предложение, явно придуманное на ходу, оказалось на удивление неплохим. Сатурио видел: Гюрза в таком состоянии, что защита ему не помешает. При этом кочевники приметны, если сбежавший военный уже добрался до своих, он наверняка рассказал дежурным про «белых тварей». А вот двое разведчиков, ничем не отличающихся от людей, совсем другое дело!

– Пусть будет так, – кивнул Сатурио. – Часа для разведки мало, даю вам два. После встречаемся у внешней границы. Критическое время – пять часов. Если через этот срок вы не появитесь, будете признаны умершими по умолчанию.

– Справедливо, – усмехнулась Мира. – Только умирать по умолчанию в Секторе Фобос – слишком скучно, ты не находишь? Мы вернемся.

Она покинула комнату первой, прежде чем он успел ответить. Двигалась Мира быстро и ловко, не как кочевница, конечно, но так, что и кочевнику было бы не стыдно оставаться рядом с ней. Интересное все-таки создание… Сатурио решил, что понаблюдать за ней стоит внимательней.

Лейс, который ни к чему подобному не привык, сначала растерялся, но потом поспешил за Мирой. Сатурио укоризненно покачал головой: этот беженец недоделанный может стать для нее обузой. Впрочем, сила Мертвого – обстоятельство, с которым нужно считаться.

Свое задание Сатурио принимал с необходимым смирением. В эту часть Лабиринта военные пока не добрались, так что удрать на периферию было несложно. Но это же означало, что их ожидают очень скучные два часа: никаких драк, никакой охоты… никакой славы, иногда бывает и так.

Сатурио двигался первым, убеждаясь, что путь безопасен. Следом за ним шагал Гюрза. Он ни на что не жаловался, ни о чем не просил, но его шаги было слышно, он то и дело опирался на стену, будто теряя равновесие. Это говорило кочевнику все, что нужно. Забавно даже – то, что противника можно знать лучше, чем друга.

Замыкала шествие Бруция, и вот ее движения как раз слышно не было. Кому-то другому показалось бы, что она решила пойти на принцип и удрать, однако Сатурио знал: она выполняет приказ, ему даже не нужно было оборачиваться, чтобы убедиться в этом. Среди его братьев и сестер самыми беспроблемными были те, которые выражали свое недовольство открыто.

Маршрут, указанный Гюрзой, оказался удачным. При всем безумном переплетении металла, которое нагородили тут местные, основные ориентиры сохранились, и это упрощало перемещение по Лабиринту. Правда, центральное освещение на периферии и вовсе отключили, но это не такая уж большая проблема: у них были с собой фонари, а кочевники при желании вообще могли отказаться от зрения и полностью положиться на другие органы чувств.

Они добрались до своего убежища, большого по местным меркам зала у внешней стены, достаточно быстро. Эти помещения не использовались обитателями третьего уровня, слишком уж тяжело было сюда добраться. Правда, воздух оказался холодным и сырым, где-то совсем близко слышался плеск воды – на станции так быть не должно, это признак проблем с канализацией. Но ничего, два часа в таких условиях вынести не так уж сложно.

Гюрза первым опустился на пол – ловко, несмотря на свое состояние. Он скрестил под собой ноги и закрыл глаза, он явно собирался медитировать. Бруция плюхнулась на пол шумно и показательно неуклюже, потом сложила руки на груди. Возможно, она сейчас старалась придумать способ выразить свой гнев еще как-нибудь, но пока не могла.

Сатурио ее детские игры не раздражали, и все же что-то не давало ему покоя, не позволяло устроить перерыв. Что-то в этом месте не так, неправильно… А что – не ясно. Помещение не лучшее, но не аварийное. Базовый сканер, встроенный в его личный компьютер, никаких угроз не показывает. Система жизнеобеспечения работает сносно… Что же лишнее, что цепляет внимание?

Ну конечно. Запах. Основным тут был запах сырости и давным-давно нечищенных фильтров, водных и воздушных. Откуда-то издалека разило химией, но это тоже норма на станции. Эти запахи оказались достаточно сильны, чтобы отвлечь кочевника от другого, легкого, и все же не настолько, чтобы его упустить.

Сатурио замер на месте и закрыл глаза. Он выдохнул, полностью освобождая легкие, мысленно досчитал до трех, отпуская любые запахи из уже замеченных. После этого он глубоко вдохнул, сосредотачиваясь на воздухе, который проникал в его нос.

Да уж… Не показалось. А жаль.

Бруция наконец заметила, чем он занят, прекратила клоунаду и тоже начала принюхиваться. Она делала это негромко, и все же Гюрза заметил, посмотрел на нее, потом на Сатурио.

– Чем пахнет? – спросил он.

– Смертью, – отозвался кочевник. – Но необычно. Не кровью и не тлением, но вместе с тем кровью и тлением. У этого запаха нет направления, я знаю, что он приходит откуда-то, но не могу уловить его ни в одном потоке воздуха.

– Это да, – растерялась Бруция. – Он тут и одновременно не тут! Что за фигня?

– Нож дай, – сказал Гюрза. Он не попросил и не приказал, только он и умел вот так выбирать интонацию.

О том, что ножей у Сатурио хватает, он знал: тот, кто выбирает такое оружие, обычно не отказывается от него. А еще – не делится с кем попало, особенно с врагом, но тут кочевник решил не возражать. Зверь внутри него уже бесился из-за того, что с ним будто играли. Если это можно исправить, поделившись с маньяком ножом, то и ладно.

Получив оружие, Гюрза не стал подниматься, он просто сменил позу: теперь он опирался на одно колено, так ему было удобней подцепить лезвием и поднять металлическую решетку на полу. После этого он опустил в открывшуюся яму нож, коснулся там чего-то и вернул клинок хозяину.

Запах усилился, но теперь его источник был очевиден: мутная черно-бурая паста на лезвии.

– Ты на кой нож в говне угваздал? – разозлилась Бруция.

Гюрза ее проигнорировал, вместо него ответил Сатурио:

– Это не оно. Выглядит так, но пахнет мертвечиной.

– Я такое видел на бытовых космических станциях, – пояснил Гюрза. – Обычно оно появляется в стоках под отделами обработки мяса возле ферм и крупных столовых. Там, где разделывают туши. Это смесь крови, мелких элементов плоти и осколков костей. Попав в канализацию, оно частично растворяется реагентами, частично утрамбовывается в однородную массу вроде этой. Это кровь и труп одновременно, отсюда и запах.

Получать от него объяснения было непривычно, но Сатурио подозревал: это один из признаков того, что Гюрза себя плохо чувствует и пока не способен вести свои любимые игры разума. При этом даже в ослабленном состоянии он смог разобраться, что к чему, и это впечатляло.

– Но здесь же нет никакой скотобойни! – смутилась Бруция.

– Значит, есть.

– Где она может быть? – уточнил Сатурио.

– Откуда он знает? – не унималась сестра. – Слушай, он же придумывает, чтобы манипулировать нами!

Сатурио позволил ей болтать, продолжая наблюдать за Гюрзой. Тот с ответом не спешил, он достал личный компьютер и что-то просматривал на экране. Они все видели, что это помещение давно не использовалось. При этом для того, чтобы такая паста, как на лезвии, не засохла окончательно и продолжала испускать запах, она должна была образоваться не так давно. А на периферии как раз никто не живет, никто не бывает… В таких условиях может произойти всякое.

Эта зона все равно оставалась слишком большой, чтобы обыскивать ее всю наугад, но такое и не потребовалось. Сатурио прекрасно знал, что по схеме корабля можно вычислить, откуда и куда протекает вода, несущая кровавый груз – даже с учетом возможных повреждений, основные перегородки не сдвигаются. Гюрза сейчас просчитывал, где могли устроить «скотобойню», и скоро ответ появился.

– Нужно выйти к соседнему проходу. Предпоследнему перед внешней границей, там несколько залов одинакового размера. К ним не так сложно добраться из жилой зоны и даже со второго уровня, если есть большое желание.

– И они достаточно далеко, чтобы не было слышно крики, – заметил Сатурио.

– Ну да, – безразлично пожал плечами Гюрза. – Если бы мне нужно было кого-то пытать, я бы сделал это именно здесь.

– Мы не знаем, имели ли место пытки. Возможно, эти помещения использовали для медицинских процедур или сдерживания больных астрофобией.

– Зачем гадать, если можно проверить?

Вряд ли Гюрза уже пришел в себя, но двигался он чуть уверенней. На слабость указывало лишь то, что он не пытался скрыться и действовать самостоятельно, он позволял кочевникам себя видеть, чтобы они смогли помочь при необходимости.

Но первыми все равно шли они – и скоро они получили подтверждение того, что маньяк не ошибся. Когда они добрались до нужного тоннеля, запах заметно усилился, хотя свежей крови Сатурио по-прежнему не чувствовал.

Он подошел к первой же комнате, но на пороге замер, не касаясь ручки. Не потому, что не сомневался: внутри не пусто и находка им вряд ли понравится. Пока его интересовало не это, а дверь как таковая.

– На нее установили замок, – кочевник направил луч света на обожженный металл. – Причем сложный, такой открывается только по паролю или отпечатку пальца. Сейчас он отключен.

– Потому что энергии он требует многовато, – напомнил Гюрза. – А необходимость использовать его отпала, как только кто-то прекратил вырываться изнутри.

Оттягивать неприятный момент не было смысла, Сатурио открыл дверь, направляя внутрь луч света. За металлической преградой скрывалось небольшое помещение – насколько успел разобраться кочевник, такие в Лабиринте служили спальнями на одного. Тут ведь и была спальня! К своему удивлению, Сатурио обнаружил внутри узкую кровать, небольшой столик, полки, даже мутное зеркало…

Но все это казалось безобидным лишь на первый взгляд, когда узкий и яркий луч фонаря придавал этому месту новизну. Постепенно глаза адаптировались к новым условиям, разум стал выделять в общей картине детали, и вот тогда Сатурио обнаружил труп.

Мертвое тело лежало на кровати, оно затерялось в коконе грязных простыней. Кочевник только сейчас сообразил, что изначально постельное белье было белым, на это указывали его края. А бурым оно казалось из-за крови, засохшей на нем. Причем засохшей давно: тело успело по большей части разложиться, остался скелет, обтянутый фрагментами мышц и кожи. По идее, внутренние органы тоже должны были сохраниться, хотя бы отчасти, и они действительно были – но куда меньше, чем положено. Некоторые просто исчезли без следа. О том, что произошло это именно здесь, косвенно свидетельствовал и тот факт, что труп был прикован к кровати за руки и ноги.

Считалось, что кочевники лишены большинства эмоций, что перед лицом смерти они превращаются в животных, которые либо убивают, либо пожирают. Но эти сплетни распускали в основном те, кому очень хотелось выслать кочевников на отдаленные станции, а лучше всего – сжечь. Реальность была куда сложнее: Сатурио почувствовал себя так, будто его обдала волна холода из раскопанной могилы, хотя настоящих могил в земле он никогда не видел. Да и Бруция, тоже рассмотревшая, что лежит на кровати, присмирела, спряталась за спиной брата.

А Гюрза остался Гюрзой. Он без сомнений подошел к кровати, направил луч фонаря на полуоголенный череп, аккуратно сдвинул в сторону грязную простыню, рассматривая что-то.

– Женщина, – объявил он. – Совсем молодая, до тридцати. Умерла здесь, перед смертью ее пытали – вероятнее всего, вивисекцией. Причем, судя по уровню боли, убийца действовал грамотно с медицинской точки зрения: он сделал все так, чтобы она не отключилась до самого конца.

– Откуда ты знаешь, какой уровень боли она испытывала? – прошептала Бруция, не отрывавшая взгляда от покойницы.

– Она сломала оба запястья, пытаясь вырваться. Полагаю, у нее была для этого серьезная причина.

– Для чего это проделали? – спросил Сатурио. – Донорские органы?

– Вряд ли. Если только как бонус. Когда человек находится в таком стрессе, удалить органы так, чтобы они были пригодны для дальнейшего использования, практически нереально. Больше похоже на процесс ради процесса.

– Что она могла сделать, чтобы заслужить такое? – еще больше сжалась Бруция.

– Слишком рано определять причину, – покачал головой Гюрза. – Нужно больше сведений.

– Считаешь, они тут есть?

– Да. Во-первых, для того, чтобы образовался такой кровавый ил в соседнем коридоре, одного трупа недостаточно. Во-вторых, тут на всех дверях установлены замки.

Этого даже Сатурио заметить не успел. Проверять, что таится за дверями, он не хотел, а не проверить не мог. Они не ожидали ничего подобного, но теперь им придется реагировать.

Соседнюю комнату тоже обустроили, однако не как жилое помещение. Здесь оформили нечто вроде частного гимнастического зала – с тренажером для растяжки в центре помещения. И его действительно использовали, только не по назначению. Сначала Сатурио решил, что и вовсе смотрит на фрагменты разных тел, потом сообразил: нет, одного. Просто несчастную – на этом трупе сохранилось больше тканей, уцелели даже длинные волосы, – растянули так сильно, что кости разделились по суставам, развалиться им не давали лишь засохшие остатки мышц, да и то не везде.

Следующее помещение было заполнено кухонным оборудованием. Тело там тоже сохранилось… Бруция только взглянула на него и сразу вылетела оттуда быстрее лазерного заряда. Сатурио слышал, как сестру выворачивает наизнанку в коридоре, и он ее не осуждал, ему и самому непросто было подавить рвотные позывы.

В каждом зале, который они осматривали, были подготовлены декорации. Вроде как недорогие, но бесценные по меркам станции, где ресурсы ограничены. А кто-то не только добыл их, но и бросил здесь. Возможно, боялся попасться на этих уликах… или ему нравилось приходить сюда, наслаждаясь властью смерти и снова переживая то, что наверняка доставило ему удовольствие.

Сатурио всю жизнь работал полицейским, и даже сейчас, в месте, напомнившем ему хрестоматийную преисподнюю, он заставил себя оставаться профессионалом. Мертвецам не помогут слезы – им поможет справедливость, а для справедливости нужны факты, выводящие на убийцу.

Все погибшие – молодые женщины, старшей было около тридцати, младшая и вовсе вчерашний ребенок. Были ли они красивы – определить уже нереально, но комплекция одна. Все умерли по-разному, однако перед смертью проходили через пытки, предполагающие предельно близкий контакт между жертвой и убийцей и обилие крови. Гюрза не касался тел, но сказал, что изнасилования не было, и Сатурио предпочел ему поверить, ничего не перепроверяя.

Важно и то, что умерли эти женщины не в одно время. Кто-то убивал их, бросал здесь, обустраивал новую «игровую комнату» – и притаскивал туда новую жертву. Очередная женщина в слезах умоляла о пощаде, не зная, что за стеной покоится ее предшественница, которой такие мольбы уже не помогли…

Всего тел оказалось восемь, самое новое появилось здесь около года назад. Сатурио почувствовал, как зверь внутри него поднимает голову. Старший из Барреттов контролировал себя куда лучше, чем его братья и сестры, но даже для него был предел.

– Я спрошу об этом только один раз, – тихо произнес он. – И тебе лучше ответить честно, потому что иначе я тебя убью так, что ты этим девушкам позавидуешь. Ты действительно привел нас сюда случайно?

– Грозно, – оценил Гюрза. За то время, что они осматривали комнаты, ему стало заметно лучше. Сатурио понимал, что попросту прошло время, о котором маньяк говорил изначально, но никак не мог избавиться от ощущения, что он восстанавливается за счет энергии смерти, зависшей в воздухе. – Я действительно не знал про этот… склад. Я выбрал ближайший к нам укромный угол. И прекрати пялиться на меня как на вампира. Что бы ты ни придумал, мы все одиночки и не тянемся друг к другу через космос, профсоюза у нас тоже нет.

– Мы? – нахмурилась Бруция. – Какие еще «мы»?

– А разве до сих пор непонятно? – усмехнулся Гюрза. – Ко всему бардаку, что творится на этой станции, вы можете приписать еще и серийного убийцу.

* * *

Трой Галлахар знал, что времени осталось мало. Он взял с собой немногих – но он взял лучших, а с ними расправились, как с детьми. Именно эту скорость он учитывал при оценке их нового врага. Сражаться с незнакомцами или даже встречаться с ними Трой не собирался. Сейчас у него осталась одна задача: как можно скорее добраться до командования и передать сведения об угрозе.

Велик был соблазн просто двигаться через Лабиринт, но Трой не мог себе такого позволить. Если незнакомцы начнут преследовать его, догонят быстро, а сопротивляться он толком не сможет. Поэтому ему нужно было поступать неожиданно, обмануть их, и он двинулся в сторону от основных тоннелей. Пусть ищут там, пусть тратят время на убийство толпы! Он пока успеет скрыться.

К тому же Трой признавал, что и население Лабиринта ему не друг. Многие там не узнают его в лицо, некоторые узнают и испугаются, попытаются выслужиться. Однако могут обнаружиться и те, кто захочет воспользоваться одиночеством начальника силового блока. Трой не был беспомощен – но и всесилен он не был.

Поэтому решение оставалось лишь одно: воспользоваться обходным тоннелем, одним из тех, которые скрывались от постоянного населения Лабиринта и предназначались как раз для администраторов. Путь получится чуть дольше, да и пройдет не слишком приятно: чтобы никто не наткнулся на эти тоннели, их делали предельно тесными и отключали от общей системы освещения, однако с этим Трой мог справиться.

Отдалившись от четвертого уровня, он сразу же попытался связаться с женой, но ничего не получилось. Сигнал не проходил через слои металла в Лабиринте, однако это как раз было нормально, тут все спроектировали для того, чтобы глушить такое. Правда, центром внимания служила астрофобия, но и побочные явления вроде потери дальней связи были неизбежны.

Опять же, это ожидаемо. Главное, что он сумел спастись, погони вроде как нет, он остался в тоннеле один. Несколько часов – и он снова присоединится к хозяевам жизни. Пока же он двигался вперед в темноте, рассеянной лишь походным фонарем.

Для тесного тоннеля того незначительного источника света, который был у Троя с собой, хватало отлично. Никаких комнат и технических залов здесь не было, только узкий коридор, по которому едва мог пройти взрослый мужчина – иногда двигаясь как обычно, а иногда и боком, чтобы не застрять между металлическими пластинами. Трой не был тут раньше, но по схемам знал, что впереди будут участки, где придется ползти на четвереньках. Тоже терпимо…

По крайней мере, он думал, что будет терпимо. Уже на втором часу его путешествия начались неприятные открытия.

Аварийные тоннели существовали много лет, с тех пор как был завершен Лабиринт. При этом такими путями не пользовались – кому из начальства захочется изображать из себя станционную крысу? Тоннели просто существовали… и разрушались. Трой убедился в этом, когда на одном из самых тесных участков обнаружил провал в полу.

Похоже, когда станцию трясло от столкновений с астероидами, две пластины провалились и улетели на глубину. Теперь прямо перед Троем зияла дыра, дна которой он не видел, только темноту, а за ней могло скрываться что угодно – острый металл, убийственная высота, какая-нибудь ядовитая дрянь, просочившаяся из системы очистки… Он и не хотел выяснять, ему нужно было понять, что делать дальше.

Логичней всего было бы двинуться обратно, поискать другой путь, даже рискнуть и выйти в основные тоннели. Но и это оказалось не так просто: прежде, чем попасть к пролому, Трой долгое время полз по коридору, здесь не хватило бы пространства, чтобы подняться или развернуться. Разве что используя эту бездонную яму, однако опускаться в нее, пусть даже частично, ему никак не хотелось. А ползти точно так же, но ногами вперед – сомнительная затея. Да и потом, это самый сложный участок, если преодолеть его, можно считать, что все испытания пройдены!

Поэтому Трой решил рискнуть. Он видел, что потолок здесь оформлен решетчатыми плитами, возле которых еще и закреплены какие-то трубы. Он осторожно коснулся их и обнаружил, что они такой же температуры, как окружающее пространство – не раскаленные, не болезненно ледяные. За такие вполне можно держаться… проползая над бездной.

Сколько движений ему понадобится, чтобы преодолеть пролом? Сколько времени пройдет? Вроде как безумие, дурацкая идея – и все равно не такая уж плохая. Трой был не из тех начальников, которые способны лишь торчать в офисе, он регулярно тренировался, он был подготовлен не хуже, чем его бойцы. Он справится, должен справиться…

Когда он принимал решение, от страха он просто отстранялся. Трой закрепил фонарь на поясе, перевернулся на спину, позволил себе несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы выровнять пульс, а потом зацепился за потолок. Он заставил себя думать только о том, что делает, а не о том, что с ним может произойти. Трой полностью концентрировался на каждом своем движении, и это спасало. Руку на решетку. Найти опору для правой ноги. Убедиться, что получится удержаться. Продвинуться еще немного вперед. Сложные задачи решаются простыми действиями.

Он справлялся, он верил, что у него все получится, если вести себя правильно, он не допустит ошибок. Однако иногда для поражения и не нужны ошибки – достаточно неудачи. Трой убедился в этом, когда труба, за которую он держался, начала прогибаться, поддаваясь его весу.

Он не запаниковал – но и не удержал спасительную плавность движений. Он задергался, поспешно изучая свое окружение в поисках опоры, он позволил себе оглянуться – и увидеть пугающую черноту за спиной. Дыхание сбилось, сердце мгновенно разогналось. Инстинкты победили, они требовали как можно скорее оказаться там, где будет безопасно, осталось ведь совсем чуть-чуть!

Трой рванулся туда, где металлический пол еще сохранился. Он двигался уже не грамотно, а как получится, лишь бы быстрее, быстрее!.. Он все-таки добрался – но и заплатил за это.

От одного из резких движений фонарь сорвался, полетел куда-то в пустоту, мелькнул за спиной последней вспышкой. Звука падения Трой не слышал, и это лишь подтверждало, насколько глубока раскинувшаяся под ним бездна. Но свет погас, света больше не было… совсем.

Это была страшная темнота. Ослепляющая. Она напугала бы где угодно, но здесь, в пустоте тоннеля, похожего на звериную нору, она приносила с собой клаустрофобию. Трою вдруг показалось, что ему нечем дышать, вместе со светом ушел воздух, скоро не будет ничего, совсем ничего. Инстинкты требовали рваться в разные стороны, искать путь – обратный или к спасению. Начальнику силового блока понадобилась вся сила воли, чтобы усмирить подсознание, заставить себя остаться на месте.

Глупо умереть тут, как последняя истеричка, когда он преодолел сложнейшее испытание! С таким трудом перебраться через бездну – только чтобы рухнуть в нее почти добровольно? Гениально! Ну, нет света и нет, не худшие обстоятельства. Трой, как и его подчиненные, прошел несколько «слепых тренировок», где его учили, что делать при внезапной потере зрения. Здесь, по сути, то же самое.

Поэтому он заставил себя ползти вперед. Медленней, чем полз раньше, руками ощупывая то, что его ожидало. Вряд ли будет второй провал, но – вдруг? Лучше уж не спешить, до участка, где тоннель снова станет высоким, осталось метров десять от силы.

Потеряв зрение, он заставил себя полностью сосредоточиться на звуках, хотя все звуки исходили от него. Гулкий звон, который порождали в плитах его движения. Сбитое дыхание. Сердце, громыхающее так, что слышали, пожалуй, по всей станции. Скрежет когтей по металлу.

Когда его мозг распознал новый звук, Трой замер, как зверь, внезапно оказавшийся перед сияющим взглядом хищника. Показалось или?.. Нет, не показалось. Трой замер, он не шевелился, даже дыхание задержал, только грохот сердца сдержать не мог. Но к этому грохоту все равно примешивался посторонний звук – негромкий, как будто вкрадчивый. Чем-то острым проводят по металлу, получается скрежет, пробирающий до костей…

Звук не одиночный. Когти? Да, наверно, это наверняка станционные крысы, хотя звучит не совсем как их шаги… А что еще? Это они, наверняка они.

Насколько было известно Трою, засилья крыс на «Прометее» удалось избежать. Даже высшие, обычно безразличные к проблемам Лабиринта, понимали, какой грандиозной бедой это способно обернуться, и регулярно проводили чистки. Но, пожалуй, логично, что как раз на периферии могли образоваться гнездовища этих тварей.

И все же… Почему звук отличается? Почему он дополняется чем-то странным, будто слизь переливается из сосуда в сосуд? Почему кажется, что эти существа, чем бы они ни были, уже рядом, ползают по металлическим плитам, возле которых замер Трой, сверху и снизу? Сверху они еще оказаться могли, но снизу наверняка такая же пустота, как была в проломе…

Крысы так не могут. Трой даже догадывался, кто может, просто признавать это не хотел.

Он собрал остатки сил и рванулся вперед. Он больше не прислушивался, он знал, что это бесполезно. Он осознавал, что продвигается очень быстро, но из-за темноты ему казалось, что он застрял. Увяз в черной смоле, движения нет, будущего нет… Все уже закончилось, а он, несчастный дурак, просто не в состоянии это осознать.

Трой Галлахар половину жизни провел на космической станции «Слепой Прометей». Он привык к ней, он даже звал ее домом. Чтобы не поддаваться нарастающему безумию вечного страха, он заставил себя поверить, что это, по сути, та же колония. Немного необычная, да, потому что тут вечная ночь и все вынуждены скрываться. Но все равно понятная, такая же безопасная, как другие колонии.

А сегодня на него вдруг обрушилось открытие, которое, на самом-то деле, никогда не переставало быть единственно возможной истиной: он в космосе. Вокруг него миллионы, миллиарды световых лет враждебной пустоты. То, что он и остальные протянули в Секторе Фобос так долго, – не более чем каприз Вселенной. Потому что для нее эти жалкие годы совсем не «долго», она мыслит эпохами. Она понаблюдала за людьми, позволила им вообразить, что все еще будет хорошо.

Ну а потом Вселенная наигралась с ними и пришла взять свое. То, что преследует Троя, – новая реальность, которая рано или поздно поглотит их всех. Но даже зная об этом, он еще на что-то надеялся. Оказывается, даже в Секторе Фобос надежда держится дольше всего, побеждая разум…

Трой спасся. По крайней мере, он верил, что спасся. Темнота стерла время и расстояние, однако он почувствовал миг, когда тоннель наконец расширился, возвращая ему свободу движения. Правда, переход сопровождался горкой, по которой Трой беспомощно скользнул вниз – увидеть ее он не мог, нащупать не успел, на схеме она не отображалась. Но есть ли смысл грустить о небольшой неприятности на финишной черте?

Он знал, что убежит. Да, ударится об пол, но не сильно, тут все под контролем, а потом поднимется, доберется до людей, все будет хорошо…

Он не ударился об пол. Хорошей новостью это не стало. Нет, Троя поджидала не очередная распахнутая пасть пролома. Металлический пол в этой части тоннеля по-прежнему существовал, просто его нельзя было коснуться. Трой упал на что-то мягкое, скользкое, пульсирующее… живое.

И в этой бескрайней пустоте, еще не потеряв возможность движения, до того, как пришла боль, он вдруг четко, с острой тоской понял: он уже не выберется… Сектор Фобос решил его забрать.

* * *

Происходило нечто странное. Официальную жалобу Виктор подать не мог, потому что правила и законы соблюдались: прозвучал сигнал тревоги, вскоре появились проверочные бригады военных, призванные определить, не поддался ни кто-нибудь астрофобии. Вроде как обычное дело, они всегда этим занимались – штат полиции был слишком малочисленным, чтобы справиться с таким.

Но в этот раз хватало и необычного. Например, то, что тревога звучала везде и сразу. Коллеги убеждали Виктора, что это не так, ему просто показалось. Но он специально опросил жителей разных районов Лабиринта – и все они слышали звук! Виктор и не помнил, когда такое случалось последний раз… Случалось ли вообще?

Второй странностью стало количество бригад. Казалось, что сюда пригнали если не всех военных, то большую их часть. В узких переходах Лабиринта они были слишком очевидны, они пугали, создавая столпотворение. Они и сами нервничали, это еще больше нервировало местных жителей.

Ну а главное, руководил проверкой лично Скайлар Ллойд. Сын и первый помощник адмирала Чарльза Ллойда собственной персоной. Истинный небожитель. Скайлар тут раньше появлялся, но очень редко и никогда не скрывал, что это место внушает ему лишь презрение. Он старался сделать свои визиты в Лабиринт предельно короткими, а тут вдруг вынужден был задержаться – минимум на несколько часов, проверки меньше не длились. Такая масштабная и вовсе на целые дни затянуться могла!

Виктор как раз работал в полицейском управлении, когда туда ввалился Ллойд. Общаться с ним следователю не хотелось: с таким вежливость соблюдать противно, а хамить ему опасно. Виктор предпочитал помалкивать и делать вид, что он вообще не заметил «прирожденного управленца». Обычно это срабатывало, но на сей раз Скайлар не дал ему такой возможности, он сам направился к его столу.

– Ты ведешь дело об убийстве тех троих? – спросил он с таким видом, будто каждое слово, обращенное к жителю Лабиринта, причиняет ему нестерпимую боль.

– Каких еще троих? – от неожиданности Виктор растерялся, но быстро сообразил, что к чему. – Той семьи?

– Да-да, семьи, три трупа, которые нам недавно подкинули… Ты?

– Я.

– Я видел твои отчеты. Ты упомянул все? Были другие сведения?

Желание просто ударить его нарастало. Скайлар ведь был… ну, никем, если уж говорить совсем откровенно. Он, в отличие от других представителей силового блока, вообще за собой не следил. От природы он был тощим, но уже обзавелся заметным животом. Сохранить физическую силу в условиях «Слепого Прометея» было трудно, труднее, чем на любой из планет, так что Ллойд-младший решил и не начинать. В итоге мышц у него толком не было, и он, почему-то обожавший обтягивающую одежду, казался скелетом, на который забавы ради навесили водянистый мешок круглого пуза.

Обладая лучшими ресурсами, здоровье он все равно не сохранил. Несмотря на юный возраст, Скайлар уже лишился большей части волос, бледную кожу покрывали воспаленные волдыри, ногти стали желтыми, изо рта несло, как из канализационного слива. Но при этом вел он себя как хозяин и на окружающих смотрел, как на мусор. При том, что именно они обеспечили ему и другим высшим комфортную жизнь! Кто-то относился к такому спокойно, кто-то приучил себя не обращать внимания, чтобы не расстраиваться, Виктору же с каждым разом было все сложнее сдерживать злость.

– Я упомянул все, что увидел там, и все свои теории, – холодно ответил он.

– Ладно, молодец, – снисходительно кивнул Скайлар. – Про тебя говорят, что ты адекватный, так что поверю. Другие такие убийства были?

– Такие – это какие?

– М-да, поторопился я с адекватность… Выгрызенные изнутри!

– А их выгрызли изнутри? – насторожился Виктор. – Отчет о вскрытии к нам так и не пришел.

Скайлар сообразил, что сболтнул лишнего, и тут же заявил:

– Ладно, забудь. Отчет не пришел, потому что и не должен. Это дело берет себе военная полиция.

– Но почему? Это же наши люди, из Лабиринта!

– Не твоего ума дело! Тебе сказали не лезть в это, займись чем-нибудь другим. Тем более что в ближайшие два-три дня у тебя и других бездельников работы и так хватит.

Виктор представил, как бьет этого слизняка башкой об угол стола, как лысеющая черепушка, облепленная похожими на сопли полупрозрачными прядями, раскалывается и на свободу вылетает вся та труха, которую сейчас ошибочно принимают за мозг… Стало чуть легче, и полицейский даже изобразил подобие улыбки:

– Что же это будет за работа?

– Мы объявляем частичный карантин и комендантский час, – объявил Скайлар. – Днем вы сможете выполнять свою работу, но в семь все должны расходиться по пунктам регистрации, чтобы мы могли проводить регулярную проверку.

– Волна астрофобии была так сильна на этот раз?

– Рекордная, всю станцию накрыла! Так что будем справляться с последствиями.

Скайлар врал, не особо утруждаясь. Слова, которые он произносил, были пугающими, грозящими гибелью всей станции. При этом его голос звучал ровно, тон получился скорее скучающий, да и поза была расслабленной. Скайлар должен был понимать, что тут его не защитит даже богатое происхождение, а страха все равно не чувствовал… Видно, сам он уже прошел проверку и убедился, что болезни у него нет. Но разве он не понимает, что, если кто-то взбесится, убить могут даже высших?

А главное, при чем тут мертвая семья?

Вскоре Скайлар ушел, и Виктор тут же попробовал открыть досье погибших. Конечно же, у него ничего не получилось. Военные не только не передали полиции информацию о вскрытии, они заблокировали все файлы, что уже были собраны.

Думают, что победили, настояли на своем? Напрасно. Виктор всегда отличался великолепной памятью, ему не нужны были фотографии, чтобы воспроизвести все детали с места преступления. Ему могли запретить вести дело официально – и все равно он уже знал, что без ответов не останется. Пускай Скайлар изображает тут принцессу космоса сколько угодно, плевать на него! Свой дом Виктор был готов защитить любыми способами… каким бы этот дом ни стал.

* * *

Переход от контроля к хаосу был слишком быстрым, меньше секунды, кажется, прошло, к такому подготовиться нельзя. Только что Рино управлял кораблем, а вот все закружилось, завертелось, сменилось рывками и падением – или полетом, но уже по воле космоса, а не пилота. Мерный и привычный гул двигателей обернулся чудовищным грохотом, от которого закладывало уши, чуть позже – воем сирены, предупреждавшем о разгерметизации. Незримая сила схватила Рино, попыталась швырнуть вниз, изо всех сил ударить о панель управления – так, чтобы приборы залило кровью…

Не получилось, ремни удержали, но это стало единственным послаблением, которое он получил. Рино будто оказался в центре ревущего водоворота, перед глазами все мелькало, дышать становилось все сложнее, человеческий организм не справлялся с такой абсолютной, всесторонней атакой, поддавался ей головокружением, тошнотой, болью в мышцах. Рядом кричала Кети, хотя он и не услышал бы ее, если бы она не осталась так близко. Рино не обратил на нее внимания, не попытался утешить. Он уже понял, что произошло.

Овуор не справился. Рискнул – и не справился, так бывает при любой опасной операции. Похоже, тот тип, внутри которого спрятали бомбу, был не невинной жертвой, а безумным фанатиком, который подорвал сам себя. Он-то не выжил, но для остальных это ничего не меняет. Судя по тому, что челнок не уничтожен полностью, Овуор все-таки сумел отвести ублюдка в лазарет, взрыв произошел там. Но разве от этого легче?

Если бы у Рино спросили такое на каком-нибудь теоретическом обсуждении, он бы уверенно сказал: не легче, конечно, одинаково. Может, даже хуже – вместо быстрой и безболезненной смерти они получили мучительную. Это большой корабль еще можно вытянуть, если его взорвали, а челноку конец при любом раскладе!

Но сейчас шло не теоретическое обсуждение, Рино находился внутри того самого обреченного челнока, и принимать смерть просто потому, что она вроде как неизбежна, не хотелось. Он боялся – конечно, он боялся! Любой психически здоровый человек боится смерти, это вполне нормально. Однако некоторые под влиянием страха каменеют, поддаются апатии, сдаются. Рино же боялся и делал. Тело будто пробудилось, оно действовало до того, как разум успевал хоть что-то проанализировать. Только такая скорость и могла спасти их сейчас.

Выровнять челнок пилот пока не мог, да он и не пытался. Вместо этого Рино сосредоточился на возвращении суденышку хоть какой-то герметичности. Он уже убедился, что аварийная система сработала одновременно с сиреной: люди получили шлемы и маски. Теперь же Рино активировал еще и перегородку между лазаретом и салоном, она предназначалась для несколько иных условий, но должна удержать. Чуть подумав, он все-таки запустил защитные поля, укрывшие пассажиров энергетическими коконами.

Такие поля были разработаны для кораблей, проводивших эвакуацию с места боевых действий. Плюсом стало то, что они берегли людей и стабилизировали обстановку внутри челнока. Минусом – что они жрали чертовски много энергии. Но зачем им беречь энергию, если шансов уцелеть почти нет? Если уж и погибнуть, то использовав все ресурсы – вдруг один из них поможет?

Действия Рино улучшили ситуацию, компьютер постепенно возвращал контроль. Однако пилот прекрасно знал: просто выровняться и лететь дальше они не смогут. Им сейчас даже опасно направляться к станции: пока они крутятся вот так, как взбесившаяся торпеда, нормально они не состыкуются, они могут серьезно повредить «Виа Феррату»!

Им нужна была точка опоры, чтобы система перезагрузилась, а Рино смог устранить хотя бы самые серьезные повреждения. И вариантов в Секторе Фобос нашлось не так много, но они были.

Зона, которую командир «Слепого Прометея» выбрал для последней остановки станции, была безопасной по местным меркам – и все равно не безобидной. Астероиды кружили здесь постоянно, просто в большинстве случаев их движение можно было предугадать. Мелкие осколки смогли добраться до станции – хотя Рино упорно не верил рассказам Лейса о том, что они сделали это намеренно. А вот крупные астероиды, размером превосходящие челнок, двигались по предсказуемой траектории.

Одним из таких гигантов и решил воспользоваться Рино. Он знал, что шансы разбиться об это камень велики – пятьдесят на пятьдесят… Нет, наверняка больше, что-нибудь в районе тридцать на семьдесят, и не в пользу челнока. Пилот заставил себя не думать об этом, он снова отдал всю власть телу, которое управляло десятками кораблей, будто пропустило их через мышечную память и теперь двигалось само по себе. Рино казалось, что панель вот-вот вспыхнет и сожжет его, что неожиданно сильные рывки штурвала лишат его рук, и все равно он делал то, что должен. Он смотрел вперед, хотя инстинкты требовали закрыть глаза. Он думал лишь об одном: то, что он видит перед собой сейчас, может как убить его, так и спасти.

Он как будто подбрасывал монетку, и он поставил все на одну из сторон, Сектор Фобос – на другую…

Маленькая монетка решила его судьбу. Челнок содрогнулся так, будто взрыв начал поглощать и его, но это было лишь иллюзией. Он выдержал, уцелел, не загорелся. Компьютер исходил неоновыми предупреждениями, однако работал. Даже двигатели не заглохли!

Рядом с ним, в кресле второго пилота, рыдала Кети, но Рино не обращал на нее внимания. Он видел, что она жива и вроде как серьезно не пострадала, а помощи от нее он и не ждал. Пилот активировал общий купол защиты – на время это установит искусственную атмосферу даже в сильно поврежденном челноке. Сейчас Рино предстояло увидеть, хватит ли им этого времени.

Запустив перезагрузку системы, он направился в пассажирский салон. Все тело болело, там, где в него впились ремни безопасности, уже наверняка формировались кровоподтеки, но Рино заставил себя не обращать на это внимания: ничего еще не закончилось.

Салон выглядел жутко: обгоревший, залитый запекшейся кровью… полный обгоревших, изорванных взрывом на части тел. Это было страшно, и кто-то другой решил бы, что все пропало, но Рино был военным, он заставил себя оценивать ситуацию здраво, для скорби еще нужно выжить!

Можно сказать, что они легко отделались. Да, при всех смертях, ужасе, травмах, это было легко. Они потеряли лишь четверых пассажиров – тех, что сидели ближе всего к лазарету. Остальные уцелели и даже, кажется, обошлись без серьезных травм. Однако настоящим чудом стало не это, а то, что Рино увидел на полу Овуора Окомо.

Он ожидал, что вице-адмирал погиб… Да он был уверен в этом! Овуор должен был находиться рядом с психом, когда все произошло. Судя по состоянию, в котором оказался лидер их группы, так и было. Овуор сильно обгорел, на груди и животе просматривались чудовищные раны, лицо превратилось в кровавую маску – но он был жив вопреки всему.

Случайностью это не стало: вице-адмирал успел воспользоваться аварийным магнитом, закрепившим его на полу, да и хвостовая часть челнока пострадала меньше, чем можно было ожидать. Все вместе это рассказало опытному пилоту историю произошедшего тут.

Не только Рино сумел отреагировать мгновенно, Овуор сделал даже больше… Больше, чем Рино, и больше, чем казалось возможным. Скорее всего, псих успел сказать что-нибудь, эти фанатики любят ляпнуть пафосный бред перед смертью. Овуор понял, насколько все плохо, и сразу же после того, как слова прозвучали, оттолкнул самоубийцу подальше, нажал кнопку срочного пожаротушения и подался назад. Все вместе это не могло спасти корабль, но могло уменьшить ущерб. А Овуору помогло еще и то, что он надел на миссию военную форму, укрепленную, защищающую своего владельца от перегрузок.

Что ж, у Кети будет шанс сделать себя полезной! Рино позвал ее, убедился, что она в состоянии воспринимать человеческую речь, и продолжил осмотр.

То, что командир выжил, окрылило его, внушило надежду, что они все-таки выиграли в этой безумной игре. Если Овуор проделал такое, челнок можно починить прямо на астероиде, никто не умрет!

Однако очень скоро выяснилось, что Сектор Фобос сыграл с ними в ничью. Они выжили, челнок пострадал не так уж сильно, но… Был и подвох.

Астероид, который Рино выбрал наугад, потому что других рядом не было, оказался не обычным. Он относился к тем проклятым каменюкам, о которых рассказывал Лейс… Рино про себя назвал их проклятыми, хотя вслух о таком не болтал, за это и внеочередную проверку на психические отклонения заработать можно.

Но как не верить в проклятья, если им выпало такое? Первые кристаллы, пока еще хрупкие, такие безобидные, уже двинулись в сторону искореженного челнока, и останавливаться они определенно не собирались.

Люди поверили, что астероид их спас – а он их попросту поймал.

* * *

Шукрия понятия не имела, что произошло, да и не хотела разбираться. На нее волной налетел абсолютный, животный ужас. Живот скрутило, горло будто сжала невидимая рука. Шукрия только и успела, что скатиться с кровати, упасть на четвереньки, а потом ее все-таки вырвало – в моменты сильнейшего стресса такое с ней случалось.

Легче не стало, страх нарастал, боль в искалеченной руке становилась сильнее, она распространялась от кисти к предплечью и дальше – пульсацией, жаром, воспалением. Справиться с этим Шукрия не могла, она схватила полотенце, самое чистое, что было в ее убогом жилище, кое-как замотала руку и поспешила к двери. Каким-то чудом она вчера не лишилась всех заработанных денег, и сейчас только это могло ей помочь.

Она хотела попасть в больницу. Настоящую больницу, во втором уровне! И плевать, что там дорого, пусть забирают все, только вылечат ей руку! Она не знала, хватит ли ее скромных средств на оплату, и узнать ей было не суждено: тоннели, ведущие к следующему уровню, были перекрыты военными.

– Что происходит? – настороженно спросила Шукрия, приближаясь к патрулю.

– Проверка на астрофобию, – лениво отозвался солдат. Потом, разглядев собеседницу получше, напрягся, подобрался, да и понятно, почему: даже на фоне местных жителей она выглядела отвратительно. – А с тобой что случилось?

– Несчастный случай на задании, – вымученно улыбнулась она. – Пальцы оторвало…

– Вот черт! Вали-ка ты отсюда со своими обрубками, а то помрешь – а мне отчитываться!

Она не собиралась говорить ему правду. Военные и так никому не доверяют, а в период потенциального заражения астрофобией – тем более. Эти люди ей точно не помогут, и Шукрии следовало убедить их, что все под контролем. Они не жалели ее, но и подозрительной не считали, это лучшее, на что она могла рассчитывать.

Прорываться в больницу по другим тоннелям не имело смысла, Шукрия не сомневалась, что там будет то же самое. План пришлось поменять: теперь она могла довольствоваться лишь местными знахарями. По пути к ним она заставила себя думать исключительно о том, что скоро получит помощь. Она пока не готова была размышлять, как ей теперь выживать – с изуродованной правой рукой!

Обычно у знахарей было не протолкнуться: в Лабиринте постоянно кто-нибудь болел или травмировался. Но в период проверки все старательно изображали из себя здоровых, и знахари просто выжидали, пока появится новая возможность подзаработать. Никто из них не был настоящим медиком, те получили работу в больнице. Знахарями же становились в лучшем случае санитары, помогавшие когда-то в лазарете, а в худшем – бывшие заключенные, которые в тюрьме наловчились кое-как зашивать раны и разбираться в простейших лекарствах.

Шукрии не повезло – в который раз: ей достался бывший зэк. Тут и присматриваться не приходилось, такого жуткого типа, почти полностью скрывшегося в коконе из трехмерных татуировок и металлических подкожных имплантов, даже в самый захудалый лазарет бы не пустили.

Но был во всей этой ситуации и плюс: заключенный повидал всякого, увидев обрубки вместо пальцев, он даже не моргнул.

– Крысы погрызли, – бросил он, делая Шукрии укол обезболивающего. – Случается.

– Крысы? – пораженно повторила она.

– Они, падлы… Видно же, вот тут срез! Скорее всего, мелкая какая-то дрянь подкралась, а ты руку с кровати свесила. Хорошо хоть, вовремя проснулась! А то б и до запястья добрались.

– Но как же… этого не может быть…

– Ну, глянь, если не веришь! – Мужчина насмешливо потряс ее руку за запястье, и Шукрия вскрикнула от боли. – Чем обработала хоть?

– Ничем, – всхлипнула она.

– Что трындишь? Я ж вижу, что уже облила какой-то дрянью… Антисептиком, что ли? Зря, кожу пожгла еще… Ладно, плевать, твое дело.

– Если это крысы… если они… это сделали… Как же я буду дальше жить?

– Другой рукой научишься делать всякое, – ухмыльнулся знахарь, и тут кто угодно бы по его маслянисто блестящему взгляду догадался, на что он намекал. – А может, и покоцанной рукой. Некоторым такое даже нравится!

Болтать бывший зэк мог что угодно, работал он при этом на удивление умело. Очень скоро боль отступила, к руке вернулась подвижность. Знахарь чуть подрезал кожу, смазал мерзотного вида мазью, перемотал бинтами. Плату взял меньшую, чем в настоящей больнице, но тоже немало, жалеть Шукрию он даже не собирался.

Она пока не думала об этом, ей следовало понять, что делать дальше. Какие крысы могли такое сотворить, с чего вдруг? Шукрия, уставшая, будто онемевшая внутри, вернулась в свою комнату и начала осматривать пол и стены. Ей нужно было понять, что за крысы вдруг появились в жилой зоне!

Раньше, так давно, что это теперь казалось неправдой, ей доводилось работать на станции, которую заняли крысы. Вывели эту пакость довольно быстро, но Шукрия запомнила, что они прогрызают себе тоннели для перемещения и частенько оставляют после себя помет. В ее спальне не было ни того, ни другого! Возле кровати она нашла только странную прозрачную слизь, уже почти засохшую, но… это ведь не могли оставить крысы!

От размышлений о покалечивших ее грызунах Шукрию отвлек звук шагов в коридоре. Местные так не ходят: слишком громко, слишком ритмично… Военные, не иначе!

Они проводят проверку на астрофобию, все правильно, она же знала… Но почему здесь? Насколько помнила Шукрия, этот этаж у них обычно в середине графика. Зачем они явились сюда сейчас, неужели из-за нее? Может, увидели ее руку, решили, что она покалечила себя сама, пришли специально… Шукрия понимала, что бояться ей нечего, она не больна, и все равно паника накрывала ее с головой. Нужно было поступить правильно, пройти проверку и забыть об этом, а она не могла, она просто задыхалась от страха. Следовало срочно что-то делать, сбежать она не успела бы – ее бы заметили даже в вечно темном коридоре. Ей оставалось лишь одно: спрятаться.

Когда-то давно, когда ей только досталась эта комната, Шукрия пожертвовала частью и без того ограниченного пространства, чтобы обустроить нишу-тайник. Там она хранила оставшиеся алмазы, те, которые не нашли у нее при унизительном обыске люди Элизы, там же планировала прятать дорогие вещи, которые на них купит.

Но время шло, а она так и не решилась использовать алмазы. Она сама не бралась сказать, почему. Не то чтобы ей ничего не было нужно – скорее, наоборот! Просто Шукрии казалось: если она покажет хоть один алмаз, остальные заберут. А ей так нравилось просто смотреть на них, знать, что они у нее есть, этого было достаточно.

Так что тайник пустовал, и теперь он Шукрии пригодился. Она забралась туда, спрятала оставшиеся пять алмазов на груди, сжалась, затаилась… Она успела как раз вовремя: спустя пару секунд раздался решительный стук в дверь. Шукрия не ответила, она даже дышать боялась. Она не помнила, какие показания оставила на замке: заперт изнутри или нейтрален? Она приучилась выставлять нейтральный экран, не позволяющий узнать, дома она или нет. Обычно это спасало ее маленькое убежище от грабежей, а теперь вот должно было спасти ее.

Военные не спешили ей верить, дверь они все равно открыли. Взламывать не стали, это было и не нужно, им выдали мастер-ключ. Но проводить обыск они не собирались, так, лениво огляделись, убедились, что тут нет ни Шукрии, ни чего-либо ценного, и ушли.

Ей повезло… Пока что повезло. Прижимая к себе последние алмазы, ради которых она когда-то без сомнений пожертвовала Сабиром, Шукрия разрыдалась. Она понятия не имела, что делать дальше.

* * *

Мира понимала, что это страшное место, к такому она как раз готовилась. Но она хотела отыскать в жизни на «Слепом Прометее» еще и что-нибудь хорошее. Что именно – она не знала, она просто настроилась принимать все проблемы станции, застрявшей в Секторе Фобос, как данность и наблюдать за всем остальным.

Ее ожидания оказались не напрасными. Станция была совсем уж тоскливой на периферии, там, где все боялись селиться. Но чем ближе Мира и Лейс подходили к шуму человеческих голосов, чем любопытнее становились условия на «Слепом Прометее».

Жилые уровни здесь располагались пусть и за границей периферии, но не в центре. Центр считался общей территорией, там располагалась зона услуг и развлечений. Мира видела небольшие комнатки, оборудованные под парикмахерские, массажные салоны, даже кабинеты косметологии – закрываться тут было не принято, все оставалось на виду. Вместо косметики использовали пигменты, скорее всего, растительного происхождения.

Чуть дальше находилась зона кафе и баров. Они требовали специального оборудования, начиная с вытяжек, поэтому обустраивать их рядом оказалось выгодней. В отличие от узников четвертого уровня, жители Лабиринта пытались экспериментировать с блюдами даже при ограниченных ресурсах, они не довольствовались одними лишь готовыми пайками.

Проходя по освещенной мелкими разноцветными лампочками улице, Мира видела, как в кипящем масле обжаривали рисовые шарики, которые потом поливали одним из дюжины соусов. Крупные грибы, похожие на шампиньоны, обваливали в специях, так и запекали. Откуда-то пахло мясом – запах привел к лотку с прожаренными до хрустящей корочки полосками. Судя по размеру, мясо вполне могло оказаться крысиным, но все лучше, чем «маленький секрет» четвертого уровня. Немногочисленные дети с восторгом наблюдали, как варится, а потом заливается в формы полупрозрачная искристая карамель. Они все родились уже на станции и не знали многообразия сладостей Земли, для них и эти простенькие конфетки оставались настоящим сокровищем.

Интересно, это те дети, которых продали?.. Нет, вряд ли. Жители Лабиринта не выглядели как те, кто захочет, да и сможет, позволить себе такой товар.

Чуть поодаль располагались магазины. Здесь можно было обзавестись теми самыми пигментами, которыми красили волосы и лица, сумками, одеждой и обувью. Парень лет двадцати торговал сложными металлическими украшениями. В конце ряда сидела пожилая женщина, неторопливо превращавшая разноцветные лоскуты ткани в забавных мишек, пухлых зайцев, очаровательных белочек – всех тех животных, которых местные жители уже не увидят никогда. Покупали у нее не только родители с детьми, Мира видела, как к той лавке подбежала стайка подростков, а после подошла и бесконечно уставшая, измотанная женщина, которой плюшевый мишка был не нужен – но при этом жизненно необходим.

Недостаток света и пространства местные жители старались компенсировать дополнительной подсветкой, грамотной игрой цвета, увеличением вентиляционных решеток. Чуть дальше начались украшения поинтересней: искусственные цветы, имитирующие клумбы, рисунки на стенах, часто – фосфоресцирующей краской, сложные, завораживающие, напоминающие порталы в другие миры. Что угодно, лишь бы удрать отсюда…

В одном из коридоров звучала музыка. Там комнатки и вовсе переделали под небольшие сцены – и танцевали, пели, устраивали театральные постановки. Древнее искусство Земли каким-то непостижимым образом прижилось там, где, казалось, укоренятся только боль и страх. Однако люди, которых Мира наблюдала перед собой, не выглядели ни напуганными, ни страдающими, смеялись они вполне искренне.

Она хотела остаться в этой части станции подольше, но Лейс потянул ее куда-то в сторону. Он открывшимся перед ними зрелищем определенно не восхищался, ее спутник всю дорогу оставался мрачнее тучи… интересно, он хоть помнит, как выглядят тучи? Мира не бралась сказать, сколько ему лет и какую часть своей жизни он провел в Секторе Фобос.

Может, ей и следовало бояться его – с учетом того, что он последний Мертвый на станции и может убить ее одним прикосновением. Но страха Мира почему-то не чувствовала, как не чувствовала и беспокойства за Гюрзу, оставшегося приходить в себя на периферии. Она не раздумывала о причинах, тут она предпочла довериться инстинктам. Гюрза выживет – потому что он всегда выживает. Ну а Лейс… Возможно, ему и доводилось совершать не лучшие поступки, и все равно он хороший человек.

Или нет. Тогда за ошибку суждения Мире придется заплатить жизнью, но и о таком она предпочитала не думать.

Лейс увел их обоих подальше от музыки и ярких огней. Здесь цветные лампочки тоже использовались – но в основном красные и белые. Комнаты общественного пользования были лишены дверей, однако занавешены плотной тканью для хоть какой-то иллюзии приватности. Уже по этому, да еще по звукам и по запахам, из-за которых Мире захотелось надеть кислородную маску, несложно было догадаться, что происходит внутри.

– Серьезно? – тихо поинтересовалась она. – Тебе такого было на четвертом уровне мало?

Лейс сдвинул в сторону ткань, позволяя разглядеть в полумраке нагромождение обнаженных человеческих тел. Неожиданное вторжение постороннего ни у кого не вызвало возмущения: люди находились в трансе, пневмошприцы и склянки с какой-то липкой дрянью намекали на его причину.

Лейс поднял одну из банок, рассмотрел поближе, а потом отбросил в сторону с такой злостью, что даже укрепленное стекло разлетелось на осколки.

– Поверить не могу, – процедил он сквозь сжатые зубы.

– Во что? Что тут живут не только праведники?

– Даже не в это. То, что здесь валяется… Это наше. В смысле, из четвертого уровня – одна из поделок Белого Эли.

Мира не сразу поняла, о ком он говорит, а потом вспомнила другого Мертвого, стараниями Лейса превращенного в бесформенный комок плоти.

– Ну, тогда с поставками у них в ближайшее время будут проблемы, – усмехнулась она.

– Вряд ли – у Эли там наверняка полно учеников!

– Знаешь, что? Давай не будем тут торчать!

Обитатели комнатки их увидеть и запомнить не сумели бы, но в любой момент мог появиться тот, кто снабжал Лабиринт «средствами расслабления». Да и в соседних помещениях, судя по артистичным стонам, кто-то развлекался, а кто-то и работал.

Поэтому Мира перехватила своего спутника за руку и повела обратно к общим тоннелям. Там как раз проходил патруль – не первый и вряд ли последний. Мира знала: если они не будут шарахаться и прятаться, военные даже не посмотрят в их сторону. Тут никто ни на кого не обращает внимания.

Она оттащила Лейса к какому-то бару, но столик занимать не стала, просто нашла неприметный угол в стороне от неоновой вывески. К ним со скрипом подъехал кое-как починенный дрон-зазывала, однако, убедившись, что их не интересуют ни «согласные партнеры», ни выпивка, покатился дальше.

– Ты чего бесишься? – удивилась Мира.

– Это третий уровень… Они должны были стать лучше, чем мы, тем, к чему мы стремились!

– Ничего они вам не должны. Вы сами придумали, что тут какой-то космический рай. Могли бы догадаться, что люди не так уж сильно отличаются друг от друга.

– Но это же… У нас не было выбора, мы были заражены, потом атакованы – ими!

Мира бросила выразительный взгляд на семью, которая приспособила робота-курьера на роль коляски для годовалого малыша.

– Вот прям ими?

– Ты знаешь, о чем я! Они должны были стремиться к лучшему, а они превратили свою часть станции в такую же помойку, как у нас!

– Ты намеренно утрируешь или со зрением проблемы? Общество не строится на основании одних лишь фантазий и благих намерений. Они сделали лучшее, что могли с такими ресурсами.

– Что – лучшее? Очередной бордель? Наркоманский притон?

– Да там жалкая часть местного населения! – возмутилась Мира. – Сам же видишь, что шлюшечная у них занимает гораздо меньше места, чем другие зоны развлечения. И те, кого мы там видели, не выглядят совсем уж опустившимися – в отличие от вашей фауны. Ну да, в свободное время они не только в церковь ходят и о душе думают. Но они живут в Секторе Фобос, если такой отдых помогает им не слететь кукухой в другое время, что здесь плохого? Они никому не причиняют вреда!

Лейс заметно присмирел, он не был совсем уж непробиваемо упрямым. Однако сдаваться так просто он не собирался:

– Мне казалось, что перед лицом такой угрозы люди должны были сплотиться, стать лучше…

– Извини, конечно, но ты сам стал сильно лучше в таких условиях? Ты изменился, когда станция застряла, или когда тебе суперспособностей привалило? Люди здесь живут в замкнутом пространстве, с постоянным страхом неизвестности, с непониманием, что будет дальше. Базовый курс психологии помнишь? Или высшее образование не успело тебя коснуться?

– Есть у меня высшее образование! – огрызнулся Лейс.

– Тогда должен знать, что люди в таких условиях не превращаются в пухлощеких ангелов. Они либо адаптируются, создавая новую норму, либо поддаются низменным инстинктам, потому что те дарят сильные эмоции, способные заглушить страх. Это идеальная почва для психов, сексуальных извращенцев… Уже то, что за долгие годы в таких условиях на станции не появилось ни одного маньяка, можно считать заслугой рода человеческого!

– То есть, их заслуга в том, что они не докатились до полного скотства?

– Вот их заслуга! – Мира указала на ближайший неоновый рисунок, благодаря которому целая стена казалась покрытой разноцветными розами. – У них есть культура. У них есть мода. У них люди что-то там передают певцам и актерам – не знаю, деньги у них в ходу, карточки или еще что. Когда человечество отвлекается от удовлетворения базовых потребностей и начинает искать красоты и удовольствия, того, что коснется души, это уже важный показатель. И между прочим, те, кто подкинул вам ядерные бомбы, этих людей тоже не очень жалуют.

Словно в доказательство ее слов, в дальней части общего коридора появился военный патруль. Этот как раз отличался от предыдущих: не пара-тройка скучающих дежурных, а большая группа из человек десяти, не меньше.

Местные тоже поняли, что сейчас будет нечто особенное – и вряд ли приятное. Люди, которые тут работали, оставались на своих местах, им некуда было деться. Но остальные, гуляющие, отдыхающие, поспешили разойтись. Те, что оказались ближе к патрулю, сделать этого не успели, военные останавливали их, и они начинали срочно разыскивать что-то в карманах и сумках.

– Проверка документов, – догадалась Мира.

– Бежим?

– Они тоже бегать умеют, если что! Нет, суетливо отступаем, как местные: как будто документы у нас есть, нам просто не хочется связываться с проверкой.

Мира уже видела, что жители Лабиринта не пытались спрятаться от проверяющих, они просто расходились по домам. Возможно, тут это считалось правильным и вызывало меньше вопросов.

Но у чужаков-то дома не было! Им просто следовало скрыться с глаз, пока не поздно. И они даже попытались: перешли в «музыкальный» коридор, оттуда свернули к жилой зоне. Только вот проверка оказалась масштабней, чем они предполагали, среди тоннелей, ведущих к личным апартаментам, военных тоже хватало. Мира и Лейс чуть покружили, выискивая путь к укрытию, но очень скоро стало ясно – незаметно уйти не получится. Нужно либо бежать, либо прятаться прямо здесь.

Бежать, если задуматься, некуда. Военные наверняка знают Лабиринт намного лучше чужаков, а даже если от них удастся скрыться, Мира и Лейс рисковали окончательно потерять направление. Сейчас Мира знала, куда идти, чтобы встретиться с остальными. Но что будет, если ее загонят в другую часть станции? Тесные коридоры создавали иллюзию, будто Лабиринт не так уж велик, и Мире пришлось напомнить себе, что «Слепой Прометей» почти не отличается от «Виа Ферраты».

Им нужно было укрыться где-нибудь здесь, незаметно, так, чтобы не вызвать подозрений. Поэтому Мира свернула к ближайшей двери уверенно, будто жила здесь уже много лет.

– Что ты делаешь? – удивился Лейс, хотя и остался рядом с ней.

– Обеспечиваю нам укрытие.

– Это не рискованно?

– Не больше, чем все остальные варианты…

Замки на жилых комнатах были одинаковыми: не слишком сложными, зато показывающими, находится кто-то внутри или нет, если хозяевам такого хотелось. Нынешний был выведен на нейтральную позицию. Мира, прикрытая Лейсом от любых случайных прохожих, подключила к двери личный компьютер. Замок вскрыть оказалось просто, как она и ожидала, это сейчас было важнее всего. Она как раз успела обеспечить им доступ внутрь и выставить настройки так, будто в комнате никого нет, когда в коридоре послышались легко узнаваемые шаги военного патруля.

За дверью поджидала темнота, густая из-за спертого воздуха, пропитанная несвежим, непонятным запахом. Разбираться с этим у Миры не было времени, ее устраивало уже то, что дома никого нет. Сначала она втолкнула в комнату своего спутника, потом вошла сама и заблокировала дверь.

Они оба замерли у порога, ослепшие от темноты, но и не нуждающиеся в зрении, не сейчас так точно. Они прижались к металлу, прислушиваясь. Если бы станция осталась прежней, звукоизоляции в жилых помещениях хватило бы, чтобы скрыть от них любые шумы в коридоре. Но Лабиринт обустроили абы как, о комфорте жильцов никто не заботился, и уловить шаги было можно.

Мира слышала, как патруль добрался до их укрытия, как остановился у двери. Раздался стук – уверенный, громкий, хотя и не слишком настойчивый. Не похоже, что их заметили, просто действуют по инструкции… Они не ответили, через пару секунд стук повторился. Зазвучали голоса, но тихие: военные общались друг с другом, а не пытались докричаться до тех, кто скрывается внутри.

Если бы они сейчас воспользовались контрольным доступом и вошли, ничем хорошим это не кончилось бы. Возможно, Мире и ее спутнику даже удалось бы победить – благодаря способностям Лейса. Вот только обрекать на смерть людей, которые всего лишь выполняли свою работу, Мире отчаянно не хотелось.

К счастью для них и для себя, военные не поставили незваных гостей перед сложным выбором. Они не отличались маниакальным рвением выполнить приказ как можно лучше, чтобы порадовать начальство. Получилось кого-нибудь проверить? Хорошо. Не получилось? Комнату отметят, к жильцу вернутся позже. Люди действительно предсказуемы.

Теперь оставалось лишь дождаться, пока патруль отдалится, и вернуться к своим – время поджимало. Они узнали не так уж мало, их маленькую миссию можно было даже считать успешной, ну а выводы пускай делает Сатурио, раз его назначили главным!

Так что Мира была спокойна и довольна, пока не услышала звук. Нельзя сказать, что он появился внезапно, вполне возможно, он был в этой комнате с самого начала. Но уловить его сразу не получилось: они с Лейсом волновались, их отвлекало собственное сбитое дыхание, учащенное сердцебиение, гул шагов, на котором они сосредоточились. Теперь же они привыкли к своему окружению, успокоились, да и дежурная группа отдалилась настолько, что в коридоре наступила тишина. Вот тогда звук и вступил в свои права.

Он был странным, звук этот. Негромким, но тихим лишь по сути, а не потому, что кто-то заметил чужаков и пытался укрыться от них. Не ритмичный, непонятный… Вода? Какая-то слизь? Что-то мягкое, булькающее, чавкающее… Звук, не считывающийся разумом как опасность, но при этом пробирающий до мурашек.

– Скажи, что мне мерещится и тут на самом деле тихо, – еле слышно произнесла Мира.

– Не надейся, – отозвался ее спутник.

– Догадки есть?

– Никаких…

У нее был с собой фонарь – как и у любого, кто отправлялся на такую вылазку. Мира даже могла бы активировать центральное освещение, но допускала, что это способно изменить настройки замка, показать военным, что внутри кто-то есть. Так что с фонарем лучше, безопасней… И страшнее.

Был соблазн проявить малодушие, просто выйти отсюда, не оборачиваясь, не узнавая правду. Но это ведь неверно – их сюда направили не для того, чтобы выяснить, как местные плюшевых мишек шьют! Мира прекрасно понимала: истинная опасность Лабиринта сейчас у них за спиной. Если бы это был человек, он бы уже обратился к ним… или напал. Но то, что издавало звук, не реагировало на них. Хотелось поверить, что это какой-нибудь прибор, и все же звук не указывал на машину.

Мира все-таки заставила себя включить фонарь. Долго изучать комнату не пришлось: она была настолько маленькой, что вся просматривалась сразу. И взгляд сам собой устремился к чудовищному открытию, которого Мира ожидала, а полностью предугадать все равно не смогла.

Хозяин комнаты был здесь – и он был мертв. Мужчина, массивный, крепкий, замер в кресле, запрокинув голову назад, и разглядеть его лицо Мира не могла, видела только неопрятную седую бороду. Но ей не так важно было лицо покойника, она все равно не рискнула бы отвести взгляд от его шеи… Точнее, того места, где шея была. Сейчас-то от нее почти ничего не осталось: в горле пульсировала белесая плоть существа, напоминающего личинку, покрытую треугольными наростами. Оно не просто замерло на трупе, оно вгрызалось в него, обеспечивало себе путь вниз, в грудную клетку, именно так оно издавало тот самый тошнотворный звук.

Оно было занято, пока оставалось в темноте, а вот на свет неожиданно отреагировало. Мире казалось, что такая тварь, неуклюжая, явно лишенная костей, будет медлительной, а если и сумеет двигаться быстро, то только ползком, как земные насекомые. Но существо оказалось менее предсказуемым: оно мгновенно оттолкнулось от своей жертвы и рванулось на источник света… на Миру.

Оно было маленьким, длиной чуть больше ладони Миры, однако при этом на удивление сильным. Заподозрить в нем такую силу оказалось нереально: смотрелось оно водянистым комком, мягким и уязвимым. Но на самом деле под белесой шкурой скрывалось тугое переплетение мышц, наросты на шкуре были плотными и заостренными, как когти, зеленоватый блеск выдавал глаза, разбросанные по всему телу, а главное, существо определенно относилось к хищникам: оно было наделено круглой пастью, полной клыков разного размера, похожей на пасть миноги.

Оно не просто видело свет, оно неплохо соображало. Тварь полетела не на фонарик и даже не на руку Миры, она метила молодой женщине в горло. Похоже, этот хищник уже обжился рядом с людьми, знал, где у них уязвимые места, и умело пользовался этим.

Мира не представляла, с чем сражается, да и не хотела знать. Ей сейчас было не до размышлений или удивления: обратный отсчет уже начался. Кто-то другой на ее месте и вовсе не сумел бы перехватить уродца… мужчина, которому принадлежала комната, не сумел, пример искать не нужно!

Мира же смогла, она уронила фонарик, но все-таки сжала извивающееся тело существа. Ощущение при этом было такое, будто в нее швырнули камнем, Мира не удержалась на ногах, она вместе с хищником повалилась на металлический пол.

Она не спаслась… Думала, что получится, что раз уж она перехватила тварь, то сейчас убьет, просто раздавит и все, сил ей было не занимать! Но оказалось, что какая-то непонятная, необъяснимая личная эволюция подготовила этого уродца к такому противостоянию. Его тело под давлением сжималось, только вот ему это не вредило, и шкура, и мышцы, и внутренние органы существа были пластичны и просто смещались. Мира попыталась его разорвать, но и с этим не сложилось: его шкуру покрывало нечто вроде слизи, из-за нее пальцы соскальзывали, удержать рвущегося вперед хищника становилось все сложнее. Мира могла лишь снова и снова перехватывать его, отталкивать, но он подбирался все ближе, выигрывал расстояние сантиметр за сантиметром. Он не знал усталости, а у его противницы, вроде как превосходящей его во всем, оставалось все меньше шансов на спасение.

Она не представляла, что делать, она уставала. Мира с ужасом поняла: еще чуть-чуть, и он доберется до незащищенной кожи, сделает с ней то же, что с тем мужчиной… Она умрет здесь, на грязном полу, так глупо, так бездарно! Паника нарастала, мешала дышать, и отстраниться от нее помог лишь близкий голос Лейса:

– Ты должна его отпустить.

– Что? Оно убьет меня!

Мире хотелось сказать своему спутнику очень многое, в основном по поводу его умственных способностей. Но она и без того задыхалась от усталости, слова стали роскошью, и прозвучало лишь это. Лейс не сдавался:

– Оно не успеет, у тебя шея защищена хорошо, там плотная кожа воротника.

– Лицо… сорвет…

– Не сразу, сразу оно бросится на шею. Оно не видит разницу между защищенной плотью и незащищенной, дальше дело за мной. Мира, давай!

Не хотелось Мире ничего «давать» – потому что Лейс не мог предсказать поведение хищника, он лишь предполагал. Но и выбора у нее не осталось: на перчатках скопилось слишком много слизи, еще чуть-чуть – и она попросту не сумеет удерживать уродца.

Мира разжала пальцы и тут же подняла руки, обеими ладонями закрывая лицо. Это оказалось лишним: существо и правда рванулось к шее, оно действовало по выработанному инстинкту. Мира почувствовала, как кривые клыки больно сдавили горло через воротник. Порвать не смогли – не сразу, но существо наверняка сделало бы это!

Если бы ему дали достаточно времени, а времени как раз не осталось. Лейс уже был рядом, он невозмутимо, будто ничего особенного не происходило, сжал существо рукой, лишенной перчатки, и поднял с Миры.

Уродец сопротивлялся, извивался, но недолго. Пара секунд – и его движения стали скорее спазматичными, чем осознанными, а из белесой шкуры вырвались первые кристаллы. Но все это – беззвучно: похоже, ничего похожего на голосовые связки у хищника не было. От этого должно было стать легче, а становилось только страшнее.

Мире показалось, что ничего не получится, даже власть Мертвого эту тварюгу не проймет, существо стряхнет кристаллы и оторвет Лейсу руку… Но страхи не оправдались, никакой мистики в происходящем не было. Болезнь, невольным носителем которой стал Лейс, убила хищника точно так же, как убивала любую форму жизни.

Лейс презрительно отбросил комок кристаллов, обмазанных слизью, в сторону, снова надел перчатку и лишь после этого протянул Мире руку, помогая подняться.

– Ты как? – спросил он.

Мира благодарно кивнула ему:

– Терпимо, но… Нужно срочно возвращаться, предупредить остальных о том, что здесь водится… Я только надеюсь, что мы не опоздали!

* * *

Проверка была необычной. Виктор старался убедить себя, что ему просто чудится, он на все реагирует слишком остро – ему отец не раз такое говорил. Но закрывать глаза на правду и дальше он не мог: военные действовали не по инструкции.

Причем не все, и это делало ситуацию еще сложнее. Те, кто относился к военным, но постоянно жил и работал только в Лабиринте, и сами выглядели растерянными. А вот другие, из гарнизона, расположенного на втором уровне, вели себя намного решительней. Они не просто проверяли документы и проводили быстрое обследование с помощью медицинского дрона, они стремились как можно чаще заглядывать на личную территорию жителей станции. Если им не открывали, они не уходили… А если местные дежурные осмеливались уйти, не открыв дверь мастер-ключом, им еще и доставалось от непосредственного руководства, Виктор не раз такое наблюдал.

Чем больше времени проходило, тем больше он убеждался: дело далеко не в астрофобии. Или, по крайней мере, не только в ней. Солдаты искали в жилой зоне что-то… или кого-то. Но кого? И почему нельзя сказать об этом открыто?

Пока Виктора немного успокаивало то, что у их поисков нет результатов. Насколько было известно полицейскому, никого не арестовывали и даже не вносили в список подозреваемых на астрофобию. Но военные не уходили… Так тоже раньше не случалось. Прошло уже достаточно времени после сигнала тревоги, если бы кто-то заразился, симптомы бы уже появились! Однако все обошлось – так не раз бывало. Почему же дежурные ведут себя так, будто они обязаны что-то найти рано или поздно?

Остальные полицейские отстранились от этого, проблемы никому не нужны. Когда Виктор попробовал обсудить ситуацию с отцом, тот тоже велел ему не высовываться.

– Эти люди дают нам работу, – жестко напомнил Роман. – И обладают абсолютной властью на станции.

– Ну, не абсолютной…

– По закону – да. Но попробуй рассказать Скайлару Ллойду, что не все его приказы будут исполнены!

– Да к дьяволу Скайлара Ллойда! – разозлился Виктор. – У нас что тут теперь, космическая монархия?

– Витя, не шуми, я тебя прошу… Все будет хорошо, вот увидишь.

Но ничего он не увидел – потому что хорошо не было. Виктор теперь намеренно наблюдал за военными патрулями, он не упустил момент, когда у них появился странный груз. Одна из групп, которым полагалось проводить проверку, сопровождала медицинскую капсулу. Уже это было подозрительно: такие обычно использовались, чтобы доставить в больницу высших, сохраняя им здоровье, а заодно и достоинство: у капсулы были настройки, делающие ее непрозрачной. Если же заболевал кто-то из жителей Лабиринта, его либо несли на обыкновенных носилках, либо заставляли тащиться ко второму уровню своим ходом, либо подкидывали знахарям.

Держаться в стороне и дальше Виктор не собирался, он вышел вперед, перекрывая дорогу группе, и продемонстрировал информационную карту.

– Детектив Малютин, полиция Лабиринта, – сообщил он. Военные его прекрасно знали, но он намеренно соблюдал протокол, чтобы они потом не придрались к мелочам. – Что у вас тут?

– Зараженная, – отозвался офицер, единственный на всю группу. – Велено доставить в больницу.

– Зараженная астрофобией?

– Да.

– С каких пор зараженных астрофобией держат в больнице? И уж тем более доставляют туда вот так?

– Не знаю. У меня приказ.

– Кто она такая? – не отступал Виктор. – Я имею право знать!

– Все вопросы к господину Ллойду.

– Мы в Лабиринте, здесь вы должны отвечать передо мной точно так же, как перед господином Ллойдом. Один я знаю об этом?

Он раздражал солдат, Виктор прекрасно это видел. Подчиняться не любит никто, а уж военные, да жителю Лабиринта… Никто не говорил об этом открыто, но все знали: военные из того гарнизона причисляют себя к высшим.

Виктор и не надеялся, что они уступят ему добровольно. Он намеренно разозлил их, заставил потерять бдительность, поверить, что он настроен на скандал и ни на что больше. А когда они сочли, что ситуация под контролем, он резко подался вперед и ударил рукой по сенсорному экрану, регулирующему защиту капсулы. Она не открылась, но стала прозрачной, позволяя Виктору разглядеть живой груз.

Он изначально догадывался, что дело не в астрофобии, просто не знал, в чем тогда. И все равно он оказался не готов к представшему перед ним зрелищу.

В капсуле лежала молодая женщина – и она, несомненно, была мертва. Об этом свидетельствовали показатели на медицинском сканере, хотя даже их можно было считать подстраховкой. Куда демонстративней на смерть указывала глубокая кровавая рана на месте горла женщины – и похожее на червя существо, сонно копошащееся внутри.

Это было то самое… Виктор понятия не имел, что это за создание, откуда оно взялось, почему нападает. Зато он сразу сообразил: именно оно убило ту семью, гибель которой ему запретили расследовать. Не зря ему показалось, что раны были слишком странными, чтобы быть нанесенными человеком!

Но если он не понимал, что происходит, то военные определенно что-то знали. Именно эту тварь они искали в Лабиринте – а вовсе не больных астрофобией. К тому же они успели изучить существо достаточно хорошо, чтобы усыпить его с помощью медицинской капсулы, не убивая. Может, они его и создали, от них оно сбежало? Какое-нибудь живое оружие, предназначенное для усмирения жителей Лабиринта?

Виктор понимал, что торопиться с выводами опасно, и все равно не мог подавить гнев, закипающий внутри.

– Вы ведь понимаете, что я вас не пропущу? – спросил он.

– Ну и как же вы намерены нас остановить? – насмешливо поинтересовался офицер.

– Один? Никак. Но я на своей территории – и я тут не один.

– В Лабиринте так много желающих нарушить приказ?

– Будет, когда они увидят вот это! – Виктор указал на мертвую женщину.

– Да что вы…

– Достаточно, – прозвучал голос со стороны. – Я сам этим займусь.

Виктор, увлеченный разговором, упустил момент, когда в коридоре появился Скайлар Ллойд собственной персоной. Впрочем, страха или смятения полицейский не почувствовал, он, в отличие от отца и других представителей старшего поколения, даже не собирался боготворить Ллойдов.

Скайлар это определенно заметил, он был наглым, а не тупым.

– Поговорим? – предложил он, кивнув на соседний тоннель.

– А они тем временем отнесут ее туда, куда нужно?

– Да. Ну а я тебе объясню, почему все должно быть именно так.

Виктору пришлось подчиниться, пусть и неохотно. Он слишком хорошо понимал: все, кого он позовет на помощь, могут выступить против солдат – но не против одного из руководителей станции. Со Скайларом лучше договориться.

Да и потом, Виктор пока что не был уверен, что правота действительно за ним. Даже сквозь гнев он понимал, что наспех придумал версию появления существа. Возможно, все на самом деле не так, Скайлар и военные спасают станцию, а он им активно мешает.

Они освободили путь в широком коридоре, проследовали в один из предельно малых, технических. Оканчивался он тупиком, но не из-за инженерной ошибки: здесь располагался люк мусоросборника. Место было паршивое, воняло тут слишком сильно даже по меркам Лабиринта, но искать уголок поуютней Виктор не собирался, он обернулся к собеседнику:

– Так что это было?

Он был уверен, что Скайлар ему ответит. Потому что – какие еще варианты? Он не так уж плохо разбирается в людях, должен сообразить, что иначе Виктор молчать не будет, и никакой «высший авторитет» ему не указ. Есть только один способ заставить его держать рот закрытым, оставаясь в неведении, однако на это даже Ллойд не решится…

А Ллойд все-таки решился. Сначала Виктор даже боль не почувствовал, только толчок в грудь, заставивший его сделать шаг назад. Пожалуй, то же самое произошло бы, если бы Скайлар ударил его обеими руками, вот только Скайлар стоял слишком далеко, чтобы сделать это. И держал в руках арбалет. Почему-то… Зачем ему арбалет? И как это связано со стрелой, теперь торчащей из груди Виктора?..

Мозг под влиянием шока будто на паузу стал, мысли пусть и появлялись, но медленно и какие-то отвлеченные… Виктор думал не о том, что стрела его убьет, а о том, что Скайлар сделал правильный выбор: беззвучное нападение, и отследить по оружию, кто это сделал, не получится…

Но если разум подводил, то тело двигалось предельно быстро… тело очень хотело жить. Даже если шансов не было. Виктор и сам не успел сообразить, что делает, он просто сорвался с места, распахнул люк и нырнул вперед, в пустоту, в мусорную шахту, уходившую на непонятно какую глубину.

Уже проваливаясь туда, он понял, что оказал Скайлару услугу: сам избавился от трупа его врага, не дав убийце даже случайно оставить хоть какие-то улики. Но сожалеть об этом было уже поздно.

* * *

Беженцы были мирными и притихшими только первые полчаса. Потом их накрыло осознание того, что у них, вообще-то, гражданские права есть. Причем полтора десятилетия на четвертом уровне их это не волновало, а тут просто зачесалась независимость!

Они раздражали Рино, потому что отвлекали его в и без того паршивой ситуации. Пока он пытался понять, что вообще можно сделать, они отстегнули ремни безопасности, обступили его со всех сторон и теперь галдели над ухом.

– Вы должны были доставить нас на станцию! Вы обещали! Вы говорили, что это безопасно, а мы поверили!

– И что, вы обменяли райские условия на мучительную гибель? – огрызнулся Рино.

– Мы были бы хоть как-то живы!

– Ненадолго!

– Не вам решать!

– Это один из ваших грохнул челнок! – напомнил пилот. – Мы приглашали на борт людей без начинки!

Но слушать его они не желали. Они вдохновились тем, что их больше и они обижены. О том, что именно представитель их станции устроил катастрофу, очень выгодно было забыть. Рино прекрасно знал, что толпа глупа – любая, всегда. Еще чуть-чуть, и они будут полностью убеждены, что взрыв устроил кто-то из экипажа «Виа Ферраты», а их недоделанный террорист с бомбой в пузе тут ни при чем.

Задачу Рино усложняло еще и то, что ему приходилось справляться с этим кудахтаньем в одиночку. Кети полностью сосредоточилась на помощи Овуору, он был ранен намного тяжелее, чем остальные пострадавшие. Да и не смогла бы Кети противостоять давлению толпы, тут и сомневаться не приходится.

Овуор долгое время не приходил в сознание. Рино надеялся, что и не придет до самой станции: слишком уж сильно он пострадал. Но немолодой мужчина оказался на удивление крепким: он не только открыл глаза и не завопил от боли, что пилот считал вполне простительным при таких травмах, он еще и быстро разобрался, что происходит.

– Доложите обстановку, Бернарди! – велел он.

– Вам лучше не говорить сейчас! – пискнула Кети, но на нее никто не обратил внимания.

– Аварийно приземлились на астероид, – отчитался Рино. – Связи со станцией нет, потому что в Секторе Фобос с этим как обычно. Но сигнал бедствия я послал, а они прислали простейшее подтверждение того, что его получили.

– Так значит, нас спасут? – оживились беженцы.

– Попытаются.

Ему казалось, что прозвучало достаточно, больше рядом со злобной толпой говорить не следует. Однако Овуор был настроен на честность:

– За какое время к нам доберутся спасатели и можем ли мы улететь отсюда самостоятельно?

– Если доберутся, – неохотно уточнил Рино. – Не каждый пилот на такую миссию согласится… Я бы согласится, но я и так тут. Даже если они решатся, им придется переоборудовать челнок для спасательной операции, в стандартном виде они не подходят. Думаю, продержаться нам нужно минимум двенадцать часов.

– А сколько выдержит система жизнеобеспечения?

– Ну-у… Часов двенадцать как раз. Может быть.

Рино не стал уточнять, что в случае с системой жизнеобеспечения он назвал верхний порог, но это, кажется, и так все поняли.

– Что с самостоятельным взлетом? – спросил Овуор.

Как он умудряется говорить с остатками лица и при этом не морщиться – пилот и угадать не брался. Может, весь секрет в том, что морщиться уже особо и нечем.

– Пытаюсь понять, возможно ли это, но стадо баранов активно сопротивляется своему спасению!

Вряд ли беженцы прониклись, однако с пути все же ушли. Видимо, и на них произвел впечатление самоконтроль истекающего кровью вице-адмирала.

Покидать челнок Рино не собирался даже в скафандре – никогда еще детская игра «пол – это лава» не становилась такой реальной. Ему не нужно было гадать, убьет ли его астероид, интрига сохранялась лишь в том, насколько быстро это произойдет.

Но ему и не нужно было выходить, чтобы осмотреть повреждения – прозрачное силовое поле это позволяло. Правда, на этом хорошие новости заканчивались… Кристаллы продолжали подниматься по челноку, пусть и медленно. Поврежденная часть исходила искрами, компьютер захлебывался сигналами тревоги. При этом сорванные взрывом детали были менее важны, чем то, что уцелело.

Надо же… Рино ожидал, что будет хуже. Он разглядывал поврежденный корабль, сверялся с компьютером и убеждался, что починить челнок будет именно так просто, как кажется. Это хорошо. И то, что автопилот работает, тоже хорошо: он сумеет задать программу, которая доведет судно до станции без особых проблем.

С учетом всего этого Рино пришлось принять два вывода, пусть и с трудом.

Он действительно сможет починить челнок и спасти всех людей на борту.

Но за это ему придется заплатить жизнью.

* * *

История с приступом получилась неприятной, однако на удивление полезной. Если бы я знал, сколько данных она принесет, я бы согласился на нее добровольно. Терпеть боль и слабость я умею, а информация сейчас даже ценнее, чем обычно.

По-настоящему важных фактов мне досталось два. Первый связан с местным отношением к астрофобии. Его я уже обдумал, осталось только определить, как использовать. Второй – это кочевники… Они могли убить меня, причем дважды. Первая возможность им предоставилась, когда я предложил отделиться от группы. Они могли позволить это, потом вернуться за мной и добить. Я бы, конечно, попытался этому помешать, но все мы видели, насколько я не в форме.

Второй случай был, когда я остался с ними наедине. Что вообще может быть проще? Их двое, я один, да еще и едва держусь на ногах, ну и как приятный бонус – мы оказались в одной из многочисленных задниц этой станции, где мое тело очень легко спрятать. Мире потом сказали бы, что я героически погиб, защищая товарищей. Она бы, естественно, не поверила, но кого это волнует?

Сатурио хотел убить меня, я видел это. Правда, хотел. Он не безропотный тюфяк, который прощает всех подряд и периодически покрывается ромашками. Он прекрасно помнил, что я с ним сделал. Но он предпочел не трогать меня, да еще и сдержал свою полуадекватную лысую сестричку. Не знаю, почему: из-за личного благородства или потому что это было правильное решение для того, кого назначили командиром. В любом случае, теперь я буду учитывать, что ему можно доверять.

Ну а потом мы обнаружили коллекцию трупов, что сразу же напомнило кочевникам, насколько я полезен.

В серийных убийцах я разбираюсь, причем без той неоправданной романтической сентиментальности, которой укутала подобных выродков массовая культура. Я один из них. Я сталкивался с ними. Я избавился от некоторых. Я знаю, о чем говорю.

За то время, что расследовали мое дело, – долгое время, я много успел наворотить, – у меня сменилось с десяток адвокатов. Кто-то не выдерживал сам, когда приходилось просматривать съемку с мест преступлений. Одна дура даже облила меня святой водой, и я, чтобы не лишать эту не самую милую женщину иллюзий насчет добра и зла, переломал ей пальцы. Ну, вроде как я демон и отреагировал на ее благородный подвиг, мир именно такой, как ей кажется. Не благодари, подруга.

Другие адвокаты ввязывались в мою историю осознанно: им хотелось славы того, кто сумеет освободить одного из самых жестоких убийц во Вселенной. Но поскольку меня очень уж ненавидели, злая толпа быстро догоняла и адвокатов, и их ассистентов, и родню, начинала шантажировать, и оказывалось, что при необходимости бороться со злом силы добра тоже могут перерезать тебе горло.

Тем не менее, какую-то защиту я получал, чтобы цирк, именуемый судом, состоялся. Под конец я устал и выступил своим собственным адвокатом, дабы побыстрее все закончить. Но на разбирательствах и предварительных слушаниях состоялся тот еще парад уродов. В большинстве своем их стратегия была предсказуемой: они давили на жалость. К тому моменту полиции удалось собрать немало данных о моем прошлом, вот их и подносили судье адвокаты под соусом из слез.

Вроде как – вы же понимаете, что он не виноват! При таком детстве у него не было другого выбора! Его так мучили, он стольких потерял! И далее по какому-то одному им ведомому учебнику для нытиков. Это частая стратегия при защите серийных убийц: он не виноват, его таким сделали! Только это брехня. А правда заключается в том, что абсолютно все серийные убийцы испытывают удовольствие от убийства.

Я этим не горжусь, просто не вижу смысла скрывать правду. И я не исключение, никогда себя им не считал. Может, у меня и дерьмовое прошлое, но это никак не отменяет того факта, что мне было хорошо, когда я убивал своих жертв. Правда, не всех, так это уже детали.

Но здесь важно понимать, что даже для серийных убийц удовольствие бывает разным. В принципе, их можно разделить на три типа.

Первый – это такие, как я. Те, кто получает удовольствие от смерти конкретных людей. Мы – редкий вид, потому что обычно те, кому дают причины для жестокой мести, долго не живут. Или не обладают должными качествами, чтобы начать охоту. А может, обретают иную основу для будущего, решают простить и отпустить. Тем не менее, периодически встречаются те, для кого важны не крики и кровь как таковые, а определенные имена. В этом случае удовольствие достигает какого-то особенного, высокого уровня. Не столько тела, сколько души – или всего сразу. Может, и кощунственно так говорить о боли и смерти, но это моя правда. Я кожей чувствовал их крики, и я был счастлив. Но когда я убивал Сатурио – или думал, что убиваю, – я не был счастлив. Вот и вся разница.

Есть те, кто получает удовольствие через подобие. Они похожи на нас – им тоже важна личность того, кто становится их жертвой. Подвох лишь в том, что для них это личность воображаемая. Допустим, нелады у такого утырка были с мамашей, она ему в детстве купила на одну конфету меньше, чем он хотел, и пару раз отвесила пинок под зад. Он вырос и начал убивать всех женщин, похожих на нее, называть их ее именем, представлять ее на их месте… Самое смешное, что на прообраз своих жертв такие убийцы могли и не покуситься, этот прообраз потом смеялся над ними на суде. Не смешно было только убитым, которые так и не поняли до самой смерти, за что им выпало такое страдание.

А есть еще третий вид серийных убийц, они получают от лишения жизни чисто физиологическое удовольствие. У этих вообще глобальный сдвиг на всех уровнях. На нормальное возбуждение они не способны, этим убогим нужна кровь, нужны крики и слезы, чтобы тело хоть как-то отреагировало. Они могут выбрать себе какой-то типаж жертв, а могут гробить всех подряд, но суть в том, что для них это наркотик. Как по мне, это и не люди даже. Хотя при вскрытии не отличишь. Знаю, о чем говорю – я парочку таких как раз убил. У них всегда перед смертью возникает прекрасный вопрос «Меня-то за что?..»

Но я отвлекся, надо ближе к делу. На станции ползает как раз убийца третьего типа, в этом я не сомневаюсь. Не знаю, заметили ли кочевники то же, что и я… Сатурио мог, он в полиции работает. Обсуждать с ним я ничего не собирался, мне важно только собственное мнение. Тем более что тут все почти как по учебнику: убийца в большинстве помещений воспроизвел интерьер спальни, а даже если нет, сохранившиеся на трупах тряпки указывают на откровенные наряды. Если вообще что-то сохранилось, большинство жертв мы голыми нашли. Важно и то, что все это были молодые женщины, но разного типажа. Там и длинноволосые блондинки, и рыжие, одна даже налысо бритая была. Общие черты есть, но недостаточно, чтобы предположить, будто он снова и снова представляет перед собой одного человека.

Нет, это его игровая комната – во всей своей кровавой простоте.

– Он это делает уже лет пять, – заметил Сатурио. Он думал о том же, о чем и я, но удивило меня не совпадение мыслей, а то, что он решил обсудить свои догадки. – Но не убирает… Почему? Это дополнительный риск для него.

Я не очень-то люблю обсуждать свои теории, да и вообще лишний раз болтать, поэтому игнорирую большинство обращенных ко мне вопросов. Но с Сатурио можно поговорить по существу.

– Тоже источник наслаждения, – пояснил я. – Судя по состоянию тел, интервал между убийствами близок к году. Само убийство он, скорее всего, растягивает на несколько дней, если не недель.

– Но в остальное время ему тоже нужно удовлетворение?

– Именно. А людей на станции не так уж много, чтобы убивать чаще. Поэтому он возвращается сюда и использует мертвые тела и собственную память.

– Разумно, – кивнул Сатурио. – Но он все равно наглый.

– Потому что богатый. Уже очевидно, что здешняя элита возомнила себя чуть ли не космическими богами.

– Думаешь, он из высших?

– Естественно. Иначе он не смог бы получить так много ресурсов, оставляя все в тайне. Думаю, он даже сумел исключить эту зону из маршрута любых патрулей.

Пока мы разговаривали, Бруция вмешаться не пыталась, она переводила изумленный взгляд с брата на меня и обратно. Наконец она выдала:

– Вы оба страшные! Не хочу больше оставаться с вами на этаже, полном мертвых женщин!

– Необоснованные опасения, – покачал головой я. – Он тебе брат, а я никогда не занимался сексуализированными убийствами.

– Да ну вас! – поежилась кочевница и первой направилась обратно.

Я тоже считал, что нужно возвращаться. Не из-за какого-то суеверного ужаса, просто мы уже осмотрели все, что могли, да и приближалось время встречи с Мирой и Лейсом.

Некоторые думают, что серийные убийцы испытывают друг к другу симпатию – вроде как мы хищники, мы молодцы, санитары идиотов, одно дело делаем! Но это неправда. Друг друга мы не любим точно так же, как всех остальных.

Я чувствовал себя намного лучше, приступ проходил с прогнозируемой скоростью. Это лишь означало, что и при диагностировании причины я не ошибся. Интересная все-таки станция…

К моменту, когда пересеклись две наши маленькие группы, я чувствовал себя совершенно здоровым. Мира и Лейс вернулись живыми, но не сказать, что невредимыми. Нет, с Лейсом-то все нормально. Мира же явилась потрепанной и злой, как тридцать три черта, хотя никаких внешних повреждений я на ней не видел.

Гадать, что же случилось, не пришлось: они сразу рассказали нам обо всем, что видели, от патрулей до гусеницы-переростка, которая решила поселиться в шее Миры. Им казалось, что это разные факторы, просто мешающие нам. Похоже, никто, кроме меня, не видел тут единую историю… Ладно, это и не так важно.

– Пункты контроля системы жизнеобеспечения и связи с центральным компьютером наверняка сместили, когда обустраивали Лабиринт, – сказал я. – Но полностью убрать их не могли, иначе обитатели станции были бы чуть более мертвы, чем сейчас. Вы видели по пути что-нибудь подобное?

Лейс растерялся: видимо, на четвертом уровне ничего такого не было, а те пункты, которые он видел еще до катастрофы, его память благополучно стерла. Мира же сразу поняла, о чем я, она задумалась, вспоминая свой путь сюда.

– В Лабиринте их хватает, – наконец объявила она. – А вот здесь нет, периферию изначально обустраивали как нежилую… Ближайший на самой границе, там люди уже ходят, но не так много, как в общих тоннелях.

Если бы нашелся пункт контроля в периферии, нам бы в любом случае следовало обойти его стороной: такой переключатель наверняка подготовил для себя пока неведомый нам серийный убийца. Но моя нелюбовь к болтовне никуда не делась, так что я и об этом говорить не стал.

Пункт на границе подходил нам отлично. Его активность не привлечет постороннего внимания, центральный компьютер не зафиксирует это как аномалию, хотя я дополнительную защиту все-таки поставлю. Ну а то, что место не самое проходное, даст мне достаточно времени, чтобы осуществить задуманное.

И все бы ничего, но на этот раз мне нужна была помощь. Задача была не из простых даже для меня, она требовала минут тридцать-сорок активной работы, и дело пошло бы быстрее, если бы я не отвлекался. Следовательно, остальным полагалось меня охранять, а кочевникам – еще и не светить своими белыми лысинами, привлекая ненужное внимание.

Я надеялся, что они просто сделают это, уже ведь ясно, что раз сработали предыдущие мои планы, сработает и этот! Увы, так считал только я. Сатурио снова ощутил себя начальником и уперся…

Как же. Я. Ненавижу. Объяснять.

Но придется.

– Двое отважных разведчиков сообщили, что Лабиринт переполнен военными патрулями, – напомнил я. – Каждый патруль таскает с собой медицинского робота, чтобы укрепить веру в стандартную проверку на астрофобию.

– Да, роботов мы тоже видели, – подтвердил Лейс.

– Как можно диагностировать астрофобию до вскрытия? Сканированием на изменения активности головного мозга. Следовательно, все роботы при патрульных группах оснащены неплохими медицинскими сканерами. Эти сканеры подключены к центральному компьютеру.

– Зачем? – удивилась Бруция.

– Потому что кто угодно понимает: ничего сложнее стрельбы солдатам лучше полностью не доверять.

– Эй! Я тебе сейчас без стрельбы голову оторву!

– Этим ты, конечно же, подтвердишь высокий интеллект боевых единиц, – невозмутимо заявил я. – Полагаю, любая активация медицинского сканера дублирует данные на центральный компьютер. Для этого все они к нему подключены. Если у меня все получится, я использую сканеры как единую систему для изучения Лабиринта.

– И что она покажет? – спросил Сатурио.

– Увидите. Постарайтесь сделать так, чтобы меня никто не убил.

Я пока слабо представлял, с чем столкнулись Лейс и Мира, что это может быть за прыгучая гусеница. Но я был почти уверен: нынешняя активность патрулей связана именно с ней, с этим видом, а вовсе не с астрофобией и не с нашим вторжением через тоннели. Про астрофобию мне все ясно по своим причинам, а вот наше вторжение могло вызвать такую ответную реакцию. Нестыковка скорее в том, что все произошло слишком быстро, слишком организованно… Не знаю, успел тот офицер в панике добежать до своих или нет, но они бы не отреагировали на его сообщение так стремительно. Полагаю, то, что происходит сейчас, готовилось не один день.

Так что насекомое, подсевшее на человечину, стало открытием только для Лабиринта. Высшие о нем по какой-то причине знали. Теперь мне было любопытно, насколько велика проблема. Благодаря взлому центрального компьютера я все-таки нашел то, чего мне не хватало – приблизительную схему Лабиринта. Я объединил сканеры в сеть и запустил их одновременно. Военные не заметят, что что-то пошло не так, а вот администраторы… Все зависит от того, кого они там собрали. Могут и отследить возросшее энергопотребление, но на то, чтобы вычислить, через какой пункт я подключился, и прислать сюда гвардейцев с дубинками, понадобится несколько часов. Я уйду раньше – потому что то, что мне нужно, я получил уже сейчас.

На экран компьютера смотрел не один я, остальные тоже ждали, чего же я добьюсь, и не упустили результат.

– Господи, – выдохнула Мира.

– Это какая-то ошибка! – заявил Лейс.

Сатурио не сказал ничего, а Бруция глухо зарычала. Она так частенько делает, я бы на месте Барреттов начал ее от этого отучать, а то такими темпами территорию метить по-звериному начнет.

Я не чувствовал того шока, который сковал их. Я просто привык к тому, что события могут развиваться по любому сценарию, причем по худшему – чаще. Сейчас мы получили еще не самый опасный вариант. Хотя, конечно, сложно в это поверить, глядя на пылающие белым точки, обозначающие хищных червей, уже расползшихся по Лабиринту.

– Откуда их столько? – спросил Сатурио.

Не люблю говорить об очевидном, но иногда приходится.

– Жрут и размножаются.

– Откуда они появились все сразу, в таком количестве? – Мира внимательней присмотрелась к экрану.

На этот раз она сказала не такую уж большую глупость: роботы-сканеры позволяли нам увидеть лишь центральную часть Лабиринта, и там казалось, что странные существа распределились равномерно. Подальше от шумных тоннелей, поближе к жилым зонам. Но я-то знал, что они не могли туда просто просыпаться из пустоты. Ничего похожего на гнезда я не находил, перед нами были только взрослые особи в немалом количестве, и вывод напрашивался сам собой: они размножились в другом месте, в Лабиринт они приползли.

Я еще раз обвел взглядом карту и указал на нужный тоннель.

– Вот. Это их гнездовище – по крайней мере, временное. Отсюда они и пришли.

– Их там и правда больше, – согласился Сатурио. – Но откуда ты знаешь, что они оттуда пришли? Они могли просто выбрать этот тоннель…

– Нет причин. Если они хотели держаться подальше от людей, периферия подошла бы лучше. Да и для большинства форм жизни типично скорее расширять территорию, а не выбирать убежище наугад.

– Они действительно пришли оттуда, – неожиданно поддержал меня Лейс.

– Ты-то откуда знаешь? – хмыкнула Бруция. – Ты ж не совсем местный!

– Мне и не нужно быть местным, чтобы заметить очевидное. Посмотрите, куда этот тоннель ведет и откуда.

Ну, молодец, Мертвый, заметил то же, что и я, избавив меня необходимости снова объяснять. Тоннель, в котором обосновались эти комки слизи, не был полноценной частью Лабиринта. Насекомоподобные твари еще могли расползтись оттуда, используя вентиляционные шахты и прочие технические помещения. Для людей проход был на редкость неудобный: узкий, тесный, да еще и кривой. Предназначение у него было только одно: быстро провести из точки А в точку Б.

Точкой Б были тоннели, ведущие на четвертый уровень. Точкой А – второй уровень. Это подтверждало то, о чем и так несложно было догадаться: хищники пришли со второго уровня. Думаю, их там и вывели – откуда бы еще им взяться? Вопрос только в том, для чего вывели, а ответ на него позволит определить причины их побега. Если для какой-то практической цели, например, в пищу, тела утилизировать, коридоры зачищать – значит, сбежали они случайно. Ну а если чуть подсократить популяцию Лабиринта, никакой это был не побег, их сюда намеренно подбросили.

– Нужно уничтожить их! – объявил Лейс. – Мы можем отправиться туда немедленно?

– Мы туда вообще не отправимся, – осадил его Сатурио.

– Но они же убивают людей!

– А там они убьют нас. Тоннель ослабит нас и даст преимущество им. Судя по словам Волкатии, драться с ними классическим способом слишком опасно, нам необходимо оружие, истребляющее их массово.

– И это вообще наша цель номер два, – подсказал я.

– А цель номер один тогда что? – смутилась Бруция.

Я постучал пальцем по экрану:

– Вот это.

Мира присмотрелась к указанной точке, к сияющему силуэту – так сканеры обозначали организмы с жизненными показателями. Так себе определение, но именно оно лучшего всего объединяет людей и неведомых ползучих тварей в одну группу.

– Это же просто человек, – сказала Мира.

– Человек, – подтвердил я. – Который, если верить схеме станции, находится в мусорном отстойнике и вряд ли выберется оттуда самостоятельно. Судя по малой активности, он еще и ранен.

– Он мог туда свалиться по пьяни, – поморщился Лейс. – У нас тоже несчастные случаи таких вот неудачников забирали…

– Мог. Но он слишком далеко от территории баров, если бы он был настолько пьян, чтобы бесконтрольно свалиться в люк, он бы сделал это поближе к месту возлияний. Сдается мне, ему помогли туда попасть. И мне очень любопытно, за какие заслуги от него решили избавиться свои.

* * *

В стенах скреблись не мертвые, Роман Милютин наконец вынужден был признать это. Но стало только хуже. По сути, вся его вымученная вера в мистику была призвана лишь скрыть его собственную ошибку. Это не могло длиться вечно, пора справляться с последствиями…

Роман хотел рассказать все сыну. Он понятия не имел, как отреагирует Виктор, простит ли его когда-либо… Может и не простить. Но молчать и дальше Роман не мог, сам он не представлял, как исправить ситуацию, а у его сына шансы были.

Только вот не было сына. Роман пытался вызвать его всеми возможными способами: через личный компьютер, по внутренней связи полиции, через знакомых. Он даже отправился в ближайший участок, надеясь найти сына там. Но коллеги Виктора и сами не представляли, где он, они даже не брались сказать, когда видели его последний раз. Им сейчас было не до того – такой масштабной проверки на астрофобию, кажется, еще не случалось. Хотя, глядя на решительных, великолепно вооруженных военных, Роман все больше сомневался, что дело действительно в астрофобии.

Он отправился бродить по станции, надеясь на удачу. Лабиринт не так уж велик, рано или поздно они с Виктором должны пересечься! Раньше ведь пересекались… Но на сей раз его попытки длились недолго: его перехватил патруль. Мучить дополнительными проверками не стали, просто велели идти домой и не высовываться. Все равно распределителю заданий заниматься нечем, потому что и заданий нет.

Роману пришлось подчиниться. Он вошел в дом, оптимистично допуская, что Виктор ждет его – и уже зная, что не ждет: замок показывал, что последний раз его запирали снаружи. Роман все еще надеялся, но надежда без действия по-своему мучительна. Хочется не ждать на месте, а сделать хоть что-то! Как будто сквозь пальцы утекает все сразу: и время, и жизнь.

Но вариантов не было, он оказался в тупике. Время издевалось над ним, оно замедлилось. Роман, запертый в тесной квартирке, даже не заметил, как день сменился ночью… не то чтобы это имело значение. Он прекрасно знал, что не уснет, энергия переполняла его, она ждала своего часа.

Когда в дверь все-таки постучали, Роман чуть ли не слетел с места, открыл за секунду, надеясь наконец увидеть своего ребенка – а увидел лишь слегка изумленного Скайлара Ллойда.

– Ты что, под дверью поджидал? – хмыкнул Скайлар. Он ко всем, кроме немногих высших, обращался на «ты».

– Нет, я… Я ждал сына.

– На работе подождешь. Собирайся, временно переезжаешь на второй уровень. Поздравляю.

Кто-то другой обрадовался бы на его месте… Да и Роман в иное время только этого и ждал, он не раз подавал запросы на перевод. Но сейчас это принесло лишь новый удар тревоги.

– Это ведь… из-за той истории, да?

– Не нужно болтать, из-за чего это, – отмахнулся Скайлар. – Особенно здесь и со мной. Тебе будет, с кем поговорить!

– Но я не могу уйти, я жду своего сына!

– Младенец сам не выживет?

– Я без него никуда не пойду!

Роман был не из тех, кто склонен к мятежу и протестам. Он считал, что любые конфликты лучше решать мирно и тихо, если надо – уступить, гордыня никому пользы не приносит! Виктор не такой, он характером скорее в мать пошел… Отсюда многие его беды. Поэтому Роман приучился быть смиренным ради них обоих.

Но даже у его терпения есть предел. Роман никогда бы не затеял спор из-за оплаты или привилегий, а вот ради своей семьи мог. Скайлар, должно быть, понял это, он сменил тактику:

– Вы туда-сюда ходить собрались? Не проще ли тебе объединиться с сыном, чем ему тратить время на то, чтобы притащиться сюда и привести престарелого папашу за руку?

– В смысле? – растерялся Роман. – Виктор уже на втором уровне? Но почему?

– Все узнаешь на месте. Идем!

Роман догадывался, зачем он понадобился высшим. Но по этой же причине им не нужен был Виктор: от полицейского в такой ситуации никакого толка, не на втором уровне так точно. Поэтому его могли притащить туда только с одной целью: шантажировать его отца, сделать все, чтобы Роман вел себя правильно и не болтал лишнего.

Пусть будет так. Роман понимал, что это неправильно, и теперь, когда он признал правду, он никогда уже себя не простит. Но он готов был сделать что угодно, лишь бы его сын не пострадал.

* * *

Ему не позволили покончить с собой, и это само по себе подпортило впечатление от подвига.

В таких ситуациях нужно действовать быстро и решительно, особо не раздумывая, чтобы страх смерти не успел тебя догнать. Потому что умирать Рино совершенно не хотелось, он просто не видел другого выхода: либо умирает он один и в действии, либо все и в мучительном ожидании.

Ну и конечно, он рассказал про свой план беженцам. Потому что именно кому-то из них предстояло взять на себя руководство, когда он покинет челнок: на Кети надежды нет, а Овуор уже не встанет. Требовалось от этих истеричек немного, всего-то запустить программу автопилота, подготовленную Рино. Однако они решили проявить совсем уж неуместную любознательность:

– А эта программа точно доведет корабль до станции?

– Должна.

– Через такой маршрут?

Что ж, беженцы были не такими тупыми, как хотелось бы… Видимо, среди них остались механики или даже пилоты. Они смогли определить, что челнок оказался в предельно сложной для полетов зоне, да еще и с серьезными повреждениями. Рино не сомневался, что он как раз машину выведет, но… Он же не мог быть везде и сразу!

– Придется рискнуть, – заявил он. – И вообще, я отдаю свою жизнь, имею право!

– Ты и нашими рискуешь!

– У вас что, альтернатива есть?

– Есть, – неожиданно ответил один из беженцев, которого вся их чумазая группа главным назначила. – Ты уже послал на станцию сигнал бедствия, по протоколу они должны прислать ремонтных роботов. Мы дождемся их, а потом ты поднимешь челнок!

– Роботов мы можем не дождаться.

– Так отключи часть защитных полей, чтобы выиграть время!

– Нас без этого кристаллы сожрут.

– Не успеют!

– Они распространятся по всему челноку, при таком уровне заражения нас не пустят на станцию.

– А ты не говори об уровне заражения, – хищно ухмыльнулся беженец. – Мы тебе поможем следить за правильной речью!

Они не позволяли ему выйти не потому, что беспокоились о нем. На жизнь пилота им было плевать, Рино допускал, что они уже приготовились убить его на подлете к станции, когда он станет не так нужен. Но сейчас они хотели уменьшить риск для собственных драгоценных шкур.

Рино не представлял, что вообще можно сделать с этими тупнями. Он мог бы справиться с любым из них, мог бы раскидать группу человек из пяти… а их тут намного больше. К тому же устраивать драку в челноке, который и так еле держится, – сомнительная идея. Но и торчать тут в ожидании нельзя, это смертный приговор для всех!

Рино пытался найти решение, но решения не было. Мозг просто отказывался работать, мысли ползли лениво, будто спотыкаясь друг об друга. Постепенно зрение становилось мутным, перед глазами уже плясали черные точки. Все это было плохо: похоже, он прозевал момент, когда перестала работать система подачи кислорода.

Почему компьютер не предупредил об этом? Рино не представлял, да и не до того ему сейчас было. Он попытался вернуться к панели управления, чтобы понять, что случилось, исправить хоть что-нибудь, если это вообще возможно. Но он ничего не успел: тело подвело его раньше, чем он добрался до своего кресла, и падения на пол он уже не почувствовал.

Проснулся Рино не по собственной воле, а от легкого похлопывания по щекам.

– Вставай! – твердил рядом знакомый голос. – Ну же! Времени совсем мало!

Рино знал, кто говорит с ним… Точнее, знал, что знает. Он никак не мог припомнить, кто именно к нему обращается. Но голос женский, дрожащий… Кети! Напуганная Кети – то есть, в своем состоянии по умолчанию.

Открыв глаза, пилот обнаружил, что по-прежнему лежит на полу неподалеку от кресла. Причем вот так прикорнуть решил не только Рино: все, кто находился в челноке, неподвижно замерли на своих местах. Исключений оказалось всего три: Овуор, который наблюдал за своими спутниками, Рино и Кети, которая пыталась привести его в себя. Убедившись, что он открыл глаза, она прекратила хлестать его по щекам, но менее настойчивой от этого не стала:

– Вставай! Думаю, осталось минут двадцать от силы!

– Что произошло? – хрипло спросил Рино. – Утечка кислорода?

– Утечка снотворного, – пояснила Кети. – Ну, не совсем утечка… Я распылила содержимое баллона по салону.

А это она ловко придумала! Рино даже не ожидал от нее такого. Кети все списали со счетов, она и беженцам казалась ничтожной и бесполезной. А она воспользовалась этим: когда разгорелся спор, она не пыталась никого вразумить, не доказывала, кто прав, кто виноват. Кети успела надеть кислородную маску и открыла один из медицинских баллонов с усыпляющим газом, который подготовила на случай, если Овуору станет совсем плохо.

В итоге заснули все, кроме нее. Она же привела в себя сначала Овуора, потому что ему сейчас опасно было засыпать, потом – Рино.

Значит, умереть ему все-таки предстояло…

– Так что именно ты должен сделать? – спросил Овуор, пока пилот разминал затекшие мышцы.

– Выбраться наружу. Немедленно стать жертвой злокипучего астероида. И пока кристаллы разрывают меня изнутри, я должен открыть вон ту панель, повернуть рычаг аварийной изоляции и отключить те кабели. Дело на минуту, успею… Как только я закончу, вы запустите автопилот. Счастливый финал – для всех, кроме меня.

– Такой ли счастливый? – допытывался вице-адмирал. – Наши не самые благодарные пассажиры были правы: вывести челнок в таких условиях машина вряд ли сможет.

– И вы туда же? – укоризненно посмотрел на него Рино. – Да я все это знаю! Но другого пути все равно нет.

– Разве? Есть – и он на виду. Ты сядешь за штурвал. Но ремонтом займешься не ты.

– Я никуда не пойду! – тут же объявила Кети.

– Этого я и не предлагал, – печально улыбнулся Овуор.

А потом он сделал то, что Рино казалось невозможным: он встал. Да, не быстро, не легко, мучительно. Чувствовалось, что для каждого движения ему теперь требуются колоссальные усилия, и его сила воли поражала. Особенно при том, что он наверняка знал: это его последний рывок.

Его тело и так выжило чудом, спастись он мог только абсолютной неподвижностью – до самого кабинета реанимации. Но Овуор выбрал другой путь. Раны открылись, кровь уже ручьями стекала по изодранной, обгоревшей форме офицера. За движения наверняка приходилось платить порванными мышцами и уничтоженными органами, болью, которую невозможно стерпеть… А Овуор не только терпел ее, он еще и никому ее не показывал.

Это настолько поразило Рино, что он безропотно принял следующий приказ вице-адмирала – не из желания спастись, а из уважения к человеку, который оказался намного его сильнее.

– За штурвал, Бернарди, и приготовьтесь. Сегодня каждый из нас выполнит свой долг.

* * *

В Лабиринте никто не говорит о собственной жизни. Это не то чтобы запрещено, да и особых суеверий тут нет, просто бессмысленно и даже опасно. Вокруг столько угроз, что, если начать, можно не остановиться, только о них и думать, впасть в панику – и ускорить неизбежное.

Вот и Виктор не рассуждал о том, как для него закончится путешествие по Сектору Фобос. Но если бы ему по какой-то неведомой причине вдруг пришлось подобрать пару вариантов, они были бы предсказуемы: астрофобия, несчастный случай из-за технической неисправности, нападение преступника. Медленная гибель в мусорном отстойнике после того, как один из самых влиятельных людей станции стрелял в него из арбалета? Бред, конечно же, откуда он вообще взялся?

Теперь его жизни предстояло закончиться именно таким бредом. Виктор и сам не представлял, почему пытается что-то изменить, почему продолжает искать выход. Умом он понимал, что никакого выхода тут нет. Мусор в таких отстойниках оставался нетронутым неделями, порой даже месяцами. Он располагался достаточно далеко от жилой зоны, чтобы никому не докучать вонью, и по этой же причине ни до кого бы не долетели крики Виктора. Когда же уровень отходов достигал определенного показателя, высшие находили ресурсы на оплату и посылали сюда бедолаг, оголодавших настолько, что их никакое задание не смущало – разбирать это гнилье.

Но до должного уровня накопления было еще далеко, Виктор видел отметку высоко над своей головой – до нее дотягивался робкий луч полицейского фонаря. Это чуть упрощало следователю выживание: к моменту уборки отходы подгнивали, в них можно было утонуть, как в зловонном болоте. Теперь же Виктор упал на мягкий слой мусора, в основном бытового – пищевых отходов в Лабиринте не бывало. Это спасло его от новых серьезных травм, однако радоваться оказалось нечему.

Может, и к лучшему было умереть сразу? Испугаться на короткий миг, а в качестве компенсации получить вечный покой. Но вот незадача – он выжил и даже не потерял сознание. Теперь ему предстояло через многое пройти перед неизбежной смертью – от боли и усталости до нарастающего хрипа в поврежденной груди.

В какой-то момент Виктору пришлось признать: он сражается со смертью не из-за выдающейся смелости, а потому что так проще. Если лечь на мусор и ждать конца, к боли примешаются еще и мысли. Тяжелые, паршивые… о том, что высшие устроили на корабле, и о том, как Виктор должен был спасти людей, а в итоге не спас даже себя. Если это альтернатива, то драться за жизнь все же проще, пусть и с грудами хлама.

Он пытался убедить себя, что все не так уж плохо. Сюда каким-то образом попадают сортировщики, значит, дверь должна быть! Но Виктор, как ни старался, не мог ее отыскать. Отстойник казался ему бесконечным, слишком огромным, как будто занявшим сразу всю станцию. Следователь понимал, что злую шутку с ним сейчас играют темнота и отчаяние, но ничего не мог с собой поделать.

Он был тут один, разве что эхо забавлялось с его тяжелым частым дыханием, и все равно он не упустил странный звук. Писк, шорох – кажется, мусор скатывается по склонам, образованным другими отходами. Просто так это не произошло бы, шум был безобидным только там, где искал путь к спасению Виктор. Но сейчас он сделал паузу, чтобы отдохнуть, а звук не утих, он прилетел от другого холма.

Виктор замер, настороженный. Рука по привычке потянулась к поясу – приготовить пистолет или хотя бы лазерный нож. Только вот на поясе ничего не было: перед началом массовых проверок военные заставили полицейских сдать оружие. Что, если астрофобии поддался как раз один из служителей закона? Плохо, если вооруженный псих откроет огонь в одном из центральных тоннелей Лабиринта!

Тогда все звучало вполне логично, теперь Виктор понимал, для чего у него на самом деле отняли оружие, а изменить ничего не мог.

– Эй! – позвал он. – Есть здесь кто?

Конечно же, ему никто не ответил. Это вовсе не означало, что рядом с ним никого нет, глупо было даже спрашивать. Друзья сами позвали бы его, враги бы не отозвались… Но он подозревал, что это даже не враги. Нет, оставался еще шанс, что Скайлар послал за ним кого-то, однако в этом Виктор сомневался. Смысл? Ллойд не хуже него понимал, что выбраться из отстойника не получится, это верная смерть и отличный способ спрятать тело.

Так что пришли за ним не друзья и не враги, пришли станционные крысы. Те самые, на которых в Лабиринте постоянно ссылались, но мало кто их видел, потому что многие, в том числе и полиция, предпринимали серьезные усилия, чтобы оградить от них людей. Когда Виктор выискивал лучом фонаря источник шума, он даже готов был увидеть одного из тех червей, которых искали военные…

Но нет, крысы добрались до него раньше. Он ведь оказался на их территории, чего им бояться? Виктор их в последние годы только на иллюстрациях видел, он оказался не готов к тому, что поджидало его на самом деле.

Крысы изменились. Они, отогнанные подальше от людей, неплохо чувствовали себя и в отстойниках. Особи, которых видел здесь Виктор, были раза в три больше обычных станционных крыс. Им уже не нужно было пробираться по узким техническим пустотам, и новое поколение оказалось крупным. Хотя нельзя сказать, что эволюция была к ним щедра… что это была полноценная эволюция! Звери, которые вывелись в отстойнике, выглядели болезненно деформированными, их крупные тела покрывала серая шкура, испещренная язвами и прорехами в тусклом мехе. Круглые глаза навыкате скрывались за бельмами, и Виктор понятия не имел, видят ли его существа, обычно живущие в полной темноте. Крепкие желтые зубы были сточены у них по-разному: у кого-то они росли нормально, а у кого-то загибались спиралью, грозившей скорой смертью.

Но пока крысы были живы – и их тут оказалось пугающе много. Сначала выглянули несколько особей, замерли, активно двигая вибриссами. Виктор крикнул, и крысы отступили, но недалеко. Они ждали, что будет дальше, проверяли, как неведомое существо проявит себя. Сейчас бы выстрелить в них, убить хоть одну, это отпугнуло бы остальных… А стрелять было не из чего. Единственным оружием Виктора оставалась стрела в его груди, которую нельзя было доставать.

Вот и снова мысли о спасении… Откуда они лезут вообще? Стрелу нельзя доставать, от крыс нужно спастись… Зачем, ну зачем? Видно, человек – это просто такое существо: выживающее вопреки всему.

Философствования его точно не спасли бы, нужно было действовать. Виктор видел, что крыс тут пугающе много: теперь, когда они осмелели, казалось, что сами холмы зашевелились, завибрировали, в них даже мусор живой… Эти полчища обглодают его за пару минут. Да они даже скелета не оставят! И сражаться с ними бессмысленно, он бы и в лучшие времена не победил.

Зато еще оставалась надежда убежать. Когда Виктор оглядывался по сторонам, пытаясь понять, где крыс больше, а где – меньше, он наконец нашел ту самую дверь. Она даже располагалась ближе, чем он ожидал, к ней вела металлическая лестница, у него могло получиться!

Двигаться нужно было быстро, иначе он не спасся бы от крыс, пока еще осторожных. Но быстрое движение убивало его стрелой в груди – заставляло ее двигаться, разрывая все вокруг. Виктор понимал, что выбирает лишь способ смерти… Его же в больницу не пустят, даже если случится чудо, потому что больница принадлежит высшим!

Впрочем, ему не досталось и чуда: когда он добрался до двери, ослабленный, истекающий кровью, она оказалась заперта. Конечно же, она заперта… Почему он не подумал об этом раньше? Он ведь знал, просто не позволил себе вспомнить!

Но теперь-то дело решится быстро… Крысы больше не таились, пищали и шипели так, что закладывало уши. Металлическая лестница, образованная скобами, сдержала их, а остановить не могла, очень скоро они сообразят, как ее преодолеть. Виктор прижался спиной к двери и обхватил рукой стрелу, мысленно считая до десяти. Ее нужно вырвать, чтобы получить последнее оружие – и чтобы, если уж совсем честно, ускорить неизбежное.

Он так и не успел совершить ошибку. Из-за режущего слух шума, поднятого крысами, он упустил звуки с другой стороны металла, поэтому открывшаяся дверь застала его врасплох. Виктор, опиравшийся на нее, почувствовал, что падает, но его тут же подхватили чьи-то сильные руки, вытащили из зала, протянули по полу, потом оставили в покое, позволили замереть на месте.

Он слышал, как дверь закрылась, но не смотрел на нее – не до того было. Он ожидал, что, если за ним придут, это будут или друзья, или враги. Два варианта, откуда на станции третий? Однако оказалось, что он есть: света стало больше, и Виктор прекрасно видел, что над ним склонились только незнакомые лица. Два из них вообще едва тянули на человеческие! Белесые, лишенные волос, с кровавыми глазами… У него начались галлюцинации? Или те черви – не единственные монстры на станции?

Виктор не собирался сдаваться даже теперь, он попытался отбиться от них, отползти, но ему не позволили. Белые монстры сжали его с силой, которой у обычных людей точно быть не могло. Он ожидал, что сейчас они сожрут его, но нет, монстры просто держали. Вместо них к Виктору наклонилась красивая молодая женщина с удивительно светлыми голубыми глазами.

– Пожалуйста, не сопротивляйтесь, – мягко сказала она. – Мы пришли не для того, чтобы вас убить. Вы тяжело ранены, и нам придется постараться, чтобы спасти вам жизнь.

Она улыбнулась ему так, что Виктор сразу поверил ей. Может, потому, что очень хотел верить? Он наконец расслабился, он больше не тратил все силы на то, чтобы хоть как-то сохранить сознание, он позволил себе скользнуть в спасительную, лишенную боли темноту.

* * *

Элиза Галлахар не верила в проблемы. Она считала, что слово «кризис» – это всего лишь прикрытие для неудачников, которым просто не хочется работать. Любая задача будет выполнена, вопрос только в сложности и эффективности. Как только Элиза поняла это, ей стало куда проще, и побеждала она намного чаще, чем проигрывала.

Однажды она случайно услышала, как родители ее обсуждают. Она не хотела этого, просто дверь была приоткрыта, а Элиза никогда не проходила мимо новых сведений. Родители считали, что она уже спит, оба говорили тихо, но голос отца звучал напряженно, как будто испуганно, а вот мать была спокойна, даже расслаблена.

– Ты понимаешь, что она превращается в машину? – сокрушался отец. – У нее с каждым годом все меньше эмоций!

– Ты только сейчас заметил? – негромко рассмеялась мать. – Это давно очевидно! Я консультировалась с Коблером.

– И что он сказал?

– Социопатия.

– И ты говоришь об этом так спокойно? – поразился отец. – О том, что наша дочь – потенциальная преступница?

– Не мели ерунды, а? Я говорю об этом так спокойно, потому что наша дочь идеально приспособлена для выживания любой ценой. Вот и все, что имеет значение на «Слепом Прометее».

Может, это открытие и должно было расстроить Элизу… То, что папа считает ее чудовищем, а мама с ним согласна, просто относится ко всему иначе. Но расстраиваться Элиза к тому моменту уже разучилась.

Слова мамы оказались пророческими: Элиза идеально приспособилась к новой реальности «Слепого Прометея». Порой она принимала даже более жесткие решения, чем искусственный интеллект, по умолчанию настроенный на спасение как можно большего количества жизней.

Сейчас перед ней снова стояла сложная задача, но Элиза заметила, что в последнее время только сложные задачи и развлекают ее. Жить становилось скучновато.

Она пришла в родительский дом без предупреждения. Элиза не видела смысла как-то оповещать о своем появлении: она знала, что с тех пор, как матери стало хуже, отец почти никуда не уходит. Очень удобно, всегда понятно, где его найти.

Элиза миновала прихожую и направилась в спальню, в прошлом гостевую, а теперь превращенную в больничную палату. Глупость, конечно, следовало просто отвезти мать в больницу и не тратить зря ресурсы. Ребекка и сама бы поняла это, если бы была здорова. Но болезнь влияла на разум, так что Элиза снисходительно прощала матери эти капризы.

Путь от двери прикрывали три шторы из воздушной ткани, развешанные на равном расстоянии друг от друга. Еще одна глупость: Ребекке хотелось заранее услышать, что кто-то пришел, подготовиться – или велеть не входить тому, кого она не ждала. Она не учла, что теперь мало кто понял бы, что это она – даже из знакомых. Ее лицо скрылось под слоем повязок, не прилегающих вплотную к коже и все равно частично пропитавшихся кровью от новых ран.

Когда Элиза пришла, мать спала, а отец опять бездарно торчал у ее кровати вместо того, чтобы работать.

– Как она? – спросила Элиза, опустив руку отцу на плечо.

Ей на самом деле было не особо интересно, она и так видела все, что нужно: по возросшему числу повязок и показателям на медицинском сканере. Но отцу нравилось, когда она изображала хорошую дочь, и она иногда подыгрывала.

– Недавно уснула, – отозвался Максвелл Фрай. – Врачи пробуют новое лекарство.

– Сказали, сколько она проспит?

– Часа три, если повезет.

– Хорошо. Этого времени как раз хватит.

Вот теперь отец наконец обернулся, бросил на Элизу удивленный взгляд.

– Хватит для чего?

– Чтобы заблокировать Лабиринт. Для этого необходимо участие главного инженера станции.

Он был поражен, Элиза видела. Она ожидала чего-то подобного – как и того, что очень скоро его изумление превратится в гнев. Но Максвеллу хватило выдержки не устраивать скандал у постели умирающей жены.

Он перехватил Элизу за плечо и потащил за собой к выходу. Хватка получилась слишком сильной, стало больно, но Элиза позволила это, она помнила, что отец не в себе. Сейчас он сообразит, что причинил ей боль, проникнется виной, и им станет проще управлять.

Ее расчет в который раз оправдался: в прихожей отец отдернул руку и виновато отвел взгляд.

– Извини, но… Ты сама виновата! Что ты несешь вообще? Какая изоляция Лабиринта?

– Временная. И это не предмет для обсуждения, дело решенное.

– Чарльз это одобрил?

– Естественно.

– Но мы не можем потерять Лабиринт! Это же большая часть населения! Мы уже лишились четвертого уровня… Во что мы вообще превращаемся?

Сентиментальность отца была забавна, как всегда. Разговоры с ним утомляли Элизу, она озадачивалась таким, только если от Максвелла что-то зависело.

– Мы не потеряем Лабиринт, он нам действительно нужен, – терпеливо пояснила Элиза. – Мы просто закроем его на время, пока не разберемся с возникшими трудностями.

– Какими еще трудностями?

– Всего двумя. Первая – нам пока не удается уничтожить криптидов. Скайлар вернулся, он сообщил, что их в Лабиринте больше, чем мы ожидали. Пока мы не изобретем полноценное оружие против них, лучше убедиться, что они не будут атаковать людей.

– Люди живут не только на первых двух уровнях, – горько усмехнулся Максвелл. – Слышу голос Чарльза в устах своей дочери!

– Что удивительного в том, что адмирал прав? Лучше представь, что будет, если криптиды вернутся и доберутся до мамы. Кем ты скорее пожертвуешь – ею или жителями Лабиринта?

– Перестань изображать, что тебе есть дело до матери, – холодно велел отец. – Мы оба знаем, что это не так. Что за вторая причина?

– Побег из четвертого уровня. У нас сейчас нет времени и ресурсов, чтобы ловить беглецов.

– А Трой уже вернулся? Я слышал, он отправился туда с какой-то миссией…

– Верно. Он еще там.

Отец, только-только успокоившийся, вновь уставился на Элизу так, будто она только что вырвала ему обе почки голыми руками.

– Что?.. Ты согласилась бросить там своего мужа?!

Элиза едва сдержала тяжелый вздох. Снова этот эмоциональный бред… Муж, не муж – какая разница? На «Слепом Прометее» каждый оправдывает свое существование работой. Если Трой не в состоянии выполнить свою, какой от него толк?

И Элиза, и Ллойды помнили, что Трой остался там. Но у него было несколько дней, чтобы выйти на связь. Если он этого не сделал, им можно пренебречь.

Она видела, что отцу хочется спорить. Это был неприятный момент: если Максвелл Фрай упирался, порой приходилось тратить несколько часов, чтобы переубедить его, а сейчас время стало особенно важным. Возможно, адмирал прав, главного инженера действительно пора менять…

Но это решение можно было отложить: отец решил не доставлять ей новые неприятности. Похоже, болезнь матери его вымотала, и это к лучшему.

– Хорошо, я все сделаю. Но… ты хотя бы понимаешь, во что превращаешься?

На этот вопрос Элиза предпочла не отвечать, сделала вид, что не услышала. Никакой горечи она не чувствовала, просто отметила для себя, что генетически предрасположена к старческому слабоумию, раз уж болезнь поразила ее отца. За этим нужно будет следить.

Она ушла, так и не сказав ему, что из четвертого уровня сбежали не простые уголовники. Пока все указывало на то, что слухи про пришельцев оказались верными: только чужаки были способны предотвратить взрыв и так легко расправиться с Троем и его людьми.

Максвелл мог отнестись к их появлению с неоправданным энтузиазмом, даже попытаться встретиться с ними. Для него возможные представители другой станции много лет оставались главной надеждой, чуть ли не мечтой…

А для Элизы они были очередной мишенью, такой же, как криптиды. Она очень надеялась, что если эти две силы запереть в Лабиринте, они поглотят друг друга, уничтожат, и высшим уже не придется ни о чем беспокоиться.

До блокировки оставалось два часа.

* * *

Сатурио не собирался лезть к Мире с советами или предложением помощи. Если она взяла на себя заботу о раненом – пускай разбирается, должна справиться. Судя по тому, что увидел кочевник, стандартной походной аптечки там вполне хватит. Понятно, что раненый не подпрыгнет на ноги и не начнет тут танцевать от радости, но он останется в живых. Если кто и может сделать для того мужчины больше, так только Гюрза – у него медицинское образование есть, это многие в полиции знают. Но серийный убийца предпочел держаться в стороне, он что-то просматривал на компьютере.

Для помощи раненому они отдалились от мусорного отстойника, оставаться там было небезопасно, да и негигиенично. В качестве временного убежища они выбрали небольшое помещение возле жилой зоны: здесь их могли обнаружить, но шансы оставались невысокими. Хотя Сатурио не собирался допускать даже такого: он отошел в сторону, прижал руки к металлической стене, закрыл глаза и сосредоточился на своих ощущениях.

Пусть и не сразу, но он почувствовал эту станцию. Мерную работу двигателей, удерживавших металлическую громаду на месте, не дававших ей сорваться в пасть Сектора Фобос. Гул оборудования жизнеобеспечения, пережившего варварскую реконструкцию, но все равно продолжавшего служить людям. Сотни, тысячи голосов, которые сначала сплелись, потом разбились о металл и разлетелись повсюду осколками эха. Рваный ритм шагов, резонирующий в тоннелях. Так много всего… Но это хорошо. Для человека – просто звук обитаемой станции. Для кочевника – история, которая тоже имеет значение.

– Что-то происходит, – предупредил Сатурио.

– Добавь слово «всегда», и сойдешь за философа, – равнодушно посоветовал Гюрза.

Бруция тут же рыкнула на него, но это потому, что она его побаивалась. Сатурио признавал, что пока его слова звучали не очень убедительно. Кочевник отстранился от стены и повернулся к своим спутникам.

Мира все еще возилась с местным, но уже заканчивала: окровавленная стрела валялась неподалеку, рану на груди закрывала стерилизационная повязка. То, что тут использовали арбалеты, было любопытно. Вряд ли такое оружие изначально загрузили на станцию, получается, кто-то сделал его уже здесь… Вроде как глупо, но, если тебе нужно тихо и незаметно кого-то убить, не опасаясь рикошета, не самый плохой вариант.

Лейс, не зная, что делать, ходил туда-сюда возле Миры и ее временного пациента. Бруция оставалась рядом с братом – прикрывала ему спину, будто всерьез опасаясь, что кто-то из их спутников на него нападет. Гюрза устроился в стороне, изогнул полуоторванную металлическую пластину, чтобы соорудить себе подобие лежанки. Он возился с компьютером и на остальных внимание обратил только сейчас.

– Началось массовое перемещение, – пояснил Сатурио. – Они не бегут, но большие группы движутся в одном направлении.

– Военные отступают, – мгновенно определила Мира, отчищая руки от крови стерилизационной салфеткой. – Странно… Неужели они поймали всю ту погань?

– Не всю, вон сидит, – Бруция мрачно указала на Гюрзу.

– Мною дело не ограничивается, – невозмутимо заметил маньяк. – Тут я получаю данные от сканеров намного хуже, чем на контрольном пункте, но все равно вижу, что насекомые как раз на месте.

– Когда военные отступают, не решив проблему, ничего хорошего за этим не следует, – поежилась Бруция.

Это понимала не только она, всем было ясно: похоже, местные вояки сообразили, что ситуация с червями вышла из-под контроля. А опыт четвертого уровня показывал, что тут без сомнений идут на чудовищные жертвы, если очень нужно.

Сатурио как раз раздумывал, что делать дальше, когда после второго укола нейростимулятора начал приходить в себя раненый. На этот раз он не дергался, хотя и там, возле отстойника, его сложно в чем-то винить: кочевник, вытаскивавший его, видел стаю крыс, которая уже объявила его своим обедом.

Теперь же раненый остался на месте. Он осторожно коснулся рукой повязки, убедился, что ему помогли, после этого обвел взглядом собравшихся, задержавшись на кочевниках – но Сатурио к такому привык.

– Вы кто вообще такие? – с трудом произнес молодой мужчина.

Лет ему было от тридцати до тридцати пяти, не высокий, но и не низкий. Развитие мускулатуры указывает на хорошую боевую подготовку. Кожа бледная, как у всех тут, и много шрамов. Черты лица непримечательные, не отталкивающие, не классически красивые – из тех, что легко забыть вскоре после встречи. Зато глаза, даже замутненные болью и лекарствами, оказались умными, внимательными. Сатурио сделал ставку на то, что перед ним коллега.

Никаких документов они у мужчины не нашли, хотя Лейс заверял их, что тут личность распознается по физическому носителю – карте или чему-то подобному. Мире пришлось спрашивать:

– Как вас зовут?

– Вы мне не ответили… – нахмурился он.

– А о нас мы можем поговорить и позже, – заявил Сатурио. – Ваш дом в опасности и вы, судя по вон той стреле, об этом кое-что знаете. Прямо сейчас ваши войска отступают, но не думаю, что это благо для Лабиринта.

– Отступают? – мгновенно насторожился мужчина. – Куда?

– Туда, откуда и пришли, – кочевник указал рукой в нужную сторону. – Так вы знаете, что происходит?

– Я… кое о чем догадался.

Их случайно обретенного спутника звали Виктор Милютин, и он действительно оказался следователем полиции, но в таких вопросах интуиция Сатурио обычно не подводила. Он жил только в Лабиринте, доступа на второй уровень не имел, да и, в отличие от своих соседей, не рвался туда. Не то чтобы он считал жизнь в Лабиринте идеальной, просто пытался исправить то, что есть, а не взять чужое.

О его принципах на втором уровне наверняка знали, а потому доверять ему не спешили. Когда в Лабиринте началась необычная проверка, Виктора, как и других полицейских, от нее отстранили. Но если остальные подчинились и приняли все как данность, то Виктор попытался разобраться, что к чему, и случайно увидел жертву очередного червя, которую вывозили из Лабиринта. Он знал, что жертва не первая, потому что совсем недавно расследовал убийство целой семьи, обращавшее на себя внимание как раз такими же ранами.

Объяснять Виктору, что происходит, никто не стал, его попытались убить. Но это тоже было своего рода объяснением, если задуматься. Сатурио изначально предполагал, что существ создали на втором уровне. Тот, кто напал на Виктора, невольно подтвердил это. Если бы они загнали червей в Лабиринт намеренно, они не стали бы устраивать облаву и прятать жертв, к инструменту запугивания как раз привлекают внимание. Получается, существ упустили случайно… а теперь военные отступают.

– Они не могут справиться с тем, что натворили, – задумчиво произнесла Мира.

– Справятся зачисткой, в этом у них большой опыт! – презрительно бросил Лейс.

– Нужно предупредить людей, немедленно! – Виктор попытался встать, но у него ничего не получилось.

Это и к лучшему, сейчас он мог натворить бед. Сатурио подошел ближе и поинтересовался:

– Предупредить людей – для чего? Чтобы началась паника, нападения? Чтобы толпа сбежалась ко второму уровню, уперлась в ворота и передавила сама себя?

– Да хотя бы предупредить о том, что тут ползает! – не сдавался Виктор.

– Люди и так напуганы, – заметила Мира. – Они же не совсем идиоты, тоже понимают, что военные вели себя странно… Рассказ о червях как таковой ничего не изменит. Нужно найти способ истребить этих существ, причем массово. Убить их сложнее, чем кажется, я бы не справилась без Лейса.

– Так пусть ваш Лейс добьет остальных! – не сдавался полицейский.

– Легко! – с показательной жизнерадостностью согласился Лейс. – Дайте мне лет пять – и дело сделано!

Они поддавались раздражению, чтобы скрыться от собственной беспомощности, Сатурио прекрасно знал такие ситуации. Ему нужно было успокоить их, предложить план – это ведь задача лидера! А он не мог. Кочевник еще никогда не сталкивался с подобной угрозой, он был на чужой территории, он даже не представлял, с чего начать…

Зато он знал, с кого начать.

– У тебя же есть какой-то план, не так ли? – поинтересовался он, глядя на Гюрзу.

Маньяк наконец оторвался от компьютера и смерил кочевника удивленным взглядом.

– Составление планов – роль благородного лидера, – назидательно произнес он. – Это не я.

– У тебя все равно есть план, – заметила Мира.

– Есть. Но зачем мне отдавать его вам? Мой план вам не подойдет, он на одного и не рассчитан на вашу в разной степени одаренную толпу.

– Ты помочь можешь или нет? – поторопил его Сатурио.

И оба они понимали, что это не просьба и не приказ, которые были бы сейчас бесполезны: приказам Гюрза подчиняться не обязан, а на просьбы ему плевать. Сатурио предлагал ему сделку – причем без строгих условий. Гюрза поможет им сейчас, ну а потом просто припомнит об этом, если захочет.

Гюрза еле заметно кивнул, показывая, что он понял правильно. Говорить об их сделке он не стал, он сразу перешел к делу:

– Я получил более-менее точный план второго и первого уровней.

– Откуда? – поразился Виктор.

Маньяк его, конечно же, проигнорировал, он продолжил:

– Можно по умолчанию допустить, что неизвестная форма жизни стала бедствием внезапно и не появилась естественным путем. В таком случае изготовить ее могли в местной лаборатории. При этом лаборатория находится далеко от Лабиринта, больница – чуть ближе, а на самой границе – военная казарма. В любом из указанных учреждений может найтись оружие против этих существ. Попасть во все три одновременно мы не успеем, нас засекут. Наш единственный шанс узнать нечто ценное и не быть убитыми в процессе – воспользоваться эффектом неожиданности.

– Но он сработает только в одном пункте, – задумалась Мира.

– Вот именно. Выбирайте.

– Это не решение проблемы! – возмутилась Бруция. – Нормально сказать нельзя?

– Я оставляю лидеру возможность поработать, не люблю слишком отходить от канона героической истории, – смиренно заявил Гюрза. – Так что же, о великий лидер? На что будет израсходован эффект неожиданности?

Сатурио, в отличие от сестры, не собирался тратить энергию на злость – он понимал, что общение с серийным убийцей должно вестись по особым правилам. Гюрза сказал им все, что собирался. Может, он больше ничего не знает, а может, знает, но не скажет, потому что тогда ответственность за судьбу остальных будет на нем.

К черту его, Сатурио мог справиться и сам. Итак, откуда могли появиться откровенно чуждые станции твари? Либо их вывели специально как живое оружие, либо это очередной «подарок» от Сектора Фобос.

Если их вывели намеренно, сразу же должны были разработать и систему противодействия. Это вполне нормальная практика: при изобретении оружия изобретается и защита от него – на случай, если оружием завладеет враг. При таком раскладе нужно пробиваться в лабораторию, но она, судя по планам, добытым Гюрзой, дальше от Лабиринта.

Гарнизон расположен как раз ближе. Если бы Сатурио нужно было быстро придумать защиту населения от загадочной угрозы, он не стал бы полагаться на далекую лабораторию, а развернул бы исследование там, откуда оружие проще всего применить.

На что делать ставку, что тут можно использовать как аргумент? То, что даже высшие, возомнившие себя непонятно кем, не стали бы изобретать биологическое оружие против собственных соседей? Смешно. Они уже грохнули по соседям ядерной бомбой и явно не тяготились муками совести! Такая порода людей еще на Земле вывелась: они искренне верят, что они особенные, гениальные, невероятные, ну а остальные – чернь, с которой можно поступать так, как хочется.

Поэтому человеколюбие – не аргумент. Ну а что тогда аргумент? Сначала Сатурио казалось, что нет этих аргументов, нет быстрых указаний на правду… А потом до него дошло.

Медицинские сканеры. Те самые, которые использовал Гюрза. Это настоящее оборудование, качественное, ставшее драгоценным при ограниченности ресурсов. Высшие изначально знали, что посылают бригады не на стандартную проверку на астрофобию, и все равно военным выдали сканеры. А еще у Скайлара Ллойда был с собой арбалет… Арбалет, из всех видов оружия! И вряд ли Ллойд изначально готовился убить кого-то, судя по словам Виктора, там все произошло спонтанно.

Вывод напрашивался сам собой: военные просто взяли с собой все, что могли. Диагностическое оборудование, оружие… Но только из имевшегося на складе. У них попросту не было никаких особенных разработок против хищных тварей, и именно по этой причине они убегают сейчас. Для них нашествие уродцев тоже стало неожиданностью, они ничего не могут. Но Лабиринт им нужен, они не способны просто откреститься от него, как от четвертого уровня. Следовательно, они или уже начали разрабатывать оружие, либо вот-вот этим займутся, собрав все сведения о существах, что у них есть, в одном месте…

В гарнизоне. Именно туда им и предстояло отправиться.

Объявив об этом, Сатурио ожидал более активной реакции, чем получил. Даже не признаваясь себе в этом, он надеялся, что Гюрза хоть какое-то согласие выразит, покажет, что думал о том же. Тогда станет проще… Но Гюрза не собирался упрощать ему жизнь, он не сказал и не сделал вообще ничего. Местные явно не считали, что вправе спорить с чужаками, Бруция и так всегда подчинялась. Единственной, кто мог вступить с ним в спор, была Мира, однако она, похоже, сомневалась до последнего, как и он, и была рада, что отныне за потенциальную ошибку несет ответственность Сатурио.

Теперь им предстояло пробиться к гарнизону до того, как военные покинут Лабиринт – Виктор уже подтвердил, что третий уровень вполне реально полностью заблокировать, точно так же как четвертый. Это не означало, что они тут застрянут, но с эффектом неожиданности тогда можно попрощаться. Этого Сатурио допускать не собирался.

Он прекрасно знал, что им придется двигаться очень быстро – и пробиваться через серьезные препятствия. Это его как раз не пугало. Сатурио понимал: на таких заданиях приходится сосредоточить все внимание, больше ни о чем не думать и не переживать. Его это вполне устраивало.

Он сразу объявил, что пойдет первым. При таком раскладе на него ложилась основная боевая нагрузка, но это же позволяло ему не оборачиваться. Ответственными за безопасность остальных он назначил Миру и Бруцию. Сестре тоже наверняка хочется вырваться вперед и подраться, но ничего, переживет. Мира как солдат не так эффективна… да вообще не эффективна. Однако Сатурио не сомневался в том, что ее будет защищать Гюрза, и опосредованно отдавал приказ ему.

После этой подготовки он наконец позволил себе раствориться в чистом азарте охоты. То, что у него так много противников, не пугало Сатурио, радовало даже. Он, в отличие от своих братьев и сестер, так и не научился полностью отстраняться от того, что болтали о кочевниках. Дикие звери, монстры, ублюдочный род, созданный для уничтожения настоящих людей… Голоса толпы иногда пробивались ему в сознание, заставляли тяготиться собственной силой.

Но когда противник обладал очевидными преимуществами, все менялось. Сатурио избавлялся от остатков стыда и сомнений, он давал себе право использовать полную силу.

Вас десять, а я один.

Вас двадцать, а я один.

Вас почти сотня, а я все еще один.

Вы не отступили, желая всей сворой наброситься на одного, так почему должен отступать я?

При этом Сатурио никогда не ставил целью убить своих противников. Он даже не хотел этого, не любил вид и запах крови. Если необходимо, он мог это сделать, но сейчас требовалось нейтрализовать солдат, сделать так, чтобы они не преграждали путь. Для этого достаточно было просто оглушить их и двигаться дальше.

Они такой подход не разделяли. Да, они не готовились к битве с ним – но ведь по нему сразу видно, что он не человек! Не для них так точно. Сатурио понятия не имел, за кого они его принимали: за инопланетянина или какого-нибудь радиоактивного мутанта, появившегося на четвертом уровне. Он и не интересовался этим, он вообще с ними не разговаривал, он сразу нападал.

Оружия у него было немного, и даже это он предпочитал не расходовать – смысла не видел. Сатурио использовал малый энергетический щит, расположенный в похожем на браслет устройстве на запястье, и телескопическую дубинку, которую полицейские обычно применяли против нарушителей спокойствия. Этого ему вполне хватало, а если нет, можно было и когти задействовать… Он этот прием не любил, Сатурио чувствовал себя именно тем зверем, которым его прозвали ненавистники кочевников. Но если нужно, то нужно, глупо игнорировать бесценный ресурс, стесняясь людей, которые остались за тысячи световых лет от тебя.

Он появлялся и двигался быстро, не давая противникам шанса рассмотреть себя и подготовиться. Он врезался в группу отлично вооруженных, закованных в броню, подготовленных людей без единой паузы. В него стреляли – а он отражал заряды щитом. Его пытались бить, но он уворачивался и бил в ответ. Его противникам уклониться не удавалось, однако Сатурио знал, что так будет.

В памяти всплывали уроки отца, так всегда бывало в моменты битвы. Ни единого лишнего движения, ни одной паузы. Удар переходит в уклонение, уклонение – в отвлекающий маневр. Твое тело обучено делать то, что надо, не думай об этом. И о противниках не думай. Если уж ты начал драку, победить должен именно ты, любой ценой, болтать нужно было раньше!

Сатурио подчинялся этому неслышному голосу. Он атаковал тех, кто мог и хотел его убить, а оставлял за собой лишь неподвижные тела. Он не радовался, просто двигался дальше, к следующей группе, уже настороженной шумом, пытавшейся приготовиться. Наивно: слишком мало времени, слишком мало знаний… Он не ликовал от этих побед, он привык побеждать, большую часть своей жизни Сатурио Барретт не проигрывал никому и никогда.

Он проиграл только один раз… Но забыть это уже не получится.

Одна группа военных оказалась чуть умнее товарищей: они успели заблокировать тоннель на пути Сатурио металлической решеткой, даже приварили ее – старательные такие! Кочевник на пару секунд замер, прижав к ней обе руки. Военные, направлявшие на него оружие, даже начали нервно улыбаться, решив, что справились, посадили зверя в клетку.

Очень зря. Сатурио хищно усмехнулся, и с их лиц тут же послетали улыбки. У него, в отличие от сестры, клыков не было – такая черта доставалась не всем кочевникам. Но он прекрасно знал, насколько жутко выглядит, и пользовался этим, если надо.

Не сводя глаз с настороженных военных, он сжал пальцами решетку и вырвал ее одним быстрым, уверенным движением, да еще и смял. Получившийся комок металла он швырнул в людей, окончательно разрушая любую подготовку к битве с их стороны. Они легко впали в панику, начали палить без разбора, задевать своих… Сатурио ждал чего-то подобного. Если кто сегодня и погибнет, то только от «дружественного огня». Обвинят, конечно же, кочевника, но ему не привыкать.

Тут не знали таких, как он. Эти люди покинули Землю до того, как программа создания кочевников показала первые практические результаты. Должно быть, их вера в то, что перед ними пришелец, укрепилась… Он и есть пришелец. Только с Земли.

Кочевники были сильнее людей на любой космической станции. Но Сатурио обнаружил, что на «Слепом Прометее» своя специфика. Под долгим влиянием поврежденной системы жизнеобеспечения люди стали значительно слабее, чем на «Виа Феррате». По сути, спутники Сатурио, например, Мира или улетевший Рино де Бернарди, были для местных тем же, чем кочевники для простых людей. Ну а кочевники вообще выходили на особый уровень – как монстры. Или боги. Кому что ближе.

Именно поэтому Сатурио очищал своей группе путь быстро, без особых усилий. Поэтому они успевали… и все равно опоздали.

Похоже, тот шум, который поднял кочевник, не остался незамеченным. Изначально эвакуацию наверняка пытались провести спокойно, незаметно для местного населения. Но когда стало ясно, что на них кто-то нападает, оставшиеся группы решили не ждать. Сатурио добрался до ворот, разделявших два уровня, в тот миг, когда они начали закрываться.

От хвостовой части станции Лабиринт отделяли два узких тоннеля – так уж был спроектирован «Слепой Прометей», и это тоже отличало его от «Виа Ферраты». А вот третий и второй уровни располагались в брюхе станции, и четкой границы между ними не было. Пожалуй, до сотворения Лабиринта вообще никакой не было, ну а потом высшие постарались.

Теперь эту роль выполняли грандиозные, от стены до стены, двустворчатые ворота. Несложно было догадаться, что их сконструировали здесь, сварили из кусков металла, добытых по всей станции. Но это не делало ворота менее надежными или крепкими, Сатурио подозревал, что открыть их будет куда сложнее, чем стандартный люк в тоннеле возле четвертого уровня. А уж если с той стороны предусмотрено нечто вроде примитивного засова, никакие высокотехнологические штучки Гюрзы уже не помогут!

Вариант был только один: не дать воротам закрыться. По крайней мере, пока на ту сторону не проберутся его спутники. Сатурио не знал, насколько они от него отстали, и не мог позволить себе обернуться. Он бросился к воротам, попытался найти панель управления, однако ничего подходящего не обнаружил. Ему оставалось лишь самое просто решение: держать.

Упереться в одну из створок, сразу же махнув рукой на вторую – тут он ничего не изменит. Ему даже для сопротивления одной створке потребовались все силы! Мышцы напрягались до дрожи, до разрывов… Сатурио держал махину, которая в десятки раз превосходила его собственный вес. Но он ведь справлялся! Металлическая громада замедлилась, компьютер уже подавал сигнал тревоги. Сатурио понимал, что может и вовсе сломать ворота, лишить второй уровень полной изоляции. Однако ему, если совсем уж честно, было плевать: ему изначально не нравилась идея спасения лишь избранных. Или все, или никто, от этого пусть и отталкиваются!

Он бы справился, если бы проблема заключалась лишь в воротах, он уже слышал со стороны Лабиринта торопливые шаги своих спутников. Увы, его успехи отметили не только они. Компьютер подал людям сигнал тревоги – и люди отреагировали. С другой стороны ворот к Сатурио уже приближались двое дежурных – причем вооруженных дальнобойными винтовками, которых военным, направленным в тесный металлический Лабиринт, благоразумно не давали. Сатурио не был уверен, что его энергетический щит выдержит хотя бы одно попадание из такой дряни – не говоря уже о нескольких. Но что делать? Спрятаться за ворота? Тогда все будет кончено за пару минут: вторая створка уже стала на место, проблема лишь в той, которую держит Сатурио!

Он справлялся один долго, дольше, чем смог бы на его месте кто-то другой. Но сейчас уже не получалось… К счастью, ему и не пришлось.

Помощь он получил неожиданно, это и самого Сатурио застало врасплох. Он готовился к тому, что его спутники добегут сюда, он их издалека увидит, ему нужно будет только додержаться… Однако второй человек появился рядом с ним как будто из пустоты, хотя на самом деле, вероятнее всего, выпрыгнул из вентиляционной шахты на потолке. Он ловко приземлился рядом с Сатурио и тут же бросил что-то в сторону дежурных.

Как выяснилось, просто два куска металла, но и этого хватило: они ударили по шлемам с такой силой, что свалили дежурных с ног. Один замер и больше не двигался, другой попытался подняться, но спустя миг Гюрза – кто же еще? – оказался рядом с ним и одним ударом заставил замереть на месте. Винтовки он забирать не стал, просто разобрал на части и бросил на пол. После этого он подошел к удерживающему ворота Сатурио и уставился на него с холодным, лишенным сострадания любопытством. Отключить ворота он даже не пытался.

Впрочем, Сатурио и не просил об этом. Он уже видел своих спутников, знал, что они успеют, а полностью отменять изоляцию и не хотел, это слишком сильно насторожило бы высших. Час-другой ничего не изменит для Лабиринта, а вот их группе даст достаточно времени, чтобы разработать план спасения.

– Я думал, ты только иглами стреляешь, – заметил кочевник, стараясь скрыть, насколько тяжело ему удерживать ворота.

Хотя Гюрза, скорее всего, заметил… тут сложно не заметить! Мышцы пульсировали сумасшедшей болью, по коже ручьями струился пот, Сатурио знал, что и до травм уже недалеко. Но маньяк это предпочел не комментировать, ответил он так, будто они вели самую обычную беседу в самых обычных обстоятельствах.

– На некоторых иглы жалко тратить.

– Я должен быть польщен?

– Нет. Ты метод своего убийства отработал в полной мере.

Сатурио понятия не имел, шутка это или нет. С Гюрзой определить сложно, он всегда говорит одинаковым тоном. Кочевник и не собирался разбираться в этом, его спутники миновали ворота, и он наконец позволил себе отстраниться, избавиться от чудовищного давления, упасть на пол, чтобы отдышаться.

Ну а ворота закрылись окончательно, компьютер подтвердил изоляцию. Правда, пока Сатурио не брался сказать, где именно они оказались: в безопасности – или в ловушке.

* * *

Овуор Окомо уже и не помнил толком, когда появилось это чувство…

Пожалуй, еще в детстве, когда он жил на Земле, задолго до того, как покинул родную Африку. Его родители были богаты, их дом располагался на самой границе заповедника, и он, тогда еще маленький мальчик, часто сбегал туда ночью, перед самым рассветом. Отец всегда так ругал его… Он кричал, что в заповедник без сопровождения нельзя. Там ведь есть львы, и гиены, и слоны, и даже вечно настороженные черные носороги. Им ничего не будет, даже если они превратят мальчика из очень могущественной и уважаемой семьи в кровавое пятно на траве. Черных носорогов только-только восстановили как вид, их и за десяток мертвых мальчиков отстреливать не станут!

Овуор все это понимал. Он в ту пору не раздумывал о смерти, но, в отличие от большинства детей, не верил в собственное бессмертие. Просто притяжение зеленых зарослей, шептавших ему что-то по ночам, было сильнее любых страхов. Овуор выбирался из дома через окна, через отверстия для фильтров, бежал сквозь ночную тьму, оглушенный грохотом собственного испуганного сердца, чтобы устроиться на каком-нибудь высоком дереве и смотреть, как над пологими холмами восходит огромное красное солнце.

В те дни у него впервые появилось смутное ощущение, что все это не просто так. Этот мир, его жизнь… это не череда случайностей, у него есть особое место, есть миссия, которую он должен выполнить. Он появился на свет не зря, это придавало всему смысл, который многие не могут найти до самой смерти. Оставалось лишь понять, в чем этот смысл заключается.

Задача оказалась не такой простой, как надеялся Овуор. Ему вроде как предстояло продолжить семейный бизнес, наслаждаться спокойной жизнью на родной планете, путешествовать в космос, если захочется, а он не мог. Тоска, которую сложно облечь в слова, гнала его вперед, туда, где опасно – и где он должен быть, потому что никто другой с этим не справится. Он знал, что родители недовольны его выбором, им как раз казалось, что он отрекся от своей истинной миссии. Овуор сожалел, он не хотел их расстраивать, но ничего не мог изменить.

Когда он начал служить в армии, ему стало спокойней. Он по-прежнему не знал, в чем его миссия, но он чувствовал себя нужным, он знал, что влияет на судьбы многих людей. Когда он принимал решения, выполнял приказы и видел результат, ему было хорошо.

Чтобы помириться с родителями, он женился на девушке, которую они выбрали. Она была хорошей, девушка эта, и стала отличной женой. Иногда Овуору казалось, что он даже любит ее, хотя он никогда не был в этом уверен. По крайней мере, со дня свадьбы он был верен ей, ему казалось, что этого достаточно. Он заботился и о жене, и о детях, но остаться с ними он не то что не хотел, не мог. Стоило ему задержаться в стороне от службы, и в его душе поселялось ноющее чувство, что он прожигает свою жизнь напрасно. Он прощался с любимыми и снова возвращался туда, где мог проявить себя в полной мере. Ему казалось, что рано или поздно его истинная миссия, назначенная им самому себе, откроется.

Но вместо долгожданного ответа он получил катастрофу, разделившую его жизнь на те пресловутые «до» и «после». Он убил людей… Он вынужден был убить. Когда стало ясно, что спасти беженцев не получится, остановить эпидемию можно только ликвидацией носителей болезни, он мог просто отдать приказ и закрыться в своем офисе, не видеть, не знать… Он не позволил себе этого. Он лично наблюдал, как умирали, проклиная его, те люди.

Не все его поняли. Некоторые думали, что он смотрит на все это ради какого-то садистского удовольствия, осознания своего контроля над чужими жизнями. Это не было правдой. Он проклинал себя с большей ненавистью, чем все те люди вместе взятые.

На некоторое время он прекратил поиск своей миссии и утратил саму веру в то, что она существует. Он пришел в этот мир не случайно – так ради чего же? Чтобы принести столько страдания? Чтобы стать монстром, отнимающим надежду? Да уж, не зря жизнь прожита!

Но потом боль отступила, Овуор узнал про «Виа Феррату», и ему показалось, что это спасение. Его искупление…

Каждый его поступок на станции был продиктован только этим: стремлением помочь, поиском своей миссии. Овуор не был стар – но, естественно, не был и так же молод, как в начале пути. Раньше на него накатывало ощущение, что, если он не определил свою миссию до сих пор, уже и не получится. Но на станции он будто перезагрузился, он наполнился верой: здесь или нигде!

И вот он на частично разрушенном челноке, на аномальном астероиде, убивающем все живое… Здесь он и умрет. Никакого озарения не будет и миссии тоже не будет. Овуор не хотел обманывать себя, знал, что уже не выберется. Даже если он сейчас впадет в истерику и откажется покидать корабль, раны все равно добьют его, он не долетит до станции. Делать хоть что-то оказалось не так страшно, как лежать и думать, что же будет с ним, когда настанет тот самый миг умирания…

Поэтому он делал то, что и обещал. Кое-как натянул скафандр при помощи Кети. Боль мешала, но не лишала сил, она даже стала привычной, как только Овуор признал, что не избавится от нее никогда. Он думал о том, что «никогда» – очень смешное слово. Даже во Вселенной не существует настоящей бесконечности. Слово «никогда» на самом деле обозначает вполне четкий временной отрезок: от настоящего момента до смерти говорящего. Его личное «никогда» стало предельно близким.

Когда настал момент сделать шаг за черту, Овуор не медлил. Он знал, что не останется на борту, а смысла в долгих сомнениях и прощаниях не видел. Рино и Кети были его подчиненными, но не друзьями, не теми, перед кем он хотел бы исповедоваться. Он, как ни странно, даже за воспоминания о семье не держался… Нет, он вспомнил своих близких, и он был рад тому, что никто из его детей не пошел в армию, что жить они будут долго и счастливо. Но эти воспоминания он тоже легко отпустил.

Сейчас ему нужно было действовать. Никакая боль не заставила бы его забыть инструкции, полученные от Рино. Он вырвался наружу, в усыпанную звездами пустоту, на рыжевато-коричневую поверхность астероида. Овуору не раз доводилось выходить в космос, самого процесса он не боялся. Риск был лишь в том, что Сектор Фобос мгновенно атакует его, уничтожит, не даст завершить миссию… Ничего подобного. Пока что его вылазка ничем не отличалась от предыдущего опыта.

Как и большинство военных такого уровня, Овуор получил неплохое образование, он мог починить космический корабль даже без советов Бернарди. Сейчас он действовал четко: убрал кабели, способные закоротить систему, сместил блоки питания, наладил изоляцию. Движения получались тяжелыми и медленными, но такова уж плата за работу в условиях, которые никогда не предназначались для человека.

Паузу Овуор позволил себе только один раз. Он и сам не понимал, зачем, просто стало… любопытно? Не совсем правильное слово, но подобрать другое, подходящее лучше, он не мог. Он посмотрел на свои ноги, давно уже стоящие на поверхности зараженного астероида.

Все дело в том, что никакой боли он не чувствовал. Именно поэтому и появилась наивная мысль: что, если Сектор Фобос решил его пощадить? По-настоящему пощадить, вознаградить за смелость… Тогда он не только справится со своей задачей, он еще и вернется на борт, он выживет!

Но, естественно, это были бессмысленные, бесплодные надежды. За то время, что он работал, от его ног почти ничего не осталось. Под собой Овуор наблюдал лишь две жутковатые колонны острых кристаллов, покрытые кровавой коркой. Астероид поглощал его все это время, а новую боль Овуор не заметил лишь потому, что она терялась на фоне его травм. Он не выживет, нет… Эта мысль не напугала его так, как следовало бы. Он и сейчас не погиб лишь потому, что современный скафандр автоматически изолировал участки, на которых произошла разгерметизация.

Жить ему оставалось всего несколько минут, но это было не так уж страшно, хорошо даже. Он все-таки закончил ремонт… Теперь остальные могли улететь, а ему не пришлось бы слишком долго мучаться здесь в одиночестве.

Овуор не был уверен, что они долетят и спасутся. Он сделал все, что мог – но не все, в чем нуждался корабль. Он понимал, что так будет, с самого начала, да и Бернарди тоже. Все они вынужденно доверились судьбе.

– Можете стартовать, – позволил Овуор. Голос звучал спокойно, и это не требовало от него каких-то усилий: вице-адмирал действительно чувствовал спокойствие. Да, усталое, опустошенное, но… Это лучше, чем страх и страдания.

– Так точно, – отозвался Бернарди.

А вот Кети неожиданно решила заупрямиться:

– Может, не нужно спешить? Давайте попробуем вернуть вас на борт, мы что-нибудь придумаем, и…

– Не тратьте время, – прервал ее Овуор. – Его и так немного. Ваши жизни еще можно спасти, и пусть моя обретет ценность в этом.

Они не стали спорить. Кети, должно быть, плакала. Бернарди… он хороший солдат. Он сделает то, что нужно, а уж со своими чувствами разберется потом.

Челнок все-таки двинулся с места. Овуору следовало бы отойти, а он не мог – астероид уже забрал его себе, просто не до конца. Скафандр исходил предупреждениями, на которые вице-адмирал не обращал внимания. Он погиб бы на месте, если бы оказался перед двигателем. Но двигатели остались в стороне, и это дало Овуору возможность наблюдать, как челнок отъезжает вперед, а потом и взлетает.

В этот миг и пришло понимание, а вместе с ним настоящий покой. Овуор ни на что не надеялся, он больше не искал свою миссию в потоке событий, но она неожиданно нашла его сама. Он смотрел на пылающий в момент взлета челнок, похожий на красное солнце бесконечно далекой и вечной близкой Африки, и постепенно понимал, ради чего он появился на свет, почему стал именно таким…

Миссия была проще, чем он предполагал, и вместе с тем намного сложнее. От него требовалось лишь одно: отдавать всё. Делать всё, на что он способен, не щадить себя. Не принимать простую жизнь, доставшуюся по праву рождения, а вечно бросаться в бой, не зная жалости ни к врагу, ни к себе. Его миссией было не свершение, нет, это был путь – но именно такой путь. Отнимающий всё и одинокий, но наконец принесший долгожданную награду…

Овуор улыбнулся, не глядя на разрываемое кристаллами тело, но глядя на свое личное красное солнце. Больно не было, было хорошо. Ему казалось, что он видит не только ярко-красный шар, но и пологие холмы, густую зелень, проснувшиеся стаи птиц, укрывшихся в траве львов, черные громады носорогов… Видит мальчика, в глазах которого отражается солнце. Ему Овуор мог сказать то, что стало для него последней и главной правдой, подвело истинный итог его жизни:

– Все хорошо, парень… Мы справились.

* * *

Я уже не раз отмечал, что кочевники – очень удобный инструмент, и я настаиваю на этом. Вот что сделал бы я, если бы мне нужно было проникнуть во вражеский гарнизон и быстро получить секретную информацию? Нет, я бы преуспел, я проделывал такое не раз. Но мне пришлось бы продумывать диверсию, таиться, при необходимости убивать, потом пытать какого-нибудь бедолагу, который за умеренно убогую зарплату еще и решил бы поиграть в героя, не понимая, что его просто используют. Не та задача, на которую я соглашусь с готовностью, короче.

Что же сделали кочевники? Пронеслись белой бурей по зданию и для начала избавили гарнизон от охраны. Кого-то просто заперли в технических помещениях, кого-то вырубили, особо ретивых чуть-чуть покалечили. Кажется, никого не убили, хотя щупать пульс всем подряд бросался Виктор, я не был в этом настолько заинтересован. Я вообще на этот раз не совался в авангард, я и так в последнее время какой-то тошнотворно положительный командный игрок. Если бы существовала гильдия серийных убийц, меня бы уже вышвырнули оттуда с позором, ей-богу. Так что после спасения Сатурио Барретта я решил выждать в стороне и позволить кочевникам сделать всю неинтересную работу.

Двигаться тут было намного легче, чем в Лабиринте. Под гарнизон отдали несколько стандартных залов, раньше служивших развлекательными помещениями – бывшая рекреационная зона. Тут ничего переделывать не стали, и это значительно упрощало нам жизнь. Военных тоже оказалось не слишком много: часть, пусть и небольшая, осталась в Лабиринте, грустно постукивать кулачками по запертым воротам. Еще часть охраняла особо важных персон, до которых нам пока не было дела. Так что Сатурио и его буйнопомешанной сестрице оставалось разобраться примерно с сотней вооруженных людей. Звучит трудно, а на самом деле – ерунда, если нет толковых офицеров. Серьезно, целая армия станет бесполезной, если никто не отдает грамотные приказы. Носятся с воплями, стреляют куда попало, порой даже себе в ногу… А вот если есть умный лидер, один отряд опасней армии.

Но тут умного лидера не было, и двух кочевников хватило на целый гарнизон. Понятно, что это была не финальная победа: я в итоге заблокировал эту территорию, чтобы нам не помешали. Хотя, думаю, они и так часа два еще не сунутся – будут разбираться, что случилось, кто виноват и что делать теперь. Но подстраховка никогда не повредит.

Под конец Сатурио поймал какого-то доходягу, имевшего несчастье носить офицерскую форму – которой он, полагаю, еще этим утром гордился. Теперь же форма была изгажена, а офицер сыпал откровениями даже без особого давления.

Кочевник держался отлично, он ничем не выдал свои истинные чувства, хотя мысленно он, скорее всего, поздравил себя. Он угадал верно – когда выбирал между гарнизоном и большой лабораторией. Я, кстати, тоже до последнего не знал, какой вариант будет правильным, пусть и был согласен с выбором Сатурио.

Теперь все подтвердилось. Офицер понятия не имел, откуда взялись те прыгучие слизни. По его уверениям, вообще никто не знал, включая высших, но это не то чтобы брехня – искреннее заблуждение. Если бы там было такое туповатое руководство, оно не установило бы авторитарную власть над станцией на много лет. Просто высшие не считали нужным предупреждать своих подчиненных, иначе подчиненные однажды отказались бы выполнять приказы, понимая, что их отправляют на смерть.

Пока что ясно было одно: нашествие оказалось быстрым. Не было предупреждения вроде одинокого жука, которого можно поймать, вскрыть и подготовиться, ведь следующие приползут только через месяц. Нет, на втором и третьем уровнях были зафиксированы десятки атак, причем этому не предшествовало ничего особенного – ни нового вида облучения, ни столкновения с очередным астероидом, или метеоритом, или, я не знаю, банкой с прыгучими слизнями… Сектор Фобос делал вид, что он не при делах, при этом такие твари могли быть порождены только им. Очередной парадокс.

В общем, сначала это было проблемой первого и второго уровней, потом слизни неожиданно мигрировали на третий – к всеобщей радости высших. Снова заблуждение, кстати. Зачем им уползать отсюда? Еда есть, условия лучше, пространства больше. Нет, допускаю, что Лабиринт больше соответствовал их первоначальной природе. Но они-то об этом не знали! Не было причин для массовой миграции… Кроме одной: высшие намеренно сделали это, перекинули угрозу соседям, чтобы выиграть время, прикрылись чужими жизнями, а мелким офицерам просто не сказали.

Но даже для них это не могло стать финальным решением, они прекрасно понимали, что, выжрав Лабиринт, черви вернутся. К тому же, высшим и Лабиринт нужен – кто ж на них работать будет? Поэтому они занялись поиском оружия, причем делали это действительно в гарнизоне, тут наскоро обустроили лабораторию, где собрали ученых, наиболее компетентных в этой ситуации.

Больше офицер ничего толкового сказать не мог и отправился позориться в камеру к подчиненным. Мы же прошли в наспех сооруженную лабораторию, занимавшую целый зал, где раньше, судя по следам удаленного осветительного и звукового оборудования, было нечто вроде кабаре.

Ученые всех известных мне видов к дракам не склонны. К героическому сопротивлению через молчание – бывает, но это лечится. Так что я ожидал примерно такого же диалога, как с офицером – начинающегося со сжатой шеи и взгляда кроваво-красных глаз кочевника. Однако вышло иначе.

До нашего прихода доблестные мужи науки успели забиться за баррикаду из столов. Я предполагал, что выковырять их оттуда будет не проще, чем червя из горла жертвы, когда один неожиданно выскочил сам. Да не просто выскочил, а бросился к Виктору с воплями… Ну, собственно, о том, что он рад видеть Виктора.

Отец. Мне хватило быстрого взгляда, чтобы понять это. Черты лица совпадают процентов на шестьдесят, я бы сказал, возраст выдает, что не брат. Мог бы быть какой-нибудь дядя, но слишком бурная радость. Нет, определенно отец, причем любящий. Это хорошо, болтать будет активней. Хотя встреча внезапная, причем и для Виктора, который явно не ожидал тут встретить родственника.

Объяснения долго ждать не пришлось, Роман Милютин заговорил сразу после завершения объятий. Оказывается, сюда его притащил не кто попало, а тот самый тип, который стрелял в его сына. При этом Скайлар Ллойд о такой мелочи, как стрела в груди Виктора, обмолвиться забыл. Он убедил Романа, что тому необходимо перейти на второй уровень как раз потому, что Виктор его там ждет.

Понятное дело, в лаборатории Виктора не оказалось, но отпускать его отца уже никто не собирался. Не думаю, что Роман хоть что-то потерял, поддавшись на обман: его и силой могли притащить, боец из него чуть хуже, чем из тумбочки.

– Зачем вы им понадобились? – спросила Мира. – Именно вы… Насколько я поняла, на втором уровне свои ученые.

– Лучшие ученые, – подтвердил Роман. – Их тут собирали много лет, и каждый держался за шанс покинуть Лабиринт и поселиться здесь. Хотя проходным критерием служил не только уровень образования, но и специализация. Я биолог-исследователь, изначально моей задачей на «Слепом Прометее» было изучение любых форм жизни, которые попались бы на пути. Когда станция остановилась, это потеряло смысл, я стал распределителем заданий в Лабиринте. Как видите, меня берегли, но не слишком внимательно… Мне дали такую работу, при которой я остался бы в живых на случай, если вдруг понадоблюсь.

– И вот теперь вы пригодились, чтобы исследовать новую форму жизни, – кивнул Сатурио.

Роман невесело усмехнулся. Он, кстати, проявлял на удивление мало интереса к кочевникам – для биолога. Хотя ему сейчас было не до научной любознательности, он наконец выдал то, что явно не хотел говорить при сыне:

– Я пригодился еще и потому, что я изначально догадывался о происхождении этих тварей… Это я пустил их в жилую зону.

Очень драматично. Жаль, что в реальности не звучит вдруг тревожная музыка, как в фильмах. Хотя все равно получилось достаточно эффектно – кочевники и Мира уставились на него в удивлении, Виктор вообще отшатнулся. Один я тут знаю, что человек, испытывающий чувство вины, склонен утрировать свои поступки в рамках самобичевания? Дурацкое занятие, кстати, сбивает настрой на решение проблемы.

Я в очередной раз оказался прав, когда дошло до деталей случившегося. Роман не впускал в жилую зону чудовищ, зловеще при этом хохоча и попивая кровь девственниц. Кто подумал бы. Если меня что и удивило, так это то, что из этой истории неожиданно вылезло рыльце хорошей знакомой Лейса. То, что наши спутники оказались связаны, меня повеселило, но я давно знал, что у Вселенной неплохое чувство юмора.

Так вот, знакомую эту звали Шукрия. Она была ученой, работала в той же лаборатории, что и Лейс с братом. Девица, похоже, была ушлая и сразу заподозрила, что уровень комфорта на четвертом уровне будет только снижаться. А ее это не устраивало, она решила разжиться билетом в счастливое будущее, представленным драгоценными камнями, скрытыми в одном из аномальных осколков астероида. Сабир Марсад настоятельно просил всех этого не делать – но мы-то уже знаем, что он мучительно погиб, верный знак того, что его просьбы не были выполнены.

Лейс в ту пору даже не подозревал, что Шукрия не просто проигнорировала гибель жениха, она, похоже, была к этому причастна. Теперь он бессильно сжимал кулаки и наверняка планировал кровавую месть, хотя лично я считаю, что для этого поздновато. Шукрия благоразумно ретировалась с четвертого уровня еще до атомного взрыва.

На третий уровень ее пустили не за красивые глаза или хорошо работающие мозги, а за увесистый мешочек алмазов. Я бы на их месте забрал алмазы, а тетку швырнул обратно на четвертый уровень, потому что так смешнее. Но высшие решили сдержать свое слово – полагаю, осознание собственного благородства пригрело их раздутое эго. Да и потом, им что четвертый уровень, что третий – всё чернь. Так что Шукрия ничего толком не выиграла, но свои тридцать сребреников она получила и отправилась комфортно ползать по гнилостному Лабиринту.

На этом этапе она из истории выходит, зато туда входит Роман Милютин. Его вместе с другими учеными собрали, чтобы взглянуть на сомнительное сокровище, принесенное Шукрией. Она, к ее чести, никогда не скрывала, где взяла камни. Но не думаю, что это от благородства, ей казалось, что космическое происхождение – преимущество.

Люди все-таки на редкость нелепый вид, не представляю, как мы захватили Землю, да еще и в космос потянулись… Ну вот зачем на станции эти булыжники? А поди ж ты – спрос был. Уже тогда стало очевидно, что некоторым обитателям «Прометея» понадобятся атрибуты привилегированности. И неожиданно космические алмазы подвезли, за такую возможность ухватились многие.

Чувствовалось, что начальству камни очень даже нужны. Видя это, биологи и другие ученые особо не выпендривались, говорили то, что от них хотели услышать. Не смирился сразу только Роман, который провел проверку на всем доступном оборудовании.

Однозначного результата не было. Камни казались настоящими – да, происхождение необычное, но показатели в норме… Почти все. Однако оставалось и то, что внушало Роману справедливые опасения. При попытке специализированного молекулярного анализа на биологическую активность компьютер выдавал ошибку. Сенсоры улавливали излучение неизвестного происхождения, пусть и слабое. Это можно было списать на погрешность, и все же Романа не покидало предчувствие беды.

Он запросил дополнительные тесты, в ходе которых один из камней был полностью уничтожен. Одновременно с этим на Романа насели другие ученые, считавшие, что он своими сомнениями саботирует их репутацию – и ничего больше. А Милютин-старший не из тех, кто уверенно противостоит давлению толпы, у него характер послабее, чем у сына, я уже вижу. В итоге он дал добро. В благодарность за это ему предложили место на втором уровне, однако он отказался. Роман не мог избавиться от ощущения, что подверг станцию чудовищной опасности… Но время шло, ничего не происходило, и он научился отстраняться от дурного предчувствия, хотя и не забыл об истории с камнями окончательно.

И снова смешной факт о человеческой природе… Человек считает мерилом времени свою жизнь. Исходя из этого он определяет, что произошло быстро, а что – медленно. Но сколько там составляет средняя продолжительность жизни по последним данным? Сто пятьдесят лет, кажется. Ничто по меркам Вселенной. Соответственно, и прошедшие годы, которые Роману показались сроком, обеспечивающим безопасность, для Сектора Фобос вполне могли быть равны минутам.

Насколько я понял, Шукрия не упомянула, что именно произошло с Сабиром после того, как он полежал рядом с источником драгоценных камней. Да и за самими алмазами после первой – и по совместительству последней – проверки никто не следил. Поэтому сложно сказать, когда именно начались перемены к худшему.

Зато теперь все эти сведения на ученых свалили сразу – в надежде, что информация поможет хоть что-то изменить. Пока Роман вещал, я перешел к ближайшему компьютеру, чтобы посмотреть результаты всех анализов. Слушать Милютина это мне не мешало.

– Насколько я понял, первые изменения начались лет семь назад, – сообщил Роман. – Тогда в камнях появились мутные вкрапления. Позже изменения продолжились, но так медленно, что это сочли естественным процессом. Итогом стало то, что камни, первоначально похожие на алмазы, теперь больше напоминали благородный опал – непрозрачные и переливающиеся.

– Почему не была проведена дополнительная проверка? – поразился Лейс.

Ему, проведшему половину жизни на четвертом уровне, было прекрасно известно, как в Секторе Фобос нужно реагировать на любую странность. А вот высшие к этому моменту расслабились, им показалось, что они все тут знают, что это теперь их территория… без иллюминаторов они очень быстро забыли, где находятся.

Их устраивали перемены – камни стали еще красивее. Высшие прекрасно помнили, как Роман во время исследований раздробил камень, но ничего толкового не добился. Никто не готов был жертвовать своей драгоценностью ради очередной проверки.

Года три назад у некоторых жителей второго и первого уровня проявились странные симптомы, чертовски напоминающие лучевую болезнь. Но не у всех, в основном у женщин и по большей части не из высшего руководства. Так что это вызвало совсем не такую панику, какая была бы, пусти кровавую соплю тот же Скайлар Ллойд.

Жилища пострадавших обследовали, нашли ту минимальную радиацию, которая частенько встречается на космических станциях, и решили, что дело в ней. Индивидуальная реакция, неприятно, но не опасно для большей части населения – зараженных действительно было немного.

– Несложно угадать, что фонили по итогу камни, – вмешался я. – Почему при проверке это не обнаружили?

– Потому что никто не дал проверить камни, – пояснил Роман. – Когда пришли техники, призванные измерить уровень радиации, камни спрятали в сейф, не пропускающий никакое излучение.

И, соответственно, не выпускающий. Да, так могло сложиться… Люди, объявляющие себя чуть ли не равными богами, легко заражаются паранойей… а тут еще и лучевой болезнью.

Уже понятно, что изменения в камнях происходили много лет. Полагаю, они начались в тот момент, когда космо-алмазы извлекли из осколка астероида: произошла радикальная смена окружающей среды. А может, все дело в контакте с человеческой кожей? В любом случае, люди просто попали в ловушку собственного восприятия времени, им казалось, что если перемены и будут, то быстрые… Но они и были быстрыми.

Эти камни появились из того же источника, который напичкал Сабира Марсада мутагенной биомассой. И получили мы в итоге плотоядных слизняков. Вывод? Это не один вид, но это явно дети одной экосистемы. То, что люди с безмозглым восторгом назвали алмазами, было на самом деле яйцами или икрой… В общем, хранилищем новой жизни. Не слишком приятной.

Да, червяков появилось больше, чем было алмазов – мне не нужно даже знать точные цифры, чтобы определить это. Ну так и что с того? Либо из камней вылупились не непосредственно они, а вид-прародитель, причем на редкость плодовитый, либо в каждом камне скрывалась целая толпа микроскопических уродцев, будущих любителей похрустеть чужой гортанью.

Что имеем в итоге? Комплексный подход к убийству людей. Первый способ лишения жизни – радиоактивное излучение, которое испускает скорлупа на финальном этапе развития. Эдакий кармический пинок от Сектора Фобос тем, кто прислал соседям атомную бомбу в подарок. И да, я уверен, что фонила скорлупа, а не черви, потому что у нашей маленькой разведывательной группы были сенсоры, которые предупредили бы о радиоактивном заражении. Да и медицинские сканеры, которые я хакнул, ничего не засекли, так что этот вопрос можно считать решенным.

Второй способ убийства – непосредственное нападение. Понятно, что с людьми эти червяки впервые столкнулись уже на станции. Но они быстро приспособились, и им явно шло на пользу то, что их чертовски сложно убить.

После десятка изуродованных трупов на втором и первом уровне наконец признали, что у них появилась малю-ю-юсенькая проблемка. Как они ее решили? Как и следовало ожидать от людей, объявивших себя высшими: понимая, что убить существ будет сложно, они воспользовались тем, что новая форма жизни болезненно реагирует на некоторые частоты. Эти знания они получили чуть ли не случайно, однако на их основании быстренько создали звук, который червяков не убивает, но отпугивает. Они смели свой мусор в Лабиринт, чтобы решать проблему уже там. Правда, потом послали военные патрули, чтобы оценить масштаб бедствия… Масштаб им не понравился, и вот теперь Лабиринт превратился в отстойник, а кучка перепуганных до истерики ученых пытается разобраться, как же быть, но не может.

А я могу.

Помогло то, что я давно уже пробрался в их обновленную базу данных. Это принесло мне не только схему Лабиринта, но и перечень того, каким оборудованием располагает станция. Кроме того, кое о чем я догадывался изначально, и сейчас мне предстояло это проверить.

– У вас есть образцы для экспериментов? – поинтересовался я.

– Да, но немного, – кивнул Роман.

– Показывайте.

Тут другие ученые, почему-то осмелевшие после нашего спокойного разговора с Милютиным, решили не только вылезти из-под стола, но и подать голос. Какой-то старец выдавил из себя вопрос:

– А вы, собственно, кто? Какое у вас образование? Образцы очень ценны, испытывать на них оружие нужно только после лабораторных тестов.

Хотелось промолчать, игнорировать глупость удобней всего. Но сейчас это было чревато новой болтовней, а меня такое не привлекает, да и времени маловато: я подключился к системе видеонаблюдения, которая на втором уровне, в отличие от Лабиринта, была, и уже знал, что к гарнизону закономерно сбредаются дополнительные войска.

Так что я повернулся к говорившему и вполне дружелюбно, на мой взгляд, предложил:

– Можем провести лабораторные тесты на тебе – как на образце, представленном в избытке. И только потом убьем ценного червяка.

По-моему, говорил я вежливо, но дед все равно побледнел так, будто готовился окуклиться внутри самого себя. Впрочем, мне не раз повторяли, что я умею быть убедительным.

Роман, который явно относился к людям, старающимся разрядить обстановку при любом раскладе, выдал в пространство полезный факт:

– Мы их называем криптидами. Не червяками.

– Ну и зря, – оценил я. – Криптиды – существо несколько иное.

– А здесь никто на это название больше не претендует, – напомнил Сатурио. – Криптиды, динозавры, балерины – называй их как хочешь, но делай что-нибудь, если можешь.

Я всегда могу, просто не всегда хочу. Но на этот раз и мне было любопытно, что получится.

Роман повел нас всех в зал с образцами. Путь указывал он, а я чуть отстал, чтобы поравняться с Мирой. Для нее у меня было поручение, и, хотя она явно удивилась, вопросов задавать не стала. Собственно, поэтому я к ней и обратился.

В итоге до кое-как созданной из временных перегородок комнатушки, примыкавшей к лаборатории, из нашей группы добрались все, кроме Миры. Но этого никто не заметил, потому что всеобщим вниманием завладели червяки, которые на самом деле никакие не криптиды, не люблю небрежность в словах.

Зрелище и правда было впечатляющее… Да, они некрупные, но, если знаешь, на что смотреть, можно сразу определить: природа создала их для выживания. Их по большей части простые тела очень адаптивны, думаю, при вскрытии обнаружится немало внутренних инструментов быстрой эволюции. Они не умирают от смены давления, температуры, появления кислорода или отсутствия такового… Короче, земная тихоходка на стероидах, да и определенное внешнее сходство есть.

Я не стал уточнять, ценой скольких человеческих конечностей удалось отловить пятерых паршивцев, мне это было не интересно. Я видел лишь, что червяки адаптировались и к этому окружению. Они валялись в клетках спокойно, не пытались вырваться, вообще не двигались – но только пока не пришли мы. Когда же рядом появились другие формы жизни, началось шоу с прыжками на стекло и распахиванием клыкастых пастей – должен признать, внушительных.

Мне хватило минуты наблюдения, чтобы сделать необходимые выводы, и они вполне соответствовали моим теоретическим предположениям. Так что я позволил остальным наблюдать за плясками зверинца, а сам вернулся в лабораторию, где уже ожидала Мира.

– Нашла?

Она молча протянула мне пластиковый контейнер, заполненный на две трети. Я ожидал, что сейчас она начнет меня расспрашивать, а зачем эта штука нужна, что будет дальше, что я планирую… Но Мира промолчала, зная, что я не отвечу. Ладно, допустим, впечатлен – и учту на будущее.

Пока же нужно было действовать: по этажам полетел первых грохот от удара в заблокированные двери. Возле гарнизона собралось достаточно местных, чтобы они поверили в возможность своей победы, а значит, время спокойной работы было ограничено.

На то, чтобы смешать нужные ингредиенты, мне потребовалось минут пять. Еще три – на поиск медицинского дротика, которого здесь могло и не быть, но повезло. Дротик еще и шел в комплекте с ручным пневмопистолетом, что вообще замечательно. На те самые лабораторные тесты у меня не было времени, я сразу пошел делом заниматься.

Я вошел в лабораторию и, не говоря ни слова, открыл одну из клеток. Червяк тут же проявил типичную для тупого хищника решительность: он не стал раздумывать, с чего это его вдруг освободили, да и таиться он не собирался. Он просто прыгнул на первую попавшуюся жертву, роль которой предстояло сыграть не ожидавшему такого поворота Виктору.

Я бы его там не поставил, если бы выбор был за мной. Виктор умеренно адекватный, им лучше не жертвовать… Но сложилось все так, а у меня не было времени на объяснения и перестановку. В том, что я попаду, я даже не сомневался. Интрига была в том, подействует созданная мной смесь или нет, так что сразу после выстрела я начал считать.

Первые две секунды. Ничего не происходит, существо долетело до цели, выстрел даже не заметило, закрепилось на одежде. Третья секунда. Оно двинулось вверх, отметив горло человека как наиболее подходящую цель – полагаю, его привлекает пульс в крупной артерии. Четвертая секунда. Оно замерло, двигаться больше не пытается. С четвертой секунды существо начинают бить конвульсии, оно падает на пол, ползти уже не может. Последний раз изогнувшись, оно замирает и начинает растворяться. Спустя десять секунд после выстрела оно уже бесполезный комок гнили.

За всем этим процессом остальные наблюдали в немом шоке. Первым опомнился Сатурио Барретт:

– Это что сейчас было?!

– Решение проблемы, – невозмутимо ответил я. – Формулу вещества я записал, его основа – жидкость для очистки канализационных фильтров.

– Растворяющая биоматериалы, – догадалась Мира, которая и добыла мне эту жидкость в ближайшей кладовой.

– Верно. Эти существа опасны тем, что могут пролезть где угодно, а удержать их очень сложно за счет слизи. Но слизь не делает их шкуры непробиваемыми, давлению иглы они поддаются. Дозы, умещающейся в один стрелковый медицинский дротик, хватает для убийства взрослой особи. Стрелять такими дротиками могут не только боевые, но и медицинские дроны, которых у вас хватает. Если написать программу, настраивающую дроны на охоту за червями, ваша проблема будет решена. Справитесь с таким или программу тоже я должен писать?

– Да, у нас есть такие специалисты, – кивнул Виктор.

Сейчас будет «но». Я эту интонацию знаю – после нее всегда «но» идет, причем чаще всего нелепое.

– Но для того, чтобы решить проблему, нужно, чтобы в такое решение поверили, нужны доказательства, голосование…

– А я выгляжу как человек, которому на это не плевать? – поразился я. – Старею, должно быть. Я вам дал решение. Если вы не способны им воспользоваться, хрен бы с вами, я выживу в любом случае.

– Программу могу написать и я, – вмешался Лейс. – Причем довольно быстро. Я даже примерно представляю, сколько нужно дротиков на одного робота… Но есть еще одна проблема: в Лабиринте они будут малоэффективны. Там нет толкового видеонаблюдения, слишком запутанная система передвижения, крысы могут отреагировать на неопознанное движение агрессией…

– А еще там хватает забулдыг, которые сначала робота украдут, а потом мозг включат, – кивнул я. – Это и многие другие факторы делают уничтожение червяков в Лабиринте слишком сложным. Второй уровень подойдет гораздо лучше. Вы главное животных на ферме уберегите, люди волнуют меня куда меньше.

– Вы намерены вернуть криптидов сюда?! – возмутился тот ученый, который склонность к возмущению уже демонстрировал. – Это немыслимо!

– Людей здесь куда меньше, чем в Лабиринте, – заметил Виктор. – А военных и оружия для защиты этого населения намного больше!

– Да, но… какое это население!

– А мы уже измеряем качество людей?

– Да вы всегда измеряли качество людей! – не выдержала Мира.

Разгорался один из тех эмоциональных, праведных и местами философских споров, которые я терпеть не могу. Сейчас мне следовало бы остановить пустую болтовню, объявить некое подобие совета, выслушать все мнения… Но мне-то это зачем? Я ответственность несу только за себя.

Я направился к компьютеру, мне нужно было добраться до того звука, которым червяков выгнали отсюда изначально. Ученый попытался меня остановить, но мне даже не пришлось отрубать ему руку, его успел отшвырнуть Сатурио, да так, что все присутствующие мигом потеряли желание связываться с кочевниками. Я воспринял это как одобрение моего плана.

Вот не зря я думал, что нет худа без добра – любой опыт хоть чем-то да ценен. Настал момент использовать во благо те знания, которые я получил ценой приступа.

Когда мы только вошли в Лабиринт, прозвучало оповещение о возможной волне астрофобии. Моим спутникам показалось, что это дурацкая идея: включать сигнализацию, когда опасность уже проявила себя. Но я-то разобрался, что сигнализация работает иначе! Система была создана не для того, чтобы предупреждать о волне, а для того, чтобы обозначить, куда эта волна ударила. Обычно сирена выла только в тех частях станции, которые задело потенциальное излучение, туда и направлялась проверка.

На этот раз сигнализация прозвучала вообще везде, а волны астрофобии не было и в помине. Я же, не зная об этом, вколол себе лекарство… Точнее, вкололи все, но накрыло только меня. Потому что часть этого лекарства – мощный нейростимулятор, и, если ему не нужно противодействовать травме мозга, он становится вредоносным. Кочевники перенесли это на ногах и даже не заметили. Но я не могу им сейчас ничего объяснить, потому что тогда станет очевидным и другой факт: Мира тоже не пострадала. И не хочется, чтобы они, как и я, узнали, что она не человек… Мне ее тайна еще пригодится.

Увы, без объяснений все выглядело так, будто мне стало плохо без причины. Это теперь я знал, что в тот день сигнализацию использовали как предлог, чтобы никто в Лабиринте не удивился непривычному количеству патрулей – на самом деле разыскивавших червяков. Такой вот хитрый план, который невольно меня унизил, и я собирался отплатить за это унижение.

Я ввел в компьютер необходимые настройки, которые отобразились на всех экранах. Теперь уже ко мне бросились несколько местных ученых сразу – они жили на втором уровне, им не хотелось принимать у Лабиринта эстафету жертвы на заклание. Чужими жизнями жертвуют охотнее, чем своими.

Но все мы знали, что ничего они уже не успеют. Глядя на них, я ухмыльнулся и нажал на кнопку запуска.

Ворота, разделявшие уровни, начали открываться, освобождая путь и неплохо отвлекая от нас военных. В этот же момент во всем Лабиринте через динамики, предназначенные для оповещения об астрофобии, прозвучал резкий громкий звук – просто неприятный для людей и заставляющий десятки, сотни даже смертоносных тварей рвануться на территорию второго уровня, туда, откуда они пришли.

Что-то мне подсказывает, что теперь высшие примут мой план безо всяких лабораторных испытаний. А если нет… Кто вообще расстроится, если тут станет меньше небожителей?

Часть 2

Пляска смерти

Каллисто танцевала последний танец.

Правда, знала об этом она одна. Ее аудитория была по большей части неприхотлива: лишь немногие из собравшихся в зале могли оценить мастерство танцовщицы. Для большинства же значение имела исключительно красота Каллисто, подчеркнутая тонким черным кружевом и сложным переплетением цепей с драгоценными камнями.

Каллисто ведь действительно была красива – как все гетеры, одно из профессиональных требований. Уже на этапе набора рекрутеры внимательно присматривались к девочкам, у них была возможность взять только лучших: в бедных колониях им с готовностью предлагали сотни детей. Девочек проверяли на генетическую чистоту, общий уровень здоровья, врожденную внешность, гибкость и артистизм. Раньше брали даже с небольшими недостатками, которые исправлялись недорогими пластическими операциями. Со временем желающих стало столько, что необходимость в инвестициях отпала, среди гетер как раз начала цениться природная красота.

Впрочем, зачисление в школу вовсе не означало, что девочка станет гетерой. Детство всегда очаровательно, ранняя юность всегда красива. Но работать гетерам предстояло много лет, нужна была красота, которая сохранится и не потеряет в цене как минимум лет пятьдесят. Поэтому второй отбор проходил, когда девочке исполнялось восемнадцать лет. К этому моменту оценивались не только природные данные, подаренные в том числе и половым созреванием, но и мастерство, обретенное в школе. Только процентов двадцать продолжали обучение. Остальным предстояло уйти – хотя и это не становилось для них трагедией. Образование, полученное в школе гетер, высоко ценилось даже на Земле, не говоря уже о колониях. Выпускницы при желании удачно выходили замуж, или открывали собственные школы танцев, или становились актрисами… Вариантов было много, и девушки даже не особо расстраивались из-за грандиозного долга, с которым они покидали школу – выплатить его было не так уж сложно.

Обо всем этом Каллисто знала исключительно в теории, у нее никогда не возникало проблем с отбором. На первом этапе она очаровала всех без исключения – девочка-фея со светлыми волосами. Тропический океан в глазах и белые снега горных вершин в оттенке кожи – ну разве не чудо?

Правда, время могло уничтожить даже это, но девочке повезло. Она развилась в высокую стройную женщину с мягкой соблазнительной фигурой – гетерам запрещалось полностью избавляться от жировых тканей и наращивать мышцы. Она приняла имя Каллисто и считалась одной из лучших в своем выпуске. Дело было не только в ее красоте и умении танцевать так, что зрители, наблюдавшие за ней, неизменно забывали обо всем, каждый по своим причинам. Каллисто получила высший балл на всех экзаменах, она отлично разбиралась в политике, бизнесе, искусстве и колониальной культуре, да и в научных кругах она легко могла поддержать разговор. Она стала образцовой гетерой, способной принять любую роль, допустимую для таких женщин: шпионки, советчицы, дипломата… даже воровки, хотя школа не афишировала, что это вариант.

Она неплохо начала, отдала школе долг за два года – тоже рекорд. Никто не сомневался, что Каллисто ждет блестящее будущее… До тех пор, пока в этом будущем не замаячил смертный приговор.

И вот она на «Слепом Прометее», бесконечно далеко от Земли, без единой надежды вернуться. В первое время она плакала по ночам и сомневалась, правильное ли приняла решение. Быть может, смерть, быстрая и безболезненная, была лучшим выбором? Но человек все-таки забавное существо, и даже в самые темные часы Каллисто не лишалась надежды.

Теперь-то она привыкла, хотя счастливой так и не стала. В принципе, она могла бы позволить себе расслабиться, отказаться от тренировок, больше не танцевать. Стать женой при ком-нибудь из лидеров станции, управлять окружающими через него… Но ей не хотелось. Каллисто была среди событий и одновременно в стороне от них. Никто не мог сказать, как она этого добилась, однако ее положение в обществе оставалось неизменным уже много лет.

Она даже танцевать перед публикой была не обязана, это просто доставляло ей удовольствие. Каллисто манила чистая, примитивная радость движения – когда тело свободно, когда боль и страх уходят вместе с энергией, а усталость приносит спокойствие. Да и реакция аудитории ей нравилась, что скрывать. Любой артист знает: зал не только берет, но и отдает. Она словно обменивалась жизненными силами со всеми людьми, собравшимися на нее посмотреть, и ей становилось легче.

Свои танцы Каллисто создавала сама. Людям казалось, что это всего лишь шоу – как бы она ни двигалась, что бы она ни надела. Но Каллисто прекрасно знала: на людей влияет всё, от цвета ее наряда до ритма музыки.

Сегодняшний танец получился мрачным. Резкие движения чередовались с плавными, гетера не улыбалась, ее тело, настолько гибкое, что это казалось невозможным для обычного человека, не скользило по воздуху, как обычно, а будто извивалось среди языков пламени. Ее белую кожу скрывало черное кружево, откровенное для других, но траурное для нее самой. На ее шее, руках и ногах звенели украшения, сделанные из заостренного металла – ее личный ритм, ее поминальная мелодия.

Каллисто не собиралась умирать, и все же она чувствовала: этот танец последний. Слишком уж тяжелой стала жизнь на станции, слишком много тревожных событий накопилось.

Хотя началось-то все не сейчас, началось это давно – когда появились те камни. Прекрасные? Да, безусловно. И все же у Каллисто сразу возникло ощущение, что с ними что-то не так. Она не смогла бы объяснить, что именно, и подозревала, что на них попросту распространяется ее неприязнь к Сектору Фобос. Поэтому, когда Скайлар Ллойд притащил их ей в подарок, она уверенно отказалась. И потому что ей даром не нужны были эти стекляшки, и потому что она терпеть не могла Скайлара, хотя и скрывала это, зная его мстительность. Каллисто, как и большинство гетер, давно собрала коллекцию украшений, которая впечатлила бы любой колониальный музей.

Она была не единственной женщиной, взявшей на борт украшения, имелось такое и у других богатых пассажирок – и пассажиров, что скрывать. Но им все равно хотелось получить «космические камни», а ей нет. Они тогда посмеивались над ней… Теперь же, когда они загнивали заживо в собственных телах, Каллисто смеяться над ними совершенно не хотелось.

Но если загадочная форма лучевой болезни, не поддающаяся стандартному лечению, была угрозой исключительно для них, то криптиды могли уничтожить всю станцию. Каллисто прекрасно знала обо всем, что происходит на «Слепом Прометее» – от проблемы до решения. Если это можно назвать решением, конечно! Когда она услышала, что существ собираются попросту швырнуть на третий уровень, чтобы они жрали «менее значимых людей», пока ученые неспешно ищут оружие, она была против. Но ее мнение никто не спрашивал, изгнание состоялось.

Теперь криптиды вернулись. Каллисто знала, что многие этим шокированы, она же не чувствовала даже легкого удивления. Зло всегда возвращается к своему создателю, просто он не всегда готов это признать. Причем в случае криптидов зло вернулось преумноженным, куда опасней, чем раньше.

Каллисто еще не выяснила, как власти будут на это реагировать – хотя бы потому, что этого не знали сами власти. Вроде бы, существовал какой-то план истребления, но гетера в нем не разобралась, он держался в секрете. Ненадолго, конечно. Каллисто не сомневалась: завтра утром ей будет известно все, она умела задавать правильные вопросы нужным людям.

Ну а пока она танцевала, чтобы забыть о затянувшемся на долгие годы кошмаре Сектора Фобос. Изгибалась, извивалась, то падала, то поднималась, будто пытаясь через эти символы рассказать о собственной жизни. Сияли рубины и бриллианты, украшавшие ее наряд, мягко мерцала платина Земли. Светлые волосы танцовщицы ловили разноцветные огни над сценой и казались то красными, то золотыми, то седыми, как зимняя ночь. Лицо гетеры было маской скорби, невольно понятной всем на станции – настолько, что даже люди, изначально жадно впившиеся глазами лишь в тело женщины, отвлекались от этих мыслей, поддавались тоске, которая, однако, не угнетала, а очищала.

Каллисто танцевала для себя и для всех – до тех пор, пока не услышала первые крики. Она умела считывать эмоции, она легко отличала возмущенный крик от удивленного, а удивленный – от испуганного. Крики, которые танцовщица уловила сейчас, были преисполнены тем абсолютным ужасом, который любое живое существо познает, увидев собственную смерть. В танце Каллисто, эмпатичная, как все гетеры, открывалась, и теперь чужой страх ударил особенно сильно, настолько, что она даже не удержалась на ногах. Она упала, ударившись о сцену, но тут же поднялась на локтях, присмотрелась к темноте, которая сейчас казалась кромешной.

Это было лишь иллюзией: настоящую темноту на второй уровень не пускали, просто огни над сценой сияли так ярко, что ослепляли гетеру. Да и она не старалась разглядеть каждого, кто пришел на ее выступление, ей это было не нужно. По крайней мере, изначально, теперь же Каллисто очень даже интересовали подробности. Она чувствовала, что не готова к ним, но отвернуться не имела права.

Криптиды пришли сюда. Раньше свет и музыка отпугивали их, поэтому люди, собравшиеся в клубе, и считали, что они в безопасности. Но зло, выпущенное ими, окрепло, подросло, стало куда смелее и яростнее, чем прежде. В Лабиринте эти твари научились сбиваться в стаи и теперь нападали без сомнений и жалости.

Они пробрались в клуб через потолок – скорее всего, по вентиляционным шахтам, но, может, и через технические люки, предназначенные для ремонтных дронов. Какая разница? Значение имело лишь то, что они падали на беззащитных гостей, впивались в шеи, лица, закреплялись острыми клыками так, что сорвать их можно было только с внушительным слоем плоти.

Люди пытались сопротивляться, и в клубе была охрана, но это оказалось бесполезно в схватке с таким примитивным, на первый взгляд ничтожным врагом. Удержать извивающихся, исходящих слизью криптидов было практически невозможно, а в охрану клуба брали далеко не лучших воинов, лучших военные не отпускали.

Каллисто хотела бы помочь этим людям – даже не зная их, просто за то, что они люди, а нападающие на них – нет. Но она понимала, что ничего не сумеет для них сделать, ей сейчас только и оставалось, что спасти себя.

И даже это оказалось не так просто: она была уже возле служебного выхода, когда рядом с ней мелькнуло белесое тело, бросилось на нее, оставляя гетере какую-то жалкую секунду на то, чтобы отреагировать. Однако Каллисто, в отличие от гостей, была готова.

В школе гетер учили: если в твоем окружении появляется смертельная угроза, знай – это угроза тебе. Не надейся на удачу, не высчитывай процент вероятности. Будь готова к тому, что ты обязательно столкнешься с этим, и продумай все варианты, начиная с худшего.

Эти уроки не раз спасали Каллисто жизнь, помогли и сегодня. Как только криптиды появились, она узнала о них все, что можно – про их манеру атаковать, про скользкие тела и кажущуюся неуязвимость. Браслеты на руках гетеры не просто казались острыми, они острыми и были. Они не ранили ее лишь потому, что она умела правильно двигаться. Теперь она резко повела рукой, заставляя недавно мирное украшение ощетиниться лезвиями, и направила его в распахнутую пасть криптида. Слизняк этот, не ожидавший такого, слишком тупой, чтобы оценить угрозу, продолжил движение – и сам нанизался на металл прямо уязвимой плотью. Каллисто презрительно отбросила извивающееся в последней агонии тело и побежала прочь, в укрытие собственного дома.

Она знала, что далеко не все сегодня погибнут в клубе, многие спасутся. Но знала она и то, что предчувствие ее вновь не подвело: ее танец действительно оказался последним. Она больше не выйдет на сцену до тех пор, пока проблема с криптидами не будет решена…

Возможно, не выйдет уже никогда.

* * *

Некоторое время Лейс Марсад позволял себе просто плыть по течению. Слишком уж неожиданными были свалившиеся на него перемены, слишком мало он мог контролировать… Но постепенно он освоился, привык к своим спутникам, научился спокойно воспринимать другие части станции. Ему снова захотелось почувствовать себя нужным, сильным… Он даже считал, что обязан это сделать. Да, он не был виноват в том, что натворила Шукрия, он, в некотором смысле, тоже стал жертвой ее жадности и трусости. Но он не остановил ее тогда, на четвертом уровне… Быть может, если бы он сразу разобрался в ее сути, не было бы теперь угрозы «Слепому Прометею»? Или даже ядерного взрыва…

Наверняка он не знал, отменить прошлое не мог, да и месть Шукрии считал бесполезной – хотя эта гадина наверняка еще таилась где-то в Лабиринте. Что с того? Если он обратит ее в кристаллы, никому легче не станет. Настоящую пользу станции Лейс мог принести, только ускорив уничтожение червей.

Он не был уверен, что впустить их на второй уровень – такая уж хорошая идея… Но вместе с тем он понимал, что истребить их здесь будет проще, чем в Лабиринте. Лейс не стал спорить с чужаками, потому что у него лучшего решения все равно не было. Его просто задевало то, с каким безразличием они признали необходимость пожертвовать жизнями людей… Они не могли этого изменить – но могли скорбеть! А они просто приняли это событие как данность.

Возвращение хищников все изменило. Военные, еще недавно ломившиеся в гарнизон, были вынуждены отступить, чтобы сдержать первую волну существ, прорывающихся из Лабиринта. Чужаки понимали, что долго такой отвлекающий маневр работать не будет, они исчезли, и Лейс понятия не имел, куда они направились. Он не говорил с ними об этом, он сразу понял, что должен не таскаться за ними, а принять участие в спасательной операции.

Он ведь умел убивать этих существ как никто другой! Он задержался возле компьютеров в лаборатории лишь для того, чтобы получить больше сведений о своем будущем противнике, после этого он намеревался отправиться на охоту.

Лейс не ожидал, что кто-то нарушит его уединение, и тем больше было его удивление, когда он обнаружил, что на соседнем столе, скрестив под собой ноги, сидит один из чужаков… Да еще и худший: Гюрза! Лейс понятия не имел, когда он вернулся, как, почему не издал ни звука – и о чем думает теперь. Изначально ему казалось, что самой большой загадкой среди чужаков станут те странные белокожие мужчина и женщина. Однако, понаблюдав за ними, Лейс убедился, что они как раз более-менее предсказуемые, просто выглядят необычно.

С Гюрзой все было наоборот. Он выглядел как самый обычный молодой мужчина, непримечательный даже – такого сложно запомнить и сложно описать, если вдруг попросят. И все же было в нем что-то такое, от чего у Лейса – Мертвого, видевшего массовую гибель людей, едва не казненного! – мурашки шли по коже. Вот и сейчас Гюрза ничего не делал, просто не сводил немигающих светлых глаз с объекта наблюдения, а Лейсу вдруг показалось, что перед ним застыл хищник, готовый напасть в любой момент и неподвластный даже его дару.

– Что… что тебе нужно? – спросил Лейс. Намеревался он говорить уверенно и безэмоционально, но голос чуть заметно дрогнул даже на коротком вопросе.

– Я пришел тебя сохранить, – у Гюрзы как раз с бесцветным тоном проблем не было, интонацией он владел идеально. – Сам по себе ты так же бесполезен, как все остальные. Но твой дар уникален, за ним я еще хочу понаблюдать.

– Но… Я… Я вроде как не против…

– Ты-то не против, но как только ты умрешь, твой дар станет бесполезен. Я пришел чуть отсрочить этот момент.

– Я не собираюсь умирать, – нахмурился Лейс. – Я хочу присоединиться к охоте на криптидов…

– Они не криптиды.

– На червей! Все равно, как их называют, я хочу помочь в их истреблении… Уж не думаешь ли ты, что они меня убьют?

– Нет. Но им и не придется: ты убьешь сам себя.

– Я не хочу!

– Поэтому твоя смерть будет не осознанным самоубийством, а предсказуемой случайностью.

Лейс решил бы, что Гюрза пытается его задеть, если бы не наблюдал, как этот тип общается со своими спутниками. Он всегда вел себя так, будто он умнее других… К сожалению, это частенько оказывалось правдой.

А еще Гюрза никогда не говорил просто так, он даже не на все вопросы отвечал. Если он пришел сюда, получается, ему действительно хочется изучить дар Лейса… И что, его предупреждение о смерти тоже реально? Но Лейс, как ни старался, не мог понять, что может его убить.

Гюрза чуть наклонил голову набок:

– Что, сложный мыслительный процесс с непривычки привел в тупик?

– Иди к черту! – разозлился Лейс, потому что ему только разозлиться и оставалось. – Хочешь предупредить – предупреждай! Или я сделаю то, что и собирался.

Но простым их общение не стало. Гюрза посмотрел на потолок, будто надеялся обнаружить там нечто более интересное, чем Лейс, и буднично поинтересовался:

– Откуда взялась соль?

Лейс окончательно растерялся:

– Что?..

– Соль. На Земле. Откуда она взялась? По моим подсчетам, ты оказался на «Слепом Прометее» не младенцем, образование получил еще до экспедиции. Ты должен знать.

– Причем тут вообще это?

– Отвечай на вопрос, – Гюрза не повышал голос, он по-прежнему не смотрел на Лейса, и все равно умудрился произнести эти три слова так, что угроза в них стала очевидной и заставила подчиниться.

Дурацкая ситуация, конечно… Лейс уже признал, что ответит, не мог не ответить. Чтобы сохранить хоть какое-то достоинство, нужно было сделать это быстро, как будто небрежно – одолжение Гюрзе, а не подчинение ему!

Но с быстрым ответом не заладилось: элементарные знания предательски ускользали из памяти. Ну вот так бывает, ты не можешь вспомнить простейший факт, понимаешь, что выглядишь полным дураком, однако ничего не можешь изменить…

– Изначально просто было много соленой воды, – наконец выдавил из себя Лейс. – В смысле, морей, океанов… Потом они испарились, на дне осталась соль, ее начали находить люди… Когда появились люди, конечно…

Гюрза поморщился так, будто Лейс у него на глазах сожрал криптида, причем живого, но все же кивнул:

– Ладно, сойдет. Соль, которую знает человек, разделена на кристаллы. Но была ли она кристаллами в воде?

– Нет, конечно! В воде она была неразличима, а уже на воздухе стала кристаллами и… И…

Лейс запнулся, не смог продолжить. Он перевел шокированный взгляд на свои руки, облаченные в кожаные перчатки – он начинал понимать.

– А теперь слушай внимательно, – приказал Гюрза. – Я постараюсь все максимально упростить, чтобы даже ты разобрался, но тебе все равно придется напрячься. Работать над этой теорией я начал давно, на вашей станции получил кое-какие дополнительные данные, но они не противоречили основной идее, они ее скорее уточняли. Итак, стартовая точка: в Секторе Фобос есть особый вид материи. Возможно, уникальный только для этой территории. Скорее всего, просто встречающийся здесь чаще, чем в других галактиках.

Лейса не покидало чувство, что Гюрза говорит ему не все. Вероятно, он в этой своей теории проработал еще и то, что это за материя… Раз он предполагает, что она встречается в других галактиках, человечеству она известна – хотя бы как нечто условное, обсуждавшееся ранее. Но понимал Лейс и то, что этот тип не скажет ему больше, чем захочет, так что вопросов он не задавал, просто слушал.

– Эта материя не воспринимается ни человеческим глазом, ни сканерами, потому что они на нее не настроены. Еще раз: это материя. Нечто условно осязаемое. А уже она обеспечивает энергию. Я предполагал, что эта энергия и провоцирует астрофобию у людей, и ведет к образованию кристаллов, для которых ты служишь общежитием, события на «Виа Феррате» подтолкнули меня к такому выводу. Но после изучения того, что произошло на твоей станции, я вижу, что кристаллы – побочный продукт. Излучение, провоцирующее астрофобию, пролетает волной, поражает жертв, оказавшихся на ее пути, но нигде не задерживается. Однако или оно, или другой побочный продукт материи, его порождающей, провоцирует появление на неорганических объектах нового вещества. Оно тоже не воспринимается человеком, но, вступая в реакцию, испаряется и образует кристаллы.

– То есть, оно как условное силовое поле? – не выдержал Лейс. – Неживые предметы оно окружает, но только если было получено от первоначальной волны. А когда оно вступает во вторичную реакцию с неживыми предметами или органической материей, оно преображается в кристаллы.

– Верно. Причем в случае с неживыми, как ты говоришь, предметами распространение остается активным и даже по-своему заразным. В органических объектах это поле быстро достигает финальной стадии своего существования и кристаллизуется. Объяснение понятно, соляной мальчик?

– Да – и нет. В твоей теории есть одно серьезное несоответствие… И я даже не говорю о том, что вся теория может оказаться несостоятельной. Я допускаю, что у тебя гораздо больше доказательств, о которых ты мне не скажешь. Но в рамках твоей теории ни один органический объект не может пережить взаимодействие с этим полем. То есть, на мне оно должно было кристаллизоваться, как и на всех остальных… А я ведь все еще жив!

– Нет.

Гюрза даже это произнес так равнодушно, без малейшего намека на триумф или таинственность, что Лейс засомневался: а не чудится ли ему? Но в светлых глазах все же читалась насмешка – или так ему показалось. Получается, слово все-таки прозвучало.

– Что значит – нет?

– То и значит. Понимаю, вы там в заднице станции назвали друг друга Мертвыми метафорически, потому что это звучало достаточно драматично для вашего представления о высшей расе. Но вы неожиданно угадали: все вы были мертвы с самого начала.

– Мы умирали от заражения, но мы не умерли! – возразил Лейс.

– Вы умерли от радиации. Все вы находились достаточно близко, чтобы облучение нанесло вам непоправимый урон. Думаю, после случившегося ты знаешь, что такая смерть далеко не всегда мгновенна – но тем хуже для жертв. Чтобы жизнь продолжалась, клетки должны обновляться. Но в вашем случае после облучения никакого обновления не было, процесс сбился. Тела жертв разлагались заживо. Ты ведь лично наблюдал подобное, не так ли?

– Да…

– Это неизбежно при взрыве в ограниченном жилом пространстве, – кивнул Гюрза. – Вряд ли ты за этим следил, но я уверен: все, кто был рядом с тобой в день взрыва, погибли именно так. Твое тело тоже потеряло возможность воспроизводить новые клетки. Но поле, все еще пребывавшее в тебе и не до конца обратившееся в кристаллы, отреагировало на это неожиданно: оно прекратило изменения. Если тебе так понятней, у тебя было две причины для смерти, но, наложившись друг на друга, они тебя спасли.

– Я ведь действительно жив! – не выдержал Лейс. – Я проходил обследование… Пульс есть, органы работают, я не зомби какой-то!

– А мы живем и не в мире магии, голову включи. Поле задержалось в тебе и не дало ДНК окончательно развалиться, как это случилось с остальными. Но как только поле полностью кристаллизуется, продолжится процесс, начавшийся пятнадцать, если не ошибаюсь, лет назад. И вот тогда ты умрешь. Не сразу, зависит от обстоятельств, твоя агония при максимальной медицинской помощи продлится до полугода. Только результат от этого не изменится. Облучение убило сам шаблон твоих клеток, поэтому тебе никто уже не поможет.

– И об этом ты пришел меня предупредить…

– Естественно, – подтвердил Гюрза. – Как ты мог понять, я не устраиваю познавательную пятиминутку. Многие из моих спутников давно хотели узнать то, что я рассказал тебе. Но им это знание не обязательно, еще и вдохновить на глупости может. Что же до тебя… Я мог сразу начать с предупреждения, но тогда меня завалило бы твоими неизбежными «почему», и я начал с начала. Я дал объяснения, а сейчас будет предупреждение: поле, которое сохраняет в тебе жизнь, не бесконечно. Оно ушло от первоисточника, это не батарейка, которая подзаряжается. Каждый раз, когда ты используешь то, что считаешь даром, ты высвобождаешь часть хранящейся в тебе энергии.

– Которая ограничена…

– Да. И чем чаще ты используешь силу, тем короче становится остаток твоей жизни.

– Не обязательно, что это правда… Это может быть неправдой!

Лейс не хотел ему верить… Было только одно желание: доказать этой самовлюбленной гадюке, что он не всегда прав… И вместе с тем в глубине души Лейс осознавал: Гюрза как раз первым понял то, что следовало бы понять ему.

Он ведь действительно плохо себя чувствовал каждый раз, когда использовал эти чудовищные способности. Но Лейс, в отличие от других Мертвых, делал это так редко, что не сумел заметить закономерность. Он почему-то возомнил себя одним из тех супергероев, фильмы о которых так любил в детстве.

Но это же глупо… Он давно не ребенок, он вырос, он даже считался ученым! Гюрза прав: за любым даром стоит научный принцип, который нужно понимать, а Лейс за прошедшие годы даже не озадачился этим.

Гюрза, увы, не упростил ему жизнь: он не стал спорить. Он просто спрыгнул со стола на пол, пожал плечами и направился к выходу. Но он все же бросил Лейсу:

– Возможно, я неправ. Возможно, вся моя теория неверна – она сляпана кое-как, и я признаю это. Но подумай вот о чем: что, если я прав? Если каждое использование силы убивает тебя. Стоит ли тогда тратить остаток твоей жизни на то, с чем могут справиться и роботы? Я видел труп твоего брата. Он придал своей смерти смысл, и я это уважаю – настолько, что предупреждаю тебя еще и из уважения к нему. Лично ты у меня уважения не вызываешь, судя по тому, что я знаю, ты довольно никчемное создание. Но, быть может, хотя бы в смерти ты сумеешь не опозорить Сабира?

Нужно было возразить ему… И Лейс хотел возразить, ярость, закипавшая в его душе, требовала этого! Но он промолчал, а потом Гюрза ушел, и вопить что-то ему вслед стало поздно, это выглядело бы даже хуже, чем молчание.

Лейс остался наедине с собственным гневом и обрушившимся на него чувством унижения. Сначала он не мог понять, почему ничего не сказал… Он думал, что все дело в страхе, и винил себя за это. Но потом до него дошло: страх тут вообще ни при чем.

Просто Гюрза наконец облек в слова то, что Лейс думал о себе уже много, много лет – и теперь отчаянно хотел изменить.

* * *

Мира всегда любила фермы на космических станциях. Даже в самых маленьких и скромных из них чувствовалось нечто непередаваемо прекрасное, элемент природы в пространстве, полностью созданном человеком. Ведь нахождение в космосе, если задуматься, противоестественно… Зеленые луга и щедро плодоносящие сады помогали примириться с этим и почувствовать ни с чем не сравнимый покой.

На «Слепом Прометее» ферма тоже была – и большая, призванная обеспечивать нужды такой крупной станции. Под нее, как и положено по правилам, был отведен отдельный уровень. Здесь цвели абрикосы и груши, а яблони уже давали урожай – такие деревья обычно чередовались. Между их стволами просматривались грядки, на фермах старались использовать каждый клочок земли. В стороне, за деревянной изгородью, коровы и козы щипали быстрорастущую траву.

Иллюзия Земли здесь была совершенной – и так сильно отличалась от жизни в Лабиринте! Но Мира ни на миг не забывала: этой идиллии удалось достигнуть как раз из-за того, что у Лабиринта отняли значительную часть ресурсов. Люди работали на ферме, не жалея себя, однако не жили здесь. Большая часть продуктов шла на обеспечение нужд второго и первого уровней, третьему доставались объедки – ненужные, переработанные…

Мира никогда не выступала за равенство для всех без исключения. Она прекрасно знала, что это только звучит красиво, а на практике обычно неосуществимо. Но она верила, что вознаграждение должно соответствовать затраченным усилиям. А на этой станции не то что монархия – диктатура какая-то сформировалась! Причем чуть ли не на пустом месте… Да, изначально власть легко получили те, кто контролировал систему жизнеобеспечения. Но неужели за прошедшие годы ничего нельзя было изменить?

Мира глубоко вдохнула такой непривычно свежий воздух, пропитанный ароматом меда, который разлетался от цветущих деревьев. Она наполнила легкие до предела, на пару секунд задержала дыхание, медленно выдохнула. Нехитрый прием помог, чуть погасил гнев, как будто очистил ее от злости. Впрочем, до настоящего спокойствия ей было далеко, Мира понятия не имела, что будет дальше.

От того плана, который они согласовали с Овуором, уже ничего не осталось. Они не смогли осмотреть Лабиринт и остаться незамеченными. Они не вернулись вовремя. С ними не было связи… Мира не хотела даже думать, к чему это может привести.

К счастью, ей и не полагалось, ответственность полностью лежала на плечах Сатурио. Мира даже сочувствовала ему – и одновременно признавала, что он справляется отлично. Лучше, чем она ожидала от кочевника… и от Барретта. Никто из них не готовился к таким обстоятельствам, но Сатурио подстраивался очень быстро.

Вот и теперь он выдал им всем новые распоряжения практически сразу после того, как Гюрза вернул на высшие уровни хищных существ. Уже стало понятно, что тайной их миссия не будет. Сейчас им полагалось изучить, какой стала жизнь на первом и втором уровнях, разобраться, что происходить здесь. Если бы они увидели такую же мрачную картину, как в хвостовой части станции или Лабиринте, ни о каких переговорах не могло быть и речи, им пришлось бы признать, что сотрудничать со «Слепым Прометеем» невозможно.

Но на этих уровнях поджидала совершенно иная жизнь, мирная, безопасная, обеспеченная даже. Получается, станции все еще могли быть полезны друг другу, осталось понять, с кем тут говорить и о чем.

Мира ожидала, что после осмотра все они встретятся в гарнизоне. На втором уровне была установлена отличная система видеонаблюдения, так что хозяева станции знали, где сейчас чужаки и чем занимаются. За прошедшие часы никто не попытался на них напасть, причин таиться не было, и это казалось хорошим знаком.

Она закончила осмотр и собиралась идти обратно, когда заметила на одной из фруктовых аллей знакомую фигуру – кочевников легко узнать издалека. Мира, не ожидавшая такого, нахмурилась, зашагала быстрее и скоро остановилась перед Сатурио.

– Что случилось? – спросила она.

Ей казалось, что, раз он пришел сюда, должно было произойти нечто особенное… очередная пакость, что же еще? Но Сатурио выглядел расслабленным, он никуда не спешил и даже на Миру не смотрел, его усталый взгляд остановился на цветущих деревьях. Мира только сейчас поняла: она не представляет, когда кочевник последний раз спал. Она-то хоть в Лабиринте отдохнуть успела!

– Ничего, просто хотел попасть сюда, – ответил он. – На фермах дышится легче. Животные не прощают с собой такого обращения, как с людьми, ты когда-нибудь замечала?

– Замечала… Мне это кажется по-своему справедливым.

– Почему?

– Мы пришли сюда добровольно, а животных притащили силой, – пояснила Мира. – Они заслужили хоть какую-то компенсацию.

– И то правда… Ты одна здесь? Я думал, Гюрза будет с тобой.

– И ты туда же! Почему все переоценивают его привязанность ко мне?

– Потому что странно наблюдать у него привязанность как таковую. Прогуляемся?

В этом виделся подвох: вот они говорили о Гюрзе – и кочевник уже предлагает прогуляться! Они с Сатурио вроде как никогда не приятельствовали, у него не было иных причин оставаться рядом с ней. Но Мире действительно не хотелось уходить отсюда и возвращаться к тому мраку, который поджидал на других этажах.

Поэтому они медленно двинулись через сад. Компьютер, регулировавший атмосферу, то и дело создавал порывы прохладного ветерка, но в остальное время лампы грели жарко – как июльское солнце на Земле. Где-то совсем близко пели птицы, однако Мира не сомневалась, что это имитация: на фермах содержали только те виды, от которых была практическая польза.

– Как прошла разведка? – спросила она, когда они добрались до большого фермерского дома.

Здесь было пусто: люди то ли ушли, предупрежденные о чужаках, то ли не приходили, если не было работы. Дом выглядел таким аккуратным, таким… совершенным? Только это слово и приходило Мире на ум после крысиных нор Лабиринта.

Заходить она не стала, но сошла с дорожки и присела на деревянную скамейку, стоящую возле небольшого ручья. Отсюда открывался великолепный вид на пастбище, должно быть, скамейка как раз для управляющего и предназначалась – он мог наблюдать, чем заняты животные и люди.

Сатурио явно не ожидал, что его спутница остановится. Он нахмурился, но всего на секунду, потом, не говоря ни слова, опустился рядом с Мирой. Некоторое время они сидели молча… Она, рядом с сильнейшим из кочевников! Да еще и тем, кто может точить на нее зуб, если знает, что она не дала убить Гюрзу после того, как он чуть не отправил старшего сына Барреттов в могилу… Мира понимала все это, но никакого беспокойства почему-то не чувствовала.

Сатурио, поначалу промолчавший, наконец ответил на ее вопрос:

– Нормально прошла разведка. Уже очевидно, что адмирал Чарльз Ллойд предпочитает править железной рукой. У его сына тут неограниченная власть. Виктор упомянул, что на станции сформировалось сообщество религиозного толка, суть которого я пока не совсем понимаю. Все это могло означать социальную деградацию, при которой переговоры для «Виа Ферраты» запрещены даже по протоколу.

– Я на втором уровне не видела указаний на такую деградацию… И даже на то, что ты упомянул. Если бы я попала сразу сюда, минуя Лабиринт, я бы решила, что на станции все шикарно!

– Я тоже, – кивнул Сатурио. – Но в этом и проблема… Я плохо понимаю, в чем причина таких контрастов.

– И что ты будешь делать?

– Послушаю, что скажут остальные, когда мы снова встретимся. Дождусь, будет ли возражать Гюрза. Если не возникнет препятствий, начну переговоры с местными лидерами.

От удивления Мира оторвалась от наблюдения за далекими пастбищами и уставилась прямо на Сатурио. Получилось не слишком вежливо, но поступить иначе она не могла.

– Ты серьезно будешь ориентироваться на мнение Гюрзы?

– Оно не станет решающим, но – да, буду. Почему это шокирует?

– Он же… твой враг… Разве нет?

– Именно так, – невозмутимо подтвердил Сатурио. – Он мой враг. Себе он не враг. Станции – тоже. Он не раз демонстрировал, что общее благо его не волнует, но он не позволит нам…

Кочевник вдруг запнулся, так и не закончив предложение, оскалился, и, хотя клыков как таковых у него не было, выглядело все равно жутко. Мира невольно вздрогнула и лишь через секунду сообразила, что смотрит Сатурио не на нее, так что и злость его направлена на кого-то другого.

Проследив за его взглядом, она быстро разобралась, что случилось. К животным спешила группа из шести мужчин, причем животные явно нервничали, боялись даже, а убежать не могли. Мира сильно сомневалась, что к ним бегут фермеры, слишком уж странно выглядели эти люди: все в каких-то одинаковых бежевых костюмах, отдаленно похожих на больничные пижамы – длинные брюки, свободные рубашки. Фермеры в таком не работают!

Сатурио тоже вряд ли знал, что происходит, но наблюдать издалека и дальше он не собирался, похоже, животные волновали его больше, чем люди. Он поспешил к пастбищу, и Мира после недолгих сомнений последовала за ним.

Они находились дальше от лужайки, чем те шестеро мужчин, все началось до их прибытия… И, конечно же, все оказалось не таким, как представлялось на первый взгляд.

Люди не собирались нападать на животных – они животных как раз спасали. Издалека невозможно было разглядеть криптидов, подползавших все ближе к пастбищу. Но теперь, когда началось движение, черви атаковали. Изначально их целью были козы – с их близкими к земле шеями. Но, как и в Лабиринте, хищники уверенно нападали и на людей.

А люди оказались отвратительно к этому подготовлены: они пришли сюда вооруженными только какими-то ножами и дубинками, они пытались ловить криптидов голыми руками, у них даже не было того раствора, который подготовил Гюрза – и который работал, это уже проверили!

Они платили за свою наивность: один лишился нескольких пальцев, другой повалился на траву с хищной тварью на горле и забился в конвульсиях. Но остальные четверо не уходили, даже видя печальную судьбу своих товарищей.

Дальше у Миры не было времени наблюдать за ними. Если уж она собралась помочь, помогать нужно по-настоящему, а не криками с двадцати метров «Ребята, бегите!». У нее с собой был лучевой пистолет – один из местных, Виктор выдал ей еще в гарнизоне. Мира раньше не стреляла из такого оружия, но ничего особенного в нем не было, разобралась она быстро. Теперь она целилась в белесые тела, мельтешащие в траве, и почти всегда попадала.

Будь криптиды чуть умнее, они уже сообразили бы, от кого исходит угроза, переключились бы с менее опасных противников на Миру. Но сейчас их глупость спасала ей жизнь, позволяла действовать решительно. Мира все равно не собиралась расслабляться, и когда из травы выпрыгнул очередной извивающийся уродец, она была готова. Выстрелить в него Мира не могла, она рисковала попасть в одного из местных, поэтому она ударила червя рукоятью. Попала, сбила на землю и без секундного промедления раздавила тяжелым ботинком. Страха Мира не почувствовала, хотя прекрасно знала: допусти она хоть одну ошибку, и осталась бы изуродованной, даже если бы выжила.

Но путешествие через Сектор Фобос научило ее не тратить силы на боязнь не случившегося. Мира готова была сражаться дальше, однако сражаться оказалось не с кем: к моменту, когда она раздавила криптида, все было кончено.

Невредимыми остались только она и Сатурио. Двое из местных все-таки погибли: похоже, червей, убивших их, зарезал уже кочевник. Из оставшихся четырех, двое лишились пальцев, третий распрощался с кистью правой руки. Четвертый мог считаться везунчиком – он отделался несколькими рваными ранами и теперь активно помогал товарищам. На трупы они не смотрели, на чужаков – тоже, да и в целом выглядели на удивление спокойными и сосредоточенными. Они будто не замечали, что лужайка стала красной от крови!

Миру это просто возмущало, а Сатурио поддался знаменитому быстрому гневу кочевников. Он схватил мужчину, находящегося ближе всего к нему, за шею и поднял над землей так резко, что Мира всерьез забеспокоилась за позвоночник местного.

– Да что с вами не так? – процедил сквозь сжатые зубы Сатурио. – Какого хрена вы к ним полезли? Вы что, не знали, что это такое?!

Они не шарахнулись от него, и это тоже было удивительно. Местные не знали, кто такие кочевники, для них Сатурио оставался монстром… Да от него даже военные старались держаться подальше! А эти мужчины смотрели на него все с той же сонной невозмутимостью.

Мира поймала себя на мысли, что их взгляды потрясающе похожи на взгляды стоящих рядом коров.

– Мы знали, – отозвался мужчина, лишившийся руки. Тот, которого держал Сатурио, мог разве что хрипеть и беспомощно дергаться, с ответами у него было туго. – Это криптиды.

– Вам не объяснили, насколько они опасны?!

Мира подошла ближе и осторожно коснулась рукой плеча кочевника, шепнула ему на ухо:

– Отпусти его, пожалуйста, а то между трупами и выжившими будет ничья…

Она понимала, что рискует: к кочевникам не рекомендовалось подходить в момент гнева, особенно если вы не друзья. Сатурио вполне мог броситься на нее… Но не бросился, он скользнул по Мире сердитым взглядом, а потом презрительно отшвырнул в сторону местного.

– Мы знали, – повторил мужчина без руки. – Ну а что поделаешь? Животных надо спасать.

– Неужели местным фермерам так дороги их питомцы?

– Мы не фермеры.

От удивления Сатурио даже скалиться на них перестал.

– А кто вы?

– Мы двое техники, Артур – разнорабочий, Мик был инженером, Давид…

– Достаточно, – прервал кочевник. – Что вы делали на ферме?

– Наставник велел нам уберечь животных любой ценой… Мы и уберегли любой ценой.

Они не притворялись… и они даже не были под воздействием наркотиков. По крайней мере, никаких очевидных признаков дурмана Мира не заметила. Они действительно верили, что это нормально – выйти чуть ли не с палками против опаснейших космических хищников только потому, что им приказал какой-то там наставник. Возможно, они даже понимали, что могли умереть сегодня, если бы им не помогли чужаки. Но их это не волновало, да и появление чужаков как таковое – тоже. Их вообще ничто не волновало, кроме приказа.

И тут Мире пришлось признать, что местный культ может стать большей проблемой, чем они предполагали.

* * *

Рино де Бернарди не думал о том, что случилось – пока что не думал. Рано еще. Для скорби по погибшим есть время только у тех, кто остался в живых. Вот тогда будет всё: и мысли в полумраке комнаты, и янтарный блеск в стакане, поднятом за упокой души… Рино не был религиозен, но вырос в религиозной семье. Его бабка озадачилась тем, чтобы он ходил в воскресную школу в ту пору, когда она еще решала, куда ему ходить. Хочешь верь, хочешь не верь, а молитвы ты знать обязан! Выросший Рино относился к этому снисходительно, а потом, потеряв первых товарищей по оружию, оценил…

Но пока что его собственное будущее оставалось неопределенным. Челнок, пусть и снявшийся с астероида, летел неровно, двигатели барахлили, машину кренило то на одну сторону, то на другую, а компьютер исходил предупреждениями, требуя непонятно чего. Овуор был прав, автопилот мог и не вытянуть… Думать об Овуоре все же не следует.

Рядом тихо плакала Кети, из салона доносились голоса беженцев, оживленно что-то обсуждавших. Они, похоже, успокоились, поверили, что обязательно спасутся, раз челнок взлетел. Рино с силой сжал штурвал, чтобы унять полыхающий в душе гнев, не срываться, вернуть себе ясность мыслей. Ему не хотелось спасать этих людей… Он понимал, что это не ему решать, его задача – поступить правильно, именно это он и собирался сделать. Но отстраниться от собственных чувств он не мог.

Он понятия не имел, дотянет ли челнок до станции. Но до зоны связи дотянул – уже хорошо. Когда в наушниках наконец-то зазвучал голос диспетчера, Рино тут же отчитался:

– На связи капитан Рино де Бернарди, по приказу вице-адмирала Окомо я доставляю на «Виа Феррату» группу беженцев. Посадка будет аварийной, срочно необходимы дополнительные меры безопасности. Запрашиваю связь со старшим офицером.

Капитаном себя назвал… Но это по старой привычке, он особо не раздумывал над словами. Все внимание Рино оставалось сосредоточенным на панели управления, ему совсем не нравились те показания, которые выдавал компьютер.

По идее, его должны были свести с начальником подразделения пилотов – но это он и был, а с самим собой Рино уже наговорился. Следующим по старшинству шел Альберт Личек, именно ему предстояло принять или оспорить решение Рино. Этот мог и оспорить, пилот понятия не имел, что будет тогда…

Но с ним заговорил не Личек, вскоре к Рино обратилась адмирал собственной персоной:

– Доложите обстановку, Бернарди. Что за беженцы? И где разведывательная группа?

Рино отчитался – быстро, насколько это возможно. Про положение на «Слепом Прометее», ядерную катастрофу и решение вице-адмирала. Про разведывательную группу, отправившуюся на третий уровень. Только про Овуора сказать не смог… Почему-то не смог, хотя это было бесконечно глупо. Естественно, Елена Согард тут же спросила:

– Вице-адмирал сейчас с разведчиками?

– Нет, он… Он сопровождал беженцев и погиб… Мы попали в аварию – и ничего еще не закончилось!

Он не представлял, как Елена отреагировала на его сообщение, как выглядела в этот момент, что делала. Но ее голос остался невозмутимым, и не было никакой паузы, она сразу велела:

– Объясните, что случилось и как вам помочь.

– А вот это самое забавное… вам придется нас расстрелять.

Рино был уверен, что беженцы сейчас не подслушивают, но на всякий случай заблокировал дверь в кабину пилота. С другой стороны почти сразу начался стук: сперва легкий, а потом нарастающий. Пилот догадывался, что так будет: закрытая дверь смущала его и без того недовольных пассажиров, до этого им казалось, что у них все под контролем.

Ничего, переживут. В этой ситуации их придется спасать примерно как животных: не советуясь и ничего не объясняя. Конечно, проблемой могла стать Кети, которая его слова как раз слышала. Если она сейчас решит поиграть в трусливую дуру и впустит сюда беженцев, все закончится очень плохо.

Но Кети в истерику не впала, она вообще ничего не сказала, просто сжалась в кресле и смотрела на пилота широко распахнутыми от ужаса глазами. Его это вполне устраивало: лишь бы не мешала!

Предложение Рино было не случайным, он думал об этом с тех пор, как челнок поднялся с астероида. Да, им удалось избежать пожара и взрыва. Но удалось ли избежать заражения? Рино понятия не имел, продолжат ли кристаллы расползаться по металлу теперь, когда контакт с астероидом утерян. Пилот видел, что они сотворили с Овуором… Не хотел видеть, запретил себе смотреть, но перед самым взлетом не удержался, бросил взгляд на экран, передававший картинку с камеры заднего вида.

Он видел это всего секунду – и знал, что не забудет до конца своих дней. Однако прямо сейчас ему предстояло сделать так, чтобы конец дней не наступил слишком уж скоро.

– Когда мы подлетим и я разверну корабль примерно на сорок градусов, вам нужно будет ударить из лазеров по хвостовой части, – пояснил Рино. – Необходимо срезать все до второго энергетического кабеля. Но не дальше! Так что поставьте, пожалуйста, к пушке кого-нибудь с активированными мозгами.

– Как это скажется на ваших пассажирах? – Елена по-прежнему общалась с ним так, будто не происходило ничего необычного.

– Если лазер пройдет там, где я сказал, все выживут, силовых полей на это хватит. Но потерей хвоста ограничиться не удастся, нужно полностью срезать шасси и нижний слой днища… Только нижний, потому что тут, если резануть глубже, никакие силовые поля не справятся.

– Бернарди, вы понимаете, насколько сильно рискуете?

– Адмирал, я понимаю, что без риска уже не обойдется. Выбор лишь в том, чем рисковать: нами или всей станцией.

– Принято. Но даже при удачном раскладе у вас будет не более десяти минут на то, чтобы состыковаться со станцией, дольше система жизнеобеспечения с такими повреждениями не выдержит.

– Да, я… Я знаю. Нам подойдет пятый док. Только он выдержит, даже если мы влетим туда на полной скорости.

– Делайте то, что считаете нужным, Бернарди. Удачи.

Рино не хотелось это делать. Как бы он ни храбрился, он прекрасно понимал, сколь ничтожны его шансы справиться. Возможно, они тут все погибнут… Возможно, выживут только он и Кети, привезя на станцию кровавое месиво в пассажирском салоне, и Рино будет проще умереть, чем жить с этим. Но он сказал адмиралу правду: других вариантов не было.

Слова молитвы, которую его заставили выучить силой, сами собой всплывали в памяти. Рино не отгонял их, повторял про себя, чтобы думать только о них – и не думать о будущем.

Возможно, Елене тоже не понравился его план, но она сделала все как надо. Стоило челноку развернуться, как на станции заработали лазерные орудия. В какой-то безумный миг Рино показалось, что адмирал решила все переиграть, по ним стреляют на поражение, сейчас прямо перед глазами полыхнет взрыв – и все закончится…

Но нет, не в этот раз. Елена сумела найти на станции действительно толкового стрелка. Белые с желтым отблеском полосы лазера ударили сначала по хвостовой части корабля, потом, потеряв значительную часть мощности, скользнули по брюху металлического зверя.

Со стороны, без звука, это наверняка смотрелось не так уж страшно, чуть ли не безобидно… Маленький светло-серый кораблик, до этого увешанный обломками, аккуратно подравняли, вот и все!

Но на самом кораблике это ощущалось иначе. Здесь громыхали взрывы, здесь уже нарастал жар. Сирена в какой-то момент отключилась: повреждения были настолько грандиозными, что не было смысла предупреждать о них. Компьютер заключил, что состояние критическое, дальнейший полет невозможен. Системы начали отключаться одна за другой, Рино поспешно изменил настройки так, чтобы остатки энергии пошли на жизнеобеспечение и управление челноком в аварийном режиме.

И даже это не было спасением. Дышать можно было лишь через появившиеся кислородные маски, силовые поля не давали пассажирам улететь и быть раздавленными, но свободно двигаться люди уже не могли, такая возможность сохранилась лишь в кабине пилота. Штурвал, прежде подчинявшийся легчайшему движению, теперь рвался из рук, Рино приходилось строить маршрут с учетом того, как именно будет кружиться и заваливаться челнок. Слова молитвы в его мыслях переплетались с цифрами обратного отсчета.

Кети, наблюдавшей за происходящим через закопченное стекло, наверняка казалось, что все уже кончено. Они подлетали к станции – но не к открытым для них воротам, а к укрепленной металлической стене с направленными на челнок орудиями.

– Бернарди, каково ваше положение? – невозмутимо поинтересовалась Елена. – Вы слишком далеко от ворот. Возможно, разумней уничтожить челнок прямо сейчас?

– Я справлюсь, адмирал…

– Вы берете на себя ответственность?

– Полностью!

Она могла бы посмеяться над ним. Сказать, что, если он ошибся, оставшаяся на его совести ответственность никого уже не спасет. Рино будет мертв, и разбираться с принесенными им разрушениями придется Елене – которая и так оказалась в уязвимом положении после потери двух своих ближайших помощников.

Но Елена ничего не сказала. Она поверила ему – и это спасло очень много жизней.

Двигатели все-таки отключились. Примерно за четыре секунды до станции полет превратился чуть ли не в свободное падение, однако Рино ожидал этого. Он рассчитал скорость и дальнейшую инерцию так, чтобы челнок в итоге влетел не в стену, а куда следует. После этого Рино уже ничего не мог изменить, он стал таким же беспомощным наблюдателем, как Кети.

Сожалеть, если что, он смог бы секунды две… да не пришлось. Челнок скользнул в распахнутую пасть ворот, даже не задев их. Правда, посадка все равно была жесткой: корабль подхватила искусственная гравитация, ударила о металл, окружила фонтанами огненных искр. Но система амортизации сработала отлично, она не позволила челноку пробить стену дока.

От последнего удара тело рванулось в ремнях, на секунду у Рино потемнело в глазах. И все же сознание он не потерял, просто зажмурился на пару мгновений, потом осмотрелся по сторонам. Кети все еще была рядом, она точно выжила – хотя бы этого он добился! Из открывшихся дверей уже спешили роботы и люди.

Сегодня Рино справился. Он не смог избежать потери Овуора – зато сохранил всех остальных. Беженцы, которых знатно потрясло, конечно же, были недовольны, но вместе со своим недовольством они отправились на карантин. Кети поспешила в лазарет, отлеживаться. Рино, пострадавшего больше, чем она, тоже уговаривали лечь в больницу на полное обследование, но он отказался. С парой трещин в костях и ожогами он мог свободно двигаться, а время для отдыха еще не пришло – ничего ведь не закончилось!

С Еленой Согард он увиделся после того, как покинул медицинский отсек. Адмирал не пришла встречать челнок лично, да ей и не полагалось. Она оставалась в командном пункте, Рино нашел ее там.

– Я хотел бы отправиться обратно незамедлительно! – отчитался Рино.

– Отказано, – бросила Елена, не отрывая взгляда от показаний на мониторе.

Такого Рино не ожидал. Он был уверен, что визит сюда станет скорее формальностью – он ведь уже все объяснил! На «Слепом Прометее» осталась вся группа, там враждебная среда, им наверняка нужна помощь. Да и самому Рино было неспокойно из-за того, что он бросил своих спутников. После смерти Овуора чувство, что он не готов больше никого потерять, стало особенно острым.

Но Елена будто не понимала этого, и ее ледяное спокойствие все-таки начало его раздражать.

– Адмирал, при всем уважении, вы не понимаете, я могу…

– Остановитесь прямо сейчас, Бернарди, – посоветовала Елена. – Мой опыт показывает, что после слов «при всем уважении» люди чаще всего наговаривают себе на трибунал. Прежде, чем ознакомить меня со своей, безусловно, продуманной речью, взгляните вот на это.

Она вывела на основной монитор показания, явно добытые следящими дронами. Перед Рино открылась карта участка, на котором оказались обе станции, и карта эта не сулила ничего хорошего.

К ним приближался поток метеоритов. Да, мелких, совершенно не похожих на аномальные астероиды этой зоны. Он не угрожал таким гигантам, как «Слепой Прометей» и «Виа Феррата», а вот небольшой челнок он легко превратил бы в груду металлолома. И пролететь этой дряни, как назло, предстояло как раз между двумя станциями! Рино прекрасно видел: на ближайшие часов двадцать путь на «Слепой Прометей» закрыт.

– Я полечу обратно, когда все закончится! – упрямо заявил пилот.

– Может быть, полетите вы. Может быть, все мы, но точно не туда. Посмотрите.

Елена указала на небольшое светлое пятно на самой границе карты. Рино сначала даже не заметил его, отвлеченный метеоритами, а теперь разобрался, что к чему, и понял, что гораздо большая беда приближается к ним как раз оттуда.

Это были новые астероиды, большие, опасные… Вряд ли они могли разрушить станцию, но могли нанести ей серьезные повреждения. Да и то если были самыми обычными! А уж если они аномальные, предсказать эффект столкновения с ними нереально.

Судя по предварительной траектории полета, рассчитанной компьютером, «Слепого Прометея» они обойдут стороной. А вот «Виа Феррату» атакуют в полную силу, и через десять дней ей предстояло или лететь прочь, рискуя навсегда потерять разведывательную группу, или принять удар – который она могла и не выдержать.

* * *

Наставницы в школе не раз повторяли: гетера не имеет права на презрение. Иначе она не справится со многими заданиями – да и долго не проживет. Каллисто, которой не удавалось подавить в себе это чувство, надеялась, что навык придет с возрастом.

Однако с возрастом пришло лишь понимание: это невозможно. Есть люди, к которым нельзя относиться иначе, есть поступки, которые только презрение и вызывают. Мастерство гетеры не в том, чтобы не чувствовать этого, а в том, чтобы скрывать свои истинные чувства. Улыбаться тем, кого она презирает, и даже делить с ними постель, если очень надо.

Каллисто умела все, что должна уметь хорошая гетера, но не всегда пользовалась этим. На заданиях терпеть было проще, она знала, что один этап ее жизни скоро закончится и начнется другой.

На «Слепом Прометее» правила игры изменились. Сначала Каллисто пришлось признать, что это надолго, потом – смириться с тем, что это навсегда. Поэтому действовать она начала жестче и границы обозначала уверенней. Она ведь больше не выполняла задание, она просто жила! А как жить, вечно себя преодолевая?

В первую очередь это касалось ее отношений со Скайларом Ллойдом.

Каллисто не удивило то, что он на нее позарился. Скайлар был типичным избалованным наследником властного и богатого отца. Он привык получать все, на что укажет его пухлый пальчик. А то, что Каллисто нравилась многим, лишь распаляло его интерес. Он в первые же недели путешествия предложил ей стать его любовницей и чуть ли не впервые в жизни получил отказ от женщины.

Воспринял он это именно так, как и следовало ожидать – с истерикой, злостью и угрозами. Он попытался давить, однако Каллисто умела наладить нужные связи, к тому моменту ее поддерживал Наставник, сам Чарльз Ллойд считал, что она может быть полезна, ну а потом она еще и переспала с Троем Галлахаром – в первую очередь ради самого процесса, но и такая подстраховка ей не помешала. В принципе, чтобы Скайлар отцепился, хватило бы и вмешательства его отца.

Молодой мужчина оказался более настойчивым, чем предполагала Каллисто. Вместо того, чтобы переключиться на других обитательниц станции, мечтавших о его внимании, он предложил ей выйти за него замуж. Знал ли он, что гетер в первую очередь учат ценить свободу? Скорее всего, знал, он не дурак, он просто решил, что в Секторе Фобос это не имеет значения. За безопасную сытую жизнь можно заплатить покорностью.

Каллисто вновь отказала ему, теперь чуть мягче – нарываться не следовало. Она положилась на время… но то же самое сделал Скайлар. Он как-то сболтнул, что просто ждет, когда годы лишат Каллисто юности и красоты, уж тогда она согласится стать его женой! Гетера подозревала: он выжидает не брака, а возможности ее отвергнуть. Но Каллисто как раз об этом не болтала и укрепляла свои позиции в верхушке станционного руководства.

Так что Скайлар всегда был последним из жителей первого уровня, к кому она обращалась. Увы, иногда выбора не было – вот как сегодня, например. Возвращение криптидов вызвало настоящую панику, первый уровень не был полностью изолирован, сделать это не получилось бы, но на подходе к нему установили пропускные пункты. Каллисто пыталась миновать их, чтобы пообщаться с Чарльзом, однако ей сказали, что адмирал сейчас слишком занят, он спасает мир – или что-то в этом духе. Наставник закрылся в своем храме, но гетера давно заметила, что он панически боится криптидов. Трой Галлахар много дней не появлялся на втором уровне, и она понятия не имела, где он, хотя его жена, Элиза, бродила тут как ни в чем не бывало и обеспокоенной не выглядела. Впрочем, это не показатель: даже если ей под дверь подкинут развороченные кишки мужа, она скажет что-нибудь вроде «Какая досада, надеюсь, металл под ними не заржавеет!»

Оставался только Скайлар. Каллисто знала, что он не откажет, он даже скажет ей правду, он ведь знает, что гетеры легко распознают ложь. И все же говорить с ним не хотелось настолько, что она чуть не соскочила… Потом преодолела себя, заставила надеть длинное золотистое платье, потратить немало времени на макияж, вплести в волосы живые цветы. Ей очень нужно было знать.

Скайлара она перехватила в ресторане – намеренно, она не готова была остаться с ним наедине. Любая гетера умеет правильно подбирать образ для разговора. Для Ллойда-младшего Каллисто оставалась невестой, которую нужно завоевать – и тогда она будет принадлежать только ему.

Он не ожидал ее появления, удивленно моргнул, словно глазам своим не веря, потом растерянно улыбнулся.

– Ну надо же! Среди всего этого бардака красота освежает больше, чем я ожидал!

– Рада стараться, – Каллисто чуть наклонила голову, позволяя прядям волос скользнуть по обнаженной шее. – Хотя иногда нужно уделять внимание и мраку. Правда ли, что на станции появились чужаки?

Вот что ей требовалось узнать. Это ведь меняло все! После расправы в клубе Каллисто никак не могла избавиться от ощущения, что это конец, надежды просто нет. Сектор Фобос устал с ними возиться, наигрался за столько лет, и криптиды – его последняя жестокая шутка.

Но потом до Каллисто дошли слухи, осторожно, неуверенно распространяющиеся среди военных. О том, что вместе с преступниками из Лабиринта на второй уровень пробрались посторонние.

Посторонние, здесь! Для многих – символ ужаса. Для Каллисто – надежда на перемены, о которых она перестала мечтать.

Впрочем, радоваться она не спешила. Она прекрасно понимала, что шансы на появление другого корабля рядом со «Слепым Прометеем» ничтожно малы. Скорее всего, это прорвались те несчастные, которые пережили ядерный взрыв на четвертом уровне – Каллисто знала и об этом.

И все же после долгих лет отчаяния надежда была так нужна, что гетера не хотела с ней расставаться. Ради заветной информации она пересилила себя и решилась на беседу со Скайларом.

Он ее робкой радости не разделял, его упоминание чужаков заставило болезненно поморщиться.

– Да, похоже на то…

– Это не может оказаться чьей-то выдумкой? Какая-нибудь месть Лабиринта за то, что мы послали к ним криптидов?

– Как будто ты кого-то посылала! – хохотнул Скайлар. – Нет, это что-то другое… Остается еще вероятность, что это выродки с четвертого уровня, но мы о таком даже не слышали за эти годы. Так что они, скорее всего, оттуда.

Скайлар повел рукой в воздухе, явно намекая на окружавший их Сектор Фобос. Тот, в который они за долгие годы научились не верить. Как будто есть только станция – и ничего кроме нее… Отчаяние – плодородная почва для фантазий.

– И что известно об этих чужаках? – спросила Каллисто, стараясь выглядеть не слишком заинтересованной.

Больше всего о происходящем наверняка знала Элиза Галлахар – потому что Элиза знала всегда и обо всем. Но Каллисто прекрасно понимала: глава разведки ее на дух не переносит, Скайлар – действительно единственный вариант.

– Что их тяжело убить, – мрачно отозвался он. – Но скоро мы это исправим.

– Почему сразу убить? Кто-нибудь пытался вести с ними переговоры? Я могу попробовать…

– Нет! – перебил ее Скайлар. – Если бы отец считал переговоры возможными, тебя бы уже призвали. Чужаки сразу проявили к нам агрессию, они напали на наших людей. После этого ни о каких переговорах не может идти и речи!

– А где они напали?

– Какая разница? Нападение есть нападение!

Тут Скайлар намеренно изображал гневную глупость, он прекрасно знал, что разница есть. Если чужаки оказались в Лабиринте, когда туда перегнали криптидов, их мнение о жителях высших уровней сложилось обоснованно невысоким. Каллисто та идея изначально не понравилась, настолько, что она даже рискнула сказать об этом открыто. Увы, ее никто не послушал, Лабиринтом решили прикрыться, чтобы уберечь побольше жителей первого и второго уровней.

Но кто же знал, что именно в этот момент появится контакт с новыми людьми? Новые люди, подумать только…

Каллисто видела в этом целую россыпь возможностей. Понятно, что одной гетеры недостаточно, чтобы установить дипломатические отношения. Но это ничего, она уже продумывала, кого привлечь, на кого проще всего повлиять…

Однако если ее интересовал мир, то Скайлар был настроен куда воинственней. Каллисто, потерявшаяся в своих мыслях, была вынуждена вспомнить о собеседнике, когда он опустил свою руку поверх ее руки.

– Тебе не следует бояться, – доверительно сообщил он. – Но я не буду скрывать: ближайшие дни станут напряженными. Думаю, тебе стоит остаться со мной… Просто поживи в моем доме, это все, что я тебе предлагаю.

– Спасибо, Скайлар, – Каллисто улыбнулась так, что у него наверняка мурашки по коже побежали. Она же большую часть энергии тратила на то, чтобы скрыть иронию. «Просто поживи», да конечно! – Но сейчас ты нужен станции как никогда. Я понимаю это и не хочу обременять своим присутствием.

Прежде, чем он успел ответить ей, Каллисто встала из-за стола, поклонилась младшему Ллойду и сразу же направилась прочь. Только так она могла завершить этот разговор быстро и без споров. У Скайлара останутся от встречи с ней приятные впечатления, и это хорошо.

Ну а ей предстояло полностью сосредоточиться на том, как примирить свою станцию с чужаками.

* * *

Сатурио изо всех сил рванулся в сторону, возвращая себе свободу. Силы эти были не маленькими, и он бы непременно освободился… если бы его кто-нибудь держал. Но, поскольку никто и не пытался на него нападать, его рывок привел лишь к тому, что он повалился на пол, прямо перед удивленными братьями и сестрами. Отец, тоже заметивший это, реагировал менее эмоционально, но уже вопросительно изогнутая бровь намекала, что он недоволен.

– Я рассказываю настолько плохо, что тебе захотелось попрыгать? – поинтересовался Отто.

– А он у нас сегодня идентифицирует себя как лягушка, – хмыкнула Умбрения.

Близнецы и Бруция захихикали, перешептываясь о чем-то, остальные остались равнодушны. Им хотелось, чтобы лекция поскорее закончилась, и Сатурио им своими выходками жизнь не упрощал. Да он и сам прекрасно знал, что, когда отец проводит урок, нужно сидеть смирно и не нарываться.

Он был не из тех, кто намеренно проверяет границу дозволенного, его такое не забавляло. И вместе с тем Сатурио не мог избавиться от ощущения, что обязан был рвануться, потому что… Что? Что произошло перед его движением? Он вроде как находился в безопасности, в тренировочном зале, который отец использовал для лекций. И все же Сатурио не покидало смутное, совершенно необъяснимое чувство, что он должен быть не здесь и… не сейчас? Как это понимать, что за мысль такая?

– Тебе нужно время, чтобы попрыгать? – холодно осведомился Отто. – Может, скаковой тренажер принести?

– Нет, отец, я… Извиняюсь.

Сатурио сел на место, ожидая продолжения выволочки, но Отто лишь смотрел на него, нахмурившись, странно так, да и остальные притихли. Сатурио совсем ничего не понимал, ему только и оставалось, что сжаться, задержать дыхание, ждать… Наконец Отто решил, что всей этой ситуации лучше завершиться. Он продолжил лекцию, больше не обращая внимания на старшего сына.

Зато остальные не спешили успокаиваться. Они перешептывались активней, то и дело бросая на Сатурио подозрительные взгляды. Да что с ними не так сегодня?

А с ним что не так?

Долго выносить неизвестность он не мог, нервы и так подводили. Он наклонился к сидящему рядом Тодорусу и прошептал:

– Чего вы от меня шарахаетесь, как будто я пирата откашлял?

– А зачем ты назвал Отто отцом? – так же тихо поинтересовался Тодорус. – С каких пор ты его в зад целуешь?

В какой-то момент Сатурио хотел возмутиться. Что за шутки такие? Конечно, Отто Барретт им всем отец, пусть и не по крови! Но потом возмущение прошло само собой, все как будто стало на свои места. Да, Отто не отец. Сатурио он дядя, а многим из присутствующих по крови вообще никто. Он их просто учит. У них другие отцы, да и матери тоже другие, их родители ждут, чем закончится эксперимент по созданию кочевников.

Это определится потом, а пока они самые обычные дети, ничем не отличающиеся от своих сверстников, живущих на Земле. Сатурио всегда это знал, но чувство, будто происходит нечто неправильное, все равно не проходило.

Он заставил себя сидеть на месте и не дергаться. Ответов он все равно не получит, потому что вопросы дурацкие. В его жизни все идет как надо, а чувство неправильности отступит само собой. Должно быть, он просто задремал на лекции и ему что-то приснилось.

Он дождался окончания урока, гадая, что будет дальше, но дальше не было ничего особенного. Иногда отец сразу после теоретических занятий начинал боевую подготовку. Но сегодня, судя по тому, как у Сатурио болели мышцы, боевая подготовка уже была. Отто ушел из зала, начиналось свободное время.

Братья и сестры все еще косились на него с подозрением… Стоп, почему он воспринимает их как братьев и сестер? Они всего лишь другие ученики, такие же кочевники, как и он, но это не делает их родней! Сатурио стыдился собственных иллюзий, поэтому он покинул зал одним из первых.

Ему нужно было отвлечься, оказаться рядом с теми, с кем ему всегда было хорошо. Может, тогда уйдет это непонятное чувство чужеродности, навязанности происходящего? Сатурио не знал наверняка, но решил попробовать.

Он не кричал о том, что с обычными детьми ему общаться проще, чем с кочевниками, но и секретом это не было. У других, даже у его сестры, только и разговоров, что о драках, особой силе, которую они вот-вот обретут, о будущем, которое их ждет… Сатурио больше нравилось в настоящем. Поэтому свободное время он проводил с детьми сотрудников станции, которые не проходили через мутацию, они просто оказались здесь из-за работы родителей. Сатурио тоже стал бы таким кочующим ребенком, если бы много лет назад его мать и отец приняли другое решение…

Обычные дети и кочевники посещали одни уроки, когда речь шла о стандартном образовании: они сидели в одних классах и даже за одними столами. Но потом у кочевников начиналась боевая подготовка, а обычные дети разбредались по техническим отделам, столовым, лабораториям – по тем зонами станции, где работали их родители, чтобы однажды стать их сменой.

Ну а в свободное время все они были равны. Сатурио знал, где найдет их, и не ошибся: они всегда использовали полутемные технические залы, в которые взрослые просто так не приходили. Иногда они там болтали, иногда смотрели фильмы, к которым их родители и близко не подпускали, иногда обменивались тем, что украли у родни: от никопластырей до приборов, назначения которых Сатурио не понимал, но ребята постарше краснели, хихикали и активно торговались.

Сегодня в технической зоне происходило нечто необычное: Ли и Саймон закрепляли осветительные приборы, Густав настраивал музыкальную установку. Гадать, где он ее взял, не приходилось: его отец заведовал сектором развлечений. Сатурио не знал, к кому присоединиться, как себя вести. Пока он оглядывался по сторонам, к нему подошла Энджи… Конечно же, она, кто еще? С ней было проще всего общаться. Она, такая спокойная, мудрая, казалась самой старшей в их маленькой группе, хотя они с Сатурио родились в один год.

Если остальные над ним подшучивали из-за того, что он кочевник, то она всегда была безупречно мила и заступалась за него. Однажды он решился спросить, почему. Она с привычным дружелюбием сообщила:

– Мне кажется, ты достаточно хороший человек, чтобы не стать кочевником, даже когда вырастешь.

Те слова резанули, но Сатурио заставил себя проигнорировать их. Наверно, она была права… Он по-прежнему слабо представлял, что значит быть кочевником. Его братья и сестры рвались к этому, а он опасался момента, когда мутация проявит себя в полную силу. Он не знал, что произойдет тогда – и как будто знал, как будто уже прошел через это.

Или ему снова приснилось? Сатурио перевел взгляд на зеркальную плиту, закрывавшую вентиляционную шахту. Она отражала двоих детей… Девочку в ярко-розовом платье. Мальчика с русыми волосами и смуглой кожей – загар появился, когда он и Тодорус повадились валяться на наблюдательной площадке с пропускающим солнечный свет куполом… Сатурио улыбнулся самому себе, пригляделся к своим глазам, понял, что они серые… Конечно, они серые, какими еще им быть? Не красными же!

И снова это чувство, что что-то не так… Что-то с ним произошло до того, как он попал сюда, но что именно?

Энджи коснулась его руки, привлекая к себе внимание.

– Эй, ты в порядке?

– Я?.. Ага, – растерянно кивнул Сатурио.

– Ты опять плохо спал?

– Наверно… Я, если честно, не помню, как я спал этой ночью…

– Не мудрено, – покачала головой Энджи. – Старый Отто вас совсем загоняет! А тебе он кто, родственник ведь, да?

– Да, он… Он ничего плохого не делает…

– Ты просто слишком добрый! – рассмеялась она.

А потом она назвала его по имени. Это было его имя – и одновременно не его. Она назвала его не «Сатурио Барретт», но он не сомневался, что прозвучало его имя. Такое, каким оно было раньше… Почему он сменил его? Кажется, это было обязательно…

Он попытался вспомнить, когда и почему начал звать себя Сатурио, но не успел: все вдруг изменилось. В один миг подготовка к вечеринке еще шла, а потом танцы уже начались. И он не стоит рядом с Энджи, а танцует с ней. Она улыбается ему, прижимается так, как не прижималась никогда, и от этого внутри горячо и немного страшно…

Они оба старше теперь – лет на пять старше. За это время многое случилось, Сатурио помнит это и одновременно не помнит. Но сейчас значение имеет лишь одно: Энджи по-прежнему его друг… Или больше, чем друг? То, что он чувствует к ней, кажется особенным, более значимым, чем дружба. Он доверяет ей, каждое прикосновение к ней отзывается непривычным удовольствием. Она ему… кто? Сатурио не покидает чувство, что они говорили об этом. Воспоминания мелькают в памяти обрывками, яркими, полурастворенными светом картинками, которые так сложно расставить в правильном порядке.

В какой-то момент Сатурио хочется просто забыться. Наслаждаться моментом, прижимать Энджи к себе, чувствовать тонкий аромат ее волос – чуть пьянящий, сладость и специи. Наконец сбросить с себя ответственность за всех подряд, жить так, будто с ним не произошло ничего особенного.

– Почему бы и нет? – звучит прямо над ухом чей-то голос. – Почему бы не отпустить контроль и просто остаться здесь? Твою жертву все равно никто не оценит, так откажись от жертвы!

Это очень странный голос, совершенно непонятный… Он звучит четко и близко, хотя рядом с Сатурио никого нет. Невозможно сказать, женский он или мужской, сколько лет человеку, который сейчас говорит. Сатурио понятия не имеет, кто это такой, и вместе с тем голос не совсем незнакомый, кочевник точно слышал его раньше.

Да и какая разница, чей он? Главное, что он дело говорит! Нужно просто остаться здесь. Быть с Энджи, улыбаться ей, слышать ее смех… Отказаться от боли после мучительных тренировок, от унижения, через которое ему предстоит пройти, роли вечного изгоя… Отказаться от страдания, которое приносит металлическая спица, побивающая ему череп, убивающая его… Воспоминания сталкиваются с тем, чего с ним еще не было, но обязательно будет. В голове болезненный хаос, от которого нужно просто отстраниться, и все обязательно наладится.

Только вот Сатурио не может отстраниться и перечеркнуть все, что было и будет. Его семья – те еще придурки, кое-кто вообще убийца, они неблагодарные, жестокие… но он им нужен, а они нужны ему. Они настоящие, а то, что происходит сейчас…

Мысль не успевает завершиться: Энджи отвлекает его. Она приподнимается на цыпочках, прижимается губами к его губам. Она целует его без страха и сомнений, она доказывает, что любит его. Его настоящего! А ему, чтобы заслужить ее любовь, только и нужно, что не быть кочевником, сдаться, отречься от прошлого и будущего, жить настоящим.

– Это же не так сложно, – шепчет голос. – Тебе наконец-то будет не больно, не страшно… Просто останься с ней!

Сатурио согласен с тем, что это правильно. Он так устал, он хочет отдохнуть… Он решает остаться с ней.

А потом отстраняется от Энджи и рвется к собственным воспоминаниям. Самые страшные обычно самые сильные, и он выискивает миг своей смерти…

Гюрза меня убил.

Кто такой Гюрза?

Он понятия не имеет, откуда вырываются мысли о битве на совершенно незнакомой ему космической станции, но они кажутся более настоящими, чем простая жизнь, которая его ждет. Увы, Энджи этого не понимает. Она видит его насквозь, знает, о чем он думает… И думает он не о ней. Она срывается, плачет, бьет его, старается добраться до глаз… когтями? Откуда у нее когти?

– Ты же обещал мне не быть кочевником! – кричит она. – Ты же обещал!

– Она ведь любит тебя, – с мягкой укоризной, совершенно неуместной здесь и сейчас, говорит голос. – Как можно отказаться от этого?

– Куда ты меня утащил? – спрашивает Сатурио пустоту. – И где ты? Рано или поздно я освобожусь и вырву тебе глотку!

Энджи плачет, она то тянет к нему руки, чтобы обнять, то снова атакует. В памяти мелькают те моменты, которые они провели вместе – и эти моменты были настоящими! Их неловкий смех, прикосновение к губам, блики света на ее коже, возбуждение, которое от запрета становится сильнее, острое, прожигающее кровь удовольствие…

Это действительно было, но давно. Это состоялось и больше не повторится никогда. Сатурио пробивается сквозь собственную память, как через зыбучие пески. Моменты наивного счастья с Энджи остались очень далеко. Его смерть ближе к настоящему моменту. Что потом? Сектор Фобос, миссия, чужая станция… Он с кем-то дрался… Он был с Мирой и принял решение. Кто такая Мира?.. Ладно, не важно. Миры здесь нет, она не пошла с ним, потому что он ей запретил, он хотел сделать все сам, и она подчинилась. Они оба считали, что ничего плохого не случится, вот она и не настаивала. Но что-то, очевидно, случилось… Так куда же он пошел?

Сатурио чувствует, что подбирается к ответам – но чувствует это и Энджи. Она бросается на него с новой яростью, совсем уж звериной, и он раздраженно отталкивает ее. Несильно отталкивает, но удар почему-то оборачивается полетом… Энджи пролетает через весь зал и разбивается, ломается как кукла. За ее спиной колонна, перебивающая ей позвоночник. Кости проступают наружу, кровь струится по серому полу, распахнутые глаза застыли, из губ, которые он целовал, хлещут красные ручьи…

Ужас, вызванный видом мертвого тела, парализует Сатурио, отгоняет воспоминания, до которых он хотел добраться. Энджи… мертва? Он ее убил? Это видит не только он: те, кто совсем недавно мирно танцевал рядом с ним, бросаются на него. Они хотят мстить, потому что он, мутант поганый, убил человека! Но он не позволяет им, тело, закаленное уроками отца, действует само. Густав пытается выстрелить, однако не успевает: он держит пистолет обеими руками, так что Сатурио отрывает ему обе руки. Ли он сворачивает шею так, что ломаются кости, рвутся мышцы, и голова повисает на жалких остатках кожи. Кому-то он вырывает ребра, и они похожи на кровавые крылья. Кого-то разрывает на части, и вокруг так много крови, он дышит ею, он пропитываются ею…

Он снова срывается на крик, медленно отступая от кровавого месива, в которое превратил дорогих ему людей:

– Нет! Этого не было!

Сатурио знает, что этого не было, точно знает. Все закончилось, но закончилось не так. Началась активная фаза мутации… У кого-то все происходит быстро, но у него в первые месяцы изменения стали неочевидными. Энджи была с ним, она не боялась его, она позволяла себя любить – не только чувствовать, действовать…

Но потом процесс ускорился, усугубился. Приступы накрывали его так быстро и неожиданно, что у него не было ни шанса к ним подготовиться. Судороги сваливали его с ног, а Густав и Саймон смеялись, думая, что он притворяется. Его вдруг рвало кровью прямо посреди столовой, и люди спешили разбежаться, смотрели на него с презрением, обсуждали, заразный он или просто умрет, не забрав никого с собой.

Энджи оставалась рядом с ним до последнего, все уговаривала:

– Ну же, милый, пожалуйста, не надо… Просто сдержи это, не превращайся в кочевника, и мы будем вместе… Папа говорит, лекарство уже ищут! Тебя вылечат, обязательно вылечат…

Она целует его, пока он похож на человека. Потом прекращает.

Он ведь подвел ее… Он все-таки стал кочевником. Не только внешне, он не отказался от той роли, которая ему досталась – и от своей семьи. Он принял имя Сатурио Барретт, потому что всем кочевникам полагались новые имена.

И тогда Энджи ушла. Прокляла его – и ушла, а он отпустил, потому что признавал за ней право бросить существо, в которое он превратился. Но на этом – всё!

– Я ее не убивал! Ни ее, ни Саймона, ни Риту… Вообще никого! Они все ушли, они смеялись, но я их не тронул… И семье запретил… Все закончилось не так!

Голос должен отступить, но он снова звучит рядом, вкрадчивый, проникающий прямо в душу:

– Но ведь могло закончиться так, правда? Ты достаточно силен. Ты считаешься самым сильным из Барреттов. Ты мог бы убить ее?

– Нет!

– Мог бы. И иногда, когда она смеялась над тобой, когда называла уродом и мутантским ублюдком, ты хотел этого. И когда она обвиняла тебя в том, что первый поцелуй отдала отродью, которое не сумело подавить мутацию, ты хотел этого.

– Я этого не сделал!

– Правда? А может, сделал и забыл? Просто отстранился от того, что тебе не нравится?

Перед глазами снова кровь, порванные тела, обнаженные органы… То, что должно быть внутри, теперь снаружи… Голос прав в одном: реальность и иллюзии переплелись. Если распутать их и держаться только за настоящие воспоминания, станет легче!

Голос не собирается это позволять. Он отгоняет мысли об Энджи, отрекшейся от него, и о друзьях, его предавших. Вместо них приходит боль – резкая, ослепляющая, везде сразу. Сатурио кажется, что его облили кислотой, и он пытается оттолкнуть ее, хоть немного уменьшить страдание. Не получилось. От его прикосновений исчезала не кислота, а кожа… Настоящая человеческая кожа, напоминающая о том, кем он был когда-то. Вместо нее должна была появиться белая кожа кочевника… Не сложилось, не в этом проклятом месте.

Под сорванной кожей оставались обнаженные мышцы, на металлический пол снова лилась кровь, но уже его собственная. Сатурио повторял себе, что это иллюзия, все не по-настоящему… Не помогало. Он тонул в сомкнувшемся вокруг него кроваво-красном коконе, он терял себя.

Если бы вспомнить, если бы только вспомнить… Сатурио не покидало ощущение: если он вспомнит, как попал сюда, где он вообще находится, все закончится, тогда он точно справится.

– Ты действительно думаешь, что я тебе это позволю, кочевник? – засмеялся голос. – Ты умеешь впечатлять. Ты уже выдержал уровень боли, от которого у обычного человека разорвалось бы сердце. Но тем ты опасней – мне не нужен такой враг. Ты уже никогда не уйдешь отсюда.

На этот раз голос не обманул: вспомнить Сатурио так и не сумел.

* * *

Мире было неспокойно. Она понимала, что должна доверять Сатурио – и как своему временному руководителю, и как опытному кочевнику. Но неужели нельзя было придумать менее безрассудный план?

Когда стало ясно, что местный Наставник имеет на станции большую власть, чем они предполагали, Сатурио предсказуемо захотел понаблюдать за лидером культа. Им нужно было разобраться, как именно Наставник контролирует людей, верит ли сам в свои бредни, в чем вообще суть его учения и готов ли он к переговорам. Это как раз было верное решение, только выполнять его следовало вдвоем!

Однако Сатурио заявил, что у них слишком мало сил, нельзя тратить их на одно предсказуемое задание. Ведь Гюрзой они не управляют, Виктор занят делами Лабиринта, Лейс не умеет работать в команде, а сведения нужны срочно. Поэтому к Наставнику Сатурио отправился один, а Мире полагалось продолжить разведку на втором уровне, чтобы понять, чем именно занимается местное население, в каком оно сейчас состоянии и у кого все-таки истинная власть над «Слепым Прометеем».

И вот теперь Мира изучала один этаж за другим, но мысли все равно возвращались к Сатурио. Конечно, он справится… Должен! Ну и что с того, что он в секту полез? Никто из этих фанатиков все равно не сможет противостоять кочевнику, вон, когда они вырвались из четвертого уровня, он вообще местный отряд специального назначения раскидал в одиночку!

Но сколько бы Мира ни повторяла себе это, дурное предчувствие отказывалось исчезать. Ей оставалось лишь надеяться, что рано или поздно на ее пути появится Гюрза, только с ним тут и можно нормально посоветоваться.

Пока же она делала то, что приказал Сатурио: продолжала осмотр. Долгое время Мира не находила ничего особенного. На втором уровне хватало военных патрулей, но направлены они были в основном на отлов криптидов. О чужаках то ли не знали, то ли забыли, то ли осознанно игнорировали – чтобы не провоцировать на новую схватку, которая местным совсем не нужна. Мира наблюдала признаки скорее милитаристского, чем сектантского сообщества, и у кого тут настоящая власть пока оставалось непонятным. Она уже подумывала объявить свое задание выполненным и отправиться на поиски хоть кого-то из разведывательной группы, когда ее внимание неожиданно привлекла школа.

Школа, настоящая, для маленьких детей! Проект был явно создан уже после того, как «Прометей» остановился: Мира находилась в бывшей рекреационной зоне, эти постройки изначально были барами и ресторанами. Но часть перегородок убрали, мебель переставили, кулинарное оборудование перенесли в другое место. В итоге получилось нечто похожее на пусть и небольшое, однако отдельно стоящее здание.

Здесь, как и на ферме, сохранялась иллюзия не то что мирной жизни – Земли! Школу раскрасили в яркие цвета, к крыльцу вела дорожка, посыпанная золотистыми камушками. Во дворе стояли качели, тренажеры и изображения каких-то сказочных персонажей. Потолок был выложен мониторами, имитирующими полет облаков по голубому небу. Через большие окна легко просматривались классные комнаты.

А главное, тут были дети, вот что поразило Миру больше всего. В этой части станции тоже объявили тревогу из-за криптидов, установили дополнительные силовые поля, выставили патрули. Но дети в школу все равно шли, хотя и косились на солдат с нескрываемым любопытством. Запуганными или страдающими они точно не выглядели.

Детей было не так уж много в целом, но много для «Слепого Прометея». Старшим было около двенадцати, младшим – лет пять-шесть, и в каждой возрастной категории, похоже, набрался полный класс для обучения. Это было не просто странно… Необъяснимо. Мира уже видела детей на станции – в Лабиринте. На четвертом уровне дети вроде как тоже были, просто она с ними не пересеклась.

Однако там, на двух нижних уровнях, в том числе и самом густонаселенном, детей было меньше, чем здесь. Да и выглядели те дети специфически – как правило, мелкие, худые, но с заметно развитой мускулатурой, с нездоровой кожей, часто – с очевидными болезнями глаз, зубов и суставов.

Все это Мира могла понять. Дети болели, потому что такие условия и взрослые-то еле выносят, а уж расти при подобных обстоятельствах – наказание с самого рождения. Многие не решались обречь новое поколение на такую участь, что и обеспечивало низкую рождаемость. Так откуда же взялись эти? Женщины высших уровней бросились на амбразуру демографического кризиса? В этом Мира сильно сомневалась.

Пока она раздумывала, как это понимать, у нее появилась компания. Лейса она заметила не сразу – но и не в последний момент, он не умел двигаться так же быстро и тихо, как Гюрза или Сатурио Барретт. Впрочем, Лейс и не пытался к ней подкрасться, он кивнул ей, как только перехватил ее взгляд.

Они укрылись в бывшем техническом помещении: во времена ресторанов тут была то ли посудомойка, то ли утилизатор отходов. Теперь же получилась просто ниша, из которой оказалось относительно удобно наблюдать за школой.

Дети собрались внутри, новые не подходили, начались уроки… Снова эта неуместная земная норма! Мира поймала себя на мысли, что происходящее удивляет ее чуть ли не больше, чем криптиды.

– Как ты здесь оказался? – тихо спросила она, не глядя на своего спутника. – Разве ты не собирался помогать Виктору?

– Собирался, но потом… кое-кто меня переубедил. Я решил, что буду полезней здесь как разведчик.

Мира тоже так считала, ей идея идти и душить криптидов голыми руками, когда для такого есть роботы, сразу показалась дурацкой. Но она не собиралась спорить с Лейсом, изначально он был настроен решительно. Интересно, что заставило его передумать?

Хотя это можно обсудить и позже, пока же Миру больше интересовала школа.

– Ты понимаешь что-нибудь? Я имею в виду, эти дети… Зачем было создавать целое здание? Если они хотели дать им образование, можно было просто переделать залы, но эта иллюзия Земли…

– Мне кажется, это нечто большее, чем просто школа, – напряженно отозвался Лейс.

– Вот и я о том… Вполне возможно, что это старый добрый принцип «лучшее детям»: им хотя бы так хотели компенсировать то, чего они лишились, когда их родители улетели с Земли.

– Это не он. И это не школа. Это какой-то фарс.

– Почему ты так считаешь? Думаешь, у высших не может быть столько детей?

– Мне и думать об этом не надо, я знаю, что это не их дети.

– А чьи же?

– Наши.

Мира не выдержала, перевела на него растерянный взгляд:

– Наши – это чьи?

– Это дети четвертого уровня, – пояснил он. – Те самые, которых продавали в Лабиринт… Я, если честно, думал, что в Лабиринте они и оставались… Причем не живыми. Ты видела, что там и детям местных жителей тяжко приходится. Стали бы они покупать детей у тех, кого считают отбросами, чтобы обеспечить им нормальную жизнь!

Мира не стала уточнять, что же тогда могли сделать с детьми, она и так понимала, какие варианты обдумывал Лейс. Да и понятно, почему! Он жил бок о бок с убийцами и каннибалами, так что вряд ли он ждет от людей только добра и взаимовыручки!

Да и кто бы на его месте предположил, что детей покупают для участия в необъяснимом спектакле под названием «школа»?

Мира достала переносной сканер, настроила на восприятие радиации, направила в сторону здания. Результат не заставил себя долго ждать и был примерно таким, как она предполагала.

– Это действительно ваши дети, – признала Мира. – Они все родились после той бомбардировки… Остаточное облучение не грозит ни им, ни окружающим, от него просто никуда уже не деться, это как шрам. Но как ты узнал об этом? У тебя тоже сканер с собой?

– Нет, сканера у меня как раз нет. Я просто узнал этих детей.

– Разве их не младенцами продавали?

– Младенцами, – кивнул Лейс. – Но они выросли похожими на родителей, а их родителей я прекрасно знаю. Во всем этом нет смысла…

– На самом деле есть, просто мы его пока не знаем.

– Значит, узнаем, я просто так отсюда уходить не собираюсь.

Эта школа вроде как не имела отношения к руководству станции, так что, задерживаясь здесь, Мира нарушала приказ Сатурио. Ей следовало оставить тут Лейса и продолжить осмотр этажей. А она просто не могла… Да, о детях заботились, их охраняли, причем происходило все это много лет. Но Мира, как ни старалась, не могла понять, кому и зачем это понадобилось.

Появление чужаков и атака криптидов многое изменят на станции. Возможно, и весь этот проект со школой пересмотрят. А если движется он не к всеобщему благу, что на «Слепом Прометее» сомнительно, Мира хотела оказаться рядом в момент, когда еще можно помочь – даже если ради этого придется рискнуть и миссией, и жизнью.

* * *

Виктор понимал, что сейчас лучше всего сосредоточиться на работе – главная проблема еще не решена. Потому что если отвлечься и подумать о том, что произошло, снова поднимается волна бессильного гнева в груди, а это только отвлекает.

Он знал, что все равно не сможет изменить ничего в прошлом, однако не мог отмахнуться от мысли о том, как легко высшие пожертвовали людьми. Сначала они сами создали проблему, из чистой жадности хапнув космические камни. Зачем им эти бирюльки? Разве о таком нужно думать в Секторе Фобос? Но нет, это, видно, какая-то особая порода людей… Тех, кому, даже умирая, обязательно нужно быть лучше остальных.

В итоге они навлекли беду не только на себя, но и на всю станцию. И что они сделали вместо того, чтобы общими силами искать решение? Швырнули ими же призванных монстров в Лабиринт! А в итоге погибли целые семьи… Виктор не сомневался: если бы можно было перебросить лучевую болезнь на других, высшие и это бы сделали без сомнений. Но хотя бы одна форма расплаты настигла тех, кого и следовало!

Виктор не собирался «прощать и отпускать», он знал, что уже не примет былой порядок на станции. Но пока не будет покончено с криптидами, обо всем остальном и думать смысла нет.

Он опасался, что высшие снова попытаются зашвырнуть этих тварей в Лабиринт. Пусть только попробуют, он их первыми криптидам скормит! Но местное руководство затаилось, оно вообще не показывалось, позволяя остальным решать проблемы. Да и правильно: теперь, когда Гюрза сделал звук, пугающий хищников, общедоступным, разные уровни станции могли швырять криптидов друг в друга до скончания веков, но кому бы это помогло?

Не только Виктор понял, что нужно действовать, военные поддержали его. Они и полиция Лабиринта уже работали сообща, определяя зоны наибольшего скопления ползучих тварей… А заодно обозначая, откуда потом забрать трупы.

Жертв было много. Больше, чем предполагал Виктор – во время проверки обнаружили далеко не всех. Он передал по общей сети сообщение о том, что людям сейчас рекомендуется собраться группами и присматривать друг за другом. Это все, что он пока мог для них сделать.

Зато у роботов возможностей оказалось побольше. Формула яда, разработанная Гюрзой, оказалась неплохой, но чувствовалось, что чужак над ней особо не раздумывал, просто набросал первый вариант, который ему в голову пришел. На него Виктор как раз не злился – что постороннему до проблем «Слепого Прометея»? Да и потом, насколько Виктору удалось понять, Гюрза и среди своих людей считается изгоем – и не без причины.

Хотя это все не важно, главное, Гюрза дал им основу. Ученые во главе с Романом Милютиным доработали его формулу, теперь яда требовалось меньше и загрузить его в роботов можно было больше. Покончив с этим, они занялись разработкой альтернативной отравы, которую можно распылять в воздухе, убивая криптидов, но не вредя при этом людям.

Возню с формулами Виктор оставил ученым, сам он намеревался лично контролировать охоту роботов в Лабиринте, до высших ему не было дела. Однако вернуться домой оказалось не так просто: едва он добрался до ворот, как его задержали.

Он до этого много часов работал с военными патрулями – и никто ему слова не сказал! Поэтому Виктор расслабился, не таился уже и не просил других полицейских его сопроводить. Как оказалось, зря, потому что патрульные стали перед ним живой стеной.

– И как это понимать? – холодно поинтересовался Виктор.

– Как обвинение в предательстве, – донеслось со стороны контрольного пункта.

Скайлар Ллойд появился только сейчас, когда стало очевидно, что Виктор задержан и сопротивляться не будет. Это тоже не было случайностью: наследнику здесь нечего делать, да ему и соваться не следовало в Лабиринт после того, как он обрек весь третий уровень на смерть!

Однако Скайлар, судя по довольной ухмылке, муками совести не тяготился. Он подошел к Виктору, на руках которого уже защелкнулись наручники.

– Каком еще предательстве?

– Ты связался с чужаками и сдал им нашу станцию! – объявил Скайлар.

– Они сделали для нашей станции больше, чем обитатели этой самой станции! И что значит – сдал? Они ничего не взяли и даже не потребовали!

– Но и уходить они не спешат. Они уже несколько раз вступали с нами в бой – и где наши люди? Где Трой Галлахар? Даже его тело не нашли!

– Эти люди разработали оружие против криптидов!

– Потому что станция, полная трупов, им не так интересна. Зачем им мертвые рабы? Ты продал нас, даже не разбираясь, кому продаешь! Но ничего, это мы с тобой сейчас обсудим.

Виктору доводилось слышать о том, какие «обсуждения» проводит Скайлар Ллойд. После этих разговоров его собеседников никто больше не видел, а те, кому удавалось вернуться, мало походили на себя прежних… Виктор хотел бы избежать такой участи в любом случае, а сейчас промедление с его стороны могло стать губительным для станции. Пока Скайлар будет философствовать о предательстве, зачистка криптидов останется без контроля!

Но спорить с Ллойдом было бесполезно, общее благо никогда его особо не волновало. Виктор перевел взгляд на патрульных, пытаясь понять: неужели они тоже верят в предательство? Или они возомнили себя высшими? Или им просто на все плевать, лишь бы хозяин был доволен?

Нет, не похоже, что все так однозначно… Виктор прекрасно видел: солдаты относятся к приказу Ллойда по-разному. Кто-то действительно пялился на Виктора с ненавистью, обвиняя его в предательстве, которого, по сути, не было. Но большинство солдат явно ему сочувствовали, им не нравилось то, что тут происходило.

Возможно, они бы даже решились помочь ему – не как полицейскому, а как тому, кто первым предложил спасение от криптидов. Но оставалось одно препятствие: Трой Галлахар. Его военные действительно уважали, и пока улики указывали на то, что его убили чужаки, хотя Виктор сомневался, что все настолько просто.

Спорить оказалось не с кем. Скайлар указал своим подчиненным направление, туда они и потащили Виктора – подальше от его людей и от возможности хоть что-то изменить.

* * *

Жить в постоянном страхе невозможно, это факт. Даже если тебе кажется, что ты справляешься, где-то в твоем черепе уже пакует чемоданы угнетенная птица. Разумный ответ на страх – избавление от страха. Терпение в этом случае приводит к безумию.

При таком раскладе можно предположить, что обитатели «Слепого Прометея» все поголовно безумны, но это тоже неправда. Понятно, что у Сектора Фобос своя специфика. И все же это не первая долгосрочная экспедиция в глубокий космос. Опыт подсказывает, что в большинстве своем люди склонны адаптироваться, менять обстоятельства, бороться со страхом более-менее здоровыми методами.

Самый простой и действенный из них – удовольствие. В момент наслаждения разум помнит, что причины для страха по-прежнему существуют. Его это просто больше не беспокоит. Мозг плещется в собою же выработанных гормонах и не спешит возвращаться к суровой реальности. Рано или поздно к этому способу прибегают все, вопрос только в том, какой вид удовольствия они выбирают.

Наиболее распространенный – это удовольствие тела. Потому что примитив, потому что те самые гормоны, с природой спорить трудно. Что любопытно, от уровня интеллекта тут зависит не так уж много. Да, чем умнее человек, тем больше видов удовольствия ему доступно. Но это вовсе не означает, что интеллектуалы не готовы многим пожертвовать, дабы порадовать свою бренную тушку. На станции, застрявшей далеко от Земли, с каждым годом запретов все меньше, а людей, согласных на все, намного больше.

У местного руководства поводов для страха резко прибавилось. Тут и прыгучие черви, и мятежные настроения, которые вот-вот полыхнут в Лабиринте, и четвертый уровень, от которого никак не удается избавиться, и непонятные пришельцы, представленные мной и моими спутниками… Смутное, в общем, время. Я даже не сомневался, что здешний генералитет рванет не в библиотеку или исповедальню, а в бордель. Поэтому именно там я проводил разведку, в отличие от любителей погулять по фермам и прочим ресторанам.

Я чаще всего начинаю разведку с таких мест: просто удивительно, как часто глобальные тайны соседствуют с венерическими заболеваниями. На четвертом уровне это сработало, на втором – тоже. Момент иронии: жители станции, вообразившие между собой уйму отличий, по факту были совершенно одинаковыми.

Я предполагал, что на «Слепом Прометее» обустроен целый бордель-этаж, примерно как на «Виа Феррате», хотя там это частью рекреационной зоны зовется. Но нет, тут успели перепланировку провести. Большие залы сразу с нескольких этажей объединили лестницами, лифтами и коридорами, чтобы создать нечто с интригующим названием Дом Удовольствий.

Это тоже был лабиринт, но совсем не такой, как на третьем уровне. Это третий уровень выглядит так, будто ребенок куском фольги мелкую моторику развивал. В борделе все оказалось четко структурировано. Есть элитные апартаменты для тех, кто хочет оставаться «невидимым». Есть зал традиционных развлечений. Один этаж отведен сексуальным практикам, не считающимся нормой, но распространенным. Есть еще этаж, где такой хренью занимаются, что я бы все помещение лавой залил и остывать оставил. И с гигиеной меньше проблем, и при желании провести раскопки много смешного найдется. Был зал для оргий… Интересно, как он у них называется? Оргиешная?

В общем, Дом Удовольствий был ярок и разнообразен, но вместе с тем банален до тошноты. Если ты видел один дорогой бордель – считай, что ты видел их все. На космических станциях они почти всегда на древний цирк похожи, это снова приводит нас к теме ускользающих запретов. Здесь пробуют то, о чем на Земле только думают.

Я не просто осматривал этот зверинец, я слушал, наблюдал, задавал вопросы. Кого-то, не в меру бдительного, неуместно трезвого, пришлось чуть-чуть покалечить. Но так, по мелочи – хотя он бы даже обиделся, узнав, что я считаю это мелочью… Не суть. Ничего такого, что не вылечат в местной больнице.

Итак, на станции самодержавие, однако я и предполагал нечто подобное. Диктатура, причем частично военная – из-за прошлого и опыта Чарльза Ллойда. Такой порядок установился практически сразу после того, как «Степой Прометей» прекратил движение… собственно, думаю, для этого и прекратил. Здесь есть нечто, именуемое совещательным советом, но это так, ширма. Именно Чарльзу жители четвертого уровня задолжали поцелуй в морщинистую щеку за то, что он их ядерными бомбами закидал. Дед не церемонится, он, похоже, еще на Земле начал верить, что у людей есть качество, которое он способен определить – или назначить. За такое следует половину черепа из дробовика сносить, а Ллойда отправили в Сектор Фобос. Людьми управлять, да. Собственно, весь тот бардак, который ныне здесь творится, можно приписать этой его философии качественных и некачественных людей.

Любопытно не то, что у них тут диктатор, а то, что им не светит наследование монархии. Насколько я понял, сын у Чарльза получился не очень. Фигня, а не сын. Нет, Скайлар Ллойд людьми командовать любит, вопросов нет. Однако чтобы удержать власть, командовать нужно не только любить, но и уметь. А он не самый умный неврастеник, и когда настанет момент подкинуть бренные останки Чарльза Сектору Фобос, начнется борьба за власть.

Вопрос в том, кто выиграет. Первым помощником Чарльза числится главный инженер «Слепого Прометея» Максвелл Фрай. Но диктаторы не назначают себе в помощники амбициозных людей, инстинкт самосохранения не позволяет. Судя по той информации, которую мне выдала спаривающаяся биомасса неопределенного пола, Максвелл – талантливый инженер, ученый, его уважают, но… не больше.

Зато у Максвелла есть дочь Элиза. Помнится, довелось мне побывать в колонии, где в результате терраформирования вывелся новый вид – растение, похожее на большую забавную каплю, покрытую плюшем. Милая такая, детям на радость… Пока ближе не подойдешь. А когда подойдешь, «капля» эта распадется на пять сегментов, демонстрируя, что тело существа на девяносто процентов состоит из челюсти, еще на десять – из желудка, а покрывающий ее пух – так, погрешность.

Насколько я понял, примерно это представляет собой Элиза Галлахар – смена фамилии намекает на замужество. Молодая женщина с характером боевого робота, пока что возглавляет разведку, дальше – видно будет. Кстати, Чарльз, скорее всего, знает, что она уже подбирает нож, который выгодней всего будет смотреться у него между лопаток, у диктаторов на такое чуйка. Раз Элизу до сих пор на пустили на корм местной фауне, она достаточно умна, чтобы считаться незаменимой. А может, в своей оценке качества людей Чарльз снимает пару баллов за такую врожденную пакость, как женский пол… Ну, тогда хана ему, даже жаль, что я этого не увижу. Малышка Элиза на пару с мужем подминает под себя военных, чтобы побаловать станцию такой забавой, как государственный переворот.

Полагаю, не решается она на это лишь из-за присутствия третьей стороны. Политика – тонкая игра, это не просто битва гроссмейстеров, всегда нужно держать в уме, что из-под куста в любой момент может выскочить непредсказуемый дебил, который скинет со стола доску.

В нашей истории роль непредсказуемого дебила достойно воплотил Юд Коблер, юноша семидесяти трех лет от роду. Справедливости ради, вне роли он как раз от недостатка ума не страдает, и это делает его опасным врагом. Изначально Коблер числился на станции штатным психологом. Причем это на «Виа Феррату» зачем-то целый отдел мозгоправов приволокли. На «Слепом Прометее» справляться предстояло одному Коблеру… А может, он просто шел парным комплектом со своей женой Ириной, ныне возглавляющей больницу станции, в прошлом – главным врачом.

Выполнять профессиональные обязанности Коблеру в какой-то момент надоело, и он решил объявить себя высшим существом. Он умудрился основать на великолепно оснащенной космической станции неоязыческую секту. Впрочем, учитывая, в какой гадюшник превратили станцию, шок не так уж велик.

Некоторое время я никак не мог разобраться, чему тут можно поклоняться. Богам космоса? Юду Коблеру во всем его дряхлом величии? Однако истина оказалась чуть интересней, изящней, я бы сказал. Коблер предложил своей недалекой, но деятельной пастве склонить колено перед Сектором Фобос.

Это шикарная идея, сам бы так сделал, если бы решил из маньяков переквалифицироваться в идолы. С этой точки зрения астрофобию можно было воспринимать как кару от Сектора Фобос, аномальные астероиды – как его гнев, новые формы жизни – как испытания, ну и далее по списку. Поскольку здесь постоянно что-то происходит, а наука давно уже не справляется, – так бывает, если ее забросить, – Сектор Фобос обязан был обрасти собственной мифологией. Коблер просто натянул эту мифологию на безмерные просторы собственных аппетитов.

Существование его секты – это прокол Чарльза Ллойда, как ни крути. Но я не удивлен, что он облажался. Такие, как Чарльз, верят в разум, а под разумом воспринимают свое видение мира. Короче говоря, он считал, что если ему не интересен бред Коблера, то и никому не будет. Вопрос в том, почему Юда не грохнули, когда он стал опасен… Тут вариантов несколько: либо его паства стала достаточно велика, чтобы грозить убийством из мести, либо мужа поддержала Иришка Коблер, давно и прочно сидящая на всех медицинских процедурах, крайне необходимых восьмидесятишестилетнему Ллойду.

Что-то вроде морали: у них тут трехсторонний бардак. И да, все это можно выяснить в одном лишь борделе, потому что сюда ходят и военные, и врачи, и сектанты. Божество Сектор Фобос или нет, а естественные потребности никто не отменял. Интересно, сколько мои спутники будут носиться по станции, прежде чем узнают то же, что и я?

Дальше «Виа Феррате» предстоит решить, с кем из этой шайки договариваться… да и нужно ли? С практической точки зрения – точно нет: у них нет ничего такого, чего нет у нас. Минимум Ллойд и Коблер не заинтересованы в возвращении к былому порядку, они еще и гадости начнут делать. Хоть какой-то интерес есть только у Элизы, да и то ей не позволят его реализовать, а власти у нее маловато.

Короче, я бы эту банку с метафорическими пауками и фактическими червями вообще не трогал. Но мои спутники отличаются тягой к саморазрушительной благотворительности… по крайней мере, некоторые из них. Я просто постою в стороне и посмотрю, что победит: разум или доброе сердце, подгоняющее задницу к приключениям.

Я узнал все, что хотел, и уже собирался уходить, когда вдруг увидел ее. Да и, собственно, не мог не увидеть – она сделала все, чтобы приковать к себе взгляд, она этого хотела.

В коридоре напротив меня, метрах в десяти, стояла молодая женщина. Она выделялась в этой во всех смыслах вонючей дыре слишком ярко, слишком резко, будто самой собой вызов бросала. Она была красива от природы, с этими своими золотыми волосами и лазурными глазами, настолько яркими, что цвет издалека можно распознать. Она была ухожена – и это важно, даже среди высших, которых я видел, мало кто мог похвастаться настолько великолепным образом. На ней было длинное платье, мерцающее золотом и перламутром, вроде как закрытое, но вместе с тем обнажающее достаточно, чтобы эта женщина стала более желанной, чем все местные шлюхи вместе взятые.

Пожалуй, если бы в этот миг кто-то наблюдал за нами со стороны, он решил бы, что я поражен ее красотой. Так сказать, готов вырвать свое грешное сердце и метнуть к ногам явившейся из пены Афродиты, умываясь при этом слезами восторга. Но на самом деле я пялился на нее не от большой мгновенной любви, а от большого шока. Я все не мог понять: какого черта на станции делает гетера?

Гетеры – редкие птицы. Когда в очередных новостях показывают выпуск из их школы, кажется, что их примерно до хрена и еще пригоршня. Но нужно учитывать, что выпуск там раз в пять лет – и что это единственная школа на всю колониальную систему.

При этом мало кто понимает, что собой представляют гетеры на самом деле. Кто-то скажет – советчицы, кто-то – психологи, кто-то – любовницы. На самом деле они всё это, их обучают так, что позавидуют многие дипломаты и военные. Занятия будущей гетеры зависят исключительно от ее предпочтений. Чаще всего эти женщины становятся «серыми кардиналами» в крупном бизнесе, международных организациях и даже политических структурах. Хотя они и убить могут, их такому тоже учат… Эта, судя по тому, что ее заперли на «Слепом Прометее», специализировалась не на чайных церемониях.

Лично я имел с гетерой дело напрямую только один раз. Она жила в особняке губернатора, которого я убил. Не думаю, что она спала с ним… по крайней мере, вышла она не из его спальни, а из своей. Я понял, кто она такая, сразу, вот как сейчас, хотя там, в колонии, она не выделялась так же ярко, как гетера на «Слепом Прометее». Это сложно объяснить словами, просто есть в них что-то особенное, не позволяющее перепутать их со шлюхами или наемницами – даже если они совершают примерно те же поступки.

Так вот, губернаторская гетера посмотрела на то, что осталось от охраны, потом – на меня.

– Прошу, отпусти меня, – сказала она так спокойно, будто подол ее платья не пропитывался в этот момент кровью. – Это не моя война, и я ни слова о тебе не скажу.

Она знала, что я могу ее убить. Я размышлял об этом. Но почему-то не убил – и даже отпустил. Она в тот миг напоминала мне королеву прошлого, взошедшую на эшафот: она готова была к любому вердикту.

Кстати, свое слово гетера сдержала. Она видела мое лицо, но после той истории у полиции не появилось мое описание. Какая-нибудь дура-ассистентка захотела бы выслужиться, тут и вариантов нет. Но гетеры дьявольски умны, и она без труда сообразила: если меня не арестуют в тот же миг, я найду ее и убью так, что она губернатору позавидует.

Она промолчала. Он не был ей дорог.

Я ни на миг и мысли не допускал, что гетера пришла сюда просто так, попользоваться каким-нибудь не совсем уж оскотинившимся администратором. Нет, захотела бы партнера – получила бы кого угодно, их учат соблазнять и учат становиться незаменимыми, я после того случая в губернаторском доме выяснил, чего от них ожидать можно. Гетера смотрела на меня, потому что ради этого и пришла – поговорить со мной. Она одна распознала чужака, и это мой прокол – не знаю, когда именно она это сделала. Думаю, некоторое время она наблюдала за мной, теперь пришла знакомиться. Ладно, спишем мою оплошность на то, что «Слепой Прометей» – ее территория.

Гетера открыла ближайшую дверь, приглашая меня в свободные апартаменты – мы как раз оказались на этаже для встреч один на один. Я отказываться не стал, причин не видел. Она интриговала одним своим присутствием, гетера могла стать той находкой, которую ты никак не ожидаешь обнаружить в откровенно никудышном месте.

Комната, в которую мы вошли, выглядела чистой, но я не сомневался: даже простое медицинское сканирование покажет, что тут треть генофонда станции отметилась. Так что я остался стоять у двери, а гетера прошла к кровати и опустилась на тяжелое шелковое покрывало. Она присела, не легла – она давала мне возможность оценить плавность движений, однако не скатывалась до примитивного соблазнения.

Думаю, соблазнить меня она бы попыталась, если бы ей велели меня убить. Сейчас гетеру интересовали переговоры.

– Каллисто, – представилась она.

Я промолчал. Я уже нахожусь в одной с ней комнате, а она все еще жива. Это максимум вежливости, который я проявляю в общении с людьми, втягивающими меня в непрошенные беседы. Вон, Сатурио Барретт может подтвердить.

Мне не раз доводилось слышать, что взгляд у меня тяжелый. Наиболее популярная характеристика – «дьявольский». Одни считают, что это намеренно выработанный трюк. Другие верят, что в моих демонических глазах плещутся души моих жертв. Истина, как всегда, где-то посередине: невозможно не измениться, когда ты видел так много – и так много сделал. Я считаю нужным предупредить сразу, только и всего.

Гетера предупреждение поняла, я видел. И она была не из тех безмозглых мушек-однодневок, которые считают, что вовремя вываленная сиська способна решить любую проблему женщины. Каллисто боялась меня, я видел. Но она не уходила.

– Я не знаю, кто вы, но ведете вы себя как разведчик, – сказала Каллисто. – Как очень опытный разведчик, такой опыт не приобретается в одной лишь академии. И вы чужой здесь, вас на вашем корабле выбрали для того, чтобы попасть сюда. Это значит, что вы занимаете там достаточно важное положение, к вашему голосу прислушаются. Я пришла просить вас взять меня с собой.

Ответить ей или уйти? Ладно, поговорю, хоть смотреть на нее приятно после всех этих промасленных бурундуков, которые тут по углам рассредоточились и копошатся с тем посапыванием, что у них стоном зовется.

– Ты не знаешь, кто я на своем корабле. Возможно, палач.

– Голос палача редко игнорируют.

– Справедливо. Но зачем мне помогать тебе? Что ты можешь мне предложить?

Если сейчас раздеваться начнет, конец болтовне. Нет, развлечься с гетерой – дело хорошее, их не только соблазнять учат, но и удерживать обожание – так это, кажется, называют. Но не в этой дыре, да и разочарование великовато: вместо гетеры получить обычную станционную шалаву.

Каллисто не подвела. Она поднялась с кровати, подошла ко мне, однако коснуться не попыталась. Она больше не улыбалась, ее лицо оставалось бесконечно серьезным – и печальным.

– Все, что угодно. Ты знаешь, кто я такая, я вижу. Я готова предложить тебе все, что может предложить гетера.

– Не лучшая гетера – раз ты оказалась здесь.

– Достаточно умелая для того, чтобы выследить тебя.

Ладно, уела.

– Ты не знаешь, откуда я пришел и куда иду, – напомнил я. – Быть может, это место похуже, чем «Прометей»?

– Вы не утратили умение путешествовать в космосе, так что вряд ли.

– За мою помощь тебе, возможно, придется заплатить жизнью. К этому ты готова?

– Да.

Ну надо же… Меня удивило не прозвучавшее слово, я знал, что другого ответа не услышу в любом случае. Куда больше меня впечатлило то, что Каллисто была уверена в своих словах, она явно не раз о таком думала.

Она рвалась на свободу, которая для гетер, как известно всем, кто в принципе знает о гетерах, дороже, чем жизнь.

– Что для тебя цепь здесь? – не удержался я.

– Danse macabre, – печально улыбнулась она.

Надеялась меня смутить другим языком? Очень зря.

– Пляска смерти, – перевел я. – И что?

– Ты знаешь, что это такое? В классическом понимании. Это древний сюжет о нашей извечной смертности. Смерть приходит и начинает танец, а глупые люди веселятся и пляшут, они идут туда, куда ведет их новый поводырь… Они думают, что праздник будет длиться вечно. Если ты танцуешь, если ты счастлив, смерть не заберет тебя, ведь она – твой друг! Только все это лишь иллюзия, последняя попытка заслониться от ужаса. Смерть играет так, чтобы всегда остаться в победителях.

– Это, по-твоему, происходит на «Слепом Прометее»?

– Не только по-моему, это действительно происходит. Я знаю, как строится общество. Я знаю, как люди добывают власть и пользуются ею. Я прекрасно понимаю, что делают Ллойды, Наставник… и все остальные. Некоторые из них даже верят, что творят добро. Только все это не важно, ведь они – это смерть, которая уже раскопала для нас могилу.

Красиво, аллегорично и по существу, как ни странно, верно. Нынешнее устройство станции, от гадюшника в хвосте до самопровозглашенных богов в командном пункте, долго не продержится. Те, кто сейчас старательно кряхтит в соседних комнатах, понимают это интуитивно, но не позволяют себе осознать – слишком уж страшно.

Каллисто же достаточно умна, чтобы разобраться, какое незавидное будущее всех тут ждет. Только если Виктор пытается что-то исправить, то она стала у выхода. А я прекрасно помню, кто первым бежит с корабля… Впрочем, я бы на ее месте поступил примерно так же – с той лишь разницей, что я, узнав о существовании другой станции, сбежал бы сам, а не пришел попрошайничать.

Так что окончательного решения насчет Каллисто я пока не принял. Гетера – это не сувенирный брелок, который ты привозишь из очередной колонии. Это гребаная бронебойная винтовка, которую даже трогать не стоит, если она не нужна тебе по-настоящему.

Я направился к выходу, но перед этим предупредил Каллисто:

– Я авансов не раздаю. Прямо сейчас я не вижу ни единого повода брать тебя с собой. Но я еще не улетаю, и у тебя есть несколько дней, чтобы показать, насколько ты полезна. А иначе останешься здесь, плясать вместе с остальными, пока смерть с вами не наиграется.

* * *

Рино понимал, почему Елена Согард приняла именно такое решение. Подавить гнев он все равно не мог, ему хотелось злиться на нее: ведь она предавала своих, бросала разведывательную группу на произвол судьбы! Однако даже сквозь эту злость пилот осознавал: задача командира – не стать хорошей для всех, а спасти как можно больше жизней. Разведывательная миссия изначально была добровольной, люди на станции не виноваты в том, что кому-то там захотелось рискнуть.

Однако понимал Рино и то, что сам он в стороне остаться не сможет. Ему уже доводилось игнорировать приказы руководства – и каждый раз он платил за это. Рино догадывался, что сейчас все будет серьезней, опасней… За такой поступок Елена имела полное право отдать его под трибунал – или сразу приговорить к смертной казни. Никто бы возражать не стал. Да сам Рино бы возражать не стал, если бы ему рассказали про такого самовлюбленного придурка! Но не стать этим самовлюбленным придурком он не мог.

Он уже не сумел спасти Овуора Окомо. То, что он до конца дней будет помнить окровавленного человека, оставшегося на том астероиде, было лишь частью наказания, выбранного Рино самому себе. Второй частью стал риск, на который он должен пойти, чтобы помочь остальным.

Он дождался, пока поток метеоритов пролетел стороной, с этой пакостью спорить бесполезно. Но теперь прямая угроза исчезла, а астероиды не представляли для него особой опасности. Убедившись, что никто за ним вроде как не следит, Рино направился к ангару.

Брать челнок он не собирался – их и так мало осталось, тот, на котором он прилетел, восстановлению не подлежит. Да и поймать его на медленном, плохо маневрирующем челноке проще простого! Поэтому Рино отдал предпочтение скоростному кораблю-разведчику, одному из тех, на которых летал чаще всего.

Он выбрал не свою машину, потому что подозревал: истребитель как раз обратно не вернется. Но это не так уж страшно, можно было пожертвовать кораблем недавно умершего пилота… Рино намеревался использовать истребитель, чтобы добраться до «Слепого Прометея», найти остальных и отвезти их обратно, забрав один из челноков той станции – он точно знал, что они есть, видел их при стыковке.

Такого от него не ожидали, да и не до него сейчас руководству, так что Рино без проблем добрался до ангара. Он никому не говорил о том, что собирается делать, и не звал с собой Кети, от нее проблем больше, чем пользы. У него все должно было получиться быстро и тихо!

Но не получилось, его все-таки перехватили. Рино как раз подходил к истребителю, когда с крыши корабля на крыло грациозной белой кошкой скользнула Умбрения Барретт.

– Собрался куда-то? – поинтересовалась она.

Кочевница не выглядела разозленной – или даже раздраженной. Нет, она казалась скучающей, она уселась на крыло, свесив ноги вниз. Но Рино не позволил себе обмануться ее демонстративным безразличием, он прекрасно знал: случайно она бы здесь не оказалась. Да и потом, он подошел к кораблю уже в летном комбинезоне, глупо было доказывать, что он так, двигатели проверить хотел!

Тем не менее, стыда Рино не чувствовал и взгляд красных глаз кочевницы выдерживал спокойно.

– Я должен вернуться туда и забрать их.

– Кого – их?

– Разведывательную группу, в том числе и вашу родню!

– Какая замечательная идея. Адмирал Согард ведь ее одобрила, не так ли?

– Адмирал не знает о том, что я собираюсь делать.

– Неужели? А кто знает?

Все это время Умбрения не демонстрировала никаких эмоций – ни удивления, ни язвительности, только сонная усталость той, кому на все плевать. Однако Рино не дал себе обмануться, глаза кочевницы были глазами хищницы, которая не расслабленно следит за всем миром, а смотрит лишь на свою жертву.

Это раздражало. Он нарушал правила – но не нарушал законы! То, что он задумал, кочевников вообще не касалось… Да они чуть ли не больше всех заинтересованы в возвращении своей родни!

– Ты вот знаешь теперь, – ответил Рино. – Слезь с крыла. Или не слезай, мне смешнее будет.

Ему казалось, что это отнимет у нее время – даже если она решит прыгнуть на пол прямо с крыла, ей придется хоть как-то подготовиться. Разве нет? Но оказалось, что нет: Умбрения двигалась так быстро, что за ней невозможно было уследить. В один миг она еще расслабленно болтала ногами, сидя на крыле, а в следующий уже стояла прямо перед Рино, так близко, что он чувствовал ее дыхание на своем лице, а весь мир заслонили собой кроваво-красные глаза.

Умбрению такая близость не устраивала, но отстраняться кочевница не собиралась, она решила исправить это по-своему. Она толкнула Рино в грудь обеими руками, и со стороны ее движение смотрелось не особо агрессивным, как будто шутливым. Только вот результат на безобидную игру не тянул: Рино отшвырнуло назад с немыслимой силой, он пролетел через весь зал и врезался в стену так, что в глазах на пару секунд потемнело.

Он знал, что кочевники сильнее людей – и знал, что их сила не одинакова. Одни превосходили хорошо подготовленных солдат лишь немногим, другие были равны целой боевой группе. Умбрения определенно оказалась из последних. Теперь Рино оставалось лишь догадываться, каким могуществом был наделен Сатурио Барретт, считавшийся в этой семейке сильнейшим.

Но этот вопрос пока не имел большого значения, Сатурио сейчас далеко, и куда большую проблему для Рино представляют другие Барретты. Умбрения ведь, как оказалось, пришла не одна. Кое-как поднявшись на колени, Рино обнаружил, что на нагромождении металлических ящиков сидит на корточках Антифо, наблюдающий за ним, как хищная птица. Из аварийного выхода появился Дельфиум, ухмыляющийся так же мерзко, как обычно. Рино заподозрил было, что сюда вообще вся семейка пожаловала, но нет, Тодорус и Мисагерид почему-то не явились.

Для Рино это ничего не меняло: чтобы справиться с безоружным человеком, хватило бы одной Умбрении. Все трое напоминали ему стаю снежных шакалов на колониальной Эльбе: они выбирают только одну жертву и только когда она слабее, чтобы избежать битвы как таковой и даже получить удовольствие от убийства.

У Рино не осталось времени подумать, что он демонизирует кочевников, а так делать нельзя. Барретты продемонстрировали ему, что демонизировать их вполне логично, когда Дельфиум одним пинком швырнул пилота обратно под ноги сестре. Удар был тем более подлый, что Рино в этот момент как раз поднимался, у него не было толковой точки опоры. Он надеялся, что у них есть хоть какое-то понимание честности… Он сейчас и сам не мог сказать, почему.

– Какого хрена вы творите? – не выдержал он, сплевывая на пол сгусток крови. Похоже, он просто прикусил язык в момент сильного удара, серьезных травм у него не было… пока не было. Он понятия не имел, как далеко готовы зайти кочевники. Они хотят его просто напугать – или всем потом рассказывать, что он случайно умер при сопротивлении аресту?

– Задерживаем нарушителя, естественно, – пояснила Умбрения.

– Да? Так задерживайте по правилам, призовите сюда адмирала или вашего папашу хотя бы!

– За языком следи.

Одним внушением Умбрения не ограничилась, она подняла Рино за шею и швырнула высоко вверх, ее силы хватило, чтобы он взлетел метров на семь, а там его в воздухе сшиб прыгнувший вперед Антифо. Он проследил за тем, чтобы Рино не только упал с высоты, но и получил серьезный удар, разлившийся по телу острой болью.

Это было унизительно – его, боевого офицера, взрослого, отлично подготовленного мужчину швыряли, как игрушку, а он ничего не мог сделать! Если бы они были людьми, Рино не проиграл бы так просто, и его не смутило бы, что тут трое на одного, на него и большие группы нападали!

Но именно группы людей, не кочевников, и это меняло все. Барретты были подготовлены не хуже, чем он, а сил им банально досталось больше. Иногда такого примитивного преимущества вполне достаточно.

Рино прекрасно видел, что кочевники понемногу звереют. Да, серьезных травм у него по-прежнему не было, но лицо ему разбили знатно, крови проливалось все больше, ее запах дурманил его противников, заставлял скалиться по-звериному, разжигал странный блеск в глазах… Все это двигалось непонятно куда, и пилот предпринял последнюю отчаянную попытку вразумить их:

– Да я же и ваших вытащить собирался! Сатурио и Бруция все еще там! Неужели вам плевать, что с ними будет?!

Антифо и Дельфиум чуть замедлились, хищное торжество на их лицах сменилось смущением. А вот Умбрения и глазом не моргнула! Ничего подобного Рино не ожидал, а обдумать ситуацию оказалось проблематично: он получил ботинком по лицу с такой силой, что на пару секунд лишился сознания.

Он даже не представлял, почему так быстро пришел в себя. Видно, не отпускало упрямство, подкрепляемое отчаянным желанием спасти… Рино кое-как приподнялся на локтях, посмотрел на Умбрению, медленно приближавшуюся к нему. Если с ним что-то случится, если он погибнет или будет серьезно ранен, она наверняка на разбирательстве скажет, что потеряла контроль и не смогла вовремя остановиться.

Только вот правдой это не будет. Правда заключалась в том, что звериным инстинктам поддавались только братья Умбрении, ее же взгляд оставался холодным.

– Тебе не нужно, чтобы он вернулся… – пораженно произнес Рино. – Тебе без него лучше, ты хочешь остаться главной!

Она не позволила ему говорить дальше, ударила так, что он поперхнулся кровью, закашлялся. Умбрения не могла допустить, чтобы ее союзники начали сомневаться! А они были к этому близки, насколько было известно Рино, в семье Барреттов Сатурио пользовался непререкаемым авторитетом. Умбрения всегда была номером два, и она, скорее всего, знала, что честным путем не победит. Возможно, праздновать она начала уже тогда, когда ее старшего брата уделал Гюрза! Но Сатурио выжил вопреки всему, и она решила это исправить.

Она его не отпустит. Рино понял это в миг, когда догадался об истинном положении вещей. Если изначально он надеялся, что его просто загонят в лазарет, то теперь стало очевидно: Умбрении не нужны свидетели. Он видел, что она готова нанести последний удар: сломать ему шею или раздробить череп… Она не передумала, она просто не успела этого сделать, ее остановил голос отца, громовым рокотом пролетевший по просторному ангару:

– Думаю, он получил достаточно.

Кочевница отступила не сразу. Еще пару секунд ее нога оставалась занесенной для удара, Умбрения будто решалась довести дело до конца… Но потом она поняла: это промедление тоже пойдет ей в вину. Удар после двухсекундной паузы не тянет на спонтанную ярость.

Ей пришлось отступить, хотя Рино не сомневался: она этого не забудет. Пока он поднимался и пытался унять головокружение, кочевники выстроились в один ряд, а к ним подошел Отто Барретт.

Глава полиции не выглядел шокированным тем, что увидел, и на какой-то миг Рино показалось, что он обо всем прекрасно знал – это он отдал приказ! Но нет, Антифо и Дельфиум косились на него виновато, они знали, что облажались. Похоже, Отто их серьезно накажет, однако не при свидетелях. И Умбрении достанется, явно же она это начала! Но даже если она боялась, она скрывала это гораздо лучше, чем братья.

Когда Рино поднялся на ноги, Отто протянул ему кровоостанавливающую салфетку.

– Насколько все серьезно? – спросил Барретт-старший.

– Ничего такого, что нельзя исправить с помощью бортовой аптечки, – отозвался пилот. Голос звучал непривычно глухо из-за крови, забившей нос.

– Хорошо. Ты ведь собираешься сделать то, что я думаю?

– Для вас имеет значение лишь то, собираюсь я вернуть вам сына и дочь, не так ли? Собираюсь.

– Как ты мог такое подумать, – Отто растянул губы в улыбке, даже не пытаясь выдать ее за искреннюю. – Что я поставлю интересы своей семьи выше приказов адмирала! Я не разрешал тебе этот вылет.

– Но я сам прорвался сюда, украл истребитель и улетел?

– Прежде, чем мы могли тебя остановить. Не стрелять же в тебя!

– Да, действительно… И я так торопился на кражу, что по пути несколько раз упал и ударился лицом о пол и все стены, что оказались рядом, – Рино попытался усмехнуться, но тут же поморщился от боли.

– Это… действительно досадный несчастный случай. Но считай, что он решил некоторые твои проблемы авансом.

– Это еще как понимать?

– Кража истребителя и нарушение приказа – серьезный проступок, за который полагается наказание, – пояснил Отто. – Но ты это наказание уже получил. Чем бы ни закончилась эта твоя импровизированная миссия, по возвращении с тобой ничего не произойдет. Это я тебе обещаю, а мои обещания дорогого стоят.

Рино молча кивнул, подтверждая, что принимает сделку. Он не будет подавать официальную жалобу на Барреттов. Отто вступится за него перед Еленой Согард, если возникнет такая необходимость. Они ничего не подписывали, не делали запись этого разговора, и все же пилот не сомневался, что глава полиции сдержит свое слово.

Вопрос лишь в том, понадобится ли Рино такая плата. Он ведь действительно не собирался больше никого подводить так, как подвел Овуора – хотя никто другой не ставил смерть вице-адмирала ему в вину. Отто Барретту казалось, что либо у Рино все получится и он доставит обратно всю группу, либо прилетит на станцию один.

Рино же допускал, что без разведывательной группы он на «Виа Феррату» не вернется вообще.

* * *

Чарльз Ллойд не испытывал особого беспокойства, хотя и признавал, что ситуация стремительно выходит из-под контроля. Что с того? Трудности уже случались, да и принимать сложные решения ему было не впервой. Его уже много лет не покидало чувство, что он на своей территории, на своей земле – даже если земля эта представлена творением рук человеческих. Здесь с ним ничего не случится, просто потому что вся эта станция – его убежище. Впрочем, Чарльз о таком не болтал. Он прекрасно понимал: то, что прощается молодым, во второй половине жизни мгновенно приписывается старческому слабоумию. Да и потом, Чарльз знал, что слова – это драгоценность, а драгоценностями не разбрасываются.

Точно так же он не мог рассказать никому, даже своему сыну, о мистических размышлениях, посещавших его в последнее время. Чарльз понимал, что они настораживающе ненаучны, но в его мире – абсолютно логичны. Ему этого было достаточно. В этих размышлениях, обеспечивших ему новую картину мира, Сектор Фобос сделался чуть ли не его личным покровителем. Вот и как о таком говорить? Это болтовня скорее в духе Юда Коблера! Только Коблер построил на таком нечто вроде бизнеса, а Чарльз действительно верил.

Он уже знал, что делать дальше. Он созвал совещание, на котором формально собирался обсудить планы, но все знали, что он лишь хочет ознакомить остальных со своим решением.

На этот раз их собрание проходило в предельно малом кругу. Коблера Чарльз все-таки пригласил, хотя такое бывало не всегда – но криптиды стали общей угрозой, и последователи Наставника могли пригодиться. Коблер сначала согласился, однако в последний момент предупредил, что его можно не ждать, у него обнаружилось какое-то там срочное дело. Вряд ли он врал – открытой вражды между ним и Чарльзом никогда не было. Но адмирал сделал себе пометку побыстрее опросить шпионов, подосланных к Наставнику.

Не было и Скайлара, однако это понятно, Чарльз сам велел сыну добыть информацию о чужаках. Он не интересовался, как это будет сделано, значение имел лишь результат.

Пришли в итоге только Элиза Галлахар и Максвелл Фрай. Чарльза не волновало их мнение, ему просто нужно было, чтобы они выполнили его приказы. Судя по всему, семейство поссорилось: они явились в разное время и не смотрели друг на друга. Элиза, как всегда, оставалась спокойна, это Максвеллу опять непонятно что под хвост попало. Чарльз с нетерпением ждал дня, когда удастся найти более талантливого инженера, чтобы заменить этого старого нытика. Вместе с тем адмирал признавал, что такой инженер может и не появиться.

Раньше было чуть проще: вместе с Максвеллом приходила его жена Ребекка и сама вправляла мужу мозги. Ребекка Чарльзу как раз нравилась: умная, жесткая, но не претендующая на власть. Идеальный первый помощник… Да она и выполняла эту роль вместо мужа, что скрывать. Жаль, что лучевая болезнь поразила и ее. Если бы существовало лекарство, именно Ребекку Фрай адмирал бы приказал вылечить в первую очередь, но что теперь рассуждать?

Обычно на совещаниях Чарльз уделял большее внимание вступлению: узнавал мнение окружающих, делал вид, что обдумывает его. Но сейчас на такие забавы не было времени, он сразу перешел к сути:

– Нам необходимо в течение сегодняшнего дня перераспределить войска. Наши люди растянуты по станции, по моим данным примерно треть сейчас находится за пределами второго уровня.

– Все верно, – подтвердил Максвелл. – Но это необходимо! У нас наконец появился способ убить криптидов, и сделать это нужно быстро, тогда мы значительно сократим число жертв.

– Насколько я понимаю, криптидов убивают роботы?

– Да, но из-за изменений в планировке станции человеческое вмешательство требуется довольно часто, причем в Лабиринте больше, чем на первом и втором уровне.

– А без людей роботы не будут работать?

– Будут, но медленней.

– Ничего, мы никуда не спешим, в Лабиринте расплодилось больше людей, чем достаточно, – отмахнулся Чарльз.

Элиза улыбнулась – еле заметно, уголками губ. А вот Максвелл вспылил – он всегда был предсказуем и несдержан.

– Мы теряем население каждый год!

– Но и ресурсов у нас больше не становится. Уменьшая население, мы увеличиваем качество жизни.

– Это же… Это кощунственно! Да и потом, зачем тебе понадобились войска на высших уровнях? Здесь ничего не происходит! Криптиды есть, но в более совершенных домах от них проще укрыться. С точки зрения здравого смысла нужно как раз увеличить военное присутствие в Лабиринте!

– Я согласился бы, если бы криптиды были нашей единственной проблемой.

– А что еще? – растерялся Максвелл.

Растерялся он вполне искренне, и от этого становилось смешно. Чарльзу еще в первые годы службы доводилось слышать, что из лучших ученых получаются худшие администраторы. Позже он не раз убеждался, что это правда.

– Пришельцы, – подсказала отцу Элиза. – Теперь можно уверенно говорить, что это не слухи и не мутанты, сбежавшие из четвертого уровня.

– Но все равно, вероятно, мутанты, – уточнил Чарльз.

– Безусловно. Как минимум двое из них, да и по остальным не все ясно.

– Да чем они вам мешают? – поразился Максвелл.

– У них уже были столкновения с нашими людьми.

– Когда наши люди напали на них!

– Не только.

– Были в Лабиринте, а потом не было, – настаивал главный инженер. – И, насколько я понял, именно они помогли найти способ массового и быстрого уничтожения криптидов! Разве нам после такого не полагается хотя бы попробовать найти с ними общий язык?

Чего-то подобного Чарльз и опасался, причем не только от Максвелла. Многие начнут воспринимать пришельцев как спасителей, если узнают, что те помогли, а это прямая дорога к неповиновению и мятежам. Да и потом, как-то очень уж засуетился Юд Коблер, вон, даже на собрание не пришел… Возможно, он ведет переговоры с пришельцами прямо сейчас?

Чарльзу было все равно, кто они такие и откуда пришли. В том, что их нужно уничтожить, он давно уже не сомневался. Он даже собирался воспользоваться правом решающего голоса, чтобы не тратить время на споры, да не пришлось: его опередила Элиза.

– Я согласна с тем, что угроза должна быть немедленно устранена.

– Да не угроза они! – настаивал Максвелл. – И ты как раз должна первой бежать на переговоры с ними!

– Почему?

На сей раз Максвелл с ответом не спешил. Он ввел какую-то команду на личном компьютере, и на проекционном экране появилось изображение – судя по всему, кадры видеонаблюдения в прямом эфире.

Камера была установлена над кроватью, окруженной стерильным боксом с медицинской системой жизнеобеспечения, а на кровати лежала женщина. Вроде как незнакомка, но незнакомку Максвелл показывать не стал бы. Значит, перед ними оказалась Ребекка Фрай… Чарльз вычислил это, женщину он так и не узнал.

Да и как узнать Ребекку, гордую, с царской осанкой и уверенным взглядом, в этом несчастном, страдающем существе? Здоровой кожи у женщины почти не осталось, язвы увеличились, сомкнулись между собой, началось поражение мышц. Ребекка выглядела так, будто ее освежевали, и компьютер был вынужден постоянно подавать ей обезболивающее. На мониторе, расположенном возле кровати, отображались поражения внутренних органов, и поражения эти были чудовищны, женщина растворялась изнутри. А хуже всего оказалось то, что она была в сознании… Чарльз не знал, почему ее не погрузили в спасительную кому. Может, это представляло слишком серьезную угрозу для жизни? Ну а зачем ей такая жизнь? Властный взгляд Ребекки Фрай поглотило прошлое, на окровавленном лице лихорадочно блестели глаза, не способные ни на чем сфокусироваться, вечно блуждающие по комнате. Губы покрылись кровавой коркой, зубы приобрели рыжеватый оттенок. Ребекка то и дело открывала и закрывала рот, щелкала челюстью, явно не понимая, что делает.

Даже Чарльзу, никогда не отличавшемуся сентиментальностью, от этого зрелища стало не по себе. Элиза же восприняла изображение страдающей матери спокойно, она лишь вопросительно изогнула бровь.

– Ну и что нового я должна для себя открыть?

– Возможно, чужаки помогут ей! – Максвелл убрал с экрана изображение. Очевидно, ему это зрелище давалось тяжелее, чем Элизе. – Они стартовали позже нас, у них в распоряжении другие технологии… Да и сами они, судя по тем данным, которые мы собрали, не совсем люди. Нужно наладить с ними контакт, чтобы они хотя бы попытались!

– Папа, сейчас не время поддаваться страстям, – мягко произнесла Элиза. – И ты, и я знаем, что для спасения мамы уже слишком поздно. Не понимаю, зачем ты мучаешь ее, я давно просила тебя отключить эту проклятую машину. Чужаки – это риск для станции.

– Твоя мать еще жива, и она не хочет умирать!

– Ты придумываешь, мама давно не в состоянии ни о чем просить. Но знаешь, чего она не хотела на самом деле? Чтобы безопасность всей станции оказалась под угрозой из-за ее нужд.

Чарльз, неплохо изучивший Ребекку, даже не сомневался, что она уверенно швырнула бы в топку половину местного населения, если бы это сулило ей хотя бы призрачный шанс на спасение. Но спектакль Элизы был в его интересах, и он поддержал главу разведки:

– Двое против одного, Макс, угомонись. Сейчас это наша приоритетная задача: соберите военных, придумайте, как избавиться от пришельцев. К вечеру жду ваших предложений, а пока свободны!

Он знал, что Максвелл недоволен его решением. Его это не волновало: главный инженер был из тех, кто кипит внутри, но не выпускает ярость наружу. Он не пойдет против Чарльза и собственной дочери, он придумает то, что позволит быстро уничтожить чужаков, совсем как криптидов. Впрочем, не стоит забывать и про корабль, на котором они прибыли… Что, если кто-то захочет отомстить за них? Чарльз сделал мысленную пометку: как только вернется Скайлар, нужно поручить ему расконсервировать внешние орудия станции.

«Слепой Прометей» готовился к войне.

* * *

Жизнь на станции была сказочно прекрасной. Всегда.

Таня плохо помнила свою жизнь до станции. Знала, что эта жизнь была, но… если она не может вспомнить, значит, там не было ничего особенно хорошего? Или плохого. Просто начальный этап, который сам по себе не так уж ценен – как и Земля. Настоящим домом для нее стал Сектор Фобос.

Она читала старые книги и смотрела фильмы, она знала, что могли подарить человеку планеты. И Таня не видела такой уж большой разницы с космической станцией, просто всюду свои нюансы. Планета больше? Зато на станции можно использовать каждый квадратный сантиметр, а это куда лучше бескрайних пустошей. У планеты есть небо, реки, растения? Все это можно имитировать на «Слепом Прометее».

Здесь лето всегда соседствовало с цветущей весной и урожайной осенью. Если хотелось побродить под дождем, нужно было лишь уточнить у фермеров, когда они планируют включать имитацию. Однажды специально для Тани даже устроили снежную вьюгу – ненадолго, чтобы не навредить растениям, но девочка, отмечавшая свой десятый день рождения, запомнила это на всю жизнь. Она обожала ухаживать за животными, в лаборатории ей в подарок вырастили собаку. Правда, через пять лет собака куда-то сбежала, но Таня утешила себя мыслью, что ее Ривви просто нашла лучших хозяев. А может, ей просто хотелось свободно бегать по всем уровням?

Люди, которые жили на станции, были милыми, у Тани всегда хватало друзей. Она не верила, будто что-то потеряла из-за того, что покинула Землю. Ну что ее ожидало там? Стандартная, спланированная кем-то жизнь. Там нельзя отправиться на обзорную палубу и увидеть звезды, такие близкие, что кажется: их в любой момент можно коснуться рукой!

Детство прошло, Таня задумалась о том, что делать дальше. Ее не привлекала возможность пойти по стопам родителей, ей хотелось чего-то нового, придуманного ею, но при этом важного, такого, чем мама и папа гордились бы. Поэтому она стала учительницей.

В этой профессии ее привлекало все без исключения – школа, уютная, как семейное гнездышко. Детки, рядом с которыми не приходилось скучать. Необходимость вести несколько предметов сразу и постоянно узнавать новое.

Таня не исключала, что однажды ей захочется большего. Возможно, путешествий – хотя бы по станции? Любви? Семьи? Детей? Она не знала наверняка, да и не стремилась заглянуть в будущее. Она просто была счастлива… до сегодняшнего дня.

Этот день начался как обычно: в комнату Тани проникла имитация солнечного света – подарок господина Фрая на ее позапрошлый день рождения. Она проснулась, долго выбирала платье, на полчаса зависла у шкатулки с украшениями. Наряжаться ей было не обязательно, ей просто нравилось приходить на работу красивой. Перебирая подаренные родными и друзьями безделушки, Таня вспомнила страшную болезнь, постигшую некоторых женщин из-за каких-то космических камней, и невольно вздрогнула. Ей ведь тоже когда-то предлагали эти камни! Они и правда были прекрасными, но какими-то… старящими? Может, и странно так думать об украшениях, но иначе у Тани не получалось. Она отказалась от камней, да и мама ими не прельстилась, однако мама вообще не носила украшений и не пользовалась косметикой. Тогда никто и подумать не мог, что это спасет им жизнь, а оказалось вот как.

В школе тоже все было хорошо. Разве что охраны прибавилось и установили дополнительные силовые поля… Это смутило Таню, но ненадолго: охранник ей сказал, что на втором уровне проходит проверка, только и всего. Таня поверила, потому что… с чего бы ей не верить? Всю ее жизнь ей на станции говорили только правду.

Она даже успела начать урок… А потом она услышала крик.

Жуткий, будто режущий на части крик, эхом разлетевшийся по пустым коридорам школы. Ради шутки так не кричат, да и от неожиданности тоже. Так кричат лишь из-за абсолютного, почти животного ужаса. Таня никогда раньше не слышала подобного, но поняла значение этого звука на уровне инстинктов, будто часть ее еще помнила, как люди на далекой Земле предупреждали друг друга о приближении смерти.

Тане страшно было с этим разбираться. Крик прозвучал так близко, рядом с дверью классной комнаты… От него хотелось спрятаться, забиться под стол, закрыть голову руками и ждать, когда кто-то другой выяснит, что же происходит. Но Таня так не могла: она была единственной взрослой в комнате, даже если взрослой себя совсем не чувствовала. Однако на нее смотрели две дюжины испуганных глаз, и ей следовало хотя бы изобразить уверенность.

– Оставайтесь на местах, – строго велела она ученикам.

Крик к этому времени оборвался, но тишина в коридоре не наступила. Оттуда по-прежнему доносились громкие звуки: какое-то хрипение и нечто совсем уж непонятное. Влажное, чавкающее… Таня боялась даже думать, что способно такие звуки издавать.

И все же ей пришлось узнать. Она открыла дверь, выглянула в коридор и тут же вскрикнула, испуганно прикрыв рот рукой. Госпожу Сейнбаум, заместителя директора, Таня узнала только по длинному шерстяному платью – такие больше никто не носит. Разглядеть лицо женщины оказалось невозможно: оно скрылось под странной извивающейся тварью, и на месте соединения уже струилась кровь. Вторая тварь, разве что чуть поменьше, устроилась на горле и стремительно прогрызала себе путь на глубину.

Те существа, которые набросились на госпожу Сейнбаум, не собирались оставлять свою жертву, так ведь они были не одни! На стенах и потолке Таня увидела еще пять таких тварей, похожих одновременно на червей, слизней и гусениц. Она преподавала детям и природоведение, знала куда больше видов Земли, чем многие на станции, но никогда не сталкивалась ни с чем подобным.

Ей и не нужно было знать их название, чтобы понять, насколько они опасны. И они заметили ее! То ли на открывшуюся дверь отреагировали, то ли на крик – Таня не знала наверняка, да и не важно это было. Значение имело лишь то, что все они метнулись к ней, заскользили по полу, одно существо даже прыгнуло с такой ловкостью, которую невозможно ожидать от чего-то подобного. Хотя, наверно, глупо было проводить параллель между этими чудовищами и насекомыми Земли.

Если бы Таня начала раздумывать, как поступить, она бы ничего не успела. К счастью для нее, тело будто действовало само по себе… Должно быть, не хотело стать еще одним трупом, дергающимся в конвульсиях на полу! Таня закрыла дверь за секунду до того, как существо ее настигло. Она все равно увидела, как оно ударилось о непрозрачное молочно-белое стекло, украшавшее дверь, но внутрь не пробилось… Пока не пробилось. Таню впечатлило уже то, насколько сильным был удар, ждать, что же будет дальше, она не собиралась.

Дети были напуганы. Таня понятия не имела, успели они разглядеть ползавших в коридоре тварей и мертвое тело или нет, сейчас было не до того. Как бы ей ни хотелось просто обнять их и заплакать, проблему это не решило бы. Поэтому, заперев дверь, Таня бросилась к пункту связи – он размещался во всех классных комнатах с тех пор, как была построена школа.

Таня нажала кнопку вызова и заговорила спокойно, чтобы не тревожить детей еще больше:

– Нам срочно необходима помощь в кабинете четырнадцать. В коридоре находятся неизвестные создания, очень опасные. Требуется охрана и бригада медиков!

Ей должны были ответить. Ей ведь всегда отвечали! Тане доводилось связываться с охраной дважды: когда возник пожар из-за неисправной проводки и когда в классную комнату ввалился какой-то пьянчуга. Он мычал нечто нечленораздельное и бросался к детям, будто искал кого-то и не мог найти. Таня так и не поняла, что ему нужно, да и не хотела понимать. Охрана разобралась со всем сама, быстро!

Однако на этот раз Тане даже не ответили. Сначала она слышала лишь шипящие помехи, а потом из динамика донеслись новые крики… Почему-то полные агонии крики мужчин напугали Таню даже больше, чем крики женщины.

Она быстро выключила связь и замерла, пытаясь понять, как поступить дальше. Таня еще никогда не сталкивалась с таким жутким одиночеством: ей всегда помогали! Стоило ей только попросить, и кто-то давал подсказки, защищал ее, брал на себя часть работы. Теперь же она осталась совсем одна с полным классом плачущих детей. И где – в Секторе Фобос, самом безопасном месте во Вселенной!

Но если Таня ни на что не могла решиться, то хищные твари медлить не желали. Они теперь делали именно то, чего она опасалась с самого начала: они бросались на дверь. Не только на стекло, на металлическую часть тоже, однако металлу это навредить не могло, а на стекле очень скоро появились первые трещины. Существа не шипели и не выли, они действовали в молчании, но от этого почему-то становилось только хуже.

– Туда! – Таня указала на дальний угол комнаты. – Прячьтесь туда и стройте из столов крепость! Помните, как мы делали в прошлом году? Живо, живо!

Дети наверняка помнили ту игру, было весело. Но теперь они никак не могли сориентироваться, действовали раздражающе медленно, то и дело застывали в панике, и Тане приходилось их подгонять. Может, само ее распоряжение было нелепым и никого не спасло бы, однако ей требовалось делать хоть что-то, чтобы не поддаваться истерике.

Направив детей в дальнюю часть класса, сама она вернулась к двери. Точнее, заставила себя вернуться, хотя тело вдруг показалось ей бесконечно тяжелым, как будто одолженным у кого-то. Таня сняла со стены демонстрационную доску, двинулась к двери, чтобы перекрыть участок с этим проклятым стеклом… и все равно опоздала.

Твари пробили последнюю линию защиты за пару мгновений до того, как учительница добралась до выхода. Доска ей все равно пригодилась – только она спасла девушку от прыгнувшего на нее существа. Но даже так Таня сумела почувствовать, насколько оно сильное. Невозможно сильное для такого размера!

Ситуация казалась безвыходной, и все же Таня понимала: выбор есть. Существа проникали в класс, а потом останавливались, оценивая новую обстановку. В этот момент Таня могла бы забраться на высокий учительский стол, переждать там, потом броситься к двери и бежать, бежать… да, пожертвовать детьми – но спасти себя!

А она даже не попыталась. Ее трясло от ужаса и отвращения, слезы все же сорвались, и Таня ничего не смогла бы с ними поделать. Но она отбивалась, как могла: сначала доской, потом подхватила металлический стул. Она знала, что не справится, однако оказалось, что смерть проще принять в движении, чем в ожидании.

Битва для Тани закончилась, когда одно из существ увернулось от удара и прыгнуло прямо на лицо девушке. Оно было так близко, что Таня успела рассмотреть куда больше, чем хотела бы: мягкую, будто подгнившую плоть, острые шипы, полную клыков пасть и равнодушные глазки, хаотично разбросанные по телу. Это должно было стать последним, что она увидела, если бы существо не взорвалось в полете. На Таню угодило не живое оружие, а его кровавые ошметки.

Это не могло произойти просто так, похоже, в хищника попали предельно слабым лазерным зарядом, только так можно было убить его, не задев Таню. А для этого требуется безупречная меткость, это не выстрел какой-нибудь перепуганной учительницы! Получается, охрана все-таки добралась сюда, теперь все будет хорошо…

Однако, очистив глаза от кровавой пелены, Таня сумела разглядеть, что жизнь ей спас не охранник. На пороге стояла женщина, молодая и совершенно незнакомая ей – такую запомнить несложно, она привлекала внимание сразу многим: фарфоровой кожей, длинными угольно-черными волосами, пронзительными голубыми глазами. Однако поразило Таню даже не это, а то, как она держалась. Ее осанка, гордо расправленные плечи, уверенный взгляд – все это учительница раньше видела только у военных, а среди них женщин не было, так распорядился господин Ллойд. Ну и кто же это такая? И откуда она вообще взялась? Она двигалась быстро и стреляла так уверенно, что на миг Тане показалось: это посланница самого Сектора Фобос пришла всех спасти!

Однако эту мысль Таня быстро отбросила. Женщина была простой смертной, да и явилась она не одна. Следом за ней в класс вошел молодой мужчина, куда более худой и неухоженный, чем его спутница. Вот он как раз выглядел как один из тех работяг, которые приходили с третьего уровня, он и одевался так же, тогда как на женщине был комбинезон непривычного кроя, чем-то похожий на военную форму, но на «Слепом Прометее» ничего подобного не носили.

Кем бы ни были чужаки, они помогали. Женщина стреляла по белесым тварям, и ни один ее выстрел пока не попал мимо цели. Мужчина и вовсе действовал странно, необъяснимо: он снял перчатки и ловил уродцев голыми руками! Таня решила было, что он сошел с ума от страха, но потом она разглядела: хищники, которых он касался, извивались в агонии, разрываемые на части чем-то острым, растущим в их телах…

Этим двоим потребовалось несколько минут, чтобы достигнуть победы, недавно казавшейся Тане невозможной. На станцию проникли невообразимые монстры, а эти люди просто разобрались с ними, вот только… Таню не покидало ощущение, что ползучие существа – это еще не все монстры, вдруг оказавшиеся на «Слепом Прометее».

Так что истинного спокойствия Таня не чувствовала, ее по-прежнему била нервная дрожь, и когда женщина повернулась к учительнице, та снова вскрикнула, сама не зная, почему.

– Какого хрена? – нахмурилась женщина. – У вас тут нашествие криптидов, а вы устраиваете массовое сборище максимально уязвимых людей?

Она говорила необычно: на всеобщем языке, который господин Ллойд давно сделал основой общения на станции, хотя некоторые зачем-то сохраняли малоиспользуемые наречия своего прошлого. Но у женщины прослеживалось нечто вроде акцента, Таня такого никогда не слышала.

– Я не понимаю, о чем вы… – пролепетала она. – Какие еще криптиды? Что происходит?

– Те самые, с которыми вы не слишком успешно боретесь, то и дело подкидывая их своим соседям. Детка, ты вообще в своем уме? Понимаешь, где находишься?

– Понимаю…

– Произнеси вслух, – велела женщина. – И постарайся не мямлить, бесишь!

– Я на станции «Слепой Прометей» в Секторе Фобос, – Таня пыталась говорить уверенно, потому что знала: дети смотрят на нее. – Это мой дом, и я точно знаю, что никаких криптидов тут нет!

– А это что? – Незнакомка пнула ошметки существа грязным ботинком.

– Я… не знаю.

Мужчина наконец решил поучаствовать в разговоре:

– А что ты вообще знаешь? У вас тут военная тревога – это тебя не смутило?

– Это просто учения, я узнавала!

Женщина окинула ее пристальным взглядом и произнесла чуть спокойней:

– Так, давай-ка по порядку… Расскажи мне немного про станцию «Слепой Прометей».

Таня понятия не имела, зачем ей это нужно. Возможно, ради каких-то преступных целей, и говорить о таком не следовало. Но она чувствовала: женщина и так узнает все, что ей нужно. Может, она не такая уж плохая? Она все-таки спасла Таню от этих диких тварей!

Поэтому Таня рассказала ей правду. О том, что «Слепой Прометей» – прекрасное место, лучшее, что можно было взять у Земли, в якобы непригодном для жизни Секторе Фобос. Она говорила про луга и сады, про стада приземистых коров и кроликов с забавными розовыми носами. Упомянула, как счастливы дети и какое замечательное будущее тут можно построить. Ей хотелось, чтобы незнакомцы поняли: станция – волшебное место, которое обязательно нужно защитить и сохранить!

Но не похоже, что они осознали, в каком райском уголке оказались. Под конец Тане хотелось плакать, и, хотя слезы не сорвались, на глазах они блестели. Это для незнакомцев ничего не значило, женщина смотрела на собеседницу как-то непонятно. Не осуждающе, а как будто… снисходительно? Таня не поняла уже этого, а вопрос, прозвучавший, когда она закончила рассказ, окончательно сбил ее с толку:

– Ну и кто у нас мама и папа?

* * *

В какой-то момент Шукрия даже радовалась тому, что спаслась… А потом до нее дошло: она не спаслась, не по-настоящему. Ее не оставили в покое, ей просто позволили умирать. Зачем гоняться за той, кому и так осталось недолго?

Она понятия не имела, чем заболела, да и не думала об этом: голова теперь кружилась постоянно, сосредоточиться становилось все сложнее. Шукрия больше не могла есть – не хотела, а если заставляла себя, еда тут же рвалась обратно. Вес уходил, под кожей все четче проступали кости, да и кожа выглядела странно – тонкая такая, разрывающаяся от любого прикосновения, покрытая гниющими язвами.

Лекарства в доме закончились очень быстро. Все, даже те, которые вроде как не могли помочь – Шукрия все равно пила их, ведь те, от которых должна быть польза, уже не помогли. Потом она попробовала отлежаться, но и это не принесло пользы. После нескольких часов мучений она заснула крепким нездоровым сном, а когда проснулась, стало только хуже.

Она хотела купить лекарства, но их больше не было. Похоже, в Лабиринте творилось нечто странное, люди запирались в своих домах, запасаясь припасами и медикаментами. У знахарей разобрали даже ту ерунду, на которую люди раньше и смотреть-то брезговали! Шукрия попыталась хотя бы выяснить, что с ней происходит. Знахарь велел ей не приближаться, иначе он будет стрелять.

Она готова была отдать все, чтобы избавиться от боли, даже свое главное сокровище, само обладание которым долгие годы придавало ей сил. Но что толку от этих камней, если она умирает? Да и сами камни будто устали ждать подходящего часа: они помутнели, сделались переливчато-белыми, как земные опалы. Красоту они не потеряли, однако Шукрия догадывалась: такие перемены ненормальны. Впрочем, ей сейчас было не до того: камни все равно некому отдать. Под влиянием неведомой угрозы из тоннелей Лабиринта исчезли даже нелегальные торговцы, сбывавшие краденое за сумасшедшую плату.

У Шукрии оставалась только одна надежда: та, с кого все и началось… Элиза. Это ведь Элиза завербовала ее, уговорила предать Сабира, вытащила с четвертого уровня, внушила надежду, что здесь будет лучше. Пусть помогает до конца!

Правда, сама Элиза явно не считала, что должна Шукрии, на последние четыре вызова она не ответила. Шукрия продолжала названивать лишь потому, что больше ничего сделать не могла. И вот на пятый раз, когда она уже потеряла надежду, на экране неожиданно появилось раздраженное лицо Элизы.

Это странно… Элиза никогда раньше не показывала раздражение так открыто, она улыбалась даже тем, кому улыбаться не хотелось. Но сегодня от былой вежливости не осталось и следа.

– Чего тебе? – коротко спросила Элиза.

– Я… Мне нужна помощь, – прошептала Шукрия, и даже этого было достаточно, чтобы на губах появились кровоточащие трещины.

– Я вижу. Я разве похожа на лекаря?

– Нет, но… В Лабиринте хороших врачей нет и никогда не было, мне нужно попасть в больницу второго уровня!

– В таком виде?

– Этот вид как раз причина, по которой мне нужно в больницу! – Шукрия почувствовала, как на глазах закипают слезы, и от этого было больно так, будто ей в лицо плеснули кислоту. Ничего подобного она раньше не испытывала, страх лишь нарастал.

– Дождись окончания карантина.

– Да какого еще карантина?.. Не важно, я ничего уже не дождусь, помощь нужна срочно!

– Срочная помощь не для таких, как ты, – холодно заявила Элиза.

– Что… что это значит?

Кто-то другой, может, и начал бы подбирать слова осторожней, беседуя с умирающей женщиной. Но Элиза Галлахар никогда не отличалась милосердием.

– Ты – полностью отработанный ресурс. Некоторые переселенцы из четвертого уровня сумели стать полезными, но не ты. И, глядя на тебя, я не думаю, что от тебя будет какой-то толк.

– Но я… У меня…

– У тебя ничего нет, – перебила ее Элиза. – Не звони мне больше, сейчас не до тебя.

Она отключила сеанс связи. Наверно, и заблокировала Шукрию, но та проверять не стала. Желания перезвонить все равно не было… Было желание отомстить.

Шукрия смотрела, как на погасший монитор капает кровь с ее лица. Она не знала, что стало причиной – очередная язва или лопнувший сосуд. Это не имело значения. Кровь превратилась в символ ее времени – заканчивалось то немногое, что было ей отмеряно. И теперь, когда стало ясно, что больше она не получит, свои последние дни Шукрия готовилась посвятить лишь одному: уничтожению всех высших, которых она сможет утащить вместе с собой в пустоту.

* * *

Каллисто сказала ему правду. Хотя сама она осознала, что это правда лишь после того, как слова прозвучали.

Она действительно готова была рискнуть жизнью. Не хотела этого, избежала бы, если бы оставался другой путь. Но в момент того разговора Каллисто четко поняла: она не готова и дальше ждать непонятно чего, зависнув в пустоте. Когда «Слепой Прометей» прекратил полет, ей казалось: это мало что изменит. Они ведь все остаются внутри станции, так какая разница, летит она куда-то или замерла на месте? Однако годы показали: разница есть, и она существенна.

Пока они двигались, их вела вперед мысль о полете. Они ждали чего-то… чего угодно! Они готовились к беде, они надеялись на чудо, но они в любом случае признавали за будущим возможность перемен.

Когда же «Слепой Прометей» остановился, они как будто застряли в болоте… там, где можно только тонуть. Они позабыли о движении и путешествии, сосредоточившись лишь на внутренних дрязгах и борьбе за власть. С годами это привело к деградации, даже если бы многие стали настаивать, что это не так.

Ну и что же им осталось теперь, что на горизонте их будущего? Дальнейшее ужесточение порядков по воле Чарльза Ллойда? Победа Наставника и превращение в одну большую секту? Или смерть Ллойда, попытка Скайлара захватить власть и неизбежная анархия? Каллисто как никогда остро ощущала: ее не устраивает ни один из вариантов. Это все равно что выбирать способ смерти между повешением, четвертованием и вивисекцией – что же лучше? Интрига!

Но те, другие, пришельцы… Они готовы были лететь дальше. И Каллисто хотела во что бы то ни стало отправиться с ними, даже если путешествие окажется коротким и все равно приведет к смерти.

При этом гетера понятия не имела, возьмут ли ее с собой. Она говорила с тем мужчиной – и не могла его понять. Она, читавшая людей легко, без малейших усилий! Но вот собеседник стоял перед ней, ее ничто не отвлекало, он относился к тем, кем гетера обычно управляла без труда, а она будто оказалась перед глухой стеной. Может, поэтому она и сказала правду – ему и себе самой?

Он не дал ей ответ, но и не прогнал ее, так что надежда еще была. Каллисто только и оставалось, что следовать за ним. Она держалась на расстоянии, наблюдала из теней. Она вроде как стала незаметной, однако ее не покидало ощущение: он прекрасно знает, что за ним следят. Он просто позволяет ей это. И ей бы удивить его, уйти… А она не могла. Едва Каллисто теряла его из виду, как в душе вспыхивал отчаянный страх остаться в этой дыре навсегда.

Так что она продолжала следить и не упустила момент, когда на мужчину напали.

Это было настолько нагло и неожиданно, что удивило даже его, хотя Каллисто не сомневалась, что он опытный воин, по нему это легко угадывалось. Но и опытные воины не в состоянии предугадать безумие, а сейчас всем заправляло именно оно.

Против чужака использовали тех самых дронов, которых он же и модернизировал. Он превратил медицинских роботов в оружие против криптидов, а теперь оно атаковало его! Дроны, маленькие, быстрые, окружили его со всех сторон. Они не делали ни единой паузы, не предъявляли никаких требований, они напали на него с той решительностью, на которую только машины и способны. Они выстрелили в него теми самыми дротиками, которые он рекомендовал использовать, и Каллисто не удивилась бы, узнав, что заряжены они им же разработанным токсином.

Это было чудовищно сразу по многим причинам. Во-первых, чужак помог станции бескорыстно, решил проблему, от которой они сами пытались отгородиться трупами. Во-вторых, на это нападение были потрачены ценнейшие ресурсы, в которых сейчас отчаянно нуждался Лабиринт. Кто бы ни отдал приказ об атаке, он уверенно пожертвовал жителями станции, чтобы расправиться с одним-единственным пришельцем! В-третьих, чужак все еще находился в рекреационной зоне, здесь прогуливались обитатели второго уровня, которые могли стать случайными жертвами, однако и этим там, наверху, решили пренебречь.

Чувствовалось, что чужак такого не ожидал, но его шок выражался лишь в том, что он не смог скрыть свои эмоции. Менее искусным воином он все равно не стал, он успел уклониться до того, как смертоносные дротики в него попали. Он подпрыгнул выше, чем казалось человечески возможным, сместился в сторону, оказался за границей кольца роботов. Если бы его противники были живыми, их бы наверняка поразило такое сопротивление. Однако машины не могли оценить мастерство и скорость реакции, они выполняли заложенную в них программу. Которую, насколько удалось выяснить Каллисто, тоже частично написал он! По крайней мере, кто-то из чужаков внес в медицинских дронов дополнительные настройки, помогавшие им быстро реагировать на появление криптидов.

И все это злило, непередаваемо злило… Получается, они так долго не могли избавить станцию от криптидов, но едва понадобилось убить чужака, как у них внезапно прорезалась изобретательность!

Каллисто боялась за этого мужчину так, как боялась бы за себя. Хотя это и был страх за себя – отчасти… Чужак не позвал ее с собой, но он мог это сделать. Если он погибнет из-за настолько чудовищной неблагодарности, такая возможность исчезнет навсегда.

Впрочем, сам мужчина страха не испытывал, и даже первоначальное удивление исчезло. Он избегал атак с абсолютным равнодушием, словно это не требовало от него усилий – и против него не обратили оружие, которое он же и создал. А еще он почему-то не переходил в наступление… Он жалел своих соперников, понимая, как эти роботы важны для борьбы с криптидами? Или у него просто не было оружия? По крайней мере, Каллисто ничего подходящего не видела.

Ей нужно было вмешаться, это ведь тот самый шанс проявить себя! Но Каллисто, как ни старалась, не могла придумать, как помочь чужаку. Она как раз безоружна не была, она умела постоять за себя – все гетеры умели. Но умела она и здраво оценивать силы противника: этим роботам она ничего бы не сделала.

Пока Каллисто мучалась от испуга и сомнений, кое-кто опередил ее в стремлении помочь чужаку, и этот кое-кто как раз от сомнений не страдал. Мужчине на помощь пришла женщина – одна из тех загадочных мутантов, о которых Каллисто только слышала, сама она их не видела… до этого момента. Гетере казалось, что слухи преувеличены, как это часто бывает со слухами, и нет там никаких мутантов, есть только люди, следующие какой-нибудь непонятной новой моде.

Но нет, теперь она убедилась: с чужаками пришли мутанты. У женщины совсем не было волос, глаза даже издалека выдавали неестественный красный цвет, кожа выглядела болезненно бледной, белой с серым отливом. Однако очень скоро Каллисто выяснила, что эта болезненность обманчива: женщина громила роботов голыми руками, но не получила при этом ни единой царапины.

Мужчина, похоже, давно знал, на что способна его странная спутница. Когда она появилась, он просто замер на месте, остановился, скрестив руки на груди, он теперь выглядел чуть ли не скучающим. Его спокойствие не было преждевременным, мутантка действительно перетянула все внимание на себя. Она как раз роботов, необходимых Лабиринту, не жалела, да и в оружии не нуждалась. При этом нельзя сказать, что она полагалась лишь на грубую силу, кто-то великолепно обучил ее: она была достаточно быстрой, чтобы отражать выстрелы металлом, закрепленным на ее руках – то ли нашивками на одежде, то ли браслетами.

Она раздробила по меньшей мере пять роботов, когда остальные поспешно отступили. Машины были не способны на страх, а значит, или заработал аварийный протокол, или кто-то управлял дронами в режиме реального времени с самого начала. В любом случае, атака прекратилась.

Мутантка не наслаждалась своей победой, ей было не до того. Она вела себя так, будто роботы с самого начала оказались лишь досадным препятствием. Убедившись, что они отступили, она тут же повернулась к мужчине и начала что-то объяснять ему, громко, быстро, эмоционально. Из своего укрытия Каллисто не слышала слова, но по выражению лица, жестам и сгорбленным плечам она поняла: мутантка напугана и просит о помощи.

Женщина, которая только что голыми руками рвала металл, напугана! Ну надо же… Мужчина сочувствием не проникся, хотя Каллисто сомневалась, что он на такое способен. Он что-то ответил мутантке, она принялась пояснять.

Каллисто нужно было узнать больше. Понимая, что рискует, она все равно двинулась вперед, надеясь, что тени и неоновые вспышки близкой рекреационной зоны ее укроют. Скоро она начала различать слова – речь шла про какого-то Сатурио, мутантку его судьба волновала, мужчину не волновало вообще ничего.

Прежде, чем гетера успела окончательно разобраться в ситуации, чужак повернулся к ней и невозмутимо объявил:

– Можешь больше не ползать, твое присутствие внезапно стало полезным. Я хочу, чтобы ты рассказала мне все, что знаешь, что может знать только местная: кто такой Наставник, где он прячется и как его убить. Постарайся, Каллисто. Это единственный билет на свободу, который я тебе предложу.

* * *

Сначала Мира решила, что перед ней избалованная принцесса, для которой станция, полная несчастных, страдающих людей стала неким подобием игрушки. Но, наблюдая за Таней Коблер, она пришла к выводу, что смотрит скорее на птичку в клетке. Очень красивую птичку в очень дорогой клетке – но тем не менее. Птица, выросшая в неволе, не представляет, что существует мир за решеткой – или за пределами человеческого жилья, если ее балуют возможностью полетать по комнате.

Вот и Таня действительно не знала, как обстоят дела на «Слепом Прометее». Прожила на свете двадцать три года – и не разобралась, такой вот парадокс. Но можно ли ее осуждать? Она была поздним ребенком Юда и Ирины Коблер, их маленьким неожиданным сокровищем, которым они не собирались делиться ни с кем. При этом они не планировали жертвовать чем-то ради Тани, и когда их обоих заинтересовала экспедиция в Сектор Фобос, они согласились без оглядки на будущее дочери.

Ей было шесть лет, когда она ступила на борт «Слепого Прометея». Судя по всему, Таня очень плохо помнила то время и периодически путала реальность Земли и Сектора Фобос. Кому-то это показалось бы признаком глупости – особенно другим обитателям станции, для которых эти годы прошли если не в аду, то где-то очень близко к нему. Хотя на самом деле Таню сложно было винить, ведь для нее Сектор Фобос стал территорией садов и лугов на уровне ферм, улыбками друзей, любимой работой… Родители создали для нее иллюзию мира. Это было не так уж сложно, учитывая, что Юд Коблер изначально был штатным психологом, а потом и вовсе превратился в Наставника, обретавшего все большую власть.

Чувствовалось, что Лейс не спешит ей верить. То, что кто-то может столько лет прожить среди иллюзий, казалось ему невозможным – будто Таня намеренно издевалась надо всеми, кто страдал на четвертом уровне! Мира же не рвалась осуждать девушку. Если очень хочется во что-то верить, обмануть себя не так уж сложно… Ей ли не знать?

Спорить с Лейсом она не собиралась, ей нужно было решить, как быть дальше. По идее, нужно использовать Таню как заложницу, вот только глядя на эту заплаканную малолетку, обнимающую перепуганных детей, Мира не находила в себе нужной решимости. Да и потом, она была совсем не уверена, что родители Тани действительно пойдут на какие-то жертвы ради нее. Она хороша, пока она покорна и мила, но что будет, если она перестанет быть удобной?

Мира размышляла об этом, когда по классной комнате разнеслась мелодичная трель звонка. Он доносился непонятно откуда, и Мира даже заподозрила, что это очередная диверсия, но нет, все оказалось куда проще. Таня поспешила достать из сумки личный компьютер и включила видеосвязь.

На световом экране появилась женщина в белой рабочей одежде, очень похожая на Таню, выглядящая настолько молодо, что ее логичнее было принять за старшую сестру, чем за мать. Но Мира не сомневалась: они сейчас видят Ирину Коблер, главу местной больницы.

А вот сама Ирина их не видела: компьютер передавал ей лишь то, что улавливала миниатюрная камера на передней панели. Поскольку Мира и Лейс оставались в дальней части комнаты, Тане нужно было постараться, чтобы показать их матери. А стараться она, судя по всему, не собиралась.

– Мама, что происходит? – Таня явно намеревалась говорить сурово, но, увидев мать, почти сразу снова сорвалась на слезы. – Что это такое?!

– Ты жива, детка, я очень рада. Когда мне доложили, что криптиды добрались до школы, я чуть с ума не сошла от волнения. Ты не пострадала?

Ирина Коблер говорила… странно. Слова вроде как были правильные, те, которые и полагалось произносить взволнованной матери. Однако интонация была сонная, малоэмоциональная, как у плохой актрисы. Как будто Ирина в свое время выучила, что матерям положено любить своих детей, и теперь старалась изобразить нечто подобное, не любя по-настоящему.

Но Таня ничего странного не заметила – то ли из-за грядущей истерики, то ли потому, что Ирина была такой всегда.

– Мама, ты не представляешь, что здесь случилось! Нескольких человек убили, на мой класс напали…

– Сама ты в порядке? – перебила ее Ирина.

– Да, я… У меня все хорошо. Мама, это же кошмар…

– Татьяна, успокойся, восклицаниями ты ничего не добьешься. Собери свои вещи и ожидай на месте. Через десять минут прибудет группа, которая доставит тебя в убежище.

– Что за убежище?

– Увидишь.

– Я хочу понять, что за убежище такое, где поместится столько человек! – настаивала Таня.

– Каких еще человек?

– Ну как же… Я, другие учителя, дети… У нас тут много детей!

– Золотце, ты не поняла. Увезут только тебя, после этого наши люди помогут превратить в убежище всю школу, с детьми все будет в порядке.

Ловкая отговорка: Ирина давала дочери шанс спастись, оставив совесть чистой. Вот только Таня оказалась не такой наивной, как полагалось тепличному растению.

– Тогда зачем уезжать мне? Мама, я понятия не имею, что происходит, откуда взялись эти слизняки… Но детей я точно не брошу! Я их учитель, я… я за них отвечаю! Если школу превратят в убежище, я буду здесь вместе со всеми.

Ирина досадливо поморщилась, но спорить не стала: она прекрасно видела, что ее дочь уперлась. Она только бросила:

– Если ты не желаешь вести себя правильно, у нас проблема.

И на этом – всё. Она отключила сигнал, оставив шокированную Таню в комнате, полной живых детей и мертвых хищников. Похоже, «Слепой Прометей» стремительно катился к разрушению – несмотря на всю помощь чужаков. Мира и хотела бы верить в лучшее, но сейчас она понятия не имела, скольких людей они смогут спасти, если станет совсем паршиво…

И есть ли у них самих шанс покинуть эту станцию живыми.

* * *

Пожалуй, Виктор сейчас имел право на удивление, страх, панику… А чувствовал он лишь злость. После того, как он узнал, что высшие сотворили с четвертым уровнем, он ничего хорошего не ожидал. И в его представление о них вполне укладывался тот факт, что его, Виктора, заперли в этой клетухе вместо того, чтобы дать ему возможность помочь Лабиринту.

Хотя нельзя сказать, что он был готов к такому исходу. При всех новых знаниях о высших, он и не думал, что эти люди настолько оскотинились. Но семейство Ллойдов умело поражать: они не только арестовали Виктора, они еще и отозвали с задания значительную часть медицинских роботов и перенастроили их… на охоту за чужаками. Пусть криптиды ползают и убивают кого угодно, лишь бы не осталось людей, способных напомнить, что существует и другая жизнь!

Арест Виктора стал частью общего плана: от него требовали как можно больше информации о пришельцах. Кто они? Что могут? Чего хотят? Как их проще всего убить?

Скайлар Ллойд задавал ему вопросы снова и снова – а Виктор молчал. Не потому, что совсем ничего не знал. Да, пришельцы с ним не откровенничали, так он ведь не слепой! Опытный полицейский, оставаясь рядом с ними, сумел собрать достаточно данных, способных порадовать Скайлара.

Однако радовать эту крысу Виктору совершенно не хотелось, и он молчал. Тут дело было не только в презрении к Ллойдам или верности чужакам – которой Виктор, если говорить совсем уж честно, не испытывал. Он просто слишком хорошо понимал: его после такого не отпустят. Похоже, после того как он провел столько времени с пришельцами, да еще и возглавил операцию по спасению Лабиринта, его признали угрозой. Его убьют, когда не останется причин сохранять ему жизнь. Поэтому он молчал в первую очередь для того, чтобы выиграть время, придумать хоть какой-то вариант побега, пока что казавшегося невозможным.

Естественно, такой расклад не устроил Скайлара. Ллойд-младший задавал вопросы вежливо и даже дружелюбно от силы десять минут. Когда стало очевидно, что Виктор не склонен к доверительному общению, Скайлар с нескрываемым облегчением перешел к пыткам.

При этом занимался он таким не сам, вызвал двух своих людей. Один, судя по поведению, был медиком, призванным гарантировать, что объект не распрощается с жизнью слишком рано, другой с готовностью занялся вытягиванием ответов. Они вкололи Виктору какую-то дрянь, из-за которой любое прикосновение ощущалось намного сильнее… и боль тоже возрастала. Ну а потом люди, если не покорившие космос, то хотя бы нашедшие себе в нем место, уверенно переключились на древние методы истязания. Они били его без жалости, поливали ледяной водой, ломали кости, дробили мышцы. В какой-то момент Виктор уже боялся смотреть на собственное тело, он отводил взгляд, он кричал, чтобы хоть как-то ослабить боль… но он ничего им не говорил. Несколько раз он терял сознание, однако его без особого труда возвращали к реальности.

Им нужно было знать, а он начал задумываться: может, сказать им? Покончить со всем, раз надежды больше нет? Они ведь не остановятся… Хотя даже в своем нынешнем состоянии, измученный, истерзанный, Виктор видел, что окружающая его троица относится к происходящему по-разному.

Истинное удовольствие получал от происходящего лишь палач. Вот он как раз при любом удобном случае откладывал в сторону инструменты и действовал голыми руками. Особенно ему нравилось отрывать кожу от мышц, запускать под нее пальцы, и в эти моменты его взгляд сиял таким безумием, что сложно было поверить, будто этот человек просто выполняет свою работу. Да какая там работа! Он наверняка забыл, с чего все началось, он все больше пьянел от запаха крови.

Медику творящееся здесь как раз не нравилось. Он хмурился, осаживал палача, если тот очень уж увлекался, один раз вколол Виктору препарат, от которого ненадолго стало легче. Но он не пытался ничего остановить, он бы на такое никогда не решился.

Скайлар Ллойд воспринимал происходящее равнодушно. Его злило то, что они не могут получить столь необходимые ему данные – это ничтожество всегда до дрожи боялось разочаровать папочку. При этом боль и кровь как таковые его не волновали, он даже отошел подальше, когда его задели алые брызги. Но отступать Скайлар не собирался, некуда ему было отступать… Надо же! Небольшая группа пришельцев довела могущественных Ллойдов до такого состояния! Теперь Виктору особенно хотелось сохранить секреты чужаков, даже если за это придется заплатить жизнью.

Он все быстрее уставал – от боли, от неопределенности, от унижения, приносимого собственной слабостью. Ему ведь даже не дали шанса сопротивляться! Придавили простым большинством, притащили сюда, приковали к металлическому столу. Виктор тогда от них такого не ожидал, не вырывался толком… Знал бы, что до этого дойдет, сделал бы все, чтобы погибнуть при задержании. А теперь уж что рваться? Его удерживали на месте металлические кандалы, запиравшиеся компьютером, такие одним лишь усилием воли не порвешь.

Он просто ждал конца, он не думал, что за ним придут… Кто? У чужаков сейчас своих проблем хватает, возможно, роботы справятся с ними, и никакие откровения Виктора уже не понадобятся. А даже если нет, на станции не осталось людей способных ему помочь.

По крайней мере, так он думал до последнего – и ошибался. Кто-то все-таки пришел.

– Достаточно! – прозвучал со стороны уверенный голос. – Я даже не буду говорить, сколько вами же установленных законов вы нарушили. Прекратите, пока не стало хуже.

Виктор, ослабленный, одурманенный болью, не сразу узнал голос собственного отца. Да и как узнать? Понятно, что Роман когда-то был уважаемым ученым, начальником лаборатории, но те времена давно прошли. С тех пор, как его сослали в Лабиринт и назначили распределителем заданий, он говорил тихо, неуверенно, будто заискивал перед всеми подряд. Он знал, что его ненавидят обычные работяги, и сам старался скрыть свою ненависть к высшим. Он ни в чем уже не был уверен, и это давило на него.

Но сейчас сюда будто пришел другой Роман Милютин – тот, из прошлого, фанатик своего дела, опрометчиво согласившийся лететь на «Слепом Прометее». Допустивший ошибку, но не сломленный ею.

Виктор с трудом повернул голову к двери, кое-как открыл один глаз – второй не открывался, веки затекли слишком сильно. Но комната для допросов была маленькой, дверь оказалась близко, и он сумел разглядеть отца. Надо же… Роман и выглядел по-другому: плечи расправлены, взгляд уверенный. Правда, он бледнее, чем обычно, да еще кулаки сжимает отчаянно, явно скрывает дрожь. Но это ничего, мелочь по сравнению с тем, что он выдерживает взгляды всех троих – обнаглевшего наследника, продавшегося врача и психа, покрытого кровью его сына.

Скайлар опомнился первым:

– Кто тебя сюда звал?

– Никто, – спокойно ответил Роман. – А следовало бы. Это мой сын!

– Это взрослый человек, который сам в состоянии отвечать за свои поступки. И мы можем спросить с него за эти поступки, не предупреждая его папочку!

– Ты не тот, кому стоит смеяться над покровительством отца, – презрительно бросил Роман.

Скайлар постарался изобразить безразличие, да не вышло: слишком уж заметно он покраснел, быстро, до багрового оттенка.

– Дай догадаюсь… сейчас ты потребуешь отпустить сыночка?

– Догадаться несложно – вы не имели права его задерживать, не говоря уже о том, чтобы вести себя так.

– А уж не продались ли вы оба чужакам? – прищурился Скайлар. – Может, мы зря обошли вниманием всех Милютиных, сосредоточившись только на одном?

– Виктор не продавался никогда, – покачал головой Роман. – Я… увы. Одна из тех ошибок, которые кажутся нам невозможными до того момента, как мы их совершаем.

– Ты философствовать пришел? Не стоит. Если хочется поговорить – давай поговорим, но задавать вопросы буду я.

– Про чужаков? Мне нечего сказать, да и тебе скоро станет не до них.

Виктор понятия не имел, на что надеется отец. Он не хотел такого спасения – это ведь не спасение даже! Это просто новая жертва: Романа убьют вместе с ним, никому от такого лучше не станет… Или это действительно отчаяние того, кто за свою жизнь видел слишком много?

Однако оказалось, что от отчаяния Роман был далек. Он прекрасно понимал, что не сможет победить в битве, да и битвы не будет – так, смешная драка. Осознавал он и то, что никто не поддержит его, не рискнет ссориться со Скайларом Ллойдом. Поэтому Роман сделал единственное, что было ему доступно…

На станции снова зазвучал его голос. Вот только Роман, стоявший в комнате, на этот раз ничего не говорил, он просто замер на месте, решительный, будто уже готовый к смерти…

А его голос звучал – везде сразу, или, по крайней мере, на границе третьего и второго уровней, эхо гоняло его по тоннелям и приносило переливами в комнату пыток. Уверенный голос человека, которому можно верить… которому нужно верить! Ведь в момент всеобщего отчаяния он один готов произнести правду.

– Меня зовут Роман Милютин. На станцию «Слепой Прометей» я поступил служить биологом, я заведовал одной из лабораторий. Но это до того, как Чарльз Ллойд единолично принял решение об остановке. Я не захотел входить в его свиту и оказался в Лабиринте, там я стал распорядителем, своего рода связующим звеном между хозяевами и их рабами.

– Ты что натворил? – прошипел Скайлар.

Роман лишь безразлично пожал плечами, а его голос продолжил звучать:

– Я думал, от этого будет лучше, но стало только хуже. Теперь я готов признать: не было причин прерывать путешествие. Ни Сектор Фобос, ни вызываемая им болезнь не были такой глобальной угрозой, просто лишь при остановке Ллойд мог получить абсолютное подчинение. Тот, кто вас приговорил, выступил спасителем. Причем приговорил не единожды! Я знаю, откуда появились криптиды – существа, нападающие на вас, пожирающие вас. Они стали ошибкой высших, которую от вас скрыли, чтобы использовать вас как живой щит!

Он нанес серьезный удар, все понимали это. Возможно, у Романа не было того же авторитета, что и раньше. Но люди устали от неизвестности, она всегда терзает сильнее всего. А он давал им ответы, простые и понятные, он назвал им виноватого – вполне конкретного человека, которому можно отомстить за родных и близких!

Лабиринт поднимется, в этом Виктор не сомневался. И он никогда еще не гордился отцом так, как в этот момент.

Скайлар Ллойд тоже понимал, к чему все идет. Он был самовлюбленным уродом – но не дураком, и новая угроза застала его врасплох. Он замер, пытаясь понять, как быть дальше, что вообще можно сделать, чтобы защититься от тысяч разгневанных людей.

Ну а Роман только этого и ждал. Его появление не было лишь данью справедливости, похоже, он спланировал все с самого начала: и то, к какой реакции приведет его поступок, и то, что нужно делать. Он рванулся вперед – к небольшой панели на стене. Она позволяла управлять пусть и ограниченными, но подключенными к компьютеру ресурсами комнаты: отпирать кандалы, регулировать свет, подавать палачу нужные инструменты. Добравшись до панели, он не колебался ни секунды, он сразу нашел нужную комбинацию команд.

Виктор почувствовал, как давление на щиколотки и запястья исчезает – кандалы открылись. Хотелось мгновенно вскочить на ноги, помочь отцу, желательно – разбить самодовольную рожу Скайлара о ближайшую стену. Но Виктор ничего не мог, не быстро так точно, он едва двигался, во рту чувствовался горький привкус крови, перед единственным открывшимся глазом все плыло. Он ненавидел себя за эту слабость, однако ничего не мог изменить.

Отец не винил его и ничего от него не ждал. Напротив, Роман сам бросился к сыну, чтобы поддержать его, закрыл собой и лишь после этого повернулся к остальным.

– Бегите отсюда! – велел он. – Люди придут за теми, кто издевался над ними… Имя Скайлара Ллойда они знают, ваши имена – нет, так не попадайтесь рядом с ним!

Виктору очень уж не хотелось, чтобы палач убегал. Не только из-за того, что этот ублюдок сотворил с ним, Виктор просто понимал: садист такого уровня принесет станции немало бед. И все же отец прав, они сейчас не смогут сражаться с тремя крепкими, хорошо вооруженными мужчинами, им нужно сыграть на страхе.

Этот трюк сработал: врач удрал первым, он, похоже, только этого и ждал. Палач задержался лишь для того, чтобы скинуть защитную пленку, спасавшую его одежду от крови. Скайлар и вовсе смылся до того, как Роман закончил говорить. Его-то как раз будут искать!

Все закончилось, они победили… Или, по крайней мере, не проиграли! Получается, Виктор терпел не зря, он действительно дождался, причем спас его человек, от которого он этого вроде как не ожидал, но который всегда оставался для него самым дорогим.

Виктор хотел сказать об этом отцу. Потому что пока им только и оставалось, что разговоры, да и задержался он с признанием… Он просто не успел. Роман, до этого поддерживавший его, вдруг вскрикнул, навалился на сына всем телом, и Виктору лишь чудом удалось удержать его от падения.

Они расслабились слишком рано – а Скайлар Ллойд никуда не ушел. Он выбрался из комнаты ненадолго, чтобы убедиться, где именно звучала запись. Теперь он понял, что по его семье нанесен серьезный удар, и вернулся отомстить. Он выстрелил из коридора, не решился даже войти, но этого оказалось достаточно.

И тут отец снова удивил Виктора. Роман, даже раненый, сумел рвануться к двери – и напугал этим Скайлара. Да и понятно, почему! Когда человек, истекающий кровью, движется так быстро и уверенно, в этом есть что-то демоническое, внушающее иллюзию, что справиться с таким противником просто невозможно.

Скайлар все равно выстрелил, и Роман принял прямое попадание в грудь, но не остановился даже теперь. Он добрался до панели управления и запустил аварийную блокировку. Дверь скользнула на место, надежно отделяя их от Скайлара, теперь выстрелы гасила она. Но и это ненадолго: Скайлар не дурак, понимает, как мало времени осталось до того, как за ним пожалует разъяренная толпа, он в коридоре не задержится.

Отец действительно спас их, однако на этом его силы закончились. Он повалился на пол, а Виктор, и сам израненный, едва двигающийся из-за многочисленных переломов, только и смог, что подползти к нему.

Он знал, что раны смертельны. Он просто не хотел верить в это. Еще одна странность, которую Виктор раньше признал бы невозможной… Если ты знаешь что-то, как можно в это не верить? Но оказалось – можно, если вера убьет тебя, и ты держишься за неверие как за последнее спасение.

Отец не может умереть… Не в момент, когда он победил, когда повлиял на судьбу всей станции! Это же нечестно, и слишком рано, и он, Виктор, еще не готов… Может, это и была чудовищно эгоистичная мысль, но она отказывалась покидать его: он не готов к тому, что папы не будет… Он, уже взрослый, полицейский, один из лучших воинов Лабиринта, не справится… Он раньше и не думал, что не справится. Роман казался ему слабым, раздражающим нерешительностью, то и дело путающимся под ногами… А теперь Виктор четко понял: ему нужен этот человек, отчаянно нужен!

Но понял он это за миг до потери… Это было одно из самых чудовищных осознаний в его жизни: отец все еще был жив, а «слишком поздно» уже настигло их обоих.

Сам Роман воспринимал неизбежное куда спокойней. Виктор никак не мог подавить проклятые предательские слезы, пробивавшиеся даже через сомкнутые веки. Его отец замер, не двигаясь, и лицо Романа в этот миг казалось умиротворенным, как будто… посветлевшим? Даже при том, что кровопотеря брала свое, он словно не чувствовал боли и слабости.

– Все хорошо, – слабо улыбнулся он.

– Все будет хорошо, – поправил Виктор. – Мы найдем того медика, он не мог удрать далеко… Он тебе поможет, ты справишься!

– Нет… Все хорошо прямо сейчас. Я не хочу справляться.

– Отец!

– Дослушай! Я виноват в том, что случилось, во всех этих смертях… Ллойды – да, но я – тоже. Я знал… Убедил себя, что не знаю, но знал! И то, что произошло сейчас… Это расплата!

– Расплата от Ллойда?!

– Расплата от судьбы, – все с тем же спокойствием пояснил Роман. – Я… Принимаю это. Мне так лучше. Я много отнял у людей, но теперь заплатил…

– Ты не понимаешь, что говоришь, какая еще судьба…

– Не спорь! Хоть сейчас не спорь, Витя, я тебя прошу. Времени мало, я… Я его чувствую. Тебе, надеюсь, никогда не придется… Чувствовать время вот так. Не гоняйся за Ллойдами, они свое получат. Я хочу, чтобы ты вернул мои долги…

– Какие еще долги?

– Людям… Всем, кому я позволил годами существовать в Лабиринте… Вот так. Теперь это можно исправить. То, что я натворил, – большая беда, но это же волна перемен… Я хочу, чтобы ты довел дело до конца, чтобы все было не напрасным…

Роман запнулся, отвел взгляд в сторону, будто увидел то, что не было доступно Виктору. А может, ничего не увидел – просто уходил туда, куда ему одному в этот день была дорога. И Виктор не хотел этого, и просил, умолял даже, говорил то, что не говорил никогда…

Только слова уже ничего не могли изменить. Комнату Виктор Милютин покинул в одиночестве.

* * *

Юд Коблер рассматривал образец, привязанный эластичными лентами к операционному столу, и думал о том, что ему очень повезло. Не было никаких гарантий, что стандартная наркотическая смесь подействует на мутанта. Когда это существо добралось до храма, многие советники просили Юда уйти, мысль о том, что они потеряют Наставника, приводила их в ужас. Они готовы были пожертвовать собой, изловить мутанта, но так, чтобы Юд все время оставался в безопасности.

Однако такой вариант не устраивал как раз его. Наркогипноз не действует на основании одной лишь смеси, она – такой же важный компонент, как и сам гипнотизер. А свои знания Юд благоразумно не передавал никому, ему конкуренция была не нужна.

Правда, слепой смелостью он все равно не отличался. Сначала он наблюдал за мутантом из укрытия, окруженный телохранителями, и лишь когда стало ясно, что объект теряет сознание, Наставник вышел вперед. Выяснилось, что гипнозу мутант поддается точно так же, как обычный человек.

В тот момент Юд даже засомневался: а мутант ли это? Возможно, это просто какая-то новая мода – уродовать себя вот так? Или, быть может, этот мужчина – последователь какого-нибудь культа, изменивший внешность, чтобы прославить придуманное божество? Уж кто-кто, а Наставник прекрасно знал, к каким глупостям можно склонить людей, если получить контроль над их убеждениями!

Сам Юд Коблер не верил никогда и ни во что. Точнее, не так… Он не веровал. При этом он все-таки верил – в науку, в силу ума, в превосходство одаренных людей над серой массой.

Если бы ему когда-то сказали, что он станет основателем секты, он бы лишь посмеялся в ответ. Но так часто бывает с людьми, чье будущее ждут грандиозные перемены. Юд, который был действительно талантливым психологом, первым уловил тревожные тенденции на станции. Уже то, что «Слепой Прометей» остановился, он считал неправильным решением. Не потому, что жалел людей, он просто понимал: вода, лишенная движения, превращается в болото. Он видел, что Чарльз Ллойд настроен на получение абсолютной власти, не одобрял это, однако помешать не мог и решил понаблюдать.

Юду не понравилось то, что он увидел. Да, Ллойд пока не трогал тех, кого считал незаменимыми, и все же он не раз показывал, что готов действовать жестко. Юда не устраивал расклад, при котором его свобода и будущее зависят от чужих капризов, он начал думать, как поступить, как обеспечить себе тот же уровень влияния, что у адмирала.

Переманить на свою сторону военных он не надеялся, они были верны Чарльзу. Это великолепная основа любой диктатуры: если армия и полиция ни в чем не сомневаются, все остальное не имеет значения. Но положение Юда было не совсем безнадежным, его жена контролировала медиков, это обеспечивало семье Коблер если не влияние, то хотя бы безопасность.

Юд решил положиться на единственное оружие, способное дробить военную дисциплину: отчаяние. Он видел, что с каждым годом обычным людям становится все сложнее сохранять рассудок. Они боялись астрофобии, они не управляли собственным будущим, они нуждались в ответах. И тогда Юд принял роль Наставника, который примирил их с Сектором Фобос.

Он действовал осторожно. Он прекрасно знал: Элиза Галлахар быстро донесет Ллойду о его начинаниях. Возможно, даже предупредит адмирала о потенциальной угрозе, она достаточно умна для этого. Но знал Юд и то, что Ллойд, скорее всего, отмахнется от нее. И потому что такие, как он, не верят в силу внушения, и потому что на тот момент Элиза была юной девушкой, человеком второго сорта в личной системе адмирала.

Ну а когда до Чарльза наконец дошло, что секта способна ему противостоять, стало слишком поздно. На трех уровнях хватало людей, готовых отдать жизнь за Наставника – потому что Наставник наконец-то придал этой жизни смысл. Чувствовалось, что адмиралу хотелось придавить внезапно появившегося конкурента, а нужный момент он упустил, и пришлось договариваться.

Юд понятия не имел, как долго будут длиться договоренности. Он просто развивал проект «Наставник» – который спасал его от отчаяния и безумия, от этого в Секторе Фобос не застрахован даже опытный психолог. Секта давала ему повод каждый день открывать что-то новое, искать решения, думать, принимать вызов – и у него не оставалось времени признать, что смерть постоянно рядом, она может забрать их в любой момент.

Секта обеспечила сразу два преимущества. Первым и главным стало стабильное положение на станции – своя армия телохранителей, сила, способная противостоять адмиралу. Вторым – возможность и дальше исследовать человеческий разум, уже не ограничиваясь нормами и запретами, сковывавшими его на Земле. Ученый в нем торжествовал, над своими последователями Юд проводил самые смелые опыты. Если они умирали, в этом не было ничего страшного… Они рады были умереть!

Он создал живое оружие – людей, в тела которых были имплантированы бомбы. Он подготовил немало фанатиков-самоубийц, готовых к любым диверсиям. С помощью гипноза он даже вымуштровал «спящих» агентов в окружении Чарльза: людей, не представлявших, что они агенты, но подчиняющихся после того, как прозвучит кодовое слово. Все это не гарантировало Юду победу в противостоянии, он знал, что исход войны зависит от многих факторов. Просто стабильность, которой одарял их Сектор Фобос последние годы, разбаловала Наставника, он поверил, что если что интересное и случится, то только на станции.

А потом появились чужаки. Как же это было дико, как внезапно… Серьезный удар по Чарльзу, если задуматься. Предполагалось, что именно он контролирует командный пункт, он должен был обнаружить нечто столь грандиозное, как приближение другого корабля! Но адмирал, скорее всего, давно отключил все системы связи – и чтобы сэкономить энергию, и чтобы никто на «Слепом Прометее» не додумался посылать в космос сигнал с просьбой о помощи.

Так что пришельцев обнаружили, когда они уже были внутри. Юд хотел бы побеседовать с ними, заключить союз, но он знал, что Чарльз такого не позволит. Наставник вынужден был следить за ними, выжидать… Он пытался связаться со своим шпионом, отправленным на четвертый уровень несколько месяцев назад, однако тот попросту исчез. Еще и непростой шпион, а заряженный бомбой… Это Юду отчаянно не нравилось. Что, если этот полудурок возомнит, будто чужаки оскорбляют своим присутствием Сектор Фобос, и взорвет себя? Предотвратить такое не получится, и останется лишь надеяться, что он не успеет проорать перед смертью какую-нибудь дурь про Наставника, тогда можно все свалить на адмирала или Элизу.

Пока он искал безопасный способ подобраться к чужакам, ему улыбнулась удача: один из чужаков сам пришел к нему! Да еще и какой-то… Мутант, особенный, и, судя по тому, что докладывали Юду его разведчики, лидер группы.

Оставалось лишь определиться: провести переговоры на равных или сразу подчинить чужака. Переключиться с одного на другое не получилось бы: наркогипноз через активное сопротивление работает плохо, воины обычно поддаются ему только через эффект неожиданности, а мутант определенно был воином.

Юд сомневался, но недолго. Он и раньше-то не отличался доверием к людям, а Сектор Фобос окончательно убедил его в том, что на чью-то добрую волю лучше не полагаться. Когда чужак вошел в его храм, да еще так нагло, расслабленно, Наставник напал первым. Сначала он использовал наркотические пары, чтобы обезвредить мутанта, потом приступил к гипнозу. В этом Юд всегда был хорош, и очень скоро чужак перестал быть угрозой.

Но каким же он оказался любопытным, чужак этот! Юд велел доставить его в лабораторию, раздеть и подключить к сканерам. Мутация подтвердилась – причем не только внешняя. Перед Наставником оказалось существо, великолепно приспособленное к жизни на космических станциях. Кочевник! Юд наконец вспомнил, что это был за проект. Кочевников начали создавать еще до того, как он отправился в экспедицию. Однако в ту пору он особо не интересовался стимулированием мутации, да и сомневался он, что из этого выйдет что-то толковое. Юд решил, что разберется с кочевниками, когда вернется, тогда станет ясно, пустышка это или действительно серьезное научное открытие.

И опять судьба сделала крутой поворот… Он не вернулся – и все равно получил шанс изучить кочевника. Теперь Юд заставил его говорить, при использовании гипноза это несложно. Кочевник, замерший на столе, даже не осознавал, что он рассказывает. Его разум был заперт в плену иллюзий – темных воспоминаний, страшных, причинивших боль когда-то и причиняющих ее снова. Юд давно пришел к выводу, что из затаенного страдания получается лучшая клетка.

С мутантом этот принцип работал так же, как с обычным человеком: он то и дело дергался, вздрагивал, мышцы напрягались до предела, сканер показывал, что пульс зашкаливает. Но нейропарализатор исправно поступал в кровь из капельницы, так что проснуться чужак не мог. Ну а то, что он говорил, не имело никакого отношения к тому, что он испытывал. В таком состоянии он был не способен соврать – или даже запомнить то, что наболтал здесь. От него Юд узнал об исходе эксперимента с кочевниками, новой станции, зависшей неподалеку от «Слепого Прометея», ее оружии, экипаже, планах…

Узнал он и личную историю этого мутанта. Сатурио Барретт, значит… Имя – по единой для всех кочевников традиции, означающей переход от обычной человеческой жизни к новой. Фамилия – от тех людей, которые решились приютить этого уродца и даже внушить ему, что он их сын. Юд сильно сомневался, что они действительно в это верили, но они подобрали отличный способ манипулировать несчастным изгоем.

Узнал Наставник и о том, какая именно команда высадилась на станцию для разведки, кто в нее входил, кто отправился обратно с беженцами. Юд подозревал, что его агент примкнул к этим беженцам… Плохо, там не самый умный человек попался, самого умного в такую дыру не посылают. Он может натворить бед, однако исправить Юд ничего не мог, ему оставалось лишь приспосабливаться.

Хорошая новость в том, что по-настоящему опасных воинов в группе было всего двое – Сатурио и некий Гюрза, который изначально держался сам по себе. Если убить этих двоих, остальными можно пренебречь, даже второй мутанткой: она слабее брата и намного глупее.

Юд почувствовал, как страх перед чужаками, который он едва осознал, отступает. Да, они взбаламутили воду. Но он знает, как вернуть контроль… О том, чтобы оставить Сатурио в живых, и речи не шло. Наставник еще на середине допроса убедился, что не сможет покорить мутанта, слишком он силен и опасен. Но из смерти кочевника можно извлечь выгоду, именно этим и собирался заняться Юд. Когда он закончит, вторая проблема, Гюрза, возможно, решится сама собой, Чарльз наверняка без дела не сидит!

– Подготовьте инструменты для вскрытия, – распорядился Юд.

– И смертельную инъекцию? – уточнил ассистент.

– Зачем? Он вряд ли проснется во время вскрытия. А если проснется, препарат не даст ему освободиться, так что ему же хуже.

То, что планировал сделать Юд, не было проявлением чистой жестокости. Он просто признавал, что вскрытие живого объекта даст ему больше данных, только и всего. Если две станции все-таки схлестнутся в войне, – это маловероятно, но возможно! – у Наставника уже будет готово оружие против могущественных кочевников.

Когда подготовка была завершена, Юд отрегулировал лампы над столом и осторожно провел скальпелем по животу объекта. Обычно этого хватало, чтобы произвести глубокий разрез – в прошлом Наставник не раз тренировался, чтобы в решающий момент вивисекция прошла как надо. Однако в случае с мутантом ему пришлось приложить серьезные усилия, чтобы на коже появилась тонкая кровавая царапина.

Юд скомандовал компьютеру:

– Начинаем запись. У объекта необычайно крепкая кожа. При этом нет оснований предполагать, что она обладает пониженной чувствительностью или несет в себе элементы, не свойственные человеку. Очевидно, это результат адаптивной мутации, рассчитанной на то, что сотрудникам станций приходится сталкиваться с экстремальными обстоятельствами. Я планирую начать извлечение внутренних органов объекта и помещение их в питательную среду, чтобы мы смогли дополнительно исследовать воздействие разных видов оружия на каждый орган. Также я планирую до извлечения головного мозга привести объект в сознание, если это не произойдет естественным способом – и если он будет жив. Я бы хотел провести лоботомию с закачкой кислоты в лобную долю, чтобы проверить…

Резкий и громкий сигнал звонка прервал рассуждения Юда о том, какие процедуры необходимо произвести, чтобы получить от объекта как можно больше пользы. Компьютер прервал запись, оповестив, что с Наставником желает поговорить Ирина Коблер.

Кому-то другому Юд уверенно отказал бы, он уже был поглощен работой, он не любил отвлекаться. Но Ирина не звонила ему просто так, да еще и по закрытому семейному каналу. Если она пошла на такие меры, случилось нечто серьезное, и Наставник все же ответил.

– Слушаю.

– Где ты сейчас?

– В храме.

Он решил не уточнять, чем именно занят – Ирина могла позариться на объект, он ведь представлял и медицинскую ценность, но тогда дело затянется. К счастью, жена не стала интересоваться подробностями, она сразу перешла к делу:

– Мне нужно, чтобы ты связался с Таней. У нее проблемы.

– Что случилось?

Юд мог гордиться уже тем, что произнес это спокойно и даже не поморщился – а ведь хотелось! У Тани проблемы… и что? Он-то тут при чем?

Таня была маленьким хобби Ирины. Нет, в своем отцовстве Юд никогда не сомневался, ему просто не нужна была эта дочь. До этого у Коблеров родилось трое детей – и все не дожили до года. Генетическая несовместимость родителей, не поддающаяся лечению, такое редко, но бывает. Юд счел, что на этом нужно просто остановиться, а вот Ирина уперлась. Нельзя сказать, что у нее внезапно пробудился материнский инстинкт, просто она терпеть не могла проигрывать.

Так что она с немалым трудом, но выносила-таки Таню, а потом возилась с ней, даже в Секторе Фобос стараясь обеспечить ей идеальную жизнь. Наблюдая за женой, Юд пришел к выводу, что это не из чувства вины, просто Тане полагалось быть удобной и не лезть не в свое дело.

Обычно все складывалось неплохо, но именно сегодня, когда Юду совсем не хотелось отвлекаться, Таня решила стать проблемой.

– На ее школу напали эти… формы жизни, – пояснила Ирина. – Я пыталась эвакуировать Таню оттуда, но она не хочет. Вбила себе в голову, что должна остаться и защитить детей.

– И при чем тут я? Направь к ней группу захвата!

– Я уже пыталась, но военные рассредоточены по второму и третьему уровням. Мне нужно, чтобы ты привлек к этому своих выкормышей. Пусть выкрадут Таню и доставят тебе, а ты подкорректируй ее воспоминания и поведение. Мне не нужны эти игры в героиню.

– Понял тебя.

Ирина всегда говорила одинаково: малоэмоционально, сдержанно и строго по делу. Вот и теперь она не стала вопить о том, что их дочь в опасности. Она сказала Юду, что должно быть сделано. Она всегда предлагала решения, которые были не только выполнимы, но и не требовали от мужа особых усилий – еще одно достоинство Ирины.

Поэтому он и теперь не отказал ей. Он поставил вскрытие на паузу, велев ассистентам охранять пленника. Сам же Юд отправился в соседний зал, чтобы отобрать самых толковых из своих последователей и объяснить им, что нужно сделать. Может, приказать им убить Таню, а потом убедить Ирину, что это был несчастный случай?.. Нет, еще не время. Жена порой непредсказуема, плохо, если она впадет в депрессию в момент, когда обострится противостояние с Чарльзом Ллойдом. Поэтому Юд решил просто вернуть ей любимую игрушку и заняться своими делами.

Он как раз направлялся к помещениям, которые официально назывались молельными комнатами, а по факту представляли собой казарму, когда зазвучал сигнал тревоги.

Компьютер предупреждал их, что в храм проник еще один посторонний.

* * *

Он все-таки добрался. Рино хотелось бы сказать, что он совершил невозможное, но, во-первых, его некому было слушать, а во-вторых, не таким уж грандиозным оказался его подвиг. Пробираться на громоздком и неповоротливом челноке к «Виа Феррате» было куда сложнее.

Когда же он отправился обратно уже на маневренном корабле-разведчике, Сектор Фобос словно обиделся, решив, что пилот нарушил правила – и смысла играть с ним нет. На пути Рино не попалось ни одного потока с аномальным движением, и даже обычные астероиды оставались далеко, ему не приходилось о них беспокоиться.

В какой-то момент ему даже захотелось подлететь к тому астероиду, на котором погиб Овуор Окомо. Обнаружить, что тела вице-адмирала нет на месте, на самом деле Овуор жив и ждет спасения… Но Рино прекрасно знал, что это не так. Он помнил, во что превратился Овуор, и не хотел смотреть на это снова.

Он ожидал, что с ним попробуют связаться со станции и образумить, но нет. Ему даже не пришлось отключать передатчик, запросов просто не поступало. Пожалуй, там уже поняли, что взывать к здравому смыслу Рино де Бернарди бесполезно. А может, Отто Барретт взял все объяснения на себя, это тоже вариант.

И вот Рино добрался… Оставалось лишь понять, что делать дальше. Пристыковаться к станции на корабле-разведчике сложнее, чем на челноке, не каждый док подойдет. А местные еще и знатно изгадили «Слепого Прометея», Рино понятия не имел, какие ворота могут открыться, какая система гашения скорости по-прежнему работает…

Он мог бы выбрать наугад, но с этим тоже были проблемы. Он знал, что попытка будет всего одна. Что, если неудачной посадкой он окончательно угробит хвостовую часть станции? Или он успешно приземлится там – а помощь понадобится ближе к командному пункту или третьему уровню?

Для начала ему нужно было узнать, что происходит на станции. Рино задал маршрут для автопилота и переключил все внимание на систему связи. На «Виа Феррате» не могли уловить сигналы, исходящие от чужой станции. Тогда предположили, что сигналов просто нет, теперь же пилот делал поправку на помехи, которые создавал Сектор Фобос. Однако расстояние изменилось, преград на пути больше не было, и Рино решил попробовать снова.

Ставка оправдалась: внутри станции беспроводную связь все же использовали. Правда, сигнал был слабый, местные умудрились испортить даже простейшую систему. Но Рино уже знал, что сумеет подобрать нужные настройки.

Он бросил беглый взгляд на панель управления, убедился, что топлива хватает, он может себе позволить ожидание… Правда, с одной важной поправкой: примерно через час он лишится запаса горючего, необходимого для обратного пути. Так что, еще не зная всей ситуации на «Слепом Прометее», главный выбор Рино сделал – он не собирался спасаться один.

Ну а пока его ожидали долгие, мучительные и непредсказуемые часы ожидания наедине с Сектором Фобос – территорией, способной свести с ума любого человека.

* * *

Философский вопрос: если значительная часть обитателей станции воспринимает Наставника как божество, буду ли я считаться убийцей богов, когда сверну ему шею? Хотя для меня в этом даже новизны не будет, не первый основатель секты на моем счету. Предыдущий был даже солидней, его унылое детище раскидало свои телеса по нескольким колониям и жилым станциям. Казалось бы: ну какое неоязычество в наши времена? А поди ж ты… Верили, искренне верили. Потом так же искренне плакали, когда хоронили три ведра с его останками.

Полагаю, весь секрет успеха культов в том, что не нужно думать и сомневаться. Смысл жизни – штука ускользающая и слишком сложная. Можно прожить эту самую жизнь, так и не добравшись до него. А секты предлагают быстрые ответы на любые вопросы, причем не только глобальные вроде смысла жизни, но и мелкие – есть ли сегодня завтрак или отдать вождю?

Ладно, я отвлекся… Хотя имею право. Не потому, что секта не так уж страшна. Скорее, наоборот: секты обычно представляют большую угрозу, чем военное формирование. Потому что военные не лишены желания жить, причем жить хорошо. Их можно подкупить, запугать, сбить с толку сомнениями, а у сектантов все иначе. Эти болванчики обычно усаживаются задом на два стула сразу: веру в собственное бессмертие и убеждение, что смерть – это благо. Когда же из-под них выбивают оба стула одним ударом, они не успевают даже удивиться.

Зато лидеры сект фанатизмом не отличаются, это люди исключительно прагматичные и не жалеющие средств на свою безопасность. Первый сектант, за которым я пришел, задачу мне не упростил. Там были и боевые роботы, и ловушки массового поражения, и попытка завалить мне путь трупами последователей… Дрессированных обезьян с пулеметами разве что не было. А жаль, лично мне бы стало смешнее, ему же было не смешно в любом случае.

Нынешний носитель высшего разума и прочих самоназначенных даров был подготовлен куда хуже, да и понятно, почему: он в этом деле относительный новичок. Но была у него одна фишка, которая значительно усложнила бы мне жизнь, если бы не гетера. Каллисто держалась от секты подальше, однако знала все, что нужно. Она сообщила мне, что Юд Коблер, объявивший себя Наставником и даже отжавший себе роскошный храм, – психиатр-гипнотизер. Причем владеет он разными видами гипноза, всеми – великолепно. Но для таких жертв, как я, склонных к активному сопротивлению, лучше всего подходит наркотический гипноз. Сначала нормальную мозговую деятельность сбивают дурманом, потом начинается воздействие.

В общем, я не был удивлен тем, что двери храма оказались не заперты, и тем, что меня никто не встречал. Уверен, что охраны у Наставника хватает – если уж его последователи жизнь за корову уверенно отдают, то за блаженного деда – тем более! Но они отступили, потому что он приказал им отступить. Я же просто продвигался вперед, не таясь, и размышлял о своей роли в формировании религиозной картины мира.

Если что и оставалось интригой, так это то, как Наставник попытается воздействовать на меня. Дротики? Или все-таки атака в нужный момент – с целью обездвижить меня и сделать прямой укол? Тогда без вариантов…

Однако оказалось, что Юд действует чуть изящней. Я понял это, когда почувствовал запах полыни.

Каковы шансы, что в этой гнилостной дыре будет пахнуть полынью – остро так, горько-сладко? Да тут едва успевают затирать кровь, чтобы трупами не воняло, и это максимум освежающей атмосферы, на который они могут рассчитывать. А полынь… Не место ей здесь. Но запахи – они хорошо врезаются в память, гораздо лучше, чем звуки или визуальные образы. Запах умудряется объединить в себе все сразу, он тащит из глубин воспоминаний даже то, что хотелось там спрятать навсегда.

Хотя полынь – это еще не худший вариант для меня. Так пахло специальное средство, использовавшееся в больнице, где я когда-то пришел в себя. Больница-то была детская, считалось, что запах химикатов слишком вреден для юных пациентов и это должно кого-то волновать. На самом деле не волновало никого, но нормы были приняты, и в баки сервисных дронов исправно заливали ароматизатор. Я тогда мало что мог… Даже голову повернуть или глаза открыть – и то с большим трудом. Получается, запах полыни настиг меня даже раньше, чем новая реальность.

Теперь он снова выступил на моей стороне, подсказал, что я попался в ловушку гипнотизера, сам того не заметив. Значит, Юд Коблер не делал ставку на что-то столь ненадежное, как дротики или мозги своих союзников. Он использовал газ, заполнил им все пространство вокруг меня, потому и убрал оттуда охрану. Я вдохнул наркотик, потому что не мог не вдохнуть.

Значит, я уже в трансе. Некоторые считают, что люди с высоким интеллектом не поддаются гипнозу, а если ты поддался – не обессудь, садись тихонько в уголок недоумков! Но я-то знаю, что это брехня. Гипнозу поддаются все, просто иногда нужно больше усилий – и возможно осознание гипнотизируемым того, что он уже в трансе.

Я вот сейчас осознал. Это, кстати, не могло меня спасти. Яд, которым я надышался, серьезно повлиял на мозг, он сейчас такие соединения вырабатывает, что даже Сектор Фобос с его аномалиями заинтересованно записывает рецепт. Думаю, Юд Коблер уже рядом со мной, а я уже отвечаю на его вопросы. Или, быть может, меня как раз ведут в его кабинет? Времени прошло маловато, а этот Наставник – осторожный. Да и потом, если я сейчас начну тут в слезах метаться и биться головой о стены, я ничего не изменю, разве что буду вознагражден мигренью – сразу и в будущем.

Мне куда проще плыть по течению, это я и делаю. Я спокойно иду вперед, размышляя, почему мое подсознание выдавило из себя именно больницу. В моей памяти скрыт калейдоскоп чудовищных образов, но я получил мирный и безобидный? Символ спасения, а не страдания? Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой. Подвох не за горами.

Возможно, я обнаружил бы этот подвох раньше, если бы начал открывать все двери, расположенные по обе стороны коридора. Однако я прекрасно знал, что ничего хорошего меня за ними не ждет. Это может быть что угодно, хоть дом растерзанного губернатора, где меня чуть не пришибла охрана, хоть открытый космос и женщина, погибающая в мучениях… Нет, спасибо, насмотрелся.

Моя покорность не устраивает невидимого мне гипнотизера. Полагаю, он следит за всеми моими жизненными показателями, видит, что я не напуган. Сейчас или увеличит дозу наркотика, или проведет дополнительное стимулирование… Образно говоря, меня с головой окунут в кошмары.

Я в таком не ошибаюсь обычно – и теперь не ошибся. Коридор заставил меня повернуть за угол и упереться в металлическую дверь. Ну ясно, Коблеру наскучила моя мирная прогулка, взволнованному старикану действия захотелось!

На этот раз я принимаю сценарий и открываю дверь. Светло, надо же… За дверью не мигающая вспышками взрывов жаркая пасть уничтоженной станции, а светлая и чистая операционная. Да еще и пустая. Никаких тебе врачей с маниакально горящими глазами, никаких пятен крови на полу, все уже вытерли. Но мое подсознание знает, что я крови не боюсь… Оно объединилось с Коблером и действует умнее.

Рядом с операционным столом на специальной подставке закреплен прозрачный сосуд, наполненный густой розовато-желтой жижей. Тот, кто не знает, что это такое, вновь сочтет зрелище не особо страшным – халтура со стороны Наставника! Но я-то знаю, и меня, что скрывать, пробирает до дрожи – даже спустя столько лет. Левая рука невольно тянется к правой, пальцы скользят по абсолютно здоровой коже. Сейчас все хорошо… Протезы идеальны, они не первый год мне служат. Но тело еще помнит, как мышцы проваливаются в пустоту, образовавшуюся на месте удаленной кости…

Микрохирург стал выдающимся изобретением, предназначенным для спасения жизней. Даже первые модели, еще без компьютерного контроля, исключительно на ручном управлении, сделались прорывом при космических путешествиях – далеко не на каждом корабле можно оборудовать полноценную операционную. Но, как водится, нашлись умельцы, которые адаптировали микрохирург для своих целей… Так ведь и нож изначально изобрели не для того, чтобы люди могли друг другу горло резать! Просто кто-то всегда приспосабливается.

Среди прочего, микрохирург умеет удалять и кости – поврежденные травмой или болезнью, не просто так, понятное дело. Для начала полая игла подводится к кости, потом растворяет ее специальным реагентом под местным обезболиванием. Получившуюся жидкость хирург выводит за пределы тела через тонкую трубку, а на месте удаленной кости сразу же ставится временный полимерный протез – чтобы не было деформации, травмы для нервной системы и дикой боли, с которой человек неизбежно столкнется, потеряв кость.

Но это все по протоколу, созданному нормальными врачами для нормальных больниц. В моем знакомстве с микрохирургом ничего нормального не было. Я прошел только через первую фазу – удаление… Нескольких костей сразу. Тех, кто творил это со мной, такое забавляло. Были там и люди поумнее, записывавшие результат эксперимента, но меня они тоже не жалели. Я был расходным материалом, не имевшим большого значения. Если и умру – не важно, у них там еще два зала точно таких же рыдающих детей. Думаю, меня не убили на месте лишь потому, что хотели посмотреть: как тело будет справляться с потерей костей?

Я это помню – и буду помнить всегда. Но это не то воспоминание, которое может меня уничтожить. Поэтому я спокойно приближаюсь к столу, беру сосуд, вращаю его, чтобы придать застоявшейся дряни движение. Я пережил то, что случилось. И то, что я получил взамен, меня не раз спасало. Честная сделка, как по мне.

Но я уже понимаю, в какую сторону будут двигаться мои предполагаемые кошмары. Это вроде как должно напугать меня, однако я чувствую приятное волнение. Я догадываюсь, что увижу дальше… что должно быть! После всего, что я сделал, с сентиментальностью у меня не очень. Но для того, чтобы не слететь с катушек, даже социопатам нужна хоть какая-то система ценностей. Просто в большинстве случаев они ставят в ее центр себя, любимых, и все себе разрешают. Я же когда-то поставил в центр другого человека – и никогда не сожалел об этом решении.

Я поспешил дальше, не обращая внимания на возможные встречи с другими людьми, менее важными, хотя и тоже дорогими… Я знал, что рано или поздно увижу ее, не могу не увидеть. Думаю, я был готов к этому с самого начала, просто отказывался себе признавать… Еще большой вопрос, почему я согласился на эту авантюру – чтобы спасти Сатурио Барретта или снова увидеть ее.

Она ждала меня. В огромном пустом зале – слишком огромном для любой космической станции, но кого это волнует? Я даже не сразу понял, что это за место, я в подобном не бывал. Но мне и не нужно, в этом суть иллюзий, мой мозг при посильной помощи Наставника сам дорисовывает декорации.

И сейчас мы с ней стояли в храме. Абсолютно пустом храме – без икон, без статуй, без алтаря. Да и зачем все это? Здесь ведь была она… Кристина. Этого достаточно.

Я и она, снова… Нет, не снова. Впервые. Она – тонкая фигурка в пятне белого света, льющегося откуда-то сверху, хотя я не вижу там ни ламп, ни прожекторов. Я – в темноте, потому что я здесь не имею такого же значения, как она. Она все равно видит меня, я знаю, смотрит на меня… На ней странное длинное платье, на волосы накинут то ли платок, то ли капюшон. Я никогда не видел ее раньше в таком наряде, однако где-то видел сам наряд. Только никак не могу вспомнить, где… Да и какая разница?

Если честно, сейчас не хочется ни думать, ни чувствовать, только смотреть на нее. Потому что если я позволю себе чувствовать, придет лишь боль. А если начну думать, вынужден буду признать, что никакой Кристины передо мной нет… Ее вообще больше нет, нигде. Но почему бы не поверить, хотя бы ненадолго? Я думаю о ней, я помню ее, и все-таки иллюзии такого типа, вызванные трансом – другой опыт. Как будто реальный… Можно позволить себе замереть в этом мгновении и сосредоточиться на том, насколько она прекрасна.

Увы, ее послали сюда не просто так. Иллюзия должна была выполнить свою задачу, и она заговорила со мной голосом Кристины:

– Почему ты меня покинул, Паша? Мне было так страшно, так больно… Я умоляла тебя помочь мне… Почему ты меня не спас?

Ее образ, ее голос – все безупречно. Ну а слова… Слова явно с подачи Наставника, и это жуткая халтура. Как он вообще умудрился сколотить секту с таким небрежным подходом? Наркогипноз дает ему возможность спросить меня о чем угодно, выяснить все детали моего прошлого, а он проскакал по верхам. Он придумал сентиментальную историю про скорбящего принца, который не спас прекрасную принцессу и превратился в чудовище, теперь вот чешет по методичке для таких случаев.

А на самом деле ничего этого не было – и Кристина не могла произнести таких слов. Начать хотя бы с того, что она знать не знала мое имя. И она не стала бы обращаться за спасением именно ко мне, потому что я был для нее лишь элементом толпы. Одна из заплаканных мордашек, обращенных к ней за последним утешением.

Я не любил ее так, как вообразил Наставник, просто потому что ничего не знал о любви мужчины к женщине. Сколько лет мне было, когда Кристина умерла? Десять, одиннадцать? Уже и не вспомнить… Романтического интереса у меня не было вообще ни к кому, я еле двигался, лишившись значительной части костей, я умирал – и не хотел умирать! Я нуждался не в хихикающей девочке, которой я подарю цветочек. Я нуждался в божестве, которое сотворит чудо.

Кристина таким божеством и стала… Не то чтобы у нее был выбор. Тогда казалось, что роль спасительницы и заступницы дается ей легко, ведь она такая взрослая! Теперь-то я понимаю, что она и сама была девчонкой, просто старше нас всех. И мне даже сейчас сложно представить тот ужас, который она переживала, когда изображала перед нами уверенность и беззаботность. Она ведь была в состоянии понять, что нас ждет…

Так что я не слушаю тот бред, который Наставник вкладывает в ее уста. Я просто ею любуюсь. Последний раз? Может быть. И тем важнее мне насмотреться, запомнить ее, хранить в себе, чтобы не стать тем, кем меня все считают.

Странно… Когда описывают ангельскую внешность, всегда вытряхивают из закромов фантазии золотые кудряшки, голубые глазки, пухлые щечки… Как приучили, так и воображают. Но для меня все эти пупсы – так, мишень в тире. У Кристины была внешность ангела – того, о котором говорят без иронии. Тонкие черты, бледная кожа, огромные, бездонные темные глаза, казавшиеся черными в вечном полумраке нашей клетки, длинные темные волосы…

Я вспомнил, где раньше видел странное платье, в которое она одета сейчас. В музеях – на иконах. Лики с древних картин в моем сознании переплетались с образом печального ангела, навеки сросшимся с Кристиной. Маленькая пятнадцатилетняя Мадонна… Такая хрупкая и одновременно сильная, способная заслонить собой нас всех, стать для нас утешением, символом того, ради чего мы, еще ничего не понимающие, не сдавались и оставались людьми, а не набором органов.

Ей этого, конечно, не простили. Иногда ее уводили, возвращали через несколько часов окровавленной и заплаканной, но она все равно улыбалась нам. А однажды увели навсегда, потому что поняли: сломать ее они не смогут, но смогут уничтожить. Больше я Кристину не видел, но слышал еще долго, так долго, что это показалось вечностью… В ту пору финал ее пути стал для меня тишиной после криков, больше я ничего не узнал. Лишь намного позже я выяснил, что для захоронения полиции удалось собрать только двадцать процентов ее тела.

– Почему ты меня покинул? – шепчет призрак.

Настоящая Кристина ни о чем не просила – ни меня, ни всех нас в той комнате. Она не звала Пашу, потому что Паша был бесполезным ничтожеством. А до Гюрзы оставалось больше двадцати лет.

Впрочем, думаю, даже тем последним криком Кристина помогла мне. Что стало с остальными, освобожденными из плена? Тоже проснувшимися в неожиданной тишине, чистоте, в окружении запаха полыни? Сколько из них выжило? Сколько захлебнулось в безумии прошлого? Никогда не интересовался этим. Я с первых минут знал, куда должен идти и кем стать, чтобы все было не напрасным.

Однажды я услышал, что дьявол рождается из крови замученного ангела. Скорее всего, это правда.

Сейчас она плачет, упрекая меня за что-то, чего я не делал и сделать не мог… Я толком не слушаю. Я протягиваю к ней руку, зная, что не смогу коснуться ее, и все равно зачем-то пытаясь. Я говорю с иллюзией, которая меня не слышит.

– Не плачь… Ты даже не представляешь, как им за тебя отомстят.

Кристина исчезает из-за моего прикосновения, развеивается в ряби, похожей на ту, которую ветер порождает на волнах. Что ж, мне тоже пора…

Шоу начинается.

Я прикусываю язык – сильно, до крови. Идеально рассчитанная доза нейростимулятора, скрытая в искусственном зубе, летит в кровоток, при таком введении до мозга она дойдет достаточно быстро. Меньше минуты – и тот бардак, который принес в мое сознание наркогипноз, исчезнет сам собой и не повторится, пока действует препарат.

Все происходит точно по моему расчету, но так и должно быть: нейростимулятор универсальный, он не раз мне помогал. Я прихожу в себя и обнаруживаю, что привязан эластичными лентами к металлическому стулу. Даже не наручники… Почти унизительно.

Мы находимся в небольшом, но ярко освещенном кабинете. «Мы» – это я, сидящий в кресле напротив меня крупный одутловатый старик и два охранника у двери. Интересно, почему те, кому нравится называть себя божеством, не пытаются хотя бы внешне соответствовать? Но не настолько интересно, чтобы спрашивать об этом.

Юд Коблер понимает, что я очнулся – я вижу это по его растерянному взгляду, по ужасу, расползающемуся по лицу. Он явно хочет предупредить своих сонных телохранителей, что беда пришла, откуда не ждали. Сами они не сообразят – они привыкли к тому, что Наставник всемогущ.

Но он действует медленно, слишком медленно – и ни черта не успевает. Я активирую лазерные резаки в браслетах, чтобы убрать ленты, привязывающие меня к стулу. Понимаю, браслеты – штука ненадежная, потому как слишком легко снимаются. Но в запястья лазеры не имплантируешь, места маловато, приходится идти на риск. В любом случае, я свободен до того, как Наставник успевает выдавить из себя хотя бы звук.

Ну а потом становится слишком поздно. Две спицы летят в два глаза – и все, нет у Юда Коблера больше телохранителей. По крайней мере, в ближайшем доступе. Теперь можно и поговорить.

Я все-таки отдаю Наставнику должное: ему хватило ума не бежать к выходу и уж тем более не бросаться на меня, он быстро понял, что дела его плохи. Он остался в кресле и даже сумел нарисовать некое подобие спокойствия на лице, разве что подлокотники сжал так, что побелели пальцы.

– Если я сейчас попробую использовать гипноз, он ведь не подействует, не так ли? – спросил Наставник.

– Нет. Но за каждую попытку я буду ломать тебе кость.

– Не стоит… Я готов к сотрудничеству.

Кто бы сомневался. Люди проникаются горячей любовью к своим частям тела, когда возникает риск их потерять.

– Где Сатурио? – поинтересовался я.

Может, он и ожидал, что мы будем обсуждать результаты моего допроса в трансе, но это он зря. Я терпеть не могу мозгоправов, да и лучше ему пока не знать, как я храню свои секреты.

Наставник снова поступил правильно: он не стал притворяться, что не знает, кто такой Сатурио. Судя по информации, которую добыла Бруция, кочевник провел тут несколько часов. Не факт, что он жив, но уж если жив – точно допрошен.

– Он здесь! – тут же ответил Коблер. – Неподалеку, я отведу вас к нему!

Слишком быстро, слишком заметно облегчение… Я не сомневаюсь в том, что решение об убийстве Сатурио уже успели принять, не успели только осуществить. Я даже рад, что пришел вовремя… Серьезно, рад. Это, конечно, не тот восторг, при котором пускаются в пляс, просто уважение к сильному врагу. Я дрался с кочевником, я почти убил его – а он едва не убил меня. Если его придушит подушкой такой вот комок откашлянной слизи, это будет оскорбление для нас обоих.

Я не стал говорить Коблеру, что ему причитается за попытку влезть в мои мозги и его забавы с кочевником. Раз Сатурио не перебил тут весь трудовой коллектив, он все еще в трансе, и для безопасного выхода необходим как раз хороший специалист. Так что Наставнику предстояло проявить себя, и я вывел его в коридор, велев указывать мне путь.

Правда, далеко мы не продвинулись. Всего-то и добрались, что до лифта. Там Юд остановился, повернулся ко мне, чтобы сказать что-то, но его не стало до того, как слова прозвучали. Не стало и все, кто-то даже не понял бы, что случилось, а я… Не то что разглядел, просто разобрался, что могло вызвать такую смерть, и мое воображение любезно нарисовало мне всю картину.

В Юда выстрелили через маленькое окошко, соединяющее импровизированный храм с внешним тоннелем. Работал отличный снайпер, да еще и разрывными, так что мозг Наставника, которым тот наверняка очень гордился, закончил свое существование красно-серым фейерверком. Впрочем, не думаю, что Коблер оценил эстетику своей смерти. Обезглавленное тело рухнуло на пол, а следом за ним рухнул и я. Как оказалось, вовремя: второй выстрел оставил выбоину в стене за моей спиной.

Я упал – не на колени или четвереньки, как обычно опускаются люди, а почти плоско, прижавшись к полу так, будто собираюсь делать отжимания, но при этом удерживая свой вес распределенным на руки и ноги. Из такого положения я мог перекатиться в укрытие, наблюдая через зеркальную панель возле лифта, что планирует делать снайпер. Добьет меня? Или ему было приказано устранить главного конкурента здешнего царька?

Как оказалось, второе. Юд поймал пулю раньше меня не потому, что так сложились обстоятельства. Именно он был главной целью, меня решили убрать заодно – если руководство станции не пошло на цивилизованный контакт до сих пор, то уже и не пойдет. Я мог стать для кого-то поводом для премии, да не сложилось. Я видел, как снайпер поспешно убегает, то и дело оборачиваясь назад.

Он ожидал погони, и я вполне мог за ним погнаться. Во-первых, я хотел сам убить Юда Коблера, а теперь буду отплевываться кусками его черепа до скончания веков. Во-вторых, я без понимания отношусь к попыткам меня пристрелить, какой бы ни была цель. Но дела, дела… Убегать я не имел права, потому что у нас тут наметилось затруднение, которого даже я не ожидал.

Что-то мне подсказывает, что без головы Наставник стал чуть менее функционален, чем раньше. И вот как нам теперь вытаскивать из транса Сатурио Барретта так, чтобы он остался прежним, а не превратился в пускающего слюни дебила?

Один вариант у меня, конечно, есть, но… Я понятия не имею, чем это закончится для нас всех.

* * *

К тому, что она однажды будет спасать целую школу перепуганных, уже поддающихся истерике детей, жизнь Миру не готовила. С другой стороны, к чему вообще можно подготовиться в Секторе Фобос? Только остается, что брать и делать, надеясь на удачу.

Хотя с детьми, конечно, трудно… Взрослые – и то не всегда адекватны, но на них хоть можно прикрикнуть, отвесить подзатыльник, если очень надо. С детьми все намного сложнее. Мира почти не общалась с ними и не знала, как себя правильно вести. А тут еще и обстоятельства не позволяли разобраться и приспособиться: несложно было догадаться, что теперь на школу начнут нападать не только криптиды. Таня – слишком дорогой ребенок очень важных родителей, понятно, что за ней придут!

В какой-то момент Мира даже раздумывала над тем, чтобы вышвырнуть Таню Коблер из здания старым-добрым пинком под зад. Тогда хотя бы ее родители оставят их в покое! Однако от этой идеи пришлось отказаться: судя по всему, дети были живы, лишь пока помогали создавать иллюзию для Тани. Теперь же, когда их роль раскрыта, от них вполне могут избавиться… или не спасать. Поэтому присутствие Тани дарило школе хоть какую-то надежду.

Сама Таня переносила происходящее с удивительной стойкостью, это Мира тоже оценила. Совсем еще юная девушка только что узнала, что ее жизнь была обманом, родители манипулировали ею, она, сама того не желая, нанесла серьезный вред людям… Она ведь была доброй от природы, Таня эта, Мира видела. И девушку действительно задело то, что она выяснила. Она теперь мало говорила, ходила бледная, задумчивая, плакала, когда считала, что на нее никто не смотрит, и все-таки она не замыкалась в себе и выполняла любой отданный ей приказ. За это Мира могла ее уважать.

После недолгого совещания они решили, что детей и всех оставшихся учителей лучше всего собрать в большой столовой, расположенной в центре школы. Окон там не было, зато были крепкие стены и надежные двери, предназначенные для того, чтобы прорвавшиеся из Лабиринта работяги не воровали у детей еду, но теперь способные выполнять и роль импровизированной крепости. Сбором людей занялись Лейс и Таня, Мира же сосредоточилась на центральном компьютере школы. Он был элементом общей системы станции, однако обладал и определенной автономностью – так было проще организовать учебный процесс. Или иллюзию учебного процесса, кто там разберет?

Мира прекрасно знала, что они с Лейсом не смогут сопротивляться даже одной группе хорошо вооруженных военных, а за Таней наверняка пришлют не одну. Героически умирать, пусть и за детишек, ей не хотелось. Но если она не могла сделать что-то как солдат, она должна была добиться этого как инженер.

Ей здорово помогало то, что никто на «Слепом Прометее» не готовился к взлому. Считалось, что все жители станции изучены, их способности – тоже, и во многом это было правдой. Но никто не ожидал, что здесь появится человек с навыками Миры и с очень неплохим личным компьютером, превосходящим технологии почти двадцатилетней давности.

Когда дети собрались в столовой, подготовка была завершена. Мира полностью отрезала компьютер школы от общей системы, перевела на ручное управление все его функции, собрала из ближайших кабинетов дополнительные экраны и проекторы, чтобы организовать полноценное видеонаблюдение. Для этого она использовала одно из технических помещений при столовой, только здесь можно было отвлечься от детского плача, густым облаком расползавшегося по основному залу. Тихие всхлипывания, жалобы и причитания вызывали тревогу, которую взрослым сложно было подавить. Да оно и понятно: космос или нет, а природой человек запрограммирован на то, чтобы помогать страдающему детенышу. Мира успокаивала себя лишь тем, что она и так помогает.

Убедившись, что все выжившие сейчас в одном зале, Мира заблокировала школу. Снаружи появились экраны, закрывающие окна, загорелись красными огоньками замки дверей. Внутри стали на место все аварийные перегородки, серьезно усложняющие передвижение по коридорам. Как оказалось, она успела вовремя: с разных сторон к школе приближались две группы отлично вооруженных людей.

Группы оказались очень разными. В одной легко узнавались военные: одинаковая форма, оружие единого образца. Вторая группа была более многочисленной – и разношерстной. Многие там были одеты в штатское, кто-то носил одинаковые комплекты серой одежды. У всех без исключения на рукавах были повязки – алая лента с золотым символом, который Мира пока не могла рассмотреть. Оружие у второй группы тоже оказалось разным: от военных винтовок до ремонтных инструментов, которыми тоже, впрочем, не так сложно убить – и криптида, и человека.

Когда Мира вывела изображение на экран, к ней как раз присоединились Лейс и Таня.

– Это кто? – уточнила Мира.

– Это люди дяди Чарльза, – Таня указала на группу военных. – Но их вполне могла направить мама. А вот это папины… ученики.

– И где они были, когда тут всех чуть криптиды не сожрали? – проворчал Лейс.

Пришедших такие вопросы явно не интересовали. Две группы остановились перед главным входом в школу, но не стали приближаться вплотную друг к другу. Это было любопытно: Мира заметила, что сектанты игнорируют военных, делают вид, что рядом с ними никого нет. Военные же косятся на сектантов с нескрываемой неприязнью. Похоже, эти люди с большим удовольствием вообще не видели бы друг друга, но приказ выполняли и те, и другие.

Мире было интересно, кто обратится к укрывшимся в школе людям – это обозначило бы, у кого в этой истории доминирующая роль. Она надеялась, что вперед выйдет кто-то из военных, с ними хоть можно договориться. Но нет, к школе шагнул мужчина в серых одеждах, высокий и, в отличие от своих спутников, ухоженный, явно никогда не голодавший.

– Мы пришли помочь! – объявил он, глядя прямо в камеру. Впрочем, догадаться, что за ними наблюдают, было не так сложно. – Мы сопроводим госпожу Таню Коблер в укрытие и поможем остальным организовать защиту от нападающих существ.

– Вы и есть нападающие существа, – вздохнула Мира. Она повернулась к Тане: – Знаешь этого типа?

– Да, знаю… В смысле, не по имени, имена там редко используются… Просто у папы есть ближайшие помощники, десять человек, которым он доверяет, и это один из них.

Все оказалось именно так плохо, как ожидала Мира. Наставник не прислал бы доверенное лицо только для того, чтобы увести свою дочь. Скорее всего, группа сектантов действительно получила приказ о полной зачистке.

– Отвечать будешь? – поинтересовалась Мира.

Таня кивнула, подошла ближе. Девушку заметно трясло – то ли от страха, то ли от пережитого стресса, то ли от всего сразу. Но когда настал момент говорить, голос Тани зазвучал почти уверенно, и это определенно можно было считать достижением:

– Это Таня Коблер… У меня все в порядке, я хотела бы остаться здесь.

– Сожалею, госпожа Коблер, но это невозможно. На втором уровне небезопасно, вы должны пройти в убежище.

– Из школы получилось хорошее убежище!

– Ваши родители хотели бы, чтобы в момент кризиса вы оставались рядом с ними.

– Я уже не ребенок и не должна сидеть рядом с мамой и папой, – напомнила Таня. – Зато здесь есть настоящие дети, которых нужно защищать! Если действительно хотите помочь, просто охраняйте периметр.

– Увы, госпожа Коблер, у меня есть четкие указания на ваш счет.

– Я их отменяю!

– У вас нет такой власти.

Сектант говорил абсолютно спокойно, голос он не повысил ни разу, но Мира не позволила себе принять это за знак дружелюбия. Если понадобится, он будет так же спокойно громить школу – или перерезать детям горло.

– И что вы будете делать, если я откажусь выходить? – спросила Таня.

– Мы будем вынуждены попасть внутрь и… ассистировать вам с выходом.

– Если вы будете пробиваться ко мне, вы уничтожите систему защиты школы, из нее не получится убежища!

– Именно так. Поэтому вам лучше проявить благоразумие.

Таня перевела беспомощный взгляд на Миру:

– Может, мне действительно лучше сдаться?

Надо же, как она заговорила… И ведь не врала же! Таня действительно не воспринимала это как спасение, она чувствовала себя заложницей власти собственных родителей.

Лейс опередил Миру с ответом:

– Бессмысленно. Пока ты внутри, они хотя бы будут действовать осторожней.

– Думаете, они не пойдут на прорыв?

– Обязательно пойдут, – вздохнула Мира. – Но, пока ты здесь, они не взорвут школу вместе со всеми, кто внутри.

– Да, но… Чего мы можем дождаться, на что вообще надеемся?

– На то, что сумеем справиться с ними сами – или что нам помогут.

Таня была близка к отчаянию, именно поэтому мир представал перед ней в мрачных тонах. Мира воспринимала ситуацию спокойней, она замечала больше важных деталей. Например, то, что военным тоже не нравится происходящее, они просто видят численное превосходство сектантов и пока не вмешиваются.

Лидер сектантов еще несколько раз пытался обратиться к Тане, но она больше не отвечала. Его это не разозлило – казалось, он навеки застыл в холодном безразличии. Мира подозревала, что без серьезной психологической обработки тут не обошлось, и тем более опасным противником он становился.

Убедившись, что переговоров не будет, сектант подошел к военным и заговорил с ними о чем-то. Его невозмутимость не позволяла догадаться, как прошел разговор, зато военные эмоций не сдерживали. Их лидер явно злился, похоже, он послал сектантов подальше… Это подтверждалось еще и тем, что, когда люди Наставника двинулись к школе, военные остались на месте. Но не ушли – они, похоже, стали запасным вариантом.

Тому, что группа будет всего одна, Мира порадовалась. Это не гарантировало победу… ее вообще ничто не гарантировало! Однако есть смысл побороться.

– Хочешь, я пойду туда? – спросил Лейс, стягивая одну из перчаток.

– Варежки не трогай, – бросила через плечо Мира. – Тут детишки в любой момент могут начать метаться, один на тебя налетит – и все, ситуация мигом станет некрасивой!

– Что такое варежки?..

– Не важно. Просто стой где стоишь, для начала попытаемся справиться с ними… Подручными средствами.

Сектанты больше не надеялись на сотрудничество. Они подошли к двери, начали устанавливать на ее створки взрывное устройство. Мира дождалась, пока они закончат, и открыла перед ними двери до того, как прогремел взрыв – не зря ведь говорили, что школу нельзя уничтожать! Вряд ли сектанты восприняли это как капитуляцию, но и активировать устройство не стали. Их группа двинулась вперед – по опустевшему, залитому кровью коридору.

– Неплохо подготовлены, – оценил Лейс.

Мира лишь кивнула. Да уж, неплохо, Наставник определенно тренировал своих служебных псов… Но и не слишком хорошо. По их движениям, по тому, как они держали оружие и осматривались по сторонам, все равно можно было догадаться, что они много лет занимались совершенно другой работой, в настоящих битвах не участвовали и только-только закончили боевую подготовку, причем недолгую.

Мира позволила им пройти дальше, открыла перед ними пару внутренних перегородок. Таня, сначала наблюдавшая за экраном в напряженном молчании, наконец не выдержала:

– Вы что, решили сдаться?! Они же скоро будут здесь!

– Не будут, – только и сказала Мира.

Она видела, что сектанты расслабились. Похоже, поверили в собственное могущество – или в то, что им покровительствует Сектор Фобос, кто этих фанатиков поймет? После успешного продвижения вперед они даже не удивились, обнаружив работающие лифты. Правда, их командир оказался не таким идиотом, как хотелось бы Мире. Он все-таки разделил группу на три части, лишь одной из которых дозволено было воспользоваться лифтом, две другие двинулись по лестницам. Ну да и ладно, все равно неплохо… Можно начинать.

Лифт она просто уронила. Сначала направила его на максимальную высоту, – вместо того этажа, который требовался сектантам, – ну а потом отключила систему аварийного торможения, и металлическая кабина рухнула вниз. Мира понятия не имела, что стало с людьми, оказавшимися внутри – они вполне могли выжить, высота не так уж велика, а кабина довольно крепкая. Но в том, что угрозы эти люди больше не представляют, и сомневаться не приходилось. Минус треть, осталось вдвое больше – но меньше, чем было.

Группы, двигавшиеся по лестницам, услышали грохот, но отреагировать не успели, вряд ли даже разобрались, что случилось, к этому моменту у них появились свои проблемы. На сектантов хлынул поток плотной сероватой пены, использовавшейся при тушении пожаров. С огнем она справлялась отлично… с вооруженными людьми, как выяснилось, тоже. Она не вредила им напрямую, но ослепляла, оглушала, мешала дышать. Некоторое время они еще пытались сопротивляться, продвигаться вверх, но все чаще поскальзывались, летели вниз по металлическим ступеням. Какой-то недоумок попытался стрелять – то ли в пену, то ли в привидевшихся ему врагов. Результат все равно оказался печальным: лазерные заряды пена гасила, а вот старомодные металлические пули рикошетом отскакивали от стен и попадали в других сектантов, те впадали в панику, отстреливались, и хаос лишь нарастал.

Наконец их командиры сообразили, что продвигаться дальше не получится, они перешли к отступлению. Вот только щадить их Мира не собиралась, она слишком хорошо понимала: сектанты на самом деле не сдаются, они собираются перегруппироваться и снова напасть. А там еще помощь от военных поступит! Нет, она должна была уничтожить как можно больше противников, пока у нее был шанс. Она не чувствовала никакой ненависти к этим людям, но за тонкой перегородкой, отделявшей техническое помещение от основного зала, по-прежнему рыдали дети, и Мира не могла отступить.

Теперь сектантам пришлось заплатить за то, каким легким был их путь в школу. Они бежали по коридору, ослепленные пеной, уже раненые своими же товарищами, а перегородки опускались одна за другой, иногда – прямо на людей. Некоторые оказались в западне, кто-то получил серьезные переломы рук и ног. Погибших, кажется, не было… пока. Но финальным аккордом стала команда входным дверям, настроенная Мирой. Когда остатки боевой группы покидали школу, двери закрылись, причем резким, ненормально быстрым рывком. Это привело к детонации бомбы, установленной самими сектантами, взрыв полыхнул огненным цветком – до военных он не дотянулся, а вот по отступавшим хлестнул волной пламени, после которой поднялись не все. От смерти их наверняка спасла лишь противопожарная пена, все еще покрывавшая их тела.

Люди, которым все-таки удалось подняться, выглядели жалко: обожженные, заляпанные кровью, своей и товарищей. Если бы они были обычными наемниками, они бы уже удрали, Мира даже не сомневалась в этом. Но они были сектантами, и это многое меняло. Верность Наставнику значила для них куда больше, чем собственная жизнь.

Их лидер тоже спасся – но Мира давно заметила, что лидеры на редкость живучи даже в самых фанатичных группировках. Куда больше ее впечатлило то, что он и в своем нынешнем состоянии удержал все ту же маску ледяного спокойствия.

– Печально, что все складывается именно так, госпожа Коблер, – заявил он. – Но итог от этого не изменится. Мы надеялись на ваше благоразумие, лишь поэтому вам удалось застать нас врасплох. А теперь пострадали люди, верные вашему отцу… Вам не стыдно?

Мира обернулась на Таню, чтобы посмотреть, как та отреагирует. Предсказуемо отреагировала: девушка, только-только успокоившаяся, вспыхнула, на глаза снова навернулись слезы, но на сей раз это были слезы не страха, а обиды на несправедливость. Таня рванулась было к микрофону, чтобы ответить, но Лейс удержал ее.

– Не стоит, – покачал головой Мертвый. – Он выводит тебя на эмоции, после обвинения начнет задавать вопросы, и ты наговоришь много лишнего, это тоже вариант разведки.

Мира еле заметно усмехнулась: надо же, местный соображает быстрее, чем она ожидала… Похоже, в первое время Лейс не мог справиться с шоком от внезапных перемен, а теперь полностью пришел в себя.

Сектант, если и был разочарован молчанием, виду не подал, он продолжил как ни в чем не бывало:

– Вы ведь видите, что пришли не только мы. Да, изначально мы надеялись справиться лишь своими силами, чтобы не выносить это дело за пределы семьи. Но мы с радостью примем поддержку наших коллег, если придется.

Судя по мрачным лицам «коллег», они эту поддержку предоставят не с такой радостью – и все-таки предоставят. Этого Мира как раз ожидала, неприятный сюрприз настиг ее чуть позже: глава военной группы отдал какой-то приказ по рации, и скоро у них появилось подкрепление.

К школе пришли не люди, военных готовились прикрывать машины. Роботов оказалось всего три – но какие! Среднего размера, идеально подходящего для передвижения по школьным коридорам, похожие на гигантских пауков и наверняка маневренные, ощетинившиеся всеми видами оружия… Дорогая игрушка! На «Виа Феррате» такого не было – хотя было многое другое. Так что это либо устаревшая модель противопехотных дронов, либо местный самодел. Скорее, второе: Мира изучала старые модели боевых роботов, однако такая ей не попадалась.

Она уже сейчас признавала: легкой победы можно не ждать. Эта дрянь защитит военных от любых ловушек, пройдет через любую преграду, ну а потом… Как с ними справиться? Против роботов даже способности Лейса использовать слишком опасно: от них заражение может пойти по всей станции. Мире оставалось уповать лишь на то, что хотя бы военные не станут убивать детей, но… с этим успешно справятся оставшиеся сектанты.

Она все равно не собиралась сдаваться, она готова была сделать все, что в ее силах – однако делать ничего не пришлось. По крайней мере, пока. До того, как две объединившиеся группы успели двинуться к зданию школы, их остановил громкий голос:

– Не нужно. Очень скоро руководство станции сменится, и ваши приказы потеряют силу.

В поле обзора камер говоривший попал не сразу, и все равно Мира узнала его. Чуть позже он подошел ближе, появился на экранах, и она убедилась, что угадала верно – и что его путь сюда не был простым.

Виктору Милютину досталось: похоже, его избили, как будто пытали, да так, что он спасся в последний момент. Он оставался на ногах лишь потому, что где-то раздобыл пару неплохих медицинских комплектов. Теперь самые серьезные раны были закрыты кровоостанавливающими повязками, сломанные кости удерживались шинами из застывающих лент. И все же при подобных травмах Виктору требовалась такая доза обезболивающего, при которой он в ближайшие три дня проснуться не смог бы. Однако он шел к ним, он говорил, его взгляд оставался ясным… Мира понятия не имела, как он справляется – и ради чего.

Его состояние впечатлило не только ее, военные тоже замерли, хотя одинокий израненный человек точно не представлял для них угрозы.

Первым опомнился сектант:

– Что ты несешь? Нет тут власти, кроме Наставника!

– Вообще-то, есть, – сухо напомнил глава военных. – Мы подчиняемся только адмиралу Ллойду и исключительно по его просьбе оказываем услугу Ирине Коблер.

– Это все ненадолго, – предупредил их Виктор. – Скоро Чарльз Ллойд отправится под трибунал, да и семейство Коблеров проживает последние «божественные» дни. Вы разве не слышали? В Лабиринте восстание, люди штурмуют ворота. Они будут здесь быстрее, чем вы успеете опомниться.

– Ты лжешь! – Сектант наконец начал терять хладнокровие. – А даже если так, наша армия справится с этой чернью!

– Вы уверены, что она захочет справляться? Вы прекрасно знаете, что очень многих возмутило то, что вместо защиты людей от криптидов военных направили на охоту за теми, кто пришел нам помочь! Люди умерли… семьи умерли! Лабиринт – это основа станции. Это ваши друзья и родственники. Так что – вся ли армия будет по ним стрелять? Зная, на чьей стороне правда?

– Восстания в Лабиринте бывали и раньше – и всегда подавлялись!

– Мелкие, ради денег или еды… Но теперь против вас все, такого еще не случалось. Да и Чарльз Ллойд будто намеренно подыгрывает криптидам, скармливая им людей – при том, что криптиды появились по его вине!

Спорил с Виктором лишь сектант, Мира видела, как глава военных отошел в сторону, связался с кем-то. Видимо, он проверял слова Милютина, и, если бы полицейский блефовал, это открылось бы мгновенно.

Но, судя по реакции военных, он как раз не блефовал. Мира понятия не имела, что случилось в Лабиринте, кто открыл людям правду, однако с этим можно было разобраться позже. Сейчас для нее, как и для военных, значение имело лишь одно: на второй уровень вот-вот должна была пробраться очень злая, очень многочисленная толпа людей, которых никому не хотелось убивать. Потому что, если начнется бойня… зачем вообще беречь эту станцию, кому она будет нужна? Все прекрасно понимали: даже блаженное существование на первом и втором уровнях было возможно ровно до тех пор, пока мирно работал Лабиринт.

Заметив сомнения военных, Виктор добавил:

– У вас еще есть шанс многое изменить, занять достойное место в новой системе. Для этого достаточно просто не убивать детей. Прислушайтесь к тому, как это звучит! Я должен доказывать вам, что не нужно убивать детей – до этого мы дошли?

Его слушали. Это не означало, что военные мгновенно побросали оружие, разрыдались и отправились обниматься с Виктором. Они помнили о приказе, помнили, кто их главнокомандующий… Однако Виктору удалось задеть нужную струну: они больше не были уверены, что Чарльз Ллойд поступает правильно и они не совершают преступление, подчиняясь ему.

И в этот момент стало предельно ясно, кто из верхушки станции «Слепой Прометей» сделал верную ставку. Чарльз Ллойд полагался на военных – отлично подготовленных, но разумных и верных лишь до определенного предела. Он заигрался – и должен был лишиться основы своей власти. А вот Юд Коблер рассчитывал на людей пусть и не таких сильных, не таких опытных, но с промытыми мозгами. Они не то что не могли отличить зло от добра, они не искали границу, потому что ни в чем не сомневались. Они продолжили бы считать себя Силами Добра, даже перерезая горло маленьким детям.

Вот и теперь, когда военные колебались, пытаясь понять, что будет дальше, сектанты сохраняли непоколебимую уверенность. Они видели, что теряют недавних союзников – и без сомнений наставляли на них оружие. Если бы дело было только в них, это не стало бы большой проблемой: недавние гражданские и в лучшие времена не победили бы кадровых военных, даже при численном преимуществе и языческом фанатизме. Однако обе стороны с опаской посматривали на роботов. Похоже, военные не знали, как поведут себя машины при виде откровенного дезертирства.

Это было паршиво, и Мира уже пыталась вскрыть систему роботов, перехватить контроль над ними. Гюрза бы наверняка справился быстрее… Она понятия не имела, почему подумала о нем, Гюрзы ведь здесь не было. Она спешила, как могла, и все равно не справлялась. Если роботы сейчас обернутся против Виктора, убьют его, это будет конец! Даже при восстании Лабиринта люди доберутся сюда слишком поздно, школа будет разгромлена…

Но оказалось, что на роботах сосредоточилась не только Мира. Виктор перевел взгляд на боевые машины, потом посмотрел на людей:

– Если вы надеетесь на их помощь, то очень зря. С этим тоже пора заканчивать.

Он ничего не делал, но ему и не пришлось. Из технического коридора выскользнула одинокая светлая фигура, такая маленькая, как будто совсем не опасная… и вместе с тем предельно смертоносная.

Бруция Барретт двигалась так быстро, что даже Мира не сразу узнала ее – а те, кто не был знаком с кочевниками, вряд ли даже распознали, что она человек. В это и правда было сложно поверить, когда худая и не слишком высокая женщина голыми руками рвала металл! Роботы сориентировались не сразу, она успела раздробить одного из них безо всякого оружия, когда они начали по ней стрелять. Только и это было бесполезно: она без труда уклонялась, направляя их атаки друг на друга. Но самым жутким, пожалуй, была не ее сила, не ее скорость, а то, что Бруции нравилась эта битва. Искренне нравилась! Кочевница кружилась среди смертельного огня, среди сокрушительных ударов и смеялась. Людям это наверняка казалось безумием, воплощением самой Смерти… А вот Мира знала о кочевниках достаточно, чтобы понять: Бруция просто засиделась без дела, таким, как она, использование полной силы доставляет искреннее, почти физическое удовольствие.

Прошло всего несколько минут – и роботы, которые совсем недавно были решающим фактором противостояния, превратились в три груды дымящегося металлолома. Для военных это стало переломным моментом: они уже без сомнений бросились на сектантов, показывая, на чьей они стороне.

С ними остался Виктор, которому теперь предстояло договариваться с местными. Бруция же устремилась в школу, и Мира поспешила ей навстречу. Вроде как ей полагалось радоваться прибытию кочевницы – а она почему-то ощущала лишь необъяснимую тревогу.

Они пересеклись в коридоре, все еще залитом пеной, которая успела стать розоватой из-за крови сектантов.

– Что ты здесь делаешь? – нетерпеливо спросила Мира.

– Пожалуйста, – хмыкнула Бруция.

– Да-да, спасибо за помощь! Так что ты здесь делаешь?

– Меня послал Гюрза. Он сказал, что, раз ты до сих пор не сунула нос в его дела, у тебя определенно проблемы, которые я должна решить.

Надо же… То, что Гюрза вспомнил о ней, впечатляло, Мира не ожидала от него такого. Однако чувство тревоги не уходило, оно лишь возросло. Почему Гюрза не пришел сам? Он же не полагается на других!

– А он где? И вообще, с каких пор ты слушаешься Гюрзу?

– Не напоминай, самой тошно, – поморщилась Бруция. – Думаю, он просто хотел, чтобы я не путалась у него под ногами. У меня свои методы, а они ему, видите ли, в тонких планах мешают!

И это наверняка было правдой. Мира уже усвоила, что Гюрза чаще всего строит сложные стратегии, действует через обман и манипулирование сознанием. Кочевники же громят все, что под руку попадется, вот он и дал Бруции возможность сделать это без вреда его планам. Однако все это не объясняло, как на совместную работу решились две стороны, которые совсем недавно собирались друг друга убить!

– Так где он? – поторопила Мира.

– Наведался к местному прибабахнутому Наставнику, чтобы спасти моего брата, – ответила Бруция, оскалив клыки. – Я согласилась на это, потому что сама не уверена, как быть, но… Если этот псих не вернет мне Сатурио невредимым, лучше ему и самому живым не возвращаться!

* * *

Она же инженер, как они могли забыть об этом? Была инженером… Или есть… Шукрия не могла сказать наверняка. В последнее время ей с трудом давалось все без исключения, даже мысли.

Она помнила, что злилась – совсем недавно. Она просила о помощи, а ее бросили умирать… Она видела, как ее тело распадается на части. Ее скромные накопления давно закончились, а помогать ей просто так никто не желал.

Да на нее вообще всем плевать, всегда так было… Или почти всегда. Она редко спала в эти ночи – боль не позволяла. Но если ей удавалось заснуть, Сабир приходил к ней. Просто смотрел на нее, улыбался… Мог бы обвинить, однако никогда не обвинял. Кажется, он ее простил… По крайней мере, Шукрия надеялась на это.

Он был единственным человеком, который заботился о ней. Может, не любил, но это вдруг стало не таким уж важным… Рядом с ним было тепло. Почему она отказалась от этого? Вроде бы у нее была причина, да еще и очень важная. Но Шукрия, как ни старалась, не могла отыскать эту причину в своей памяти.

Теперь же она оказалась сама по себе, измученная, умирающая. Однако человек – странное создание, он надеется выжить, даже когда финал очевиден. Пожалуй, надежда – это единственное, что способна победить только смерть.

Вот и Шукрия не сдавалась, сколько могла. Она, покинутая, осмеянная, преданная, все равно упрямо обрабатывала все новые и новые раны, прислушивалась к своим ощущением, ждала, когда же ей станет лучше. Должно, она еще молода, у нее столько возможностей, столько планов!

Однако неведомая болезнь, чем бы она ни была, вгрызалась в Шукрию все глубже. Однажды, обрабатывая раны, Шукрия вдруг поняла, что вычищает из них размягченную кость. Это стало последним ударом, после которого она уже не оправилась.

Сабир бы такого не допустил…

Но Сабира больше нет.

Его убили.

За него нужно отомстить.

Шукрия не потеряла надежду – просто надежда эта стала другой. Раньше она надеялась выжить, теперь – отомстить. Медлила она лишь потому, что никак не могла определиться: кому же мстить? Она винила в смерти Сабира себя, но мстить самой себе уже бессмысленно, ее время и так истекает.

Оставались только другие… Да вообще все! Они виноваты уже в том, что выжили, когда умер Сабир. Хорошо было бы разобраться с Элизой, но эта гадюка затаилась очень далеко, до нее не добраться… Значит, платить будут все, до кого она сумеет дотянуться.

Она готовилась к этому долго. Не потому, что ей не хватало решимости, просто она стала слабой, ее движения сделались вынужденно медленными, она ни на чем не могла сосредоточиться и одну и ту же работу переделывала не единожды. И все равно Шукрия справлялась…

Она ведь инженер.

Она была бы рада использовать настоящие бомбы, но прекрасно знала, что ей не позволят до них добраться. Ей нынешней, очевидно умирающей, изуродованной, вообще ничего не позволят! Но они этим не спасутся. Она умела работать с тем, что есть.

Шукрия использовала смеси и инструменты, предназначенные для ремонта станции, чтобы подготовить зажигательные снаряды, которые активировались на расстоянии. Их она разместила по всему Лабиринту, прикрыла грудами мусора, которого здесь всегда хватало – и который очень хорошо горит.

Возможно, ее странные путешествия по тоннелям и насторожили бы кого-то, но в другое время. Сейчас всем стало не до нее: сначала Лабиринт дрожал от ужаса из-за появления хищных существ, одно из которых наверняка покалечило Шукрию, ну а потом начались какие-то волнения, связанные с высшими. Она не пыталась разобраться, с чем они связаны, знала, что не удержит внимание одновременно и на этом, и на своей миссии. Она лишь запомнила, что путь на второй уровень перекрыт… Это плохо и хорошо. Плохо, потому что высшие от ее поступка совсем не пострадают. Хорошо, потому что в Лабиринте погибнут очень многие. А они все виновны в смерти Сабира, это справедливо…

Она завершила подготовку за несколько дней, дело оставалось за малым – активировать зажигательные снаряды. Но она медлила… почему-то. Шукрия и сама толком не понимала, почему. Она была уже не в том состоянии, чтобы разобраться даже в собственных мыслях. Как будто что-то мешало… То ли голос Сабира, то ли ее собственный страх. Она вроде и понимала, что ее финал неизбежен, и все же… Сны давали ей возможность увидеть Сабира хотя бы еще один раз…

А потом наступило утро, когда она поняла, что его больше не будет. И ничего больше не будет. Она подхватилась, закашлялась – и кашляла долго, хрипло, до разрывающей боли в груди. По руке, которой она прикрывала рот, что-то ударило, слишком твердое, чтобы быть кровью, к крови она уже привыкла. Она думала – сгустки какие-нибудь… Но на ладони обнаружилась пригоршня зубов.

В голове снова звучал голос Сабира: «Ты ведь понимаешь, что нет слишком сурового наказания для предателей?»

Она не хотела думать, почему он вдруг сказал ей это. Она предпочла верить, что предателями он назвал всех остальных…

Шукрия закрыла глаза и активировала последнюю команду на компьютере. Пламя полыхнуло по всему Лабиринту – и началось оно в ее комнате.

До того, как сияние ее поглотило, она с улыбкой успела подумать лишь о том, что наконец-то поступила правильно.

* * *

Каллисто не хотелось связываться с Наставником. Она прекрасно видела, какую власть этот человек обрел на станции за последние годы. Он позволял ей мирно жить лишь потому, что она не мешала ему. Изредка он даже советовался с ней, он знал, что все гетеры получают неплохое психологическое образование. Возможно, именно это косвенное покровительство и стало причиной того, что Каллисто могла позволить себе многие вольности. Но она понимала, что такую дерзость Наставник ей не простит.

И все равно она согласилась. Гюрза ясно дал ей понять: если она хочет отправиться на другую станцию, ей придется поработать. Получается, Каллисто сделала одну из самых рискованных ставок в своей жизни: либо она улетит с чужаками, либо погибнет, жить как раньше на «Слепом Прометее» ей уже никто не позволит.

Пока что ее задание было несложным. Она рассказала Гюрзе все, что знала о Наставнике. Она предполагала, что чужак возьмет с собой ту белесую мутантку, которая и позвала его на помощь, однако он отослал ее прочь, спасать какую-то там Миру, если придется. Он отказался от такой великолепной силовой поддержки! Может, тогда Каллисто и следовало его покинуть, но она все равно осталась.

Его следующий приказ был относительно безопасным: Гюрза велел Каллисто затаиться где-нибудь возле храма и настроить личный компьютер на открытый канал связи.

– Там полно его последователей, – предупредила Каллисто. – Он меньше пятидесяти при себе никогда не держит!

– Буду иметь в виду.

– Он загипнотизирует тебя! Или ты умеешь сопротивляться гипнозу?

– Наркогипнозу никто сопротивляться не умеет, не до конца так точно.

– Но ты же попадешься!

– Да, – кивнул Гюрза. – Я иду для того, чтобы попасться. А ты жди.

Вот и очередной признак его безумия, очередное указание на то, что с ним не следует связываться. Ей все-таки нужно было отменить свою ставку, уйти, сделать вид, что она с чужаками не общалась – или что ее заставили сотрудничать. Но Каллисто осталась и ждала возле храма часами, рискуя быть пойманной в любой момент.

Наконец на ее компьютер поступило сообщение по открытому каналу – совсем как предупреждал чужак. Вроде как этим каналом мог воспользоваться кто угодно, однако никто никогда не пользовался. Принимая сообщение, Каллисто уже знала, чей голос услышит, и не ошиблась.

– Сейчас в храме станет шумно, – предупредил Гюрза. – Наставник стал бесполезен для всех, кроме крыс. Его последователи в фазе гнева, но с этим разберусь я. Твоя задача – дождаться, когда бой станет очевиден, воспользоваться суматохой, чтобы проникнуть в храм. Дальше спускаешься на уровень ниже, там нечто вроде лаборатории. Ты должна найти Сатурио и вывести его из гипнотического транса. Не нужно отправлять мне ответное сообщение с рассказом о том, почему это невозможно. Ты либо делаешь, либо нет.

Каллисто гневно фыркнула от возмущения, хотя Гюрза не мог ни увидеть этого, ни услышать. Понятно, почему он предугадал ее реакцию! Он и сам понимал, что требует от нее того, что она сделать не может.

Они оба знали, что глубокий транс, вызванный наркотическим гипнозом, – это чертовски сложное и опасное состояние. Выводить человека из такого должен только опытный гипнотизер! А Каллисто не то что опытным, она вообще гипнотизером не была, просто знала основы, потому что они порой требовались для расслабления клиентов. Она объясняла это Гюрзе, когда рассказывала о Наставнике! Именно поэтому чужак должен был оставить Юда Коблера в живых хотя бы до тех пор, пока тот не спасет его друга… Гюрза вроде как все понял, но все равно убил. Вот и зачем?!

Ей очень хотелось спросить его об этом, а еще – высказать все, что она о нем думает. Но Каллисто прекрасно знала, что ничего хорошего этим не добьется. Она в первую же встречу поняла, что представляет собой Гюрза. Такие люди не бросают пустых угроз, каждое его слово – правда. Хотя нельзя сказать, что он заставлял ее помочь, он по-прежнему оставлял выбор за ней. Он не сказал, что обязательно придет мстить, а значит, она вольна была отказаться, спастись, убежать… Но она все равно двинулась вперед.

Ей было страшно, до дрожи, до подгибающихся коленей, однако знала об этом одна Каллисто. Паршивая из нее будет гетера, если ее станет так легко прочитать! Она двигалась со спокойной улыбкой, как человек, явившийся исключительно для того, чтобы проникнуться неисчерпаемой мудростью Наставника. И конечно же, она не знала, что Наставник прямо сейчас достигает комнатной температуры, откуда ей такое знать?

Каллисто вошла через дверь для прихожан и даже подготовила ответы на возможные вопросы охраны. Однако вопросов никто не задавал, в храме уже царила напряженная суета, которую и обещал Гюрза. Каллисто задержалась в зале для молений, но лишь для того, чтобы убедиться: охрана куда-то смещается, спешит, кажется, уже слышны выстрелы… Других прихожан это беспокоило, да и гетера сделала вид, что напугана. Она направилась к выходу, но, оказавшись за дверью, свернула в другую сторону, туда, где просматривались указатели. Ей нужна была лестница, лифтам она никогда не доверяла.

Она внимательно прислушивалась – к звукам, к вибрации металла. Пока все указывало на то, что диверсию Гюрза устроил где-то наверху, внизу было спокойно и тихо. Каллисто заставила себя двигаться быстрее, она понятия не имела, есть ли здесь видеонаблюдение, а если есть, следят ли дежурные за происходящим напрямую или полагаются на запись.

Внизу действительно располагалось нечто подозрительно похожее на медицинскую лабораторию. Угадать такое Гюрза не мог, ему подсказал или сам Наставник, или кто-то из допрошенных с пристрастием ассистентов. Сочувствовать им Каллисто не собиралась, она уже видела, что многие комнаты не пустуют: на лежанках и операционных столах размещались люди, опутанные трубками и проводами. Гетера понятия не имела, что с ними делали, да и разбираться не собиралась. У нее ведь было задание, сначала нужно выполнить его, с такими, как Гюрза, не шутят!

Она пусть и не сразу, но нашла его друга – мутанта, очень похожего на ту женщину, которая просила их о помощи. Каллисто не выяснила толком, кто они такие. Гюрза сказал, что это не важно.

– Очень даже важно! – попробовала спорить она. – Мне нужно знать обо всех отличиях между ними и людьми, если я должна им помочь!

– Те отличия, что есть, на мозг не распространяются, – сказал он, и на этом спор был завершен.

Теперь у Каллисто получилось рассмотреть мутанта – по-настоящему рассмотреть. Он был прикован к столу, лишен одежды, на животе остался длинный, но неглубокий порез, уже покрывшийся засохшей коркой. Похоже, его ожидала незавидная судьба, если бы не явился Гюрза, и сам он не выбрался бы… Ну а Каллисто убедилась, что он действительно мало чем отличается от человека. Нет, конечно, отличия есть, но они не так уж велики… и кровь у него красная, а не какая-нибудь черная, шипящая и убегающая в угол комнаты! Да и потом, если его сумели ввести в транс, то и выведение вполне возможно.

Хотя Наставник старался всеми силами избежать любого риска, это Каллисто обнаружила сразу. В вены мутанта было введено сразу несколько устройств подачи медицинских препаратов, и гетера понятия не имела, что находится в капельницах. Ничего хорошего так точно! Она первым делом отключила кандалы, освобождая мутанта, избавила его от введенных в тело игл. Потом Каллисто отыскала в хранилище препаратов нейростимулятор, набрала в пневмошприц дозу, которую подсказал Гюрза, и ввела мужчине. Хотелось, чтобы это привело его в сознание и проблема решилась сама собой… Всё, задание выполнено, вручайте билет в счастливую жизнь! Но нет, медицинский сканер отражал, что показатели не изменились, мозговая активность по-прежнему проходит странно, а значит, теперь спасение этого человека зависит от Каллисто.

Она обошла операционный стол так, чтобы оказаться возле головы мутанта. Для начала Каллисто осторожно провела пальцами по затылку, по вискам, по лицу, полностью расслабленному из-за транса. Гюрза не обманул ее… хотя с чего бы ему обманывать? Строение черепа и мышц у мутанта ничем не отличалось от человеческого. Разве что уши были чуть заметно заострены, но это так, мелочь, ни на что не влияющая.

Каллисто сделала глубокий вдох, медленно выдохнула, чтобы хотя бы на время подавить страх и волнение. Подготовившись, она снова прижала руки к голове мужчины, на этот раз не изучающе, уверенно, так, как показывали когда-то в школе гетер. Начав процедуру, Каллисто действовала без единой паузы, она наклонилась к уху кочевника, чтобы он слышал ее шепот.

– Здравствуй, Сатурио. Ты не знаешь меня. Ты сейчас даже не понимаешь, откуда слышится мой голос. Но, поверь мне, я твой друг. Могу ли я это доказать? Нет, не сейчас так точно. Но я хочу тебе помочь, поэтому я прошу тебя о слепой вере. Меня прислали люди, которые беспокоятся о тебе и очень хотят тебя вернуть. Думаю, последние часы прошли для тебя не слишком хорошо, ты понимаешь, что что-то не так, но не знаешь, что именно. Следуй за моим голосом, он выведет тебя к поверхности твоего сознания.

Она не просто говорила с ним – говорить мог кто угодно, пленник, заключенный в транс, все равно не услышал бы. Но Каллисто давила на активные точки, использовавшиеся обычно при массаже: за ушами, под нижней челюстью, на лице, одна точка – на лбу, между глаз. В какой-то момент пришлось передавить кочевнику горло, чтобы снизить доступ кислорода, и Каллисто не хотела даже представлять, что сделала бы его сестра, если бы увидела такое. Может, Гюрза потому и отослал ее – чтобы она не видела?

Но главное, у Каллисто получалось! Она продолжала действовать, продолжала говорить с кочевником, а сама то и дело поглядывала на монитор. Показатели изменялись: сердце разогналось, минуту билось раненой птицей, потом начало возвращаться к привычному ритму. Мозговая активность постепенно стабилизировалась, прекратились странные вспышки, способные привести к чему угодно.

Наконец кочевник пошевелился, застонал, еще не пришел в себя – но после такой накачки наркотиком это было нереально. То, что моторные функции не отключились полностью, уже радовало! Неверный выход из транса мог искалечить мозг, этого Каллисто и пыталась избежать.

Первый успех вдохновил ее, она начала действовать быстрее, решительнее.

– Вот так, – шептала гетера. – У нас с тобой получается. Не пытайся ничего увидеть, ты в темноте, твои глаза закрыты. Слушай мой голос, чувствуй свое тело. Оно больше не сковано, оно подчиняется тебе. Верни свое тело – и тело приведет тебя в реальность.

Теперь не только сканеры подсказывали ей, что она движется в правильном направлении, Каллисто чувствовала, как к коже под ее пальцами вернулась нормальная температура вместо прохлады транса, как пульс бьется все быстрее, все увереннее… Она могла бы назвать это чудом, но тогда ей пришлось бы себе льстить: Каллисто понимала, что выведение из транса проще, чем погружение в транс. И что с того? Кто попало с этим не справился бы, теперь Гюрза просто обязан ее вознаградить, он обещал!

Каллисто хотела довести дело до конца без единой паузы, но вынуждена была прерваться, когда боковое зрение уловило вспышку света. Уже предчувствуя неладное, гетера перевела взгляд в ту сторону и обнаружила направленный на нее световой прицел снайперской винтовки.

А винтовку держал в руках Скайлар Ллойд. Каллисто понятия не имела, как он попал сюда, ради чего пришел… Зато она осознавала: для нее его появление – паршивая новость. Это сектант не осмелился бы выстрелить в нее без позволения Наставника, Скайлар принимал решения сам.

И вряд ли это решение будет в ее пользу, Скайлар даже не скрывал, насколько он зол. Ненависть, которую Каллисто уловила в его взгляде, обжигала сильнее открытого пламени. От этого хотелось убежать, спрятаться, а то и вовсе молить о пощаде… Но вместо этого Каллисто заставила себя двинуться вперед. Бежать тут все равно некуда, а ненависть Скайлара можно использовать: если он полностью сосредоточится на ней, он забудет о чужаке. Другого способа спасти кочевника Каллисто не знала.

– Будешь говорить мне, что это не то, чем кажется? – сквозь сжатые зубы процедил Скайлар.

– А чем это тебе кажется? – спокойно спросила Каллисто.

– Предательством! Подумать только… Я с тобой носился столько лет, сражался за твое внимание, потому что считал тебя особенной… Лучше других! Да и не только я, отец тоже. Он запретил обращаться с тобой как с обычными здешними шлюхами, потому что верил: от тебя может быть польза. А что в итоге? Ты еще и вредишь нам! Хотя отец не ошибся, он просто не предусмотрел, что у тебя появится шанс нас предать.

– Скайлар, это не предательство…

– Только не надо мне доказывать, что ты не заодно с чужими! Ты как почуяла, что есть выгода, сразу с ними спелась!

Он знает о чужаках… Плохо. Знает ли он, что Гюрза тоже в храме? Знает ли вообще про Гюрзу? Как бы то ни было, чужак оставался последней надеждой Каллисто на спасение, но он вряд ли ей поможет, если она не убережет его друга.

Поэтому гетера сменила тактику. Мягкая улыбка исчезла, Каллисто презрительно поджала губы, из ее взгляда, из голоса теперь сочилось презрение к ничтожеству, которое и человеком-то не могло называться. Гетеры всегда умели внушать то, что нужно…

– Конечно, я спелась с ними. После того, как столько лет была вынуждена смотреть на тебя! Ты ведь ничто, Скайлар. Ты пустое место, которое обрело хоть какую-то значимость под покровительством отца. Но если бы не он, ты был бы насекомым под ногами настоящих людей. Посмотри на себя, в твою сторону даже плюнуть – это большое одолжение!

Он мог убить ее, Каллисто знала об этом. Чуть сильнее надавить на спусковой крючок – и заряд разнесет ей грудь на кровавые ошметки. Но гетера знала и то, что шансы на такой исход невелики. Скайлар давно уже ее ненавидел, получить ее он хотел из ненависти, не из любви. А теперь Каллисто лишь плеснула топлива в пожар этой ненависти – и ничто не мешало Ллойду ее забрать.

Он закинул винтовку на спину и рванулся к гетере. Каллисто надеялась, что распознает этот миг, успеет защититься, но нет – даже в гневе Скайлар догадывался, чего от нее ожидать. Он подхватил одну из медицинских эластичных лент и перемотал гетере обе руки так, что она и пальцем шевельнуть не могла. После этого он потащил Каллисто за собой – к запасному выходу, который он использовал, чтобы попасть сюда.

И никто ее не спас… Гюрза так и не пришел, а наверху все еще громыхали выстрелы и слышались крики. Кочевник тоже не проснулся, да и не факт, что он проснется… она ведь не успела довести процедуру до конца. Но она хотя бы дала ему шанс, этим Каллисто могла гордиться.

Впрочем… толку-то? Она знала, что умрет, теперь уж наверняка. Похоже, дела у Скайлара плохи, а значит, он не будет сдерживаться. И никто за ней не придет – никто ведь не знает, куда ее увели, зачем… К тому же Гюрза обещал ей билет на другую станцию, а не защиту и спасение.

Пожалуй, она имела полное право на злость, только злости почему-то не чувствовала. Одну лишь горечь… и почти веселящую ее иронию.

Каллисто, всегда жившая только ради себя, в итоге умерла, спасая других.

* * *

Чарльз Ллойд понимал, что ситуация стала предельно серьезной. Но не критической. Критическим он считал положение, на которое не мог даже повлиять, не то что изменить его. Ну а сейчас адмирал не потерял контроль.

Запасной план был готов у него уже давно. Теперь, когда Чарльз смотрел на экран, занимавший всю стену бункера, и видел, как открываются ворота между вторым и третьим уровнями, он признавал, что придется действовать не так, как он надеялся. Но хороший правитель готов ко всему, а он был очень хорошим правителем.

Его основным планом было разделение высших и низших уровней. Когда нелепая запись, созданная Романом Милютиным, спровоцировала восстание в Лабиринте, Чарльз просто приказал заблокировать ворота. Он не сомневался: люди немного пошумят и успокоятся, потом страх перед криптидами и потребность в еде и медикаментах заставят их угомониться. Но вышло иначе… Обстоятельства будто сами собой начали складываться против адмирала.

Сначала неожиданно активно проявил себя Виктор Милютин. О нем Чарльз вообще не думал, потому что с ним обещал разобраться Скайлар. Но вот Милютин на свободе, а сын не выходит на связь… Досадно. Виктор умудрился поладить с чужаками и этим переманил на свою сторону часть военных.

Его одного, может, и было бы недостаточно, чтобы подавить всю армию, но случился пожар. Когда стало ясно, что Лабиринт горит и сам уже не справится, военные устремились туда, чтобы помочь. Добросердечные идиоты… Пожар тоже мог решить проблему! Но нет, кому-то захотелось сыграть в героев – и контроль был потерян окончательно.

По крайней мере, в пограничной зоне. Отдавать контроль над станцией Чарльз даже не собирался. Там уже кто-то в толпе вякал про то, что его ждет суд… Они вконец обнаглели. Они не понимали, что он жалел их до последнего! По первому плану многие могли бы выжить, по запасному – как раз наоборот.

Чарльз не сожалел о том, что ему придется сделать, он просто признавал, какие неудобства это доставит. Население станции уменьшится по меньшей мере на треть – и это при лучшем раскладе! Ну да и ладно. Хорошо все-таки, что не получилось избавиться от четвертого уровня, тамошняя чернь тоже пригодится. Да и плодятся они, как кролики, лет десять-пятнадцать – и популяция будет восстановлена.

Он медлил не потому, что сомневался. Он просто хотел убедиться, что нужные ему люди перенесут чистку. Чарльз планировал выпустить в пограничной зоне ядовитый газ, специально изготовленный по его приказу. Баллоны установили примерно год назад, схему размещения разработал лично Максвелл Фрай, никто, кроме него, не знал о назначении этого устройства. Да Чарльз и сам не подозревал, что оно пригодится так скоро!

Теперь он пригласил в свой бункер тех, кому вместе с ним предстояло разгребать этот бардак. На станции не так много помещений, способных защитить от подобного газа, и Чарльз не хотел рисковать. Он послал приглашения всем, кому нужно… только вот не все откликнулись.

Он по-прежнему не мог связаться со своим сыном. Это было странно… Чарльз не верил, что Виктор Милютин сумел расправиться с ним. Тут дело даже не в родительской любви, Скайлар просто не может быть настолько слабым! Скорее всего, он упустил Виктора случайно, а теперь затаился где-то, опасаясь отцовского гнева… Малолетний недоумок. Чарльзу пришлось довольствоваться сообщением и надеяться, что Скайлар сумеет найти другое укрытие. А если нет – невелика потеря.

Куда-то исчезли Коблеры. Ирина хотя бы ответила на его вызов, но бросила что-то о срочном задании и отключилась. Юд не реагировал вообще, да и люди, по-прежнему верные Чарльзу, докладывали, что в храме творится нечто странное. Адмирал вновь не был ни насторожен, ни задет. Коблеры не так уж важны – особенно Наставник, который в последнее время доставлял все больше проблем.

Потом нужные люди все-таки начали собираться. Явились генералы, которых он отобрал лично – остальные о грядущей чистке не знали. Пришел начальник технического отдела, не самый умный, но исполнительный и верный. Явилась и Элиза Галлахар… С ее приглашением Чарльз медлил до последнего, он понимал, что она не на его стороне, а на своей. Но пока оставалась неизвестной судьба Скайлара, от умных помощников отмахиваться не стоило.

И только все успокоилось, только пошло как надо, как приперся Максвелл Фрай и все испоганил… Он в последнее время творил такое слишком часто, и его ценность как специалиста уже мало что могла оправдать.

Он притащил с собой Ребекку. Свою изуродованную болезнью, окровавленную жену! Завернул ее в какие-то тряпки и принес сюда… Да, бункер просторный, но неизвестно, сколько времени им всем придется здесь провести. А Ребекка, насколько было известно Чарльзу, еще и фонит, как радиоактивные отходы… Ее давно нужно было отпустить, и чистка давала Максвеллу отличный шанс сделать это. Но нет, он приволок несчастную сюда! Даже Элиза понимала, насколько это нелепая затея, она при виде матери досадливо поморщилась.

Поступок Максвелла казался безумием, даже пока Чарльз верил, что Ребекка жива. Но вот Фрай бережно опустил окровавленное тело на стол в центре бункера, и стало заметно, что глаза женщины успели помутнеть. Она умерла – и не сейчас, а несколько часов назад!

Элиза первой разобралась, что к чему, она вскочила со своего места и посмотрела на отца так, будто надеялась этим взглядом его испепелить.

– Папа, что ты творишь?!

Максвелл, в свою очередь, остался невозмутим:

– Как еще я должен был заставить тебя попрощаться с матерью? Ты не реагировала, когда я просил тебя прийти к ней.

– Давно уже стало понятно, что маму не спасти, мне нужно думать о живых – о станции! Мама бы это одобрила.

– Да, Ребекка всегда одобряла то, что ты делаешь. Она так тобой гордилась… Твоей решительностью, хладнокровием, даже твоей жестокостью. Знала ли она, что именно из-за этого в последние минуты, когда ее разум еще работал, она так и не дождется свою дочь?

Пока они решали свои семейные проблемы, Чарльз пытался понять, как дежурные вообще пропустили этого трупоноса. Хотя это как раз объяснимо… Военные ничего не знали о чистке и о том, что в бункере будет проходить не обычное совещание. Они не решились спорить с главным инженером, а может, поверили ему, когда он надавил на жалость. Таких солдат нужно приговаривать к расстрелу, и ситуацию чуть исправляло лишь то, что все они умрут от отравления.

Чарльзу очень хотелось вышвырнуть отсюда и труп, и Максвелла, но – нельзя. Без сопротивления он не сдастся, начнет вопить, привлечет внимание дежурных, наболтает лишнего… Опять же, в первые дни после чистки его навыки пригодятся. Поэтому Чарльзу предстояло потерпеть общество этого сентиментального старого дурака чуть подольше. Что же до мертвечины… В бункере есть морозильная камера, это должно помочь.

Так что Чарльз запустил программу изоляции. Компьютер отреагировал мгновенно, в стенах загудели системы блокировки, освещение чуть уменьшилось. Проблемой это не было, Чарльз специально так сделал, чтобы лучше было видно изображение на экране. Он хотел наблюдать, как все пройдет…

– Мне кажется, почтить память Ребекки мы можем и после, – заметил он. – Пора начинать.

Настал идеальный момент для чистки – тот, который не длится долго и который ни в коем случае нельзя упускать. Пожар в Лабиринте потушили, и это хорошо, он больше не угрожал станции. Но из-за этой непонятной диверсии большая часть военных, да и протестующих тоже, сейчас сосредоточилась на третьем уровне или самом начале второго. Если запустить чистку немедленно, угроза второму уровню будет куда меньше, чем предполагалось по плану, а первому – вообще отпадет! Лишь из-за этого Чарльз не стал объяснять собравшимся свой план или наказывать Максвелла так, как тот заслуживал. Он просто активировал систему подачи газа.

А система не сработала.

Чарльз нахмурился, проверил показания компьютера, решил, что ему почудилось… понадеялся, что ему почудилось. Быть может, подача отравы началась, просто это пока незаметно? Но нет, время шло, а люди, оказавшиеся на первой линии поражения, продолжали разгуливать себе как ни в чем не бывало!

Так не должно было случиться. Ученые, которым Чарльз поручил эту разработку, четко расписали ему, как будет действовать газ. Сначала начнется кашель и резь в глазах. Потом кашель усилится, за две-три минуты произойдет поражение легких, приводящее к кровохарканью. Дальше – необратимое разрушение нервной системы, боль во всех мышцах, слабость, головокружение, паралич и смерть… Причем быстро, в этом весь смысл! Так почему же процесс не начинается?..

– Вы напрасно ждете, – тихо произнес Максвелл. – Ничего уже не будет.

Не все в бункере понимали, о чем речь, но все в этот миг повернулись к нему, все еще стоящему над трупом жены.

– Папа, что ты наделал?! – прошипела Элиза.

– Решил показать вам, во что вы превратились… Во что мы все превратились. Ведь на этой станции можно было наладить нормальную жизнь! Я уже не говорю о продолжении полета… Нам нужен был этот полет. Но даже когда мы остановились… Разве нельзя было остаться людьми?

Слушать этот пафосный бред Чарльз не собирался, он пытался понять, как быть. Хотелось пристрелить Максвелла на месте, и это вполне выполнимо: адмирал запретил пропускать в бункер людей с оружием, обыску подверглись все, но для себя он, разумеется, сделал исключение. Большой вопрос, кто сейчас желает прибить Максвелла больше – он или Элиза, которой будет очень сложно отмыться от такого семейного позора.

Но сейчас делать этого нельзя. Да, он ошибся, когда решил, что бесхребетность не позволит Максвеллу перехватить контроль над системой, которую главный инженер и создал. Чарльз был не готов к такому ходу событий, однако сдаваться он отказывался, он пытался найти вариант развития событий, при котором чистка все еще возможна.

– Чего ты хочешь, Макс? – спросил он с дружелюбием, от которого сейчас был бесконечно далек. – Ты ведь не затаился где-то после этой диверсии, пришел к нам… Получается, требования у тебя все-таки есть?

– Не требования, – покачал головой Максвелл. – Скорее, желание.

– И какое же?

– Я хочу остаться человеком до конца. А для этого нужно исправить мои предыдущие ошибки – и избавить станцию от всех вас. Хорошо, что вы собрались в одном бункере.

Чарльз понял, что он собирается делать, за секунду до того, как все произошло. Достаточно быстро, чтобы осознать, что ждет его и остальных, но недостаточно – чтобы этому помешать.

В бункер было запрещено пропускать людей с оружием. Дежурные, даже не зная весь план, не могли проигнорировать такой приказ, они обыскали всех, включая Максвелла Фрая. Но им и в голову не пришло обыскивать труп его жены…

Максвелл принес тело Ребекки вовсе не ради трогательного прощания дочери с матерью. В теле мертвой женщины был спрятан один из тех самых баллонов со смертоносным газом, не сработавших у Лабиринта.

Здесь, в замкнутом пространстве бункера, все сработало как надо.

* * *

Виктор не ожидал, что все завершится так быстро. Он приготовился к долгому противостоянию – с непредсказуемым финалом. Да, в какой-то момент часть военных перешла на его сторону. Но не столько чтобы поддержать его, сколько чтобы помочь людям. Атаки криптидов, пожар – это были объективные угрозы, при противодействии которым не приходилось нарушать присягу.

Однако настал момент, когда эти проблемы вроде как были устранены, и армия замерла в нерешительности. Было бы странно, если бы люди, значительную часть своей жизни подчинявшиеся Чарльзу Ллойду, вдруг отказались от него в один момент! Виктору даже недолгого наблюдения хватило, чтобы определить: просто не будет. Часть военных была беззаветно предана адмиралу, считая, что начальник всегда прав. Часть уже открыто выступила против него, отказавшись выполнить приказ, и этим людям не хотелось принимать наказание за свой поступок. Были и те, кто признавал: адмирал давно уже творит непонятно что, однако они не готовы были свергнуть командира станции.

В лучшем случае это могло обернуться долгими спорами, в худшем грозило гражданской войной. Да еще и фактор пришельцев вмешивался… Ллойд явно будет давить на то, что они враги, ведь проблемы на станции фактически совпали с их прилетом. И как тогда доказать, что проблемы на самом деле накапливались много лет, а сейчас лишь стали очевидными? У Виктора только и было, что предсмертная исповедь отца. Но это ведь всего лишь слова, которые адмирал легко оспорит!

Так что Виктор не был уверен, что победит в противостоянии, пусть и с поддержкой Лабиринта, – только вот до противостояния так и не дошло. Даже когда конфликт на территории второго и третьего уровней стал очевидным, адмирал попросту не появился. Его начали искать – и вскоре нашли. Мертвым.

Он, Элиза Галлахар, Максвелл Фрай и многие другие умерли страшной смертью. Они, запертые в бункере, были вынуждены дышать токсичным газом, растворившим их тела изнутри. Когда их все-таки отыскали, многие даже засомневались, что это действительно они, настолько изуродованы были трупы. Но генетический анализ все подтвердил, станция лишилась сразу нескольких руководителей.

Некоторые тут же попытались обвинить в этом чужаков – якобы только они могли организовать такое чудовищное убийство. Положение спасло лишь своевременное обнаружение предсмертной записи Максвелла Фрая. Главный инженер станции подробно, с использованием протоколов и приказов, объяснил, что именно планировал сделать адмирал. Когда верные Ллойду военные сообразили, на какую участь их обрекли, их жажда мщения заметно ослабла. Адмирал не передумал, и совесть у него не проснулась, он просто не учел, что сам он лишь отдавал распоряжения, технической стороной вопроса занимался Фрай. Именно он установил за главным инженером приоритетный допуск. Воспользовавшись этим, Максвелл Фрай не только обезвредил ловушку около Лабиринта, но и запер бункер, никому не позволив выбраться. Виктор не хотел даже представлять, что чувствовал этот человек, наблюдая за мучениями своей единственной дочери… Хотя, зная Элизу, Виктор не винил ее отца за такое решение.

Смерть Чарльза Ллойда ни в коем случае не означала переход власти к Виктору. Кто вообще такой Виктор Милютин? Полицейский из Лабиринта – один из многих! Его отец еще мог претендовать на лидерство, но он? Нет, на него по-прежнему смотрели с подозрением.

Все ждали, что же скажет Юд Коблер. Он вроде как не входил в высшее руководство, но сейчас глупо было притворяться, что он обычный психолог. Его личная армия адептов как раз ни в чем не сомневалась, они считали, что именно Наставник должен возглавить станцию, а военным не очень-то хотелось связываться с этими буйными активистами.

Вот только их поджидал еще один крайне неприятный сюрприз: Наставник уже ничего не мог сказать, череп, разбросанный на участке радиусом в пару метров, этому не способствует. И если военные только подозревали чужаков в нападении на своего лидера, то сектанты без сомнений назначили виноватых.

И с этим бардаком предстояло разбираться теперь Виктору. Да, его звание такого не позволяло, однако он с удивлением обнаружил, что конкурентов у него нет. На него все еще косились с сомнением, но только у него было желание сделать для станции все, и это многое меняло. Уверенность – она ведь тоже дорогого стоит. А Виктор никому не собирался объяснять, что после смерти отца ему так было проще, он хотел все силы бросить на служение цели, лишь бы не оставаться наедине со своими мыслями.

Знать бы еще, как поступить с сектантами… Они собирались на втором уровне, они захватывали фермы – и это было чертовски плохо. Даже если их удастся победить, – а это скорее всего удастся, – пищевой центр станции может получить серьезные повреждения. Как такое исправить без главного инженера – Виктор даже не подозревал.

Ему оставалось лишь надеяться на помощь чужаков. Они ведь уже совершали невозможное! Их наемник, Гюрза, в одиночку разгромил храм Наставника. Мутанты были сильнее, чем мог вообразить Виктор. Да и Лейс, хоть и местный, тоже считается живым оружием…

Чужаки действительно предложили решение, только вот совсем не то, которого ожидал Виктор. Гюрза, едва закончивший вытирать с одежды непонятно чью кровь, бесцеремонно подтолкнул к полицейскому бледную, заплаканную молодую девицу.

– Держи гуманитарную помощь.

– Что мне с этим делать? – растерялся Виктор.

– Я не «это», я человек, – тихо сказала девица.

– Я вижу, но тут много людей!

– Бери что дают и дуй на фермы, разбираться, – велел Гюрза. – А у меня свои планы.

Виктор до последнего надеялся, что это шутка. Глупая и несмешная – но шутка, ведь не может же этот человек уйти, когда ситуация накалилась до предела! Однако оказалось, что очень даже может. Гюрза исчез тихо и незаметно, и Виктор, опытный полицейский, привыкший контролировать свое окружение, понятия не имел, куда он делся.

Пришлось выполнять его нелепое распоряжение, потому что других не было. Виктор готовился к полноценной боевой операции. Он знал, что сейчас многие присматриваются к нему, решают, стоит ли ему доверять. Он не имел права на ошибку.

Пока что все складывалось паршиво. Сектанты поджидали их в полях, они выглядели абсолютно уверенными, не откровенно гневающимися, но явно все для себя решившими. Виктор готов был начать с ними переговоры, но не успел: вперед вышла та самая девушка, которую подкинули ему чужаки.

За то время, которое понадобилось для перехода к фермам, она привела себя в порядок. Болезненная бледность никуда не делась, но лицо выглядело спокойным, очищенным и от слез, и от косметики, а потому особенно юным. Виктор не сомневался, что она совершеннолетняя – насколько он понял, она работала в школе учительницей. Но сейчас она сама выглядела чуть ли не ребенком.

Когда они готовились к встрече с сектантами, девушка нервничала, ее голос заметно дрожал, она то и дело путалась у военных под ногами. Но теперь она вышла вперед уверенно и заговорила с сектантами так, будто ей не впервой было обращаться к разъяренной толпе.

– Мое имя Таня Коблер. Думаю, многим я известна, а тем, кому нет, поясню, я – дочь Юда Коблера, который для вас был Наставником. Сегодня я пришла поделиться с вами моим горем, но нашей общей радостью: моего отца призвал к себе Сектор Фобос. Папа достаточно служил ему, достаточно сделал, он наконец получил за это награду.

– Мы слышали, что его убили! – выкрикнул кто-то из толпы сектантов.

– Вы слышали неправду, – все так же уверенно возразила Таня. – Кто-нибудь видел его мертвым?

– Мы видели мертвое тело!

– Вы видели не его тело, это был один из послушников. Тело вы вообще не найдете, оно перенеслось в Сектор Фобос.

– Он что, покинул нас?! – с ужасом произнес один из сектантов в первом ряду. Остальные растерянно зашептались за его спиной.

– Конечно же, нет, – успокоила их Таня. – Он просто поручил свою миссию мне. Я его дочь, и он научил меня искусству общения с Сектором Фобос. Теперь я буду передавать вам его волю, а папа наконец-то полетел вперед – к звездам!

Казалось бы: она должна проиграть. Она одна, а их много. Она совсем юна, а в толпе есть люди вдвое, а то и втрое старше. Она вряд ли так уж часто появлялась в храме, а они друг друга знают. Ничего у нее не выйдет!

И вместе с тем Виктор уже мог сказать: победит сейчас именно она. Потому что Таня говорила уверенно, выдерживала направленные на нее взгляды и произносила «я» твердо. Они же подавали голос только из толпы, никто не выходил вперед, и в любом аргументе сектанты предпочитали оставаться безликим «мы».

Так что, да, это была победа… Но выгодная ли? Наставник уже достаточно навредил станции. Виктор не брался даже предположить, что будет, если секту во времена кризиса возглавит эта малолетка.

Однако сейчас он не спорил с ней, для такого еще будет время, он позволил ей говорить.

– Для станции настали тяжелые времена, поэтому мы должны действовать сообща, – заявила Таня. – В Лабиринте многие пострадали от пожара, помогите им. Вы двое, я знаю, были ассистентами моего отца. Вам я поручаю собрать отряд из пятнадцати человек, который отправится в больницу и возьмет под стражу мою мать. Не смейте причинять ей вреда! Но и не позволяйте ей ни с кем общаться до того, как я приду к ней лично. Ей будет тяжело отпустить папу, она может наделать глупостей, наша задача – уберечь ее от этого. Все понятно? Выполняйте!

Ситуация стремительно катилась от плохого к худшему. То, что Таня сразу же взяла под стражу свою мать, – это нормально вообще? Виктор, только что потерявший отца, едва не сорвался, он и сам не понимал, как у него получилось сохранить хладнокровие.

– Госпожа Коблер, мы можем поговорить где-нибудь наедине? – только и спросил он.

Сектанты тут же уставились на него с недоверием, а вот Таня кивнула. Они прошли к зданию фермы, и до того, как они скрылись внутри, Виктор успел заметить, как адепты Наставника отправляются выполнять приказ, желание драться с военными их резко покинуло. Хотя чего еще ожидать от людей, которые отвыкли принимать решения сами?

Оказавшись в фермерском доме, они прошли в гостиную. Судя по показателям возле двери, здесь сейчас никого не было, и они могли поговорить спокойно. Таня остановилась у окна, из которого открывался отличный вид на луга, и замерла, обхватив себя руками. Виктор устало опустился в кресло. Обезболивающее еще действовало, но уже отпускало, раны пока не удалось полноценно исцелить. Он даже не подозревал, когда удастся, сейчас у него были проблемы посерьезней.

– Из одной секты мы нырнули в другую? – холодно поинтересовался он. – Там еще труп твоего отца в мешок не собрали, а у тебя уже и армия, и мать под арестом! Ты ведь понимаешь, что вражда твоего отца с Ллойдом была проблемой? И это в более мирные времена! Если ты не распустишь этот зверинец, станет только хуже! Неужели так сложно отказаться от амбиций?

Ему казалось, что все очевидно. Есть дочь своего отца, мало чем отличающаяся от Наставника. Есть удачный момент захватить власть. Виктор уже винил ее за это – и общался с ней соответствующе.

А потом Таня наконец обернулась к нему, и он обнаружил, что она плачет. И руками она себя сжимала не из-за холода или надменности, она просто пыталась унять нарастающую истерику. Она снова была больше похожа на ту, кто пришел с чужаками, – но не на ту, кто говорил с толпой.

– Ты думаешь, мне это надо? – сквозь слезы произнесла Таня. – Да пошел ты… Мне даже не дали взглянуть на отца, проститься с ним… Мой папа умер, и единственное, чего я сейчас хочу, – забиться в угол, в темноту, и выть там, потому что я на большее не способна! И раз я заставила себя быть способной… Тебе так сложно хотя бы недовольную рожу убрать до лучших времен?!

– Ничего не понимаю… – растерялся Виктор. – Но если ты не хочешь этого… Зачем делаешь? Зачем поощряешь их?

– Потому что он сказал мне!

– Кто?

– Он… Гюрза! Тот, кто в одиночку разгромил храм моего папы… Я не хотела его слушать, но Мира сказала, что надо, а она спасла меня… Она сказала, что я должна это сделать…

Вставать Виктору отчаянно не хотелось, тело болело все сильнее. Но для его желаний пока не было времени, и он заставил себя подняться. Он подошел к Тане и опустил руки ей на плечи.

– Спокойней, – мягко велел он. – Прости, если обидел, но я… Ожидал другого. Объясни мне еще раз, что происходит.

Он действительно все истолковал неверно. Таня не хотела становиться лидером секты – скорее, наоборот! Ей еще при жизни отца не нравилось это сборище фанатиков, она старалась держаться от них подальше.

Но потом Мира познакомила ее с Гюрзой, и в нем Таня почувствовала человека, который знает, что делать. От него исходила уверенность, которой невозможно сопротивляться, да девушка и не пыталась. Она ощущала себя крошечной веточкой, которую подхватил грандиозный поток и тащит непонятно куда… А когда не знаешь, что делать, уверенный совет ценится особенно высоко.

– Гюрза сказал, что секта сама по себе не исчезнет, – пояснила Таня, чуть успокоившись. – Ей ведь много лет, никто не готовился к тому, что папа… Что его не станет. Им обещали переход к бессмертию в Секторе Фобос, а сейчас они чувствуют себя брошенными и преданными. Они начнут погромы, чтобы хоть как-то отстоять свое место на станции! Или ты ожидал от них благоразумия? Решат «Ну, нет так нет» – и разойдутся по своим комнатам?

– Ну… нет.

– Вот именно! И я должна была это сделать, даже если не хотела… Должна была занять место папы, потому что такая, как я, может сделать это или сразу, или никогда! Он так сказал… и объяснил мне, что говорить.

Виктор этого Гюрзу толком не знал, но признавал, что сознанием тот, похоже, манипулировать умеет. Да и его стратегия с сектой сработала… пока сработала.

– Зачем ты приказала арестовать свою мать?

– Потому что мама как раз за власть будет бороться, – пояснила Таня. – И не со мной, а с тобой, мама – человек светский. У нее большие связи среди военных, так что шансы на успех не так уж низки.

– Но мы не можем лишиться главы больницы!

– И не лишимся. Я… думаю, я смогу договориться с ней. Это папе я никогда не была нужна, даже если мне нравилось думать по-другому. Мама меня любит, я знаю! Просто по-своему. Я смогу убедить ее работать на нас.

Виктор сомневался, что все действительно пройдет так гладко, но противостояние с Ириной Коблер ему было не нужно.

– «На нас»? – повторил он. – То есть, работать нам придется вместе?

– Пока – да. Я не смогу передать власть над сектой тебе, это не поймут. Но я сумею заставить этих людей делать то, что лучше для станции. Или ты считаешь, что я не справлюсь?

Он снова вспомнил, как она стояла перед толпой – причем толпой опасной, почти безумной! А Таня все равно выдержала. Виктору не слишком хотелось ей доверять, он ее только сегодня встретил! И все же часть его была рада, что ответственность за станцию получится с кем-то разделить. Особенно с кем-то, кто связан с первым уровнем – Таня способна стать важным мостом между двумя частями станции, когда начнутся полноценные переговоры.

Так что это можно было считать счастливым финалом – не всей истории, нет, просто не начавшейся толком гражданской войны. Но там, где одна беда отступает, ищет охотничью территорию новая. Виктор убедился в этом, когда заработал его радиопередатчик.

– Господин Милютин, я так понимаю, вы временно берете командование станцией на себя? – поинтересовался мужской голос.

Связь была только в аудио, но видео Виктору и не требовалось, он знал, с кем говорит: с ним связался один из военных, дежуривших на границе второго и третьего уровней. Они познакомились, когда Виктор руководил тушением пожара, этот офицер здорово ему помог.

– Да, пока этим занимаюсь я, – отозвался Виктор.

– Тогда вам лучше поторопиться сюда. Похоже, пожар был вызван зажигательными снарядами, это диверсия.

– Я догадывался о чем-то подобном, у Лабиринта всегда была поганая проводка, но даже она не могла подвести на стольких участках одновременно. Разве пожар не потушили больше часа назад? Мне доложили именно так.

– Мы думали, что потушили, – уточнил офицер. – Похоже, из-за просчета того, кто устроил диверсию, снаряды сработали не одновременно. Хотя, как вариант, это было частью плана.

– Пошла вторая волна?

– Именно так. Она меньше первой, и большую часть мы потушили…

– Но? – поторопил его Виктор. – По вашей интонации понятно, что «но» все-таки будет, и после него обычно следует самое важное.

– Но один из снарядов был установлен в зоне распределения мусора.

– Получается, у нас горит свалка?

– Да. Та, что расположена под Лабиринтом.

Кто-то решил бы, что пожар на свалке – не такая уж серьезная проблема, но Виктор мгновенно понял, с какой катастрофой они столкнулись. Горящие отходы – это не только клубы ядовитого дыма, стремительно заполняющие весь Лабиринт. Это еще и идеальные условия для огня и худшие из всех возможных для тушения.

Они не могли погасить этот пожар, просто не могли. И, по первой оценке Виктора, у них оставалось всего несколько часов до того, как пламя доберется до системы жизнеобеспечения третьего уровня – и погубит всю станцию.

* * *

На «Слепом Прометее» стало шумно.

В какой-то момент Рино даже решил, что ему кажется – усталый разум пытается принять желаемое за действительное. Пилотов учили, что оставаться в космосе в одиночестве, да еще и без связи с людьми – серьезная угроза для психики. Рино прекрасно знал, что это правда: ему не раз доводилось испытывать на себе, что такое давление безграничного пространства, какова истинная сила изоляции. Сейчас он проде как был не один, он находился рядом со станцией, на которой жили тысячи людей. Но чем больше времени он проводил возле «Слепого Прометея», тем сильнее становилась уверенность, что это всего лишь очередной космический объект.

Необитаемый.

Рино знал, что не сможет ждать вечно. Хотелось даже лететь обратно, но с этим он затянул, а потом стало ясно, что до «Виа Ферраты» он не доберется. Да и не затем он рисковал, чтобы полетать туда-сюда! Если уж принял решение помочь, нужно придерживаться его до конца.

Так что Рино готовился к вынужденной посадке в момент, когда она станет абсолютно необходимой. Ну а до этого он заставил себя ждать… Как оказалось, не зря.

Количество беспроводных сигналов в информационном пространстве станции резко увеличилось. Это означало, что там теперь использовали сложную технику, причем куда активней, чем раньше. Сервисных дронов на ручном управлении – это наверняка. Возможно, задействовали какие-то комплексные системы вроде пожаротушения. И люди постоянно говорили друг с другом, не экономя энергию, ничего хорошего это не сулило.

Сначала Рино пытался поймать эти сигналы, чтобы разобраться в происходящем. Однако скоро стало ясно: они все равно слабоваты, их можно заметить, перехватить не получится. Тогда пилот решил действовать иначе: он теперь подавал сигнал вызова на разных частотах. Нечто подобное он делал и раньше, просто сейчас вероятность успеха возрастала.

Он почти отчаялся, решил, что ему не ответят, когда вдруг услышал прекрасно знакомый голос.

– Сигнал получен. С кем я говорю?

– Мира? – уточнил Рино, хотя даже не сомневался, что это она. Он и сам не знал, зачем спросил, просто растерялся: после долгих неудач он перестал готовиться к успеху. Да еще такому!

– Конечно, я. Рино, ты вернулся! Где ты сейчас? Где остальные? Вы уже приземлились?

Ах да, она же не знает… Никто на «Слепом Прометее» не знает. И Рино чувствовал: говорить о смерти Овуора вот так, в спешке, неправильно. Об этом лучше сообщить при личной встрече, а прежде – понять, что тут творится.

Поэтому пилот предпочел ответ, который не был ложью, просто не раскрывал всю правду.

– Все в порядке, беженцы добрались до станции, но вернулся я один, там… технические сложности возникли. Я не на челноке, а на истребителе. Что у вас происходит?

Если бы он ошибся в предварительной оценке и на «Слепом Прометее» все было спокойно, Мира уже засыпала бы его дополнительными вопросами. Однако он в таком редко ошибался, и его собеседница перешла сразу к сути:

– Мы, как бы это помягче сказать… Да никак, мы горим!

– Ты что, серьезно?..

– А кому-то от такого смешно? Здесь диверсия, пожар… полыхает отстойник с мусором.

Ей не нужно было объяснять Рино, почему это отвратительный расклад, пилот и сам понимал. Хуже было бы, только если бы полыхнул ядерный реактор! Слои мусора чертовски сложно потушить даже на технически развитой станции, а «Слепой Прометей» на такую не тянет.

– Тут еще и обстоятельства такие, что адекватный человек не представит, – добавила Мира. – Они превратили третий уровень непонятно во что. Из-за этого к месту пожара невозможно подобраться, там даже сервисные дроны сгорают!

Рино и так понимал, что ситуация страшная. Но в страшных ситуациях он привык не закусывать кулак до самого локтя, сдерживая скупую мужскую слезу, а действовать. Судя по происходящему на станции, тут хватает тех, кто стресс снимает воплями в эфире!

– А если подорвать? – предложил он.

– Опять же, близко мы не подберемся.

– Можно не близко, как будто эта посудина представляет хоть какую-то ценность!

– Есть риск, что ее разнесет на две части, – признала Мира. – Я это просчитывала, нашла тут чертежи… Я тебе говорю, третий уровень изменили слишком сильно, он стал хрупким.

– Так пусть бы и разносит эту хрупкую дуру!

– Мы никак не можем эвакуировать людей с четвертого уровня. Да и потом, неизвестно, что останется от системы жизнеобеспечения третьего уровня, огонь и так подобрался слишком близко к ней.

– Хорошо, а если снаружи?

– Что – снаружи?

– Подорвать снаружи, – нетерпеливо пояснил Рино. – Насколько отстойник близко к внешней границе? Если туда гостеприимно впустить Сектор Фобос, огонь перестанет быть проблемой.

Мира на пару секунд задумалась, потом все же согласилась:

– Да, это может сработать, если действовать аккуратно! Но не представляю, как это провернуть, нужно найти инвентарные списки роботов, способных к выходу на поверхность. Жалко, что у нас еще и очень мало времени…

– Вот и не надо тратить его на все подряд, взрыв – не ваша забота. Скинь мне координаты отстойника и примерную схему распространения пожара.

– Рино, что ты… – смутилась было она, а потом до нее дошло: – Не смей! Слышишь?

– Поздно, я уже посмел.

– Это дурацкая затея, я тебе не позволю!

– Ты мне, вообще-то, не начальство, – напомнил пилот. – Я это все равно сделаю.

– Я не дам тебе координаты!

– Я использую сканеры истребителя, чтобы обнаружить участок с повышенной температурой. Но тогда удар будет менее точным, чем при работе с полноценной планировкой, и результат получится хуже. То есть, своим псевдо-милосердием ты увеличишь риск для меня.

– Какая вообще может быть градация риска при самоубийстве?!

– Это не самоубийство. Я на разведывательном самолете, они изначально строились укрепленными. На мне защитный скафандр. Я потушу пожар, потом выберусь, окажусь внутри станции… Да, истребитель я потеряю. Так он изначально был нужен, чтобы доставить меня сюда, вас я на нем бы не вывез! Мы полетим обратно на одном из челноков «Прометея». Так что давай, Мира, там пожар не ждет!

Она не хотела подставлять его под такой удар, Рино не сомневался в этом. И она наверняка уже корила себя за то, что наболтала так много. Но Мира понимала, что обратного пути нет, он все равно сделает по-своему, поэтому скоро компьютер принял графическое сообщение – обновленную схему «Слепого Прометея». Мира лишь шепнула:

– Удачи тебе…

– И так все нормально будет! – жизнерадостно соврал Рино.

Он направил истребитель по большой дуге, примеряясь к станции, выбирая подходящее место для удара. Он уже видел, сколько внутренних стен нагородили внутри, это становилось дополнительной угрозой для пилота. Но в мусорном отстойнике перегородок нет, все должно получиться…

Он нацелил истребитель в бок станции. В сплошную плиту укрепленного металла, за которым полыхало пламя. Рино сказал правду: он действительно мог потушить пожар… Не сказал только, что шансы на выживание при таком раскладе процентов тридцать, не больше, да и то на нормальной станции, а не на этом ведре!

В какой-то момент ему захотелось от всего отказаться. Это не его проблема, он уже помог группе беженцев – да еще и на редкость неблагодарных. Ради кого он сейчас ставит на кон все, зачем? Разум поспешно придумывал оправдания: нужно спастись, чтобы быть полезным «Виа Феррате», а не заниматься непонятно чем!

Но даже зная правильное решение, Рино его не принял. Он набирал скорость до последнего, и в какой-то момент не смог бы уйти от столкновения, даже если бы захотел. Слабость он позволил себе только один раз: в миг, когда металл встретился с металлом, а бронированное стекло в кабине пилота разлетелось на осколки, Рино просто закрыл глаза.

* * *

Что я планировал делать со своей жизнью? Перемолоть несколько десятков, а то и сотен ублюдков – ну, просто потому что мне хотелось, не буду подводить под это никакую высокую мотивацию и размахивать трагичным детством. Потом умереть при задержании или нарваться на смертный приговор. При любом раскладе успеть ляпнуть перед расстрелом какую-нибудь бессмысленную хрень, чертовски похожую на пророчество, чтобы даже после смерти не давать покоя все новым поколениям психологов-криминалистов.

Что я делаю на самом деле? Разрушаю неоязыческие секты, предотвращаю гражданские войны, подавляю нашествия инопланетных форм жизни, спасаю идиотов от самих себя.

Где я свернул не туда?..

Ладно, хоть какое-то оправдание у меня все-таки есть. Это на Земле я мог верить, что каждый сам за себя, или на станции, где хватает кораблей, на которых можно удрать. Но пока я в Секторе Фобос, мне, как и остальным, приходится заботиться о тех ничтожных местах, пригодных для жизни, которые нам всем еще доступны. А поскольку мне одному слоняться по вечной пустоте будет неинтересно, я сохраняю рядом с собой популяцию носителей интеллекта очень разного уровня.

Каллисто это тоже касается. Когда я обнаружил, что она исчезла, я не пришел в ужас и не бросился ее спасать. Я, если честно, решил, что она смалодушничала и удрала сама. Когда я добрался до лаборатории, Сатурио еще валялся на месте, ее нигде не было… Что я должен был подумать?

Однако кочевник все-таки очухался, и соображал он, вроде бы, не хуже, чем раньше. Это не могло произойти само по себе, получается, гетера выполнила свою часть сделки. После такого она не ушла бы добровольно, и я отправился в центр видеонаблюдения, выяснять, что случилось.

А случился у нас Скайлар Ллойд собственной персоной. Он не только забрал Каллисто, он еще и успел перед эти пострелять в меня. То, что он промазал, а я не был его основной целью, его не извиняет. Я попытки меня убить не прощаю, непедагогично.

И снова я не пошел по следу – потому что бардак на станции лишь разрастался. Но нельзя сказать, что я махнул на Каллисто рукой. Я воспользовался внезапно налаженной дружбой с новым руководством станции, чтобы отыскать осколок старого. На поиски Скайлара были брошены военные, полиция, чуть позже – и сектанты.

Только вот у них ничего не получилось. Предполагалось, что наследник будет рядом с прародителем в торжественный момент, но нет, среди трупов, которые потом извлекали из бункера, его не было. Военным были известны все его официальные дома и все предполагаемые убежища, однако его не оказалось и там. Местные не придумали ничего лучше, чем осчастливить меня метафорой «в воздухе растворился».

Я не был впечатлен. Я-то понимаю, что при нынешней плотности Скайлар сам нигде не растворится, для растворения потребуются усилия, причем, скорее всего, мои. Уже тогда у меня появились догадки насчет того, где может скрываться этот огрызок. Но, чтобы не тратить время, я решил убедиться и обратился напрямую к Виктору Милютину, которому Скайлар успел сломать пару десятков костей, обеспечил разрывы тканей, ожоги и всякие неприятности с внутренними органами.

– Он пытал тебя лично? – уточнил я.

– Нет, просто следил за работой палача, – покачал головой Виктор. – А что?

Вот это «а что» можно смело внести в десятку самых бессмысленных вопросов, лидерство в которой все равно не уступит уточнение «Серьезно?». Если спрашиваю, значит, надо, так что вспышку любопытства со стороны нового вождя аборигенов я проигнорировал и продолжил узнавать то, что мне нужно.

– Было ли заметно, что он наслаждается процессом?

Виктор нахмурился, вспоминая то, что ему вспоминать явно не хотелось, и наконец сказал:

– Нет, не думаю… Он все время был равнодушен. Кажется, его раздражало то, что я молчу и пытать меня приходится долго… А что?

Вот ничему его жизнь не учит.

Естественно, я не стал пояснять, «что». Я настроил Таню Коблер на нейтрализацию секты, хотя бы временную, а потом ушел по своим делам. Я и так сделал для общества многовато, так и маньяком считаться перестану… Нехорошо.

Итак, Скайлар Ллойд. Я узнал о нем достаточно, чтобы понимать: типичный неудачный сын сильного и влиятельного отца. Всю жизнь обреченный прожить в тени. Вроде как наслаждающийся властью, но, на свою беду, достаточно умный, чтобы осознавать, как она ему досталась, и тайно ненавидящий и себя, и отца, и весь белый свет.

Такие очень даже склонны к садизму. Они могут признавать это, могут не признавать, суть от степени их откровенности не меняется. Видя чью-то боль, они невольно возбуждаются, подходят ближе, хотят приобщиться. Но Скайлар вел себя иначе – вряд ли Виктор ошибся, какой-никакой, а полицейский.

Почему такому мелкому упырю безразлична боль? Из-за сострадания? Нет, иначе он выбрал бы другой метод допроса. Боязнь крови? Тоже нет, он ведь смотрел на все, что происходит, не отворачивался и не бежал чуток поблевать в углу. Он сохранял идеальный контроль… Потому что свою склонность к садизму он давно признал и обуздал, а такое делается только одним способом.

И это объясняло, почему Скайлара не нашли во «всех известных убежищах». У него было и одно неизвестное, на которое я случайно наткнулся. Картинка наконец сложилась, и мне это нравилось.

Правда, был нюанс… На сбор этой информации ушло многовато времени, и у меня не было никаких гарантий того, что Каллисто еще жива. Но я все равно отправился за ней, такие, как Скайлар, обычно быстро не убивают, особенно получив столь желанную добычу. А она была для него желанной, это даже на видео довольно убогого качества чувствовалось.

На третьем уровне сейчас было даже хуже, чем раньше. Собственно, никто изначально не назвал бы эту смесь свинарника с муравейником уютной. Теперь же стало совсем паршиво: постоянно выли сирены, кое-где стало настолько жарко, что лучше было не касаться обнаженной кожей металла, ядовитый дым от горящих отходов стремительно распространялся. Люди спасались, как могли, искали фильтры, сбивались в залы, где удалось установить защитные поля, но я уже мог сказать, что выживут не все.

Меня такое окружение предсказуемо не радовало, однако я бывал и в худших местах, да и двигался быстро. К тому же, я не сомневался, что себя Скайлар не обидит, в его «игровой комнате» наверняка установлена автономная система жизнеобеспечения.

Как и следовало ожидать, я не ошибся. Да и с чего мне ошибаться, если я все про него понял сразу, когда нашел комнаты с мертвыми телами? Я не знал лишь имя того, чей портрет сквозил в этом металлическом склепе. Теперь вот выяснил.

В пространстве, которое журналисты наверняка назвали бы логовом маньяка, – они такое любят, по себе знаю, – было относительно прохладно и дышалось легко. Ну, с поправкой на запах смерти – но без токсичных испарений. Между прочим, такая система подачи воздуха давала огромную нагрузку на электросеть Лабиринта, основанную преимущественно на соплях и неубиваемой вере в лучшее. Но стоило ли ожидать, что серийного убийцу заинтересует благо ближних его?

Я нашел Скайлара без труда, но я двигался по техническим коридорам, так что он меня как раз не заметил. Он не ожидал, что его тут отыщут, у него ж это зона комфорта такая! Да и потом, он был слишком возбужден, чтобы следить за своим окружением.

Все его внимание было сосредоточено на Каллисто, теперь замершей в центре комнаты. Скайлар использовал цепь и кандалы, чтобы приковать поднятые над головой руки женщины к потолку, вынуждая гетеру стоять на цыпочках. Он ее даже не раздел – пока. Хотя с нарядом он побаловаться успел: она была не в том платье, в котором вошла в храм, а каком-то тонком, белом, похожем одновременно на платье невесты и ночную рубашку. Оно было ей идеально по размеру, значит, из ее вещей или подобрано специально для нее. Вот на что Скайлар потратил то время, пока я искал его… Удачно получилось. Мог бы за эти часы ее пары частей тела лишить, и Каллисто, даже спасенная мной, отнеслась бы к этому без понимания.

Кстати, о спасении… Я с этим не спешил. Я замер у металлической решетки, разделявшей комнату и технический коридор, и продолжил наблюдать. Понятно, что истинный герой уже устремился бы на помощь прекрасной даме. Но я-то не герой, у меня свои интересы.

И интересы эти не были связаны ни с какой формой удовольствия, они были чисто практическими. Я всерьез собирался взять Каллисто на «Виа Феррату» – если гетера все еще хочет такого. Но прежде мне нужно было посмотреть, на что она способна, как относиться к ней в дальнейшем. Поэтому я не спешил с победным кличем побеждать врага, я дал Каллисто возможность спасти саму себя. Вдруг получится? Тем полезней она будет.

Кстати, любопытный момент… Помнится, в ту часть моего детства, которая прошла в ящике для контрабанды на корабле Соркина, мне довелось просмотреть немало старых фильмов – делать что-то надо, а вылезать из укрытия нельзя. Так вот, там герой частенько приходил на помощь в последний момент. Это, разумеется, казалось прекрасным порывом души и волей судьбы. Теперь же я, наблюдая со стороны, подозревал, что те герои тоже были не так уж безупречны… Возможно, они специально ожидали идеального момента для появления, чтобы получилось поэффектнее.

Как бы то ни было, Каллисто о моем появлении не знала, она полностью сосредоточилась на своей главной проблеме – маньяке, не сводившем с нее влажно блестящих глаз. Это за трепыханиями Виктора Милютина Скайлар наблюдал равнодушно. Что ему до дядьки с переломанными пальцами, в самом деле? А вот Каллисто – другое дело, она настолько манила его, что он позабыл обо всем на свете, включая собственную рушащуюся империю. Но, в принципе, пик сексуального удовольствия – это для любого живого существа возможность забыться.

С ним все понятно, я наблюдал за Каллисто. А она как раз была хороша… Не только внешне, в актерской игре – в первую очередь. Уверен, ей непередаваемо страшно. Она знает, что прямо сейчас смотрит на свою смерть. Но там, где другая женщина рыдала бы, гетера нежно улыбалась.

– Ты был прав во всем, мне следовало понять раньше, – проворковала она. – Прости меня… И дай мне шанс все исправить!

Очень убедительно, если что. Она была сдержанно мила, обеспечила себе застеленные слезами глаза в нужный момент, говорила с придыханием. Любой, к кому она так обращалась, поверил бы, что она все осознала, она действительно любит. Скайлар тоже поверил, тут она преуспела.

Но в целом, провальная стратегия. Даже если он верит, что она его любит, ему на это искренне плевать. Она не сможет добровольно дать ему то, что ему нужно, и он это знает. Я, если честно, разочарован… Классическое соблазнение гетеры, пусть и идеально проведенное, – это все, что она может? Да ну, скучно.

Все равно спасу, но без энтузиазма.

Скайлар, как я и ожидал, не поддался, целая, не покрытая кровью женщина его не очень-то радовала. Ее игры в соблазн насмешили его, он и расхохотался не сдерживаясь. Он поверил, что победил, он смог ее подчинить, очаровать, как любую другую женщину в его жизни – с поправкой на то, что он нарцисс-психопат и верит в любовь тех, кто в последней агонии желает ему сдохнуть. Он взял с подставки нож, подошел ближе, чтобы надрезать платье на груди Каллисто, чтобы заглянуть в ее полные нежности глаза уже с триумфом…

А она отреагировала мгновенно. Она заставила его расслабиться всем сразу: своим лепетанием, тем, что вроде как постоянно поскальзывалась, едва удерживалась – она стояла на металлическом полу босыми ногами. Но в миг, когда Скайлар оказался в зоне досягаемости, пленная гетера рванулась на него по-кошачьи ловко. Она обвила его талию ногами – не чтобы причинить ему вред, знала, что так не получится, просто хотела закрепиться, чтобы ее не болтало тут, как маятник. Обеспечив себе точку опоры, Каллисто изо всех сил ударила Скайлара лбом в центр лица. Молодец, знает, какие кости черепа покрепче, а какие послабее будут. Она била достаточно уверенно, чтобы в один удар сломать Скайлару нос, тоже плюс ей. Когда же он, забавно хрюкнув (по крайней мере, мне было смешно), захлебнулся кровью, гетера подтянула его, дезориентированного, ногами чуть ближе к себе.

Я не сразу сообразил, чего она хочет, чего вообще может добиться. Горло ему перегрызть, что ли, надеется? Да ну, ерунда, тут нужны клыки, как у Бруции! Она что, поддалась отчаянию?..

А, нет, еще адекватна. Каллисто просто просчитала: Скайлар в первую очередь прижмет руки к сломанному носу. Не сможет не прижать, это подсознательная реакция. Как только его руки оказались на уровне ее лица, Каллисто зубами сорвала с его запястья тонкий черный браслет. Похоже, мастер-ключ устаревшей модели… Ну как – устаревшей? Лучшее, что есть на «Слепом Прометее».

Получив ключ, она тут же изогнулась, ударила Скайлара обеими ногами в живот и солнечное сплетение, отшвырнув подальше от себя. Полагаю, гетера без сомнений била бы в пах, получилось бы эффектней, но из ее нынешнего положения сила удара была бы не та. Даже так она выбила из Скайлара и дурь, и, что важнее, воздух. Ему изначально было тяжело дышать с забитым кровью носом, а теперь еще и невольный спазм мешал.

Пока маньяк хрипел и задыхался у стены, Каллисто продолжала действовать четко и уверенно. Она подтянулась на цепях, приложила зажатый в зубах браслет к кандалам. Ну точно, ключ, и сработал он сразу, спустя секунду Каллисто была свободна.

И тут она допустила первую настоящую ошибку. То, что я принял за ошибку раньше, не считается – она не пыталась соблазнить этого полунекрофила, она лишь хотела ослабить его бдительность, и тут она преуспела. Но сейчас она все-таки поддалась страху, рванулась к двери вместо того, чтобы воспользоваться последними моментами слабости Скайлара и предусмотрительно перерезать ему горло, вот же нож валяется!

Почему ее побег отныне был обречен на провал? По двум причинам, в общем-то. Первая – она оказалась в заднице задниц. Лабиринт плохо подходит для быстрого передвижения сам по себе, а гетера еще и на личной территории маньяка, он тут каждый сантиметр знает, она – нет.

Вторая причина – Каллисто оставила за спиной заведомо более сильного и бесконечно опасного противника. Она решила, что пинок под дых даст ей достаточную фору, чтобы сбежать? Бред. При схватке с сильным противником нужно его добивать при первой возможности, второй, скорее всего, не будет. Даже если бы ей удалось убежать, – а ей не удастся, но предположим в порядке героической фантазии, – Скайлар вполне мог сохранить на станции достаточный авторитет, чтобы Каллисто поймали и снова привели к нему. Если бы она оставила его тут сильно удивленным, но обескровленным трупом, ее беды завершились бы сами собой.

Не знаю, почему она так облажалась, она ведь на самом деле не дура. Интересно, убивала ли она хоть раз в своей жизни? Если нет, могла и не решиться. Хотя как по мне, что тут сомневаться…

Но это уже лирика. Далее произошло именно то, что и должно было произойти. Когда Скайлар увидел, что его игрушка, уже успевшая подправить ему пятак, убегает, гнев в нем подавил остатки боли. Маньяк чуть ли не взлетел с пола, рванулся за жертвой, налетел на нее всем своим немалым весом. Уже так он победил бы, а Каллисто еще и ударилась при падении головой о дверь, причем настолько сильно, что потеряла сознание. Благом это для нее не было: я видел, что в запасах Скайлара хватает препаратов, способных в нужный момент привести ее в себя.

Но пока он с этим не спешил. Он поднялся с неподвижного тела, мстительно пнул Каллисто, однако не слишком агрессивно – если она не кричит, ему не интересно. Он оставил ее возле двери, а сам вернулся к столику с инструментами. Кандалы его больше не интересовали, веревок тут не было. Полагаю, он намеревался обездвижить ее более надежным способом: вогнать нож между позвонками, например. Однако это я проверять не стал, от такого умирают. Меня вообще устраивало нынешнее положение Каллисто: она осталась у двери, достаточно далеко, чтобы не мешать мне.

Решетку я к этому моменту отвинтил, поэтому смог беззвучно сдвинуть ее в сторону. Точнее, не совсем беззвучно, но Скайлар из-за сломанного носа так хрипел и булькал, что слышал лишь самого себя. Вот и получилось так, что, когда он повернулся, я стоял прямо перед ним. Я гигантским ростом не отличаюсь, да и хорошо: меньше риск пробкой застрять в каком-нибудь тоннеле и обрести там бесславную и по-своему забавную смерть. Но Скайлар мне уступал, получилось даже немного нависать над ним. Мне не принципиально, однако эстетике я не чужд, безупречность сцены оценил.

Впрочем, я все равно не расслаблялся. Пока что все мои прогнозы насчет поведения Скайлара сбывались. Сейчас я ожидал от него одну из двух реакций. Либо он примет решение мгновенно, прямо как при побеге Каллисто, схватит нож, который к нему ближе, чем ко мне, и атакует без слов. Я все равно выиграю, но придется напрячься чуть больше, чем хотелось бы. Либо он замрет испуганным зверьком, почуявшим перед собой кого-то на пару ступеней выше в пищевой цепи, и начнет переговоры. Сейчас посмотрим…

Он замер. Ну и отличненько, мысленно я усмехнулся, в реальности же остался невозмутим. Таких, как Скайлар, нужно додавливать до конца.

Он выглядел жалко. По большей части винить за это нужно было природу, но теперь, со сплющенным носом, с половиной лица, залитой кровавыми соплями, с начавшим опухать правым глазом он смотрелся чуть ли не безобидным. Как будто он тут оказался случайно, а все те мертвые женщины в соседних комнатах как-то сами убились, предварительно истязав себя.

– Кто ты такой? – прошептал Скайлар.

Он прекрасно знает, кто я. Не по имени – но основы ему известны, раз он стрелял в меня тогда, в храме. Его нынешний вопрос – всего лишь попытка вовлечь меня в разговор, поэтому я не реагирую, и ему приходится отвечать самому себе:

– Ты из чужаков… Ты их главный? Ты был с Каллисто в храме… Ты пришел сюда за ней?

Иногда слова нужны, чтобы запугать. Только правильные слова, не громкие, не пафосные. Но в случае со Скайларом молчание действовало гораздо лучше. Он приписывал мне больше, чем я знал, и это делало мой образ приятно демоническим.

Скоро он не выдержал, отступил на шаг назад. Может, ему и хотелось бы отвести взгляд от моих глаз, но он не мог, слишком боялся.

И это тоже предсказуемо… Когда я осматривал тела его жертв, я без труда понял, что он сделал с ними, через что заставил их пройти. Он знал, какую боль можно доставить человеку, как заставить умолять о смерти. Он просто никогда не думал, что окажется принимающей стороной. Но сейчас он это понял… собственные знания обернулись против него.

Я вновь промолчал, но, когда он отступил, сделал шаг к нему. Это заставило его вздрогнуть, как от удара, хотя я его пока не трогал. Скайлар попытался сделать глубокий вдох, поперхнулся, закашлялся. Он не мог укрыться от паники, она грызла его изнутри – предвестница того, что ему предстоит пережить.

Мы оба знаем, чем все закончится, вот что его пугает. Я не тот парень, который арестовывает и зачитывает права. «Тот парень» остался в другой части станции, о встрече с ним Скайлару остается только мечтать. Он сам загнал себя в ловушку – и знает об этом, но может хоть за жопу себя искусать, а ничего уже не изменит.

Я давно не делал то, что сделаю с ним. Последний раз – еще до ареста. Смысла не было, мне, в отличие от него, не доставляет удовольствия насилие как таковое. Но сейчас я знаю, что удовольствие будет… Может, мое собственное. Может, упущенное удовольствие всех тех женщин, которые, умирая в муках, хотели бы сотворить это со своим убийцей. Я не верю ни в призраков, ни в мистику вообще – по большей части. Но верю, когда это в моих интересах.

Он отступал от меня, сколько мог, сколько позволяло скудное пространство комнаты. В итоге он уперся в металлическую стену, которая означала для него конец пути. К этому моменту он рыдал, не сдерживаясь. Он смотрел то на меня, то на инструменты, которые сам же принес сюда.

Конечно, он все понял. У нас, психов, есть кое-что общее.

– Да что тебе нужно?! – в отчаянии крикнул он. – Скажи, что угодно, я все сделаю! Эта станция принадлежит мне, я отдам ее тебе!

Нет и нет. Он то ли не осознал еще, что это финал не только для него, но и для всего правления Ллойдов, то ли выгодно забыл. Сейчас он себе верит, он не надеется выкрутиться обманом, он готов заплатить за свою жизнь любую цену.

Интересно, он помнит о том, как его жертвы делали то же самое? Жертвы всегда так делают. Перед лицом смерти несложно понять, что на самом деле нет ничего дороже жизни.

Скайлар между тем продолжает умолять:

– Скажи хоть что-нибудь! Что мне делать, ну что?!

Ладно, проявлю некую… хм… солидарность между серийными убийцами. Прежде, чем приступить к делу, я наклоняюсь вперед и даю Скайлару единственный совет, который чуть упростит ему следующие часы, но ничего по-настоящему не изменит:

– Кричи.

* * *

У Сатурио Барретта не было времени отдохнуть, прийти в себя и обдумать случившееся, но его это только радовало. Он прекрасно понимал, как попался в ловушку транса – и почему не мог этого предотвратить. Он, к своему сожалению, запомнил все, что видел там, за пределами реальности. Он не винил себя за то, что уступил наркогипнотизеру, даже чертов Гюрза вывернулся лишь потому, что подготовился заранее. Но те образы, которые хранило его подсознание и которые, как выяснилось, до сих пор были способны причинить ему боль… С ними Сатурио еще предстояло разобраться, однако не здесь и не сейчас, его миссия еще не закончилась.

Пока же он делал вид, что ничего особенного не произошло. Его тело не получило серьезных травм, очнувшись окончательно, он сразу готов был действовать. Кочевник допускал, что ничего серьезного от него как раз не понадобится, конфликт на станции подходил к концу – по крайней мере, активная его фаза.

Ну а потом был пожар и был Рино де Бернарди, который додумался потушить его очень уж небанальным способом. О том, что намеревается сделать пилот, Сатурио узнал от Миры: она прибежала к нему сразу после того разговора.

– Меня он не слушает, – признала Мира. – Может, хоть ты сможешь его убедить? Ты же его командир!

– Я не его командир, – возразил Сатурио. – Вице-адмирал назначил меня командиром над оставшейся группой разведки, Рино в нее не входил. Он сделает то, что задумал, и будет прав. Это самый простой и быстрый способ потушить пожар.

– Но смертельно опасный для него!

– Да. Это как раз постараюсь исправить я.

Все они знали, что в такой ситуации Бернарди сможет сделать не так уж много. Он попытается, тут и сомнений нет – он из тех, кто цепляется за жизнь до последнего. Но у любых возможностей есть предел, и пилот поставил себе слишком сложную задачу для человека.

Однако Сатурио человеком не был, не обычным так точно. В мирные времена он, совсем как его братья и сестры, любил рассуждать, что разницы вообще нет, мутация меняет не так уж много. Но во времена серьезных проблем он сразу вспоминал, что кочевников в свое время создали как раз для подобных ситуаций.

Бруция тоже быстро выяснила, что случилось, она рвалась сопровождать его, но он запретил ей. Во-первых, криптиды могли появиться в любую минуту. Большую часть этих тварей убили, однако Сатурио допускал, что небольшие выводки могли где-то затаиться, и огонь способен заставить их действовать. Во-вторых, кто-то должен был защитить Миру, пока Гюрза шляется непонятно где.

Была еще и третья причина, о ней Сатурио сестре не сказал, но сам-то он знал: после того, что он увидел в трансе, ему было как никогда важно почувствовать собственную силу.

Поэтому он направился в Лабиринт. Сейчас все бежали из той части третьего уровня, где полыхал пожар, а Сатурио как раз пробивался туда. Задача оказалась не из легких, так ведь он легкой и не ожидал! В нужных ему тоннелях все уже затянула сплошная пелена ядовитого черного дыма. От испарений кочевника спасала кислородная маска, правда, видеть через завесу она не помогала, однако Сатурио был обучен обходиться без зрения. Угадать, куда идти, было не так уж сложно: где жарче всего и наименее подходящие для жизни условия, там он и должен быть.

Бернарди опередил его. Сатурио был на пару уровней выше мусорного отстойника, когда прозвучал взрыв, от которого содрогнулась вся станция. Кочевника это не удивило и не раздосадовало, он не ожидал, что будет иначе. Сатурио продолжил двигаться вперед так, будто ничего не случилось.

Он принес с собой страховочный трос и закрепил его на металлической балке до того, как добрался до отстойника. Сатурио понимал, что там при любом раскладе не будет легко, и не ошибся.

В зале творилось непонятно что. Пробоина, созданная истребителем, оказалась не такой уж большой – строили станцию отлично. Но и ее хватало, чтобы уничтожить привычную атмосферу в отстойнике. Комки мусора, обломки истребителя, куски металлических перекрытий – все это кружилось в пустоте, стремясь наружу. В более современной станции компьютер уже заблокировал бы поврежденную зону и прислал ремонтных дронов. Однако то, во что превратился «Слепой Прометей», могло спастись исключительно пожертвовав частью Лабиринта.

И даже это нужно было делать вручную, а никто пока не делал – все ждали позволения от Сатурио. Как только будет установлен блок, никто уже в эту зону не вернется и из нее не выйдет. Прежде, чем она будет потеряна навсегда, кочевник хотел узнать, что стало с Бернарди.

Пилот мог погибнуть. Да это был самый вероятный вариант! Сатурио видел, что произошло с истребителем, понимал, как ничтожно малы шансы человека спастись. Но по собственному опыту кочевник знал: все эти цифры, игры с теорией вероятности… ничего они на самом деле не значат. Сатурио доводилось выживать тогда, когда выжить он точно не мог.

Поэтому он признавал за Бернарди возможность спастись – и, как оказалось, не зря. Среди обломков, дыма и постоянного движения кочевнику все же удалось разглядеть облаченную в скафандр человеческую фигуру, такую маленькую на фоне всего, что сейчас летало через поврежденный зал.

Бернарди действительно делал все, что мог в такой ситуации. Он успел выбраться из поврежденного истребителя до того, как машину разнесло на части. Однако закрепиться пилот сумел лишь там, докуда дотянулся – на стене рядом с проломом. Теперь Бернарди медленно, неуклюже карабкался вверх. Туда, где выхода не было, но было поспокойнее. Выбирать ему особо не приходилось: в громоздком защитном скафандре движения скованы, а без него человек и минуты не продержится.

Скорее всего, Бернарди знал, что умрет. Даже если не успел разобраться в момент аварии, у него было достаточно времени, чтобы сообразить. Но он предпочел сражаться, а не сдаться сразу, хотя это было тяжело до боли. Такое поведение внушало уважение…

И все равно Сатурио колебался: спасти его или нет? Как бы иронично это ни звучало, Рино де Бернарди к этому выбору отношения уже не имел. Не важно, друзья они, просто знакомые, враги… хотя нет, врага кочевник бросил бы без сомнений. Бернарди он действительно хотел помочь, он лишь пытался понять, возможно ли это и готов ли он принять такую угрозу. Он надеялся, что в зале будет поспокойней! Но предугадать заранее нельзя, в итоге все сводится к тому, как пройдет столкновение истребителя со станцией.

Сатурио уже видел, что при нынешнем закреплении его трос никогда не дотянется до пилота. Нужно было рискнуть, смещая страховку, а тут еще попробуй, найди, где ее закрепить! Неверный выбор – и все, полетишь вместе с хламом дополнять пейзаж Сектора Фобос.

Но даже если этот этап пройдет гладко, Сатурио придется столкнуться с экстремальными условиями полуразрушенного зала. Дышать там нечем, кислородная маска продержится не дольше пяти минут, задержать дыхание в подобных обстоятельствах он сможет от силы на три, значит, у него в запасе восемь… Могло бы быть. На самом деле нет. Потому что, помимо отсутствия воздуха, есть еще чудовищное давление, близкая тяга пустоты, холод, который человека убил бы в считаные секунды… Сатурио знал, что кожа кочевника приспособится, защитит его, станет плотнее, она для такого была создана. Зато он не знал, вернется ли она потом к изначальному состоянию! Раньше возвращалась, однако он еще никогда не подвергал себя таким нагрузкам. Ему доводилось слышать о кочевниках, застрявших в коконе собственной одеревеневшей шкуры.

Словом, все обстоятельства велели ему отступить, сказать остальным, что Рино погиб мгновенно, запустить блокировку… И все равно Сатурио двинулся вперед.

Что ж, он хотел возможность очистить мысли после плена – он ее получил. Сейчас, когда последний рывок начался, для философских размышлений не осталось ни сил, ни времени. Реальность стала предельно простой, значение имели лишь возможности его тела и обратный отсчет, который он мысленно вел. Сатурио дал себе пять минут. Он понятия не имел, будет ли этого достаточно.

Умение действовать, не полагаясь на зрение, снова ему пригодилось. Да, здесь уже не было токсичного дыма, он же смог разглядеть зал, стоя в стороне! Но смотреть со стороны и находиться внутри – очень разный опыт. Сатурио почти сразу обнаружил, что рискует потерять глаза, и зажмурился. Это не сбило его с толку, он помнил планировку того, что осталось от зала, и расстояние, отделявшее его от Бернарди. Правда, при таком раскладе уже не получится подыскать опору для троса получше, однако один вариант Сатурио наметил еще до того, как начал движение. Оставалось лишь надеяться, что этого будет достаточно.

Он добрался до нужного участка за две минуты. Такой короткий промежуток в спокойствии, такой долгий срок, когда холодно, когда каждое движение – подвиг, когда тело постоянно терпит удары, давление, холод… Сатурио понятия не имел, справился бы он, если бы позволил себе осознать всю чудовищность своего положения. Поэтому он и не думал, он считал… Сто тридцать восемь секунд. Можно округлить, две минуты. Меньше половины выделенного времени, отлично! Правда, есть и неприятный момент: время он определил без оптимизма, точно, шестой минуты уже не будет.

Он открыл глаза совсем ненадолго, чтобы убедиться, что правильно закрепил трос, а заодно и проверить, где Бернарди. Все еще низковато, но вверх все-таки продвинулся, уже хорошо! Пилот, сам того не зная, выиграл еще немного времени им обоим.

Сатурио начал спускаться вниз, на расстояние, которое раньше ничего не значило для него, а теперь вдруг стало бездной. Он чувствовал, как уплотняется кожа, и это уменьшало боль – но усиливало страх. Он и правда перешел предел своего опыта… или предел своих возможностей, он не знал наверняка.

В пути пришлось избавиться от кислородной маски: она, израсходовав фильтры, стала не только бесполезной, но и ядовитой. Упущение со стороны инженеров, кстати. Сатурио последний раз набрал полные легкие воздуха, двигаться стало сложнее, однако паниковать кочевник не собирался. Даже если ему придется умереть сегодня… он хотя бы обойдется без позора!

Оказавшись совсем близко к Бернарди, Сатурио оттолкнулся ногами от стены, ему нужно было оказаться за спиной у того, кого он будет спасать. В этот миг его жизнь, да и жизнь пилота, зависела от троса, от опоры… если сорвется – конец им обоим.

Но трос не сорвался.

Бернарди, похоже, не видел его до последнего. Когда кто-то вцепился в него сзади, пилот инстинктивно начал сопротивляться, и это могло стать серьезной проблемой, такого Сатурио не ожидал. К счастью, дергался Бернарди недолго, разглядел все-таки, кто рядом с ним – тут приметная внешность пошла кочевнику на пользу. Пилот попробовал что-то сказать, но звук, конечно же, не покинул скафандр. Сатурио слова и не интересовали, он продолжил действовать.

Он пристегнул скафандр Бернарди к тросу. Хорошо бы избавиться от лишнего веса, превосходящего вес самого пилота, да нельзя… Дело даже не в том, что времени нет, человек просто не выдержит.

Бернарди быстро компенсировал свою оплошность: как только он понял, что его спасают, он перестал дергаться. Нормально общаться они не могли, однако пилот легко распознавал команды, переданные жестами, и мгновенно на них реагировал. Он не стал мертвым грузом, который приходится тащить из бездны, он способствовал своему спасению, как мог, и все же…

Осталось пятьдесят секунд.

Слишком мало, они не успеют. Добраться наверх, до металлического подвесного мостика, по которому Сатурио пришел сюда, еще смогут, а вот до выхода из зала – уже нет. По крайней мере, один из них, тот, который вообще не обязан был рисковать. Но они упрямо пытались, отказываясь признавать очевидное.

Двадцать секунд.

Они все же забрались на мостик… кто подумал бы. И теперь надо бежать вперед, но бежать тут невозможно, тут – пустота и хаос, да и тело уже двигается намного хуже, чем раньше. В лучшем состоянии при нормальной атмосфере Сатурио бы успел. Теперь ему нужна по меньшей мере минута, которой у него есть.

А есть тринадцать секунд.

Но еще есть лазерный пистолет, закрепленный на скафандре. Часть стандартной экипировки, предназначенной для разведчиков. Бернарди, вероятнее всего, вообще о нем забыл, иначе сбросил бы как лишний вес. Да и Сатурио не сразу заметил… но теперь это изменило все.

Он не мог добраться до выхода, поэтому он создал новый. Он выстрелил в металлическую стену – раз, потом второй, третий. Стрелял в упор, только это спасало их от непредсказуемых последствий. Старый металл, окончательно поврежденный сегодняшней катастрофой, поддавался обнадеживающе легко.

Шесть секунд.

Они оба оказались в тоннеле. Но тоннель – это плохо, это им не подходит. Пригодный для дыхания воздух уносит быстро, спрятаться негде. Так что упасть и счастливо хохотать не получится, нужно и дальше действовать. А вот обратный отсчет можно обнулить, тут другие правила… либо получится, либо нет.

Сатурио открыл ближайшую к ним дверь, толкнул в зал Бернарди, потом ввалился сам. Он понятия не имел, где они оказались. Но здесь можно было герметично закрыться, сохранить атмосферу и наконец скомандовать в чудом сохранившуюся рацию:

– Блокируйте!

Он не знал, выполнили его приказ или нет, услышали ли вообще… Если нет, им конец. В зале только одна дверь, да и ее вот-вот вырвет тяга Сектора Фобос. Но от Сатурио больше ничего не зависело, он устало опустился на пол, прислонился к стене, прикрыл глаза, пульсировавшие глухой болью. Он ждал.

Мира его все-таки услышала. Первым намеком на это стало то, что они с Бернарди не погибли – уже хорошо! Ну а финальное подтверждение они получили, когда за ними через технический тоннель явились местные, посланные новым лидером станции, чтобы отвести их на безопасную территорию.

Отчаянный маневр Бернарди принес плоды. Местные потеряли часть Лабиринта, но незначительную, остальной станции ничего не угрожало. Сканеры показывали, что криптидов больше нет. Верхушка иерархии кое-как сумела договориться – пока между собой, дальше ей предстояло заново наладить связи и с четвертым уровнем. Если думать только об этом, можно было поверить, что все закончилось хорошо.

Но они все находились на поврежденной станции посреди Сектора Фобос. Так что не закончилось. И уж тем более не хорошо.

Сатурио понятия не имел, что ему делать дальше. Вроде как что-то делать полагалось, его ведь назначили лидером группы! Но – группы разведчиков. Его никто не готовил к тому, что ему придется официально представлять «Виа Феррату» перед всем населением «Слепого Прометея»!

И тут Мира сделала ему царский подарок, которого Сатурио никак не ожидал: она наладила связь между двумя станциями. Да, не идеальную, но это было куда лучше, чем шипящее молчание, с которым они столкнулись изначально!

– Я использовала наработки Максвелла Фрая, – пояснила Мира. – Он, похоже, до последнего не терял надежду установить контакт хоть с кем-то… Потом сдался, но не уничтожил то, что сделал, и спасибо ему за это. Адмирал Согард уже знает, что мы на связи. Она хочет поговорить с тобой.

Сатурио сейчас не отказался бы посоветоваться с отцом, Отто Барретт всегда разбирался во всех этих политических делах куда лучше. Но кочевник не имел права проигнорировать приказ командира станции, поэтому он отправился беседовать с Еленой Согард. Причем беседовать наедине, для этого ему отдали бывший кабинет Чарльза Ллойда – тому уже ничего не понадобится.

На видеосвязь в таких условиях надеяться не приходилось, и Елена стала для Сатурио лишь голосом за помехами. Но сейчас этого было достаточно.

– У станции «Слепой Прометей» сохранились собственные челноки? – сразу же уточнила адмирал.

– Да, мы их нашли. Не думаю, что Ллойд заботился об экипаже, скорее, хранил их для собственной безопасности. Но они есть – и в неожиданно хорошем состоянии.

– Сколько их?

– Мы нашли пять. Возможно, больше.

Он ожидал, что сейчас адмирал прикажет взять один из челноков и немедленно возвращаться на «Виа Феррату». Однако Елена сумела его шокировать:

– Пяти маловато, но будем довольствоваться тем, что есть, просто понадобится несколько перелетов и максимальная загруженность… В любом случае, предложите нынешним лидерам «Слепого Прометея» полную эвакуацию.

Это было настолько неожиданно, что Сатурио почти минуту пытался сообразить, не почудилось ли ему. Наконец он сумел выдавить из себя не слишком впечатляющее, но хоть как-то продолжающее разговор:

– Что?..

– Вы меня слышали, Барретт.

– Да, я… слышал. Но я не думал, что это вариант!

– Изначально это вариантом не было, – подтвердила Елена. – Хотя все мы понимали, что с точки зрения технических возможностей «Виа Феррата» способна принять такое пополнение. Теперь мы знаем об этих людях больше. Мы обследовали прибывших к нам беженцев и признаем, что они не несут угрозы. Мы выяснили, что станция сильно повреждена. Мы должны дать им шанс.

Елена выставляла все это исключительно как помощь людям – и ложью ее слова точно не были. Сатурио не относил себя к фанатам адмирала, однако признавал ее честность. Вот только он подозревал, что Елена назвала ему не все причины, по которым было принято такое непростое, откровенно спорное решение. Но какая разница? Для местных жителей это в любом случае благо!

Или, по крайней мере, так думал Сатурио. Получив разрешение от командира станции, он выступил перед всеми жителями, он объяснил им, что их ждет дальше, он пригласил их на борт «Виа Ферраты»…

А они отказались.

Справедливости ради, отказались они не сразу. Они взяли три дня на размышления, но Сатурио был уверен, что это чистая формальность – чтобы подготовиться, составить план эвакуации. Местные же за это время провели полноценное голосование, причем даже четвертый уровень к нему привлечь умудрились.

Тогда и выяснилось, что никто не хочет покидать станцию. Даже те, кому не нравились перемены и новая власть – да та же Ирина Коблер! Она пока оставалась под стражей, однако приглашение на «Виа Феррату» получила. Но тоже отказалась…

Сатурио не выдержал, он подошел к Виктору Милютину, ставшему временным командиром станции, и спросил о причинах отказа напрямую. Ему нужно было понять, даже если он рисковал нарваться на обвинения в том, что считает «Прометея» чуть ли не рухлядью…

Виктор возмущаться не стал. Он, похоже, знал, что станция эта – рухлядь и есть, однако желание людей остаться на ней воспринял спокойно.

– Это наш дом, – пояснил он. – Мы сделали его хуже… Но мы же сделаем его лучше. Ваши инженеры уже оценили состояние «Слепого Прометея». Он не разрушается, его можно починить.

– Это не будет ни быстро, ни просто.

– Да, и мы к такому готовы. Мы переоборудуем Лабиринт, придумаем новую защиту от астрофобии, не будем изолировать уровни… И когда мы покончим со всем этим, мы полетим дальше.

Сатурио считал, что это какой-то слишком романтический подход к ситуации, но спорить не стал, у него не было ни единой причины обвинить Виктора в обмане.

На всей станции нашлось всего два исключения: на «Виа Феррату» попросились Лейс Марсад и та гетера, которую спас Гюрза, Каллисто. Причем Лейса кочевник, будь его воля, не брал бы. Он даже снова связался с адмиралом и подробно объяснил, насколько опасен этот человек.

– Я полагаю, он и бежит отсюда, потому что он – последний из Мертвых, – признал Сатурио. – Он хочет защитить от себя станцию, которую считает родной… А нашу ему не жалко.

– Это ваш домысел, Барретт.

– Да, но вполне вероятный.

– Согласна, – кивнула Елена. – Мы понимаем, какую опасность представляет собой Лейс Марсад, и учтем это при обеспечении условий его жизни на «Виа Феррате». Но признаем мы и его потенциал. Поэтому ему разрешен перелет.

Сатурио только и оставалось, что смириться. Или так, или пристрелить Лейса до посадки на челнок, а к этому кочевник был не готов. Да и опять же, его кровь погубит станцию… Понятно, что с помощью Лейса можно разобраться в некоторых тайнах Сектора Фобос. Но не слишком ли велика цена?

Если эту ситуацию Сатурио еще мог отпустить, вынужден был, то решение жителей станции по-прежнему не давало ему покоя. В день, когда их группа должна была покинуть «Прометей» навсегда, кочевник улучил момент, чтобы подойти к Каллисто, готовившейся к вылету вместе со всеми.

С гетерами он уже сталкивался, знал, что доверять им нельзя, те еще мозгоправы… Но сейчас познания Каллисто в психологии могли пригодиться.

– Почему ты летишь с нами? Из-за него? – Сатурио кивнул на Гюрзу, который делал вид, что дремлет на крыше челнока. Может, и правда дремал, кто этого психа поймет… – Из-за того, что он спас тебя?

Каллисто улыбнулась ему. Она была безупречна, как все гетеры. Но именно из-за этой безупречности Сатурио при общении с ними не покидало ощущение, будто вместо лиц у них фарфоровые маски, за которыми скрывается непонятно что.

– В день, когда он спас меня, я очнулась от животных криков ужаса и боли, – мягко произнесла она. – Кричащий человек был больше не способен на связную речь, а лужа его крови успела дотечь до меня. Этот человек причинил мне зло, но теперь он страдал так, что даже я не смогла это выносить. Я попросила Гюрзу остановиться, однако он вышвырнул меня вон из комнаты и все равно убил свою жертву. Я благодарна ему за всё, но он не тот, с кем мне будет просто остаться наедине.

– Да уж, охотно верю… И все же ты согласилась, а остальные – нет. Почему?

– Что интересует тебя больше? То, почему согласилась я, или то, почему отказались остальные?

– Второе, – признал Сатурио.

– Потому что им страшно. Нам всем страшно, и мы выбираем между большим страхом и меньшим.

– Но почему куда более развитая станция стала для них большим страхом?

– Потому что они много лет жили иначе. Они изучили «Слепой Прометей», они его знают.

– Тут тоже будут перемены!

– Которыми управляют эти люди, – пояснила Каллисто. – А на «Виа Феррате» они будут чужими… долго. Возможно, всегда.

– Никто не собирается вечно держать их в изоляции! Стандартный карантин и не более того.

– Дело не в этом. В доме есть хозяева и есть гости. Гости могут присоединиться к хозяевам быстро, но только в документах или в самом звании хозяина. На то, чтобы почувствовать себя хозяином и быть признанным им, уйдут годы. Вы можете не объявлять переселенцев людьми второго сорта, но они все равно будут чувствовать себя таковыми. Да и потом, любое путешествие – это неизвестность. Людям с «Прометея» нужно время, чтобы ее принять, неизвестность всегда страшит больше откровенной опасности. Вы же пускаетесь в путешествие прямо сейчас. Они просто не готовы.

– А ты готова?

– У каждого есть свои причины чтобы уехать – и чтобы остаться. Виктор Милютин остается, потому что действительно чувствует это место как свой дом, а не просто знает, что это его дом. Таня Коблер – совестливый ребенок, который хорошими поступками будет искупать то, что натворил папочка. Ирина любит дочь и продолжит работать ради нее. Лейс… он, полагаю, ищет ответы о себе, которых здесь не найдет. У меня и у него есть кое-что общее: у нас ничего не осталось на «Слепом Прометее».

– В этом твоя причина? В том, что тебя ничто не держит здесь?

– Меня ничто не держит и на «Виа Феррате»! – рассмеялась Каллисто. – Но я уже попробовала спокойную жизнь. Хорошую даже – в отличие от большинства. Это не сделало меня счастливой, поэтому я как раз не страшусь неизвестности, я ее приветствую. Ну а ты?

– Что – я?

– Ты спрашиваешь меня, почему я улетаю… Но почему ты не остаешься?

– На чужой задрипанной станции? – усмехнулся Сатурио.

– Она не вечно будет задрипанной. И здесь ты был бы единственным кочевником – возможно, новым божеством? К тому же, твое прошлое, которое использовал против тебя Наставник, тут потеряло бы значение, о нем знал бы только ты. Но ты не думаешь о том, какая жизнь у тебя могла бы быть здесь. Ты возвращаешься к своим. Так может, ты понимаешь этих людей лучше, чем тебе казалось?

Каллисто задала вопрос и не стала дожидаться ответа, она направилась в челнок. Это к лучшему… Потому что Сатурио и сам пока не знал ответ.

* * *

Елена Согард сожалела о том, что люди с «Прометея» отказались от ее предложения. Не потому, что они обязательно должны были погибнуть – вовсе нет. Это «Виа Феррата» в своем нынешнем положении оказывалась под ударом астероидов. Адмирал Чарльз Ллойд, при всех своих недостатках, сумел отыскать для станции идеальное место. Так что пара-тройка лет у «Прометея» в запасе осталась, дальше они смогут продолжить путь – но дожидаться их здесь, чтобы двигаться вместе, Елена не стала бы, даже если бы была такая возможность. Сектор Фобос не раз показывал им, что у каждого своя дорога.

Сожалела Елена скорее потому, что массовый приток населения изменил бы атмосферу на станции, помог многое пересмотреть, сделал бы любые перемены более… естественными, что ли. Но если люди отказались, заставить их невозможно. Елена не собиралась никого обвинять и уж тем более шантажировать, ей предстояло определиться со своими дальнейшими действиями.

Для нее кризис не миновал, стало только хуже. Недавнее подозрение в астрофобии пусть и не лишило Елену должности, но плохо сказалось на ее репутации. Она потеряла первого помощника. Теперь, со смертью Овуора, она лишилась и второго. Елена не сомневалась, что кто-то захочет воспользоваться этим, догадывалась даже, кто именно. И, конечно же, не ошиблась.

Отто Барретт пришел в ее кабинет незадолго до того, как челнок должен был вернуться на станцию. Елена ожидала его и впустила без вопросов. Отто в ответ на проявленную вежливость вел себя с показным смирением, но говорил все равно то, что нужно ему.

– Вы остались без помощников, адмирал. Люди волнуются за вас.

– Вы пришли сообщить мне об этом?

– Нет, я пришел предложить свою скромную кандидатуру на роль первого помощника. Как вам такая идея?

Такая идея Елене как раз не нравилась, но отказываться она не спешила. Разве она не знала, что Барретт в любой момент начнет претендовать на власть? Знала, конечно, и его притязания не были пустыми – главу полиции, а заодно и отца кочевников, на станции побаивались. Отто мог сделать их конкуренцию очевидной, а вместо этого он вроде как предложил Елене компромисс. Она останется главой станции, но обязана будет советоваться с ним перед принятием важных решений. Он, в свою очередь, поддержит ее, если кто-то решит, что хватка у адмирала уже не та.

Рискованно, конечно… Но пока неизбежно. Да и потом, Елена неожиданно поняла, как можно чуть уравновесить ситуацию. Правда, Барретту она сообщила об этом таким тоном, будто решение было принято очень давно.

– Благодарю вас, вы немногим меня опередили, – сдержанно кивнула Елена. – Я и сама собиралась предложить вам эту должность. Хорошо, что и с первым, и со вторым помощником определиться удалось так скоро.

Отто, до этого уверенный, что полностью контролирует разговор, такого поворота не ожидал. Он заметно подобрался, нахмурился:

– Второго?.. Уже известно, кто будет вторым?

– Разумеется.

– И могу я узнать, кто же это?

– Как я могу не познакомиться вас с коллегой? Это Петер Луйе.

– Луйе? Медик Луйе? Да он ненавидит политику!

– Ничего, во благо станции полюбит.

Отто наконец сообразил, что произошло, и усмехнулся – невесело, но и без злости. Как гроссмейстер, принявший шах в игре – и не более того.

– Да, конечно, из Петера получится отличный второй помощник.

Начальник полиции был абсолютно прав: Петер Луйе действительно не любил политику, но Елена не сомневалась, что он согласится ей помочь. Потому что Петер здраво оценивал, что представляет собой Отто, не боялся его – но и к слишком большому влиянию не подпустил бы. Петер, вероятнее всего, в спорных вопросах будет становиться на сторону Елены. Так что преимущество адмирал не только сохранила, но и укрепила, по крайней мере, временно. Отто на это согласился.

На сей раз челнок добрался до них без происшествий. На него даже удалось установить автопилот, чтобы вернуть судно обратно владельцам – «Слепому Прометею» оно точно пригодится. Они еще раз связались со второй станцией, чтобы попрощаться, и не более того.

«Виа Феррата» продолжила путь. Ловушка астероидов будто отпустила их, наигравшись. Однажды Елена подумала, что это, возможно, Овуор Окомо последний раз их уберег… Но эту мысль адмирал отпустила, не останавливаясь на ней.

Люди, прибывшие с «Прометея», покинули зону карантина – все, кроме Лейса Марсада, разумеется. Ему предстояло задержаться в специально для него выстроенной комнате. Сам Лейс не возражал, он отнесся к ситуации с пониманием.

Елена изучила все доступные отчеты по аномальным астероидам. Опыт показывал, что странности Сектора Фобос не ограничиваются определенной территорией, к ним нужно быть готовыми в любой момент. Только вот пока разобраться, откуда взялись загадочные камни, несущие на себе кристаллы и форму жизни, не представлялось возможным. Казалось, будто астероиды… зачерпнули это где-то. Елена понимала, как нелепо это звучит, но теория не оставляла ее в покое. И что-то подсказывало адмиралу, что рано или поздно они найдут ответ, однако будут ему совсем не рады.

После того, как «Слепой Прометей» остался позади, последовали долгие дни спокойствия. Елена знала, что рано или поздно они закончатся. Она не боялась, она просто приняла это как новую жизнь. Ей было даже любопытно, что ждет их впереди, что на этот раз нарушит предсказуемый ход событий…

За эти дни технический отдел предложил очередное нововведение: им удалось переоборудовать пару маяков в сверхточных роботов-разведчиков. Разумеется, Альберт Личек тут же приписал эту заслугу себе, а Елена сделала вид, что ему поверила. Для адмирала важнее всего было то, что машины работали и позволяли получать информацию о грядущих аномалиях куда раньше, чем стандартные разведывательные дроны.

Именно эти маяки, улетевшие далеко вперед, но не потерявшие связь со станцией, первыми сообщили, что в Секторе Фобос обнаружена жизнь.

Content

Влада Ольховская
Макабр. Книга 2

Часть 1 Как выживают люди

Часть 2 Пляска смерти