Влада Ольховская

Макабр. Книга 1

Серия: «Сектор Фобос», книга 2

© Влада Ольховская, 2025

Часть 1

Семья

Каждый, кто попадает в Сектор Фобос, умирает сразу – он просто не знает об этом. Исчезает тело, а с ним теряется и возможность вернуться домой. Только перепуганная душа несется через вечную пустоту, проходит один кошмар за другим, даже не догадываясь, что всё это – плата за былые грехи. Грехов ведь у каждого хватает, просто большинству удобно не признавать их за собой, то не веря в них, то оправдывая чем-то вроде «У меня не было выбора» или «Все так делают». Ну а оказавшись в Чистилище, души пытаются понять, почему же их самоназначенной праведности не хватило на иную судьбу.

Сабир Марсад прекрасно понимал, что это в высшей степени ненаучные мысли, поэтому и держал их при себе, не делился таким ни с братом, ни с невестой. Возможно, они и поддержали бы его – им ведь тоже приходилось выживать в Секторе Фобос. Но рисковать Сабир не хотел: с тех пор, как стало известно про астрофобию, многие начинали коситься друг на друга с подозрением при первой же странности. В мире странностей, вот ведь ирония…

Зато думать Сабир был волен о чем угодно, даже о том, что наверняка насмешило бы его до начала этого путешествия. О начале он вообще старался не вспоминать, слишком тяжело становилось от мысли, что не нужно было соглашаться на эту проклятую миссию – и что он не мог не согласиться, даже если бы знал, какой ад его ожидает.

Сейчас можно было отвлечься от собственной судьбы. Сабир стоял перед обзорным иллюминатором в техническом отделе и наблюдал за потоком астероидов, пролетающим впереди величественной рекой. В Секторе Фобос они были особенно прекрасны: между каменными глыбами то и дело мелькали разноцветные вспышки света, определить происхождение которых пока не удавалось. Когда их становилось больше, казалось, что в стороне раскинулась грандиозная лента северного сияния, привет с далекой и, пожалуй, навсегда потерянной Земли…

Как и любая красота в Секторе Фобос, поток был смертельно опасен, однако он относился к предсказуемой опасности. Станции достаточно было замедлиться перед ним, не остановиться даже, просто переждать. Такие потоки не были постоянными, они иногда попадались на пути, их можно было пропустить и двигаться дальше. Ну а в долгие часы ожидания – смотреть на них, брать у этого мира лучшее, что он способен дать, и стараться не верить в то, что сияющие астероиды – на самом деле души тех, кто наивно прибыл сюда первым.

– Эх, перехватить бы хоть один, – с тоской заметил Демир.

Он тоже остался в техническом отделе. Они оба знали, что лучший обзор сейчас на смотровых площадках. Проблема в том, что знали об этом не только они, там сейчас наверняка не протолкнуться, а давка, духота и неизменно связанная с этим агрессия окружающих восхищению красотой не способствуют. Сабиру даже больше нравилось смотреть через иллюминатор, а не через стеклянный купол, он держался за иллюзию, будто что-то способно защитить его от Сектора Фобос.

Его коллега воспринимал все иначе. Демир Хафиз был из добровольцев, из тех, кто рвался попасть в Сектор, даже зная, что это проклятая дыра, пожирающая души. Хотя вряд ли Дем воспринимал это так. Он предпочитал более восхищенные формулировки – вроде «неведомых территорий» и «новых горизонтов». Сабир считал это банальным до тошноты, но помалкивал, его мистический взгляд на мир тоже никому не близок.

– Молись, чтобы хоть один из них не перехватил нас, – проворчал Сабир.

– Знаешь, что сейчас делает твой внутренний ученый? – поинтересовался Дем. – Порицает тебя! За трусость.

– Благодарит за возможность выжить.

– Да тут риск минимальный! Их движение давно просчитано, станция в безопасности. Так почему бы не попробовать перехватить их дроном?

– Дрона потеряем.

– Ради такой цели можно рискнуть! – не унимался Дем.

– По-моему, они и так ближе, чем надо… Они должны быть так близко?

Дем всегда был эмоциональней, чем Сабир. Когда затевался спор, пусть даже ничтожный, он обязательно смотрел на собеседника, он и сейчас отвлекся от иллюминатора. А вот Сабир продолжил наблюдать за тем, что происходило снаружи, поэтому он первым заметил, как сияние полыхнуло ближе, да и рассмотреть внушительные каменные глыбы, кажется, стало легче.

Но Сабир в расчетах маршрута астероидов не участвовал, он не знал, на какое расстояние они могут подлететь до того, как станут угрозой. А вот Дем как раз таким занимался, он резко повернулся к иллюминатору, разве что не подскочив на ходу.

Он не ответил, но нахмурился, и уже это было плохо. Дальше стало только хуже, ведь Сектор Фобос явил очередную странность, будто желая доказать лично Сабиру: да, это действительно преисподняя, не Чистилище даже, и надеяться больше не на что.

Астероиды изменили направление полета. Они не могли – конечно, не могли, это ведь просто булыжники, по сути, увлекаемые вперед не собственной волей, а силой, воздействующей на них! Именно поэтому потоки считались одной из меньших угроз, с ними проявляли осторожность, но их давно уже не боялись по-настоящему.

Сегодня все сложилось иначе. Если бы развернулся весь поток, это было бы дико, однако хоть сколько-то объяснимо. Сектор Фобос же решил, что ему претит предсказуемость. От общего потока отделилась небольшая и все равно впечатляющая группа астероидов, направившаяся прямо на станцию.

Они напоминали Сабиру живых существ, как и многое на этой территории. Весь поток – это стая зверей, мигрирующая непонятно куда и зачем. А эта группа – хищники, которым внезапно захотелось крови, и они как раз увидели подходящую добычу…

– Так не может быть… – пораженно прошептал Дем. – Так не должно быть, они не могут отклониться, это неправильно!

Он был парализован открывшимся перед ним зрелищем, потому что он оставался человеком науки и знал, что наука такое объяснить не могла. А вот Сабиру как раз помогала недавно обретенная вера в мистику. Он не отрицал, что научное объяснение все равно найдется, просто позже. А сейчас он, в отличие от Дема, понимал, что нужно не спорить с реальностью, нужно поверить в демонов и спасаться от них.

Поэтому он перехватил напарника за руку и потащил за собой – подальше от иллюминатора, поближе к защищенным, хорошо укрепленным тоннелям технического отдела. Идеально было бы вернуться в жилую зону, предупредить всех… Лейса и Шукрию предупредить! Но Сабир уже знал, что не успеет.

Чуть легче стало, когда взвыла тревога. Да, она должна была испугать, ведь она подтверждала, что опасность вполне реальна. Но она же успокоила, потому что она была призвана отпугнуть людей подальше от уязвимых иллюминаторов и уж тем более наблюдательных площадок. Она давала шанс, что спасутся все – и его родные спасутся!

Сабир бежал в полумрак коридоров, но думал он сейчас не о них. Воображение рисовало то, что происходило снаружи. Гигантская металлическая туша станции казалась неуязвимой, только когда плыла через пустоту в одиночестве. Однако теперь появились хищники, и многое изменилось. Они сейчас набросятся, вгрызутся в открытый бок, раздробят стекло, порвут металл, уничтожат… всё уничтожат!

Сабир надеялся ошибиться до последнего, убеждал себя, что поддался суевериям, заигрался с верой в потустороннее. Станция справится, должна, все будет хорошо, они ведь уже научились выживать в Секторе Фобос!

Но, похоже, именно это Сектор Фобос им не простил. Он будто почувствовал, что они начали привыкать к нему, и ударил в полную силу. Где-то бесконечно далеко и одновременно пугающе близко громыхнули взрывы. Сирена взвыла так, что предупреждением это быть точно не могло. Станция дернулась, резко, сильно, как игрушка, которую забавы ради встряхнул гигант. Удержаться на ногах было почти нереально, а Сабир и Дем в этот момент еще и бежали… Ничем хорошим это закончиться не могло.

Сабир не видел, что стало с его напарником, не до того было. Он почувствовал, как невидимая сила подхватила его, сжала удушающей хваткой, сделала так, чтобы мир вокруг него закружился. Сабир пытался изменить хоть что-то, но не мог, от него уже ничего не зависело, он даже не понимал, где верх, где низ, откуда веет жаром, что можно сделать… Потом была металлическая стена тоннеля, приблизившаяся слишком быстро, будто из пустоты вынырнувшая, удар, вспышка боли – и тишина.

Он не думал, что очнется. Да он вообще ни о чем подумать не успел, даже о том, что исчезнет! И все же на этот раз Сектор Фобос сжалился над ним, не добил, отпустил. Когда сознание начало проясняться, Сабир почти сразу вспомнил, что произошло. Хотел тут же вскочить на ноги, бежать, помочь, но тело оказалось резко против. Какой уж там бег, если даже глаза открыть не получается: веки опухли, скорее всего, без сотрясения мозга не обошлось.

Но он все равно был жив и даже не ранен серьезно – по крайней мере, контроль над телом он сохранил, да и боль пульсировала лишь в голове. Сабир заставил себя не спешить, даже если спешить очень уж хотелось. Беспокойство гнало вперед, первыми пришли мысли о Лейсе: этот придурок малолетний мог и не спастись, он всегда был неорганизованным! Сабир понимал, что помогать ему, возможно, уже поздно, и все равно должен был хотя бы попытаться.

Второй в памяти мелькнула Шукрия, однако за нее Сабир по-настоящему не беспокоился. Она наверняка выжила, она умная и осторожная. Она не отмахнулась бы от сигнала тревоги, она за пять минут нашла бы себе лучшее убежище из возможных! Поэтому сначала нужно было отыскать Лейса, потом только выяснить, что случилось с Шукрией.

А до всего этого – как-то отскрести себя от пола, что тоже было непросто.

– Эй, – прозвучал совсем близко знакомый голос. – Ты как? Живой?

Сабир все-таки заставил себя открыть глаза, хотя головная боль от этого усилилась. Хорошо еще, что свет в коридоре стал совсем тусклым, иначе можно было снова потерять сознание. Уже этот тусклый свет говорил о многом: похоже, станция получила серьезные повреждения, и теперь центральный компьютер бросил основные ресурсы на поддержание жизнеобеспечения, а не комфорта.

Зрение постепенно адаптировалось к сумраку, и Сабир смог рассмотреть, что рядом с ним по-прежнему находится один лишь Дем. Напарнику досталось меньше: ссадина на лбу, кровь заливает лицо, но на этом – все, взгляд спокойный, движения уверенные. Судя по всему, Дем пришел в себя уже давно, ему не требовалась долгая пауза, чтобы просто не развалиться на части.

– Паршиво, – тихо отозвался Сабир. Губы болели: то ли потрескались от жара, то ли были рассечены во время падения. – А со станцией что?

– Тоже паршиво. Рация работает, так что я успел связаться с нашими. Есть одна хорошая новость и много плохих.

– Начни с хорошей.

– Ну да, так быстрее будет. Хорошая новость в том, что погибших очень мало. Только те, кто совсем уж неудачно упал или задохнулся в дыму – были пожары, их потушили. Мы пока не всех посчитали, но уже можно сказать, что случаев массовой гибели нет.

Это не означало, что Лейс и Шукрия выжили – но Сабир предпочел думать, что означает.

– Давай плохие, – позволил он.

– Было прямое попадание… Значительная часть тех глыб, которые мы с тобой видели, врезалась прямиком в станцию. Система защиты раздробила их, что-то отклонила, но не всё.

– И?

– Есть повреждения… Серьезные. Система жизнеобеспечения задействовала резерв, но пока держит. А вот двигатели… Есть подозрение, что нашим двигателям по большей части каюк. Если не случится чудо, может оказаться, что мы застряли здесь… надолго.

Перед словом «надолго» Дем сделал слишком очевидную паузу, которая сводила все его попытки приукрасить ситуацию к нулю. Ложь была настолько явной, что ученый, предельно честный в другое время, не смог произнести ее уверенно. Он и сам понял свою ошибку, смущенно отвернулся, однако объясняться не стал. Он ведь не с ребенком разговаривал, Сабир готов был принять правду.

Конечно же, Дем имел в виду не «надолго».

Если не случится чудо, они застряли в Секторе Фобос навсегда.

* * *

Даже у заключенных, приговоренных к смертной казни, есть определенные права. Ну такие, сувенирные скорее – но тем не менее. Например, право составить меню последнего ужина. Не из чего угодно, а на определенную сумму, и никто не гарантирует, что тебе туда не плюнут или чего похуже, однако для правозащитников такие моменты не уточняются. Или право выбрать одежду, в которой ты будешь казнен. Или возможность записать последнее видеообращение, своего рода исповедь перед всем миром с поправкой на то, что всему миру эти душевные излияния не покажут, порадуются им только психологи-криминалисты.

Я не возмущаюсь, если что. Я считаю, что тех, кто наработал на смертную казнь, в принципе можно хранить в темной коробке вплоть до последней инъекции или заряда в затылок, как предполагалось в моем случае. Потому что за хорошие дела и искреннее добро такое наказание обычно не присуждают, и заключенные-смертники – это не обиженные миром изгои, а ублюдки, каких мало. Но обществу нравится изображать святош и, делая мелкие поблажки моральным уродам, ощущать собственную неописуемую доброту.

Я от всех этих забав сразу отказался. Не от чувства вины, его как не было, так и нет, хотя насчет себя я иллюзий не питаю. Просто ничего из этого набора не могло меня развлечь. Однако если бы мне предложили такое теперь, один пункт я бы все-таки отметил: возможность выбрать надгробную надпись. Думаю, мне подошло бы что-нибудь вроде «Единственный в мире великий злодей, который ушатал сам себя во имя добра». А, как звучит? В меру пафосно для могильной таблички, в меру честно для очищения души.

Поверить не могу, что я действительно это сделал. Ну, ничего, времени на самобичевание и осознание глубины той ямы кретинизма, в которую я себя загнал, у меня хватало. После многоуровневой медицинской комы только и можно, что думать. Помнится, смотрел я какой-то старый фильм, в котором герой после двадцатилетней комы бодро вскочил с койки и попрыгал кузнечиком в сторону рассвета да по ромашковому полю.

А так делать нельзя. Даже если ты в коме провел не годы, а месяцы или недели. Любая попытка попрыгать после такого приведет лишь к тому, что внутренние органы слипнутся в неопрятный комок, который захочет покинуть тело скорее рано, чем поздно, и интрига лишь в том, какой путь он для этого выберет.

Я в медицинской коме оказываюсь не первый раз, знаю, что это такое – и что нужно делать. Преимущественно ничего. В первые часы после пробуждения сознания телу нужен абсолютный покой, чтобы мозг снова обрел над ним полную власть. Поэтому я не дергался, да еще и предусмотрительно оставил глаза закрытыми. Со стороны наверняка казалось, что я сплю, и ко мне не приставали с дурацкими вопросами. Я же в это время анализировал собственное положение.

Новость номер один: хорошая. Медицинская кома помогла, насколько я могу судить на начальном этапе, тело восстановилось полностью. А это оставалось под вопросом до последнего, я-то прекрасно помню, до какого состояния себя довел! И, что еще приятней, мозг работает как раньше. Чтобы убедиться в этом, я мысленно начертил формулу «рипера», потом просчитал, сколько противопехотных бомб потребуется, чтобы убить всех солдат на «Виа Феррате», провел полное вскрытие среднестатистического кочевника… Не то чтобы я собираюсь это делать – в ближайшее время или вообще. Мне просто важно знать, что я могу. Память тоже не подводила, хотя ее я касался с привычной осторожностью, в этом лабиринте не туда свернешь – ощущения похуже будут, чем от воспаления мозга. Например, смотреть, как сектант корчится в предсмертных муках, весело и даже познавательно. А говорить с Кристиной больно… все еще больно. Но я как личность уцелел, и на том спасибо.

Новость номер два: хорошая. Мое внутреннее оборудование не тронули. Не представляю, сколько им вообще об этом известно – все зависит от того, какое обследование провели, пока я был в коме. Но даже если рассматривать худший вариант, это не так уж важно. Что с того, что они знают? Повлиять на внутренние хранилища оружия можно только моим же нейрочипом, а он на месте. Работает нормально, вскрыть даже не пытались, да и не смогли бы. Короче, когда пройдет болезненная слабость и я смогу восстановить потерянную мышечную массу, у меня есть все шансы стать прежним.

Новость номер три: плохая. Все эти крайне приятные перемены были бы невозможны, если бы меня уволокли в какой-нибудь темный угол и просто позволили отоспаться там. Похоже, меня полноценно лечили, а сделать это можно только в центральном медицинском отсеке. И, судя по гулу окружающего меня оборудования, там я и нахожусь. То, что я не связан, не имеет никакого значения: они-то знают, что я в ближайшие дни буду не особо прыгуч, они реальность не по фильмам, а по учебникам познают. Удрать будет чуть сложнее, чем мне хотелось бы.

Новость номер четыре: плохая. И она, как ни странно, тоже связана с тем, что я здоров и прекрасно себя чувствую. Получается, кочевники никак мне не отомстили, а они от такого не отказываются. Любопытно, что это означает. Сатурио еще жив? Или им не хотелось лишать себя удовольствия пытать меня, когда я все чувствую, а не валяюсь тут коматозным бревном? Очень может быть, кочевники – своего рода романтики смерти.

Новость номер пять: плохая. Конечно же, ведь плохих новостей в моей жизни всегда было больше. Я потерял свое прикрытие, которое значительно упрощало мне жизнь на станции. Не знаю, частично или полностью, но я его лишился. Даже не потому, что валялся тут в собственном обличье, это как раз ничего не значит. Просто все это время моя маска не мелькала на виду, даже самые тупые из кочевников соотнесут одно с другим.

Ну да и ладно. Все, о чем я думал в эти часы, вообще не влияло на мое настроение. Это были просто обстоятельства, с которыми мне предстояло работать. Не худшие, кстати. Когда я вел охоту, лучшую охрану смог позволить себе ныне покойный и, вероятнее всего, кремированный губернатор. После того, как все закончилось, я оказался на полностью роботизированной барже с прессованными отходами, где в моем распоряжении было три пищевых пайка, крем от солнечных ожогов и аптечка парапланериста-любителя, а бонусом – ожог шестидесяти процентов тела и перелом четырех костей. Жизнь учит изобретательности.

Терзаться тем, что я спас всю станцию, я вообще не собирался – как и гордиться этим. Как по мне, экзистенциальные кризисы уровня «так плохой я или хороший» уместны в образовательных программах для детей до шести. В осознанном возрасте ты не плохой и не хороший. Ты просто делаешь то, что нужно, а потом несешь ответственность за свой выбор.

К моменту, когда мое тело снова было готово к движению, я определился со своим местом в реальности. Настала пора проверить, насколько эта реальность способна меня принять.

Я открыл глаза. Встать пока не пытался, у меня и так был неплохой обзор благодаря приподнятой медицинской кровати. Открытий оказалось чуть больше, чем я ожидал…

Первым из них стала Мира. Она оставалась рядом со мной и, судя по тому, как она тут обустроилась, делала это уже давно. Если бы это был стандартный визит на пять минут, она бы просто зашла, поговорила со мной, как с бодрствующим, полила слезами мою героическую грудь, ну или что там делают благодарные девицы, и с чистой совестью умотала по своим делам. Она же без сомнений захватила половину тесной медицинской каюты: приволокла откуда-то большое кресло, столик, установила компьютер, позволявший ей наставлять своих подчиненных на путь истинный прямо отсюда. Не думаю, что это из любви ко мне… Да понятно, что нет. Просто Мира была в состоянии оценить, как много на этой станции набралось желающих разобрать меня на запчасти.

Этого я ожидал – выжить я мог только с внешней помощью, и на момент, когда я отключился, все было очень сложно. А союзников у меня вообще полторы штуки – Мира целиком и половинка адмирала, которой принципы претят полностью перейти на мою сторону. Да, Мира должна была наблюдать за мной, и поразило меня не это… Меня поразило то, что рядом с Мирой стоял я.

Судя по всему, я как раз у собственной постели не дежурил. Я ненадолго зашел, передал Мире какой-то планшет. Пока она изучала схему, открытую на нем, я даже пошутил – не смешно, но вполне связно! Больше, чем можно ожидать от того, внутри кого пусто. Потом Мира заверила подпись, я забрал планшет и покинул палату.

Когда за мной закрылась дверь, Мира заперла ее и повернулась к кровати.

– Я знаю, что ты проснулся, – сообщила она. – Я слышу, как ты дышишь. В момент, когда ты увидел его, дыхание чуть заметно сбилось.

И мы оба знали, что самый обычный человек такого не заметил бы. Но ведь у Миры по-прежнему была ее тайна, и она будто намекала мне, почему помогает. Она не бросилась ко мне с объятиями, но я этого и не ожидал. Теперь, когда таиться не было смысла, я устроился на кровати поудобней, заодно и проверил, как после долгой комы двигается тело. Нормально… могло быть и хуже.

– Здесь есть камеры? – спросил я.

– Были, я убрала. Мне иногда нужно отсюда выходить, и, если бы я оставила тут камеры, Барретты не упустили бы возможность отрезать тебе ногу. Убивать тебя им запрещено, про ноги разговора не было.

– Сатурио жив?

– Да. Иначе Отто не пошел бы на сделку… да и я бы тебе не помогла.

Тут она права. М-да, надо будет подумать, как его починить… Если он протянул так долго, шансы очень велики.

Кстати, об этом…

– Сколько я здесь?

– Двадцать восемь земных суток, – сообщила Мира. – Врачи сказали, тебе этого хватило.

– Правильно сказали. Почему ты не представила меня своему приятелю?

– При виде которого у тебя перехватило дыхание? Мне показалось, вы и так знакомы.

Похоже, за время моего лечения Мира успела подточить зубки… Интересно. Причин может быть две: она считает, что я ей должен, и тогда у нас проблема. Или на станции уже успело произойти нечто такое, что до Миры дошло: выживут только сильные и уверенные, нужно соответствовать.

Ставлю на второе. Мира недостаточно глупа для слепой наглости, а в Секторе Фобос спокойно и не бывает.

– Кое-кто на корабле допускает, что теперь, когда тебе даровано помилование, ты будешь играть по правилам хотя бы частично, – продолжила она. – Я-то знаю, что ты захочешь смыться, когда окончательно встанешь на ноги. Поэтому я решила, что нужно сохранить твое прикрытие. Благодаря тому, что оно мелькало на виду, пока ты спал, оно станет только лучше.

– Правильно решила. Как ты это сделала?

– Да просто, на самом деле. Это же не резиновая маска прошлого, это, по сути, несколько кибернетических протезов, соединенных в костюм. Я поместила внутрь электронику от сервисного дрона, написала пару простеньких программ, ну и сделала так, чтобы у получившейся куклы не было потребности в сложных действиях. Разницу с тем, как ты вел себя изначально, можно было бы заметить, но никто по-настоящему не присматривается.

– Спасибо.

Вот теперь Мира застыла, посмотрела на меня недоверчиво, так, будто я только что чихнул и по медицинскому недосмотру вывернулся наизнанку.

– Что? – нахмурилась она.

– Спасибо, – невозмутимо повторил я.

– Вот так… просто?

– У меня достаточно высокая самооценка, чтобы благодарить людей, которые этого заслуживают. А теперь давай обсудим… Так, нет, не обсудим. Сейчас опять начнется шоу.

Мира не стала спрашивать, что я имею в виду, она услышала все, что нужно, пораньше меня. В коридоре зазвучал топот – никто не шумел намеренно, просто приближение примерно десятка человек не скроешь. И я не думаю, что толпа оказалась здесь в день моего пробуждения случайно. Так что или меня решили поприветствовать по какому-нибудь древнему обычаю, или что-то опять пошло не по плану.

Будет наверняка второе, Сектор Фобос же. Хотя я бы посмотрел на первое – кочевникам пошли бы русские кокошники.

Мира напряглась, пытаясь понять, что делать, я – нет, я просто закинул руки за голову, устраиваясь на кровати поудобней. Вставать и драться я даже не собирался. Начать хотя бы с того, что я голый – та распашонка, которую натягивают на коматозников, не в счет, она настолько бестолковая, что могли бы обойтись и без нее. Да и потом, тело двигается плохо и неуклюже, драка в таких обстоятельствах превратится в сценку «Голый и смешной». Нет уж, спасибо, если меня вдруг решили убить, хоть умру с достоинством.

Дверь была заперта, но я сразу понял, что это не будет иметь значения, и не ошибся. Естественно, у начальника полиции был доступ повыше, чем у заместительницы начальника технического отдела. Да, в мою палату хлынули Барретты – куда больше, чем я хотел бы видеть сразу после пробуждения. Хотя бы потому, что я их вообще видеть не хотел.

Похоже, притащилась вся семейка минус Амина и Сатурио. Наверняка я сказать не мог, все бы в палату не поместились. Вошел Отто, с ним влилась троица его детишек, но в коридоре маячили дополнительные лысые головы.

И все они были чертовски злы. Не головы, Барретты целиком. Отто скрывал это почти идеально, только по глазам было видно, что он в ярости. Кочевники же скрывать даже не пытались, они скалили на меня клыки совсем по-звериному.

Ну, прилетели. И с чего вдруг? Я знаю, за что они меня ненавидят, так ведь за двадцать восемь дней могли бы подостыть! Это не избавило бы их от желания убить меня, но заставило бы действовать изящней. Пока же, насколько я мог судить, от стаскивания меня с кровати и хаотичного разделения на ошметки Барреттов останавливала только Мира, ставшая прямо перед моей кроватью.

Что за оборванный канат хлестнул их белесые задницы? Сатурио, что ли, преставился? Как не вовремя… Да и почти жаль.

– Что здесь происходит? – поинтересовалась Мира.

Она справлялась с ситуацией лучше, чем я ожидал. Она прекрасно понимала, что представляет собой группа разъяренных кочевников, но не похоже, что она боялась. Хоть кого-то Сектор Фобос изменил к лучшему!

Я в разговор не вмешивался, но смотрел на кочевников вполне уверенно. Это раздражало их куда больше, чем любые слова. Младшая девица, Бруция, рванулась было ко мне, но Отто жестом велел ей и остальным ждать.

– Мы забираем его для немедленной казни, – заявил патриарх Барреттов. – Выбор способа умерщвления на наше усмотрение.

Знаю я их усмотрение… Вивисекция, как вариант – с прожариванием моих органов на гриле под моим же наблюдением.

– На основании? – уточнила Мира так холодно, что я едва не поаплодировал ей. – Ему даровано помилование. Означает ли это, что вы собираетесь убить полноправного обитателя станции?

– Помилование отозвано. Он будет наказан за свои преступления. Правила «Виа Ферраты» допускают отказ от суда при таком серьезном приговоре.

– А еще они подразумевают, что начальник полиции не может отозвать помилование. Только командир станции.

– Все верно. Именно это и произошло.

Внезапно. Не думаю, что Отто стал бы врать о таком – не его стиль, слишком мелочно. А он еще и не ограничился словами, он передал Мире компьютер, на котором даже я мог разглядеть приказ, заверенный цифровой подписью адмирала Согард.

И это был непостижимо бредовый приказ. Даже не из-за того, что меня полагалось убить, а я такое ни в одной формулировке оценить не могу. Просто в этой писульке говорилось, что я пришел в себя, изучил состояние Сатурио Барретта и наотрез отказался его спасать, сославшись на личную неприязнь.

Вот и как это понимать? Да я откашляться толком не успел, не то что настроить против себя самых могущественных созданий на станции! А еще, как бы иронично это ни звучало, личной неприязни к Сатурио я не испытываю, его родня нравится мне куда меньше.

Однако подпись смотрелась подлинной… Что это вообще значит? Адмирал прекрасно знала, что Сатурио важен для Барреттов. Они провели эти двадцать восемь дней с надеждой, что я смогу все исправить, вернуть им любимого сына и брата. Но вот я просыпаюсь, говорю такое, и я уже не просто враг, я тварь, которую надлежит уничтожить максимально мучительно. Елена Согард не отвернулась от меня, она меня подставила.

А не должна была. Не потому, что я ей нравлюсь – на этой стации я нравлюсь только себе. Просто это совершенно не ее стиль поведения. Насколько я помню, она даже своим личным врагам мстила хладнокровно, она все продумывала. Я же ей не сделал ничего плохого, я ей помог. Так зачем натравливать на меня стаю дегенератов, которые сначала отрывают чужую голову, а потом думают своей?

У меня были все шансы умереть, вот так тупо – после почти невероятного спасения, не получив ответ. Однако ж повезло: единственный человек, который мог мне этот ответ дать, умудрился протиснуться через толпу очень злых кочевников прямиком в мою палату. Для этого, правда, пришлось вышвырнуть вон Бруцию, ну так оно и к лучшему.

Вряд ли Елена пришла одна, ей по должности не положено. Но ее сопровождающие ждали в коридоре, а адмирал не побоялась остаться наедине с серийным убийцей, хоть и не очень активным, и кочевниками, активными сверх меры.

– Я не совсем понимаю, что здесь происходит, – равнодушно произнесла она. – Но, уверена, вы мне сейчас расскажете.

Она не стала объяснять, как оказалась здесь, да еще и вовремя, однако догадаться было несложно. Скорее всего, ей сообщили уже о том, что я очнулся, когда Мира заперла дверь. Ну а когда в медицинский отсек пожаловала свора недружелюбных Барреттов, врачи наверняка позвонили еще раз с просьбой поторопиться.

– Ничего особенного, – так же спокойно отозвался Отто, он тоже не вчера родился. – Просто выполняем ваш приказ.

– Какой приказ?

Ситуация становилась все интересней. Если бы Елена действительно послала Барретту приказ меньше часа назад, она бы сразу поняла, о чем речь. Но она действительно не знала! А подпись чертовски похожа на настоящую. Вопрос дня: что именно я проспал?

Отто тоже почуял неладное, объясняться он не стал, просто передал Елене тот же документ, который недавно показывал Мире. Надо отдать должное адмиралу, ни один мускул не дрогнул на ее лице. Хотя то, что она наблюдала перед собой, было тяжелейшим преступлением – если приказ действительно прислала не она. Кто-то добрался до ее подписи, подделал все так идеально, что даже у начальника полиции не возникло сомнений в подлинности письма. Это сулило серьезные проблемы вдобавок к тем, которые щедро отсыпал нам всем Сектор Фобос.

– Произошла ошибка, капитан, – только и сказала Елена. – Я поручу техническому отделу этим заняться. Что же до приказа… В нем изложена неверная информация. Я не беседовала с Павлом до нынешнего визита. Он не обсуждал со мной судьбу Сатурио. Нет никаких оснований для отзыва помилования – которое, должна напомнить, никогда не было связано с судьбой Сатурио. Но раз уж до этого дошло… Павел, как вы считаете, сможете ли вы помочь Сатурио Барретту?

– Буду стараться изо всех сил, командор, – смиренно отозвался я. – Сначала я не умру сам, потом помогу не умереть Сатурио.

Последняя фраза предназначалась уже не ей, а Барреттам. Такой вот непрозрачный намек: если не прекратят меня целенаправленно истреблять, с Сатурио могут попрощаться уже сейчас.

А Сатурио все-таки нужно поднять на ноги как можно скорее. Держать его как запасной ресурс нет смысла: даже если медики провели чистку, он все равно под действием яда, затяну с лечением еще немного – и все, нулевые шансы. Да и потом, пусть Барретты воспринимают это как жест доброй воли. Кочевники не оценят, а вот старый Отто вряд ли останется в долгу.

Палату наконец освободили, рядом со мной снова была только Мира. Она перенесла испытание лучше, чем я мог предположить, и я не выдержал:

– Как-то ты быстро возмужала. Что именно на это повлияло?

– Даже и не знаю, с чего начать список, – криво усмехнулась она.

– Можешь начать с того, что на корабле появилась крыса, которая меня чуть не убила руками кочевников.

– Про это я и сама ничего не знаю. Давай-ка лучше обсудим гигантскую, невозможную бандуру, которая прямо сейчас висит за нашими иллюминаторами…

* * *

Все оказалось даже хуже, чем ожидал Сабир – при том, что он изначально не ожидал ничего хорошего. Систему жизнеобеспечения удалось наладить, хотя никто не брался сказать, сколько еще она проработает. Ну а двигатели… С ними беда. Большая часть была уничтожена столкновением с астероидами, и уже это стало грандиозной проблемой. Позже выяснилось, что программа, отвечавшая за диагностику и управление двигателями, дала сбой, который никто не мог объяснить.

Все это было очень плохо. Станция не погибла, но мобильной считаться точно не могла. Раньше Сабиру казалось, что самым страшным на их миссии стал день, когда они окончательно потеряли связь с Землей. Но ведь не зря говорят, что все познается в сравнении! Они остались одни, однако у них было преимущество движения, был хоть какой-то контроль над ситуацией… теперь все это исчезло. Станция, обгоревшая, изуродованная столкновениями и взрывами, превратилась в металлический остров, зависший в пустоте.

Поток астероидов прошел стороной, реальный вред причинила лишь небольшая группа, атаковавшая их тогда. Но никто не брался сказать, вернется ли сюда поток – и когда это произойдет. Сектор Фобос отучил их строить планы.

От того, что происходило со станцией теперь, веяло отчаянием, а отчаяние – это, пожалуй, худшее, что может случиться в космосе. Хуже смерти, потому что смерть наступает быстро, а отчаяние лишает самой надежды на жизнь. Сабир опасался, что дойдет до беды, люди сорвутся, вместо того, чтобы искать решение, они поддадутся хаосу…

Однако командиру удалось этого избежать. Его выбор был чуть ли не единственно верным в такой ситуации: он приказал каждому заниматься своим делом. Поэтому Сабир больше не выспрашивал подробности повреждений, не узнавал, реально ли починить двигатели. Он доверил это другим, а сам сосредоточился на задании, порученном ему.

Сабиру предстояло создать безопасную среду для изучения астероидов – тех, что после взрыва не улетели обратно в породившую их пустоту, а застряли в металле станции. Он, как и многие другие, упрямо называл их «астероидами» даже в своих мыслях, хотя давно стало понятно, что это нечто другое… худшее. Новое. Но пока у этого не было официального названия, Сабир предпочел держаться за привычное слово.

В первые месяцы после катастрофы о том, чтобы изучить астероиды, не приходилось и мечтать. Дело было не только во всеобщей панике или бушевавших на станции пожарах. С огнем разобрались очень быстро, с угрожающими жизни людей повреждениями – тоже. Но подступиться к глыбам, застрявшим в обшивке и поврежденных частях корпуса, все равно не получалось, радиационный фон там стоял такой, что роботы ломались от самой попытки его измерить.

А хуже всего то, что радиация даже не была самой большой проблемой. Когда смертоносное излучение отходит на второй план, ничего хорошего ожидать не стоит… Они и не ожидали. Они пытались понять природу другой энергии, окружавшей астероиды плотным коконом, да так и не смогли. Она просто… просто была там. Невидимая человеческому глазу, но отчетливо пульсирующая на сканерах. На станции были собраны лучшие приборы, однако ни один не мог определить, что за дрянь таскали на себе каменные глыбы. Быть может, именно она стала причиной того, что астероиды атаковали станцию, как живые существа?

В те месяцы Сабир все больше склонялся к мысли, что изучить глыбы попросту не получится. Вместе с другими учеными он начал продумывать, как избавиться от участков станции, пораженных странными объектами. Да, это уменьшило бы и без того скудную площадь «Слепого Прометея». Но уж лучше так, чем жить по соседству с невидимым убийцей!

Впрочем, до такого все-таки не дошло. Приборы показали, что все виды излучения пошли на спад. Какая бы энергия ни таилась в камнях, она постепенно себя исчерпывала. Еще примерно через полгода ведущий инженер объявил, что можно начинать работу.

И вот тут как раз настал черед Сабира, именно он должен был создать камеры, которые позволили бы изучить астероиды, при этом изолировав их от станции. Многие считали, что это лишнее – да тот же Дем, которому не терпелось поскорее приступить к осмотру странных объектов. Излучения ведь больше нет, значит, все в порядке!

Сабир не собирался полагаться на такой аргумент. Даже называя то, с чем им предстоит работать, астероидами, он ни на миг не забывал, что речь идет о неизвестных космических объектах.

Для начала он понаблюдал за ними через камеры – как только камеры начали работать рядом с этой дрянью. Дем требовал, чтобы он собирал данные не дольше недели, но тут Сабир его сразу послал. Жертвовать безопасностью тысяч обитателей станции только потому, что у кого-то научное любопытство зачесалось, он не собирался.

В космосе астероиды оставались неизменными. Сабир никак не мог избавиться от ассоциации с живыми существами, да он уже и не пытался. И вот эти живые существа атаковали, застряли, потом погибли. В условиях Сектора Фобос с ними не происходило ничего особенного. Сабир решил, что безопасней всего будет воссоздать эти условия в ангаре, наскоро переоборудованном под лабораторию, а уже потом проверять, как на астероиды повлияет искусственная атмосфера.

Он готов был создать пять защищенных залов. Сабиру казалось, что больше не нужно, можно перенести на станцию пять астероидов, а от остальных поскорее избавиться. Но тут уж в споре победил Дем, руководство согласилось оставить камни застрявшими в корпусе станции, просто как резерв.

Залы напоминали гигантские кубы из укрепленного стекла. При всех мерах предосторожности, помещать в них астероиды следовало очень аккуратно. Но Сабир готовился к этому, ему казалось, что он все предусмотрел, неприятных сюрпризов точно не будет…

Только когда его жизнь вообще была простой?

Проблемы начались почти сразу… Да лучше бы сразу! Если бы все случилось в момент, когда грузовые дроны только подобрались к первому астероиду, миссию еще можно было отменить. Но нет, они внесли эту потенциально смертоносную дрянь в ангар и должны были передать внутренним дронам – которые не работали.

Точнее, не хотели работать. Быстрая диагностика показала, что машины исправны, их просто не запрограммировали. И теперь в их электронных мозгах царила блаженная пустота, заменить их было некем, а первый астероид застыл в воротах угрожающей темной тушей, не позволяя людям отгородиться от Сектора Фобос.

Это было плохо. Они-то предполагали, что ворота останутся открытыми не дольше пяти минут! Это точно не навредило бы искусственной атмосфере… Но время шло, драгоценный воздух продолжал утекать в пустоту, компьютер начал подавать первые сигналы тревоги – пока еще осторожные, машина будто не хотела верить, что люди способны совершить такую глупость. Как же так? Станция защитила их, прикрыла собой, а они смерть внутрь принесли!

И один только Сабир в этот момент знал, что дело не в людях как таковых, дело в конкретном человеке, который просто не выполнил свою работу. Опять. Но раньше это могло считаться незначительной оплошностью, не такой уж важной, и Сабир прощал, старался не ругать слишком сильно, щадил… Получается, он сам создал избалованного монстра? Мысль об этом хлестнула злостью, ну а злость изгоняла страх.

Пока остальные понемногу поддавались панике, Сабир работал. Он не смотрел на пустоту, не смотрел на астероид, с которым на воздухе могло произойти что угодно. Он не думал о холоде и о том, что экран контроля уже мигает красным. Он сосредоточился на личном компьютере, который подключил напрямую к дронам. Он наскоро писал программу, на которую давал другому человеку несколько дней…

У него все-таки получилось. Сабир не хотел даже думать, сколько времени оставалось до коллапса системы жизнеобеспечения, как долго ему теперь придется объясняться с руководством. Получилось ведь! Дроны двинулись с места, принимая на себя грандиозный вес астероида. Люди позволили себе вздохнуть с облегчением, некоторые даже хотели поздравить Сабира, но он был не готов слушать. Ему казалось: если он не выпустит ярость, она сожжет его изнутри.

Поэтому он объявил перерыв и направился домой. Конечно же, Лейс был там… Сидел себе на кухне, пялился на экран личного компьютера, насвистывал какую-то незатейливую мелодию. Нужно было привлечь его внимание, объяснить, что произошло, почему подобным образом поступать нельзя… Обычно Сабир так и делал, а сегодня не смог, гнев в его душе был слишком силен.

Он сразу ударил. Не сказав ни слова, в полную силу, ударил так, что паршивец слетел со стула, прокатился по комнате и замер у стены. Правда, Лейс был крепче, чем казался, сознание он не потерял и даже сразу вскочил на ноги. Но Сабир уже видел, что у него рассечена верхняя губа, а на скуле наверняка очень скоро нальется цветом синяк. Он не жалел, впервые в жизни не жалел.

– Что ты должен был сделать? – сквозь сжатые зубы процедил Сабир. Удар не помог, гнев даже не думал угасать.

– Ты совсем охренел?! – возмутился Лейс, но чувствовалось, что он скорее напуган, чем зол. Еще бы! Старший брат никогда так себя с ним не вел. Как раз в этом Сабир теперь и видел проблему.

– Что я поручил тебе сделать?

– Ты что, про ту программу дебильную? Да напишу я ее, напишу! Там работы на пять минут!

– Сегодня! – рявкнул Сабир. – Она нужна была сегодня! Ты хоть понимаешь, как ты подставил меня и остальных?!

– Слушай, ну я забыл!

– Ты не имеешь права забывать! Это не школьное задание, от которого ты можешь отмахнуться с вредом только для себя. От работы нашей лаборатории зависит судьба станции!

– А я не просил такой ответственности! – огрызнулся Лейс. – И тебя на роль папочки не просил!

– В том-то и дело: я не папочка, я твой начальник!

– Или надзиратель?

На шум, конечно же, выглянула Шукрия. Вмешаться она не пыталась, хотя наверняка заметила кровь на лице Лейса. Ее это вряд ли волновало, Сабир всегда знал, что она недолюбливает его младшего брата. Шукрии хватало такта не делать это слишком уж откровенным, но и изображать симпатию она никогда не пыталась.

Лейс и не нуждался в заступниках, он, сбитый с толку ударом, уже пришел в себя и смотрел на старшего брата с нескрываемым вызовом.

– И что ты мне сделаешь? – спросил он. – Давай, наказывай! Можешь избить, если тебе это так уж понравилось!

– Не говори глупостей.

– А, то есть теперь я должен чего-то не делать? Или делать? Определись!

– Пошел вон, – вздохнул Сабир. – Пожалуй, это лучшее, чего от тебя можно ожидать.

– О, супер, хоть в чем-то мы сошлись!

Продолжать разговор Лейс точно не собирался, он захватил со стола свой компьютер и рванулся прочь из маленькой каморки, выделенной их семье после изоляции. Сабир же почувствовал себя бесконечно уставшим – он никогда не любил ссориться с младшим братом, а тут еще и стресс от сегодняшнего происшествия в лаборатории наконец нагнал его.

Сабир медленно опустился на диван, закрыл лицо руками. Хотелось перезагрузить самого себя, как компьютер, чтобы худшее просто исчезло и снова появились силы продолжать… А так не получалось. Он по-прежнему чувствовал себя выпотрошенным и слишком старым для собственного возраста.

Чуть легче стало, когда Шукрия опустилась на диван рядом с ним, обняла за плечи, прильнула, как кошка.

– Ты слишком мягок с ним, – тихо сказала она. – Я знаю, это из-за любви. Но ты делаешь ему хуже.

– Я не хотел давить на него… Думал, здесь, в этом аду, он станет взрослее, сам поймет, что должен делать… Другие ведь поняли!

– Кто понял, любимый? Те отморозки, которые уже после изоляции начали договариваться с полицией третьего сектора? Психи вроде Эли Бланчарда, который наркотик даже из ржавчины сделает? Или головорезы, которых тут зовут разнорабочими? Это корабль преступников, ты ведь не веришь всерьез, что их всех Сектор Фобос изменил к лучшему?

– Да плевать мне на всех! Я думал, он станет другим…

– Твоя ошибка в том, что ты считаешь брата слишком похожим на тебя, – покачала головой Шукрия. – Ты веришь, что он хороший человек, на которого просто давят обстоятельства. Но ведь правда куда страшнее, милый. Ты сделал для него больше, чем другие сочли бы возможным, а Лейс этого просто не оценил. Потому что не способен.

– Да все он способен… Просто нужно время, – возразил Сабир, однако на сей раз даже его голос звучал не слишком уверенно.

Он действительно больше не знал, каким человеком стал его младший брат. Изначально он был уверен, что за всеми мерзостями, которые творил Лейс, стояло очень большое горе. Когда погибли родители, младший не был ребенком – но не был и взрослым, который твердо стоит на ногах. Лейс оказался на хрупком пограничье собственной жизни, моменте, когда формируется истинная личность. Он должен был добиться первого успеха, а столкнулся с чудовищной болью. Кто бы на его месте справился?

Да еще и Сабир тогда не помог ему, это приходилось признать. Должен был, такова уж печальная участь старших братьев. Однако он не справился с собственной болью, он с головой ушел в работу, чтобы закрыться там, в привычном мирке своего кабинета, от трагедии, обрушившейся на его жизнь. Он следил лишь за тем, чтобы младший брат был накормлен и ночевал дома. Он не особо интересовался, чем там вообще занят Лейс.

Ну а Лейс решил объединить природную одаренность и подростковое скудоумие, которое некоторые зовут максимализмом. Он не смог признать, что гибель родителей была случайностью, ему хотелось кому-то мстить, красиво, совсем как в кино. В итоге он не придумал ничего умнее, чем назначить своим врагом федеральное правительство. Вместе с горсткой таких же озлобленных на весь мир малолеток он вскрывал сайты, принадлежащие министерствам, один за другим… Может, его напарников и интересовали деньги, но Лейс никогда ничего не крал. То, что он считал благородной местью, оборачивалось мелкими пакостями – вроде гневных писем на главных страницах федеральных порталов.

Еще одной типично подростковой ошибкой Лейса стала вера в то, что он неуязвим. Они с дружками самые умные, их никогда не поймают! Сюрприз пришел в дом сам – разбитой дверью, дымовой шашкой и группой захвата, ворвавшейся в комнату.

Вот тогда Сабиру пришлось отвлечься от работы и обратить внимание на младшего брата. Он понимал, что проблема серьезна – но не думал, что она настолько серьезна. Да, Лейс вскрывал правительственные сайты. Но он ведь не шпионил на пиратов, не продавал данные! Он развлекался типично подростковой дурью: писал глупости и размещал фотографии голых задниц на месте портретов государственных мужей. За это нужно было наказывать, тут Сабир не спорил, вопрос был лишь в том, какое наказание за такое полагается. Лет пять исправительных работ, например, штраф, который Лейс будет выплачивать сам, что-нибудь такое…

А дали в итоге сорок лет колонии строгого режима. Когда Сабир впервые услышал об этом, он ушам своим не поверил. Он нанял нового адвоката, попытался обжаловать приговор, но все оказалось бесполезно. Лейс, шокированный, раздавленный, вмиг растерявший революционный пыл, должен был провести лучшие годы своей жизни за решеткой…

Сабир бился за него, как никогда раньше, но все оказалось бесполезно. Ни денег, ни влияния было недостаточно, эти проклятые сорок лет зависли над Лейсом неотвратимым проклятьем.

Ну а когда отчаяние закрепилось, к Сабиру пришел рекрутер и предложил примкнуть к миссии «Слепой Прометей», призванной исследовать загадочный Сектор Фобос. Потому что если согласится он, полететь позволят и Лейсу, его срок заменят этой миссией. Ну а дальше младший брат будет свободен, пятнадцать лет вместо сорока, новейшая станция вместо колонии строгого режима – разве не удачная сделка?

По крайней мере, так казалось на первый взгляд. Когда же Сабир разобрался во всех тонкостях организации миссии «Слепой Прометей», радость сменилась настороженностью.

– Почему вы предлагаете это мне, а не ему? Насколько я понял, это проект для заключенных…

– Не только для заключенных, – возразил рекрутер. – Часть экипажа будет состоять из них, часть – из добровольцев. Ваш брат пойдет туда как заключенный, работающий за помилование, вы – как доброволец, вам положена зарплата и руководящая должность.

– Но зачем мне туда идти? Мне это не нужно!

– А нам не нужен Лейс. Предложение открыто для заключенных, но не для всех. Ваш брат сам по себе не дотягивает до необходимого нам уровня, господин Марсад. Поэтому либо он идет в комплекте с вами, либо проводит ближайшие сорок лет в тюрьме.

Что ж, сегодняшний случай доказал, что рекрутер был прав… Но тогда Сабир в это не верил. Он, совсем как Лейс, искал всюду теории заговора. Что, если его брату присудили такой срок, чтобы привлечь к проекту его – инженера с блестящим будущим, у которого не было ни единой причины хоронить свою жизнь в Секторе Фобос? Хотелось отказаться… Нужно было отказаться! А он почему-то не смог.

Шукрия его решение не одобрила. Сначала она уговаривала его спокойно, взывала к разуму, доказывала, что он совершает ошибку. Но он об этом и так знал, а поступить правильно все равно не сумел. Когда она поняла это, она кричала, плакала… Он был уверен, что она его бросит. Было больно как никогда раньше, и все же он терпел: призраки родителей смотрели откуда-то из туманной пустоты, они не простили бы предательство брата.

Он никогда не просил Шукрию присоединиться к нему. Он и мысли не допускал о том, что это возможно! Он попытался отговорить ее, но она твердо сказала:

– Я не хочу просто сидеть тут и ждать тебя в безопасности. Я не одобряю твое решение. Но как твоя будущая жена, я должна быть с тобой.

По идее, старт путешествия должен был стать финалом печальной истории и началом хорошей. Разве они этого не заслужили? Разве не доказали, что они – настоящая семья? Им полагалось сплотиться в таком чудовищном месте, как Сектор Фобос!

Только вот ничего не вышло. Лейс не чувствовал ничего похожего на благодарность и хамил всем без исключения. Шукрия его едва терпела. Сабир иногда ловил себя на том, что любит и ненавидит младшего брата с одинаковой силой.

И все-таки они справлялись… Как-то справлялись. А теперь «как-то» уже не получится. Сабир не испытал никакого удовольствия, ударив брата, но и раскаяния он не чувствовал. Надо будет – ударит снова, за каждую выходку, за каждый поступок, который поставит под угрозу чужие жизни! Потому что теперь, когда они привезли в лабораторию эти проклятые астероиды, Сектор Фобос не только снаружи, он своей цели добился – он внутри, и Сабир подозревал: станция совсем не готова к тому, что ее ждет.

* * *

Елена Согард не ожидала ничего подобного, однако поддаваться панике не собиралась. Проблема уже произошла, необходимо решение. Причины не столь важны – неплохо бы их узнать, но если не получится, то и не страшно. А вот источник здесь важен, потому что он напрямую связан с решением.

Кто мог это сделать?

Вариант с компьютерной ошибкой Елена отмела почти сразу. Конфликт был построен на эмоциях, предугадать которые машине сложно. Да и на то, чтобы создать подходящую программу для компьютера, ушло бы больше времени, чем миновало между пробуждением Гюрзы и появлением Барреттов.

Наиболее вероятным подозреваемым, как бы иронично это ни звучало, был как раз Отто Барретт. Елена прекрасно знала, что он не одобряет многие ее решения. Он привык к неограниченной власти, на других станциях он с легкостью забирал ее у официальных руководителей, даже не смещая их. Он просто приказывал – а они выполняли. С Еленой так не получилось, и он наверняка не отказался бы сменить ее на кого-нибудь более сговорчивого.

Так что если бы она в палате заметила, что Отто спокоен, она подозревала бы его. Но подвох как раз в том, что он не играл. Барретт отлично владеет собой, он неплохой актер, и все же не идеальный. В тот момент он не сумел скрыть боль и страх, он был отцом, теряющим любимого ребенка, Елена прекрасно знала это чувство. Получается, на сей раз он не при делах, его действительно обманули.

Но кто? Техническими возможностями сотворить такое обладали многие, станция полна отличных профессионалов, в том числе и преступников. Им могло быть не выгодно смещение Елены, но они выполнили чей-то заказ.

А может, все сводилось к Гюрзе? Вот уж у кого врагов больше, чем можно вообразить! Елена попала под удар случайно, главной целью с самого начала было уничтожение Гюрзы руками кочевников. Если так, найти преступника будет еще сложнее.

После нескольких часов размышлений Елене пришлось признать, что она не догадается. Не сейчас так точно, маловато улик, а если преступник не проявит себя еще раз – то и никогда. Да и потом, она не могла позволить себе и дальше сидеть здесь и думать только о подделке подписи, у нее была задача поважнее.

Елена подошла к обзорному экрану и посмотрела на громаду чужой станции, четко просматривающуюся в свете дальних звезд. Вот на чем нужно сосредоточиться. Подделка подписи адмирала – преступление административное, не угрожающее жизням людей… Кроме Гюрзы, разумеется, но он не в счет. А эта станция – нечто необъяснимое, то, что может стать источником и помощи, и угрозы.

Они наблюдали за станцией уже несколько недель, но там ничего не происходило. Сначала объект и вовсе показался им точной копией «Виа Ферраты»: силуэт совпадал, а любые отличия стирались разрушениями, через которые прошла неизвестная станция. Но более внимательное изучение показало, что это все-таки другая модель – вероятнее всего, предыдущая версия.

Елена прекрасно понимала, что ее спутники по-прежнему в шоке. Мистические настроения поутихли, однако полноценного объяснения не нашлось. Всем было известно, что до них в Сектор Фобос отправилась лишь экспедиция Нерии-Рузанова – и там никаких станций не было, тридцать лет назад их еще не изобрели. Адмирал знала чуть больше, но не считала нужным сообщать это. История все равно не поможет, им нужно разобраться, с кем они имеют дело здесь и сейчас.

Она велела Личеку подготовить полный отчет, используя все ресурсы технического отдела. На этот раз подчиненный не подвел, но Елена никогда и не отрицала, что он талантливый ученый. Личек не поднялся бы так высоко за счет одного умения целовать задницы – этот нехитрый навык, к сожалению, освоили многие. Альберту он был нужен для того, чтобы ускорить продвижение по карьерной лестнице, не более. Елена считала использование таких методов бедой молодого инженера, но свое мнение держала при себе.

– Станция неподвижна, – отчитался Личек. – Все крупные двигатели уничтожены, повреждения очевидные, механические.

– С чем они столкнулись?

– Сложно сказать, вероятнее всего, это были несколько объектов малого и среднего размера, ничего крупного. При столкновении станция получила серьезные, но не критические повреждения. На данный момент работают лишь маневренные двигатели, выполняющие функцию якоря: они оставляют станцию на месте.

Елена не стала спрашивать, для чего это нужно, и так ведь понятно. Сектор Фобос опасен… он весь опасен, и все же одни участки таят в себе больше угроз, в этом уже убедился экипаж «Виа Ферраты». Должно быть, обитатели той станции решили остаться в более-менее безопасной зоне, когда стало понятно, что дальше они не полетят.

– На сохранившейся части корпуса нет никаких указаний на название станции, – продолжил Личек. – Но технологии, которые нам удалось изучить, уступают аналогичным технологиям «Виа Ферраты» лет на двадцать.

– Что с системой жизнеобеспечения?

– Несомненно работает, сохранились также защитные поля, пусть и слабые. Станция выпустила батареи внешнего забора энергии, но, думаю, внутри находится минимум один реактор, не похоже, что у них ограничено питание. Медицинские сканеры подтверждают, что внутри есть жизнь…

На этом моменте Личек запнулся, и Елене пришлось его поторопить:

– Но?

– Но мы не можем полноценно эту жизнь изучить, – признал глава технического отдела. – Мы тут посовещались с коллегами и выявили три причины – скорее всего, действуют они не по отдельности, а вместе, и наверняка дополняются чем-то еще. Первая – остаточные защитные поля. Вторая – внутреннее изменение самой станции, похоже, там провели значительную перепланировку, и оставшееся население держится подальше от внешних стен. Третья – характерные для Сектора Фобос помехи, уже сбивавшие раньше работу нашей техники.

– Источник помех? Сама станция или что-то рядом с ней?

– Это определить не удалось.

– Ясно, – кивнула Елена. – Продолжайте попытки связаться с ними.

Личек спорить не стал, хотя они оба подозревали: если станция не ответила сразу, то уже не ответит. При том, что жизнь внутри есть… Это напрягало. Их игнорируют намеренно? Или то, что осталось внутри, на контакт просто не способно?

Хотелось пролететь мимо. Сделать вид, что не было никакой станции, продолжить путь, сказать людям, что загадочный корабль – всего лишь один из миражей Сектора Фобос. Но Елена понимала, что это слишком опасная позиция.

Да, у той станции защита была похуже, чем у «Виа Ферраты», и у нее не было кораблей сопровождения – это адмирал, в отличие от своих спутников, знала наверняка. Но речь все равно идет об отличной системе обороны, которая в итоге не помогла. Станция, рассчитанная на вековое автономное путешествие, превратилась в бесполезный металлический остров. Кто сказал, что такое не произойдет с «Виа Ферратой»? Это был тот случай, когда Елена предпочитала учиться на чужом опыте.

Поэтому им нужны были хотя бы базовые сведения о судьбе станции. Вопрос в том, как их получить – и не потерять при этом команду разведчиков. Соблазнительней всего было послать туда роботов, однако Елена сомневалась, что от них будет толк… и что они вообще сохранят исходную программу, пролетев через Сектор Фобос.

Нет, нужны люди, но кто и как их обезопасить? К своему стыду, Елена поймала себя на желании посоветоваться с Гюрзой. Она не собиралась этого делать, не собиралась даже никому о таком говорить, однако она знала о собственной слабости. Адмирал привыкла полагаться на свои решения, изредка консультироваться со специалистами, но желание узнать мнение серийного убийцы серьезно ее задевало…

Она как раз размышляла об этом, когда в пункте управления к ней присоединился один из ее заместителей, Овуор Окомо. Он оставался невозмутим, всегда, и Елена ценила такой подход – хотя и признавала, что это вечное кажущееся равнодушие порой раздражает.

– Вам уже удалось определить, кто подделал вашу подпись? – спросил заместитель.

– Нет, и прямо сейчас я не считаю это приоритетной задачей. Для нас важнее собрать группу, которая отправится на разведку.

– В самом деле?

– Что вас смущает?

– То, что появилась угроза изнутри, – пояснил Овуор. – Как можно выбирать команду на особо важную миссию, не зная, кто угроза? Что, если вы невольно направите туда преступника?

Елена собиралась направить туда преступника вполне осознанно, но об этом она говорить не стала.

– У вас есть конкретные предложения? – спросила она.

– Как минимум – собрать совет, создать для вас новую подпись, поговорить с полицией.

– При общении с полицией я бы не стала акцентировать на этом внимание.

– При всем уважении, адмирал…

Елена давно уже заметила, что обычно самые рискованные, а порой и оскорбительные высказывания звучат после слов «при всем уважении», в личных беседах – после «я не хочу никого обидеть». После такого обычно обижают и уважение проявить не стремятся. Вот и теперь ей было любопытно, на что решится Овуор.

Однако узнать это ей так и не довелось: поступил вызов по защищенной линии, предназначенной только для руководства, а это никогда не сулило ничего хорошего. Овуор тоже понял, что момент опасный, он замолчал, позволяя Елене ответить.

– Это Лилли Хетланд, – донеслось из динамика. – Адмирал, я хотела бы запросить ваше присутствие в техническом зале номер пятнадцать.

Надо же, оба ее заместителя решили пообщаться с ней… То молчали сутками, а теперь как будто сговорились! Если в техническом зале произошло нечто необычное, обратиться должны были сначала к заместителю, тут все верно. А Лилли только выглядела как перепуганный воробей, Елена уже убедилась, что на самом деле она хороший специалист, способный справиться со многими вызовами. Если уж помощь запросила даже она, проблема должна быть серьезной.

Этого только не хватало…

– Что произошло? – поинтересовалась Елена.

– Это… Вы не могли бы просто посмотреть?

– Ожидайте, я буду через пять минут.

Елена могла бы настоять на ответе, но не видела в этом смысла. Даже если Лилли на словах объяснит, идти все равно придется, так лучше уж не тратить время на болтовню.

Овуор последовал за ней, хотя она его не звала. Возражать Елена не стала, спросила только:

– Вам что-нибудь известно?

– Я слышал, что был запрос командованию и полиции. Но с нашей стороны запрос приняла Хетланд, не было смысла вмешиваться еще и мне.

– Теперь, похоже, вмешаемся все мы.

Елена не представляла, что еще произошло. Насколько ей было известно, Гюрза по-прежнему оставался в медицинской зоне, он просто не успел бы… Или успел? До того, как он проснулся, на станции было относительно спокойно! Нет, лучше не гадать. Елена знала: напрасные ожидания мешают правильно реагировать на проблему, лучше оставить за собой право на объективное восприятие.

Но с этим все-таки не сложилось. Когда Елена увидела, что именно поджидает в техническом зале, первой мыслью стало: отстраниться от этого не получится.

Такие технические залы не были предназначены для общего пользования, да и ничего особенного они собой не представляли. В небольшом круглом помещении был обеспечен доступ к компьютерным узлам, контролирующим систему бытового обслуживания, только и всего. Выглядело это как зал, образованный трубами, аккуратными сетями проводов и сенсорными экранами.

По крайней мере, раньше. Теперь от мирного, скучного даже интерьера мало что осталось. Главным цветом в пятнадцатом зале стал красный – цвет свежей крови, покрывавшей все вокруг. Она озером залила пол, она высыхающими разводами осела на стенах, добралась даже до потолка, будто стремясь нарисовать на нем сложный языческий узор, символ божества, которому предназначалось это чудовищное жертвоприношение.

Источник крови тоже был здесь… много источников. Зал, и без того небольшой, стал еще меньше, потому что в него уместили больше десятка обнаженных тел. Они, изуродованные, изорванные, лежали на полу, часть осталась на стенах – то ли прибитая, то ли вдавленная так сильно, что они не могли соскользнуть вниз. Странная, обжигающая ужасом скульптура из плоти и костей. Зрелище было настолько пугающим, что присмирели даже кочевники, добравшиеся сюда раньше адмирала. Лилли, уже успевшая все изучить, смертельно бледная, бросила беспомощный взгляд на Елену. Овуор, будто разучившийся проявлять эмоции, на этот раз поддался, замер в явном шоке.

Но для них для всех это было просто бессмысленной, будто выскользнувшей из ночного кошмара резней. Елене же приходилось хуже, намного хуже…

Потому что из всех собравшихся только Елена видела такое раньше.

* * *

Извиняться Лейс Марсад не собирался – как и возвращаться домой. Он не отказался бы от честной драки, настоящей, в полную силу, но прекрасно знал, что проиграет: Сабир всегда был выше и сильнее. Поэтому лучшим, что он мог сделать, стал побег и полное игнорирование старшего брата.

Виноватым он себя не считал. Ну да, он забыл про то дурацкое задание. Так он ведь и не вызывался его выполнять! А если уж Сабир назвался главным, мог бы и проследить за тем, как работают его подчиненные, особенно откровенно неблагонадежные. Но нет, он предпочел кулаками размахивать! После такого Лейс решил, что теперь может позволить себе что угодно.

Например, затеряться в переплетении коридоров и тесных залов четвертого уровня. Атмосфера здесь была не лучшая: шумно, людно, душно… Но в ближайшее время ничего не изменится, нужно привыкать. Территория все еще распределялась: одни стремились урвать себе уголок поуютней, другие надеялись, что блокировку снимут и все станет как прежде. Лейс привык готовиться к худшему, да и руководству он никогда не доверял, вообще никакому. Так что он присматривал себе постоянное убежище.

Когда случилась катастрофа, станция заблокировала все уровни без исключения, таким был протокол безопасности. Делалось это для того, чтобы можно было сбросить в космос блок, в котором откажет система жизнеобеспечения, и сохранить остальные с наименьшими повреждениями. Но до такого не дошло, уцелели все уровни. Лейс понятия не имел, сняли ли уже блокировку между остальными, четвертый так точно оставался изолированным.

А он как раз для жизни не предназначался. В хвостовой части станции располагались двигатели, ангары, хранилище оборудования, запасная лаборатория, один из блоков системы жизнеобеспечения… Словом, то, что нужно, чтобы работать – и не более.

Теперь это пришлось менять. После блокировки в четвертом уровне осталось больше тысячи человек, преимущественно заключенных, так что с ними можно было не церемониться. Им передали парочку универсальных генераторов пищи и фильтров для воды, но ворота так и не открыли. Официальной причиной значилось то, что именно на территории четвертого уровня, пусть и снаружи, располагались все застрявшие в обшивке станции астероиды. Считалось, что блокировку снимут, когда станет понятно, что они такое. Сабир верил в это, вот и проводил в лаборатории дни напролет.

А Лейс верить не хотел. Он не задумывался, откуда именно появилось это нежелание – от недоверия к руководству или стремления насолить брату. В любом случае, торчать в лаборатории он не собирался, он планировал обустроить собственную нору.

Да, с таким он затянул – конечно же, из-за Сабира. Но ничего, было у него и преимущество: Лейс все-таки получил неплохое инженерное образование, он знал устройство станции лучше, чем простые механики и разнорабочие. Для начала он заскочил на склад, порадовался тому, что его пропуск все еще работает, и набрал необходимых деталей. Журнал инвентаризации он проигнорировал: зачем вести учет, если у них тут конец света? Или вроде того.

Подготовившись, Лейс направился к воздушным фильтрам. Их он трогать не собирался – слишком опасно. Но он знал, что возле них хватает небольших помещений, где хранятся сервисные дроны. Часть уже опустела – когда дронов привлекли к работе в лаборатории. Этим и собирался воспользоваться Лейс, такое место подходило ему идеально, тут и воздух почище, и народу поменьше.

Оставалось лишь сменить коды доступа и наварить дополнительный замок. Все, берлога готова! А Сабир и эта его змеюка пусть вдвоем развлекаются в своей каморке, Лейсу давно следовало от них свалить, это брат просил его остаться поближе.

В этом беда с Сабиром: он всегда рядом. Когда он был нужен, не было, а теперь душит, один поводок за другим цепляет… Достал! Мысли о брате неизменно приносили с собой обжигающую злость, от которой Лейс даже не пытался избавиться. Если бы не Сабир, все сложилось бы намного лучше…

Братья никогда не ладили. Может, из-за четырнадцатилетней разницы в возрасте, или просто такими уж они уродились – бесконечно разными. Сабир всегда был тихим и раздражающе успешным, у него получалось все, за что он брался. Лейс тоже не был обделен умом, но стремление к протесту и драке со всем миром неизменно его подводило. Старший брат казался ему слишком скучным, пресным каким-то, идеальный раб системы!

Пока были живы родители, братьям еще удавалось поддерживать некое подобие перемирия. Лейс никогда о таком не говорил, но для него было важно мнение матери и отца, их он как раз любил. А потом их не стало… утром были, вечером – нет. Их спальня продолжала ждать их дома, их вещи остались на своих местах, мир как будто отказывался мириться с тем, что два человека, еще такие молодые, с такими планами, просто перестали существовать. Лейс даже не поверил, решил, что это какая-то ошибка, обман, заговор… Он потому и напросился с Сабиром на опознание тел: он хотел посмеяться над старшим братом, когда выяснится, что с их родителями все в порядке, это система дала сбой!

Однако никакой ошибки не было. Лейс сразу же пожалел о своем решении прийти, но было уже поздно… Память не очищается по первому желанию. Самым страшным оказалось не то, что взрыв изуродовал родителей, а то, что их по-прежнему можно было узнать. Эти образы, новые, сохранившие страдание даже через печать смерти, наложились на любимые. Лейс сорвался… Он не помнил, что именно с ним происходило. Кажется, он кричал. И дрался с кем-то, и вырывался. И плакал прямо при всех. Может, не кажется – так и было на самом деле… Он не запомнил.

А Сабир запомнил. Этого Лейс ему тоже не простил.

Возможно, общая трагедия и должна была сблизить их с братом, да не сложилось. Скорее, наоборот! Лейс видел, что Сабир просто принял смерть родителей и двинулся дальше, нырнул в уютное спасительное болотце своей карьеры. Он не боролся и не мстил! Лейс поверить не мог, что у них с этим слизняком общая кровь.

Сам же Лейс поднимать белый флаг не собирался. Он так и не выяснил, кто именно виновен в смерти родителей, но он знал, что они работали на государственную лабораторию. Поэтому он мстил всей системе сразу. Он нашел единомышленников, которые указывали ему цели. Лейс не задумывался о том, что именно он разрушает и кому вредит. Это принадлежит федеральному правительству? Достаточная причина для уничтожения!

Правда, он не ожидал, что его поймают. Может, и следовало бы, но Лейсу казалось: он был настолько осторожен, что эти недоумки из службы защиты никогда на него не выйдут. К собственному стыду, он действительно испугался… Не так, как в день смерти родителей, совсем по-другому, но он все равно чувствовал себя слабым и беспомощным. А Сабир, который изначально не делал ничего ради мамы и папы, теперь изображал из себя праведника и притворялся, что пытается помочь.

Только ничего он на самом деле не пытался. Лейс прекрасно знал: к тому моменту брат стал уважаемым инженером, много зарабатывал, обзавелся влиятельными друзьями. Хотел бы помочь – помог бы. Но нет, сорок лет проклятья остались неизменными.

По крайней мере, до тех пор, как в камеру Лейса вошел рекрутер и предложил ему примкнуть к программе «Слепой Прометей». Естественно, он согласился сразу. Да, это была работа на правительство… в некотором роде. Но ведь совсем другая работа! Не ради чьего-то обогащения, а ради будущего человечества. У Лейса появилась важная цель и шанс стать героем, его ничто не привязывало к Земле, он хотел полететь в Сектор Фобос!

А потом явился Сабир и все испортил. Зачем, ну вот зачем брату понадобилось это делать? Они могли расстаться друзьями и через пятнадцать лет встретиться уже совсем другими людьми. Так нет же, Сабир слишком ценил контроль! Он не видел разницы между братом и домашним питомцем, он не отпустил Лейса на свободу.

То, что могло стать приключением мечты, обернулось металлической клеткой. Сабир стал его непосредственным начальником – хуже не придумаешь! Еще и поселиться пришлось в одной квартире с той стервой, которую Сабир с собой приволок. Лейс в долгу не остался, портил им жизнь, как мог, протестовал по любому поводу, но это так, мелочи, которые мало на что влияли.

И вот теперь Сабир даже притворяться перестал, начал наказывать брата ударами, как какое-то животное! Этому нужно сразу положить конец. Лейс признавал, что и так затянул, следовало уйти раньше. Но ничего, катастрофа – это тоже перезагрузка. Теперь все пойдет как надо!

Покончив с обустройством убежища, Лейс отправился бродить по четвертому уровню, ему было любопытно посмотреть, как живет общество, образовавшееся в изоляции.

Общество пока толком не жило – оно формировалось. Многие оставались в растерянности. Среди залов и коридоров уже сбивались будущие банды, Лейс умел такое подмечать. Но большинство людей не примкнуло ни к кому, они с надеждой посматривали на наглухо заблокированные ворота, ведущие на третий уровень. Правда, надежда эта таяла все стремительней. Если в первые недели изоляции работу дисциплинированно выполняли все, то теперь многие ее игнорировали. Начальство не рисковало привлекать их к ответственности. Немногочисленные полицейские, тоже застрявшие на четвертом уровне, предпочитали не нарываться.

Паршиво… Лейс понятия не имел, что здесь будет, если перестанут поддерживать даже видимость порядка. Люди попытаются взять ворота штурмом, прорваться на третий уровень? Очень вряд ли. И дело даже не в самих воротах, их можно и вскрыть, и уничтожить, не вопрос. Дело в том, что за ними начинаются две перемычки, только по ним и можно пройти в основную часть станции. А еще их очень легко взорвать, и, если в руководстве работают не совсем уж дураки, бомбы уже установлены.

Поэтому для четвертого уровня оставалось всего два пути: снятие изоляции, если у Сабира и других зануд все получится, или анархия. Даже Лейсу, предпочитавшему свободу, больше нравился первый путь, так что после не слишком приятной прогулки он снова направился к лаборатории.

Общаться с братом он по-прежнему не собирался, да это и не требовалось. Лаборатория ведь не настоящая, это на самом деле ангар, а в ангаре хватает переходов и технических помещений, известных только инженерам. Вот и у Лейса получилось подобраться так, чтобы его никто не заметил, зато сам он легко мог наблюдать за тем, что происходит внутри.

Перемещение к этому моменту завершилось: все астероиды, которые решено было изучать, оказались в стеклянных кубах. Пожалуйста, обошлись и без Лейса, можно было кулаками не размахивать! Но Сабир, судя по спокойствию, это так и не осознал, никакого раскаяния он не испытывал. Вместе со своей подружкой он стоял возле центрального компьютера, анализировавшего данные из всех стеклянных кубов, и просматривал какой-то отчет.

– Похоже, их можно разделить на три типа, – бросил он своей стерве, тоже следившей за монитором.

Три? Это любопытно. Лейс, наблюдавший за собранными астероидами со стороны, мог выделить лишь два. Первым были каменные глыбы, казавшиеся самыми обычными: серо-черный цвет, гладкие линии, такого добра не только в Секторе Фобос хватает.

Астероиды второго типа оказались любопытней… Они выглядели более острыми, как будто отломанными от чего-то, да и цвет странный: светло-бежевый, как у песчаника на бесконечно далекой Земле. Хотя самой удивительной их чертой было, конечно, не это. На их поверхности что-то блестело, не слишком ярко, но заметно. Лейс, укрывшийся в техническом коридоре, не мог рассмотреть, что именно. Да и какая разница? Так не должно быть… Но их даже в лаборатории два, значит, это не аномалия, а нечто типичное.

– Может, это один вариант? – Мерзкая стерва постучала ногтем по монитору.

– Нет, содержимое слишком разное, – покачал головой Сабир. – Обозначим вот этот как тип третий.

Стерва, конечно же, проявила типичное для нее скудоумие:

– Уже сейчас? Может, сначала вскроем их, потом будем по типам распределять?

– Это же предварительная оценка, можно пока так. А вскрытие будет не сегодня и не завтра, с ним лучше не торопиться.

– Почему? Все ведь работает как надо.

Прежде, чем ответить, Сабир переключил что-то на компьютере, показал другие исследования.

– Датчики наблюдают в астероидах активность.

– Наверняка остаточное излучение! Защитных костюмов должно быть достаточно для работы.

– Если бы речь шла только о радиации, я бы с тобой согласился. Но компьютер не распознает источник излучения, и у всех типов оно разное. Нужно ждать, пока оно исчезнет.

– Мы не можем столько ждать! – возмутилась стерва. – Ты же сам слышал, что сказал адмирал! Пока не будет ответов, ворота не откроют, мы застряли в этой вонючей дыре!

– Я помню. Но адмирал делает это не просто так, он хочет обеспечить безопасность большинства обитателей станции – которые сейчас за воротами. По этой же причине мы должны проанализировать все как надо, Шу, а не просто подогнать под нужный нам результат.

– А если не получится? Если излучение не исчезнет – вообще никогда?

Она явно хотела смутить Сабира, выбить из колеи, но не на того напала – уж Лейс-то знал упрямство своего старшего брата! Сабир и сейчас выдержал гневный взгляд стервы без особого труда:

– Тогда, возможно, всем нам придется привыкать к четвертому уровню «Прометея», потому что мы здесь надолго.

* * *

Мира снова и снова повторяла себе, что это не настоящие люди, но легче не становилось. В воздухе пахло настоящей кровью. В техническом зале, превращенном в гротескное подобие алтаря, были свалены грудами куски настоящих тел. Мира упорно отводила взгляд от обнаженных костей и растянутых в непростительной насмешке внутренностей, но они все равно прожигали память. Ей не нравилось то, что она видела, и вместе с тем она должна была увидеть. На станции появилась новая угроза, и Мира не имела права отворачиваться от нее – даже если противостояние таким угрозам было не ее обязанностью.

Полиция уже закончила работу на месте преступления, теперь наводить здесь порядок предстояло медицинским дронам. Мира хотела взглянуть на окровавленный зал до того, как он будет зачищен. Ей почему-то казалось, что она способна понять нечто такое, что другие проглядели… Наивно. Ничего она на самом деле не поняла.

Она направилась прочь по коридору и уже там чуть не столкнулась с Рино.

– Тоже посмотреть хотел? – мрачно усмехнулась Мира. – Тогда тебе повезло: ты опоздал.

– Я не хотел, видел уже человеческий фарш, от такого зрелища бежать надо, а не к нему идти, – поморщился пилот.

– Они не совсем люди…

– В нынешнем состоянии не отличишь, не так ли?

Отличить и правда сложновато. Даже полиция изначально решила, что на станции снова резвится серийный убийца. Барретты тут же рванули в палату к Гюрзе, но он не счел нужным даже объясняться с ними, просто продемонстрировал, что под одеялом у него нет окровавленного оружия… да и вообще ничего нет. Барретты намек не оценили, но поняли.

В это время в зал прибыли медики, которым предстояло собрать жертв так, чтобы можно было провести опознание. Они-то и выяснили, что это не люди… Не полноценные обитатели станции так точно.

Кто-то добрался до медицинских клонов. Мира даже не знала, что их доставили на «Виа Феррату»! Понятно, что они теперь не такие редкие, как во времена своего изобретения, и все равно очень дорогие. Хотя стоило ли удивляться? На фоне элитного оборудования станции они смотрелись вполне гармонично… пока использовались по назначению, а не разрывались на части в технических залах.

Споры о том, насколько этично выращивание клонов для пересадки органов, не утихали десятилетиями. Одна сторона доказывала, что человеческие жизни священны и сохранять их нужно любой ценой. Вторая сторона парировала тем, что у клонов тоже есть жизни – разве они не священны? Да и потом, лишь часть искусственных людей пойдет на реальное спасение кого-то, остальных разберут на запчасти для молодящихся стариканов. В ход шли любые аргументы: научные исследования, опросы общественного мнения и даже слезливые фильмы многовековой давности.

Проблема решилась лет пятьдесят назад, когда были запатентованы медицинские клоны. Они представляли собой генномодифицированных человекоподобных созданий, у которых с человеческими совпадали все органы кроме одного: головного мозга. Он как раз развивался лишь до минимума, необходимого для поддержания жизни. Это неизбежно влияло на внешность медицинских клонов, все они отличались маленькой головой, низким лбом и грубыми лицами. Из-за этого общественность по большей части приняла необходимость их смерти. Они же ничего не понимают, и они не милые – для большинства все сводилось к такому выводу.

Тем не менее, медицинские клоны не использовались без особой необходимости, но на многолетних экспедициях такая необходимость как раз была. Естественно, никто не собирался брать с собой взрослых клонов – их при любом уровне развития нужно кормить. Нет, в медицинский отсек загружались эмбрионы, которые в нужный момент активировались и развивались в специальной камере до нужного возраста.

Когда об этом стало известно, от Гюрзы окончательно отстали. Да, медицинские клоны растут очень быстро, этому способствует как раз их ограниченное развитие. Но на взросление все равно требуются недели, а не часы. Получается, готовить эту кровавую постановку начали еще в то время, когда Гюрза и не думал просыпаться, не смог бы просто.

Как бы странно это ни звучало, убить обычных людей было бы быстрее и проще, чем вырастить клонов. Зато клоны не сопротивлялись бы, их можно было заставить прийти в тот зал, потом резать, как покорных животных, и одни спокойно наблюдали бы за смертью других, ожидая своей очереди. Все это не давало реальных сведений о физической силе убийцы, но многое говорило об уровне его подготовки. Начать хотя бы с того, что он не выпотрошил клонов, повинуясь внезапной вспышке ярости, он готовился к этому! То, что кто-то способен хладнокровно вытягивать внутренности из тел, пугало Миру намного больше, чем откровенное буйное безумие.

Теперь техническому отделу было поручено выяснить, кто добрался до эмбрионов и почему. Понятно, что он наверняка маскировался, как мог, но хоть какой-то след они обнаружить должны! Мира пока этим не занималась, она хотела сначала посмотреть на тела, наивно предполагая, что они дадут хоть какую-то подсказку… Конечно же, ничего они не дали.

– Так почему ты здесь? – спросила Мира.

– Тебя искал. Ты уже знаешь?

– Знаю что?

– Понятно, тогда я первым сообщу, мне интересно твое мнение, – заявил Рино. – Помнишь, мы считали, что тот, кто это устроил, подтер за собой следы?

– Ну да… Разве это не логично?

– Логично. Только он ничего не подтер.

– Сохранилась подпись? – не поверила Мира.

– Именно! Эмбрионы были извлечены системой, ею же помещены в капсулы развития.

– Ну да, процесс можно автоматизировать. Но команду все равно должен дать человек!

– Человек и дал, – подтвердил Рино. – Под запросом стоит подпись адмирала Согард собственной персоной!

Снова эта подпись… Такого Мира не ожидала – да и никто не ожидал! Уже та история с попыткой казнить Гюрзу была странной. Но тогда все еще можно было списать на месть именно Гюрзе или даже техническую ошибку. Теперь же Гюрза явно ни при чем, резня в зале не имеет к нему отношения, все сводится к Елене Согард.

И в этом вообще нет смысла! Елена не массовая убийца, она никогда не была связана ни с чем подобным. Зачем бы ей делать это? И зачем кому-то подставлять ее таким варварским способом? Чтобы дискредитировать адмирала, логичней было бы использовать более изящную ложь – злоупотребление полномочиями, коррупцию… но не расчленение медицинских клонов!

– Ты веришь, что это сделала она? – спросила Мира.

– Личек верит.

– Даже не сомневаюсь в этом! После того, как при попытке поцеловать ее в зад адмирал пару раз дала ему по губам, Личек ее на дух не переносит. Но ты ведь не веришь, что это она?

– Я… Нет, пока – нет, – вздохнул Рино. – Только, честно тебе скажу, я во всем этом запутался. Я хочу верить моему командиру, ты и сама понимаешь, насколько это важно в Секторе Фобос. Но я понимаю, что доказательств вины адмирала тоже набирается немало.

– Каких еще доказательств? Только то, что кто-то украл ее подпись? Перестань, это как раз доказывает ее невиновность! Если бы это действительно сделала адмирал, разве она не сумела бы удалить подпись?

– Так подпись и пытались удалить, восстановить ее удалось только через использование технических кодов. Но дело даже не в этом… В зале насчитали одиннадцать тел. Следовательно, кому-то нужно было вырастить одиннадцать клонов так, чтобы об этом никто не узнал. У адмирала были все ресурсы, чтобы не допускать людей в нужную часть медицинского отсека, пока там шла подготовка. Да и потом, установлено, что приказ поступил через командную сеть. Ее тоже взломали?

Мира хотела спорить с ним – и не могла. С одной стороны, она нутром чуяла: Елена Согард не могла такое сотворить, это совершенно на нее не похоже! С другой стороны, для полиции что-то там чующее нутро – не аргумент. Но ведь никто не выигрывает от такой подставы… или нет?

– Может, все дело как раз в том, что ты сказал? – задумалась Мира.

– А конкретней?

– Ты упомянул, что для тебя важно доверять командиру. Это для всех важно! Порядок на стации во многом зависит от авторитета Елены. Что будет, если ее захотят сместить и начнется непонятно что?

– Но кто может ее сместить?

– Да много кто, на самом деле… Иногда заинтересованные высовывают свое рыльце уже после того, как начались беспорядки, а мы не можем этого допустить!

Мира помнила еще и о том, что из-за всех этих сложностей откладывалась разведывательная миссия на соседнюю станцию. Может, это и было целью с самого начала? Кто-то не хотел, чтобы они попали туда и узнали… что-то. С учетом предыдущих тайн, Мира допускала любой вариант.

Она знала, что Рино ей никаких подсказок не даст. Мира ценила то, что он пришел с ней посоветоваться, и знала, что его расстроит ее стремление поговорить с кем-то другим – он ведь без труда догадается, к кому она пошла. Но поступить иначе она не могла.

Ей нужно было срочно узнать мнение Гюрзы. При всех своих недостатках он действительно умен – и он сам преступник. Для Миры и Рино те ничтожные улики, что удалось собрать по этому делу, не имеют смысла, а для него все может быть иначе.

Визиты в медицинский отсек стали уже привычными, там Мира проводила больше времени, чем в своей каюте. У входа, как обычно, дежурила медсестра – к которой со дня пробуждения серийного убийцы присоединился полицейский. Барретты больше не нападали на Гюрзу, но не скрывали, что не доверяют ему, поэтому сторожили единственный выход из отсека.

Хотя, с точки зрения Миры, это было лишним. Куда бы он делся? Он слаб. У него нет никакой одежды. Он постоянно подключен к сканерам, которые взвоют, если он попытается отсоединить датчики от своей кожи. Нет, пока он застрял тут, хотя бы на неделю…

Мира действительно верила в это – ровно до того момента, как вошла в палату. Сканеры продолжали мирно работать – с подрезанными и заново перекрученными проводами, убеждавшими компьютер, что все идет как надо. На полу валялась медицинская рубашка, которую Гюрза называл «меньше, чем ничего». Кровать, подушка, одеяло, всё осталось на месте…

Не было только Гюрзы, который никак не мог покинуть медицинский отсек без разрешения, но, конечно же, давно ушел.

* * *

Сабир считал, что нужно еще подождать. Два дня – это слишком мало, для полноценной проверки требуется хотя бы неделя. Только вот его друзья не желали об этом даже слышать, Дем – из-за научного фанатизма, Шукрия – потому что изоляция четвертого уровня с каждым днем угнетала ее все больше. Ей почему-то казалось, что к открытию ворот могут привести любые сведения. Сабир не спорил с ней, чтобы не расстроить еще больше.

Сам он оценивал стремление руководства творить добро не так высоко. Для тех, кто остался по другую сторону ворот, будет иметь значение не то, что они детально изучили один вид астероидов, а то, что два других продолжают фонить.

Но третий тип действительно два дня не испускал никаких сигналов, с ним можно было работать. Сабир все равно настоял на том, чтобы люди не входили в стеклянный куб. Он запустил туда несколько дронов и тут же вновь изолировал небольшой зал. Он, Дем и Шукрия замерли возле пульта управления и теперь наблюдали за действиями роботов через прозрачную стену.

Они еще на этапе сканирования установили, что астероид только выглядит монолитом. Внутри сразу обнаружились пустоты – и кое-что еще. Нечто, отличавшееся по плотности от основного материала, но при этом как будто… прозрачное? Варианты у Сабира были, однако с ними он не торопился.

Прямо сейчас им предстояло узнать, что кроется внутри, потому что даже возможности сканеров были ограничены. Сабир усилил освещение так, что внутри куба практически не осталось теней. После этого он запустил лазер, казавшийся до смешного тонким, как будто безобидным, но при этом без труда рассекавшим черную поверхность астероида.

Они могли бы произвести рассечение быстро, но Сабир вновь не торопился. Он периодически посматривал на показания сканеров, установленных внутри куба, он готов был все прекратить по первому же тревожному сигналу. Однако ничего особенного не происходило – радиация не вернулась, неопознанное излучение тоже отсутствовало, из астероида не вырвался ядовитый газ, не полезла неведомая тварь… Пока все оставалось под контролем.

Наконец пласт, который они наметили, был отрезан от остального астероида и откатился в сторону. Внутри каменная порода напоминала гигантский улей – пустот оказалось даже больше, чем показало сканирование, они располагались часто, почти на одинаковом расстоянии друг от друга. Людям будто открылась гигантская губка, только каменная… или окаменевшая?

– Посмотри! – Шукрия направила на одно из центральных отверстий синий световой луч. – Там что-то есть, у самого среза! Достань скорее!

– Я работаю над этим, – невозмутимо отозвался Сабир.

Он отвел в сторону лазер и направил к срезу сервисный дрон с манипуляторами разного размера. Такие обычно предназначались для ремонта сложной техники, но и с изучением неизвестного объекта он мог справиться неплохо.

Сабир уже видел то, что привлекло внимание Шукрии. Различал в основном по блеску, даже в ярком освещении рассмотреть странный предмет почему-то не получалось. Но Сабир, в отличие от своих спутников, не спешил, не поддавался любопытству – он, увлеченный работой, этого любопытства даже не чувствовал, он просто четко знал, что нужно делать.

Подцепить предмет оказалось не так просто, щупы не могли его удержать. А вот клейкая поверхность справилась, и дрон наконец извлек то, что таилось внутри астероида. Открытие оказалось по меньшей мере неожиданным…

– Господи! – выдохнула Шукрия, не сводя глаз с находки.

– Это то, что я думаю? – пораженно прошептал Дем.

– Сканеры считают, что ты, скорее всего, прав, – ответил Сабир.

Компьютер не смог окончательно распознать находку, однако с вероятностью девяносто процентов указывал, что перед ними алмаз. Да еще какой! Камень не был огранен – но уже сиял так, как не могли мечтать земные бриллианты. Он оказался идеально прозрачным, настолько, что его сложно было рассмотреть, даже когда Сабир заставил дрон приблизиться к стене. Это был самый совершенный камень из всех, которые инженеру доводилось видеть, да еще и крупный – с грецкий орех размером, не меньше.

– Это одно из тех уплотнений, которые мы видели на снимках сканера, – определила Шукрия.

– Да, скорее всего, так.

– И все эти уплотнения были однородными… Ты понимаешь, что все это значит?!

Для Шукрии это означало, что они только что нашли ящик с сокровищами. Да и Дем, судя по радостной ухмылке, разделял ее мнение. Отчасти они были правы: сканер показывал, что астероид хранит в себе несколько сотен таких алмазов. И это только один, а ведь даже в ангаре астероидов такого типа сейчас два! Похоже, кое-кто в уме уже занялся подсчетами и дележкой будущих богатств.

А вот Сабир радоваться не спешил, и не только потому, что в Секторе Фобос нет толку ни от алмазов, ни от денег. Он думал совсем о другом.

Шукрия заметила это первой:

– Ты чего такой кислый? Это же здорово, посмотри, какое чудо!

– Это не чудо. Это проблема.

– Как ты умудряешься найти проблему даже в красоте?

– Мы прибыли в Сектор Фобос не для того, чтобы любоваться красотой, – напомнил Сабир. – Начнем с того, что сканер выявил внутри этого астероида несколько отличающихся от основной материи веществ. Мы не можем исключать, что в прошлом тут была органика.

– Но сейчас-то ее в любом случае нет! – заметил Дем.

– Согласно земным сканерам. Которые настроены на земные показатели. Но дело даже не в этом… Хорошо, не будем пока обсуждать то, чего мы не знаем, поговорим о том, что нам известно наверняка. Могли ли алмазы появиться на астероиде?

– Мы этого не знаем наверняка, даже в пределах исследованного космоса сохраняется вероятность…

– Могли или нет? – настойчиво перебил его Сабир.

– Скорее всего, нет, – проворчал Дем.

– Ну и что? – удивилась Шукрия. – Что с того, что на астероид их занесло откуда-то еще?

– Дело не в том, что их занесло, а в том, что это не астероид. Мы с самого начала использовали это название очень условно, но теперь держаться за него нет смысла. Перед нами, похоже, осколки какого-то крупного космического объекта – и мы понятия не имеем, как он был уничтожен и что еще скрывается у него внутри.

* * *

Рино де Бернарди терпеть не мог тайные собрания. Даже больше, чем работу руководителем – хотя обычно одно тянуло за собой другое. Ему куда ближе была честная правда полета через пустоту. Да, ты в опасности, ты рискуешь жизнью – но ты свободен! Ты паришь, а не копошишься в куче гнилья, выискивая место потеплее да объедок повкуснее. И плевать Рино было на звания, награды и деньги.

Так что, если бы его позвали на тайное собрание на Земле, он уверенно ушел бы, хлопнув дверью, он такое пару раз проделывал. Но в Секторе Фобос даже Рино пришлось принять новые правила: тут знания ценились не меньше, чем смелость. За секунду до того, как послать приглашавшего его на встречу Альберта Личека подальше, пилот заметил, что в списке нет Миры, и поспешно закрыл рот.

Получается, интриги уже начались… И большой вопрос, почему не позвали Миру – равную по должности Рино! Из-за ее дружбы с маньяком? Тогда еще ладно, а если по другой причине? Так что Рино, пусть и неохотно, согласился на мышиную возню.

Встреча проходила не в зале собраний – и не только среди механиков. Рино в последний момент прислали технические координаты комнаты отдыха в зоне гостевых кают. Этой зоной сейчас не пользовались, зайти туда случайно никто не мог… С этого момента собрание интересовало Рино куда больше.

Список приглашенных и правда оказался ограниченным. Пришел Альберт Личек, притащил с собой Рино и Живана Савича, но напрочь проигнорировал Миру, уже не раз спасавшую станцию, и того толстяка, Хьюго, которого Рино про себя называл Хрюго. Пришла Кети Сабаури из медицинского отсека, которой не полагалось тут быть, потому что она не из руководства и вообще заключенная, а вот ее начальника не было. Пришла распорядительница жилого сектора, с которой Рино предпочитал лишний раз не пересекаться, эта тетка его напрягала. Дальше, у стены, маячили еще несколько второстепенных персонажей – не главы отделов, но часто их заместители, это уже много.

Тут уже проще сказать, кто не появился! И важнее, потому что не было представителей высшего руководства и не было никого из полиции. Это еще как понимать? Барретты побрезговали или кто-то решил действовать за их спиной? И где большие боссы?

Ответ на последний вопрос появился раньше, чем ожидал Рино: в зал шагнул Овуор Окомо. Вице-адмирал демонстративно запер за собой дверь, давая понять, что никого больше ждать не нужно.

– Благодарю, что явились так быстро, – привычно невозмутимым тоном сообщил Овуор. – Именно я позвал вас сюда. Ни адмирал Согард, ни Лилли Хетланд не знают об этой встрече.

– Хорошенькое начало! – нервно улыбнулся Личек. – Мятежом каким-то повеяло!

Он рассмеялся, негромко и натужно, но этот смех никто не поддержал. Все взгляды были устремлены только на Овуора.

– Это не мятеж, – покачал головой вице-адмирал. – Но – да, мы должны поговорить о возможном ограничении власти Елены Согард.

– На основании? – равнодушно осведомился управляющий фермами, которого вообще непонятно зачем сюда пригласили…

Или понятно? Рино не любил интриги, однако это не значит, что он не был способен их истолковать. Овуор поступил умно: он знал, что никто не решится на нечто столь серьезное, как оспаривание власти адмирала, сразу. Но он собрал здесь представителей всех отделов, чтобы выяснить, какие настроения сейчас на станции. Что же до их должностей… Здесь не было никого, кто обладал бы властью арестовать Овуора за сами разговоры о мятеже. Это объясняло и отсутствие Барреттов: Отто не питал особой любви к Елене Согард, но власть он забрал бы только себе, ни с кем из заместителей он бы объясняться не стал, а это не устраивало как раз вице-адмирала.

Правда, несколько странно дела обстояли с медиками… Но там отдел небольшой, а Петер Луйе неплохо общается и с Отто Барреттом, и с Еленой Согард, он мог бы рассказать им о собрании…

Проклятые интриги.

– Основания есть, поверьте мне, – заявил Овуор. – Я всегда уважал Елену Согард – я слышал о ней до того, как познакомился с ней лично. Я признаю, что ее достижения действительно впечатляют. Но мы живем не в прошлом, а в настоящем – том, где с ней творится нечто странное.

– Вы про ту историю с подписью? – уточнил Личек.

– Не только – хотя даже история с подписью подводит нас к двум серьезным преступлениям. Но дело не только в этом, я вижу, что после того рискованного перехода адмирал изменилась. Она стала рассеянной, быстрее устает, больше времени проводит в одиночестве. Это то, что я знаю наверняка, а есть еще предположения, которые всё усложняют.

– Например? – уточнил Рино, надеясь, что голос прозвучал не слишком раздраженно.

– Галлюцинации – звуковые, визуальные или все сразу. Я вижу, как капитан иногда следит взглядом за тем, чего нет. Иногда она переспрашивала о чем-то после того, как мы долгое время оставались в полной тишине.

– Это может подтвердить кто-то, кроме вас? – нахмурилась Киана Бокео. Рино только сейчас заметил, что она тоже здесь. – Первый заместитель Лилли Хетланд, например?

– Я не думаю, что Лилли в данной ситуации способна остаться объективной, – покачал головой Овуор. – Адмирал ей симпатична, в принципе, их можно назвать подругами. Поэтому Лилли будет толковать любую спорную ситуацию в пользу адмирала. Для меня же на первом месте остается благополучие экипажа.

– Возможно, адмирал просто устала, – отмахнулась распорядительница жилого сектора. – Со всеми бывает!

– Или это может быть астрофобия, – встряла Кети Сабаури. – То, что вы описали, похоже на некоторые ее симптомы…

– Но атак с птичьим криком больше не было, – напомнил Рино.

– Ну и что? Мы слишком мало знаем об этой болезни, чтобы вводить такие ограничения!

– Вот именно, мы слишком мало знаем, – проворчал фермер.

– С этим я согласен, – кивнул Овуор. – Поэтому прямо сейчас я не ожидаю ни от кого из собравшихся каких-либо действий. Я просто хочу, чтобы вы правильно понимали ситуацию. Возможно, адмирал действительно устала, и все наладится само собой. Но если нет… остается вероятность, что мне понадобится ваша поддержка, это не должно стать громом среди ясного неба. Нашу сегодняшнюю встречу я прошу сохранить в тайне от адмирала в любом случае.

Все покивали – и Рино тоже покивал. Личеку, внимательно наблюдавшему за ним, этого хватило. Пухлый прекрасно знал, как много для пилота значит обещание… В принципе, Рино мог зацепиться за то, что обещаний он как раз не давал, а кивок можно трактовать по-разному. Но такие уловки он считал для себя унизительными – он кто, летчик или торгаш?

Он действительно не собирался бежать к Елене Согард с докладом, изображать хорошего мальчика, который просто хочет выслужиться. А еще он понимал, почему сюда не позвали Миру: о том, что она на особом счету у адмирала, в руководстве знали все.

Поэтому именно к Мире Рино и отправился.

* * *

Лейс понятия не имел, зачем снова пришел сюда. Зарекался ведь являться на работу! И не являлся, днем он держался подальше от этого места, ожидая, когда же Сабир свяжется с ним и засыплет упреками.

Однако старший брат будто позабыл о нем. Лейсу позволили заниматься всем, что душе угодно, и он показательно бродил по изолированному участку станции без дела, примыкал к каждой шумной компании, которую встречал, и уже утром был пьян. Он делал все, чтобы быть заметным, раздражающим даже… Если уж Сабир его не увидит, так пусть окружающие бегут жаловаться уважаемому господину Марсаду на то, как ведет себя его родственник!

Раньше так и было бы, но после катастрофы многое изменилось – и продолжало меняться. Люди еще не отчаялись, однако уже держались настороженно, с опаской поглядывали по сторонам, прикидывали, кто станет новым начальством, когда старое свергнут. Лейс уверенно делал ставку на анархию и организованную преступность, таких святош, как Сабир, тут слишком мало для прежнего порядка.

Он и ночь планировал провести весело, искал какую-нибудь веселящую таблетку – но, неожиданно для себя самого, вколол в вену отрезвляющий препарат. Тут же пожалел об этом, однако было поздно: лекарство его душевными терзаниями не интересовалось, оно работало безупречно, и ближайшие два часа Лейс мог бы пить алкоголь, как воду.

А он предпочел еще более странное поведение: он пошел в лабораторию. Он знал, что там никого не будет, Сабир в самом начале установил график работы и отдыха, чтобы люди не выдохлись раньше времени. Сейчас настал черед короткого перерыва… Может, оно и к лучшему? Это давало Лейсу возможность проверить, на какой стадии исследование астероидов, не попадаясь на глаза брату.

Его пропуск по-прежнему работал, это радовало. Лейс не стал раздумывать о том, махнул брат на него рукой или все еще верил, он просто порадовался бонусу, ползать в душных и темных технических коридорах ему надоело. Входя в лабораторию, он приготовился включить свет, но свет уже оказался включен.

А вот это было странно… Нет, центральное освещение не активировали, однако запустили местную подсветку. Как это понимать, ночник для самых пугливых астероидов? Сабир ведь говорил, что нужно экономить энергию! Впрочем, долго гадать о причинах не пришлось: впереди Лейс заметил знакомую фигуру.

Он знал Демира Хафиза несколько лет, но близко с ним не общался – тот был другом брата и наверняка считал Лейса избалованным идиотом. Мнение, впрочем, было почти взаимным: Лейс считал Демира идиотом занудным. Когда стало известно, что Сабир вызвался участвовать в миссии «Слепой Прометей», Хафиз тут же примкнул к нему, как моська какая-то. Хотя уж лучше он, чем стерва – все познается в сравнении.

Сейчас Демир был тут один, он возился с компьютером, установленным возле одного из астероидов – тех, которые блестели. Судя по мрачному выражению лица, сверхурочная работа его не радовала, он пытался ввести какие-то команды, однако система неизменно отвечала красным экраном блокировки.

– Полуночничаешь? – полюбопытствовал Лейс.

Он даже не пытался подкрасться, шагал спокойно, не скрывал свое присутствие – и все равно Демир подпрыгнул так, будто у него малую противопехотную гранату прямо под ухом взорвали. Ученый еще и попытался в этот момент обернуться, не удержал равновесие и начал заваливаться на пол. Кто-нибудь подобрее да потактичнее, тот же Сабир, уже помог бы ему, удержал от падения. А Лейс об этом даже не подумал, так и остался стоять на месте, спрятав руки в карманы.

– Ты напугал меня, – нервно улыбнулся Демир.

– Я вижу. И делаю вывод, что тебе тут быть не положено, обычно ты не такой дерганый.

– Да и тебе тоже! Сколько дней тебя не было, почему ты именно сейчас явился?

– Какая разница? Мне косячить можно, от меня другого не ждут, – напомнил Лейс. – А ты ведь обычно такой же праведный, как мой братец. Ну и что случилось?

– Твой брат как раз и случился. Сабир задерживает работу… Нет, я понимаю его осторожность: мы действительно столкнулись с уникальными объектами! Если бы такие же исследования проводились на Земле, я бы его поддержал. Но тут у нас мало времени – и мало ресурсов. Все исследования, которые возможны, мы провели, Сабир делает ставку на выжидание: мол, угроза может проявиться со временем! Но иногда нужно просто действовать, рисковать…

– А спорить ты не умеешь, потому действуешь и рискуешь тайно, – рассмеялся Лейс.

– Пытаюсь действовать… Сабир подстраховался! Он же по-прежнему числится начальником, он ввел кучу ограничений. Я думал, что смогу провести ряд опытов с образцами прямо там, внутри куба, потому что это можно делать только под защитой…

– Но?

– Но система меня не пускает.

– Он заблокировал лично тебя? По-моему, вы уже не лучшие подружки!

– Он ввел ограничение для всех! Теперь нельзя… – Демир запнулся, задумался, а потом посмотрел на собеседника по-новому, уже с нескрываемым интересом. – Слу-у-ушай… А ведь ты можешь мне помочь!

– Я-то с какой стороны? – удивился Лейс.

– Твой брат ввел ограничение в систему безопасности: любой эксперимент могут проводить только двое полноправных ученых. То есть, чтобы получить защитный костюм, нужно два пропуска, чтобы войти в куб – тоже… Ну и так далее. Ты можешь мне помочь!

– Могу. Но не буду.

– Почему?!

– Да не упало мне торчать тут всю ночь! Я зашел посмотреть, чего вы добились, узнать, что ничего, посмеяться и уйти на вечеринку. Годный план, как по мне.

– Бездарное прожигание жизни, – вздохнул ученый. – Но ты все равно можешь себя ему посвятить. Ты обеспечишь мне доступ к скафандру и на изолированную территорию. Выйти я смогу и без тебя, есть система эвакуации. Так что помоги мне – и вперед! Кстати, это разозлит твоего брата.

– А ты умеешь убеждать!

Лейс делал вид, что ему на все плевать и он рад возможности сотворить очередную пакость, но на душе все равно было неспокойно. Что, если Сабир прав? Может, соваться к этим штукам еще рано, слишком опасно? А с другой стороны, ничего безопасного не осталось, с изоляцией четвертого уровня нужно что-то делать… Лейс не знал, что именно, поэтому заставил себя подыграть Демиру.

Но уходить он все равно не спешил. Он остался рядом с ученым, помог Демиру облачиться в громоздкий защитный костюм. Лейс открыл стеклянный куб своим пропуском, а когда ученый направился внутрь, толкая перед собой тележку со сканерами, инструментами и реактивами, перешел к управляющему компьютеру.

Он ждал подвоха. Лейс неохотно признавал, что во многом уступает своему брату, но уж по-настоящему опасную ситуацию он распознать бы смог! Он вывел на экран основные показатели по защищенной территории, он ждал перемен.

Воображение продолжало играть против него. Оно рисовало покрытые шипами щупальца, вырывающиеся из астероида, как из гигантского яйца, сжимающие Демира, разрывающие на части – так, что обнажаются кости и мышцы рвутся, как тонкая ткань. Лейс снова и снова напоминал себе, что это невозможно, что сканеры обнаружили бы живое существо внутри… Но – вдруг? Что, если оно невидимо для земных технологий? Но оно все равно есть, оно сейчас выскочит, пробьет маску, бросится на лицо Демира, сорвет с черепа кожу и плоть…

– Почему ты еще здесь? – прозвучал из динамика недовольный голос ученого. – Тебя там местные проститутки не заждались?

– Правильно произносится «шлюхи», – назидательно сообщил Лейс. – И да, заждались, так что пусть тебе будет стыдно! Я тут с тобой нянчусь, вынуждая девочек заниматься всякими непотребствами друг с другом.

– Очень смешно. Я же говорил – иди!

– Кто ж тебя подстрахует, если ты облажаешься?

– Точно не ты, – хмыкнул Демир. – Мы оба знаем, что твой максимум – приложить пропуск к считывателю.

– Так, все, понял, в лаборатории остаются только девственники!

Насмехался Лейс по привычке, на самом деле почему-то было не смешно. Он заставил себя уйти, ему казалось, что остаться слишком унизительно. Но тревожное чувство отказывалось отступать, умоляло вернуться, подстраховать – Сабир ведь все-таки не дурак, он не зря ввел требование о проведении экспериментов вдвоем!

Лейс запретил себе такие мысли. Когда Демир вошел в стеклянный куб, никаких изменений в состоянии астероида не было, да и не могло быть, это ведь не живое существо! Демир знал, что делает, он в защитном костюме, который выдержит, пожалуй, даже ядерный взрыв. Компьютер следит за жизненными показателями, все обязательно будет хорошо! Тревожась о нем, Лейс просто выставляет себя посмешищем, пытающимся угодить старшему брату.

Мысли о том, что Сабир сочтет себя победителем, привычно подхлестнули, помогли перезагрузиться. Лейс припомнил, где сейчас гремит самая шумная вечеринка, и направился туда.

Вообще-то, веселиться в таких обстоятельствах не полагалось никому, но тех, кто отказался от работы в пользу нового ритма жизни, становилось все больше. Потому что это очень удобно – никогда не трезветь и позволить другим разбираться с проблемой.

Сегодня они заняли один из больших залов, убрали часть оборудования, чтобы обеспечить побольше места. Под потолком привинтили колонки, и теперь музыка, бездумная, бессмысленная, ревела так, что дрожали оставшиеся трубы. В воздухе висел дым, ради которого наверняка скрутили пожарную сигнализацию. Он был настолько густым, что дурманил сам по себе, обвивал кольцами, как ядовитая змея. Но Лейсу такого было маловато, он нашел в хихикающей, шатающейся толпе Эли Бланчарда, привычно расслабленного, рассматривающего мир ненормально блестящими глазами.

Эли всегда был одурманен – и всегда сохранял деловую хватку. Лейс подозревал, что, если торговец однажды протрезвеет, он превратится в совершенно другого человека, не имеющего ни малейшего понятия о том, как он жил последние двадцать лет.

Разговор у них был короткий… да не было, по сути, разговора. Эли задал лишь привычный вопрос:

– За оплату или за услугу?

– За оплату, – отозвался Лейс, доставая из кармана кислородную маску. Оставаться в долгу у торговца он не собирался, а забыться хотел.

Эли оценил маску в три белые таблетки, четыре черных и бесплатную выпивку на всю ночь. Белая таблетка помогла расслабиться, две черные обеспечили Лейсу девушку – настоящую, живую, не андроида какого-нибудь! Он понятия не имел, как ее зовут, да это было и не важно. Она стала тем, чего он так давно искал: забвением.

Девушка сама нашла для них укромный уголок: небольшую нишу между трубами, завешенную какими-то тряпками. Видно, не первый раз отрабатывала развлечения на вечеринке у Эли! Лейсу было все равно. Прижимаясь губами к шее девушки, он чувствовал ее пульс, обжигающий жар кожи. Синтетический запах цветов переплетался с горьковатым запахом пота. Девушка была настоящим моментом, примитивным, пронизывающим удовольствием, которое делает неважным все остальное – и разум, и совесть, и долг…

В момент, когда Лейс не удержался, вскрикнул, чувствуя полыхнувшее внутри электрическое удовольствие, ему показалось, что где-то совсем близко громко, будто судорожно звенит коммуникатор. Но это больше не имело значения.

* * *

Демир Хафиз чувствовал: он один понимает, какое чудо перед ними оказалось. Сабир воспринимает все как техник какой-то, он настроен на результат и не забывает о безопасности… И это хорошо, но порой осторожность слишком сильно задерживает прогресс. Шукрия и вовсе напугана, она хочет выслужиться перед начальством, чтобы блокировку четвертого уровня поскорее сняли, а в таком настроении лучше и вовсе не браться за научную работу.

Демир же сохранил ясность мышления, он первым заподозрил: им всем досталось чудо. Именно с научной точки зрения – хотя слово «чудо» вроде как неприменимо в науке. Ничего, Демир позволил себе эту маленькую слабость, ведь работу он все равно не прекращал.

Его коллеги в большинстве своем сосредоточились на том, что кристаллы, покрывающие астероид, – не живое существо. И только Демир поставил перед сканером другую задачу: определить, мертвы ли они. Тут компьютер раз за разом давал сбой. Он не просто не мог полностью отрицать, что в странной субстанции точно нет жизни, он не определял, органика это по происхождению или нет.

Кристаллы оставались абсолютно неопознанным веществом – а значит, абсолютно новым! Такое нужно исследовать в специальной лаборатории, оснащенной подходящим оборудованием. А что было в наскоро переделанном ангаре? Да в основном сервисные дроны, которые для таких сложных задач подходят плохо. В этом свете стратегия выжидания, выбранная Сабиром, смотрелась еще комичней. Чего он ждет? Что эти железяки сами эволюционируют до совершенных компьютеров?

Демир допускать такую же ошибку не собирался. Он подозревал, что у него уйдет несколько ночей, чтобы вскрыть защиту, установленную начальником. Но тут ему удачно подвернулся Лейс, который был бесполезен во всем, кроме обладания допуском нужного уровня, и это упростило ситуацию.

Теперь Демир не замечал ничего – ни времени, ни окружения. Он, даже увлеченный, действовал осторожно, но и это не помешало ему получить первые результаты, гораздо большие, чем исследования компьютера. Кристаллы реагировали! Некоторые вещества были способны их уничтожить, как и экстремальные температуры. Но потом те образцы, с которыми он работал, восстанавливались – даже будучи отделенными от астероида. Получается, астероид им не нужен? А что тогда нужно?

К тому же кристаллы не были однородными. Одни все-таки разрушались в условиях, которые задавал Демир. Другие эти же условия выдерживали, да еще и увеличивались. Но ситуация не выходила из-под контроля, даже близка к этому не была, и он продолжал работу.

Сканер показывал, что кристаллы находятся не только на поверхности астероида, они проросли в него, заполнили пустоту в пористой породе. Теперь Демиру отчаянно хотелось узнать, чем они отличаются от внешних. Судя по показаниям компьютера, именно они, внутренние, дольше всего хранили неизвестное излучение.

Но чтобы исследовать их, сначала требовалось их достать. В полноценной лаборатории Демир поручил бы это дронам, но тут правильно настроенных не было. Пришлось действовать самому – браться за пилу, обычно использовавшуюся для совсем других целей. Нет, Демиру было не впервой адаптировать ремонтные инструменты для научных нужд. Но обычно он поручал исполнение приказов ассистентам, ученые не должны тратить на такое силы!

Теперь же пришлось заниматься этим самому, потому что Лейс давно смылся, да и вряд ли этот пацан выполнил бы поручение. Ничего, все справляются… насколько сложно это вообще может быть?

Принцип действия и правда оказался нехитрым, подвели обстоятельства. Защитный костюм не обладал никакими усилителями, он сам был тяжелым и сковывал движения человека, находящегося внутри. Да и Демир не был самым тренированным из обитателей станции, обычно это его не волновало, он считал себя человеком ума, не мускулов. А вот сейчас привело к проблеме…

Он даже не заметил, как это произошло, его предупредил компьютер: на небольшом экране, закрепленном возле лицевого щитка, всплыло оповещение о разгерметизации. Целостность защитного костюма была нарушена, а Демир даже не заметил, как и когда это произошло! Он еще и разглядеть сам себя нормально не мог, он чувствовал себя заключенным в громоздкий кокон. Все же в порядке, костюм целый, это просто ошибка системы! Или нет?

Он все-таки нашел разрыв. Ничтожный, смешной даже – сантиметра два, не более. Похоже, он задел рукавом острое лезвие пилы, когда готовил инструмент к работе. Демир поспешно оторвал от изоляционной ленты кусок подходящего размера и заклеил прорыв. Компьютер тут же угомонился, его вполне устраивало то, что целостность восстановлена, и не важно, как.

Демиру прийти в себя оказалось чуть сложнее. Сердце колотилось бешено, быстро, словно намеренно билось в ребра, чтобы уйти, уйти подальше. Воздуха не хватало, и Демир дышал часто, глубоко. Он понимал, что объективных причин для этого нет, поиск и решение проблемы не так уж его утомили. Но подавить стресс было непросто, и ему потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя.

Ничего страшного не случилось. Это главное. Лабораторный костюм провел максимальную диагностику, на какую был способен, и не выявил не то что проблем – намека на них. Демир разрезал пилой только костюм, кожу и даже собственную одежду не задел. Пила еще не использовалась для работы с астероидом, лезвие было чистым. В этот момент ученый находился в дальней части защитного куба, образцы лежали на столе, он был на расстоянии нескольких шагов от них. Изоляционная лента полностью восстановила герметичность, все в порядке, можно работать дальше. Демир прекрасно знал: если он выйдет сейчас, обратно без помощи Лейса уже не войдет, а снова обращаться к этому избалованному пацану было даже унизительно.

Он поразмыслил о риске, решил, что все неплохо, и вернулся к работе. Очень скоро она привычно увлекла его, заставила позабыть обо всем вокруг. Демир сначала срезал незначительную часть астероида, близко к поверхности, и убедился, что кристаллы там есть. Да еще какие! Они, защищенные от разрушительного воздействия космоса, казались более прозрачными и яркими, чем скромные осколки песочного цвета, оставшиеся на поверхности. Что же тогда скрывается на глубине, там, где больше пустот?

Демиру хотелось поскорее узнать об этом – и точно так же астероиду не хотелось открывать свои тайны. Работать стало тяжелее, основная порода, сначала легко поддававшаяся лезвию, будто затвердела. Возможно ли такое? Демир даже проверил показания сканеров, но они оставались прежними. Астероид не менялся, а задача все равно усложнялась!

Демиру потребовалось некоторое время, чтобы понять: меняется он. Странно так… Если бы речь шла о ком-то другом, а Демиру предложили разобраться в этом, как в теоретической задаче, он бы сразу сказал – конечно же, все дело в том, что человек начал прилагать меньше усилий! Но теперь, когда он стал тем самым человеком из задачи, все оказалось не так просто.

Он-то знал, что прилагал столько же усилий, сколько и раньше. Значит, ослабли мышцы… Он утомлен? Так скоро? Нет, не должен был, это же несложно! Но как бы он ни спорил сам с собой, реальность была неумолима: он работал все хуже. Мышцы наливались непривычной тяжелой усталостью. Суставы как будто ныли… Уже сейчас, хотя, по идее, нагрузка должна была сказаться гораздо позже! Голова болела, мыслить становилось все труднее. Сердце, лишь недавно успокоившееся после шока, снова разогналось до немыслимой скорости.

Он и не думал, что довел себя до такой паршивой физической формы. Демир разозлился сам на себя и запретил себе отдых. Он завершит эксперимент, нравится это проклятому телу или нет!

Но оказалось, что игры с природой так не работают. Тело не поддалось приказу, оно продолжило замедлять Демира. Внутри, где-то в груди, разгорался болезненный жар. Желудок сжимали спазмы, как при отравлении, хотя позывов к испражнению не было. Температура определенно поднялась. Все это Демир старался отмечать с хладнокровием ученого, однако получалось плохо. Он не был медиком, но и его знаний хватило, чтобы понять: эти симптомы не сулят ничего хорошего.

Воздух стал болезненно сухим, он колол изнутри. Тоже странно: после долгой работы в костюме воздух становится скорее влажным, это давняя проблема, известная всем ученым, не опасная, но неприятная. Однако сейчас Демиру казалось, что он попал в горячую пустыню и песок уже забивает легкие. Кашлять хотелось все сильнее, пришлось отложить пилу, потому что иначе все могло закончиться очень плохо.

Демир все-таки позволил себе этот кашель, надеясь, что в горло просто попала какая-то соринка, если избавиться от нее, сразу станет легче!

Но легче не стало. Кашель напоминал пламя, расползающееся по горючему: когда все началось, процесс не остановить. Боль в легких и зуд в горле не ослабевали, они нарастали. Демир уже не смог бы сдержаться, даже если бы захотел. Приступы сгибали его пополам, он прижимал руки к груди, скорее инстинктивно, просто чтобы делать что-то в ситуации, когда ничего сделать нельзя.

Он надеялся на паузу – и получил ее, ценой, которую ему совсем не хотелось платить. Откуда-то изнутри вырвался поток горячей жидкости, скользнул по горлу, унимая зуд, выплеснулся изо рта. Если бы Демир был в обычной одежде, жидкость пролилась бы на пол, теперь же она залила лицевой щиток, и яркий свет лабораторных ламп позволил ученому разглядеть, что это густая вишневая кровь.

Он больше не собирался размышлять, что происходит и почему, он поддавался панике. Демир чувствовал, как подступает новый приступ кашля, он знал, что болен. Ему срочно нужна была помощь, сейчас же!

Он запустил на коммуникаторе вызов личного номера Сабира Марсада и… не получил ответа. Начальник не то что не снимал трубку, компьютер показывал, что его коммуникатор отключен. Кажется, Сабир говорил о чем-то таком… Это все Шукрия, она просила его не использовать канал связи хотя бы ночью, в недолгие часы отдыха. Но Сабир говорил, что связаться с ним можно в любое время по каналу экстренной связи, он всегда был осторожен, он бы не отрезал себя от мира в такой опасный период!

Беда заключалась в том, что Демир не мог вспомнить, как запускать экстренную связь. Он знал, конечно же, знал, все знали! Но боль и страх сыграли с ним злую шутку, лишили его возможности мыслить здраво. Так иногда бывает: ты забываешь самое простое, и оно ускользает, упрекать себя бесполезно… Даже какой-нибудь полуадекватный Лейс уже вспомнил бы, а у него, блестящего ученого, ничего не получалось!

Так, стоп… Лейс! Есть ведь еще Лейс, малолетка наверняка не спит. Да, он не поможет, но даже ему хватит ума разбудить Сабира и рассказать правду. Нужно связаться с ним! Демир попытался и даже получил подтверждение, что сигнал пошел.

А ответа все равно не было. Лейс, в отличие от своего брата, ничего не отключал, он просто не реагировал на вызов. Должно быть, уже обкуренный, с какой-нибудь шлюхой, смотрит на экран, тупо хихикает, думая, что это очередная мелкая гадость… А время истекает, безжалостно истекает!

Демир больше не мог ждать, да и надеяться на чужую помощь не имел права. Он сам это начал – сам и спасет себя! Из-за крови, заливающей щиток, он ослеп, боль и жар делали его слабым, но он упрямо отказывался признавать, что это конец. Не может быть, не так, не с ним!

Он рванулся к выходу, надеясь попасть на свободу и просто бежать к людям, нашел дверь наощупь, кое-как, рванул рычаг эвакуации… Провал, снова провал. Снаружи наверняка был звук, но Демир его не услышал. Он получил лишь сообщение от компьютера на внутренний экран: выход запрещен. Карантин. У объекта слишком быстрые и критические изменения жизненных показателей, опасность для станции велика.

Наверно, это было правдой, но Демир не желал сдаваться. Плевать ему на станцию, полную уголовников, он должен спастись! Спорить с компьютером было бесполезно, оставалось лишь взломать машину. У Демира были на такое все шансы, но точно не в громоздком защитном костюме. Сначала нужно избавиться от этого нелепого кокона, вернуть себе свободу движения, а заодно и хотя бы приглушить жар, сжигающий его изнутри. Тогда можно и спастись!

Снимать костюм в одиночку всегда тяжело. Делать это, когда тело пылает непривычной, одурманивающей болью – тяжело вдвойне. Однако Демир очень хотел жить, он заставил себя вспомнить нужные движения, он расстегнул замки и потянул тяжелую ткань вниз, он справился!..

Защитный костюм сошел вместе с кожей.

* * *

Мое мнение таково: большинство кочевников дебилы, поэтому и организм у них по большей части дебильный. Мнение предлагаю считать научным, потому что другое все равно никто не предложит – побоятся.

Нет, в случае Сатурио Барретта природу было за что благодарить: он протянул достаточно долго, чтобы дождаться помощи. Да я и сам, помню, удивился, что он не отбросил копыта сразу… Тогда у меня не было времени разбираться, значительная часть моей энергии уходила на то, чтобы дышать и не захлебываться кровью, я только и успел, что подкинуть Сатурио кочевникам. Решил: займусь этим позже, если сам доживу.

Теперь «позже» наступило. Я изучал отчеты, составленные за прошедшие месяцы медицинским отделом, и моя уверенность в генетической дебильности кочевников только крепла. Вот на кой, спрашивается, его организм перегнал на место прокола костные ткани? Защититься хотел? Поздравляю, защитился: теперь ко всем прочим проблемам добавилась еще и костная бляшка прямо внутри черепа, а как бонус – накопление жидкости со всеми вытекающими последствиями… М-да, двусмысленно прозвучало. Медики уже два раза сцеживали жидкость, чтобы снизить давление. Почему не убрали дурацкую бляшку – не знаю. Наверно, побоялись в процессе убить Сатурио и обеспечить себе долгую и мучительную гибель от рук Барреттов, которые славились чем угодно, но не сдержанностью.

А меня они уже ненавидят, мне терять нечего, так что я готов рискнуть. Мне требовалось избавить Сатурио от того не слишком приятного аксессуара, который слепило его тело, и устранить действие яда. Понятия не имею, получится ли, с кочевниками я так еще не работал. Но если не получится, плакать не буду, буду просто лучше прятаться. Ну, или убью всех Барреттов, если других вариантов не останется. Но все по порядку.

Для начала нужно было решить, как именно вернуть мозг Сатурио к прежнему, и без того незавидному размеру. Вариантов у меня два: операция или химическое растворение. Операция вроде как безопасней, однако она требует сложного оборудования и опытных ассистентов. Все это на «Виа Феррате» есть, просто тогда мне придется выбраться из укрытия и снова общаться с окружающими, а я только-только удачно сбежал от них.

Значит, придется рискнуть, но не собой, так что не страшно. Сначала Сатурио получит еще больше яда, на этот раз представленного растворяющим токсином. В идеале, правильно рассчитанная доза просто разложит костное новообразование… или превратит мозг в желе, но это уже не в идеале. Организм Сатурио это вряд ли оценит и отреагирует чем угодно – хоть инфарктом, хоть инсультом, хоть сепсисом… Нет, сепсисом вряд ли успеет, но подготовиться лучше ко всему. Мне нужно будет перенастроить оборудование так, чтобы кочевник протянул чуть дольше, и ввести ему противоядие.

Занятные будни серийного убийцы.

Прелесть моего плана в том, что я в любой момент могу удрать, почуяв опасность, и это даже не обязательно убьет пациента. Недостаток – нужна долгая и тщательная подготовка. Ею я и был занят, когда ко мне пришла Мира.

Я сам позволил ей меня найти. Последние дни получились загруженными: сначала я искал подходящую лабораторию, где меня не побеспокоят, потом собирал по станции нужные ингредиенты. На то, чтобы следить, что еще успели испортить окружающие, меня уже не хватило, поэтому я позволил Мире отыскать меня – мне нужны были новости. Не могу сказать, что я полностью доверяю Мире из-за всего, что она для меня сделала. Понятно, что у нее свои интересы: охраняла, пока я могу быть полезен, и сдаст, когда полезным быть перестану. И все же она нравится мне чуть больше, чем другие, пока что я готов довольствоваться этим.

Для приготовления необходимых мне препаратов я использовал закуток, который при проектировании станции считался вспомогательным складом. Поэтому условия были те еще: ограниченное освещение, никакой вытяжки, недостаток пространства. Но хватило места для установки рабочего стола, переносной лампы, центрифуги… Словом, всего, что мне требовалось прямо сейчас.

Когда пришла Мира, я как раз заканчивал работу и не хотел отвлекаться. Она осталась у входа, прислонилась к двери спиной, скрестила руки на груди и некоторое время наблюдала за мной. Она не выказывала никакого триумфа по поводу того, что нашла меня. Видно, сообразила: случайно это не произошло бы, я ее, по сути, вызвал.

– Как ты это делаешь? – наконец спросила она.

Похоже, за недели моей комы она забыла: я не отвечаю на вопросы, которые можно трактовать двояко. Так что в воспитательных целях я промолчал.

Она быстро сообразила, что к чему, и уточнила:

– Как ты умудряешься так работать? Ты когда-нибудь замечал, что двигаешься без единой паузы? Ты заканчиваешь наливать что-то в одну склянку, тут же берешь другую, включаешь вон ту машинку, отмеряешь… Ты не перепроверяешь и не задумываешься, как будто ты уже репетировал то, что делаешь сейчас!

Надо же… Я думал, она задаст очередной пропитанный праведным гневом вопрос о том, как я игнорирую мораль и нравственность. Или как я убегаю, даже если это не нужно. Я не догадывался, что ее заинтересует нечто подобное – хотя бы потому, что я раньше сам за собой такого не замечал.

В качестве награды за умение меня удивить я все-таки ответил:

– Я предпочитаю сначала думать, потом делать. При таком раскладе лишние движения уже не требуются, равно как и паузы.

– Если бы это было просто, все бы так делали!

Я осторожно упаковал в защитный чехол шприц, полный самого опасного токсина на этой станции. Подозреваю: если эта штука прольется, она растворит стандартный металл. Хотя это было бы расточительством, растворять металл можно куда более дешевыми веществами.

– Опять не отвечаешь, – вздохнула Мира. – Ну и ладно. Зачем позвал?

Она все-таки поняла это «внезапное обнаружение» правильно. Хорошо, плюс один балл в ее пользу.

– Что происходит на станции? – поинтересовался я, пытаясь найти в заблаговременно украденных медицинских отчетах нынешний вес Сатурио. – Основные события.

– Про вторую станцию ты уже слышал?

– Слышал излишне эмоциональные трактования, не понимаю суть.

– Суть там никто не понимает. Мы случайно наткнулись на другую космическую станцию… Мобильную, хотя «Виа Феррата» считалась первой, запущенной в «Сектор Фобос», в экспедиции Нерии-Рузанова станций точно не было, только корабли. Сначала мы решили, что это такая же модель, как наша, мы будто сами себя увидели! Но более тщательный осмотр показал, что модель перед нами все-таки попроще и постарше.

Ну надо же… Некоторое время я не подозревал, почему адмирал Согард не хочет давать мне доступ к засекреченным архивам. Теперь я начинал догадываться об этом.

– Станция получила серьезные повреждения, но ее осознанно удерживают на одном месте маневренными двигателями, – продолжила Мира. – Центральный компьютер изначально не был на такое настроен, следовательно, там остались люди. Но связаться с ними не удалось.

– Возможно, причина та же, что и с «Марией Яниссар».

– Точно нет: внутри есть жизнь, причем в немалом количестве. И жизнь эта достаточно разумна, чтобы поддерживать станцию в рабочем состоянии. Они как минимум звездные панели для захвата энергии выставляют! Но до использования рации эта разумная жизнь уже не додумалась.

Или просто не хочет общаться с нами. Понимаю и не осуждаю.

– Какие планы? – уточнил я.

– Сначала мы сосредоточились только на технических средствах изучения станции. Но это дало не так уж много, и тут мнения разделились. Кто-то считает, что нужно лететь дальше, кто-то – что мы должны послать туда разведывательную группу. Адмирал поддерживает второй вариант, и, подозреваю, тебя в эту группу включили по умолчанию. Подыграешь?

– Да.

– Серьезно? – удивилась Мира. – Я думала, ты торговаться начнешь…

– Не в этот раз. Я понимаю, почему адмирал выбрала это решение. Станция, пусть даже ранней модели, обладала защитными ресурсами, близкими к нашим. Мы должны знать, почему они ее не спасли и к чему нам готовиться. Срок отправления уже определен?

– Твой побег планирование не облегчил, – укоризненно заметила Мира. – Но дело даже не в этом… Есть еще большая новость номер два: с адмиралом происходит что-то странное.

Она рассказала мне все – от попытки убить меня посредством Барреттов, о которой я и так знал, до того, что ей нашептал Бернарди. Да уж, любопытная ситуация… Маловато данных, чтобы определить ведущих актеров этого спектакля, да и цель не очевидная. В другое время я сразу решил бы, что кто-то пытается сместить адмирала – желающих хватает. Но сейчас наметилось еще и разделение мнений по второй станции. Возможно, Елену Согард атакуют не из-за ее должности как таковой, а из-за ее позиции насчет разведки.

Этим нужно заняться. Я ведь изначально знал, что интриги будут – человеческое общество, даже урезанное до минимума, жить без них не может. Всегда найдутся прирожденные лидеры и те, кому лидером быть хочется, да природа обделила всем, кроме амбиций. Вторые начинают подсиживать первых, отчаянно критиковать, потому что критиковать проще – все допускают ошибки. Они легко находят сторонников, род человеческий с готовностью ведется на жалобы. Изначально эволюция устроила это ради выживания вида, но потом вид использовал этот же принцип, чтобы сам себе наживать проблемы.

Беда тех, кто получает власть через критику и уничтожение истинных лидеров, в том, что они творчески бесплодны. Они лают, пока есть на кого. Но когда власть все-таки попадает в их дрожащие от радости лапки, оказывается, что они не способны и на половину того, чего добились их предшественники. Однако они достаточно умны, чтобы здраво оценивать свои силы, так что предшественников убивают в самом начале пути, и откат к былому порядку уже невозможен.

Изначально я не собирался объяснять все это Мире, но потом решил, что, если я стану на чью-то сторону в конфликте, мне понадобится сильный союзник, и все-таки устроил небольшую лекцию. Мира, надо отдать ей должное, слушала внимательно, но от колкости все же не удержалась:

– Завидное знание природы власти для серийного убийцы!

– Чего только не узнаешь, когда готовишься к убийству губернатора, – равнодушно отозвался я. – Готово.

– Что именно?

– То, что решит проблему с Сатурио Барреттом. Так или иначе.

– Начало было многообещающее, а потом ты привычно все испортил, – проворчала Мира. – Ты уверен, что он не умрет из-за такого лечения?

– Нет. Но это тоже будет решением проблемы.

На сей раз я даже не шутил. Не могу сказать, что мы с Сатурио очень похожи, но что-то общее все-таки есть. И если бы я оказался на его месте и узнал, что полноценная жизнь больше не доступна, я бы предпочел умереть, а не существовать безвольным, загнивающим изнутри овощем.

Ему я подарю выход из тупика. Может, прозвучит странно, но самым серьезным своим противникам мы порой должны не меньше, чем лучшим друзьям. Однако это Мире я объяснять не стал.

– Моя помощь понадобится? – спросила она. – Или тебе просто нужен был личный секретарь?

– Нужен был. Но и медсестра может пригодиться.

Обретенное многообразие ролей Миру не впечатлило, она нахмурилась:

– Может, позовем Кети или кого-нибудь еще?

– Смысла нет. Кети или кто-нибудь еще может в любой момент начать голосить, мне это не нужно. К тому же на этот раз особые навыки не понадобятся. В основном способность подать лекарство в нужный момент и подержать дверь, если кто-то начнет ломиться с другой стороны.

– Если я буду в этом участвовать и Сатурио умрет, Барретты и меня пометят как личного врага.

– Да. Это проблема?

Я наконец посмотрел на нее, и Мира выдержала мой взгляд неожиданно уверенно, насмешливо даже.

– Нет. Как раз для меня это меньшая проблема, чем для тебя.

Что ж, мы оба знали, на что она намекает, но… Я ожидал от нее более трепетного отношения к собственной тайне – раньше оно таким и было! Похоже, Сектор Фобос действительно меняет людей. Хорошо, что мне падать уже некуда.

Идти нужно было ночью, когда следить за состоянием Сатурио оставят только машину… Ну, или должны были оставить, однако наивно было ожидать от старика Отто такой наивности, когда он знает, что я по станции шастаю. Конечно же, он оставил у дверей кочевника – кого-то из младших, я не стал присматриваться, это было не принципиально. Возиться с ним я все равно не собирался, просто мы с Мирой вошли в палату через зону вентиляции – я так из собственной палаты сбежал, очень удобно оказалось. Да, не так удобно, как по техническим коридорам, но жить можно.

Первым делом я установил энергетический блок, потом настроил голографический экран. Трюк нехитрый, но тут слабое умственное развитие кочевников сыграет на моей стороне. Каждый раз, когда нынешний дежурный или его сменщик будут заглядывать внутрь, они увидят неподвижно лежащего в коме старшего брата. Вряд ли они решатся подойти, у них с эмоциями туго. Но если вдруг кому-то приспичит именно этой ночью обнять Сатурио и порыдать у него на груди, толку не будет: энергетический блок сдержит лучше запертой двери. Конечно, с этого момента начнется возня и паника, однако я успею удрать в любом случае.

Покончив с приготовлениями, я перешел к кровати кочевника. Сатурио выглядел болезненным, но похудел он меньше, чем я ожидал, здоровье мутанта все-таки отличная штука, повышающая шансы на успех моего маленького эксперимента.

Я выложил на подставку у кровати два шприца: пневматический с лекарством и самый обычный с токсином. Этот я еле нашел, он изначально предназначался для исследовательских нужд и был сделан из закаленного стекла и укрепленного металла. Словом, игла не расплавится до того, как токсин перейдет в тело Сатурио… надеюсь.

Я подкатил поближе аппарат для сердечно-легочной реанимации, закрепил на голове Сатурио датчики сканера для лучшей картинки. Что ж, врачей я могу похвалить: доклады они составили точно. У Сатурио в голове оказалось на одну кость больше, чем следовало бы, однако новообразование хотя бы не увеличилось, и на том спасибо.

Мира сначала наблюдала за мной молча, потом прошептала:

– Тот, за дверью, точно нас не услышит?

Я не счел нужным отвечать. Она реабилитировалась, поняв молчание правильно, и следующий вопрос задала уже привычным тоном:

– Послушай, ты… ты хочешь его убить?

– Я же здесь, – отвлеченно отозвался я, осматривая место прокола.

Нужно будет ввести иглу точно под таким же углом и на ту же глубину, что и в прошлый раз… В прошлый раз, когда нож, раздробивший мне ребра, вспарывал мое легкое, а Сатурио даже секунду-другую ухмылялся, празднуя победу над самим Гюрзой. Может, все-таки убить сучонка? Ай, ладно, с остальными Барреттами возни еще больше.

Наконец определившись с углом и силой удара, я бесцеремонно вогнал иглу в череп. Мира вздрогнула, я – нет. Это была еще безопасная часть плана, дальше начиналась интрига для всех нас.

Благодаря предельно точному сканеру я мог наблюдать за работой токсина. Большинство жидкостей, включая лекарства, просто брызнули бы обратно, натолкнувшись на кость. Но не токсин, нет… Я видел, как он заполняет собой белую костяную бляшку у стенки черепа – примерно так же выглядит черная краска, расползающаяся по молоку. Только вот токсин не окрашивал – он уничтожал. Пока что только центр новообразования, но вполне эффектно, я видел, как постепенно, неспешно даже образуется пустота.

– Там же ничего нет… – прошептала Мира, и на сей раз голос она понизила инстинктивно, а не пытаясь скрыться от дежурного.

– Да, – кивнул я. – Слухи о том, что мозг кочевников приводит в действие бурундук в колесе, сильно преувеличены.

– Да я не о том! На месте удаленной кости ничего не появляется!

– И не может. Кость плюс токсин равно «ничего», а не «мозг».

– Но как же он будет жить? И если ты сейчас пошутишь про «так же, как все», клянусь, я тебя придушу!

Вид у нее был такой, будто она и правда готовилась на меня наброситься, поэтому я позволил идеальным вводным для шутки пропасть зря. Я пояснил:

– Там и не могло ничего появиться магическим образом, мозг – слишком сложный орган, чтобы восстановиться после такой травмы по щелчку пальцев. При наиболее благоприятном исходе у Сатурио есть шанс выздороветь. Но в целом, именно эта зона мозга не связана ни с какой сложной деятельностью. Даже если бы обычному человеку ампутировали такой фрагмент мозга из этой зоны, он бы, скорее всего, выжил. Опасность не в отсутствии, а в том, чем его организм заполнит пустоту.

– А если снова костью?

– Вряд ли. То была реакция на яд, его я сейчас нейтрализую.

Я продолжал наблюдать за тем, как токсин разъедает костяную бляшку. Сам процесс Сатурио не вредил – потому что кочевник, вопреки потугам своего организма, в этой штуке и не нуждался. Проблемы начались бы, если бы токсин двинулся дальше, перешел к выжиганию здоровых тканей – тогда мне пришлось бы действовать очень, очень быстро.

Но токсин нейтрализовывал сам себя по мере продвижения через плотную материю. К моменту, когда новообразование было уничтожено, его толком и не осталось, здоровые ткани он не задел. Я поздравил себя с успехом, ввел Сатурио дозу «Цереприла» и приступил к следующему пункту плана.

Пневмошприц мог подавать лекарство одновременно в несколько участков тела, если ввести туда иглы и соединить их трубками с основой. Этим я и занялся, тут тоже требовался тонкий расчет – особенно при работе с крупными артериями и спинным мозгом. Мира, к счастью, под ногами не путалась, просто стояла по другую сторону кровати и смотрела на Сатурио так, будто он внезапно стал главным страдальцем Вселенной. Конечно, очень ведь удобно не помнить, что он сделал со мной! И что именно он это устроил.

Ничего, сейчас будет весело. По крайней мере, мне.

– Приготовься помогать, – предупредил я. – Держи его за плечи и не позволяй свалиться с кровати.

– Да как он свалится, он же явно ослаб после комы, – засомневалась Мира.

Но сомнения не помешали ей сделать то, что я велел, так что я даже глаза закатывать не стал. Я просто задал программу подачи лекарств в нужном мне порядке и наблюдал со стороны.

Первые минут пять не происходило вообще ничего. Точнее, происходило, просто у кочевника внутри, и для нас с Мирой это оставалось неочевидным. Ну а потом началось родео.

Сатурио изогнуло так, будто через его тело пропустили мощнейший разряд электричества. Причем движение это было не добровольное, начались сильные спазмы, сотрясавшие все тело одновременно. Мира, успевшая расслабиться, ничего подобного не ожидала и едва не получила в глаз, но сориентировалась быстро и всем весом навалилась на кочевника, прижимая его к кровати. Думаю, ей было бы легче, если бы я помог, но… Во-первых, кто-то должен следить за монитором с показателями. Во-вторых, не хочу. Мне было дорого то ребро, которое он сломал.

Впрочем, прямо сейчас Сатурио расплатился и за ребро, и за легкое, и за все наши будущие драки, если таковые вдруг состоятся. Его глаза открылись – и почти сразу закатились, смотрелось жутковато, но особо ему навредить не могло. Даже легендарная выносливость кочевников не спасала его от чудовищной боли, через которую проходило его тело. Не знаю, воспринимает эту боль разум или нет, но тело в любом случае будет помнить.

Выглядело кошмарно, однако показатели были лучше, чем я ожидал. Сердце мучилось, но справлялось, в мозгу я пока не заметил кровоизлияний – даже с учетом травмы. Температура поднялась так, что у Сатурио на лысине яичницу можно было приготовить, кожу покрывал слой пота, и все это как раз нормально, так выводятся отравляющие вещества.

Мира здорово испугалась, я видел. Она пыталась одновременно удержать Сатурио и успокоить его, что-то шептала ему на ухо, хотя это было откровенно лишним – даже если он пришел в сознание, ему сейчас не до ее болтовни. Я же наблюдал за происходящим со сдержанным любопытством, я был не уверен, что в мир иной он сегодня не отправится.

Наконец спазмы прекратились, Сатурио обмяк, замер на кровати, тяжело дыша. Показатели на медицинском сканере продолжали меня радовать – как положительный результат радует любого экспериментатора.

– Можешь отойти, – позволил я Мире. – Сейчас побеседуем.

Она отстранилась, ее и саму до сих пор трясло, но это нервы, она не пострадала. И это она еще не видела, что я со своими жертвами творил! Сатурио легко отделался.

Я подошел ближе, пощелкал пальцами у него перед лицом. Как я и ожидал, красные глаза тут же распахнулись, Сатурио уставился на меня загнанным волком.

– Отоспался? Пора заняться делом, – сообщил я. – Имя свое помнишь? Назови.

Он молчал, но испепелял меня взглядом вроде как осознанно. Хотя это выражение лица любого кочевника по умолчанию. Мне нужно было срочно понять, остался ли Сатурио правой рукой своего отца или превратился в очень дорогую охотничью псину.

– Обидно будет, если ты лишился рассудка, – заявил я. – Ведь это преуменьшает ценность моей победы… Мне хотелось, чтобы ты знал: ты на больничной койке – а я на ногах. Ты парализован, а я здоров. Я уничтожу тебя, а твою семью уже не вернуть.

– Что… что ты с ними сделал? – с трудом произнес Сатурио. Голос звучал глухо и хрипло, но после долгой комы так часто бывает.

– Вырезал подчистую, – спокойно ответил я. – А разве я не говорил тебе, что так будет, если ты не откажешься от битвы? Должно быть, к слову не пришлось.

– Мразь, – прошипел кочевник. – Я убью тебя, ты понял?!

Он даже попытался подкрепить слова действием, дернулся, но смотрелось это неубедительно и жалко. Я ведь не соврал ему про то, что он парализован, не сказал только, что это дело временное. Гораздо важнее для меня было то, что выражение его лица больше не напоминало каменного болванчика с колониальной планеты Сару. Сатурио помнил, что у него есть семья, и мысль о том, что близкие люди мертвы, причиняла ему куда большие страдания, чем боль, через которую он только что прошел. Это хорошо: память работает, и он строит причинно-следственные связи.

Я собирался продолжить допрос в том же духе, но не успел: Мира подошла к Сатурио и мягко провела рукой по его лбу, улыбнулась, когда он перевел на нее взгляд.

– Пожалуйста, не слушай его, – сказала она. – Твои близкие живы. Ты действительно проиграл Гюрзе, ты был очень серьезно ранен, много недель провел в коме. Но Гюрза тебя и вылечил, он задает вопросы, чтобы проверить, в каком ты состоянии и что еще нужно сделать. Прошу, отвечай ему.

Женщины и их неуместная добросердечность… Ладно, формально я не запрещал Мире вмешиваться в разговор, так что сам виноват. Я не стал с ней спорить, это было бы слишком унизительно для меня. Я снова обратился к кочевнику:

– Имя?

– Сатурио Барретт, – ответил он. Надо же, прислушался… Или сообразил, что ему выгоднее перекинуть ответственность на Миру, изобразить, будто он делает одолжение ей, чем продолжать сопротивление при том, что у него только голова и работает.

– Возраст?

– Тридцать пять лет по времяисчислению Земли.

– Где ты?

– На станции «Виа Феррата» в Секторе Фобос. По крайней мере, должен быть там.

– Пробелы в памяти есть? – уточнил я, устав от перечисления фактов, которые мне и так известны.

Сатурио задумался, на пару секунд прикрыл глаза, потом снова посмотрел на меня.

– Нет… Или я их не осознаю. Почему ты вылечил меня?

– Хоронить хлопотно, – пожал плечами я. – Да и потом, твои братья и сестры даже глупее тебя. Звучит невероятно, но – факт. Мне проще починить тебя, чем разбираться с ними самостоятельно.

– Я ранил тебя… Точно помню, что ранил!

– Я не обидчивый. И тебе не рекомендую обидчивым быть. Если вместо того, чтобы стать полезным, ты посвятишь свое время попыткам поймать и уж тем более убить меня, я тебя устраню. На этот раз окончательно.

– Какая разница, чего я хочу? Я двинуться не могу! – не выдержал Сатурио.

– А мне и не нужно, чтобы ты сразу же скакал по палате. Нужно, чтобы ты лежал и слушал внимательно. Примерно через час встанешь на ноги, через два сможешь этими ногами пинать свою родню. Кстати, остальные Барретты не знают, что я помог тебе.

– Почему?

– Вероятность твоей смерти была около пятидесяти процентов, а мне не хотелось слушать их завывания по этому поводу, – ответил я. – Теперь уже точно не умрешь. Ближайшую неделю постарайся головой стены не прошибать и не делать резких движений. Этого должно быть достаточно.

Мы провели рядом с ним еще минут десять – нужно было забрать оборудование, не оставить ничего для изучения медикам, фокуснику не полагается раскрывать свои секреты. Сатурио все это время лежал на кровати и молча следил за нами. Мира то и дело поглядывала на него и ободряюще улыбалась. Я видел все это, хотя изображал, что не вижу.

Мы уже собирались уходить, когда он спросил:

– Ты уверен, что не пожалеешь о моем спасении?

Я, кстати, и сам об этом размышлял – еще на этапе подготовки препаратов. Поэтому ответить я смог уверенно и даже честно:

– Нет. В любом случае, это был ценный опыт. Подыскивая лекарство для тебя, я узнал об организме кочевников куда больше, и теперь мне будет не так сложно действительно вырезать всю твою семью, если возникнет необходимость. Ну, я пошел, удачи тебе и скорейшего выздоровления!

* * *

Мертвое тело нашел не Сабир – но Сабир стал первым, кто решился его осмотреть. Техник, который явился в лабораторию раньше всех, незатейливо грохнулся в обморок, увидев, что именно находится теперь в стеклянном кубе. На его удачу, это засекли медицинские сенсоры, установленные в импровизированной лаборатории. Система передала прямое сообщение по экстренной линии начальнику, и Сабир прибежал сюда одновременно с остальными сотрудниками, поднятыми по тревоге.

Эта спешка уже не имела большого значения. Техник не был в опасности, его просто привели в себя. Ну а тому, кто оказался по ту сторону укрепленного стекла, было не помочь, слишком очевидной, несомненной стала его смерть, тут и медицинские сканеры не нужны.

Это было бы страшно в любом случае. Сабиру доводилось видеть всякое, но такое – никогда… На первый взгляд казалось, что угол стеклянного куба заполонили кораллы тошнотворного розовато-белесого оттенка. Только вот у кораллов этих была очень странная форма, вынуждавшая сначала присмотреться, а потом отпрянуть в ужасе. Потому что становилось ясно, что похожие на кристаллы наросты поднялись из человеческого тела, изуродовав его, и из скафандра, теперь покрытого окровавленной кожей изнутри. Кристаллы эти напоминали те, что поблескивали на оставшемся поблизости астероиде, только на человеческой плоти они взошли тоньше и прозрачней.

Хотелось верить, что все произошло быстро, да не получалось. Даже остывший, давно закостеневший труп хранил память о том, что смерть была совсем не легкой. Тело замерло в странной позе, будто человек до последнего извивался, стараясь сбросить разрезающие его на части кристаллы – и не понимая, что невозможно сбросить нечто, растущее изнутри. Его лицо осталось искаженным, с сильно отпавшей челюстью, раздробленными зубами и покрытым алыми кристаллами языком.

В миг, когда Сабир только начал осмотр, глаза покойника вдруг открылись. Это, конечно, вызвало суету и панику среди тех, кто находился по другую сторону стекла. Начались крики, что сканеры ошиблись, человек еще жив, его нужно спасти как можно скорее, кто-то даже попытался открыть дверь, но Сабир воспользовался правом начальника, чтобы заблокировать такую возможность. Он-то видел, что мертвец открыл глаза не добровольно. Просто кристаллы продолжали расти где-то в глубине черепа, и теперь они выталкивали через странно размякшие веки глазные яблоки. Сообразив, что происходит, Шукрия с криком убежала прочь. Сабир ей в этот момент даже завидовал.

Потому что смотреть на такую смерть всегда страшно, но понимать, что она постигла дорогого тебе человека – уже за пределом добра и зла. Дем был настоящим другом, почти братом… лучше, чем братом, если вспомнить, что представляет собой Лейс. Упрямым? Да, но только в научном фанатизме, он никогда не ослушался бы приказа ради корысти или карьерных амбиций. Ему отчаянно хотелось исследовать эту дрянь, Сабир, зная его, сделал все, чтобы оградить его от опасности… но этого оказалось недостаточно.

Он слышал, как кто-то плачет, а кто-то молится. Кто-то при виде изуродованного трупа распрощался с остатками то ли завтрака, то ли ужина, и сервисные дроны старательно убирали это. Сабир хотел бы уйти, закричать… может, даже заплакать. Отец всегда говорил ему, что мужчины не плачут просто так, но плачут, если причина того стоит. А что стоит больше, чем смерть лучшего друга?

Но на такое Сабир не имел права. Смерть Дема – это не какой-то там несчастный случай на работе, это угроза для всей станции, с которой нужно срочно разобраться. Поэтому пока остальные рыдали и колотились от ужаса, Сабир думал, ну а потом раздавал приказы:

– Вышвырните вон из лаборатории второй астероид этого же типа. При первой возможности пошлите дронов на поверхность станции, чтобы убрать все такие астероиды, застрявшие в обшивке.

– Может, и этот убрать? – Ассистент кивнул на куб, не глядя на изуродованные останки Дема.

– Хотелось бы, да нельзя. Никто из нас не может гарантировать, что мы больше не столкнемся с такой дрянью. Раз уж так случилось, нужно извлечь максимум пользы из жертвы лейтенанта Хафиза. Нам нужно определить, как именно он был заражен – очевидно, что он использовал защитный костюм. Также следует понаблюдать, что кристаллы способны сделать с человеческим телом, каким будет их рост, когда он остановится.

– А это не опасно?

– Разумеется, это опасно! – не сдержался Сабир, но тут же заставил себя говорить спокойней. Начальник не имеет права срываться в период кризиса, ему нужно хотя бы изобразить уверенность перед подчиненными. – Поэтому мы сделаем все, чтобы опасность минимизировать. Надстройте еще один уровень защиты, тоже из закаленного стекла – сейчас оно сумело сдержать угрозу. Также наладьте систему скоростного катапультирования именно этого куба при первой же необходимости. Исследование остальных астероидов временно приостановлено, сосредоточимся на этом.

Спокойствие сработало, но оно всегда срабатывает. Люди, сначала приведенные в ужас такой жуткой смертью, цеплялись за собственные обязанности, как за спасательный круг. Они позволили Сабиру думать за них, потому что самим сейчас думать было слишком страшно. Сабир же напомнил себе, что для горя, личного горя человека, который не может даже похоронить друга, еще будет время. Сейчас настал черед действия.

Он был не единственным, кто это понял: когда Шукрия вернулась, она выглядела куда более собранной, хотя по-прежнему болезненно бледной.

– Сможешь мне помочь? – тихо спросил Сабир. Кому-то другому он сразу бы отдал приказ, а ей вот так приказывать не мог.

– Ты же знаешь, всегда к твоим услугам, – улыбнулась Шукрия, нервно убирая за ухо прядь вьющихся волос.

– Мне нужно понять, как он это сделал. Дем был отличным ученым, инженером – но не взломщиком. Я проверил систему, ограничения работают. Он не должен был туда входить, не должен был получить защитный костюм! Получается, у нас в защите брешь?

– Да. Ее зовут Лейс.

– Что? – растерялся Сабир. – При чем тут Лейс?

Шукрия ввела пару команд в личный компьютер и повернула экраном к нему, чтобы Сабир смог рассмотреть компьютерный отчет.

– Я помню, как ты настраивал систему безопасности, – пояснила она. – Я ведь помогала тебе, я знала, что это должно остановить Дема! Так что теперь у меня появились те же вопросы, что и у тебя, я полезла смотреть, как он такое провернул, и нашла… вот это.

Больше она ничего не сказала, но это и не требовалось. Лейс не таился, он использовал собственный пропуск, и компьютер сохранил точное время каждого его действия. Именно он помог Дему разблокировать хранилище костюмов, он открыл замок стеклянного куба. Некоторое время Лейс работал за компьютером, а потом ушел… просто ушел! Оставил Дема одного, хотя все предпринятые Сабиром меры безопасности даже в его тупой головенке должны были пробудить хоть какие-то тревожные мысли!

Сабир давно знал, что брат у него безответственный. Но то, что произошло в лаборатории ночью, выводило чудовищные поступки Лейса на совершенно иной уровень. Да, он не мог знать, чем все закончится – но он обязан был остаться!

– Я понимаю, что ты не захочешь это слышать, а сказать все равно должна, – тихо добавила Шукрия.

– Есть что-то хуже того, что я уже знаю?

– К сожалению… Через несколько часов после входа в куб Дем попытался сделать пару звонков – думаю, это было прямо перед смертью.

– Кому он звонил?

– Двум людям. Первый звонок – тебе, но компьютер зафиксировал отключенную линию.

В душе рядом с болью полыхнула злость. Хотелось напомнить Шукрии, что именно она запретила ему использовать рабочую линию ночью, она настаивала, чтобы он оставался без связи хотя бы на пару часов… Не было смысла бить ее словами, она наверняка все понимала. К тому же, Сабир всех своих подчиненных уведомил, что ответит по экстренной линии в любое время дня и ночи… Хотя Дем мог и забыть, это вполне в его стиле.

Так что упрекать Шукрию Сабир не стал, он спросил:

– Кому был второй звонок?

– Лейсу. На этот раз линия работала, Лейс просто не ответил.

Не ответил, значит… Зная, чем занят Дем. Зная, насколько это опасно. Сабир понимал, что младший брат вряд ли руководствовался злобой – он проявил типичное для себя разгильдяйство. Но он должен был знать, должен был понять…

– Как он мог? – процедил сквозь сжатые зубы Сабир.

– Об этом тебе лучше спросить у него самого.

Шукрия кивнула куда-то за спину Сабира. Надо же, теперь даже до Лейса шум дошел… До одного из последних, но разве могло быть иначе?

Обернувшись, Сабир увидел именно то, что и ожидал увидеть: младший брат был помят после бурной ночи, чуть растерян, он явно еще не знал, что именно произошло, и привычно удерживал на лице наглую улыбку того, кому плевать на правила. Это раздражало всегда, а теперь… Сабир с удивлением обнаружил, что не чувствует того гнева, который полыхал в нем, когда Лейс подверг всех опасности, проигнорировав задание. То, что произошло сегодня, было куда серьезней – и вызывало другие чувства. Гнев вспыхивает и проходит. Но то, что ощутил в этот момент Сабир, пугающе напоминало холодную ненависть, выжигающую в душе все, даже любовь.

Когда брат подошел к нему, он не стал ничего говорить. Он просто перехватил Лейса за волосы и вплотную прижал лицом к стеклу, заставил наклониться – так, чтобы глаза парня были максимально близко к покрытому кровью и кристаллами трупу.

– Посмотри на него, – велел Сабир, и даже его удивило то мертвое равнодушие, которое сквозило теперь в его голосе северным ветром.

Лейс, конечно же, попытался вывернуться, из-за растерянности и гнева он и вперед не смотрел, только косился на старшего брата.

– Пусти меня!

– Смотри! – рявкнул Сабир. Лейс наконец перевел глаза на то, что скрывалось за стеклом, вздрогнул и замер, как испуганный зверек.

– Что… что это такое? – прошептал Лейс.

– Это Демир Хафиз. Запомни это имя. Нужно ведь помнить имя первого человека, которого ты убил.

– Что? Нет! Я не убивал его, когда я ушел из лаборатории, Демир был жив!

– Ты. Его. Убил, – с терпением машины повторил Сабир. – Если ты решишь оценить ситуацию здраво, ты определишь, как именно ты это сделал. Но мне все равно, если честно, поймешь ты это или нет. Правда отныне одна – ты убийца.

– Я не убивал его… Я не хотел!

– Какая разница, хотел ты или нет? Он мертв – и мертв из-за тебя. Ты не ребенок, который не мог предсказать результат своих действий. Пропуск, который ты использовал, чтобы его убить, был выдан тебе как ученому. И он звал тебя перед смертью, он надеялся на твою помощь… Полагаю, ты мог бы его спасти, если бы ответил на тот вызов. Но правду мы никогда уже не узнаем, не так ли?

Лейс, до этого испуганно дрожавший, рванулся чуть ли не с животной яростью. На этот раз Сабир не смог его удержать, младший брат выкрутился, не удержал равновесие, упал на пол. Сначала отполз в сторону, потом вскочил на ноги и бросился прочь из лаборатории. Впервые за долгие годы он казался испуганным и подавленным, а не насмехающимся надо всем миром подростком… Только было уже слишком поздно.

Никакой жалости к нему Сабир не чувствовал. Он ведь пытался уберечь его… Честно, пытался. Если он перед кем и ощущал вину, так это перед их родителями – за то, что не смог воспитать младшего брата нормальным человеком.

Но спасти Лейса уже не получится, это нужно признать. Теперь у Сабира осталась только одна задача: спасти всю станцию.

* * *

Мира до сих пор не определилась, как именно она относится к Елене Согард. С одной стороны, она уважала адмирала – вне всяких сомнений. С другой, Елена не всегда поступала так, как полагается образцовому герою. Она сомневалась, выполнять данное слово или нет, она пренебрегала законом, если требовалось, она на многое закрывала глаза. Понятно, что так на «Виа Феррате» поступали многие. Однако именно в серой зоне очень важно иметь того, кто, может, и не представляет собой идеал, но хотя бы близок к этому.

В последние недели им приходилось пересекаться не так уж часто, поэтому Мира отстранилась от своих размышлений. Теперь же, после всего, что рассказал ей Рино де Бернарди, к ним пришлось вернуться. Понятно, что Елена Согард не идеальна. Так ведь альтернативы еще хуже! Так что Мира почти сразу поняла: она должна помочь.

Она даже пыталась привлечь к этому Гюрзу, он всегда знал, как поступить правильно… Если утруждался поучаствовать. На этот раз не сложилось: он выслушал Миру, бросил на нее один из своих ничего не значащих взглядов и скрылся в металлическом лабиринте станции. В переводе с языка Гюрзы на человеческий это означало, что проблема ему не интересна.

Поэтому Мира решила заняться всем сама. Она направилась к личным апартаментам адмирала вечером, когда смена уже закончилась. Понятно, что Личек все равно об этом узнает – он так и не перестал следить за Мирой. Ну и пусть знает, пусть хоть лопнет от подозрения, – это, кстати, очень желательный исход, – главное, чтобы сейчас не мешал.

Елена по-прежнему была в военной форме. На стук она открыла сразу и без вопросов впустила Миру в свои апартаменты.

– Судя по вашему скорбному виду, лейтенант, вы пришли предупредить меня о заговоре, – усмехнулась Елена.

– Что?.. Да, но… Вы уже знаете?

– Лилли рассказала мне. Кофе будете?

Мира, погруженная в свои мысли, рассеянно кивнула. Большинству обитателей станции ради горячего напитка пришлось бы идти в комнату отдыха или вызывать дрона-доставщика, но в апартаментах адмирала размещался персональный аппарат-бак. Пока Елена настраивала его, Мира старалась вспомнить все, что рассказал ей Рино, до последнего слова.

Когда Елена поставила перед гостьей чашку, Мира избавилась от удивления, она поняла, что смутило ее больше всего:

– Но ведь Лилли Хетланд там не было! Овуор знает, что она на вашей стороне, поэтому не пригласил ее.

– И все равно он ее недооценил. Он был уверен, что собрал только тех, кому я не нравлюсь, и они уж точно не станут болтать, даже если заговор не состоится. Но, как видите, он ошибся уже дважды: с тем, кто рассказал все вам, и с Фредерикой Вейнбаум.

– Распорядительницей жилого сектора?

– Именно. Она и сообщила Лилли о том, что грядет. Лилли, конечно же, побежала ко мне и потребовала ответных действий.

– Заключения Овуора под стражу?

– Она не уточняла, – ответила Елена. – Но ей кажется, что при угрозе мятежа действовать нужно незамедлительно.

– Э… А разве нет?

– Не всегда. Не стоит забывать о том, что нынешние интриги Овуора – не причина, а следствие. Он отреагировал на поступки, которые приписывает мне. Но мы так и не определили, кто на самом деле совершил эти поступки.

– Может, Овуор и совершил, чтобы захватить власть, – предположила Мира.

– Может, но это не единственный вариант. Подскажите, лейтенант, вам известна моя история?

Мира, уже пообещавшая себе держаться на встрече с адмиралом достойно, снова растерялась. Не потому, что смена темы была совсем уж неожиданной – как ни странно. Просто историю она действительно знала… в общих чертах. Кто не знал? Тут примерно как с судом над Гюрзой: ты можешь даже не интересоваться этим, однако общественный резонанс настолько велик, что тебе придется выяснить хоть что-то.

Но если Гюрза был преступником, то Елена Согард стала жертвой.

– Я знаю, что случилось, – кивнула Мира.

– Вы не похожи на человека, который смакует детали чужого горя. Вы читали официальный отчет о деле?

– Отрывок из отчета, опубликованный для общего доступа.

– Тогда вам и правда известно само происшествие. Но то, что случилось, было чем-то большим, чем пункт сводки криминальных новостей…

Мира уже знала, что адмирал все расскажет ей. Не потому, что Елене так уж важно было объяснить все подробности именно Мире. Нет, эта история, похороненная за границами Сектора Фобос, почему-то вернулась и не давала главе станции покоя. Теперь Елена хотела, чтобы все прозвучало вновь – не для Миры, а для того, чтобы сама адмирал воскресила в памяти то, что наверняка мечтала забыть.

Далеко не всем профессиональным военным удается создать семью – просто семью, не говоря уже о счастливой. Это требует времени и это становится уязвимостью. Для тех военных, которые проживают карьерную жизнь в кабинетах, никакой дилеммы не существует. Но Елена Согард была другим человеком, лишенным покоя от рождения. Она этим не тяготилась, она всегда знала, по какой дороге идти.

Однако у судьбы свои планы: тем, кто мечтает о любви, она подбрасывает вечное одиночество, а тем, кто к страстям не тянется, дарует великое чувство. Чаще всего – чтобы отнять, посмеяться, однако никто к такому не готовится. Вот и Елена была крайне удивлена, когда все-таки влюбилась. Причем ее любовь была не пьянящим помешательством, а спокойным, сильным, как ее душа, чувством.

– Он тоже был военным, – равнодушно, будто речь шла не о ее жизни, сказала Елена. – Мы выполняли операцию вместе. После этого сразу же заключили брак. Мы оба знали, что вряд ли проживем долго, но решили проходить этот путь шаг за шагом. Как будет, так будет.

Она не собиралась все бросать, вить гнездо и сидеть там до конца дней, но не хотела Елена и отказываться от будущего. Она осознанно забеременела, перешла на тот период на административную работу. Задержалась на реабилитации после родов месяц, потом снова ринулась в бой, оставив ребенка на попечении тщательно отобранных обоими супругами нянек. Муж был не против, он сам жил так же. В итоге в семье появилось трое детей.

Нельзя сказать, что родители совсем уж отстранились от воспитания наследников. Они старались проводить дома как можно больше времени, иногда вместе, иногда по одному. Они были счастливы – и их дети тоже. Многие пророчили Елене проблемы, когда малыши подрастут и начнут обвинять ее в том, что она их бросила.

Но когда они подросли, их мать получила пятый орден за боевые заслуги и была официально признана Героем Федерации. Они гордились ею и с неожиданно взрослой мудростью принимали тот факт, что мама никогда не будет принадлежать только им.

Елена даже задумывалась о четвертом ребенке, но на боевой операции погиб ее муж: и лучшие из военных ни от чего на самом деле не застрахованы. Она сразу поняла, что второй раз замуж не выйдет и других мужчин в свою жизнь не допустит, не в роли истинного партнера так точно. Потому что Елена никогда не рвалась быть чьей-либо женой, только женой именно этого человека. Если его нет, роль потеряла смысл.

Она все равно не утонула в черном море несчастья. Она продолжала заботиться о детях и не возражала против того, что ни один из них не выбрал военную карьеру. Она не была помешана на династиях, она знала, что у каждого человека есть один-единственный путь, верный только для него.

– Мои сыновья стали врачом и астрофизиком. Моя дочь получила образование биолога, но в итоге решила остаться дома и полностью посвятить себя заботе о детях – у нее их было шесть. Всего у меня одиннадцать внуков… было.

Елена со спокойной радостью наблюдала, как разрастается ее семья. Она старалась попасть на все праздники, которые собирали за одним столом клан, наполняющийся новыми представителями и фамилиями. Она любила и чувствовала, что ее любят в ответ. Она с удовольствием приветствовала прибытие в мир трех правнуков и не чувствовала себя старой. Она знала, что жизнь отмерила ей много, много лет, и готова была двигаться дальше.

Ну а потом все изменилось… все рухнуло. В один день, хотя раньше такое казалось Елене невозможным.

– Это был день моего рождения, – пояснила она. – Мне исполнилось семьдесят лет. Я никогда не считала, что одна цифра чем-то лучше другой. Цифры придумали люди, зачем придавать этому такое большое значение? Но мои дети считали иначе. Они собрали на празднование всех, кто был мне дорог… Моих внуков. Моих правнуков – даже малышку, родившуюся два месяца назад. Трех моих сестер и старшего брата, их семьи. Получилась внушительная толпа, под наш праздник дочь арендовала целый отель. Гости собрались там, а я должна была приехать последней… Я и приехала.

Она прекрасно понимала, сколько врагов нажила за долгие годы карьеры – и сколько получила «по наследству» от покойного мужа. Знала она и то, что ее родные, даже избегая военной карьеры, никогда не будут в безопасности. Елена здраво оценивала риски и сделала все, чтобы обезопасить свою семью. Только этого оказалось недостаточно…

Великолепно подготовленный штат охраны смог бы защитить ее родных от любых преступников, которые хотели бы напасть и выжить после такого. Однако мстить Елене и всему флоту взялись террористы-самоубийцы. Они устроили в отеле, арендованном для праздника, не битву, а массовое убийство.

– Я тоже должна была оказаться там и погибнуть со всеми, – признала она. Ее голос, невозмутимый в иное время, сейчас показался Мире мертвым, звучащим с того света. – Меня спасла случайность. Я не могу назвать ее счастливой.

По дороге Елена попала в аварию. Не по своей вине и совершенно не опасную, но это не имело большого значения. Она задержалась на двадцать минут, которые изменили всё: разрывные бомбы, установленные в отеле, сработали до ее прибытия.

И все равно она оказалась там одной из первых, доехала раньше, чем военные спасатели, которые могли бы остановить ее, не пустить туда, не позволить увидеть… Кто-то другой на ее месте не справился бы, а она смогла, хотя Мира не бралась и представить, какую цену заплатила Елена Согард в тот день.

Все, кто был ей дорог, лежали перед ней в озерах крови – разорванные, уничтоженные, обгоревшие. Из людей превращенные в нечто неопознаваемое. Все без исключения – от старшего брата, которого она знала со дня прибытия в этот мир, до крошечной малютки-правнучки, названной в ее честь.

Елена не стала говорить, что именно она почувствовала, глядя на уничтоженную семью. Мира не спросила.

Многие тогда думали, что адмирал не справится, сорвется, сойдет с ума от горя. Ведь именно ее враги убили ни в чем не повинных людей, собравшихся вместе из-за ее дня рождения. Это сломало бы кого угодно! Но даже если Елена ощущала некую вину за случившееся, она не позволила этому себя остановить.

Она сосредоточилась на мести и была в этом более чем успешна. Ей хватило года, чтобы вырезать террористическую организацию, устроившую взрыв, до основания. Те люди хотели лишить флот одного из самых опытных адмиралов, а вместо этого канули в прошлое. Только вряд ли это подарило Елене Согард истинный покой… То, что она оказалась в Секторе Фобос, говорило о ее истинном состоянии лучше любых слов.

– Я не могу отменить то, что случилось, – завершила свой рассказ Елена. – И наказывать меня нет смысла: никакое наказание не может превзойти то, что я чувствую. Но если я не могу жить для себя, это не значит, что я не способна приносить пользу другим. Принимая должность главы станции, я не собиралась возвращаться к своему прошлому – оно само меня нашло.

Мира начинала догадываться, что к чему:

– Та расправа над медицинскими клонами…

– Копия того, что случилось с моей семьей. Да, упрощенная, но достаточно убедительная. Это возвращение к худшему, что случилось в моей жизни, и это еще не все. Когда Лилли пришла ко мне, чтобы рассказать о развлечениях Овуора, я узнала у нее и кое-что другое. Лилли эмоциональный человек с обостренным чувством справедливости, ей кажется, что, раз уж Овуор предал меня, нужно сначала обезвредить его, а потом решать, что будет дальше.

– Но вы не были уверены, что он вас предал…

– К сожалению, нет, – покачала головой Елена. – Я хотела бы признать его злодеем и отталкиваться от этого в своих дальнейших действиях, но я не могу. Я вынуждена допустить, что он прав.

– Почему?

– Я спросила у Лилли о том, что она знает обо мне. Она мой первый помощник, она проводит рядом со мной больше времени, чем Овуор. Я задала ей несколько простых вопросов. Были ли периоды, в которые я не реагировала на внешние раздражители? Подводила ли меня память? Стало ли мое внимание более рассеянным, чем раньше? Я видела, что Лилли хотелось мне возразить, она склонна испытывать ко мне необоснованную симпатию.

– Но она со всем согласилась?

– Она сказала мне правду. Лилли считает, что сценарий, при котором злой Овуор Окомо пытается меня подставить, – единственный возможный. Я же допускаю, что проблема во мне. Во всех смыслах.

– Вы хотите сказать, что это… Это…

Мира начала говорить – и запнулась. Они обе понимали, чем еще можно объяснить творящиеся с Еленой странности, однако диагноз был слишком страшным, слишком необратимым, чтобы признать его.

По крайней мере, так показалось Мире. Адмирал же не утратила свое легендарное спокойствие даже теперь:

– Это астрофобия, лейтенант. Это не обязательно она – но это может быть она. Те малые симптомы, которые заметила Лилли. Одержимая концентрация на самом травматичном опыте моей жизни. Да, это может быть астрофобия.

– Таких симптомов недостаточно!

– Я знаю. Именно поэтому я велела медицинскому отделу подготовить оборудование для всестороннего обследования. Моя задача – не сохранить власть любой ценой, а знать правду. И если подтвердится, что у меня астрофобия, придется признать: все допустимые сроки лечения я уже пропустила, процесс необратим, а значит, очень скоро у «Виа Ферраты» появится новый командир.

* * *

Сабир напоминал себе снова и снова, что противостоять хаосу можно только уверенностью. Даже если кажется, что об уверенности можно забыть, да и держаться за порядок больше нет смысла. Он бы с удовольствием передал роль той самой твердыни, за которой прячутся от шторма, кому-нибудь другому, но желающих не было. Или дураков не было, как посмотреть. В любом случае, именно Сабир оставался тем, кто успокаивал и принимал сложные решения. Все остальные сохранили за собой замечательную возможность ныть, жаловаться и критиковать того, кто осмелился действовать, утверждая, что уж на его-то месте они бы смогли! Но никогда не решаясь занять его место и что-нибудь сделать.

Нельзя сказать, что он остался совсем один: у него были помощники, да и Шукрия все еще жила с ним. Но иногда Сабиру казалось, что даже это иллюзия, никому на самом деле не нужно спасение, все только и ждут, когда он упадет.

Начать хотя бы с руководства корабля! Сабир был одним из немногих, кто сохранял с верхушкой хоть какой-то контакт. Раньше ему отвечали быстро, не помогали, так хоть успокаивали. Теперь же ответа приходилось ждать по нескольку дней… Начальство говорило, что виной тому проблемы с оборудованием и какие-то загадочные помехи. Ложь была ленивой, обе стороны знали, как дела обстоят на самом деле – и обе изображали, что все честно, чтобы избежать прямого конфликта. Раньше Сабиру говорили, что четвертый уровень разблокируют «скоро». Теперь отказались даже от столь размытого определения сроков.

Желающих работать в лаборатории оставалось все меньше… да и вообще работать. Четвертый уровень погружался в анархию. Кто-то прожигал все время на вечеринках, кто-то не позволял себе трезветь любой ценой. Намечались какие-то мутные банды, только вот Сабир не понимал, на ком они планируют паразитировать и на что вообще надеются. Его и Шукрию пока не трогали, признавая их последней надеждой на объединение с другими уровнями станции. Сабир не брался сказать, сколько это продлится.

Хоть какую-то иллюзию безопасности пока что создавал компьютер. Система не оценивала поступки и состояние людей, она выполняла те программы, которые в нее ввели. Именно система посреди ночи оповестила Сабира о том, что дверь в лабораторию взломана.

– Куда ты собрался? – сонно спросила Шукрия, наблюдая, как он поспешно одевается. – Ты же не собираешься идти туда лично? Пошли дронов!

– У нас нет полноценных дронов-охранников. Думаю, тот, кто полез в лабораторию, как раз ждет их.

– И что? Что можешь сделать ты?

– Проверить, что там происходит. Я вызову полицию и ассистентов, не переживай.

– Я пойду с тобой!

– Не нужно, просто дождись меня здесь!

Шукрия не стала настаивать, потому что и сама знала: толку от нее не будет. Она не была слабой, но сторонилась любого насилия, в таких ситуациях она только путалась бы под ногами. Так что на самом деле она не хотела пойти сама – она хотела, чтобы не ходил он. Она сжалась на кровати, испуганная, как будто совсем беззащитная… В какой-то миг мелькнула трусливая мысль остаться, но Сабир быстро взял себя в руки. Если пустить дело на самотек, Шукрия все равно может пострадать – вместе со всеми остальными.

Он даже не соврал ей, он действительно послал запросы полиции и ассистентам. Сабир просто не уточнил, что не получил ответа, да и не надеялся получить. Полиции как таковой давно уже не существовало. Те немногие, кому не посчастливилось оказаться в изоляции, быстро смекнули, что станут первыми целями сформировавшихся банд. Жить им хотелось куда больше, чем умирать непонятно за что, и обладатели оружия сами поспешно выбирали местечко в криминальном мире.

Что же до ассистентов… Они оставались верными Сабиру, но не до фанатизма. В лабораторию они приходили только группами, так же и уходили, прекрасно осознавая растущую угрозу. Ну и конечно, на ночь они отключали коммуникаторы. После того, что случилось с Демом, никто не горел желанием первым прибыть на потенциальное место преступления. Так что надеяться Сабир мог только на себя и роботов.

В памяти мелькнул Лейс, стало горько и смешно. Брат мог бы помочь ему – теоретически. Лейс был силен и по-своему бесстрашен. Только вот ему совершенно не хотелось поступать правильно, это все давно усвоили.

Так что в лабораторию Сабир пришел один. Он сразу увидел грубо и неумело вскрытую дверь, но не позволил этому себя остановить. Он заставил себя просто действовать, не особо раздумывая о сложившейся ситуации. Сначала нужно проверить, кто именно вломился в лабораторию, на основании этого – запустить протоколы безопасности. Все будет хорошо. Все должно быть хорошо, плохо и так было слишком долго!

Он ожидал обнаружить в лаборатории толпы тех ничтожеств, которые ныне именовали себя «свободным сообществом четвертого уровня», но нет. Недоумков, вломившихся на опасную территорию, оказалось куда меньше, Сабир их даже не сразу увидел. А вот услышал сразу: они не таились, разговаривали на языке, которого он не знал, но по интонациям мог определить, что они ругаются между собой.

Они не бродили по лаборатории, они уже вошли в один из кубов. Не в тот, где хранилось тело Дема, оно по-прежнему могло внушить суеверный ужас кому угодно. Преступников интересовал соседний отсек, тот, в котором находился астероид, полный алмазов.

Они знали, что ищут. Они сразу же рванулись туда и теперь вовсю извлекали драгоценные камни из пустот. Без защитных костюмов, какими-то примитивными инструментами, предназначенными для ремонта канализации, а не для лаборатории! Но потрепанных мужчину и женщину неопределенного возраста это не останавливало. Они, судя по шальным взглядам, слишком громким голосам и резким движениям, были не совсем трезвы. Вряд ли их образования изначально хватило бы, чтобы определить чудовищность собственного поступка, а теперь они и мыслить-то здраво не могли.

А еще они не могли узнать, что в астероиде хранятся алмазы. Сабир специально велел скрыть эту информацию от людей, как раз чтобы избежать таких случаев! Но многие в лаборатории знали, и кто-то определенно проболтался. Сабир заставил себя не думать о том, что это начало конца, что скоро и других паразитов будет не удержать за запертыми дверями. Он предпочитал решать проблемы по мере поступления.

И нынешняя представлялась не такой уж страшной. Воры, увлеченные своим делом, даже не заметили, что он пришел. Сабиру достаточно было заблокировать их внутри, из куба они не вырвались бы! Ну а потом можно допросить их, узнать, кто надоумил их прийти за сокровищами.

Он даже достал личный компьютер и начал вводить соответствующую команду, а закончить не успел: ему на затылок обрушился удар сокрушительной силы. Преступников было все-таки не двое…

Сабир не потерял сознание. Он и сам не понимал, почему – удар был настолько сильным, что, казалось, череп просто не мог выдержать. Мир закружился, пол и потолок поменялись местами, потом и вовсе как будто исчезли. Перед глазами заплясали темные пятна, во рту нарастал горький привкус крови. И все равно Сабир понимал, где он и что происходит. Реальность как будто издевалась над ним – лишила возможности сопротивляться, но заставила смотреть на катастрофу, которая вот-вот должна была произойти.

Пока он сжимался на полу, напавший на него человек позвал двух других. Они все говорили на одном языке, в котором Сабир пусть и не сразу, но узнал итальянский. Они обращались к нему, а он не мог ответить. Даже не потому, что не понимал вопросов – хотя это тоже важно, обдолбанные недоумки не сообразили, что так и не перешли на общее наречие. Сабир не смог бы разговаривать с ними в любом случае, голова кружилась так сильно, что он подозревал: его вывернет наизнанку при первой же попытке подать голос.

Нападавшим его молчание не понравилось, укурки быстро срываются. Они больше не говорили с ним, они его били. Он не сопротивлялся, и это наверняка портило им забаву, но останавливаться они не собирались. Пинали его ногами, кричали что-то, а он только сжимался, закрывал голову руками, чувствуя, как кожу покрывает горячая свежая кровь. Права была его мать, когда говорила, что самый совершенный разум беспомощен перед приматом, скрытым в глубине каждого человека.

Наконец они отступили. Решили, видно, что он все-таки отключился – или мертв, Сабир допускал, что ничем не отличается от покойника. Проверять пульс они не стали, им было плевать. Они направились обратно к астероиду, чтобы забрать оставшиеся алмазы.

Сабиру хотелось просто сдаться. Наплевать на других, думать о собственной боли, отказаться от ответственности за всю станцию… И все равно он не смог. Пусть и не сразу, не с первой попытки, но он заставил свое тело двигаться. Один глаз заплыл и не открывался, другой кое-как различал реальность через кровавую пелену. Сабир сумел разглядеть, что на его компьютер, залитый кровью, грабители не польстились. Даже не разбили его окончательно, хотя экран теперь покрывали трещины.

Не важно, система работает – вот что главное. Сабир мучительно медленно подполз к компьютеру, сжал зубы, чтобы не взвыть от боли, когда пришлось нажимать на экран переломанными пальцами. Нужная панель управления открыта, должно получиться…

В стороне снова раздались возмущенные крики, похоже, грабители увидели, чем он занят. Зазвучали громкие шаги, они рванулись к нему, но не успели – не в этот раз. Сабир все-таки запустил протокол безопасности, компьютер тут же начал подавать в лабораторию газ, усыпляющий всех, кто находился внутри – и всех оставляющий беспомощными рядом с астероидами Сектора Фобос.

* * *

Сатурио Барретт хотел как можно скорее вернуть себя настоящего.

Он и не помнил, когда последний раз чувствовал себя настолько слабым. Пожалуй, только в детстве, сразу после мутации, до того, как начались тренировки. Ну а потом организм кочевников становился если не безупречным, то близким к этому.

Теперь же Сатурио пришлось начинать с малого – вспоминать, какие действия необходимы, чтобы ходить, стоять, ни за что не держась, наносить удар… Врачи говорили ему, что он слишком строг к себе. Но они-то судили его по человеческим стандартам! Сатурио никогда не относился к тем дурачкам, которые верят, будто кочевники ничем не отличаются от людей.

Кочевники сами по себе, люди тоже. И чтобы выжить в мире кочевников, нужна сила. Врачам казалось, что, если он прямо сейчас не в опасности, все хорошо. Сатурио же знал, что его положение остается зыбким даже после пробуждения. Это обычные люди и даже его родители могли восхищаться тем, что он пережил настолько серьезную травму. Его братья и сестры видели ситуацию иначе: он проиграл Гюрзе, он позволил себе стать слабым – и остаться слабым. Он больше не мог претендовать на роль лидера, и Сатурио должен был сделать все, чтобы доказать им обратное.

Он выделил себе два дня на восстановление основных умений – хождение, бег, мелкая моторика… После этого Сатурио покинул медицинский отсек и направился в зал для боевых тренировок. Врачи пытались его разубедить, но Сатурио быстро напомнил им, что он из тех кочевников, которые умеют становиться страшными, если придется.

Впрочем, он не был наивен, тренировку он начал с простых программ. Раньше он считал их подходящими разве что для детей, теперь же едва успевал отбиваться от роботов, нападавших на него с нескольких сторон сразу. Били Сатурио они, а перед глазами снова стоял тот день из прошлого… Темный зал, тускло блестящие металлические спицы, Гюрза, быстрый, словно демон. Заставляя пульсирующее усталостью и болью тело двигаться, Сатурио пытался понять, почему проиграл, где допустил ошибку.

Да нигде. Ему пришлось принять это. Можно ли обвинить Гюрзу в том, что он играл не по правилам? Нет, потому что у такой битвы нет правил. Это не спортивные состязания, где набор разрешенных приемов строго ограничен. Это бесконтрольное падение в никуда, при котором противники хватаются за любую возможность остаться в живых. Гюрза победил честно, ненавидеть его не получалось, и это, пожалуй, бесило Сатурио больше всего.

Он прошел два уровня боевой программы, но третий его все-таки доконал: примитивный боевой робот швырнул его в стену с такой силой, что перед глазами полыхнуло красным.

– Отбой! – приказал Сатурио.

Компьютер, который, в отличие от кочевника, на принцип не шел, тут же отключил симуляцию. Декорации исчезли, роботы послушно вернулись на свои места. Сатурио пока не пытался подняться, слишком уж сильно кружилась голова. Он уселся на пол, опираясь спиной на стену, и прикрыл глаза.

Он все равно уловил момент, когда в пустом зале у него появилась компания. Сатурио не нужно было даже открывать глаза, чтобы разобраться, кто к нему присоединился – он узнал звук шагов.

– Твоя мать опасается, что ты выжил из ума, – признал Отто. – Тебя только-только вытянули из могилы, а ты делаешь все, чтобы снова там оказаться.

– Мама напрасно беспокоится. Я в порядке.

– Тебе настолько важно отомстить Гюрзе? Тогда мы можем атаковать его всем кланом, плевать на…

– Нет, – прервал кочевник. – Прости, отец, но нет. Начать хотя бы с того, что я делаю это не ради Гюрзы сейчас, а чтобы не быть слабым, если такое повторится. А даже если бы я хотел мстить, нападение всем кланом лишило бы меня удовольствия. Это подлость.

– Гюрза заслуживает подлости.

– Я не собираюсь судить мир по нему. Я делаю это по себе.

На этот раз отец ничего не ответил, но и не ушел. Он приблизился к Сатурио, а потом устроился на полу рядом с ним. Приоткрыв глаз, кочевник обнаружил, что Отто тоже выглядит уставшим, хотя вряд ли дело тут в тренировках.

– Сложные дни?

– Как всегда, – усмехнулся Барретт-старший. – Тебя не хватало.

– Я снова в твоем распоряжении. Чем помочь?

– Сначала восстановись полностью! Да и немедленная помощь мне не требуется. Я должен разобраться, что происходит сейчас – и что произойдет потом.

– Ты про вторую станцию? Уже решили, что с ней делать?

– Э, нет, станция как раз отошла на второй план, и я почти скучаю по временам, когда она была нашей главной проблемой.

– Тогда что случилось? – нахмурился Сатурио.

– Похоже, у нас тут наметился перераздел власти. Кое-кто положил глаз за кресло адмирала.

– Разве это плохо? Насколько я помню, с Еленой Согард контакт получился весьма условным. Можно посмотреть, устроит ли нас ее сменщик. Если нет, какая разница, кто куда свой глаз уложил?

– Я предпочитаю выжидание и планирование, – кивнул Отто. – Но сейчас это вряд ли возможно.

– Почему?

– Тот, кто за этим стоит, неразборчив в методах. Один из его трюков чуть не стоил тебе жизни – я едва не придушил Гюрзу до того, как он мог бы тебя спасти. Что-то мне подсказывает, что с тем, кто это устроил, мы не поладим.

Это и правда не радовало. Собственной потенциальной смерти Сатурио не испугался – его никогда не волновало то, что не случилось. Куда большее значение имело разрушение, которое неизбежно приносит с собой борьба за власть. Да и потом, все пока неясно… Возможно, кто-то подготовился очень хорошо. А может, Елена Согард действительно сходит с ума – про такое Сатурио тоже слышал. Тогда очень быстро на новые рельсы придется становиться всему экипажу.

Опыт подсказывал кочевнику: резкие необдуманные движения чаще всего переворачивают лодку, и ко дну идут все без исключения.

* * *

Лейс Марсад внезапно открыл для себя нечто очень важное: он обнаружил, что любит брата.

Для большинства людей это нормально, естественно даже – любить и брата, и родных. Но для Лейса, который несколько лет провел с верой, что ненавидит Сабира, это стало откровением.

Началось все со смерти Демира Хафиза. Лейс и раньше допускал серьезные проступки и мучиться чувством вины точно не собирался. Но то, что случилось с Демом, потрясло его, ужаснуло, накрыло осознанием: он виноват. Может, не так, как сказал Сабир, и все равно виноват! Он открыл дверь. Он не ответил на вызов. Он не остался, не проследил… Он ушел, чтобы утонуть в дурмане очередной громыхающей ночи. И Демир, человек, которого он знал, вдруг превратился в едва опознаваемую груду плоти и кристаллов.

Следующим открытием стало то, что со старшим братом может случиться то же самое. Да, Сабир был осторожен – и все равно рисковал. Какая разница, ради научного интереса он это делает или ради блага всей станции? Итог один: Сабир может исчезнуть в любой момент, навсегда, совсем как родители!

Тогда Лейс и понял, что не хочет этого. Отчаянно, дико, настолько сильно, что готов даже занять место брата, если станет опасно! Вот только нечто важное уже было утеряно. Лейс, как ни старался, не мог найти подходящих слов. Стоило ему подумать о том, чтобы вернуться к брату и попросить прощения, как перед глазами вставали окровавленные останки Дема. За такое не прощают, правильных слов нет и быть не может.

Чтобы хоть как-то отвлечься от поглощающего его отчаяния, Лейс сосредоточился на маленьких разведывательных миссиях. Он пробирался в лабораторию через технические тоннели, слушал, что говорят ученые и ассистенты, иногда изучал отчеты. Никакой ясности по случаю Дема все еще не было. Он умер очень быстро, неизвестная масса поглотила его за несколько часов. Но и когда плоть была по большей части уничтожена, процесс не остановился окончательно. Иногда появлялись новые кристаллы, а иногда расползались старые, изменяли форму, увеличивались, теряя при этом плотность.

При таких вводных казалось, что вполне логично назвать кристаллы живым существом. Они таились внутри астероида, потом напали на Дема, сожрали его… Разве нет? Но компьютер с привычным для машины безразличием твердил, что нет. У странной массы, поглощавшей труп Демира, не было ни единого признака живого существа по земным стандартам. При этом компьютер не мог однозначно утверждать, что объект изучения не является органическим. Систему такое противоречие не смущало, а вот людей загоняло в тупик.

Может, это и должно было успокоить Лейса – то, что вещество непредсказуемо, он не мог знать, что оно навредит Дему! Вот только ничего похожего на успокоение он не чувствовал. Сабир был прав, они должны были сначала получить все эти данные, а потом только приближаться к астероиду.

Лейс искал ценную информацию, с которой можно было подойти к брату и хоть как-то оправдать себя в его глазах. Однако стараний и желания что-то изменить порой недостаточно, и он ничего не добился. Ну а потом все стало намного хуже даже без его участия.

Он по-прежнему ночевал в той норе, которую обустроил для себя в общем лабиринте. Один раз, всего один, он набрался смелости, чтобы прийти к своему прежнему жилищу и попросить о ночлеге. Но Сабир тогда был в лаборатории, а стерва в словах себя не ограничивала:

– Ты понимаешь, что только вредишь ему? И всегда вредил, всю жизнь!

– Именно это я и хочу исправить, – попытался объяснить Лейс.

– Хочешь сделать для него что-нибудь хорошее? Ну вот, пожалуйста, гарантированный рецепт: держись от него подальше. Ты только беды приносишь и тянешь его на дно. Ты давно взрослый человек, живи своей жизнью и дай жить Сабиру!

В другое время Лейс послал бы стерву подальше, а теперь не смог. Он не чувствовал за собой той правоты, которая необходима для победы в споре. Он униженно уполз оттуда и действительно держался от брата подальше – пока не узнал, что Сабир в лазарете.

Лейс хотел сразу же прорваться туда, к нему, но врачи, которых на четвертом уровне осталось удручающе мало, не пустили. Сказали, что смысла нет: жить Сабир будет, но понадобится несколько дней интенсивного лечения, прежде чем он сумеет прийти в себя, слишком уж сильно его избили.

Ему Лейс помочь не мог, а сидеть без дела не было сил, и он решил заняться нападавшими. Тут трюк Сабира удался: утром их обнаружили в лаборатории и переправили в тот закуток, который по всеобщему согласию признали полицейским управлением, хотя он куда больше напоминал кладовку для сервисных дронов. Троица грабителей пострадала меньше, им предстояло торчать в клетке, пока не очнется Сабир и не решит, что с ними делать: руководство, оказавшееся по другую сторону заблокированных ворот, такими мелочами не интересовалось.

Распознать эту троицу было несложно – на «Слепом Прометее» посторонних нет. Нападавшими оказалась семейка Форино: братья Лазарро и Валенте, да еще Орсолина, жена кого-то из братьев. Лейс не уточнял, кого именно, его такое не интересовало. Куда большее значение имело то, что все трое были заключенными, причем туповатыми. На космических станциях они промышляли грабежом. На «Слепого Прометея» их взяли в качестве разнорабочих и ассистентов техников.

В начале путешествия, пока все шло хорошо, Форино больших проблем не доставляли. Их сразу поставили перед фактом: начнут буянить – увидят космос без скафандров. Поэтому итальянское семейство дисциплинированно работало днем и тихо спивалось ночью. После того, как случилась катастрофа, они тоже особо не наглели. Работать, понятное дело, перестали, их к таким унылым занятиям никогда не тянуло, но и буйными не считались.

Чем больше Лейс узнавал о них, тем больше убеждался: они не должны были приходить в лабораторию. Да, недоумки такого уровня могли прельститься алмазами и даже избить ученого, который критически важен для станции. Но как они про эти алмазы узнали? Ни один уважающий себя сотрудник лаборатории не стал бы общаться с Форино, да они и не додумались бы задавать вопросы.

При этом они точно знали, как сломать дверь, к какому именно кубу направиться, как достать алмазы. Вывод напрашивался сам собой: у них был не информатор, а руководитель. Кто-то использовал недоумков, чтобы добраться до алмазов. Знал ли он, что Сабир пострадает? Вряд ли, но ему явно было плевать.

Теперь Лейсу требовалось выяснить, кто за всем стоит, ведь только этот тип и рисковал остаться безнаказанным. Жаль, что все остальные отказывались это понимать.

– К ним никому нельзя, – бросил полицейский, выглядевший так, будто последний раз отдыхал где-то в период сотворения миров. – Особенно тебе.

– Почему это особенно мне? – возмутился Лейс.

– Потому что ты из их тусовки, наверняка попытаешься их освободить.

– Они избили моего брата!

– Ну и что? С кем ты больше времени проводил?

Аргумент действительно заставил Лейса присмиреть. Возразить он мог разве что о встречах именно с семейкой Форино – но ведь полицейский говорил о другом. Все видели, что на вечеринках Лейс бывает куда чаще, чем в лаборатории. Он не мог доказать им, что изменился.

Он надеялся, что Сабир все исправит, когда очнется, однако ситуация покатилась непонятно куда еще стремительнее. Брат не стал освобождать Форино, он велел оставить всех троих за решеткой, но сказал никого к ним не пускать.

Лейс такое принимать не хотел, он попросил о встрече, готовый спорить столько, сколько нужно, чтобы добиться своего. Вот только противостоять брату так, как раньше, у него не получалось. Да, Сабир покинул лазарет – но явно раньше времени. Он позволил медикам залечить внутренние травмы, опасные для жизни. Однако его кожа все равно осталась покрыта желтеющими синяками и затянутыми коркой ссадинами.

Он смотрел на Лейса с осуждением, как на отступника и убийцу. А Лейс не хотел становиться таким в его глазах! Странно так… Если бы его спросили, а чего же он ожидал после стольких лет провокаций и вражды, он не смог бы ответить. Потому что Лейс и сам уже понятия не имел, чего он добивался.

Он все равно попытался объяснить:

– Мне нужно допросить их, узнать, кто их послал!

– Жадность их послала, – вздохнул Сабир. – У тебя новая игра – в детектива? А у нас тут по-прежнему кризис, поэтому уж извини, что не позволяю сделать так, как тебе хочется.

– Но я…

– Достаточно. У меня нет ни времени, ни сил слушать твои оправдания. Ты знаешь, как сделать себя полезным.

Лейс действительно знал – и делал, раз уж ничего другого не осталось. Он вернулся на работу в лабораторию. Ему там не обрадовались, но и прогонять не стали. Его просто обходили стороной, будто это он был виновен во всех несчастьях, обрушившихся на станцию! Сабир давал ему задания – и не более того. Он не собирался ничего проверять и уж тем более хвалить брата, если дело сделано как надо.

Лейс понимал, что заслужил это, и попросту терпел. Он надеялся, что время все расставит по местам, и станет легче, но стало только хуже. Он обнаружил, что его старший брат меняется.

Началось все с малого – внезапно появившейся раздражительности, вспыльчивости, голоса, звучавшего куда громче, чем раньше. Теперь Сабир срывался, стоило ему заметить малейшую оплошность. Он без сомнений посылал собеседников подальше, одного даже ударил – не сильно, всего-то подзатыльник отвесил, но все же!

Он никогда раньше не вел себя так. Остальным казалось, что это нормально – на уровне общего стресса и после избиения. Но Лейс хорошо знал своего брата, он понимал: Сабир не может просто поддаться усталости и боли, он слишком силен для этого. И все равно он это делал… Он будто и вовсе переставал быть собой!

Проблема была не только в работе. Как-то Лейсу удалось подслушать, как Сабир ссорится со стервой. Младший брат к этому не стремился, просто стерва слишком быстро начала с подвываниями исполнять свою любимую песню «Ты меня не любишь». Обычно на этом моменте Сабир сыпался, обнимал ее и все прощал, ну, или делал то, что нужно ей, а не ему. Но на этот раз он рявкнул:

– Вон пошла! И больше не отвлекай меня из-за такой ерунды.

Раньше Лейс только порадовался бы: надо же, у брата хребет затвердел, давно пора! Однако сейчас было не до триумфа. Он слишком хорошо знал: Сабир любит свою стерву куда больше, чем она заслуживает. А теперь он не только стал порыкивать на нее, они еще, судя по разговорам, спят в разных комнатах – даже на ограниченном пространстве выделенной им квартирки.

Но хуже всего оказалось то, что здоровье Сабира не восстанавливалось, оно все больше его подводило. Лейс, теперь появлявшийся в лаборатории регулярно, украдкой наблюдал за братом, надеясь, что все наладится само собой… Не наладилось.

Сабиру часто требовались паузы, моменты, чтобы посидеть в стороне и отдышаться. При этом он ничего особенного не делал, просто оставался на ногах – совсем недавно это не было проблемой! Его кожа сделалась совсем бледной, а ссадины, полученные в драке, никак не могли зажить до конца, при любом резком движении они сочились желтоватой сукровицей. Сабир похудел, волосы выпадали заметно, иногда, пусть и редко, целыми прядями.

Порой, проходя мимо общей, одной на всю лабораторию маленькой уборной, Лейс слышал, что брата рвет. Он ни о чем не спрашивал, слов не нашел, однако тревога лишь увеличилась. Однажды он зашел в уборную сразу после Сабира – не специально, просто так получилось. Даже в тусклом свете единственной лампы он разглядел следы крови, затертые пусть и старательно, но не до конца.

Тогда он все-таки заставил себя подойти к Сабиру. Он изо всех сил искал в себе прошлого Лейса – дерзкого, наглого, не смущающегося, даже если действительно виноват. Но под воспаленным взглядом Сабира тот, прошлый, Лейс отказывался появляться.

– Кажется, у тебя кровь шла… – тихо сказал Лейс, и даже его самого раздражало, как робко звучит его голос. – Ты, может, это… Врачу покажись?

– Без тебя разберусь.

– Да я просто… Ну… Волнуюсь, что ли…

– А должен работать, – отрезал Сабир. – Или займись делом, или вали, как обычно, но меня не отвлекай.

Лейс не выдержал, действительно ушел. Он почти чувствовал направленную ему вслед ухмылку – конечно, всё как всегда, избалованный младшенький убегает! А он не собирался объяснять, что идет не на очередную вечеринку.

Ему действительно нужно было поговорить с Форино – или умереть, пытаясь, Лейс дошел до такой стадии отчаяния, когда отступать уже некуда. Сабир изменился именно после драки с ними! Тогда всем казалось, что Форино его просто избили. Но что, если они сделали нечто большее? Например, по приказу того самого лидера, который до сих пор оставался в тени.

Вот только никакая решимость Лейсу не помогла, поговорить с Форино снова не получилось. На этот раз дело было даже не в запретах, просто задержанных за решеткой не оказалось.

– Мы их перевели еще вчера, – пояснил полицейский. Сегодня на дежурстве оказался другой, такой же измотанный, как и первый, но чуть более дружелюбный.

– Куда? – удивился Лейс. Насколько он помнил, никаких других мест заточения на четвертом уровне не было.

– В лазарет.

– А что случилось? Они все-таки передрались? Или к ним подсадили кого-то еще?

– Да если бы, тогда не так фигово было бы, – отмахнулся дежурный. – Заболели они… А мне теперь сиди и гадай: заразно это, не заразно?

– Что именно с ними произошло? Может, симулируют?

– Да мы тоже сначала так думали, когда они просто ныть начали: то им плохо, то живот крутит, то башка болит, то еще что… Никто на это реагировать не собирался. Потом все очевидней стало: язвы какие-то появились, кровавые сопли носом пускали…

– Они могли и это изобразить, – заметил Лейс. – Их же тут трое! Надавали друг другу по пятакам, вот и весь секрет.

– А буквально сегодня я лично наблюдал, как они тут такой дрянью блевали… До сих пор вспоминать мерзко, хотя роботы наши все убрали. Там и кровь, и слизь какая-то… Бр-р, не хочу думать об этом! Я медикам все рассказал, пускай разбираются. Рад, что это больше не моя забота.

То, что случилось, было хорошо и плохо одновременно. Плохо – потому что Сабир, похоже, не травмирован, он чем-то заражен… То, что описал полицейский, частично совпадает с его симптомами. А хорошо, потому что в лазарете до этих трех долбоящеров добраться будет куда проще.

По крайней мере, на это надеялся Лейс. Но когда он дошел до лазарета, выяснилось, что простых решений все же не будет.

По пути из камеры в медицинский отсек Форино уничтожили сопровождавших их роботов и сбежали.

* * *

Елена не бралась сказать, что чувствует по отношению к своему второму помощнику. Она понимала, что Овуор действительно беспокоится о безопасности станции. Но оправдывало ли это то, что он решил действовать за ее спиной? Кого-то там подговаривать, плести интриги? Если бы такое произошло в другое время, она приказала бы арестовать его безо всяких сомнений.

Однако сейчас приходилось действовать иначе, осторожней… Елену беспокоили провалы в памяти и то, что рассказала ей Лилли. Адмирал пыталась вспомнить, что именно она делала в моменты, когда кто-то другой якобы воспользовался ее подписью, и не могла. Она даже не заметила, когда это началось! И если бы у нее спросили, обладала ли она возможностью вырастить тех медицинских клонов и устроить резню, она не стала бы уверенно отрицать. Речь ведь не о том, сделала она это или нет! Могла? Могла, вот и все, что важно.

Да еще и сны эти… Прошлое, словно почувствовав слабину, бросалось на нее все чаще, все агрессивней. Оно порой мелькало перед глазами страшными кровавыми образами. Оно не оставляло ее в покое даже во сне, насылало кошмары, и ночной отдых приносил ей все меньше сил. Елена слишком хорошо понимала, какое это опасное положение для того, кто управляет космической станцией в период кризиса.

Поэтому она сама вызвалась пройти медицинское обследование на астрофобию. Только так она могла спокойно, не теряя достоинство, обойти Овуора. Он не успел доставить ее в медицинский отсек под конвоем, хотя наверняка рассматривал такую возможность. Ее решение второй помощник воспринял спокойно, но не следовало ожидать, что человек с его опытом выдаст свои истинные чувства так легко.

Зато Лилли нервничала все больше и даже не пыталась это скрыть.

– По-моему, вы подставляетесь, адмирал! – тихо сказала она, когда они ненадолго остались вдвоем.

– Это должно быть сделано. Я обязана знать.

– Да, но… Что, если он обманет вас? Он уже украл вашу подпись, кто знает, на что еще он способен!

– Пожалуйста, воздержитесь от таких обвинений при нем, – посоветовала Елена. – Да и при мне не следовало бы. Ситуация с подписью остается неясной. Но даже если все так, как вы говорите, с медицинским обследованием дела обстоят иначе. Медицинские компьютеры взломать очень сложно, обследование будет проводить Петер Луйе, так что есть все основания надеяться на объективный результат.

Лилли сделала вид, что успокоилась, хотя получилось неубедительно. Ее можно понять: в этом конфликте она уверенно заняла сторону Елены. Если о таком узнает Овуор, проблемы начнутся почти сразу.

Но пока сохранялся риск астрофобии, это приходилось принять.

В медицинском кабинете, самом большом на станции, оказалось куда больше наблюдателей, чем ожидала Елена. Обследование действительно должен был проводить Петер, но он привел с собой и ассистентку – Кети, они уже настраивали оборудование. У одной стены ожидал Овуор, к нему присоединилась Лилли, мрачная как никогда.

У другой стены обнаружился Отто Барретт с двумя кочевниками. Их сюда никто не звал, начальнику полиции даже не сообщали о том, что произойдет, но Елену не удивило, что он знает.

– Капитан, – кивнула ему она. – Какими судьбами?

– Мы решили проявить уважение к вашему выбору, – невозмутимо соврал Отто. – И подстраховать вас, защитить от самой себя, если астрофобия все-таки будет обнаружена.

Ясно с ним все. Как только повеяло перераспределением власти, Отто Барретт не мог остаться в стороне.

Но пока это не имело значения. Наблюдатели не могли смутить Елену, она спокойно устроилась в медицинском кресле, не глядя ни на кого из собравшихся – только вперед, туда, где яркий свет ламп резко переходил в полумрак кабинета. Пока Петер закреплял на голове адмирала сенсоры, Кети осторожно, будто опасаясь, что вот-вот прогремит взрыв, взяла из вены образец крови и направилась к анализатору. Она то и дело поглядывала на Елену, словно ожидая, когда та начнет волноваться.

Елена же в успокоении не нуждалась. Она понимала, что для нее осталось два пути: либо астрофобии у нее нет, и тогда она покажет условному противнику, что у нее неплохой опыт подавления восстаний, либо астрофобия все-таки есть, и тогда все станет неважным.

Анализатор выдал результат первым.

– В крови есть неопределенные вещества, – тихо произнесла Кети. – И следы воспаления. Чтобы узнать больше, нужны специальные тесты, на основании одного лишь этого сложно сказать что-то конкретное.

Но уже можно сказать, что не все в порядке – вот о чем она промолчала исключительно из тактичности. Елена знала, что внешне осталась абсолютно спокойной, но внутри поднималась буря. Не страха, нет… или не совсем страха. Определенный испуг тоже был, однако его перевешивали чувство несправедливости, горечь и гнев на судьбу. Еще до того, как с ней заговорил Петер, она уже знала ответ…

– Адмирал, вы можете взглянуть на это, если угодно. – Медик развернул экран сканера к ней.

Что ж… вот и решилось. Опухоли были. Не такие частые, как у предыдущих пациентов – но это пока. Елена насчитала семь штук, некоторые пребывали в покое, некоторые разрастались… кажется, вон там, ближе к центру, уже формировалась восьмая.

Ситуация пока не стала критической, поэтому Елена не потеряла над собой контроль, не поддалась агрессии. Но болезнь зашла достаточно далеко, чтобы объяснить все недавние симптомы – рассеянное внимание, краткосрочную потерю памяти, опасные поступки.

Елена понимала: лучшее, что ей доступно сейчас, это смирение. Бесполезно спрашивать, почему ей выпала такая доля, да и не у кого. Она могла сохранить достоинство, лишь приняв это так, как полагалось адмиралу.

Она обратилась к Петеру:

– Сколько времени у меня осталось?

– Нет, подождите! – вмешалась Лилли, тоже завороженно смотревшая на сканер. – Давайте не будем делать вид, что выход только один! Это же не какое-то черное заклинание, это болезнь, она лечится!

– Откуда она вообще возникла? – поинтересовался Отто. – Насколько я помню, в прошлый раз была вспышка – и система отреагировала, был тот шум…

– Птичий крик, – подсказал Овуор. – Но это случилось один раз, мы не можем утверждать, что о болезни нас всегда предупреждают…

– Почему тогда заболела только адмирал? – не отступал начальник полиции. – В прошлый раз заболели все, кто находился в одном помещении. Причем ближайшем к внешней границе помещении!

– Если вы намекаете на нас, то я готов пройти обследование, – сдержанно улыбнулся Овуор. – Думаю, и Хетланд от этого не откажется. Но я уже сейчас скажу: ничего у нас не найдут. У адмирала симптомы развивались много дней, у нас ничего подобного не было.

Елена не тешила себя надеждой, будто начальника полиции действительно заботит ее судьба. Просто Отто не готовился к смене власти и теперь хотел выиграть больше времени, чтобы спланировать дальнейшие действия. Он прекрасно знал: медики примут решение, только когда появятся точные сведения о количестве зараженных. Елена не спорила с ним, на этот раз их интересы совпадали.

– Так сколько же времени? – напомнила она про свой вопрос.

– У вас болезнь действительно развивается медленно, – задумался Петер. – Думаю, сутки есть.

– А потом? Какие варианты? Только умерщвление?

– Перестаньте, адмирал, умерщвление я даже не рассматриваю! После этого мы погрузим вас в глубокую медицинскую кому. Вероятнее всего, это замедлит процесс и даст нам время на поиск лекарства.

«Вероятнее всего», значит… Но оно и понятно. Петер не мог гарантировать, что кома задержит болезнь, что Елена не вырвется из капсулы, не станет опасна для окружающих. Они двигались по неизвестной территории и вынуждены были довольствоваться маленькими шагами.

Елена же предпочитала готовиться к худшему. Она слишком хорошо помнила, что произошло с предыдущими зараженными, и как вариант по умолчанию принимала лишь одно: свою смерть. Тем важнее становились сутки, которые выиграл для нее Отто Барретт. Елене нужно было привести в порядок свои дела, подумать над последними указаниями, а еще…

Она обратилась к Лилли:

– Я проведу это время в своих апартаментах, против охраны я не возражаю. Но мне нужно, чтобы ко мне немедленно пригласили Миру Волкатию.

* * *

Сабир до последнего надеялся, что все в порядке, ничего не изменилось – а потом право на такую надежду потерял. Слишком уж очевидными и опасными стали перемены.

В первые дни он еще пытался объяснить все недавним избиением и пребыванием в больнице. Постоянная усталость и раздражительность? Стресс в его жизни даже не нужно искать – все на виду! Раны никак не хотят окончательно заживать? Врачи предупреждали его, что он покинул лазарет слишком рано. Каждый поход в туалет больше напоминает просмотр фильма ужасов? Это такая реакция на лекарства. Очень, очень странная реакция – но все же! По ночам мучают спазмы? Наверняка недостаток каких-нибудь витаминов и минералов. Даже если эти спазмы чертовски необычные… чем еще они могут быть? Уж точно не движением внутри, неподвластным самому Сабиру!

И все же какая-то часть его, пожалуй, знала правду с самого начала. То самое подсознание, хранившее память предков – и первым замечавшее беду. Как еще объяснить то, что он никому не рассказал о своем состоянии?

В какой-то момент он думал, что это астрофобия, та самая почти мистическая дрянь, которая уже погубила многих на станции еще до катастрофы. Но у астрофобии не было таких очевидных внешних симптомов, как у его состояния. Да и потом, даже в периоды агрессии Сабир не терял контроль окончательно, и провалов в памяти у него не было.

Значит, его поразило что-то другое, то, что пройдет само… Должно пройти… Уже вот-вот… Но оно почему-то не проходило. Становилось только хуже, симптомы усугублялись, ему было все сложнее скрывать их от Шукрии. Хорошо еще, что она обиделась на его раздражительность и сама старалась держаться от него подальше! Иначе она вполне могла заметить, что в жизни Сабира давно уже не было утра, в которое его не рвало кровью.

Он пытался разобраться в происходящем сам, отправлял запросы в систему, но компьютер диагноз так и не поставил. Да и времени на это особо не было: четвертый уровень все больше погружался в хаос, и Сабиру приходилось работать в два раза усердней, чтобы сохранить хотя бы видимость порядка. Слухи об алмазах в лаборатории распространялись, представители новых группировок шлялись у дверей все чаще. Троицу Форино так и не смогли отыскать, хотя Сабир подозревал, что никто этих психов по-настоящему не ищет. С каждым днем все меньше ассистентов приходили на работу. Сабир не знал, примкнули они к бандам, утонули в дурмане вечеринок или просто боятся покидать свои убежища. Его причина не интересовала, их нет – вот что главное!

Куда ему лечиться в таких обстоятельствах? Из-за занятости он даже забывал, что болен, но наступал вечер, он оставался наедине с собой, и его состояние стремительно напоминало о себе.

Однажды он просто не выдержал. Поздним вечером Сабир закрылся в кабинете, выключил основное освещение, но настроил настольную лампу так, чтобы на рабочий стол падал яркий белый свет. Ему это было нужно, чтобы рассмотреть свою руку, на которой помимо незаживающих ссадин, оставленных дракой, появились и набухшие воспаленные волдыри. Они с каждым днем болели все больше, раздражали, нужно было что-то делать! Сабир решил пойти нехитрым путем: просто вскрыть их, очистить, чтобы быстрее заживали.

Он протер кожу антисептиком, достал один из лабораторных скальпелей, надавил лезвием на кожу уверенно – боли он не боялся, он к ней давно уже привык. А ситуация все равно вышла из-под контроля быстрее, чем он ожидал…

Кожа провалилась вниз. Ему удалось ее разрезать – еще бы не удалось, острейшим скальпелем! Но Сабир ожидал, что после этого из-под кожи появится какая-нибудь дрянь, которую ему придется вычищать. А вместо этого разрезанные лоскуты кожи провисли, открывая таившееся под ними углубление. Сабир не мог поверить своим глазам, а не верить не имел права. Под воспаленной кожей скрывался кровавый тоннель диаметром в пару сантиметров. Плоть там не просто исчезла, она как будто… зажила? Или начала подгнивать? Он не брался сказать наверняка, видел только, что организм даже не попытался заполнить эту жуткую рану кровью. Боль была не сокрушительная, зато страх не заставил себя долго ждать. Сабир вздрогнул настолько сильно, что уронил скальпель, а подбирать уже не собирался. Смотреть на кровавую пустоту внутри собственной плоти оказалось настолько страшно, что он просто не мог продолжить эксперимент. Сабир поспешил закрыть рану, сначала ладонью, чтобы дать себе хоть какую-то передышку, потом – стерилизационной повязкой, которую он заранее подготовил.

Когда дыра исчезла из виду, стало чуть легче. Не намного, но достаточно, чтобы вернуть ему хоть какую-то ясность мышления. Сабир чувствовал, как сердце колотится отчаянно, быстро, как по коже скользят крупные капли пота. Мозг ученого, натренированный решать проблемы, безжалостно подкидывал ему возможные объяснения ситуации, но Сабир не хотел верить ни одному из них. Это же происходит не с кем-то другим, это… с ним! Невозможно, неправильно…

И все же абсолютную беспечность он себе не разрешил. С этого момента он больше не ночевал дома, только в своем кабинете. Шукрии он это объяснил повышенной нагрузкой, а она дополнительных вопросов и не задавала. Лейсу не позволил к себе подходить. Следил за тем, чтобы все раны на коже постоянно были забинтованы.

Через растущие боль и усталость он остро ощутил, насколько сильно любит своих близких. Шукрия никогда его не разочаровывала, он один раз поклялся защищать ее – и готов был держать свое слово до конца. Ну а Лейс… В спокойные времена очень легко было размышлять о том, какой младший брат все-таки придурок и как его хочется придушить. Но теперь, когда время вдруг стало ограниченным и особенно быстротечным, Сабир понял: он не хочет прощаться. Он готов терпеть брата и дальше, это не так трудно! Он знал, что нужен Лейсу, еще слишком рано уходить… Но разве его кто-то спрашивал?

В какой-то момент он понял: ему придется их покинуть. Так или иначе.

Осознать это решение оказалось чуть проще, чем окончательно принять его. Чтобы подавить поднимающиеся в душе волны страха и гнева, Сабир отправился бродить по дальней части четвертого уровня, подвергшейся наибольшим разрушениям при катастрофе. Жизнеобеспечение там по-прежнему работало, но люди в те тоннели предпочитали не соваться: там стало слишком темно, холодно, мрачно… и слишком очевидным сделалось, насколько близко сейчас Сектор Фобос.

Но эти же тоннели могли подарить одиночество, в котором Сабир особенно нуждался. По крайней мере, такой был план. Поначалу все шло предсказуемо: он шел без цели, прокручивая в памяти прошлые годы и заново для себя открывая, какими прекрасными они были. Ну а потом он был вынужден прерваться, остановиться, вернуться в настоящий момент – потому что он услышал звуки.

Собственно, звуки на космической станции были везде: работала вентиляция, отопление, то и дело гудели, проезжая мимо, дроны. Но к такому люди, часто бывавшие в космосе, быстро привыкали и воспринимали этот шум как тишину. Тоже эволюционная особенность: настороженным инстинктам порой нужно игнорировать норму, чтобы вовремя перехватить странность.

Вот и теперь Сабир без труда заметил необычные звуки: не ритмичные, тошнотворные, становившиеся то громче, то тише. Их природу определить сразу не удалось, но мозг немилосердно подкинул ассоциации, которые напрягали: скрежет чего-то острого по металлу, звук разрывающейся плоти, льющаяся на пол вода… или не вода? А еще – эхо голосов, сливающихся в единую мелодию, но все равно выдающих чужой для Сабира язык.

Итальянский. Конечно же.

Сабиру не хотелось туда идти, он слишком хорошо помнил, чем закончилась его предыдущая встреча с Форино. А не пойти он не мог: эти трое скрывались слишком долго, если потерять их след сейчас, можно и не найти. Ему нужно было сначала определить, чем они заняты и в каком они состоянии, а потом уже решать, что делать дальше.

Определенным намеком стали звуки, раздававшиеся впереди, но Сабир заставил себя не думать о них. Должно было стать легче, а стало только хуже, потому что он чувствовал еще и запах… Разные запахи. Металлический – свежей крови, сладковатый – гниения… эти были самыми страшными.

Теперь уже темнота не отпугивала Сабира, а играла на его стороне, позволяя укрыться от тех, кого он вынужден был преследовать. Последнюю часть пути он крался, пригнувшись, прижимался к стене, из-за нее и выглянул, не зная, к чему готовиться. Впрочем, это ничего для него не изменило: к тому, что он увидел, подготовиться нельзя.

Форино не просто оказались здесь, они использовали площадку между тоннелями для импровизированного убежища. Лучшим доказательством этого служили тела, которые они уже успели сюда притащить. Человеческие тела – других на «Слепом Прометее» и не было, не на четвертом уровне так точно! Все те пропавшие ассистенты, которых Сабир считал сдавшимися, струсившими, оставившими свой пост… Теперь он мысленно просил у них прощения, хотя это ничего не могло исправить.

Гадать, для чего Форино понадобились мертвецы, не приходилось: все трое обгладывали мертвое тело прямо сейчас, то и дело ругаясь из-за кусков, которые, очевидно, казались им самыми привлекательными. Ну а чуть в стороне высилась гора других тел, уже отдавших все, что можно, доведенных до состояния кровавых скелетов с редкими сохранившимися тканями.

Форино тоже изменились, все трое. За тот небольшой срок, что прошел после их побега, они очень сильно набрали вес. При этом их силуэты остались прежними, ничего монструозного в них не было – если судить объективно, а не по их поступкам. Они просто стали очень полными людьми. Но при этом выглядели куда более болезненными, чем Сабир: кожа серая, покрытая кровавыми язвами… некоторые уже провалились, и за ними видны точно такие же пустоты, как та, что Сабир недавно обнаружил у себя.

Сердце, и без того испуганное, забилось быстрее в абсолютном ужасе того, кто вдруг осознал свою смерть. Сабир не имел права закрывать глаза на правду, он должен был признать: они с Форино больны одним и тем же. Что с того, что у него никогда не было тяги к каннибализму? Вспышки агрессии уже начались! Да и Форино не до конца потеряли человеческий рассудок, вон, они ведь говорят между собой… Просто они изначально не отличались умом, и, когда пришла пора безумия, они поддались без сопротивления.

Сабир же держался за человечность, сколько мог, держался за любовь к родным людям… Теперь он вынужден был признать: даже это не будет спасать его вечно. Что-то случилось в тот день в лаборатории, куда более страшное, чем простое избиение. Уже тогда его судьба была предрешена, он просто еще об этом не знал.

Теперь вот узнал, и отвернуться от чудовищной правды нельзя. Это должно было еще больше напугать его, но, как ни странно, Сабир почувствовал, что страх отступает, сменяясь решимостью.

Он бросил последний взгляд на каннибалов, пожирающих человека, который не так давно улыбался Сабиру, и направился прочь, обратно в лабораторию. Он уже понял, что должен сделать.

* * *

Мира все никак не могла поверить, что это происходит по-настоящему. Она знала, что у адмирала проблемы, но… Елена Согард, при всех своих достоинствах и недостатках, казалась человеком, который не может исчезнуть просто так. Если она и погибнет в Секторе Фобос, то при каких-нибудь особых обстоятельствах, очередной аномалии, кровавой битве непонятно с кем… И уж точно не из-за болезни, у которой не было причин!

Но спорить с судьбой можно сколько угодно, победитель такого спора известен заранее. Сейчас Мире полагалось думать лишь о том, что перед погружением в медицинскую кому адмирал захотела побеседовать именно с ней – из всех людей на станции! Хотя, может, это было тайной попыткой призвать Гюрзу? Тогда Елену ожидало разочарование: Мира находила его, только когда он сам позволял себя найти, она понятия не имела, где он затаился сейчас.

У входа в апартаменты адмирала дежурили двое кочевников. От них Мира привычно старалась держаться подальше, да и они при каждой встрече скалили на нее клыки. Но теперь они остались спокойны, скользнули по Мире быстрыми взглядами и снова уставились в пустоту. Видно, даже Барреттов проняло то, что случилось с адмиралом.

Когда она вошла, Елена, конечно же, была внутри. Астрофобия в ее случае развивалась не так стремительно, как у остальных, и это давало ей чуть больше времени. Но адмиралу уже не доверяли, кочевники не позволили бы ей покинуть свои апартаменты в одиночестве.

Елена и не собиралась уходить, она работала в кабинете, но отвлеклась от компьютера, увидев Миру.

– Присаживайтесь, лейтенант, – кивнула она. – В моем кабинете полная звукоизоляция. Даже с поправкой на острый слух кочевников, нас вряд ли подслушают.

– А будет, что подслушивать?

– Естественно. Сейчас дорога каждая крупица информации, и Барретты, и мои помощники понимают, что борьба за власть может начаться в любой момент. Формально управление станцией перейдет к Лилли Хетланд. Но я не уверена, что установленный порядок долго продержится.

– Я в любом случае не стану частью этой борьбы, – признала Мира. – Мне такое просто не интересно.

– Я знаю.

– Так зачем… зачем вы меня позвали?

– Из-за него.

Ситуация по-прежнему оставалась серьезной, но Мира все равно не сдержала улыбку – лишенную, впрочем, и намека на веселье. Чего и следовало ожидать…

– Я не знаю, где он. Возможно, за стеной, наблюдает за нами. А может, собирает бомбу, которая взорвет «Виа Феррату». Моя связь с ним сильно преувеличена.

– Не мной, – спокойно возразила Елена. Она в целом сохраняла удивительное хладнокровие для человека, которому скоро предстояло умереть. – Другими – да. А вами, полагаю, даже преуменьшена.

– Мы с ним не близки.

– Но он почему-то выбрал вас. Он будет за вами присматривать – и он наверняка благодарен вам за то, что вы для него сделали. Рано или поздно он придет к вам, и тогда я хочу, чтобы вы передали ему это.

Адмирал протянула Мире блок памяти. Небольшой, умещавшийся на ладони, но ведь и это много! Стандартная карта могла хранить огромный объем информации. С учетом того, что кочевники наверняка будут следить за Мирой, разве не логично было дать ей то, что легко спрятать?

Однако Елена предпочла использовать блок, устройство, которое вмещает куда больше, чем карта – и которое обладает куда более сложной защитой информации. Мире не хотелось это принимать, и все равно она взяла устройство. Какой смысл изображать сомнение, если она уже знает, что не отступит? Тем не менее, она спросила:

– Что это?

Она прекрасно знала, что пояснений не будет, но иногда не спросить нельзя. Адмирал и правда ушла от ответа:

– Он знает. Когда-то он просил это у меня.

– Но вы не дали…

– Не только не дала, тогда я натравила на него Барреттов. Эти знания бесконечно опасны, и мне не нравилось уже то, что серийный убийца хочет обладать ими.

– Он по-прежнему серийный убийца, – напомнила Мира. – Что изменилось?

– Обстоятельства. Когда меня не станет, на станции сформируются две силы, претендующие на власть. Одна – Барретты, другая – мои нынешние заместители. Да, сейчас Лилли и Овуор не ладят, но, думаю, им удастся преодолеть свои разногласия в союзе против кочевников. Люди всегда быстро объединяются в союзе против кого-то, вы заметили?

– Пожалуй… Но при чем здесь… он?

– Нужна третья сила, – пояснила Елена. – Третья сила вносит смуту, не позволяя ситуации превратиться в болото.

– Не думаю, что ему хоть сколько-то интересна власть в политическом понимании.

– Дело не в этом. Мы все уже убедились, что он очень умен и опасен. То, что я передаю ему, сделает его еще опасней. Если борьба за власть станет угрожать «Виа Феррате», он сможет использовать переданные мной данные, чтобы повлиять на обе стороны.

Мира не была уверена, что это правильное решение – ровно настолько же, насколько не могла сказать, что оно неправильное. Она предпочла оставить ответственность на плечах адмирала и просто приняла блок памяти.

Ей казалось, что разговор на этом закончен, Елена ведь явно не из тех, кто будет рыдать на плече у случайной собеседницы и жаловаться на судьбу. Однако адмирал все равно задержала ее, протянув теперь уже крошечную карту памяти:

– А вот это лично вам. Ему не отдавайте.

– Напоминаю: он может подсматривать за нами прямо сейчас.

– И это вас пугает? – усмехнулась Елена. – Тогда избавьтесь от моего подарка, он вам все равно не пригодится.

– Снова не скажете, что это?

– На этот раз скажу. Это личное дело Гюрзы – все материалы, собранные для суда.

– Что? Откуда это у вас? Он же, вроде бы, все уничтожил…

Однако объясняться с ней Елена не собиралась:

– Нужно или нет?

Следовало отказаться, но Мира так и не сумела поступить правильно. Она все-таки забрала карту памяти и кивнула Елене.

– Спасибо. Когда состоится… процедура?

– Погружения в кому? Завтра утром.

– Я приду… Вы не против?

– Как вам будет угодно, лейтенант.

Мира ушла, потому что у нее не было ни единой причины оставаться в кабинете, и все же ее не покидало раздражающее чувство, что она сказала и сделала недостаточно.

В какой-то момент она испугалась, что кочевники обыщут ее и заберут блок памяти, но нет, до такой наглости они еще не дошли. Да и понятно, почему: до завтрашнего утра Елена сохраняла все полномочия, ссориться с ней Барретты не хотели.

Мира понятия не имела, заинтересуется ли Гюрза переданными материалами, знает ли уже о них – или ей придется выискивать его и все объяснять. Долго интрига не продержалась: она как раз шла через зону отдыха к жилым уровням, когда на ее пути появилась прекрасно знакомая проститутка.

Мира все собиралась поговорить с Гюрзой об этой игрушке – и все не находила подходящего случая. Но она уже легко выделяла эту куклу среди других, вот и теперь не попыталась обойти, когда проститутка преградила ей путь.

– Здра-а-авствуйте! – пропела блондинка. – Приглашаем на карнавал удовольствия!

Пищать она могла что угодно, Мира уже видела протянутую руку. Ни о чем не спрашивая, она передала проститутке блок памяти. Та еще попричитала о радостях жизни и скидках для больших компаний, а потом отправилась дальше по залитой неоновыми огнями улице.

Вот, значит, как…

Гюрза отреагировал мгновенно – получается, он действительно следил за Мирой и слышал ее разговор с адмиралом. То, что передала Елена Согард, и правда было важно для него, раз он так поторопился забрать это. Ну и в таком свете он наверняка знал о карте с его данными, не мог не знать.

И все же проститутка этот подарок адмирала не потребовала, да и предупреждений никаких не оставила. На сей раз Гюрза оставил выбор за Мирой, вот только она была совсем не уверена, что готова узнать правду.

* * *

Зараженных оказалось куда больше, чем предполагал Сабир. Его указания были просты: отыскать его и Форино, нейтрализовать всех, запереть в стеклянном кубе. Но как только Шукрия, ставшая его заместительницей, отправила на разведку дронов, оказалось, что они не единственная проблема.

Заражению поддались не только Сабир и Форино, видео показывало еще нескольких техников и ассистентов, бродивших по темным тоннелям в похожем состоянии. Нельзя сказать, что они окончательно одичали и лишились рассудка. Но, судя по резко изменившемуся весу и слоям крови, покрывавшим их руки и одежду, разговаривать с ними стало бесполезно.

Шукрия сделала так, чтобы компьютер фиксировал их перемещения красными точками на экране. От этого становилось чуть легче – но это не давало забыть, как много теперь на «Слепом Прометее» убийц.

– Удалось определить, как происходит заражение? – напряженно спросил Лейс.

Шукрия собрала в командном центре лаборатории всех, кого могла – полицию, или то, что от нее осталось, представителей администрации, якобы поддерживавших контакт с другими уровнями, и даже лидеров наметившихся группировок. Лейса как раз не позвала, но он пришел сам, и при остальных Шукрия не решилась его прогнать.

Он же пытался в полной мере осознать то, что происходило здесь и сейчас. Он знал, что Сабир болен – но ведь то, что они наблюдали, представляло собой нечто большее, чем болезнь! Страшное… Меняющее человека, заставляющее делать то, что раньше ужаснуло бы его.

Сабир понял это первым, только он был достаточно умен для такого – даже в нынешнем состоянии. Он предупредил, что зараженных нужно изолировать любой ценой… И некоторые поняли этот приказ слишком буквально.

– Нам придется отрезать тоннели новым блоком, – мрачно заявил полицейский.

– Разделить четвертый уровень пополам? – язвительно уточнил Лейс.

– Не пополам, – возразила Шукрия. – Сейчас зараженные занимают меньшую и дальнюю его часть. Те тоннели все равно повреждены, мы потеряем не так уж много, избавившись от них.

– Допустим, мы их там изолируем… а дальше что?

Лейсу никто не ответил, но в том, как на него посмотрели остальные, читалось все, что ему нужно знать.

Дальше – ничего. Не похоже, что кто-то всерьез задумывался о лечении. Из тех, кто оказался заражен, принципиальное значение для станции имел только Сабир – и даже им собирались пожертвовать. Потому что врачей на четвертом уровне осталось слишком мало, да и те, что есть, не лучшие специалисты. Они не исследователи, они даже не возьмутся искать лекарство – они уже знают, что не получится.

Так что изоляция должна была стать смертным приговором, просто опосредованным. Они избавят себя от чувства вины, не убивая зараженных напрямую, а запирая их без еды и воды… возможно, без атмосферы? Шукрия обладает достаточным образованием, чтобы отключить систему жизнеобеспечения в той части станции.

– Так нельзя! – возразил Лейс. – Возможно, в этом даже нет смысла! Что, если эта дрянь передается воздушно-капельным путем? Мы все уже заражены, лекарство все равно понадобится, но Сабир и остальные его не дождутся!

Администратор тихо охнул, прикрывая рот рукой, полицейский нахмурился. Невозмутима осталась лишь Шукрия:

– Не говори глупостей. Судя по тому, что у всех зараженных симптомы проявились примерно в одно время, заражение произошло в ту ночь, когда грабители вторглись в лабораторию. Они выпустили из астероида… что-то. К счастью, людей поблизости было немного, удалось избежать массового заражения.

– «К счастью»? – поразился Лейс. – К счастью, серьезно? Там Сабир! Неужели ты готова бросить его?!

Он предполагал, что Шукрия хотя бы теперь смутится, но она уверенно выдержала его взгляд:

– Не вовремя же ты вспомнил, что любишь брата! А я никогда не прекращала его любить. Я делаю то, чего хотел бы Сабир.

Он бы действительно этого хотел, Шукрия была права. В том сообщении, которое он передал, Сабир четко предупредил: он может потерять контроль над собой в любой момент. Он и так выдерживал психологическую ломку болезни дольше, чем остальные, но всему наступает конец.

Сабиру всегда были важны жизни людей, он многим пожертвовал ради благополучия станции. Лейс не мог позволить ему стать массовым убийцей, тогда брат точно перестал бы бороться за жизнь!

Сообразив, что сопротивление единственного противника сломлено, Шукрия начала раздавать распоряжения:

– Я настрою программу на нужный участок, компьютер работает как надо, он их удержит – не похоже, что они обладают какой-то там суперсилой. К сожалению, двери все равно придется блокировать вручную. Но нас тут достаточно, чтобы сделать это одновременно. Вы идите к дверям, а я буду следить за тем, чтобы все зараженные оставались на нужной территории. Господин Фукумото, вам достается дверь номер один. За дверь номер два отвечает…

Лейсу в итоге досталась пятая дверь – одна из центральных, ведущих прямиком в лабораторию. Шукрия планировала изолировать и зал с астероидами. Вряд ли это было так уж необходимо, но после всего случившегося никто не возражал. Все равно до того, как Сабир вылечится, никто не сможет проводить исследования. Лейс заставил себя думать именно так, не сомневаться, что брата еще можно спасти.

Он направился к нужной двери. Злиться на Шукрию он мог сколько угодно, он помнил о том, что в основе всего не ее план, а план Сабира. Лейс слишком часто его подводил, он хотя бы сейчас должен был сделать все как надо!

Но в теории принять решение оказалось легко, а вот на практике… Он добрался до двери и остановился. Даже сюда долетали крики и вой, раздававшиеся в коридорах… Уже как будто и не человеческие, совсем звериные, злые и отчаянные… Похоже, зараженным хватило ума сообразить: происходит нечто странное, они в опасности! Теперь они метались в лабиринте тоннелей, не желая погибать в изоляции.

Словно в подтверждение его догадок, в наушнике зазвучал голос Шукрии:

– Лейс, почему ты медлишь? Они начали перемещаться очень быстро! Они уже пытались выбить другие двери, они помнят, где выход… Они скоро будут у тебя! Лейс!

Отвечать ей он не собирался, он просто снял наушник и раздраженно отшвырнул в сторону. Слушать стерву ему сейчас не хотелось, он ждал – сам не зная, чего. Ему почему-то показалось, что вот-вот появится Сабир, устало улыбнется, как раньше, скажет, что нужно делать… Все будет хорошо! И снова это проклятое запоздалое прозрение: Лейс лишь теперь понял, что после смерти родителей любое «хорошо» в его жизни было благодаря старшему брату.

Сабир действительно появился. Может, почуял его каким-то новым звериным чутьем, а может, просто оставался в лаборатории до последнего и использовал центральный выход. Как бы то ни было, он вышел из-за поворота, Лейс смог рассмотреть его… И едва узнал.

Нет, Сабир, в отличие от тех, разожравшихся, особо не изменился. Но он был покрыт кровью, глаза, красные из-за воспаления, мерцали, как у животного, на лице застыло выражение ярости, которое Лейс никогда прежде не видел. Как будто кто-то уже забрал Сабира и заменил на нечто похожее внешне и противоположное всему, чем был Сабир, внутри.

Но хуже всего оказалось то, что он не озверел окончательно, он крикнул:

– Лейс! Не смей этого делать!

Крикнул – и рванулся вперед. Он даже бежал странно, неловко, дергаясь так, будто тело теперь не подчинялось ему до конца. Он дышал тяжело и хрипло, на губах вскипала кровавая пена. Он хотел не просто добежать, он хотел напасть… он готовился напасть.

Лейс знал, что не победит его, если драка все-таки начнется. Он и раньше-то не мог победить, а уж теперь и подавно! Он должен был закрыть дверь, но он почему-то не мог. Из упавшего наушника доносился крик стервы, однако это не имело значения. В мире были только Лейс и его брат.

Может, все-таки не надо запирать дверь? Нужно закрыть глаза, позволить Сабиру добежать, принять то, что последует за этим… Лейс не сомневался в том, что брат убьет его. И будет прав! Он ведь заслужил это столькими поступками, которые уже не исправить…

Но такой участи не заслужил Сабир. Если у него случится хотя бы секундное прояснение и он поймет, что натворил, он никогда себя не простит. Он все равно не сможет жить дальше, но умрет в муках и ненависти к самому себе. Лучшее, что мог обеспечить ему Лейс, – спокойствие разума и души.

Он все-таки закрыл дверь. Нервно, резко, в последний момент, и едва он ввел защитный код, как с другой стороны на металл обрушились удары. Сабир наверняка звал его… или кричал, или умолял. Это было уже не важно, Лейс все равно не мог услышать брата.

И сказать ему ничего не мог, а хотел! Так отчаянно хотел, так сожалел о бездарно потраченных днях и годах, в которые он должен был говорить одно, но говорил совсем другое. Слезы сами собой лились из глаз, Лейс не пытался их остановить и не стеснялся, он их даже не до конца осознавал. Мир стал странным, темным, узким… Бессмысленным. Лейс, чувствуя, как на него наваливается слабость, сполз на пол по металлической двери, не в силах уйти. Чтобы хоть как-то ослабить боль, он все-таки говорил:

– Прости меня… Пожалуйста, прости… Я тебя на самом деле люблю, ты понимаешь? Прости!..

Но прощать оказалось некому – потому что его слова так никто и не услышал.

* * *

Рино должен был прийти туда. Не ради удовольствия и уж точно не из простого любопытства – если бы дело было только в этом, он бы с готовностью все пропустил и никогда не вспоминал о случившемся. Но для него это было в первую очередь проявлением уважения к своему командиру.

Поскольку дисциплинированностью Рино не отличался, до по-настоящему высоких званий он так и не добрался, руководители у него всегда были. Просто некоторых он легко игнорировал, что тоже не способствовало военной карьере. Однако Елена Согард была не из их числа, ее распоряжения Рино выполнял с готовностью. И если ей предстояло исчезнуть, пусть даже на время, он готов был сделать все, чтобы поддержать ее.

Была у его визита и еще одна причина, чуть менее значимая, но тоже важная: он хотел остаться рядом с Мирой. Он видел, что и она тяжело переносит вести о болезни генерала. Рино ничего не мог изменить, но он знал, что порой проходить серьезное испытание не в одиночестве – это уже много.

Они встретились у зала, в котором предстояло все завершить, вместе вошли внутрь. Насколько было известно Рино, именно здесь провели обследование, здесь же был поставлен диагноз. Теперь кресло для осмотров сдвинули в сторону, на его место установили камеру для медицинской комы – карантинный вариант, при иных обстоятельствах хватило бы кровати.

Елена пришла сюда не в военной форме, а в медицинской пижаме – рубашке и брюках из плотной белой ткани. Но странное дело: даже так она умудрялась выглядеть лидером, способным отдавать приказы. Постигшую ее беду адмирал воспринимала с благородным смирением, которое никак не вязалось с астрофобией.

Проводить ее пришли не только Мира и Рино, желающих было куда больше. Пожалуй, тут собралась бы целая толпа, но медики это запретили – зал не был рассчитан на большую аудиторию. Так что право присутствовать на процедуре сохранило за собой высшее руководство, ну а Мира получила приглашение лично от Елены Согард. Рино же занял место Личека, которому совсем не хотелось сюда тащиться.

Из высшего руководства явились оба заместителя. Лилли Хетланд, которой теперь предстояло возглавить станцию, тихо всхлипывала, стараясь при этом делать вид, что у нее все под контролем. Овуор Окомо, еще недавно чуть ли не восстание готовивший, не испытывал ничего похожего на вину, он остался невозмутим, пожалуй, даже доволен собой. Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем он попытается дать Лилли пинка под зад? Или сразу за это примется?

Со стороны Барреттов пожаловали аж четверо. Отто и Амина напоминали жителей фермерской колонии, которые явились на похороны любимой тетушки – скорбные и почти нарядные. Рино не исключал, что впечатление складывается и на основе его неприязни, но ему было плевать, Барретты есть Барретты, о них проблематично думать хуже, чем они того заслуживают.

С ними пришли двое кочевников. Старшенький их, Сатурио, которым Гюрза неплохо вытер пол, уже оправился. Он выглядел, пожалуй, чуть более худым, чем до травмы, но держался уверенно – с тем самым снобизмом, который свойственен всем кочевникам Вселенной.

А еще сюда зачем-то притащилась Бруция – одна из младших и самых буйных Барреттов. Нашли, кого взять с собой! Приучают к цивилизованному поведению в обществе, что ли? Бруция нервно переминалась с ноги на ногу, и чувствовалось, что ей не слишком приятно так долго стоять на месте и никого не бить.

Проводить процедуру собирался лично Петер Луйе, но меньшего и ожидать не стоило. На этот раз он предпочел обойтись без ассистентов, он ведь изначально умел настраивать любое оборудование – просто не хотел, считая, что в его годы не стоит тратить драгоценное время на нечто столь банальное. Но ради адмирала он готов был сделать исключение.

Елена Согард была не из тех, кто произносит слезливые прощальные речи. Официальные распоряжения она отдала, а больше ничего и не требовалось. Луйе как раз открыл для нее крышку капсулы и подал руку, чтобы помочь забраться туда, когда сверху неожиданно прозвучал насмешливый голос:

– Зачем такие сложности? Если кого-то требуется убить, могли бы поручить мне, мне давно пора открывать новый счет.

Многие медицинские помещения при ограниченной площади зала как такового обладали очень высокими потолками – это требовалось для некоторых видов оборудования. Но кое-кто решил воспользоваться этим не по назначению: Гюрза устроился на одной из мобильных балок-крепежей, как гигантский черный ворон. Удобно так устроился, ноги вниз свесив, и теперь наблюдал за ними так, как зрители обычно следят за театральной постановкой!

До этого момента все внимание собравшихся было сосредоточено на Елене, поэтому появление маньяка никто не заметил. Странно, что его упустили кочевники… но Гюрза наверняка нашел способ даже запах от них замаскировать.

Рино украдкой взглянул на Миру, чтобы определить, знала она о том, что затеял этот кровавый арлекин, или нет. Судя по изумленному взгляду, не знала, и от этого почему-то становилось легче.

Убедившись, что его заметили, Гюрза соскользнул с балки и ловко приземлился на ноги рядом с адмиралом. На убийцу тут же бросилась Бруция и… настал черед новых странностей.

Рино ожидал, что защищать ублюдка придется ему или Мире, потому что официально Гюрзу убивать нельзя. Однако делать этого не пришлось, потому что Бруцию в прыжке перехватил Сатурио и с силой вжал в пол, не давая двинуться дальше. Сатурио! Тот, у кого накопилось больше всего причин ненавидеть Гюрзу! Может, его ненависть оказалась столь велика, что он просто не мог позволить кому-то другому убить своего врага? В любом случае, сейчас старший из кочевников выглядел не едва сдерживающим злость, а невозмутимым, как робот.

– Уймись, – велел он сестре. – Или тебя выставят за дверь, как и полагается поступать со служебными животными.

Отто на это вообще не отреагировал, Амина бросила на кочевника укоризненный взгляд, но промолчала. Все остальные и вовсе наблюдали только за Гюрзой.

Он же чувствовал себя уверенно, как обычно – и как обычно бесил.

– Вы что-то хотели? – обыденно поинтересовалась Елена.

– Хотел узнать, насколько вам необходим этот крепкий здоровый сон, – пояснил Гюрза. – Если нет, я готов вас вылечить здесь и сейчас.

– Невозможно! – опомнился Петер Луйе. – Астрофобия не лечится!

– И тем не менее, я готов явить миру чудо, если адмирал согласится на операцию на открытом мозге.

– Ваше предложение серьезно? – уточнила Елена.

– Адмирал, не слушайте его! – возмутился медик. – Он даже не врач! Он мясник! Он убьет вас!

– А какая разница, если адмирал все равно долго не проживет? – удивился Гюрза. – Тут столько желающих присвоить ее место… Не один, так другой начнет баловаться с капсулой. В общем, я человек занятой, предложение действует только сейчас, так что решайтесь.

– Я готова попробовать, – кивнула адмирал.

Пожалуй, только она могла произнести это так спокойно. Серийный убийца, известный своей жестокостью, предложил вскрыть ее заживо – а она взяла и согласилась! Петер Луйе уже покраснел от гнева, и его можно было понять. Но адмирал будто не замечала этого, а Гюрза осознанно игнорировал.

Он начал подготовку кресла и инструментов. Зрители и не думали расходиться, да их никто и не прогонял. Улучив момент, Рино наклонился к Мире и шепнул ей на ухо:

– Ты что-нибудь знаешь об этом?

– Такая же премьера, как и для всех, – покачала головой Мира. – Откуда вообще поползли слухи, что он мне доверяет? Он менее предсказуем, чем генератор случайных чисел!

– Что, если он пытается убить адмирала?

– Вряд ли. Как бы жестоко это ни звучало, такое простое убийство не в его стиле.

Может, Елена Согард считала так же, может, не доверяла окружающим или не верила в то, что кома даст ей какие-либо преимущества… Как бы то ни было, когда Гюрза жестом пригласил ее сесть в кресло, она не сомневалась ни секунды.

Петер Луйе закрепил на ее голове датчики, включил сканер, и все присутствующие смогли наблюдать жуткую картину – человеческий мозг, который стремительно занимали неровные пятна опухолей. Рино не был экспертом, но и он мог сказать: такое удалить непросто… если вообще возможно! Мира говорила, что при первом обследовании у адмирала нашли семь опухолей, но сейчас их на экране было девять.

Врач повернулся к Гюрзе и бросил на него очередной гневный взгляд:

– Видите? Что именно вы собираетесь удалять, весь мозг?

Гюрза взгляд проигнорировал, он выглядел как человек, который просто отправился на прогулку.

– Сейчас увидим. Кому являть чудо, как не мне? Когда чудеса творят добродетельные люди, это даже пошло. А в чуде, сотворенном злом, есть хотя бы пикантность новизны.

Луйе демонстративно поднял вверх руки и отошел, всем своим видом показывая, что он не собирается участвовать в убийстве адмирала. Но Гюрза в его помощи и не нуждался, когда он начал действовать, его движения смотрелись на удивление четкими и уверенными. Будто он, психопат, осужденный на смертную казнь, и правда обладал навыками нейрохирурга!

Для операции на открытом мозге не требовался общий наркоз, он тут был даже противопоказан. Так что Елена Согард сохранила сознание – и получила возможность наблюдать за происходящим через медицинское зеркало, которое придвинула к ней Мира.

Гюрза аккуратно сбрил часть волос, ввел местный анестетик, надрезал скальп и отвел в сторону, обнажая череп. На этом моменте Лилли Хетланд не удержалась, вскрикнула:

– Да остановите же его! Адмирал в отчаянии, она не понимает, на что соглашается!

– Всем оставаться на местах, – приказала Елена, и в этот момент она никак не походила на человека в отчаянии. – Пусть работает.

Гюрза в разрешении не нуждался, на время этого короткого спора он даже не замедлился. Кость он разрезал лазером, сдвинул в сторону манипулятором медицинского робота и… открыл пораженным зрителям абсолютно здоровый мозг без единой опухоли, которые исправно показывал сканер.

– Па-бам! – с демонстративной торжественностью объявил серийный убийца. – Я же говорил – чудо. Мои поздравления, адмирал, ваша астрофобия полностью исцелена. А в качестве приятного бонуса я сейчас еще и крыс погоняю.

* * *

Сабир Марсад никогда не интересовался тем, как люди сходят с ума. И уж тем более он не ожидал, что ему доведется получить такой опыт – но жизнь порой не считается с нашими планами. Он отворачивался от собственного сумасшествия, сколько мог, однако в какой-то момент проблема стала настолько острой, что не признать ее было нельзя.

Он хотел бы сослаться на что-то вроде одержимости. Да, это ненаучно – но ради спокойствия собственной совести не так уж сложно поверить в мистику. Сказать, что он ничего не помнил, не осознавал своих действий, поэтому и винить его нельзя…

Однако Сабир, привыкший жить по-другому, не мог соврать даже самому себе, не говоря уже о других. Подлинное безумие заключалось в том, что все он осознавал и хотел – искренне, по-настоящему! Когда он увидел возле двери младшего брата, он готов был убить его. Он бежал к Лейсу, чтобы наброситься на него, сбить с ног, порвать на части, увидеть кровь, много крови… Его мысли и желания были такими совершенно искренне.

А потом что-то изменилось. Сабир стоял на том же месте, видел теми же глазами, слышал теми же ушами, его не освобождали из некого зловещего кокона помешательства. Просто изменились его мысли: потенциальное убийство брата пробуждало в душе тот ужас, который, по идее, не должен был засыпать.

Подлинное сумасшествие – потеря контроля над собой. Не какой-то страшный монстр, который поселяется в твоей голове и забирает себе не только тело, но и ответственность. Безумие подкрадывается вместе с объективной реальностью. Сабир одновременно был собой и не узнавал себя.

Не понимал он и то, почему вдруг началось прояснение. Он бился в запертую Лейсом дверь отчаянно, сильно, до крови, не замечая эту самую кровь, уже размазанную по металлу. Но вот он будто очнулся, ни с того ни с сего. Убивать больше не хотелось. Оказалось, что любовь к брату по-прежнему жива. Проблема не в Лейсе – Лейс оставался собой. Проблема была в Сабире: ему казалось, что, если он начнет скатываться в такое же состояние, как Форино, он заметит это и сумеет себя остановить.

Только ничего он на самом деле не успел. Переключение и туда, и обратно происходило против его воли – это воля подстраивалась под желания. В первый раз он не заметил изменения в себе, сейчас осознал, но… Сколько продлится это прояснение? И будет ли оно последним?

Это оказалось так страшно… Терять себя не по чужой воле, а потому, что привычные мысли ускользают в бездну, холодную, темную… Ты есть – но тебя нет. Ты не зверь, не монстр, не зомби. Ты будешь убивать любимых людей под своим именем и со своей улыбкой на губах.

Или нет.

В этот миг Сабир понял: и правда есть вещи пострашнее смерти. Например, убийство тех, кто верит тебе, кто любит тебя… Он не мог этого допустить, ему только и оставалось, что благодарить судьбу за последний шанс.

Часть его продолжала рваться прочь – на свободу, за запертую дверь, туда, где люди… и кровь. Но пока у Сабира хватило сил развернуться и направиться обратно в лабораторию. Он слышал, как другие зараженные бьются о металл, такой грохот сложно упустить! Только ничего у них не получится, система защиты на «Слепом Прометее» действительно хорошая.

Он ожидал, что сейчас все зараженные будут заняты поиском путей побега, да не сложилось. У главных дверей, ведущих в лабораторию, Сабир издалека заметил массивную тушу. Лаззаро Форино не был мертв, да и сознание он не потерял. Он просто остался здесь, потому что двигаться то ли не получалось, то ли желания не было. Тот, кого Сабир совсем недавно наблюдал хищным, полным ярости созданием, замер на полу, раскинув ноги так, чтобы не завалиться на округлый бок. Руки Лаззаро безвольно висели вдоль туловища, лицо казалось обмякшим, расслабленным, так обычно бывает у спящих, однако глаза зараженного остались открытыми, они просто ни на что не смотрели.

Лаззаро не шевелился намеренно – однако движение все равно было. Одежда грабителя частично порвалась, когда увеличивалось его тело, но он замотался в какие-то тряпки. Возможно, со своих жертв снял, Сабиру это было не важно. Куда больше его интересовало то, почему ткань движется на разных участках тела неритмично, так, что дыханием, даже тяжелым, это объяснить нельзя.

Он подошел вплотную к зараженному, но тот никак не отреагировал.

– Ты в порядке? – спросил Сабир.

Состояние преступника его не особо интересовало, ему важно было понять, насколько Лаззаро склонен к переговорам. Зараженный окинул его мутным взглядом, пробубнил что-то на итальянском и снова уставился в пустоту. Агрессии он уже не проявлял, поэтому Сабир решил опуститься на одно колено и осторожно сдвинуть тряпки с раздувшегося живота Форино.

Ему хватило секунды, чтобы все разглядеть, он тут же отпрянул, отполз подальше, хотя никакой угрозы для него не было… Пока не было. Ужас уже разлетался холодом в крови, мысли рвались не к тому, что Сабир увидел прямо сейчас, а к тому, что то же самое наверняка произойдет с ним. И со всеми, рано или поздно. С Лаззаро Форино – рано, с Сабиром – поздно, но финал неизменен.

Потому что то, что скрывалось под окровавленными тряпками, не было больше человеком – как не было и болезнью, не по-настоящему. Кожа натянулась на животе предельно туго, стала прозрачной, сквозь нее несложно было разглядеть то, что таится под ней. И это была не человеческая плоть, в теле Лаззаро копошилось нечто странное, похожее одновременно на гусениц и белесых личинок. Они сжимались и разжимались, не продвигаясь при этом вперед, и то, что творилось внутри, напоминало какой-то чудовищный танец насекомых. Они наверняка смогли бы порвать последний слой кожи, если бы захотели, им это было просто не нужно… Пока.

Зато теперь Сабир точно знал, что именно собирается подобраться к людям через его тело. Точнее, собиралось. Он уже понял, как сделать так, чтобы эти твари умерли вместе с ним – и мысль о собственной смерти теперь приносила не страх, а ощущение триумфа.

Странно, странно плетется судьба.

Нужно было действовать быстро, чтобы не дать себе времени испугаться или передумать. Но и просто уйти, оставшись в памяти близких обезумевшим чудовищем, Сабир не мог. Поэтому он на ходу достал личный компьютер и активировал запись.

– Лейс, я говорю это для тебя – и каждое мое слово будет правдой. Ты все сделал правильно. Я знаю, ты будешь сомневаться или даже раскаиваться… Не нужно. Спасибо, что позволил мне выполнить мой долг хотя бы отчасти. Этот долг появился у меня после смерти родителей, и было в нем всего два пункта: заботиться о тебе и любить тебя. Не знаю, насколько хорошо я справился с обоими… Но я пытался. Я надеюсь, что этого было достаточно – даже если получилось не идеально. Прости, что вынужден уйти так рано. Но я снова делаю выбор сам, а ты знаешь, что это для меня важнее всего. Живи, братишка – счастливо, свободно… за всех нас, а мы, я, мама и папа, всегда будем с тобой.

Сабир не был уверен, что получилось хорошо. Он даже не помнил толком, что сказал – мысли снова начинали путаться, появилось желание развернуться и уйти, бежать, бросаться на дверь, получить добычу… Он сжал кулаки и продолжил движение. Он не обращал внимания ни на боль, ни на пугающее до потери воздуха чувство постороннего движения внутри. Сабир заставил себя смотреть только вперед – на тускло освещенный зал лаборатории. Он думал о Лейсе, думал о себе…

Я Сабир Марсад.

Я не животное, переносящее паразитов.

Я человек… и останусь человеком.

В миг, когда все завершилось, Сабир впервые за долгое время улыбнулся – искренне, по-настоящему. Он пообещал себе, что победит, и он своего добился.

* * *

В федеральном законодательстве предусмотрено семь категорий преступлений, за которые полагается смертная казнь.

Массовое убийство или серия убийств.

Пытки и насильное изменение тела.

Осознанное лишение рассудка любыми способами.

Изнасилование и сексуальные действия, приводящие к неизлечимой травме.

Воровство и грабеж в особо крупном размере.

Любое тяжкое преступление против несовершеннолетних.

Похищение и удержание против воли на особо долгий срок.

Из этих семи я отметился по пяти – минус изнасилования и охота на детишек. К изнасилованиям душа не лежит, детей по большей части жалко… Хотя не факт, что на пиратских кораблях, которые я поджигал, не было несовершеннолетних, среди этих двухметровых ломов, которые не моются годами, поди ж ты узнай нежные семнадцать лет… Не суть, для честности поставим пять с половиной смертных грехов.

И вот на этом фоне есть ли мне смысл переживать, что я засранец? В морально-поведенческом плане, естественно, не в буквальном. Да, понимаю, на первый взгляд мой поступок относительно адмирала выглядит скотски, и Мира наверняка попытается мне по этому поводу плешь проесть. Но быстро пойдет нафиг, потому что на второй взгляд все не так просто.

Мне нужно было быстро остановить эту экзекуцию. Как только я убедился, что Елена Согард не безумна, ее просто подставляют, мне стало очевидно и другое: ее убьют в самое ближайшее время, слишком уж велик риск, что ложь раскроется. Попав в капсулу, адмирал стала бы беззащитна. Какие у меня были варианты? Объяснить все словами? Да никто бы мне не поверил – они же смотрели на медицинский сканер и видели те самые опухоли! Они почему-то вбили себе в голову, что медицинский сканер нельзя взломать и внедрить в него чертовски сложную подделку.

Вот я и организовал все так, что ситуация изменилась резко и кардинально, настаивать на погружении адмирала в кому больше никто не собирался. Можно сказать, Елена Согард сразу же вернула свои полномочия… Почти сразу же. Для начала нужно было поставить на место все, что я срезал, но этим занялся Петер Луйе. Вообще, то, что я сделал с адмиралом, только выглядит чудовищно, на самом деле в условиях медицинского кабинета это никакого риска не несет.

Я же переключился на то, что сейчас больше всего интересовало собравшихся: поиск виноватого. Еще на заре криминалистики появился нехитрый тезис: преступник всегда возвращается на место преступления. На самом деле, конечно же, не всегда – я, например, не возвращался ни разу. Но в такой сложной афере, как та, что развернулась вокруг адмирала, преступник наш не мог сдержаться, ему нужно было убедиться, что его замысел удался. Драма-то какая…

Пока я размышлял об этом, Отто Барретт бросил испытующий взгляд на второго помощника адмирала:

– А ведь это вы настаивали на том, что адмирал Согард больше не способна выполнять свои обязанности.

– Я лишь указывал, что появились проблемы, – пожал плечами Овуор.

– Заговорами и тайными собраниями?

– Такого не было.

– Было, вообще-то, – вмешался Рино. – Вас подводит память? Уж не астрофобия ли это?

– Не забывайте, с кем говорите, Бернарди.

– Я не забываю, просто тут сейчас астрофобию по щелчку пальцев диагностируют.

– Он прав, – нахмурилась Лилли. – Меня ты старательно не звал на эти посиделки, но я все знаю! Ты давно уже старался выставить все так, будто адмирал сходит с ума! И я найду немало свидетелей!

А ведь действительно найдет. Овуор Окомо не дурак, он в свой маленький клуб революционеров отбирал тех, кто не самого высокого мнения о Елене Согард. Они бы уверенно выступили против нее, если бы она после диагностирования астрофобии отказалась складывать с себя полномочия. Но теперь-то ветер переменился, никакой особой верности по отношению к Овуору они не чувствуют и наверняка начнут свидетельствовать против него, чтобы подчистить собственную карму.

Ситуация складывалась настолько логично, что Барретт-старший сделал шаг ко второму помощнику:

– Господин Окомо, думаю, нам следует побеседовать в моем кабинете.

– Вице-адмирал Окомо, – холодно поправил Овуор.

– Вы в этом так уверены?

У Отто всегда было хорошее чутье, он и сейчас не то чтобы ошибся – он просто руководствовался фактами. Я как раз собирался его сильно удивить, когда меня опередил Сатурио Барретт. Вот он как раз отсыпал удивления всем – включая меня.

Он подался вперед, туда, где стояли, гневно пялясь друг на друга, помощники адмирала. Он даже достал из-за пояса наручники и защелкнул их на запястьях, только вот не Овуора, а Лилли Хетланд.

Медицинский зал получил шокированную минуту молчания. Нарушил ее как раз Сатурио:

– Вы задержаны полицией станции «Виа Феррата». Вы будете заключены под стражу, где вам предъявят обвинения и пояснят возможное наказание за совершенное преступление.

Ну надо же… Думаю, во время нашей драки моя кровь попала на него, и он все-таки поумнел, такой вот необъяснимый виток эволюции. Хотя вряд ли, просто Сатурио умело использовал то, что досталось ему как кочевнику от природы.

Остальные уставились на него с нескрываемым шоком потому, что считали: он без какой-либо причины бросился на невиновную, когда очевидный преступник стоял в шаге от него! Я же был удивлен тем, что Сатурио смог определить, чьи уши торчат из этой истории.

Хотя действовали мы разными методами. Я все понял, основываясь на фактах. Сатурио же наверняка уловил какую-то реакцию Лилли на мой поступок – изменившееся сердцебиение, дрогнувший голос, что-нибудь в этом роде. Чистые охотничьи инстинкты, однако настроенные как надо. Это не черта всех кочевников, это его фишка – вон, Бруция рядом стоит, челюстью хлопает, и толку от нее не больше, чем от полотенца на извержении вулкана.

Нужно будет иметь все это в виду. Ну а пока Сатурио, конечно, поспешил. То, что он знает, кто виноват, вовсе не означает, что он имеет право кого-то арестовывать. Ты попробуй, докажи, кто проблемы устроил! Во многих колониях, особенно развитых, он бы еще и под суд пошел, там сплошь битвы адвокатов идут… Поэтому я не в восторге от закона в официальном понимании. А еще потому, что меня к смерти приговорили, но это субъективно.

Так вот, кочевник не понимает, что, если не объяснить происходящее толпе, толпа по старинке возьмется за факелы и вилы. Пришлось снова влезать в разговор, хотя я уже предчувствовал череду дурацких вопросов, на которые мне придется отвечать в ближайшее время:

– Неожиданно верный поступок. Я бы поаплодировал, но… лень.

– Вы тоже считаете, что к случившемуся причастна Хетланд? – спросила адмирал так невозмутимо, будто это не ей сейчас скальп на место пришивали.

– Я не считаю, я знаю наверняка. Догадаться несложно: тот, кто вскрывал медицинские сканеры один раз, сделает это снова.

В том блоке, который адмирал передала мне через Миру, было два набора информации – и какой информации! Не зря я к ней подбирался, царский получился подарок. Интересно, сожалеет ли Елена о нем теперь, когда мне не нужно становиться, как она выразилась, третьей стороной? Вряд ли, ведь тогда я не смог бы ее спасти.

Между прочим, такой цели не было, все получилось случайно. Половина данных, переданных мне адмиралом, относилась к добровольцам на борту «Виа Ферраты». Это биографии заключенных в общем доступе – считается, что так безопасней, хотя как по мне, мера спорная и плодящая вражду. А вот данные по законопослушным гражданам были отлично засекречены и попросту не выведены в станционную сеть. Теперь же я знал все – вплоть до полного жизнеописания высшего руководства, представленного Еленой и ее помощниками.

Второй набор данных оказался еще интересней, ценнее, но и сложнее. Поэтому я решил сначала разобраться с биографиями – и не прогадал.

В истории Елены Согард я не нашел для себя ничего нового. Я знал про то, что сделали с ее семьей, и знал, как она отомстила. Не осуждаю.

А вот с Лилли Хетланд все оказалось чертовски любопытно… У милой, робкой, неуверенной Лилли, вроде как очень похожей на бесполезную, мир праху ее, Фиону Тамминен, за очаровательной улыбкой скрывались акульи челюсти. Впрочем, нельзя сказать, что я действительно считал всех без исключения женщин-офицеров бесполезными милахами, просто за Лилли я толком и не наблюдал.

Как оказалось, зря. На «Виа Феррату» она пришла добровольно – но, если бы она не проявила такой энтузиазм, вполне могла оказаться перед трибуналом. А все дело в том, что до экспедиции Лилли возглавляла военный корпус в одной из колоний. Причем правила она хоть и маленькой, а жесткой рукой: там что ни день – то побоище, то расстрел, то подозрительные массовые смерти якобы от естественных причин. Насколько я понял, колония занималась в основном добычей полезных ископаемых, причем на опасных шахтах. Владельцам этих шахт хотелось получить побольше, простым шахтерам – дожить хотя бы до заслуженного вознаграждения.

Лилли полагалось быть нейтральной, но дальнейшие события показали, кто подкидывал девочке конфетку в кармашек. Стоило только шахтерам пискнуть о том, что им не очень-то нравится голодать, дышать ядовитыми парами или получать камнем по голове, как там тут же начинались какие-то беды. Например, преступников обнаруживали и случайно убивали при задержании или болезнь выкашивала человек по двадцать-тридцать за раз… Чаще всего болезнь. Естественные причины. Здоровых шахтеров не бывает, все ведь знают, поэтому в цивилизованных колониях под землю спускаются только роботы!

Наживалась на этом Лилли хорошо и долго, но все же настал момент, когда кое на чьем рыльце скопилось столько пуха, что уже и не скроешь. Грянула проверка. Доказать убийства не удалось, многие тела к тому моменту были уничтожены, причина смерти осталась лишь в документах. Но и во флоте не дурачки служат, правду поняли все. Лилли дали выбор: либо стать подозреваемой в серьезном расследовании со смертной казнью в качестве финального приза, либо рискнуть жизнью на экспедиции в Сектор Фобос. Она предсказуемо выбрала тот вариант, который отнимал меньше лет и предоставлял каюту покомфортней.

Но важно в ее истории даже не это, а то, как ловко она подделывала медицинские отчеты. Считается, что взломать именно врачебный сканер очень сложно. Только я вот что скажу: взломать либо можно, либо нет. Если можно, сложность не имеет значения, умелец всегда найдется.

Думаю, со своей доходной колонии Лилли улетела не только с плохим настроением, но и с кодами взлома медицинских сканеров. На «Виа Феррате» она на некоторое время затаилась, пригляделась к тому, что происходит и чего она может добиться. Когда Лилли осознала, что ей не нравятся многие решения адмирала, ну, вроде нежелания скармливать меня Барреттам, она положила глаз и прочие части тела на адмиральское кресло.

С такими кодами, как у нее, несложно было написать программу для сканера, которая рисовала на экране опухоли каждый раз, когда вводился личный номер Елены Согард. Так что в роли Лилли, бросившейся изображать подругу адмирала особенно активно, я даже не сомневался. Оставалось лишь определить, кем стал в этой истории Овуор Окомо. Сообщником? Противником? Жертвой?

За ответами я, понятное дело, полез в засекреченный файл. Овуору шестьдесят лет, на «Виа Феррату» он пришел уже со званием вице-адмирала. То есть, великолепный, далекий от пенсии возраст, состоявшаяся карьера, отличные перспективы… На кой ему этот Сектор Фобос? Явно же хватает какой-нибудь пакости в шкафу!

Убедившись, что я угадал, я не удивился. Он возглавлял службу безопасности в лагере для беженцев. Это такая малоприятная штука, где толпы несчастных людей ждут возможности обрести новый дом. В лагерь прибывают из менее развитых колоний, бегут с пиратских кораблей, туда же подбрасывают наркоманов, якобы излечившихся – а по факту просто прошедших программу реабилитации за федеральный счет во имя положительной статистики. Правозащитники любят использовать для определения такой публики слово «народ». Я предпочитаю «шваль». Те, кто поприличней, – по большей части трезвый и с хоть каким-то образованием, – в лагере не задерживается, остальные живут месяцами, а то и годами. Ну а поскольку мое определение к реальности ближе, чем определение правозащитников, военная служба безопасности там остро необходима.

И ведь Овуор оказался честным воякой! Понятно, что в отчетах чаще хвалят, чем ругают. Но я умею читать между строк, чувствовалось, что он, в отличие от той же Лилли, полномочиями не злоупотреблял и за деньгами не гнался.

Ему просто не повезло: очередная партия беженцев-нелегалов, отнятая у пиратов, оказалась носителями какой-то на редкость опасной фигни. Бывает так, что болезнь, изначально тяжелая, в условиях космоса развивается в предельно смертоносный штамм, и тут как раз был такой случай. Заражение произошло молниеносно, люди умирали так быстро, что их не успевали хоронить. Ситуация выходила из-под контроля слишком стремительно, и Овуору приказали просто «зачистить территорию». За такими невинными формулировками обычно скрывается позволение на массовую казнь.

Он это сделал. Не думаю, что ему было легко, что он решился сразу… но все эти душевные терзания в отчетах не отражаются, там сохраняется только результат. О том, что представлял собой Овуор Окомо на самом деле, можно было судить по его дальнейшим действиям.

Как и после любой мутной истории с участием высшего руководства, его не наказали и даже наградили какой-то там медалькой. Но Овуор был из традиционной африканской общины, где мнение соседей и прочих знакомых ценится чуть ли не как свое собственное. Он устроил ритуал публичной просьбы о прощении и подал прошение о переводе на предельно опасную миссию. Начальство эти пляски с национальными традициями не оценило и швырнуло его на «Виа Феррату».

Что мы имеем в сухом остатке? Жадную беспринципную тетку, мечтающую о власти, и дисциплинированного, но совестливого вояку. Кем они могут быть? Правильно, только врагами.

Лилли поняла это, люди-крысы удручающе догадливы. Пожалуй, поэтому она и устроила столько диверсий против Елены. Если бы ей нужно было просто загнать адмирала в медицинскую капсулу, а потом якобы случайно эвакуировать в сторону ближайшей звезды, она бы нашла способ сразу обнаружить «опухоли». Но она организовала несколько опасных маневров, включая попытку убить меня – что, кстати, при успешном исходе стало бы дополнительным поводом для радости. И все же главной мишенью был не я. Лилли сделала все, чтобы настроить Овуора против Елены и выставить его подлым заговорщиком. Ирония в том, что Овуор как раз слишком честен, чтобы профессионально и незаметно плести интриги. Думаю, финальным актом этой постановки стало бы обвинение Овуора в смерти Елены – соперники устранены, в зале управления остается лишь рыдающая Лилли, а там чихнуть не успеешь – и у нас монархия.

Примерно это я и изложил всем собравшимся в зале, только предельно простыми словами – чтобы они точно поняли.

– Это неправда! – крикнула Лилли и, конечно же, пустила слезу. Но у нее этот прием четко отработан. – Вы что, поверите серийному убийце?!

– Я не отрицаю, что он подонок и мразь, – заявил Сатурио.

– Выбери хотя бы что-нибудь одно, я тут станцию спасаю, – поморщился я. – Опять.

Кочевник меня проигнорировал, он продолжил:

– Но на этот раз он говорит правду, а вы – нет.

– Полиция разберется в этом, – сказал Отто Барретт, хотя по тому, как он смотрел на старшего сына, я уже мог предугадать исход разбирательств.

Дальше я не участвовал, у меня по понятным причинам стойкая неприязнь к судам. Да и зачем, если у меня есть такая удобная штука, как Мира? С ее помощью я узнал, что погрузить в медицинскую кому решили как раз Лилли, чтобы не тратить на нее лишних ресурсов. Кстати, если ее убить, ресурсы можно не тратить вообще. Я не преминул сказать об этом Мире, а она лишь вздохнула:

– Адмирал предупреждала, что ты такое предложишь.

– А что отвечать велела? – поинтересовался я.

– Сказала поблагодарить тебя за гражданскую активность и вежливо отказаться.

Ну и ладно. Лилли мне не настолько неприятна, чтобы напрягаться. А тех, кому она симпатична, на станции вообще нет, так что в капсуле и будет храниться. Если однажды не хватит медицинских клонов, которых она столь расточительно использовала, она займет их место.

С Еленой Согард я пересекся через пару дней после того, как вскрыл ей череп – решил дать ей немного времени остыть. Я бы вообще избежал этого разговора, но в замкнутом пространстве станции так не получится.

Я пришел в ее личные апартаменты вечером, через технический тоннель. Она не удивилась. Она, кстати, давно могла отдать приказ заварить люк, который я использовал, или вообще заполнить тоннели ядовитым газом. То, что она этого не делала, я воспринимал как приглашение к разговору.

– Я вам действительно благодарна, – сказала она.

– Наверняка настанет день, когда мне придется напомнить об этом. Это же Сектор Фобос.

– Несомненно. Но пока я буду вновь просить об одолжении вас. Думаю, вы знаете, о каком.

– Догадываюсь, – пожал плечами я. – Но лучше все проговорить, чем путаться в намеках.

– Как вам будет угодно. Теперь, когда вся эта досадная ситуация с лже-астрофобией разрешилась, настало время вернуться к нашей главной цели – исследованию второй станции. С учетом всех недавних событий, я прошу вас возглавить эту миссию.

Ну да, станция… Здоровенный черный силуэт за половиной иллюминаторов. Одновременно жертва Сектора Фобос и его новое оружие. А еще – бесконечно важный источник информации, способный повлиять на судьбу «Виа Ферраты», спасти или погубить тысячи людей, изменить ход нашего путешествия.

Принимая все это во внимание, я ответил так, как ответил бы на моем месте любой разумный человек:

– Сразу нет. И не обсуждается.

Часть 2

Форма жизни

Время Земли попросту исчезло.

Оно существовало только для центрального компьютера. Именно он объявлял, который сейчас час, приглушал освещение ночью, делал его ярче днем. Конечно, эти настройки можно было отменить, но никому на станции не было до них дела, на четвертом уровне так точно. Все жили так, как им хочется, не глядя на часы. Из-за этого Лейс не мог сказать, сколько дней прошло после изоляции лаборатории… Месяцев? Лет? Нет, вряд ли лет. Но дней прошло очень много, бесконечно много…

Сначала он приходил к заблокированным дверям каждый день. Открыть не мог: Шукрия позаботилась о том, чтобы это стало невозможным. Может, она была права, а может, Лейсу полагалось ненавидеть ее за это. Он не задумывался о таком и не чувствовал вообще ничего, кроме всепоглощающего, сжигающего изнутри чувства вины.

Через несколько недель ему удалось кое-как починить внутреннюю систему связи, серьезно поврежденную еще при катастрофе и окончательно добитую изоляцией. Теперь он не просто сидел под дверями, он звал брата. Он рассказывал Сабиру, что сделал и почему. Он снова и снова просил прощения.

Его слова улетали в никуда, его голос поглощала пустота коридоров. На другой стороне никого не было.

В какой-то момент Лейс даже подумывал покончить со всем. Просто сделать это и все, остаться под дверями навсегда, и плевать, что будет с остальными! Желание мелькнуло и пропало. Он точно знал: Сабир не хотел бы этого. Настоящий Сабир, а не то озлобленное существо, которое бежало по коридору в день их последней встречи! Но главное, этого не хотел сам Лейс, такое решение противоречило его природе – тянущейся к жизни и свободе.

Он попросил прощения последний раз и заставил себя перестать приходить к запертым дверям.

Он снова начал интересоваться тем, что происходит на четвертом уровне, и ему совсем не понравилось то, что он обнаружил. Первые споры анархии и бандитизма проявились еще при работе лаборатории, но пока главным считался Сабир, ему удавалось хоть как-то это подавить. Однако чем больше времени проходило после его предполагаемой смерти, тем меньше сохранялось порядка и цивилизованности.

Банды окончательно закрепились, они диктовали свои условия. Те самые администраторы и полицейские, которые требовали изоляции лаборатории ради всеобщего блага, попросту примкнули к ним и кошмарили всех остальных. «Остальными» же теперь считались те, кто был слишком слаб и бесполезен, чтобы служить бандам.

Четвертый уровень не был способен ни на что. Хоть какие-то работы проводились, пока была открыта лаборатория. Теперь же оставшиеся в хвостовой части станции люди полностью зависели от скудной помощи, передававшейся им с третьего уровня. Никто не знал, что там творится, что стало с остальными частями «Слепого Прометея». Общались с ними совсем мало, откровенно неохотно, с каждым днем слов при переговорах звучало все меньше, а молчание становилось все более многозначительным.

Лейсу очень не нравилось, к чему идет дело. Он попробовал принять на себя полномочия брата, но идея с треском провалилась: никто не воспринимал его всерьез. Оказалось, что нельзя просто взять и отменить свою прошлую жизнь, потому что тебе так хочется и теперь ты праведник. Репутация складывается много лет, и Лейса на четвертом уровне по-прежнему считали безалаберным придурком, которому ничего нельзя доверить.

Раньше он сам хотел, чтобы так было. Чем хуже мнение окружающих о тебе, тем меньше работы тебе поручают, так? Да и потом, после смерти родителей Сабир в их маленькой семье был «ответственным взрослым», а Лейса вполне устраивала роль вечно бунтующего подростка. Откуда он мог знать, что старший брат однажды просто исчезнет?

Отчаявшись чего-то добиться сам, он направился к Шукрии. После изоляции лаборатории она жила одна и мало с кем общалась. Большинство женщин, выбравших такой путь, постигла незавидная участь: жестокое изнасилование считалось большим везением, альтернативы были хуже. Правила прежнего мира стирались все стремительней. Однако Шукрию не трогали: она благоразумно хранила контролирующие коды только в своей памяти, и даже вечно обдолбанные лидеры группировок понимали, что она ценна, с ней лучше не ссориться. Да и третий уровень частенько связывался с ней напрямую.

Поэтому Лейс надеялся, что хотя бы у нее получится все исправить. Шукрия впустила его в свои апартаменты, выслушала, но взгляд ее все время их беседы оставался холодным и предельно равнодушным.

– Я не собираюсь этим заниматься, – отмахнулась она. – Эту дыру уже не спасти.

– И что? Сколько мы так протянем, если ничего не изменится? – возмутился Лейс.

– О, перемены придут, просто не от нас! Нашу судьбу решат наверху, на первом уровне. Ты прав в одном: прямо сейчас мы для них биологический мусор, от которого нет никакого толка. Ты заметил, что пайки, которые они нам передают, стали меньше?

– Заметил – и это тоже проблема! Они что, восстания добиваются?

– Не будет никакого восстания. А даже если будет – куда мы денемся?

Тут Шукрия была удручающе права: четвертый уровень от третьего по-прежнему отделяли два тоннеля, которые очень легко взорвать. В хвостовой части выжившие люди оказались как на крошечном острове, на который изредка привозят еду и воду на единственной лодчонке. Но если лодка перестанет приплывать, что с ними станет? На острове ничего нет!

– Сабир бы уже что-нибудь придумал! – не сдержался Лейс.

Пожалуй, не следовало этого говорить, но он просто не смог промолчать. О судьбе четвертого уровня Шукрия рассуждала с безразличием коровы, которую вот-вот должны зарезать. Как так можно вообще?

Впрочем, упоминание Сабира тоже ничего не изменило, разве что взгляд Шукрии стал злее.

– Да, он уже придумал – он смылся, бросил все это на нас.

– Он пожертвовал собой ради нас!

– Разве? Или ему просто надоело решать проблемы? Ты, кстати, всегда был одной из них. Проблемой, а не решением. Все ведь началось с тебя.

– С меня? – растерялся Лейс.

– Ну а как? Наверняка же истоки болезни Сабира тянутся к тому, что случилось с Демом. Изначально все было под контролем, но тут влез ты – как всегда! Ты нарушил идеальную защитную систему, выстроенную Сабиром. Ты выпустил заразу на свободу. Так что, если пренебречь деталями, ты убил родного брата! И после этого ты приходишь ко мне, чтобы морализаторствовать?

Он не верил, что она права… не хотел верить. И все же было в его душе что-то такое, что не позволило ему наорать на Шукрию, доказать ей, что она ошибается – он не убивал брата и уж точно не хотел его смерти! Лейс сумел лишь развернуться и уйти, а вслед ему летел мстительный, лишенный даже намека на веселье смех Шукрии.

Ему теперь только и оставалось, что ждать со всеми. Он думал, что ожидает решения первого уровня, но перемены пришли из совершенно иного источника. В залах и коридорах взвыла сирена – та самая, почти забытая, которая целую вечность назад пыталась предупредить их о катастрофе. Она предупреждала и сейчас: Лейс прекрасно знал, что именно этот звук считается оповещением о внешней угрозе станции.

Он уже догадывался, что грядет, просто верить не хотел. Лейс оказался слишком далеко от иллюминаторов, в центральной части станции, и посмотреть, что приближается, у него не получилось. Но он добрался до одного из административных блоков станционного компьютера и вывел показания сканеров на экран.

Это снова были они. Поток астероидов, которого поблизости не было… сколько? Год, два, три? Проклятое время ускользнуло слишком быстро… И теперь новая стая каменных глыб хищными птицами приближалась к «Слепому Прометею». Не такая большая, как в прошлый раз, так ведь и станция уже повреждена, щиты работают от силы наполовину! Это могло привести к чему угодно.

Но повлиять на ситуацию Лейс все равно не мог, в этот миг он чувствовал себя особенно маленьким и беспомощным перед грандиозным могуществом Сектора Фобос. Он не моргая смотрел на экран, пытаясь просчитать траекторию полета. Есть ведь еще шанс, что астероиды пройдут стороной, что беда не повторится!

Не сложилось. Да и когда им последний раз везло? Лейсу даже не нужно было смотреть на экран, он почувствовал, как содрогнулась под новыми ударами станция. Он не удержался на ногах, упал, так и не увидев, удержал щит или нет. Сирена взвыла громче, свет начал часто мигать, и это не сулило ничего хорошего. Где-то совсем близко кричали люди, и, кажется, эхо донесло отзвуки взрывов… Хаос вернулся – и разрастался. Лейсу оставалось лишь сжаться на полу, закрыть голову руками, ждать, что будет дальше. Возможно, ничего, короткая вспышка боли – и пустота…

Однако Сектор Фобос еще не наигрался с ними. Прошла целая вечность страха и неопределенности, ну а потом сирена наконец умолкла, компьютеру удалось перенастроить освещение. Воздух стал горячим, ощутимо пахло дымом, но дышать по-прежнему было можно.

В прошлый раз при атаке астероидов Лейс серьезно разбил голову, в этот раз вообще не пострадал, центральная часть станции уберегла его. Но вставать или даже открывать глаза ему не хотелось, он нутром чуял: проблемы будут. Проблемы уже есть. Раньше можно было сразу же подскочить на ноги и пойти смотреть, как проблемы эти решает кто-то другой. Но теперь никого не осталось, и разбираться придется Лейсу. Нет, конечно, заставлять его не будут – всем теперь на всё плевать. Но оказалось, что и собственная совесть способна гнать вперед яростней любого надзирателя.

Он поднялся на ноги и, игнорируя легкое головокружение, снова подошел к компьютеру. Он запустил самодиагностику системы, чтобы понять, насколько сильные повреждения «Слепой Прометей» получил на этот раз. Лейс заставил себя не думать о несправедливости происходящего, он вообще отстранился от эмоций. Он сосредоточился только на результате.

Что ж… Компьютер подкинул ему три новости: две хорошие и чертовски плохую.

Первой хорошей новостью было то, что щит по-прежнему работает. Он не только отразил новую атаку, он готов защищать станцию и дальше.

Второй хорошей новостью стало то, что парочка астероидов, которые щит пропустил, – такова уж неизбежная погрешность, – застряли в той части обшивки, где уже сформировалось чуть ли не кладбище этой дряни после прошлого раза. Часть из них вышвырнули обратно в космос еще при Сабире, но не все, на все не хватало ресурсов. Это не так уж важно, в изолированную часть четвертого уровня никто возвращаться не собирается.

И можно было считать, что новая атака завершилась ничем, если бы не третья новость – фактически перекрывавшая две другие.

Один из астероидов влетел в обитаемую часть четвертого уровня. Он не просто застрял во внешней стене, он эту стену пробил и оказался в одном из технических залов. Да, не самом важном… но какая разница? В этот зал есть вход изнутри, туда можно попасть!

Лейс поспешно внес в настройки системы корректировки так, чтобы пробоина не влияла на общую систему жизнеобеспечения. Он разослал предупреждение всем, кто был достаточно трезв, чтобы воспринимать текст. Ну а после этого он направился к залу с астероидом.

Ему нужно было увидеть все своими глазами. От камер сейчас не было большого толка: многие оказались повреждены взрывом, а те, что работали, не справлялись с темнотой и показывали только силуэты. Лейсу же требовались детали, в душе уже расползалось дурное предчувствие, которое он не мог игнорировать.

Он бежал быстро, а ему казалось, что он ползет. Он видел на своем пути людей, которым требовалась помощь, но не остановился возле них. Скорей бы, скорей… Пусть все будет хорошо хотя бы здесь! Если так часто не везет, в чем-то должно и повезти, правильно?

Может, и должно – но не ему и не в этот раз. Лейс замер возле наблюдательного иллюминатора в двери, прижался к нему, увидел то, от чего сердце сжалось от ледяного ужаса узнавания. Он ведь до последнего надеялся, что астероид хотя бы будет обычным!

Не сложилось. Ему хватило одного взгляда, чтобы узнать сияющие кристаллами бока одного из тех космических монстров, которые уже забрали себе Сабира – а теперь пришли за всеми остальными.

* * *

Ничего похожего на личную обиду Елена Согард не чувствовала. Они с Лилли Хетланд не были подругами – да и не собирались становиться, ну а к борьбе за власть адмирал готовилась с первого шага на «Виа Феррату». Елене все эти карьерные амбиции казались лишними перед лицом главной цели, но она не заблуждалась насчет человеческой природы. За десять лет кто-нибудь да захочет проявить себя!

Если ее что и задевало, так это момент, который был выбран для атаки. Станция столкнулась с кризисом, Лилли прекрасно знала, что ее действия отвлекут адмирала от решения проблемы. Она могла бы сдержаться, подождать, а вместо этого она решила использовать опасный период ради своих целей.

Не важно. Все завершилось благополучно, и Елена не собиралась даже анализировать, что почувствовала, когда Лилли швырнула ей в лицо ее прошлое. Сейчас не тот момент, когда можно сесть в уголке и лить слезы, они и так потеряли слишком много времени на внутренний конфликт, а вторая станция от этого никуда не делась.

Елена как раз просматривала новые данные с отправленных к станции дронов-разведчиков, когда в дверь ее кабинета постучали.

– Войдите, – позволила она.

Она никого не приглашала, поэтому не пыталась угадать, кто решил к ней наведаться. Знала только, что это не Гюрза, он обычными дверями не пользуется. Но список вариантов все равно оставался внушительным.

Гостем оказался Овуор Окомо. Это не откликнулось в душе ни гневом, ни страхом. Елена сказала своему помощнику все, что хотела, сразу после того случая, и на этом историю считала завершенной. В иных обстоятельствах она бы разжаловала его и запросила у центра нового заместителя. Но на «Виа Феррате» выбор был невелик, из команды уже исчезла Лилли, и Елена решила не спешить с новыми потрясениями.

– Вы что-то хотели, Окомо? – только и спросила она.

– Я прошу вас назначить меня в группу, которая отправится исследовать вторую станцию, – ответил вице-адмирал.

– Я не рассматривала этот вариант. Он не входит в ваши обязанности.

– Я знаю. Поэтому я прошу вас об одолжении. Мне это действительно необходимо.

Елена поняла его – не сразу, но быстро. Все ведь сводилось к тому, что сказал Гюрза… На многих колониях, не говоря уже о Земле, традиции прошлого изжили себя. Но существовали еще уголки, где достижения цивилизации гармонично соседствовали с древними представлениями о правилах поведения.

Овуор Окомо вырос в одном из таких странных, смешанных сообществ. Именно это воспитание заставило его бросить карьеру и согласиться на миссию в Секторе Фобос – так он отмывал от вынужденного позора себя и свою семью. Теперь же он, в собственном понимании, совершил серьезный проступок, невольно подставив Елену. Ему было недостаточно ее прощения как такового, ему требовалось действие. Опасное для жизни? Тем лучше, тем скорее будет уплачен его долг.

Первым желанием Елены было отказать ему. Команда и так лишилась одного квалифицированного помощника, зачем рисковать вторым? А с другой стороны, толкового лидера у разведывательной группы действительно не было… Гюрза отказался наотрез, хотя и собирался присоединиться к группе на своих условиях. Надавить на него Елена не могла, она прекрасно знала, что с ним так нельзя. Она планировала назначить лидером Рино де Бернарди – просто из-за отсутствия лучших вариантов.

Но Рино – великолепный пилот и неплохой солдат. Для роли лидера ему не хватает терпения и дисциплинированности. Овуор – другое дело, у него есть подходящие знания и опыт. Да, он может погибнуть, но… Елена с профессиональным цинизмом признавала: найти нового заместителя будет проще, чем более подходящего руководителя для разведывательной группы.

– Хорошо, – кивнула она. – Но, при стандартных полномочиях, вы принимаете те условия, на которых группа уже сформирована мной.

– Разумеется, адмирал. Кого вы выбрали?

– Начнем с самого неприятного момента: с вами отправится Гюрза. Он согласился быть консультантом, но не подчиненным. Это означает, что ни у вас, ни у кого бы то ни было, включая кочевников, не будет полномочий отдавать ему приказы.

Елена ожидала, что Овуор начнет оспаривать это. К Гюрзе на станции относились по-разному, но вице-адмирал не скрывал, что недолюбливает его. Однако то ли Овуор был придавлен грузом вины, то ли выступление серийного убийцы в медицинском кабинете серьезно на него повлияло… В любом случае, он лишь кивнул:

– Я понял. Не могу сказать, что меня это радует, но я понимаю причины вашего решения. Кто еще?

– Рино де Бернарди. Он же будет вашим заместителем.

Вот теперь Овуор нахмурился:

– Вы уверены в этом, адмирал? Я говорю не о позиции заместителя. Но разумно ли посылать лучшего пилота станции на такую миссию?

– Разумеется, нет. Но он настаивает. И мы оба знаем: если я назначу кого-то еще, этого бедолагу будут три месяца искать по станции, а за штурвал все равно сядет Бернарди.

– Возможно, настало время напомнить ему о дисциплине?

– Бернарди попал на «Виа Феррату» по своему желанию. И он один из немногих, кто сделал это действительно добровольно. Мы не можем ограничивать его лишь из-за того, что его талант превосходит остальных.

Чувствовалось, что Овуор с ней и теперь не согласен, но продолжать спор он не стал – в ее словах таился намек и для него. Вице-адмирал спросил:

– Кто еще?

– В качестве механика – Мира Волкатия. Медиком на миссии будет Кети Сабаури.

– Она вызвалась?

– Даже не думала. Но Петер сказал, что другими сотрудниками рисковать не готов.

Врачей, добровольно согласившихся участвовать в миссии, было совсем немного, и никто из них не изъявил желания отправиться на разведку. Поэтому медика пришлось назначать против его воли, и выбор предсказуемо пал на Кети – лишь она была заключенной. Да, сейчас она рыдала, закрывшись в своей комнате. Но Елена наблюдала за ней достаточно долго, чтобы не сомневаться: Кети умна, она выполнит свою работу, даже если ей страшно и она на дух не переносит Гюрзу.

– За охрану отвечают кочевники, – добавила адмирал. – Барретт сказал, что отправит двоих.

– Кого именно?

– Я не знаю. На момент нашего с ним разговора он еще не определился, вы встретитесь с ними уже в ангаре.

– Как скажете.

К снаряжению группы подошли с должным вниманием, им предоставили все запрошенные ресурсы – дронов, инструменты, лекарства. Связь на таком расстоянии поддерживалась отлично. Елена понимала, что она сделала все возможное, что иначе нельзя – и все равно ее не покидало ощущение, что она отправляет людей на убой.

Она лично явилась проводить миссию, ей это было нужно больше, чем им. Она увидела, что собрались все, даже Гюрза соизволил подойти к челноку нормально, а не материализоваться из внезапно накатившего тумана. А полет все равно пришлось отложить…

Потому что кочевники в назначенный час так и не явились.

* * *

Шукрия прекрасно знала, что он ее никогда не любил. Но это ничего, не страшно. Она его тоже не любила – и эта нелюбовь могла стать прекрасной основой для их совместного будущего.

Она родилась и выросла в семье, которая держалась за религию как за основу бытия. Сама Шукрия ни во что по-настоящему не верила, но знала, что должна подчиняться законам – иначе отец с нее лично шкуру спустит. В детстве и ранней юности она еще пыталась впечатлить родителей академическими достижениями, успехами в искусстве и спорте. Но в итоге до нее дошло: им это не нужно. Ее хвалили сдержанно и холодно, настоящая задача у нее была одна: найти хорошего мужа и родить как можно больше детей.

Ее старшая сестра не выдержала такого давления и попросту сбежала в колонию. Шукрия так не могла – характер достался другой. Ее билетом на свободу стал Сабир Марсад. Его собственная семья религию поддерживала лишь формально – но это были люди нужного происхождения, в том числе и этнического, и нужного уровня достатка. Шукрия обсудила с отцом кандидатуру Сабира и получила добро.

С тех пор она вцепилась в жениха мертвой хваткой. Он ведь был замечательным! Умным, привлекательным, молодым. Куда лучше, чем те женихи, которых предлагали ей родители! Она не знала, зачем вся эта история нужна Сабиру. Возможно, он действительно верил, что любит ее, она допускала и такой вариант. Но интуиция шептала: это лишь иллюзия, которую не следует развеивать. Он спокойно воспринял разговоры Шукрии о свадьбе, вот и все, что имело значение.

Она была уверена, что будущее уже предопределено. Настолько уверена, что допустила ошибку… Они поехали с друзьями на отдых в горы и в какой-то момент остались наедине. Шукрия не была по-настоящему пьяна, но пара бокалов вина ослабила запреты и пробудила желания. Она сделала то, что девушке с ее воспитанием делать не полагалось – и она была счастлива!

А утром наступило прозрение. Сабир не считал произошедшее катастрофой, он и мыслей таких не допускал, с его точки зрения все развивалось нормально. Он ведь не понимал, что некоторые видят мир совершенно иначе… Днем он ушел кататься на лыжах, Шукрия осталась, сославшись на головную боль, и час рыдала под душем. Слишком уж хорошо она понимала, что с ней сделает отец, если узнает о ее позоре!

Пусть и с трудом, но она заставила себя успокоиться. Отец не узнает, откуда? Сабир не из тех, кто болтает о таких победах, слишком благороден. Свадьба вот-вот состоится. А если так, какая разница, когда она чего-то там лишилась? Когда Сабир вернулся, она снова уверенно улыбнулась ему – и снова наплевала на религиозные догмы.

Все было под контролем, пока не погибли его родители. Но кто мог такое предугадать? В чем она ошиблась? Да ни в чем, Шукрии казалось, что это тот, в кого она не верила, решил покарать ее за распутство. Свадьбу пришлось отменить… Шукрия снова и снова напоминала себе, что это лишь смещение сроков, но именно проклятое слово «отменить» все чаще вертелось в голове.

Она даже подумывала о том, чтобы бросить Сабира, сходить к подпольному хирургу, восстановить все, что так ценилось религиозными фанатиками, и попытать счастья с другим человеком… Но было слишком поздно. Слухи о том, что они с Сабиром начали жить как муж и жена раньше срока, поползли среди общих знакомых. Эти слухи были недостаточно сильны для скандала, однако отец все чаще хмурился, а главное, многие мужчины уже обошли бы Шукрию стороной, стоило ей снова стать невестой.

Пришлось держаться за Сабира. Она переждала период его траура по родителям. Она смирилась с тем, что он откладывает свадьбу из-за необходимости заботиться об этом бунтующем паршивце, Лейсе. И она уж точно не ожидала такого удара, как миссия «Слепой Прометей»!

К этому моменту Шукрия была достаточно опытным специалистом, чтобы получить не только место на станции, но и внушительную зарплату. Так ведь она не хотела этого! У нее и на Земле все шло прекрасно, она не желала тратить пятнадцать лет своей жизни, лучших лет, замечательных лет, на путешествие по минному полю на каком-то корыте! Да еще в сомнительной компании…

На участие она согласилась сразу, но до последнего сомневалась, полетит или нет. Она готова была сбежать в любой момент, просто забыть обо всем… Но в ночь перед вылетом в ее комнату явился отец, еще более мрачный, чем обычно. Он, в отличие от матери, не лил слезы по ее судьбе и не пытался ее отговорить. Он только сказал:

– Я на многие твои выходки закрывал глаза. Современная свобода разбаловала женщин, я вынужден с этим мириться. Но помни: у тебя еще две сестры, которым предстоит найти мужей. Одна моя дочь уже опорочила нас. Если это захочешь сделать ты, я найду тебя в любом из миров.

Он не стал говорить, что сделает с ней в таком случае. Это и не требовалось: Шукрия все поняла сама. Утром она вместе с Сабиром и Лейсом села на корабль, призванный доставить экипаж на «Слепого Прометея».

Она терпела, сколько могла. Здесь тот факт, что Сабир не любит ее по-настоящему, стал особенно очевидным, та правда, которая бьет по глазам… Но Шукрия приняла даже это. Она наблюдала, как он носится со своим полоумным братцем, как заботится о ком угодно, только не о своей невесте… Между прочим, они могли бы пожениться прямо на станции, адмирал обладал достаточными полномочиями, чтобы узаконить их брак. Это не изменило бы жизнь Шукрии, но ей стало бы спокойней.

Она объяснила все Сабиру. Он вроде как согласился, но как раз в тот период его брат выкинул очередную пакость, и разговоры о свадьбе снова отошли на второй план. Ну а после катастрофы изменилось все без исключения… И Шукрия уже не знала, на что надеяться.

Никогда еще их с Сабиром взгляды не расходились так кардинально, как в тот период. Ей казалось: нужно сделать все, чтобы отменить изоляцию и объединиться с другими уровнями. Сабир же будто помешался на своих исследованиях и придуманном им самим «общем благе».

Шукрии пришлось брать дело в свои руки – он просто вынудил ее! Она понимала, что придуманный им мирок разваливается на части. В какой-то момент она была вынуждена признать: спастись вместе с Сабиром вряд ли получится, она должна действовать одна. Это, кстати, не худший расклад… Возможно, станция вообще навеки застрянет в Секторе Фобос, и тогда она сможет и дальше выживать самостоятельно. Если же они когда-либо вернутся на Землю, она соврет отцу, что была замужем, однако муж погиб. Быть вдовой – это не просто приемлемо, это почетно!

Оставалось лишь придумать, как заставить руководство принять ее хотя бы на третий уровень. Как специалист она была хороша, но не уникальна. По другую сторону заблокированных ворот осталось куда больше таких специалистов, тут ей не на что было давить. Если она хотела получить личный билет на свободу, она должна была заплатить за него.

Ресурс для оплаты, что иронично, появился из того же источника, который принес беду. Впервые увидев великолепные алмазы, таившиеся в астероиде, Шукрия сразу поняла: на других уровнях ими обязательно заинтересуются. Да, драгоценные камни вроде как теряли смысл в условиях Сектора Фобос. Но люди есть люди! Побрякушки и на Земле не несли практической пользы, а их все равно ценили. К тому же новый порядок на «Прометее» вполне мог потребовать чего-то вроде валюты, символа ценности. Сейчас эту роль выполняли виртуальные счета. Но разве драгоценные камни не могли стать достойной альтернативой?

Тащиться за алмазами сама Шукрия не собиралась, она понимала, насколько это тяжело и опасно. К счастью, недоумков, свободных от такого понимания, на четвертом уровне хватало. Она без труда уговорила на ограбление семейку Форино. Итальянцы должны были добыть алмазы, Шукрия – дать им наводку, получить свою долю и договориться о переходе на третий уровень. Все только выигрывали!

Она не ожидала, что Сабир пострадает, но, когда это произошло, она не почувствовала жалости. Скорее, раздражение: он не только не смог помочь ей, он еще и помешал! Она не жалела его тогда и ничего особенного не испытала, когда он все-таки умер – по крайней мере, ей нравилось думать, что он мертв. Да она ждала этого после того, как он несколько недель ходил по дому и плевался кровью!

Разделение четвертого уровня усложнило жизнь Шукрии, но оно же помогло ей. Во-первых, она избавилась от Сабира и стала главным связным между уровнями. Во-вторых, перед побегом она успела прихватить с собой алмазы, украденные Форино. Оставалось только решиться на последние переговоры, а она все тянула – слишком уж она боялась отказа. Она не представляла, что будет делать, если выяснится, что она застряла среди уголовников навсегда.

Но вторая катастрофа, пусть и значительно уступающая первой, подтолкнула ее к нужной решимости. Шукрия использовала защищенный канал связи, чтобы назначить беседу своей единственной знакомой на первом уровне – Элизе Фрай.

Элиза была странным созданием. Совсем молодая, но при этом умеющая отдавать приказы так, как это делают люди, получившие власть чуть ли не с рождения. Миловидная, как куколка, но со взглядом охотящейся мурены. Она сама вышла на Шукрию и никогда толком не объясняла, кто она такая, однако у Шукрии ни разу не возникало сомнений, что у этой девушки есть все необходимые полномочия.

– Что вам нужно? – холодно поинтересовалась Элиза. – Контрольный сеанс связи только завтра.

– Это не контрольный, это срочный. Меня необходимо эвакуировать как можно скорее.

– На основании?

– Недавнее столкновение с метеоритами.

– Мы следим за этим вопросом, серьезных повреждений станция не получила, необходимости в эвакуации нет.

– Пока – может быть. Но это четвертый уровень, тут свои правила! Да и потом, за эвакуацию я готова заплатить.

Сначала Шукрия рассказала об астероиде, угодившем в жилую часть четвертого уровня. Она несколько сгустила краски, назвав его точно таким же, как тот, что погубил ученых в лаборатории. Это не было правдой, она почти не сомневалась, что Сабир и Форино заразились из-за астероида другого типа. Но какая разница? Этот тоже опасен – как и весь четвертый уровень.

Ну а потом она продемонстрировала мешочек с алмазами, и они вызвали у Элизы куда больший интерес, чем жалобы Шукрии на судьбу.

– У меня двадцать штук, – заявила она, намеренно преуменьшив собственные запасы. Ей ведь предстояло начинать новую жизнь на третьем уровне, стартовый капитал тут не повредит! – Полагаю, этого хватит на билет?

Элиза задумалась. Не первый раз при переговорах с ней Шукрию не покидало чувство, что она говорит с женщиной намного старше очевидного возраста.

– Чего именно вы хотите? – наконец спросила Элиза. – Вы ведь понимаете, что на первый уровень вас никто не пустит?

– Второго мне хватит.

– Я могу предложить третий. Вы согласны?

Соглашаться как раз не хотелось, а хотелось держаться за второй. Но что-то подсказывало Шукрии: торговаться по-настоящему ее собеседница не будет. Элизе нужно было лишь проверить, насколько покорна потенциальная соседка, станет она проблемой или нет.

Ладно, можно начать с малого… Главное ведь выбраться с четвертого уровня, полностью изолированного! А уж второй и третий находятся близко, между ними много коридоров, у нее еще будет шанс многое изменить.

– Я согласна.

– Хорошо, – кивнула Элиза. – За вами придут сегодня вечером, будьте готовы. Я так понимаю, молодой человек отправится с вами?

Шукрия сначала не поняла, о ком идет речь, а когда до нее дошло, она не выдержала, рассмеялась. Да, не лучшая реакция при переговорах, но сама мысль о том, что она захочет видеть рядом этого маленького ублюдка, была настолько абсурдна, что Шукрия просто не сдержалась.

– Спасибо за предложение, но нет! Лейс мне никто. Все тут знают, что он был ценен не сам по себе, а благодаря своему брату. Теперь, когда Сабира нет… Думаю, всем будет лучше, если Лейс останется на четвертом уровне навсегда!

* * *

В их семье было принято делать вид, что мать не влияет на работу, она – исключительно хранительница очага. Сатурио давно уже не думал о том, почему все они поддерживают эту игру. На самом деле никто из них не сомневался: мнение Амины так же важно, как мнение ее мужа.

И теперь они оба смотрели на Сатурио с нескрываемым сомнением. Хотелось оправдаться, сказать что-то еще, убедить их, но он заставил себя молчать. Он уже сообщил все, что нужно, лишняя болтовня лишь подтолкнет их к выводу, что он не способен принимать здравые решения. Сатурио замер на месте, расправив плечи и сложив руки за спиной – типичная поза подчиненного, ожидающего приказов.

Наконец Амина прервала затянувшееся молчание:

– Дорогой, ты уверен, что тебе это нужно? Ты едва восстановился после комы, а миссия не только опасная, но и сложная.

– Сегодня утром я прошел полное медицинское сканирование, – отчитался Сатурио. – Травмы исцелены. Вес на два процента меньше предыдущего замера, но в пределах нормы. Я способен выполнить задание.

– Физически – да, – кивнул Отто. – А эмоционально? Там будет Гюрза… Ты ради этого туда летишь? Чтобы поквитаться с ним?

– Нет. Я уже сказал, что месть ему мне неинтересна.

– Тогда зачем же?

– Мне нравится тот вызов, который бросает это задание.

Сатурио сказал родителям правду – но лишь половину правды. Да, ему действительно хотелось попасть на неведомую станцию, он был охотником, инстинкты гнали его туда, где можно проявить свою силу в полной мере, а не просто гонять пьянчуг и извращенцев в рекреационной зоне.

Но была еще одна причина, которую Отто и Амина рисковали не понять. В больших семьях кочевников всегда была важна иерархия, и определялась она не столько старшинством, сколько силой. Раньше никто и не думал оспаривать лидерство Сатурио, все знали, кто лучший воин среди Барреттов.

Но он чувствовал: после того, как он проиграл Гюрзе и чуть не погиб, отношение братьев и сестер к нему изменилось. Они не противостояли ему открыто, но они уже были полны сомнений. Эти недоумки даже не соображали, что их серийный убийца раскатал бы куда быстрее! Для них значение имело только одно: кочевник проиграл человеку. Значит, он слабее человека, слабее всех!

Ему не предъявляли обвинения открыто, поэтому и отвергать их Сатурио не мог, да и не стал бы. Слова всегда имели для кочевников куда меньшее значение, чем поступки. Ему нужно было попасть на станцию и вернуться оттуда. Он доказал бы, как много может, и хотя бы частично восстановил репутацию.

Даже если родители не понимали этого, они наконец сообразили, насколько серьезно он настроен.

– Хорошо, пусть будет так. – Отто бросил беглый взгляд на часы. – Да и времени на споры больше нет, до вылета осталось совсем немного. Я обещал адмиралу двоих кочевников, одним будешь ты.

– А вторым стану я! – неожиданно вызвалась Умбрения.

Неожиданностью это стало преимущественно для Сатурио. Родители наверняка решили, что предложение вполне искреннее – вызвалась и вызвалась. Но старший из кочевников уловил подвох сразу.

Умбрения всегда была второй по силе после него. В свое время они несколько раз сцепились, ему удалось победить, пусть и не без усилий, и обе стороны признали спор решенным. Как и многие кочевники, Умбрения не таила злобу, споры она предпочитала решать быстро, если можно кулаками – и вовсе замечательно. Так что после тех поражений она смирилась и признала его лидерство.

Теперь же она почуяла слабину. Первое время она присматривалась, сейчас решила действовать. И еще большой вопрос, для чего ей соваться на разведывательную миссию: доказать, что она лучше Сатурио, или придушить его в каком-нибудь уголке? Опять же, ничего личного, исключительно положение в стае. Таков парадокс, который по-настоящему понять способны только кочевники: они могут любить человека – и убить его без малейших угрызений совести, если находится достойная причина.

– Это нежелательно, – только и сказал Сатурио.

– Почему? – удивилась Амина.

А вот Отто промолчал, внимательно глядя на своих старших детей. Кочевником он не был, но порой проявлял удивительную для человека проницательность.

– Действительно, брат мой, почему? – усмехнулась Умбрения.

– Потому что в твоем присутствии нет необходимости. Ты сильна, как и я, и ты займешь мое место в полиции на время моего отсутствия.

– Но я хочу полететь с тобой! Меня беспокоит то, что там будет Гюрза. Я хотела бы защитить тебя от него, если придется!

Ну, началось… То, что Умбрения выставляла заботой, для Сатурио было чуть ли не прямым вызовом. Он подумывал, как бы поставить ее на место, да не пришлось: в разговор вмешался отец.

– Сатурио прав, мы не можем лишиться двух сильнейших кочевников одновременно.

– Что значит – лишиться? – возмутилась Амина. – Они вернутся!

– Вернутся, естественно, – улыбнулся Отто, осторожно касаясь ее руки. – Но временно их не будет.

– У нас тут будет спокойней, чем на миссии! Так почему бы не послать туда двух сильных?

– Мы не знаем, где будет спокойней, это Сектор Фобос, здесь прогнозы – неблагодарное занятие. Поэтому из сильных пойдет Сатурио, к нему приставим кого-нибудь из младших, им как раз недостает охотничьего опыта… Как насчет Бруции?

– Отличный выбор, – кивнул Сатурио.

– Вот и решили. А теперь идем, не люблю опаздывать – это не в стиле Барреттов.

Сатурио действительно понравился вариант, предложенный отцом. Все младшие примерно равны по силе, а Бруция еще и хорошо слушается его. Со стороны это не очевидно, она всем кажется диковатой. Но Сатурио не сомневался: его приказы она выполнит.

Умбрения поджала губы, однако возражать отцу не осмелилась. Бруция радостно взвыла по-волчьи, заставив братьев и сестер раздраженно закатить глаза. Она как раз всю тонкость развернувшихся в зале интриг вообще не поняла, у нее просто чесались кулаки перед потенциальной дракой. С кем? Да не важно, с кем – хоть с чужим экипажем, хоть с инопланетянами, хоть с самим Сектором Фобос.

Амина и остальные кочевники остались в зале, Отто повел выбранных детей к ангару. По пути он улучил момент, когда Бруция вырвалась вперед, чтобы спросить:

– Ты уверен в том, что делаешь?

– Это необходимо, – кивнул Сатурио.

– Хорошо… пусть будет так.

– Благодарю, отец.

– Единственной благодарностью, которую я приму, будет твое возвращение, – проворчал Отто. – Ты в последнее время притягиваешь к себе внимание не тем, чем нужно. Прекращай!

В ангаре их уже ждали, из-за спора, затеянного Умбренией, и сомнений родителей они опоздали, пусть и ненадолго. Остальные собрались, в том числе и Гюрза, который выглядел так, будто отправляется на прогулку.

Сатурио заставил себя посмотреть прямо на него, чтобы проверить, какие чувства вызывает в нем ублюдок. Гюрза, заметив это, медленно провел в воздухе рукой, изображая традиционный жест приветствия. Гнева по-прежнему не было, только легкая неприязнь… Это хорошо. Ну а то, что на Гюрзу скалилась Бруция, не имело значения, она на всех скалилась. Бруция относилась к тем кочевникам, которым при мутации достались острые клыки, и она вовсю этим пользовалась.

– Благодарю вас за готовность помочь станции, – объявила адмирал Согард. – После того, как вы покинете «Виа Феррату», моя власть временно перестанет действовать, приказы будет отдавать ваш командир – Овуор Окомо. Я оставляю за вами право принимать любые решения. Я и экипаж будем на связи.

– А если связь исчезнет? – поинтересовался Рино де Бернарди. – Что будет тогда?

– Связь здесь хорошая, помех не предвидится.

– Но все же, что будет? – упорствовал пилот.

Сатурио как раз догадывался о том, что их ждет, и понимал, почему адмирал не ответила сразу. Но когда Рино начал настаивать, она не смутилась и не стала придумывать отговорки, она сказала ему правду:

– Спасательной миссии не будет, станция, на которой вы окажетесь, будет признана слишком опасной для дальнейшего взаимодействия. При потере связи мы будем ждать вас тридцать земных суток. После этого вы будете признаны мертвыми, а «Виа Феррата» продолжит движение уже без вас.

* * *

Лейс пытался защитить станцию. Он теперь понимал старшего брата как никогда: люди могут тебе даже не нравиться, но, когда речь заходит о жизни и смерти, ты занимаешь сторону жизни, просто потому что это правильно, иначе нельзя. Поэтому он установил охранный код на дверь, ведущую в зал с астероидом, он объяснил, что представляет собой эта дрянь, всем, кто готов был слушать.

Они вроде как поняли его, покивали и разошлись. Но Лейс то и дело ловил у наблюдательного иллюминатора представителей разных группировок. Они все смотрели на тускло мерцавшие кристаллы с нескрываемой жадностью, они, похоже, вбили себе в голову, что от них пытаются спрятать космическую драгоценность.

Они не видели, что случилось с Демиром Хафизом, они своими крошечными мозгами и вообразить такое не могли! Лейсу нужна была помощь, он пересилил себя и все-таки обратился к Шукрии…

Точнее, попытался обратиться. Шукрии нигде не было. Сначала он этого не заметил: четвертый уровень хоть и значительно потерял в размерах, а все равно оставался настоящим лабиринтом. Должно быть, они с Шукрией просто разминулись, найти ее будет не так сложно…

И он действительно пытался, он сосредоточился только на этом – и вскоре убедился, что она исчезла. Она так и не появилась дома, ее не было возле пункта выдачи еды, да и другие обитатели четвертого уровня ее не видели. Вот и как такое понимать?

Объяснения он мог подобрать всего два. Первое – на Шукрию напали, но это вряд ли. Если ее не трогали до сих пор, с чего вдруг атаковать теперь? Второе – стерва каким-то образом отыскала способ удрать на третий уровень и тут же воспользовалась им, не только никого не предупредив, но и никому не передав коды доступа к системе. Был, конечно, еще вариант, что она так затосковала по Сабиру, что ушла на изолированную территорию и покончила с собой, но… Каковы шансы вообще? Лейс всегда знал, что стерва не любила его брата, а после гибели Сабира убедился в этом окончательно. Она не тосковала… она даже не сожалела! Она давно уже думала только о своей шкуре.

Но если эта шкура теперь на третьем уровне, рассчитывать на нее точно не приходится. Лейсу только и оставалось, что разбираться со всем самому. Он надеялся, что даже у обдолбанных уголовников инстинкт самосохранения не отгнил окончательно, они не полезут к аномальному астероиду…

Просчитался. Замок на двери они все-таки вскрыли, об этом Лейсу посреди ночи сообщила установленная им сигнализация. Правда, ничего другого она сделать не могла, и ему оставалось лишь через новую камеру наблюдать за тем, кто именно явился к астероиду.

Их было четверо, все – не обычные исполнители, а либо лидеры банд, либо одиночки, достаточно уважаемые для того, чтобы их не заставляли никому служить. Возле астероида возился Кловис Лафонт, здоровяк, бывший полицейский, который, как поговаривали, уже успел наладить контрабанду из третьего уровня в четвертый. Если ему действительно это удалось, понятно, почему он притащился за кристаллами! Ему служила целая банда, самая большая в изолированной зоне, но такое дело он никому не доверил, сам пришел.

Рядом с ним крутился Эли Бланчард, Белый Эли, все такой же тощий, бледный и нервно дергающийся. С ним Лейс общался чаще, чем с другими – во времена, когда сам у него закупался… Сабир тогда еще был жив и нес ответственность за всех сразу, оставляя за Лейсом возможность сбежать от мира. Но Лейс с тех пор изменился, а Белый Эли продолжил заниматься тем же, чем и раньше. Он, кажется, химик по образованию… Это объясняет, зачем его сюда притащили.

Но пока он кристаллов не касался. Откалывать их от астероида оказалось сложно, у взломщиков еще и не было подходящего оборудования – того, которым пользовались в лаборатории. Поэтому Эли терпеливо ждал, пока с камнем разберутся Кловис и примкнувший к нему Медерик Вилатт. Этот и раньше был преступником – да еще каким! Убийства с особой жестокостью, пытки, изнасилования, полный набор. Лейс слабо представлял, ради чего такое отродье взяли на борт, но упрекать за это оказалось некого.

Четвертый участник налета стоял у двери… точнее, участница. Судя по мрачному выражению лица, Сандрин Мерсье вообще не хотелось тут быть. Но преступники все-таки не пропустили слова Лейса мимо ушей окончательно, они притащили с собой медсестру на случай, если им понадобится помощь. Им почему-то и в голову не приходило, что Сандрин не сможет помочь – ни им, ни себе.

Некоторое время он просто наблюдал за ними. Лейс чувствовал лишь злость и бесконечную усталость, никакого желания бежать туда и спасать придурков он не испытывал. Предупреждал ведь! А обратного пути нет: они вступили в непосредственный контакт с астероидом. Лейс ждал, когда с ними начнет происходить то же, что уже произошло с Демиром…

Но время шло, грабители продолжали гадить, и мир живых они покидать не спешили. Лейс не представлял, почему так… Но он ведь и не знал наверняка, сколько времени прошло, прежде чем эта дрянь повлияла на Демира! К тому же, Демир работал с внутренними кристаллами, а жалкие ручонки местных грабителей дотянулись лишь до внешних… Но вряд ли это меняло исход.

Лейсу пришлось реагировать. Не ради преступников – плевать на них, они не важны! Но они явно потащат эти кристаллы к своим людям, а то и вовсе попытаются продать на третий уровень. Этого Лейс допустить не мог.

Выбор действий был невелик, время поджимало, пришлось импровизировать. Он покинул свое убежище и направился к разрушенному залу, на ходу подготавливая оружие. Судя по тому, что грабители находились там без скафандров, они усилили стабилизацию искусственной атмосферы… Тоже напрасный расход ресурсов, который наверняка заметят на первом уровне. О чем они только думают? Хвостовая часть станции и так превратилась в паразита, теперь этот паразит стал опасным и затратным!

Лейс намеренно разжигал в себе злость, чтобы сосредоточиться только на ней. Он заставил себя не думать о том, что собирается сделать и к чему это приведет. Хотя… даже если бы он в полной мере осознал последствия своего поступка, он бы все равно не остановился. Он ведь действительно устал… от бессилия и одиночества в том числе.

Драться с грабителями он не собирался, он прекрасно знал, что избить его может любой из амбалов, что Кловис, что Медерик, Сандрин и Белому Эли даже вмешиваться не понадобиться. Поэтому ставку нужно было делать на нечто другое. Например, на свою скорость. И на их глупость.

Он вошел в зал и, ни слова не говоря остальным, направился к астероиду и закрепил на нем бомбу – с уже начавшимся обратным отсчетом. Кристаллы неприятно скользнули по руке, холодные, шершавые… Лейс отстранился и от этого. Он повернулся к ошалевшим грабителям, широко улыбнулся и велел:

– Бегите.

Они действительно побежали. Не потому, что испугались Лейса – судя по яростным взглядам, неприятный разговор ожидал его в самое ближайшее время. Просто и Кловис, и Медерик были достаточно опытными, чтобы отличить настоящую бомбу от фальшивки. Ну а остальные двое побежали, потому что побежали лидеры, тут все просто. Лейсу нужно было только закрыть поврежденную дверь и использовать аварийную изоляцию.

Этого оказалось достаточно. Взрыв громыхнул внутри, окончательно разворотил зал так, что система тут же вывела его из обитаемого фонда и уже никому не позволила бы открыть эту дверь. А главное, небольшой бомбы, единственной, что была в распоряжении Лейса, хватило, чтобы отбросить астероид обратно в космос, подальше от «Слепого Прометея».

Эта проблема была решена, а новая только-только появилась на горизонте. Лейс чувствовал себя прекрасно, так ведь прошло всего несколько минут с тех пор, как он коснулся астероида! Он понятия не имел, что и как будет происходить дальше. Но его не покидало чувство: все, кто побывал в том зале, уже заражены.

* * *

Пока челнок медленно и осторожно покидал ангар, а потом облетал «Виа Феррату» на предельно малой скорости, Мира думала о том, какая странная команда у них подобралась. Нет, она еще могла понять, почему полетели Рино и Гюрза – у них реально представление о любопытстве такое. Если им что-то интересно, уровень угрозы они попросту игнорируют. Но зачем это Овуору Окомо? И как адмирал могла сделать его лидером после того, как он чуть ее не подставил? Мира готова была подчиняться ему, но изображать симпатию точно не собиралась.

Да и с кочевниками не все понятно… Мира поймала себя на том, что даже рада присутствию Сатурио. Все Барретты плохи, но он там самый адекватный. Если, конечно, будет вести себя как раньше, а не попытается тихонько придушить Гюрзу… Хотя пока Сатурио оставался безупречен. Это младшая кочевница то и дело бросала на серийного убийцу гневные взгляды, да еще клыки демонстрировала. Сатурио вел себя так, будто не было в их прошлом никакой кровавой истории.

Ну а потом они стали на прямой курс ко второй станции – и мысли о собственной команде и потенциальных интригах отошли на второй план. Вниманием Миры полностью завладела грандиозная рукотворная громада, замершая в пустоте. Путешествуя на «Виа Феррате», очень легко забыть о том, насколько она большая. Да, когда экспедиция только начиналась, Мира искренне восхищалась инженерным гением, создавшим такое чудо. Но дни шли, чудо стало привычным… порой даже возникало ощущение, что нет никакого Сектора Фобос, да и космоса тоже нет, они просто застряли в странном металлическом лабиринте на Земле.

Теперь же реальность напомнила о себе особенно ярко. Чем ближе они подлетали ко второй станции, тем больше она казалась – в какой-то момент она стала стальным горизонтом, ну а потом начала поглощать окружающий космос. Станция была одновременно мертва и жива, как титан, который просто уснул, ожидая своего часа…

В себя Миру привел голос Овуора Окомо:

– Что скажете, лейтенант?

– Что? – встрепенулась Мира. – Простите, отвлеклась.

Мобильная станция, сравнимая размером с иными спутниками, действительно завораживала. Присутствие человека как таковое уже казалось вызовом Сектору Фобос. Но такое присутствие напоминало не визит в гости, а попытку забрать свое.

Однако не на всех застывшая станция оказывала такое же магическое влияние, как на Миру. Овуор остался невозмутим – но он был таким и в период заговора против адмирала, и даже в день, когда его разоблачили.

Не потерял он терпение и теперь, просто пояснил:

– Предварительные выводы технического отдела подтвердились?

– Да, – кивнула Мира. – Станция получила заметные повреждения – вы их и сами видите, похоже, она наткнулась на поток астероидов. Но все это не так уж сложно починить, в принципе, станция могла бы продолжить путь.

– Так почему она этого не сделала?

– Я не знаю, но, какой бы ни была причина, она связана не с техническим состоянием станции.

Они направлялись как раз к хвостовой, наиболее поврежденной части космического гиганта. Остальные части станции пережили испытание временем лучше, там наверняка работали щиты, там шансы попасть в ловушку были куда выше. Здесь же оставленные без внимания повреждения давали возможность как минимум пристыковаться без особых проблем.

Когда они оказались у самой станции, Овуор снова попробовал связаться с ее обитателями – и снова нарвался на тишину.

– Скорее всего, внешний канал связи заглушен так давно, что они его даже не мониторят, – предположила Мира. – Они не ждут, что кто-то попытается связаться с ними в Секторе Фобос!

– И что, при этом они еще и совсем слепошарые? – хмыкнула Бруция.

– Грубо, но верно, – кивнул Сатурио. – Нашу станцию отсюда видно невооруженным глазом, стоит только к иллюминатору подойти! Так почему они нас не заметили?

– Не подходили к иллюминатору, – равнодушно пояснил Гюрза.

Бруция фыркнула, решив, видно, что он так плоско шутит. А Мира знала его достаточно хорошо, чтобы не сомневаться: ради мимолетной шутки он даже рот не раскроет. Сказал, что думает – и оказался прав. Когда они подлетели поближе, стало видно, что иллюминаторы заблокированы металлическими листами изнутри.

– Похоже, нас там поджидает набор феерических открытий, – проворчал Рино.

Теперь Мира была почти рада, что обитатели станции не вышли с ними на контакт. Она не была уверена, что с этими людьми вообще стоит пересекаться. Рино то ли разделял ее мнение, то ли просто выбирал место поудобней – как бы то ни было, челнок он подвел к дальнему доку, окруженному рытвинами и обожженным металлом.

Если обитатели станции отмалчивались, то компьютер откликнулся сразу. Они установили контакт на техническом уровне, обеспечивая максимально мягкую и безопасную стыковку. Если сравнивать с предыдущими полетами, когда им чуть ли не по канату на другой корабль переползать приходилось, это показалось настоящим чудом.

– Сканеры показывают, что в посадочной зоне жизни нет, – предупредила Кети.

Накануне полета она явно долго плакала и в ангар пришла с покрасневшими, опухшими глазами. Мира опасалась, что это станет проблемой, но нет, Кети взяла себя в руки. Может, она и боялась, дрожала где-то там в недрах скафандра, однако свою работу она выполняла.

– А дальше? – уточнил Овуор.

– Дальше сканер не берет, тут сохраняются остатки защиты.

Станция, до которой они добрались, напоминала «Виа Феррату», хотя и была несколько проще. То, что компьютер и челнок легко настроились на общую волну, лишь подтверждало это сходство. Поэтому Мира не удивилась, обнаружив внутри знакомую планировку: тут даже сохранилась пара челноков, похожих на тот, что привез разведывательную группу!

В ангаре тоже в свое время гремели взрывы, рядом полыхал крупный пожар – видимо, так станция распрощалась с одним из двигателей. Но было это давно, и некоторые повреждения успели восстановить. Непонятно только, почему обитатели станции ограничились таким быстрым и невпечатляющим ремонтом!

Теперь-то никто восстановительными работами заниматься не собирался, в ангаре царило запустение. Освещение работало от силы на треть: кто-то ограничил мощность, которую компьютер мог использовать на этой территории. Может, и вовсе бы отключил тут энергию, но такого не допускали нормы безопасности.

От этого зала, пустого, гулкого, холодного, становилось жутко. В памяти всплывали старые фильмы ужасов – где на опустевших кораблях непременно таился монстр. Мире на секунду показалось, что он здесь, рядом, ползает по темному потолку, готовится напасть…

Но если и так, оставаться незамеченным ему довелось бы недолго. Кети снова запустила сканер, а кочевники одновременно глубоко вдохнули тяжелый воздух станции, разбираясь в запахах. Мира и без их показухи могла сказать, что тут почему-то воняет сыростью и гнилью. А почему – она не представляла, в хвостовой части станции не должно быть никаких складов с биоматериалами… О том, что еще может стать источником такой вони, Мира предпочитала не думать.

– Очень странно, – нахмурилась Кети, разглядывая маленький экран сканера.

– Здесь есть жизнь или нет? – спросил Овуор.

– Это как раз и странно! Сначала сканер написал, что есть, потом – что нет, теперь вот вывесил ошибку…

– Если жизни здесь и нет, то совсем недавно она была, – заявил Сатурио. – В воздухе определяется запах разложения.

– И плесень, – добавила Бруция. – И как будто грибы… Тут могут быть грибы? Чем пахнут инопланетяне?

– Давайте обойдемся без фантазий, – поморщился Овуор. – Да, мы не знаем, что здесь произошло, но догадки нам не помогут. Нам необходимо больше данных.

– Первые можем получить уже здесь, – заметила Мира. – В таких доках должны быть административные пункты для работы с центральной сетью станции. Тут и отчеты о миссиях, и инвентаризация привезенных образцов, плюс сюда прибывали корабли с проверяющими еще вне Сектора Фобос… Короче, начать можно отсюда.

– Займитесь этим, – позволил вице-адмирал. – Остальных я прошу не расходиться, мы слишком мало знаем о станции.

Ему подчинились все, кто должен был подчиняться. Гюрзы вообще рядом не оказалось. Нельзя сказать, что он демонстративно проигнорировал командира или поступил ему назло, Мира даже не заметила, когда и куда он ушел. Беспокойства она не испытывала: теперь Гюрза – проблема этой станции.

Ну а Мире предстояло заняться компьютером. Найти точку доступа оказалось легко, она находилась примерно там же, где и на «Виа Феррате». На этом поблажки от судьбы закончились: компьютер оказался уничтожен. Укрепленный экран раздробили с той же легкостью, что и самое обыкновенное стекло. С панелью управления все обстояло еще сложнее: на ее месте зияло несколько дыр, причем выглядели они так, будто были пробиты изнутри.

Кети с ужасом посмотрела на лоскуты чего-то странного, темного, висящего на обломках компьютера среди засохших бурых пятен. Это смотрелось как мумифицированная плоть, но, конечно же, не могло быть ею, никак не могло…

– Сканер включить? – тихо спросила Кети, не отрывая взгляд от обрывков.

– Не нужно, – ответил Овуор. – Как я понимаю, о биологической угрозе он предупредит нас по умолчанию?

– Да.

– А все остальное нам знать и не обязательно. Лейтенант, я так полагаю, нам придется искать новую точку доступа?

– Нет, есть смысл повозиться с этой…

Гражданским наверняка показалось бы, что работать тут не с чем: провода разорваны, микросхемы превращены в едва опознаваемые комки металла и пластика. Но Мире еще и не такое доводилось наблюдать на станциях, переживших нападение пиратов. Преимущество военной техники не в том, что она выдерживает больше, а в том, что восстанавливается чуть ли не с нуля.

Мира принялась за дело. Вместо экрана она использовала собственный компьютер, подключенный к станционному блоку. Она обрезала и скручивала провода, осторожно восстанавливала схемы, вводила в систему программы, позволяющие игнорировать повреждения. Овуор не торопил ее, он ждал вместе с Кети и Рино.

Кочевники тоже оставались поблизости, но они за работой Миры как раз не следили. Бруция ловко, совсем по-звериному опустилась на четвереньки и теперь принюхивалась к темным разводам на полу. Сатурио внимательно осматривал неровную пробоину в стене, ведущую в технические тоннели станции. Но кочевники ничего не говорили, а их и не спрашивали.

Наконец на экране вместо оповещения об ошибке или красных линий аварийного кода появился стандартный вход в систему. Для доступа ко многим данным требовался специальный ключ, но Мире пока хватало и общего архива.

– Эта станция называется «Слепой Прометей», – сообщила своим спутникам она. – Создана для исследования Сектора Фобос, запущена с Земли через станцию «Гидеон Нерия» в две тысячи двести семьдесят первом году.

– На семнадцать лет раньше нас! – поразилась Кети.

– При том, что «Виа Феррата» считается первой станцией, запущенной в Сектор Фобос, – мрачно напомнил Рино.

– Думаю, считается в основном нами, руководству флота известна правда, – криво усмехнулась Мира. – Из-за такого небольшого разрыва между стартом «Прометей» обладал технологиями, схожими с нашими. Но он путешествовал без кораблей сопровождения, да и миссия у него была несколько другая.

– Это какая же? – уточнил пилот.

– Собрать информацию о Секторе Фобос, составить карту – это совпадает с нашим заданием. Но отличие в том, что у них не было никаких маяков, которые им полагалось бы устанавливать.

– Очевидно, эта станция отправилась в путь перед нами, – отметил Овуор. – Миссия была официально завершена из-за потери связи, хотя станция наверняка обладала лучшими ресурсами для поддержания контакта, чем экспедиция Нерии-Рузанова. После этого к «Виа Феррате» приставили сопровождение и разработали маяки.

– Если им полагалось составить карту, они должны были находиться близко к исследованной части Сектора, а не здесь, – задумался Рино. – Похоже, кое-кто тоже угодил в кротовую нору… Слушайте, мне одному кажется, что Сектор Фобос более дырявый, чем кусок сыра?

– Прохождение через кротовую нору не довело бы их до такого состояния, – Мира обвела рукой заброшенный ангар. – Равно как и столкновение с небольшой группой астероидов. Тут было нечто большее… что-то, идущее изнутри.

– Это мы так просто не вычислим, продолжайте работать с системой, – велел Овуор.

– Да я продолжаю… Управляющим станцией числился некий Чарльз Ллойд, военный, до начала путешествия был в звании адмирала. Сейчас ему должно быть восемьдесят шесть лет, если он, конечно, жив. Главный инженер станции – Максвелл Фрай, главный…

– Не нужно этого, – прервал ее вице-адмирал. – Мы не знаем, каков состав руководства на сегодняшний день. Но даже если это те же люди, знание их имен мало что нам даст. Что компьютеру известно о миссии?

– В первый год система получала отчеты по графику. Во второй – кое-как, но что-то еще делали. Дальше – тишина… В рабочем плане. Судя по журналу, станция оставалась активна, функционировали лаборатории, рекреационная и жилая зоны… Короче, тут что-то происходило, только никто больше не утруждался внесением данных в общую систему.

– Раз работали лаборатории, данные должны быть, просто их, скорее всего, хранили в защищенных сетях, – предположил Сатурио Барретт, возвращаясь к основной группе. – Это уже не важно. Тут все залито кровью, но залито очень давно. Думаю, после побоища прошло несколько лет.

– Трупов мы не нашли, – сказала Бруция, державшаяся на шаг позади брата. – Но кровь ни на одном участке не запеченная, что странно.

Мира видела, как растерялась Кети, не сообразившая, почему это кровь должна запекаться – и уж тем более почему странно то, что странность не произошла! А вот сама Мира разобралась сразу.

Понятно, что желание убивать друг друга – признак не самого развитого разума. Однако на космической станции люди все равно сражаются не голыми руками, они используют термозаряды, лазерные резаки, да хоть бы и старинные пули, не важно! Такое массовое убийство нельзя было устроить по-другому.

Мира тут же зашла в архив с составом экипажа и сообщила:

– Кочевников на борту не было, только люди.

– Кочевники и есть люди! – вспыхнула Бруция.

Мира ее проигнорировала, она продолжила:

– Но нам любопытно другое: более восьмидесяти процентов экипажа – заключенные, работающие за помилование. Знакомая история, но даже в большем масштабе, чем у нас.

– Заключенные тем более использовали бы огнестрельное оружие, – настаивал Сатурио. Его, в отличие от сестры, не беспокоило определение природы кочевников. – Но здесь… Либо голыми руками, либо предпочли холодное оружие, либо это вообще сделал не человек.

– Может, они тоже столкнулись с астрофобией? – предположила Кети. – Только произошло массовое заражение, люди потеряли контроль…

– Как вариант, но куда делись тела? – поинтересовался Рино. – Насколько я помню, при астрофобии кукуха отказывает стремительно, и отката к адекватности нет. Если они дошли до состояния, когда готовы были рвать друг друга, как они сумели додуматься до того, чтобы спрятать трупы?

– Никак, – донеслось из темноты. – Не надейтесь, простых ответов не будет.

Гюрза выскользнул из пролома в стене неслышно, как тень… или как типичный Гюрза: Мира уже привыкла к тому, что он умеет двигаться беззвучно. Кети такой же привычкой похвастаться не могла, она шарахнулась с испуганным писком – то ли от Гюрзы, то ли от того, что он держал в руках.

Он не стал сам показывать свою находку группе, он швырнул ее Сатурио, который как раз стоял в пятне яркого света. Когда Мира разглядела, что именно притащил Гюрза, она даже не усомнилась: она бы эту дрянь сразу отбросила, а потом еще неделю отмывала руки в лабораторном стерилизаторе. Возможно, до костей, чтоб уж наверняка!

Но Сатурио на такие трюки не поддавался. Он невозмутимо поймал брошенный ему человеческий череп и повернул так, чтобы и остальные могли рассмотреть.

Череп был очищен от тканей, но вряд ли временем, тогда осталось бы хоть что-то. Однако кости выглядели отполированными, настолько светлыми, будто и не настоящими даже… Хотя больше всего пугало не это. У черепа были увеличены естественные отверстия – глазницы, провал на месте ноздрей, ротовая полость. Причем для увеличения кость не выломали, ее будто расплавили идеально гладко. Зубы и вовсе пропали, не осталось даже обломков, а по границе увеличения ткань стала предельно тонкой. И словно всего этого было недостаточно, Сатурио все с тем же равнодушным видом сжал череп в руках, показывая, что кости теперь не ломаются, а прогибаются, как резина.

– Это же не настоящее, – засомневалась Бруция. – Фальшивка какая-то, может, сувенир или игрушка!

– Хороши же были на этой станции детки! – поежился Рино.

– Это не игрушка, – возразил Сатурио. – Кости настоящие, просто прошедшие какую-то обработку.

– Все верно, – кивнул Гюрза. – Такого добра в технических коридорах хватает. Так что если вы думали, будто астрофобия – это единственный козырь в рукаве Сектора Фобос, то вас ожидает период потрясающих открытий.

* * *

Максвеллу Фраю не хотелось принимать это решение. Ему вообще никакие решения принимать не хотелось, а хотелось стать простым инженером-наладчиком. Да, ради этого придется переселиться на второй уровень – так и замечательно! Зато он будет только приносить пользу людям, а не одобрять массовые убийства.

Но, конечно же, соскочить ему никто уже не позволит, все они увязли в этом слишком глубоко. Да и Ребекка с Элизой его вряд ли поддержат. Им как раз нравится первый уровень – и та власть, которую он приносит. Они умеют красиво говорить о том, что цель оправдывает средства… они умеют так думать! И если с Ребеккой все ясно, Максвелл давно уже разобрался, на ком женился, то Элиза… Когда она успела стать такой? Насколько в этом виноват он? Можно ли все исправить? Ответ на последний вопрос он давно знал, но ему нравилось думать, что не знает.

– Что ж, мне очень жаль, но настала пора трудных поступков, – объявил Чарльз Ллойд. – Мы откладывали это, сколько могли, больше нельзя.

На самом деле ему не было жаль, он и не старался это изобразить. Его глаза оставались холодными, его тон – пренебрежительным. Слова он подбирал скорее по привычке, в таком возрасте речь обычно не меняется. Но Максвелл ни на секунду не усомнился: ему было проще всего принять это решение.

А может, и не проще? Рядом сидел его сын, Скайлар Ллойд, и разглядывал план четвертого уровня. Вот уж у кого глаза горели людоедским огнем! Чарльзу плевать, что будет с теми людьми. Скайлар хочет, чтобы они умерли – и умерли в муках. Он наверняка пошлет туда видеодронов, чтобы записать каждый момент казни, а потом снова и снова пересматривать в уединении своей спальни.

И вот с этой силой Максвелл собрался спорить? Смешно. Наивно. Но он все равно спорил.

– Мне кажется, это все-таки преждевременно, – сказал он, пытаясь сделать вид, что ему ситуация безразлична, просто не хочется тратить ресурсы. – Они так живут уже сколько – больше года? Проблем с ними не было.

– Проблемы были всегда, – возразила Элиза. – Ты же знаешь, папа, я наблюдаю за ними. Там сформировалось откровенно маргинальное общество. Но с заключенными иначе и быть не могло.

– Они все равно могут быть нам полезны, – настаивал Максвелл. – Как и весь четвертый уровень!

– Чем они могут быть нам полезны? – хохотнул Скайлар Ллойд. – Давайте называть вещи своими именами: это не люди, это биомусор. У нас такого и на третьем уровне больше чем достаточно!

– Про сам четвертый уровень и говорить нет смысла, – добавил Чарльз. – Решение по нему окончательно. Я понимаю, что ты судишь положение с позиции главного инженера. Но взгляни на это через призму здравого смысла.

Вот как это теперь называется… Здравый смысл. Массовое убийство, потеря значительной части станции, невозможность даже в потенциале сдвинуть «Слепого Прометея» с места – это здравый смысл! Максвеллу хотелось указать на всё это, однако он заставил себя промолчать. Говорил ведь уже, но всем плевать! А Чарльз еще с тех пор на него косится с подозрением. Максвелл не хотел становиться убийцей – но и умирать тоже не хотел.

– Недавнее столкновение с астероидами принесло новые разрушения, – напомнила Ребекка, сверяясь с личным компьютером. – Не совсем правильно говорить, что четвертый уровень в прежнем состоянии. Он разрушен куда сильнее.

– Ненамного. Я смотрел результаты самодиагностики системы, все повреждения легко восстанавливаются.

– Если бы речь шла об обычных астероидах, я бы с тобой согласилась, – кивнула Элиза. – Но это нечто аномальное… Очередная дрянь, характерная исключительно для Сектора Фобос. Та женщина, которую я доставила на третий уровень… Шукрия Юсиф. Она дала подробные показания, которые значат куда больше, чем информация от системы. К астероиду уже подходили люди, скорее всего, заражение началось.

– Прекрасно! – закатил глаза Скайлар Ллойд. – Это не просто биомусор, это опасный биомусор! Единственное, на что он еще годен, – это испытание наших новых технологий.

– Не только испытание, – усмехнулась Элиза. – На самом деле мы поразим сразу две цели. Думаю, не я одна слышала, что на третьем уровне уже наметились тревожные для нас настроения. Мятежные. Такое нужно пресекать на корню, и вот сейчас у нас есть выбор: либо выискивать тех, кто начал болтать лишнего, рискуя столкнуться с массовыми протестами, либо показать всем на примере четвертого уровня, на что мы способны.

– Кстати, да, это верно, – Ребекка одобрительно улыбнулась дочери. – Получается, четвертый уровень все-таки принесет пользу. Сколько там сейчас людей?

– Чуть меньше тысячи, – ответил Максвелл.

– А у нас тут, на другой стороне, почти четыре! Мы жертвуем меньшинством, чтобы спасти большинство. С какой стороны это неправильно?

Им вообще было плевать, что правильно, что – нет, они этот спектакль для него разыгрывали. Получается, они до сих пор не нашли того, кто способен заменить его на посту главного инженера, это хотя бы ненадолго гарантировало его безопасность.

Это была вроде как хорошая новость, но она совсем не радовала Максвелла. Для его жены и дочери те люди с четвертого уровня были просто цифрами. Для Чарльза – утерянным ресурсом. Для Скайлара – биомусором. И только у Максвелла перед глазами мелькали живые люди, многих он видел, с кем-то разговаривал, шутил, пил с ними в рекреационной зоне… Там, в хвостовой части станции, остались в основном инженеры и механики, изначально подчиненные ему!

Он не должен был предавать их. Ему сейчас следовало спорить, не подписывать документ, составленный Чарльзом, не давать разрешение на тот невообразимый ужас, который скоро развернется на четвертом уровне… Максвелл обязан был хотя бы попытаться их спасти – если не ради них, то ради собственной души!

Но он так и не решился.

* * *

Рино де Бернарди не боялся космоса. Хотелось сказать, что никогда, но этого он точно не помнил. Пожалуй, в самом начале, еще при обучении, при первых вылетах, он испытывал тот страх перед пустотой, который естественен для всех детей Земли. Но когда это было? Память ведь по-настоящему наполняется не годами, а впечатлениями. В жизни Рино с тех пор было столько событий, что мгновения страха, смешанного с восторгом, попросту затерялись.

Но Сектора Фобос он боялся, причем на этот раз – безо всякого восторга. Рино боялся не полетов, не пространства как такового, а моментов, когда оно забиралось внутрь. В корабли и космические станции, на территорию, которую человек привычно считал своим прибежищем. Сектор Фобос будто намеренно подчеркивал: вы в моей власти, и никуда вы уже не денетесь.

Так что Рино с большей готовностью направил бы корабль против целого флота пиратов, чем бродил по этим темным, пропахшим кровью и гнилью коридорам. Но выбора ему никто не давал.

Они до сих пор не знали, что случилось с обитателями станции. По предварительным оценкам жизнь на «Прометее» сохранилась, причем массово. Вот только рядом с ними не было даже намека на жизнь! Зато на смерть хватало – и намеков, и прямых указаний.

Они находились на территории, покинутой людьми много лет назад, но при этом отлично подходящей для жизни. Парадокс? На самом деле нет. Рино не сомневался: у экипажа станции была чертовски важная причина так поступить. Теперь разведчикам придется узнать эту причину, нравится им такое или нет.

Они прошли дальше от ангара, вглубь хвостовой части станции, туда, где, судя по планировке, располагался технический отдел. На «Виа Феррате» его ключевые залы были равномерно распределены по всей станции, но на «Слепом Прометее» почему-то решили, что большую часть подобных ресурсов нужно сосредоточить именно тут.

Это место неплохо сохранилось, Рино по-прежнему не видел никаких указаний на крупные битвы с использованием хотя бы малого огнестрельного оружия. Но он то и дело видел кровь, а еще – очень странные царапины и вмятины на металле, которые опытный пилот никак не мог объяснить. В какой-то момент он не выдержал и спросил о них Миру.

– Я не знаю наверняка, – пожала плечами она.

– Но догадки у тебя есть?

– От догадок иногда только хуже. Все оказывается не тем, чем представлялось, а страх уже появился.

– Но все же! – настаивал пилот.

– Это очень похоже на следы когтей. Доволен?

Доволен он как раз не был. Мира сказала верно: от догадок действительно хуже. Теперь воображение отказывалось считать коридоры опустевшими, оно рисовало в темноте монстров, уже наблюдающих, поджидающих…

Разведывательная группа добралась до пересечения крупных тоннелей. Они знали, куда двигаться, чтобы попасть к главному залу технического отдела, туда они изначально и договорились идти. Однако кочевники неожиданно остановились и указали на противоположный тоннель.

– Оттуда исходит очень необычный запах, – сказал Сатурио. – Я не могу точно назвать его источник. Больше всего он напоминает запахи биологических лабораторий на «Виа Феррате», но все равно сильно отличается от них.

– А еще мертвечиной несет, – буркнула Бруция. – Как и везде тут!

– Если везде, откуда вы знаете, что источник там? – удивился Рино.

– Интенсивность запаха, – пояснил Сатурио. – Хотя я не согласен с определением «мертвечина». Больше похоже на запах… старого склепа, пожалуй.

Рино очень хотелось выяснить, откуда кочевники знают, как пахнет старый склеп, но он решил, что сейчас не лучшее время и место для таких обсуждений. Да и, если отбросить язвительность, угадать не так сложно. Барретты работали и жили на разных станциях, на некоторых, в зависимости от религиозных убеждений обитателей, могли размещаться и склепы.

Овуор принял решение быстро:

– Нам нужно проверить, что там.

– Может, разделимся? – предложил Рино.

– Нет! – тут же пискнула Кети.

– Не следует, – покачал головой вице-адмирал. – Наша группа недостаточно велика для разделения. Более того, у нас нет цели попасть именно в технический отдел. Наша задача – разобраться, что произошло со станцией.

Рино сильно сомневался, что столкновение с источником неведомой вони подкинет им ответы, а не новые вопросы, но возражать не стал. Чуть успокаивало хотя бы то, что теперь группа двигалась иначе. Первыми шли кочевники, по-звериному настороженные, способные видеть даже в полумраке. За ними на расстоянии пары шагов держались Овуор и Рино, замыкали дрожащая от страха Кети и вполне спокойная Мира. Точнее, замыкал Гюрза, но на него Рино никогда не делал ставку: этот может как прикрыть их, так и удрать в любой момент. Сейчас серийный убийца выглядел невозмутимым, чуть ли не скучающим – при всем, что здесь произошло и что сказали кочевники! Пилота не покидало ощущение, что Гюрза издевается над ними.

Рино не знал, сколько придется идти и что именно они увидят. Неизвестность привычно напрягала больше любой угрозы, лучшее, что он мог сейчас сделать – сосредоточиться на правильном дыхании, чтобы успокоить пульс и уменьшить напряжение в мышцах. Рино знал, что ему не понравится то, что они обнаружат. Он хотел быть к этому готов, но к чудовищному зрелищу подготовиться нельзя. Даже если ты военный, даже если многое видел. Все равно ведь остается подсознательная, примитивная часть тебя, которая самой эволюцией настроена на то, чтобы держаться подальше от смертельной угрозы.

То, что они обнаружили за поворотом, казалось именно смертельной угрозой. Не потому, что было откровенно опасным, не потому, что атаковало их – атаковать оно вообще не могло. Просто оно было слишком чуждым, слишком непонятным, слишком далеким от творений Земли… и вместе с тем напоминающим их. Рино не брался сказать наверняка, что пугало его больше: чуждость или искаженное сходство. Что на самом деле страшнее – монстр или человек, превращенный в монстра? Абсолютная угроза или осознание того, что на месте ублюдочного создания можешь оказаться ты?

Изначально тоннель вел в технический узел – круглый зал с высоким по меркам станции потолком. Здесь располагались компьютеры, трубы, фильтры вентиляции… Раньше. Обо всем этом Рино теперь догадывался лишь по знакомой планировке. Оборудование рассмотреть не получилось, оно полностью скрылось под… чем-то. Некой формой жизни, которой пилот не брался дать хотя бы приблизительное определение.

На первый взгляд это нечто, заполнившее собой весь зал, смотрелось даже красивым. Как букет сухоцветов, как коралловый риф, как скопление моллюсков и водорослей на днище древнего корабля. Но в этой иллюзии сквозила угроза, как будто мозг за секунду понимал, на что смотрит, просто осознавал это до конца чуть дольше.

Наросты представляли собой удивительное множество фигур разных форм и размеров. Они действительно могли напоминать что угодно – от цветов чертополоха до ракушек, ставших особенно хрупкими после того, как птицы вытащили их обитателей. Но при этом в многообразии сохранялось и жутковатое единство: ни один нарост не существовал сам по себе, все они были либо соединены напрямую, либо связаны тонкими белыми нитями, тянувшимися во все стороны.

Дальше – больше: рассматривая нечто в ярком свете фонарей Рино начал замечать человеческие кости. Сначала ему казалось, что они разрозненные, добыча, последнее напоминание о несчастных, которых эта тварь сожрала перед своей кончиной. Однако постепенно пилот разглядел, что кости не просто симметричны, они расположены в верном порядке. На стене и потолке среди наростов застыл полный скелет, просто сильно увеличенный, искаженный – будто слепленный правильно из глины, а потом смятый и растянутый. Он был центром жуткого скопления наростов, они – его элементами, продолжением… тем, чем человек не должен был становиться. На это единство указывала не только непрерывность нарастания, но и то, что кости и наросты были одного цвета – сложной смеси белого, серого и бежевого.

Чудовищное зрелище проняло всех. Замер даже вице-адмирал, обычно умело скрывавший свои чувства, да и кочевники вдруг присмирели, затихли. Они наверняка дрались бы с этим существом, если бы оно было живо и напало на них – потому что драка освобождала их от необходимости думать. Но теперь думать пришлось, и даже Барретты не были защищены от инстинктивного страха перед искажением всего, что представляет собой человек…

Это была нормальная реакция, здоровая. Рино даже забыл, что в их группе есть тот, для кого нормальная и здоровая реакция как раз неестественна.

Гюрза, конечно же, опомнился первым. Может, даже не опомнился? Может, это зрелище и не повлияло на него по-настоящему, не напугало, он просто рассматривал нечто новое и любопытное? А когда насмотрелся, забрал у пораженной Кети медицинский сканер и направил на существо.

– Любопытно, – объявил он голосом человека, который вообще не знает, что такое любопытство. – ДНК на восемьдесят процентов человеческая. Еще десять процентов распознается как различные виды с Земли. Оставшееся сканером не опознано.

– Получается, это пришельцы? – насторожилась Бруция. – На станции ползают злокопучие пришельцы, которые превращают людей вот в такое?! Нет, мне это не надо, давайте уже как-то валить!

– Успокойся, – коротко приказал Сатурио.

Вряд ли она действительно успокоилась, но тут же замолчала, разве что продолжила возмущенно сопеть. Рино не первый раз убеждался, насколько велика власть старшего из кочевников над братьями и сестрами. Интересно, на чем она основана? На страхе? Но Сатурио не был похож на того, кто добивается своего агрессией!

А еще он великолепно владел собой. Он повернулся к Гюрзе и в который раз заговорил с ним так, будто не было между ними никакой кровавой истории:

– Чем это может быть? Откуда в теле человека генетический след других организмов? И действительно ли в нем есть нечто инопланетное?

– Начнем с последнего: скорее всего, нет, – отозвался Гюрза. Рино уже заметил, что он отвечает на вопросы далеко не всегда, но вот с Сатурио общается нормально. – Я мало что могу сказать прямо сейчас. Вероятнее всего, основа организма – человек, прошедший некую мутацию, свойственную только Сектору Фобос. Десять процентов других видов – то, что находилось рядом с ним в момент изменения. Например, плесень на стенах канализационного фильтра, которую он вдохнул. Паразиты, которые жили в нем не один год. Растения, те же грибы, фрагмент которых случайно оказался у него на коже.

Слушая его, Рино был вынужден признать, что такого добра в космосе хватало. Это на космических кораблях порядок поддерживать проще: в определенный срок они приходят в док на общую чистку и техническое обслуживание. В этот момент из них вымывают и вытравливают то, что оказалось внутри случайно или привезли с собой не самые дисциплинированные пассажиры. Рино доводилось слышать о гражданском транспорте, на котором милостью контрабандистов образовалась малая болотная экосистема.

Со станциями дело обстояло куда сложнее. Здесь хватало зон с высокими температурами и повышенным уровнем влажности. Многие считали, что это ничего не значит – откуда взяться тем же грибам или мелким грызунам, не из космоса же? Но из космоса и не нужно. Вся эта дрянь легко пробиралась в грузе продовольствия, а уж если на станции размещались биолаборатории, заражение становилось просто вопросом времени.

Обычно это не было такой уж большой проблемой. При определенном уровне разрастания лишайников, грибов или других растений, а также при увеличении численности насекомых и животных система фиксировала это и направляла в нужный участок сервисных дронов. Но никто не рассчитывал на Сектор Фобос… Рино мысленно пообещал себе, что при возвращении на «Виа Феррату» не успокоится, пока адмирал не запустит глобальную системную очистку.

– Хорошо, с этим разобрались, – кивнул Сатурио. – Что с неопознанной ДНК?

– Тоже может быть вполне земной. Не нужно забывать, что в нашем распоряжении лишь малый походный сканер. Это диагностическое оборудование, а не лабораторное. Он распознает материалы, хранящиеся в его внутреннем архиве. Если неизвестная мутация намешала видов, создавая принципиально новое из старого, сканер это не распознает.

– Но как можно такое намешать? – нахмурилась Мира. – Никогда не слышала о подобном виде мутации!

– А ты прежде бывала в Секторе Фобос? – поинтересовался Гюрза.

– Ну… нет.

– Вот и вся причина.

– Но ведь оно мертво? – с надеждой уточнила Кети. – Сканер показывает, что мертво! И излучение никакое не фиксируется… От того, что мы тут стоим, мы же не превратимся в такую дрянь?

– Насколько жизнеспособно оно было и почему умерло? – осведомился Овуор.

Вопрос Кети Гюрза проигнорировал, в очередной раз доказывая, что добрее и вежливее он не стал. А вот ответить вице-адмиралу все-таки потрудился:

– Оно было вполне жизнеспособно. Для того, что мы здесь видим, не хватило бы биоматериалов одного человека, пусть даже крупного. Оно научилось питаться – это уже важная основа будущего. И оно перешло в состояние, при котором могло прожить очень долго, отказываясь от свойственного человеку добывания пищи быстро и в движении. Но пища закончилась. При таком раскладе форма жизни или впадает в спячку, или меняет способ получения пропитания, или погибает. Это существо сделало неверный выбор и погибло. Возможно, просто не могло уснуть – человеческой ДНК осталось многовато, а люди удручающе быстро смертны.

– Но мы знаем, что жизнь на корабле по-прежнему есть, – тихо напомнил Сатурио.

Рино не хотелось об этом даже думать – а не думать уже не получалось. Изначально они сомневались лишь в том, пойдут оставшиеся члены экипажа на контакт или нет. В то, что станцию населяют люди, верили все. Потому что… ну кто еще?

Теперь они знали, что как минимум один вариант еще есть.

И если Рино пытался примириться с реальностью молча, то Кети тут же начала ныть:

– Зачем нам это вообще нужно? Продолжая исследование, мы рискуем притащить заразу на «Виа Феррату»!

– Мы не можем утверждать, что это была болезнь как таковая, – возразил Овуор. – Речь идет о мутации, с которой человечество раньше не сталкивалось. Она в Секторе Фобос, снаружи, и она вполне может повлиять на нашу станцию. Полагаю, в этой ситуации нам лучше сделать ставку на чужой опыт, а не получать свой.

– По этим останкам определить природу мутации вряд ли получится! – настаивала Кети.

– Да, с живым организмом больше шансов, – подтвердил Сатурио.

– Нет тут живых! И хорошо, и не должно быть!

Сатурио лишь усмехнулся, а вот Бруция показательно прижала палец к губам и насмешливо поиграла бровями, делая намек без слов. Как ни странно, ее трюк сработал: замолчали все и сразу. Теперь тишину нарушал только мерный гул оборудования… а еще – отзвук шагов. Пока далеких, доносимых сюда лишь эхом, но уже узнаваемых.

Слишком громких и тяжелых, чтобы быть человеческими.

* * *

Все-таки человек – существо, настроенное на жизнь. Даже если разум понимает, что она уже ускользнула, и тот недолгий период, что остался до гибели, ничего по-настоящему не изменит, душа отказывается мириться с этим. Разум, посомневавшись, переходит на ее сторону и начинает придумывать спасительные иллюзии.

Ну а потом появляется реальность и дает мечтам пинка под зад. Именно это и случилось с Лейсом.

В первые сутки после того, как он был вынужден подойти к астероиду, он чувствовал себя хорошо. Его даже не убили местные новоявленные цари, которых он лишил наживы – видимо, сообразили, что квалифицированных инженеров и так осталось слишком мало, и решили не испытывать судьбу. Он прислушивался к себе, раз в несколько часов запускал медицинский сканер, однако оснований для тревоги не было.

Долго это не продлилось: проблемы начались уже на следующий день. Сперва ничтожные, такие, которые можно упустить в каждодневной суете: першение в горле, легкий кашель, сухость в глазах… Разве это так уж страшно? Да нет, просто после очередной катастрофы система жизнеобеспечения стала хуже фильтровать воздух, отсюда все беды!

На этот раз долго держаться за обман не получилось. Медицинский сканер зафиксировал стремительное повышение температуры и указания на внутреннее воспаление. Ближе к вечеру кашель усилился, ночью впервые появилась кровь. Тупая пульсирующая боль в груди отказывалась исчезать. Под утро Лейс задремал – а проснулся на подушке, пропитанной алым. Объяснить это можно было кровотечением из носа, сильным кашлем… или всем сразу.

Он пока даже не принимал обезболивающее, он мог это терпеть. Вопрос только в том, зачем: он ведь с самого начала знал, что прямое взаимодействие с астероидом ни к чему хорошему не приведет. Разум упрямо цеплялся за то, что его симптомы не совпадали с тем, через что прошел перед смертью Сабир.

Зато они совпадали с тем, что происходило с другими людьми, приближавшимися к астероиду. Лейс специально понаблюдал за ними, чтобы все проверить. Да у них дела обстояли даже хуже! Они-то провели рядом с проклятыми кристаллами куда больше времени. Белый Эли так ослаб, что не мог подняться с кровати. Он, не привыкший к боли, тут же вогнал себе очередной препарат собственного изготовления и отключился. Возможно, он надеялся умереть во сне – незаслуженное милосердие для такого, как он.

Сандрин Мерсье все еще работала в лазарете. Вот только фильтры в защитной дыхательной маске ей приходилось менять очень уж часто – они мгновенно пропитывались кровью. Другим врачам она сказала, что случайно вдохнула отравляющий химикат, но уже ввела себе противоядие. Вряд ли они ей поверили, но отстранять от работы не стали – медиков на четвертом уровне отчаянно не хватало.

Кловис и Медерик пока держались на ногах, но они изначально были самыми здоровыми и крепкими в группе. Кашляли они часто, надрывно, щедро поливая кровью окружающих. При этом у членов их банд Лейс похожих симптомов не заметил, хотя прошло немало времени. Либо болезнь развивалась медленно – либо не передавалась таким способом. Это, кстати, вполне вероятно, если учитывать, как изначально произошло заражение.

А если так, надежда еще есть! Пока что угрозу четвертому уровню представляют всего пятеро. Лейс прекрасно понимал, что уголовники и даже Сандрин не проникнутся заботой об общем благе, свои интересы они всегда будут ставить на первое место. Так что если кто и сумеет защитить четвертый уровень, то только он… так, как это сделал когда-то его брат.

Ему нужно было убить тех четверых. Мысль казалась одновременно чудовищной и неотвратимой. Уничтожить их, а потом себя… Возможно, этого все равно будет недостаточно для спасения четвертого уровня. Но о неудаче Лейс уже не узнает, он погибнет с чувством, что все сделал правильно.

Оставалось только придумать, как это устроить – и смириться с собственной участью. Дурацкое желание жить… вот откуда оно все время появляется? Лейс знал, что заслужил это, что другого выхода нет, однако мысль о самоубийстве все равно казалась противоестественной. Почему поступать правильно иногда так страшно? И как вообще Сабир справлялся с этим?

Медлить было нельзя: приступы кашля становились все тяжелее. Они скручивали Лейса уже не на секунды, а на долгие, бесконечные минуты. Боль усилилась, и таблетки приглушали ее совсем чуть-чуть, да и таблеток этих осталось мало. Во время очередного приступа вместе со сгустками крови из горла вылетело что-то маленькое, острое… подозрительно похожее на кристалл.

Лейс не знал, почему обманывает себя, маскируя реальность такими словами, как «похожее». Он-то все знал уже давно… И он все-таки решился.

Он заставил себя выйти из душного, пропахшего кровью закутка, заменявшего ему дом. Он взял с собой все оружие, которое успел собрать: лазерный резак, пара холодных ножей, бластер, который он умыкнул у очередного обдолбанного сторонника Медерика. Маловато… На Сандрин и Белого Эли еще может хватить, а двое опытных преступников, окруженных сторожевыми псами, его наверняка убьют… Ну и пускай! Он умрет, не понимая, что умирает. Это, пожалуй, лучше, чем загнуться в озере собственной крови после очередного приступа.

Ему оставалось только найти своих жертв – и все завершить.

Он медленно шел по четвертому уровню, оглядываясь по сторонам. Он искал смертников, а видел вокруг себя лишь жизнь. Да, непростую… но и не такую чудовищную, как можно было ожидать. Зона, которая изначально предназначалась лишь для технических нужд, менялась. Люди, застрявшие здесь, наверняка знали, какое незавидное будущее их ждет. Но они приучили себя не заглядывать слишком далеко вперед, они изо всех сил цеплялись за настоящий момент.

Они сдвигали трубы и панели, использовали ткань и пленку, чтобы создать некое подобие маленьких домиков. Они подчинялись преступникам, потому что это было необходимо для выживания. Но когда им выпадало свободное время, далеко не все они спешили утонуть в разврате и дурмане, теряя человеческий облик. Они жили так, как получалось: собирались группами, готовили из тех ничтожных пищевых пайков, которые им передавали из третьего уровня, что-то повкуснее, шили одежду, рассказывали истории, смеялись… Некоторые женщины возились с совсем маленькими детьми. Новорожденных было мало, они появились на свет уже в Секторе Фобос, и каждый из них казался настоящим чудом. Преступники, приговоренные к пожизненному сроку, часто проходили насильную стерилизацию – и в этом завидовали смертникам, их до казни не трогали, смысла не было. Но те, чей срок был ограничен, сохраняли способность иметь детей. Некоторые даже решались воспользоваться ею. Почему нет? Вдруг судьба смилостивится над невинным созданием? Лейс не понимал такого неоправданного оптимизма, но не осуждал за него. Эта жизнь, странно нормальная в Секторе Фобос, напоминала ему обо всем лучшем, что есть в человеческой природе.

Те, кого он должен убить, к лучшему как раз не склонны. Это делало его задачу проще. Он закончил обход одного из этажей и готовился спуститься ниже, когда среди людей стало заметно оживление. Новости распространялись в разговорах, никаких официальных объявлений по общей связи не было, поэтому Лейсу, едва преодолевшему очередной приступ кашля, пришлось вернуться туда, где собирались местные жители.

– Что случилось? – спросил он, надеясь, что из-за темного шарфа никто не заметит размазанную по его лицу кровь.

– Большая передача из третьего уровня! – ответила женщина неопределимого возраста. Она так радовалась, что даже не стала присматриваться, кто рядом с ней. Да и какая разница? В их маленьком мирке изгоев все свои!

Вот только Лейс разделять ее радость не спешил.

– Сегодня? Но ведь обычно помощь присылают раз в неделю, а два дня назад она уже была!

– Но она же стала совсем маленькой! – напомнила девушка, прижимавшая к груди младенца. – Может, они наконец поняли, что так нельзя? Мы сообщали им, что у нас дети!

– На этот раз они прислали очень много! – добавил мужчина, который и принес радостную весть. – И все будет распределено честно, а не через проходимцев вроде Кловиса Лафонта!

– Ну а это-то они как устроят? – растерялся Лейс.

– Они прислали сложных грузовых дронов! И дроны эти разлетаются по этажам, а не сосредотачиваются в одном месте! Я говорю, помощь нам отдадут всем одновременно! Даже Кловис знает, что на этот раз не успеет все забрать себе, и уже бесится!

Схема вроде как действительно казалась честной… на первый взгляд. Но это если допустить, что у начальства на высших уровнях действительно проснулась совесть. Только с чего бы? Ресурсов на станции больше не становится. Скорее, наоборот! И для Лейса не было секретом, что многие наверху, да тот же адмирал Ллойд, считают заключенных людьми второго сорта. Незначительное количество добровольцев, оставшихся в изоляции, воспринимают как сопутствующий ущерб. Зачем начальству помогать им?

Лейсу все это отчаянно не нравилось. Будь его воля, как раз эту партию помощи он передал бы Кловису, сосредоточил в одном месте, сначала изучил, а потом только отдал людям. Чтобы наверняка! Но он прекрасно знал: ничего не получится. Люди, измученные голодом, не будут его слушать, если он попытается стать между ними и грузом, его просто разорвут на части. Ему только и оставалось, что ждать вместе со всеми.

На этаж действительно влетела пара грузовых дронов. Один остановился в дальней части, другой двинулся туда, где стоял Лейс. Вроде как все шло отлично, люди радовались, выходили из домов, спешили туда, где будут раздавать помощь… И только Лейс увидел подвох.

Дроны несли не стандартные ящики с грузом. Они несли бронированные кейсы с кодовыми замками. Такие кейсы весят очень много, они серьезно влияют на дрон, уменьшая его грузоподъемность. К тому же их мало, они очень дороги сами по себе, никто не станет их использовать, чтобы переместить еду или одежду.

В таких кейсах перевозят оружие.

Как только Лейс понял это, все стало на свои места. Он крикнул:

– Бегите! Там бомба! Она вот-вот рванет!

Его услышали, не могли не услышать – на ограниченном пространстве его голос легко разлетелся во все стороны. Ему просто не поверили. Кто-то проигнорировал его, кто-то посмотрел как на сумасшедшего. Люди не позволили ему забрать у них долгожданную радость!

Он не сдался, не мог просто. Он попытался объяснить им, что происходит, рассказать про кейсы… Они не слушали. Тогда Лейс попробовал хотя бы оттолкнуть их, вернуть в убежище… спасти хоть кого-то! Но едва он перехватил ту самую девушку с младенцем, как на него тут же налетели окружающие. Его не избили только потому, что никому не хотелось отвлекаться от помощи, его просто отшвырнули в сторону.

Тогда он побежал прочь. У него осталась возможность спасти лишь одного человека: самого себя. Он понятия не имел, зачем это делает, он ведь уже был болен, обречен! Но Лейс и не раздумывал об этом, бежал и все. В памяти мелькали разные виды бомб, хранящихся на станции. Он не знал, какую именно прислали на четвертый уровень, однако это не имело значения: времени осталось так мало, что ему подошло бы любое укрытие.

Он свернул в чей-то дом, сложенный из металлических плит и запасных труб, за пару секунд до того, как сработали бомбы… Взрыва не было. Никакой ошибки: бомбы сработали, но без взрыва, без звука. Был только свет… Много-много света. Бело-голубая вспышка, настолько яркая, что она поглотила все, проникла в каждую щель, заполнила собой мир. Вместе с ней пришла сила, которая подхватила Лейса даже в его крошечном убежище, закружила, а потом ударила об укрепленную стену. Он понимал, что проваливается в темноту, но темноты этой не видел. Во всем Секторе Фобос неожиданно остался один только свет.

Лейс был бы не против, если бы все закончилось вот так… Быстро, не больно, ярко… Без возможности осознать финал и испугаться. Но, может, это было бы слишком большим милосердием для братоубийцы? Или Сектор Фобос не задумывается о таких сложных связях, просто играет с людьми, как вздумается?

Как бы то ни было, Лейс все же очнулся. И пожалел об этом.

Он лежал все в той же хижине, теперь по большей части разрушенной, но не завалившей его, а прикрывшей трубами. Это защитило его, однако не спасло: он видел, как много вокруг него крови. Он не хотел знать, откуда она. Он видел только свои руки, и этого ему хватало: кожа такая черная, покрытая струпьями… Может, это и не его руки? Совсем не похожи ведь на то, что было! Но почему же они тогда шевелятся, когда ему хочется?

Мысли текли странно: они будто при взрыве разлетелись на части и застряли в вязкой смоле. Лейс знал, кто он такой и что произошло. Но он почему-то никак не мог понять, что это значит и что будет дальше. Собственное тело ощущалось как нечто горячее и наполненное болью… Нечто. Не живое существо.

Он поднялся. Зачем-то. Думать о том, что он делает, по-прежнему не получалось. Да и о том, чего он хочет, тоже, потому что он вообще ничего не хотел. Глаза видели, и Лейс смотрел по сторонам. В ушах завис странный раздражающий звон – одна нота, как удар по металлу, растянувшийся в бесконечности. Лейс даже решил сначала, что оглох, но нет: когда он выбрался, некоторые звуки сумели прорваться через звон, но только самые громкие. Сирена, оповещающая о пожарах, например. Или человеческие крики.

Он выбрался из своего укрытия и побрел по этажу – тем же маршрутом, который привел его сюда, и при этом совсем другим. Свет горел ярко, позволяя разглядеть слишком много. Проклятое аварийное освещение. В старых фильмах, которые они смотрели когда-то с Сабиром, аварийное освещение всегда показывали тусклым и мигающим… Но это же так глупо! В аварийных ситуациях нужно видеть, куда бежать и как спастись. Свет всегда яркий…

Кажется, это сказал ему Сабир. Или папа… Сабир, мама и папа еще были живы. Теперь никого не осталось. Очередная странная мысль. Лейса тоже больше нет, наверняка. Он ведь не мог выжить.

Но кто-то все-таки выжил… На этаже сохранилось движение. Часть – сервисные дроны, которые тушат пожар. А еще… кто-то. Что-то. Там и не поймешь. Как будто люди, силуэты человеческие, и ровно настолько же не люди, потому что не похожи. Бредут группой, как стадо потерявшихся животных. Двигаются медленно, странно… как будто им и не надо двигаться, просто так они пытаются доказать и себе, и миру, что не погибли.

Лейс смотрит на них. В черепе живет гул, закрывающий все вокруг. Движения существ беззвучные, хотя, судя по тому, как открываются и закрываются их рты, они говорят что-то, кричат или стонут. Их тела голые… Почему они голые? Так же не может быть… Но они даже голыми не могут быть по-настоящему, их тела покрыты непонятной коркой, налипшей на них неровными наростами. Присмотревшись, Лейс понимает, что это смесь расплавившейся одежды и обожженной плоти. А то, что свисает неопрятными лоскутами – это полоски их кожи… Они тянут к нему руки, словно желая показать, что с ними стало. Или, может, стараются сделать хоть что-то, найти ту самую позу, в которой боль не будет такой сильной?

Нелепые. Не понимают, что больше не похожи на людей. А на кого? На гигантских насекомых… Черные люди-насекомые. Страшные люди-муравьи.

Он не знает, как на это реагировать. Просто бредет дальше. Внутри пусто, в голове пусто, лишь изредка мелькают мысли, будто из пустоты вырываются, туда же и ныряют. Например, воспоминание о том, что один из дронов должен был взорваться как раз где-то здесь, а второй – намного дальше, чтобы уж наверняка… Лейс оглядывается. Дрона нет, следов его странного груза – тоже. Вокруг полно обломков, но следов гари тут нет, пожар разгорелся не из-за взрыва, а из-за принесенных им разрушений. Так что металл светлый… Почти. На металле – пятна странной формы. Мозг узнает форму, но не хочет давать ей название. Лейс сосредотачивается, насколько это вообще возможно. Конечно… Эта форма похожа на человека. Наверно, раньше человек стоял именно тут. Теперь его нет… Он просто исчез, а вот это пятно – не он. Это его глупая маленькая тень, которая осталась на месте, так и не сообразив: хозяин умер, он больше не вернется никогда.

Это кажется Лейсу смешным, и он пытается улыбнуться, но почему-то не получается. С лицом творится что-то странное. Либо мышцы онемели, либо губ, пригодных для улыбки, больше нет… Он не хочет размышлять об этом и идет дальше.

Рядом снова мелькает движение, быстрое, едва уловимое. Оно среди руин тех домишек, которые обитатели четвертого уровня соорудили в нелепой попытке спастись. Теперь дома разрушены, а среди обломков кто-то мечется. Лейс не может сказать, мужчина это или женщина. Какая разница? Перед ним – существо, бьющееся о металл в отчаянной попытке освободиться… Но уже поздно, слишком поздно. Оно горит, под обломками пожар. Оно пылает, как живая свеча, и кричит, кричит, плачет слепнущими глазами… Лейс почти рад, что утратил способность думать.

Сквозь звон в голове прорывается звук. Снова нечто необычное. Лейс знает, что существо в горящем доме кричало, страшно, громко, но этого он не слышал. Теперь – снова крик, но такой отчаянный, что даже вопли умирающего меркнут на его фоне.

Кричит женщина. Кричит имя. Кажется, мужское… Сына, мужа? Лейс сначала не понимает, потом видит ее, видит, что с ней стало… Она кричит имя сына, она ищет сына. Даже у самой любящей из жен нет того, что есть у матери, которая в аду разыскивает дитя. Взрыв оторвал женщине обе ступни и руку. Но на том, что осталось, на обнаженных костях, она движется – как животное, как паук, на четвереньках… Движется, заглядывает под обломки, кричит. Не думает о своей боли, наивно верит, что ничего по-настоящему не кончилось…

Как же их тут много! Как будто больше, чем было живых людей, хотя даже Лейс знает, что это невозможно. Почерневшие тела в огне. Человек без кожи – и кожа его рядом. Люди-муравьи, бредущие в никуда. Черные тени людей, которых как будто отменили, стерли из реальности…

Запоздало включается система пожаротушения. Она льет воду, не пену – значит, основная была уничтожена взрывом, заработала второстепенная, потому что вода всегда справляется хуже, чем пена, и вода драгоценна. По крайней мере, была драгоценна, пока дарила жизнь… Даже вода теперь проклята. Она черная и вязкая, как смола. Среди разлетевшихся мыслей мелькает предупреждение: вода вобрала в себя остатки того, что взорвалось. Вода заражена. Но какая уже разница? Черный дождь льет на окровавленных людей.

Сначала Лейс не понимает, куда идет, а потом вдруг понимает – когда останавливается перед экраном административного компьютера. Машину не задело, машина работает. Лейс вводит личный код ведущего инженера. Пальцы теперь заканчиваются обугленными костями. Почему он не заметил этого раньше? И почему не больно?..

Не важно. Система успела проанализировать ситуацию. Компьютеру плевать на воющую от горя мать и людей-муравьев, компьютеру важны только факты. Он первым узнает правду – а от него узнает и Лейс.

Вместо долгожданной помощи небожители прислали на четвертый уровень атомную бомбу.

* * *

Адмирал Чарльз Ллойд знал, что его сын считает операцию на четвертом уровне неудачей.

– Они там выжили! – бушевал Скайлар. – Массово выжили! Это же не люди, это крысы какие-то… Или эти, как их там… Которых считали способными пережить ядерный взрыв…

– Тараканы, – подсказал Чарльз.

– Да! Они!

Общий совет по боевой операции, проведенной на четвертом уровне, должен был состояться через несколько часов. Но это так, формальность, иллюзия того, что решения они принимают все вместе. Чарльз и до полета на «Слепом Прометее» терпеть не мог всю эту игру в демократию, а уж в Секторе Фобос – тем более. Это на Земле можно бездарно тратить время, делая вид, что выбор делается коллективно. Космос требует четкости и быстроты мышления.

Решение – это мысль, мысль не возникает в нескольких мозгах сразу. Чарльз давно это усвоил и не разменивался на компромиссы. Обычно принимать решения в одиночку было не сложно, потому что мало кто готов брать на себя ответственность, которую приносит умение делать выбор. На «Слепом Прометее» тоже обычно никто не лез на рожон, и только с этой боевой операцией порядок чуть изменился, появились несогласные…

Не важно. Такие нытики, как Максвелл Фрай, ничего не изменят. Они могут сколько угодно болтать о правах человека и милосердии, в нужный момент они ставят свою подпись там, где требуется.

Так что решение бомбить четвертый уровень Чарльз по праву считал своим, и он ни о чем не сожалел. Ни о том, что две трети запертых там людей погибли, сразу или в течение нескольких дней. Ни о том, что треть все-таки выжила, хотя никто не брался сказать, надолго ли.

Скайлар мог тут подвывать о том, что операция сорвалась, но он еще мальчишка, он не понимает… Чарльз считал, что успех на этой миссии был тройным.

Во-первых, они наконец-то избавились от массового скопления нахлебников. Люди, запертые на четвертом уровне, даже до катастрофы были низшей кастой на «Слепом Прометее». После изоляции они стали бесполезны, так какой толк тратить на них продукты?

Во-вторых, боевая операция заткнула рты несогласным. Чарльз не сомневался: на станции больше не будет разговоров о смене управляющего или продолжении пути. Какое продолжение, если хвостовая часть окончательно уничтожена? Всё, судьба «Слепого Прометея» определена раз и навсегда.

Но если два пункта были запланированными, то третий стал бонусом. Они протестировали оружие, созданное уже в Секторе Фобос. Они увидели, как оно действует – и скоро узнают, какое влияние оказывает в долгосрочной перспективе. Людей на четвертом уровне осталось не так уж много, их несложно кормить, пусть живут! Ссылка к ним станет вечной угрозой потенциальным мятежникам с третьего уровня. Да и потом, Чарльз готов был прекратить продвижение по Сектору Фобос, но не эксперименты. И если ученым понадобится живой объект, не имеющий никакого значения, они всегда смогут его получить.

От размышлений об этом его оторвал голос Скайлара.

– Ну что? – спросил сын. – Как будем добивать этих уродов? Пошлем туда роботов, полицию или еще одну бомбу?

– Никак.

– Папа!..

– Мы оставим их там, – уже жестче произнес Чарльз. Он любил сына, но даже ему не позволял слишком наглеть.

– Зачем?!

– Потому что мы не знаем, что ждет нас дальше. Пусть будут… на всякий случай. Заодно и посмотрим, сколько можно протянуть в ограниченном пространстве почти без еды, воды и лекарств. Вот видишь? Даже такие люди, как эти, иногда для чего-то полезны.

* * *

Порой мне казалось, что я все-таки умер во время битвы с Сатурио и вполне закономерно попал в ад. Серьезно, если ад существует, для кого, как не для меня? Мысль была смешной. Если я в аду, почему в истерике другие, а мне весело?

Ладно, преувеличиваю. Не весело, скорее, любопытно, что тут случилось. Но не страшно… Совсем не страшно – при том, что я не могу объяснить и половины увиденного на «Прометее», да и не факт, что выберусь отсюда живым. Еще одно доказательство моего сумасшествия – хотя никто уже давно не ставит его под сомнение.

Я вижу, что мои спутники напряжены так, что, если я все-таки позволю себе как-нибудь хлопнуть в ладоши у них над ухом, подпрыгнут они с такой силой, что пробьют потолок и окажутся в открытом космосе. И ведь это они еще не все видели… Например, я им из технических тоннелей принес только череп. А там сейчас целый склад того, что для монстра было пищевыми отходами, а для людей – останками. В основном кости, но есть немного мягких тканей… В прошлом мягких, теперь-то иссушенных до состояния индейки в пайке космического пехотинца.

У меня странные ассоциации иногда. Но адекватность никто и не обещал.

Пока мы продвигались в сторону лаборатории, я размышлял о том, мог ли вот так порезвиться тот, кто ныне сам обернулся сухим трупом на стене станции. Сначала казалось, что да – очевидно же, что питался он не традиционным способом. Но потом я просмотрел те формулы, которые вывел медицинский сканер. Думаю, этот несостоявшийся гибрид всего на свете поглощал своих жертв полностью, используя их для построения тела. Да и потом, он выбрал пассивный способ охоты – выжидание в виде гигантского куста на стене, который не так уж сложно заметить. Скорее всего, дела с уловом у него обстояли не очень… Хотя что тут гадать, он же мертв!

Это означает, что он не мог собрать ту внушительную коллекцию костей, которая стала утеплителем в стенах станции. А кто мог? Вариант напрашивался сам собой: тот, кто решил топать тут, запугивая… ну, запугивая одну Кети, остальные держались неплохо.

Но и здесь вылазит нюанс. Я бы и рад проигнорировать его ради красивой теории, да не приучен отключать мозги. Существо, которое способно так передвигаться, охотится активно. Это преимущество – и это недостаток: оно нуждается в частом питании, хоть какой-то метаболизм у него есть. А здесь с питанием не очень: за часы, проведенные на станции, мы только его шаги и слышали.

По идее, оно должно было сожрать все кости без остатка, голод и не такие блюда в меню включает. Так почему же оно не боролось за каждую крошку? Как вариант, оно пребывало в анабиозе, а проснулось только теперь, потому что мы поспособствовали. Тогда понятно, почему оно в итоге направилось прочь и не спешит нападать… Ничего, рано или поздно нападет, и лучше нам быть готовыми к этому.

Барретты, конечно же, рвались преследовать существо, когда сообразили, что оно отступает. Но возможности Сектора Фобос действительно начали бы волновать меня, если бы они вдруг поумнели! Овуор им это запретил, и кочевники все-таки смирились. Им почему-то казалось, что столкновение с неизвестной формой жизни может завершиться только их победой, хотя лично я бы со ставками не спешил.

В любом случае, бегать тут, изучая занимательные вычихи эволюции, никто не стал. Нашей целью теперь был центральный ангар: я сказал, что лучше идти туда, они послушались. Мне даже не пришлось объяснять, что, пока Мира возилась с общедоступными файлами, я незатейливо вскрыл внутренний архив, доступный лишь офицерам, и теперь знал, что именно там обустроили лабораторию. Причем обустроили в спешке – и как раз после того, как было зафиксировано первое столкновение. Не нужно быть гением, чтобы сопоставить одно с другим.

А еще это произошло пятнадцать лет назад. И мне любопытно, что тут развилось за такой срок.

Казалось, что хотя бы с прибытием в лабораторию у нас проблем не будет. Карту видели все, и все знали, что мы сможем попасть туда быстро, по одному из центральных тоннелей. Единственный потенциальный хищник здесь топает, как слон, и я не удивлюсь, если хрипит. Крупных битв не было, оружие не использовалось, а это минус пункт в вероятность обрушения пола, потолка или всего сразу. Чего бояться?

Вроде как нечего, но я не привык полагаться на судьбу, да и она была ко мне не слишком щедра. Поэтому выглядел я по-прежнему так, как будто все еще в коме, просто с открытыми глазами, а по факту налаживал подключение к тому, что осталось от системы видеонаблюдения станции.

Вообще, нейрочип – прекрасное изобретение человечества. То самое, которого веками ждали фантасты со всего мира. Миниатюрное устройство, прямая связь человека с компьютером, установка в мозг безопасна и настолько проста, что я могу сам это сделать… Правда, едва не загнувшись в процессе, но это детали. В чем же тогда подвох? Есть он вообще?

Безусловно. И он настолько же грандиозен, насколько безграничны возможности нейрочипа. Если бы все было так мило и радужно, сейчас каждый недоумок ходил бы с личным доступом к Сети.

Уже на этапе первых испытаний выяснилось, что нельзя просто засунуть себе в ухо чип и творить чудеса. Да, он синхронизировался с мыслями, но управлению им нужно было учиться – а это мигом урезало список желающих получить новинку процентов на семьдесят. Далее оказалось, что учиться требуется долго, сложно, да еще и постоянно сталкиваясь с головокружениями и мигренями. Плюс риск таких мелочей, как паралич, эпилепсия и легкий случай мучительной смерти… В общем, к моменту, когда нейрочип добрался до серийного производства, стало ясно, что серию придется делать небольшую. И даже среди тех, кто принимал этот вызов, действительно овладеть нейрочипом получалось у считаных единиц.

Но у меня получилось неожиданно легко. Даже при том, что мой первый чип был краденым, а устанавливали его в клинике, где даже кошка рожать побрезгует. Нет, все-таки отзываю часть претензий к судьбе: она благоволила мне не так уж редко.

Не могу сказать, что научился использовать нейрочип по щелчку пальцев, но все мои усилия были вознаграждены более чем достойно. Начать хотя бы с того, что без чипа я не смог бы контролировать оружие, скрытое в моем теле… Но это ладно, частный случай. В целом же, чип обеспечивал мне контакт с машинами куда быстрее, чем с людьми. Вот и теперь «Прометей» показывал мне больше, чем я мог разглядеть собственными глазами.

– Впереди завал, – предупредил я.

– Что? – нахмурилась Бруция. – Какой еще… Да твою ж!

Идеальное зрение кочевников тоже не подвело, они увидели препятствие сразу после меня. Остальным пришлось подойти поближе и увеличить мощность фонарей, но и они разглядели груду металла, полностью заблокировавшую тоннель.

– Это еще откуда? – удивилась Мира.

– Возможно, было новое столкновение с астероидами, оно и вызвало разрушения, – предположил Рино. – Или где-то поблизости бахнул взрыв… Не думаю, что жизнь здесь была такой уж мирной.

В принципе, предположение было не совсем дурацкое, но мне нравится думать про Бернарди гадости – и я буду. Мне даже ничего искажать не придется, достаточно сосредоточиться на том, что он не учел. Этот тоннель расположен далеко от внешней границы станции и тех участков, где наши сканеры уловили жизнь. Следовательно, что бы там ни произошло, это не могло отразиться именно на этом тоннеле, не затронув другие.

Мира достала личный компьютер и вывела на экран схему «Слепого Прометея».

– Я сейчас подберу обходной путь, – сказала она.

– Зачем? – удивился Бернарди. – Мы с кочевниками легко разберем этот завал, пять минут и готово!

Эх, позволить бы ему умереть, хоть шоу бы получили… Но – нельзя. Неизвестно, когда нам пригодится умелый пилот, а меня одного на всё не хватит. Да и потом, команда подобралась слишком маленькая, нет лишних людей на наблюдение за нестандартным способом убийства.

– Стоять, – велел я.

Остановились действительно все… Забавная игра: управлять людьми словами. Хотя знаю я людей: долго адекватное смирение не продлится.

Только я подумал об этом, как Бернарди перезагрузился:

– Ты с чего себя начальником возомнил? Нам приказали игнорировать тебя, а не подчиняться!

Свою свободолюбивую натуру он решил продемонстрировать сразу же: он снова шагнул к груде металла впереди. Но этим, как ни странно, он тоже подыграл мне.

Я умею двигаться очень быстро, если надо. Некоторые описывают это как «нечеловечески», но, конечно же, преувеличивают: как минимум на уровне тела я остаюсь человеком. Тут дело скорее в тренировках и в том, что я привык к искусственной гравитации.

А вот Бернарди не привык. В космосе он в основном заполняет собой кресло, тренируется в залах, в настоящих боях участвует редко. Нет, какому-нибудь пьянчуге в баре он легко покажет, как весело протирается пол человеческим лицом. Но сейчас он даже не заметил, как я оказался рядом с ним, только и мог, что удивленно моргать. Ну а дальше – по отработанной схеме: я перехватил его руку, завел за спину, сжал его волосы и без особой жалости, хоть и не в полную силу приложил головой о ближайшую металлическую стену. Бернарди не потерял сознание, но кровавые пузыри поврежденным носом пустил сразу же. Я отскочил на безопасное расстояние, он прижал руку к лицу и обнаружил, что пальцы покрыты красным.

Он не испугался, он разозлился, как я и ожидал. Тут же обозначил меня как урода, подлежащего мести, и двинулся в мою сторону. Я стоял неподвижно, готовясь повторить удар, если нужно, да не пришлось – вмешался Овуор Окомо.

– Бернарди, отставить, – скомандовал он. – Гюрза, объяснитесь.

Я не люблю объясняться, это скучно, долго, да и не всем обычно понятно. Начинаются все эти «Ой, правда, что ли?» и «Да быть на может!». Поэтому с ответом я не спешил, смотрел на вице-адмирала, но украдкой наблюдал и за Бернарди. К нему уже кинулась сердобольная Кети, которая непонятно откуда извлекла кровоостанавливающую салфетку.

Именно этого я и ожидал. Я готов был направиться к пилоту, но Сатурио Барретт опередил меня. Он сам подошел к ним, забрал у Кети салфетку, теперь пропитанную кровью, и, брезгливо придерживая за чистый уголок, протянул мне.

– Ты ведь этого хотел? – спросил он.

Надо же… Вот не зря говорили, что кочевники быстро эволюционируют! Он один из всей группы понял, что я не устроил бы драку ради драки. Ну, может, еще Мира, но она предпочла не вмешиваться, а Сатурио продемонстрировал, что во всем разобрался.

Я бы умилился, но не буду. И мне не идет, и он наблюдает за мной не от большой симпатии. Сатурио – хороший охотник, один раз он мне проиграл, теперь он изучает меня, чтобы это больше не повторилось.

Ладно, пускай изучает, не он первый, не он последний. Надо будет на досуге напомнить ему, что случилось с последним человеком, который изучил меня достаточно хорошо.

Пока же я принял у него тряпку эту, закрепил на одном из кусков металла, валявшихся у нас под ногами, и швырнул в сторону груды металлолома. Дальше началось шоу, которое было бы куда интересней, если бы жрали Бернарди, но что делать – довольствуемся малым!

Металл казался безжизненным издалека и даже когда мы приблизились к нему, хотя пол под нашими ногами создал достаточную вибрацию, чтобы привлечь внимание существа. Оно все равно не спешило нападать открыто, оно из тех, кто устраивает ловушки, уже ведь понятно. Оно ждало, пока какой-нибудь не в меру ретивый пилот станет блюдом дня.

Но получило в итоге кровавые сопли. Не думаю, что это его обрадовало, однако кровь была свежая и горячая, оно все-таки отреагировало. Из всех щелей металлической груды появились предельно тонкие белесые отростки – щупальцами я бы их не назвал, маловаты. Больше похоже на туго натянутые жилы или корни растений, никогда не видевшие солнца. Чем бы это ни было на самом деле, двигалось оно потрясающе быстро: секунда – и нити сомкнулись на моем импровизированном снаряде коконом без единого просвета.

При этом безмозглым существо точно не было. Оно не попыталось сожрать то, что ему бросили, сразу, оно изучило это, железку, которую я подобрал, отбросило в сторону, салфетку все-таки утащило на глубину.

Движение тут же остановилось. Существо, даже раззадоренное кровью, не попыталось перейти к нападению. Пожалуй, неуместно было приписывать ему человеческие страсти, оно действовало с четкостью охотящегося насекомого.

Пока я размышлял об этом, мои спутники пытались собрать картину мира заново. Судя по выражению лиц, из кубиков.

– Как ты понял? – повернулась ко мне Мира.

Она пришла в себя быстрее всех и, в отличие от Кети, не выглядела так, будто ей хочется забраться на потолок и сидеть там до окончания миссии. Интересно, я могу уже старчески думать о том, что это моя школа, или еще подождать?

– Вот этого всего тут быть не должно, – я кивнул на преградившую коридор свалку. – Сначала кажется, что это результат обвала, но важны детали. Практически все, что там валяется, – фрагменты внутреннего устройства станции. Ни при каком обвале их не могло сюда принести случайно.

– Оно просто собирало то, что не было закреплено! – догадалась Мира.

– Многие животные на Земле так охотятся, – заметил Овуор.

– Полагаю, оно ближе к Земле, чем может показаться, – усмехнулся я.

– Но почему его сканер не обнаружил? – удивилась Кети, причем как-то обиженно, как будто это лично я подговорил сканер обмануть ее. – Мы же, когда прилетели, все проверили, и казалось, что форм жизни в этой части станции нет!

Мне не хотелось ей отвечать. Кети что ни скажешь – у нее только нижняя губа скорбно оттопырится. Она из тех людей, которые задают вопрос, чтобы выразить протест, а не получить информацию. Если так, зачем тратить на нее время?

Мира милосердней меня, она все-таки пояснила:

– Тут два варианта: либо формы жизни перемещаются, либо сканер их не фиксирует. Даже это существо, которое тут прячется… Я и навскидку могу сказать: среди того хлама, которым оно прикрылось, много отражающих материалов. Это тоже способствовало тому, что мы его не заметили.

– А отражающих материалов тут хватает везде, – задумался Сатурио. – Означает ли это, что мы можем столкнуться с неопознанной формой жизни в любой момент?

– Ну-у… Лучше готовиться к такому, – признала Мира.

– Вы можете определить, где оно скрывается? – спросил меня Овуор. – Очевидно, что основная часть… туловища не здесь.

Когда он завел об этом речь, я уже заканчивал анализ данных, полученных от системы. Раз уж мы не могли полагаться на медицинский сканер, надежда оставалась лишь на ресурсы станции. Я проверял, где компьютер зафиксировал разрушения, где произошло изменение температур, на какие залы по какой-то причине не распространяется блокировка. Забавная мысль: я снова был охотником, идущим по следу добычи, только след этот оказался цифровым.

Найти существо было не так сложно, оно ведь не хакер, взламывающий систему, оно – всего лишь зверь, подготовивший себе нору.

– Оно в кладовой с запасными воздушными фильтрами, – сказал я.

Современные воздушные фильтры – изобретение сложное и многослойное, особенно на станциях, предназначенных для долгосрочных миссий. Чего там только нет: и тканые материалы, и пластиковое волокно, и жидкости, и гель, и прессованные травы… Короче, если в какой-нибудь новейшей модели обнаружится фламинго, жонглирующий малыми погрузчиками, я даже не удивлюсь.

Но то полноценные фильтры. С резервными картина несколько иная. Это, если говорить совсем уж упрощенно, большая, туго спрессованная волокнистая плюха, пропитанная очищающим воздух раствором. Долго она не держит, да и воздух обеспечивает не лучший, это обычно последний ресурс при аварии. Вроде как: или это, или смерть, можно подумать, ай, пусть будет это.

А еще резервные фильтры – прекрасная среда для роста очень нехороших микроорганизмов… да и не только «микро». Если нарушить условия хранения, там через день-другой такая грибная роща взойдет, что скоро из нее начнут вываливаться самообразовавшиеся старушки с лукошками из далекого прошлого. Судя по тому, что показывал мне компьютер, в этом случае условия хранения нарушили безнадежно.

– Идти туда всем бессмысленно и опасно, – заметила Мира. – Думаю, хватит двух-трех человек.

Тут она права: все эти технические помещения не предназначены для гуляющих толп. Нет, наша маленькая группа при большом желании влезет. Но, если что-то пойдет не так, люди начнут метаться и мешать друг другу – на радость существу.

Овуор тоже это понял, он предупредил:

– Здесь, за поворотом, есть убежище, мы дождемся там. Я так понимаю, идут Гюрза и Волкатия?

– И я, – небрежно, будто насмешливо поднял руку Сатурио. – Гюрза частью команды не считается, а мы же не можем отправить нашего уважаемого лейтенанта одну?

– Тогда я тоже пойду! – вызвался Бернарди, которому Кети уже неплохо восстановила нос.

Но геройство запоздало, вице-адмирал был непреклонен:

– Нет, иначе разделение теряет смысл. Мы дождемся возвращения разведчиков. Лейтенант Волкатия, узнайте о существе как можно больше. Но если не получится, вы в любой момент можете его умертвить, это приоритетное решение.

– Заметьте, не уточняется, кого тут называют существом! – мстительно покосился на меня Бернарди.

Отвечать на эти детские выпады я не собирался, я первым скользнул в технический коридор за стеной. Освещение тут было совсем паршивым, но меня это не смущало. Я все детство провел на самых дешевых кораблях, на которых свет иногда был представлен старомодной зажигалкой, случайно завалявшейся в кармане старшего механика. Да, использование открытого огня строжайше запрещалось. Но всем было плевать – падение в незамеченный люк тоже здоровью и долголетию не способствует.

Гражданским предельно тесный технический коридор показался бы неприспособленным для нормального движения. Но весь секрет в том, чтобы знать, куда наступать можно, где проще всего споткнуться, за что держаться… В этом отношении все технические коридоры одинаковы – что сейчас, что двадцать лет назад, что тридцать.

Я предполагал, что меня будут задерживать мои спутники, но нет, они двигались так же ловко, как я. В этом не было большого чуда, скорее, мое суждение изначально оказалось неверным. Как-то я не учел, кто именно составил мне компанию… Буду иметь в виду.

Поначалу я еще следил за Сатурио внимательно, допуская, что он захочет использовать это уединение для мести. Но нет, у него в голове по-прежнему царил кодекс самурая, бросаться на меня со спины он не собирался. Да и потом, если бы он такое затеял, ему пришлось бы убить и меня, и Миру, а это точно не в его интересах.

Так что до кладовки с фильтрами мы добрались быстро – ну а потом одновременно остановились, потому что увидели грандиозную тушу, уже поджидавшую нас внутри. Да уж… Кети бы тут, пожалуй, сразу в обморок свалилась. Мои спутники были сдержанней, однако Мира все-таки выругалась, а Сатурио глухо зарычал, наверняка даже не сообразив, что он делает это. При всей своей цивилизованности, он все равно оставался кочевником.

Впрочем, я его не виню. Я тоже едва удержался от того, чтобы рыкнуть, хотя мне вообще не положено.

То, что поселилось здесь, отличалось от найденного нами трупа. Это нечто даже не напоминало человека… Хотя черт его поймет, что там скрыто внутри. Внешне же перед нами оказался бесформенный комок плоти, на который рядами нарастали выступы, похожие на весьма неприятную смесь грибов и плесени. Они были разноцветными, некоторые пульсировали так, будто в них перетекала живая кровь. В других, кажется, что-то шевелилось само по себе… Мне не хотелось знать, что именно.

А еще оно оказалось крупнее, чем я ожидал. Оно не просто использовало фильтры как основу, оно протянуло тугие переплетения корней наверх, в зону вытяжки, и во все вентиляционные шахты, которые сюда выходили. К катастрофе это не привело лишь потому, что шахты были заблокированы – видно, позаботился экипаж станции, которому тоже не понравился такой сосед. Но все свободное пространство, которое ему доступно, оказалось занято.

Этот уродец был куда умнее предыдущего. За счет низкой подвижности он тратил так мало энергии, что поддерживать жизнь в своей туше мог еще очень долго. Да и едой он не разбрасывался: поблизости не было ни костей, ни других фрагментов тел. Даже если существо не переварило это полностью, оно хранило необходимую материю внутри.

На наше появление оно все-таки отреагировало, хотя не слишком активно. Пульсация усилилась, на основной туше открылись крупные поры, из которых теперь сочилась мутная слизь. Но на этом – всё, оно пока было настроено скорее на оборону, чем на нападение.

Мои спутники меня снова порадовали – неожиданно, прямо балуют! Они тоже изучали существо, теперь Мира заметила:

– Оно очень похоже на те псевдо-грибы, которые появляются в шахте вентиляции, если чистку провели неверно.

– Думаю, отчасти они и есть, – подтвердил я.

– Да, но… почему? Зачем?

– Оно искало форму жизни, которая способна долго существовать при минимальных ресурсах и питаться всем подряд.

– Что делать будем? – спросил Сатурио.

– Убивать будем. Прямо сейчас оно не представляет для нас угрозы. Но подвох в том, что оно может измениться, приспособиться для охоты за нами.

– Командуй, босс, – усмехнулась Мира. – Ты же у нас специалист по убийствам!

– Я не специалист, я мастер.

Я не стал объяснять, что планирую делать, за прошедшие несколько минут я любовью к объяснениям не проникся. Я просто убедился, что мои спутники готовы ко всему, и мне этого было достаточно.

Я метнул в сторону существа спицу, наполненную ядом гюрзы. Это самое слабое в моем арсенале… Ну, не считая «Ловца снов», но он для других целей предназначен. Мне любопытно было посмотреть, как организм отреагирует на такой яд – если сработает это, остальные и подавно эффективны будут.

Организм отреагировал без понимания. Звуков он по-прежнему не издавал, однако это и не требовалось, чтобы определить: яд причиняет ему серьезную боль. Именно ту, какую и должен… Но рассчитан-то он на человека! Поэтому я даже не брался предположить, что в итоге произойдет, просто стоял и смотрел вместе со всеми.

Яд гюрзы, даже натуральный, не говоря уже о генномодифицированном, который использую я, провоцирует разрушение эритроцитов с выбросом гемоглобина в плазму крови, но это у людей… или хотя бы у млекопитающих. Я не представлял, что там вместо крови у этой штуки, хотя и делал ставку на то, что форма жизни образована на основе человека, слишком уж она здоровенная для хищного гриба.

Плоть на месте попадания спицы заволновалась, задрожала так, будто через нее пропустили электричество. На месте попадания все стремительней вздувался гигантский волдырь – с предельно тонкой кожей и четко просматривающейся сквозь нее прозрачной жидкостью. Впрочем, прозрачной она была недолго: сначала она помутнела, а потом и вовсе приобрела зловещий коричнево-черный оттенок, хотя гуще вроде как не стала.

Я ожидал, что эта дрянь вот-вот лопнет, но получилось иначе. Выработанная жижа начала впитываться организмом, а отек стремительно опадал. Это не означало, что существо подавило угрозу, просто яд распространился. Собственная плоть этого выродка была окрашена в смесь белого, бежевого и розового, я такое называю «цвета рвоты». Благодаря этому мне несложно было увидеть, как яд расползается и по плоти, и по нитям корней, или что это там… В какой-то момент распространение остановилось, однако это не было настоящим исцелением для существа, просто объем яда исчерпал себя – и нанес серьезный вред. Та плоть, в которую проникла темная жидкость, начала отсыхать, доходя до состояния хрупкой шелухи.

Все это происходило беззвучно, но, если честно, умирание в тишине оказывало более гнетущее впечатление, чем самые отчаянные крики. Ну а потом звук был… Существо лишилось примерно двадцати процентов плоти с одного удара, ради такого и спицей пожертвовать не жалко! Но терять еще больше хищник не хотел, он решил, что нам нужно противостоять активней. Раздался вой – застывший на одной пробирающей до костей ноте, сначала приглушенный, однако постепенно набирающий громкость.

Мне не нужно было спрашивать, почему так, я просто наблюдал, как из основной туши сквозь слой слизи появляется человеческая голова. У мертвого уродца, которого мы видели раньше, голова была изменена уже на уровне черепа. Здесь же человеческие черты сохранились пугающе точно, я даже мог определить, что это женщина… была женщина. Теперь-то уже нет.

Голова у существа не была тем же, чем у человека. Судя по всему, оно хранило ее в какой-то слизи, теперь покрывавшей кожу, но по-настоящему не использовало. В его рудиментарной памяти остались знания о том, что это было важной частью его прообраза. Но потом, после слияния с другими видами, оно в голове не нуждалось. Судя по тому, как ввалились внутрь побелевшие глаза, мозг оно либо перенесло в другую часть тела, либо полностью уничтожило. А вот голосовые связки предусмотрительно сохранило, и теперь голова хрипела и выла через безвольно распахнутый рот.

– Отпугивает нас, – равнодушно отметил Сатурио.

– Значит, сильно пострадало, – пожал плечами я.

– Вы оба жуткие, – вздохнула Мира. – А вместе – жуткие вдвойне! Что делать будем?

Я, на самом-то деле, уже делал. Пока существо умирало от яда, я вносил изменения в настройки системы жизнеобеспечения, меняя уровень кислорода в этом помещении.

– Ты – прячешься вот за этой стеной, – я указал Мире на внушительный прямоугольник из литого металла. Должен удержать… или нет. Но если нет, расстроиться не успеет никто из нас. Я обратился к Сатурио: – Попадешь зажигательным снарядом в то углубление, из которого появилась башка?

– Без проблем.

– В награду тоже можешь укрыться за стеной.

Я не сомневался, что он справится, поэтому не стал настаивать на том, чтобы он передал снаряд мне. Миру же и вовсе не тянуло геройствовать, она сразу юркнула в указанное мной убежище. Мы с Сатурио остались на пару секунд дольше, чтобы посмотреть, что выйдет из моей задумки.

Что ж… Полыхнуло знатно. Сильнее, чем я ожидал: та слизкая дрянь, которую выделяло существо, оказалась предельно горючей. Огонь захватил его мгновенно, превращая недавно грандиозную форму жизни в полыхающий вихрь. Мои игры с кислородом лишь усугубили ситуацию, позволяя огню с уверенностью истинного хозяина положения разлететься по всем шахтам.

Мы с Сатурио едва успели скрыться за стеной, и все равно наше спасение не было простым. Металл раскалялся так быстро, что прижиматься к нему уже не получалось, только прятаться за ним. Воздух сделался опасным, обжигающим легкие, наполненным черным дымом… Дышать стало до боли тяжело, глаза слезились так, что я и не надеялся что-либо увидеть. Да и моим спутникам приходилось не легче – включая кочевника.

Если бы это продлилось чуть дольше или если бы гриб-переросток не сгорел до конца, мой план сработал бы не в нашу пользу. Однако судьба решила, что заканчивать такую вылазку самосожжением слишком уныло. Заработала система пожаротушения, я ускорил подачу пригодного для дыхания воздуха. Мы все равно будто оказались в парной, но жить тут было можно.

Когда я выглянул из укрытия, существа уже не было. На его месте осталась лишь бесформенная обгоревшая груда, исходящая последними дымами, ну и знатно пованивающая. Помню, оказался я в отдаленной колонии, когда там какие-то шутники подожгли самую большую свалку на планете. Запах стоял примерно такой же.

Мои спутники не стали причитать, что мы убили человека и нет нам теперь прощения. Они не хуже меня понимали: то, что только что охотилось на нас, давно перестало быть человеком, и женщина, которой оно было раньше, наверняка поблагодарила бы нас за освобождение.

Но от важных вопросов мы по-прежнему не избавлены. Например, почему люди начали мутировать так, как не могут и не должны. И… сколько еще новых форм жизни тут ползает?

* * *

Нужно было просто сдаться. Замереть, не делать ничего… Разве это так трудно? Лейс давно знал, что умирает. Для него все началось еще до взрывов, ну а потом стало только хуже. Он находился слишком близко к бомбе, его не испепелило мгновенно лишь потому, что он нашел убежище… Но оно не могло по-настоящему его спасти, никак. Здоровой кожи на теле не осталось, кое-где ткани прогорели до костей, легкие болели так, будто он набил их стеклом, голова кружилась настолько сильно, что он то и дело падал, и подниматься становилось все сложнее.

Он был бесполезен для себя и для других. Он уже видел, что большая часть жителей четвертого уровня погибла, но многим удалось уцелеть. Те, кто находился от взрыва дальше и теперь чувствовал себя чуть лучше, спешили помочь раненым. Сейчас даже та общая маргинальная атмосфера, которая царила тут уже давно, отошла на второй план, люди снова стали людьми.

Но Лейс не был теперь одним из них, и от его желаний уже ничего не зависело. Он знал, что будет только путаться под ногами, отвлекая на себя внимание. Он ушел, уполз в тот закуток, который в последнее время именовал домом. Он надеялся никогда туда не возвращаться, а в итоге так и не смог уйти.

Добравшись до дома, он достал аптечку, кое-как перебинтовал раны. Получилось паршиво: руки двигались с трудом, пальцы уже не сгибались. Лейсу было все равно, разумом правило спасительное онемение. Он хотел не исцелить себя, а избавить от необходимости смотреть, во что он превратился. Тут самоклеящиеся повязки помогли, хотя и не смогли скрыть все. Покончив с этим, Лейс выпил пригоршню таблеток снотворного – он даже не считал, сколько их там было. Ему почему-то казалось, что любого количества будет мало. Ему просто хотелось уснуть, отстраниться от мира, ну а потом… все решится само собой.

Если бы в иное время, когда его разум еще оставался ясным, его спросили, можно ли выжить после такого количества снотворного, он бы уверенно ответил, что нет. Если бы он наблюдал за собой со стороны, он бы сказал, что этот тип совершает самоубийство. Но ирония заключалась в том, что о самоубийстве он даже не думал, просто делал то, что казалось правильным.

Даже здоровый человек не очнулся бы после такого, а уж Лейс тем более не должен был… однако все равно проснулся. Почему-то. В первое время он просто лежал в кровати, полностью дезориентированный, смотрел на темный потолок и пытался понять, что происходит. Тело пульсирует болью и усталостью. В воздухе пахнет дымом и чем-то паленым. Там, снаружи, кричат и плачут люди… Что-то случилось? Кажется, да… Кажется, он даже знает, что.

Потом память вернулась, но легче не стало. Лейс продолжил лежать под одеялом, пытаясь понять, что происходит. Почему он не мертв? Ему приснилось, что он был болен и изранен? Но он ведь и здоровым себя не чувствовал! Может, ему и полагалось радоваться, а он ощутил нечто поразительно похожее на досаду. Если ему все равно суждено умереть, нельзя ли устроить это поскорее?

Впрочем, ему быстро надоело лежать в кровати и ждать смерти. После долгого сна он чувствовал себя чуть лучше, чем раньше. Он решил все-таки изучить, какой теперь сделалась его реальность.

Он вытянул перед собой руки и… с удивлением обнаружил, что руки у него есть. Полноценные, а не те огрызки, с которыми он ложился спать! Кожа не была идеальной, на ней еще остались мелкие язвы, но и они уже покрылись плотной коркой. А пальцы восстановились! Кости скрылись под плотью, двигалось все как нужно. Но так ведь не бывает, значит, после взрыва у него начались галлюцинации? Или не было никакого взрыва?

А была ли болезнь, вызванная прикосновением к астероиду? Кашлять ему не хотелось с самого пробуждения, такого с ним давно не случалось. Теперь же Лейс сделал то, что раньше показалось бы ему безумием: попробовал покашлять намеренно. Прежде такого хватило бы, чтобы привести к мучительному приступу. Сейчас он почувствовал легкую боль в груди и ничего больше…

Это было странно. Хорошо – но странно. Лейс уже привык к тому, что в Секторе Фобос странности обычно заканчиваются либо плохо, либо очень плохо, подарков здесь не достается никому. Однако он, как ни старался, пока не мог обнаружить подвох.

Проверив компьютер, он обнаружил, что проспал больше суток. Снаружи, судя по крикам и плачу, все еще царил хаос, поэтому к Лейсу и не совались. Хотя ему пока было не до окружающих, ему хотелось разобраться с собой. Данные с компьютера подтвердили, что на четвертый уровень действительно подбросили несколько малых атомных бомб – и все сдетонировали. Привело это именно к такому кошмару, которого и следовало ожидать. Но почему же жив Лейс?

Ему пришлось признать, что ответ он так просто не найдет, и сосредоточиться на более приземленных моментах. Например, на том, что ему адски хотелось есть. Он такого голода, пожалуй, с детства не испытывал – когда еще была жива мама и смеялась, что он и руку ей откусит, если она достаточно быстро не отстранится от обеденной тарелки! Хорошо еще, что еды в доме осталось немало: из-за болезни он потерял аппетит и почти не притрагивался к своим припасам.

Зато теперь его организм явно наверстывал упущенное. Лейс подогрел три пайка сразу, выпил побольше воды, чтобы ускорить насыщение… Обычно ему хватало и одного: техническому отделу подбирали рацион так, чтобы восстановить силы механиков и разнорабочих. Однако сейчас Лейс бы и от четвертой порции не отказался, если бы она была! Но голод хотя бы приутих, можно было переходить к следующему этапу плана, который Лейс придумывал на ходу.

Он стянул с тела то, что осталось от одежды. Ткань по большей части сгорела, уцелели в основном вставки из кожи и пластика, но и они оплавились. Хотелось принять душ, смыть с тела кровь, копоть и то, о чем страшно было даже думать. Однако Лейс прекрасно понимал: об очищении пока и мечтать не приходится. Он помнил черный дождь… Вероятнее всего, вода на ближайшее время станет роскошью.

Переодевшись, он направился на осмотр четвертого уровня. Хаос здесь и правда сохранялся, но уже не такой абсолютный, как сразу после взрыва. Люди не подвели: раненых собирали возле немногочисленных лазаретов, тела оттаскивали подальше… как правило, туда, где чернело больше всего «теней».

Лейс просто присоединился к общим усилиям. Если окружающие и заметили, что он в чистой одежде, вопросов они задавать не стали. А может, и вовсе не успели разглядеть: чистой одежда оставалась недолго.

Сначала он делал то же, что и все: переносил мертвые тела. Но вскоре оказалось, что кому-то требуется взять на себя хоть какое-то руководство: разделить оставшуюся еду и воду, определить, где будут лежать раненые. Лейс не рвался стать лидером – а ему все равно пришлось, потому что больше за это никто не брался.

В бесконечной работе прошли следующие несколько дней. Людей, которые совсем не пострадали, на четвертом уровне не осталось. Просто были раненые легко, тяжело и умирающие… последних, впрочем, становилось все меньше. Лейс сформировал из раненых легко бригады, которые сменяли друг друга. Сам он все собирался пойти отдохнуть… но почему-то не пошел. Спать не хотелось, хотелось есть, вот на это он делал перерывы, да и то строго по графику. Насытиться пока не получалось, а пайков осталось очень мало. Потом он снова возвращался к работе. Загрузка была такой, что перчатки он только в перерывах на еду и снимал…

Постепенно восстановился хотя бы условный порядок – и пришло время открытий.

На всем четвертом уровне лишь пятеро чувствовали себя по-настоящему хорошо – включая Лейса. Остальных четырех он тоже прекрасно знал: Кловис, Сандрин, Эли и Медерик. Лейс не верил в такие совпадения, он теперь убедился в том, что две колоссальные угрозы здоровью, наложившись друг на друга, привели к исцелению.

Или чему-то очень похожему на исцеление. Лейс не брался сказать наверняка, а получить полноценные данные попросту не мог, сейчас все врачи были заняты помощью пострадавшим. Может, Сандрин и докопалась бы до правды, но она этим не интересовалась. Она, совершенно здоровая, могла сейчас работать куда больше, чем ее измученные коллеги. Но если Лейс делал такое бесплатно, то Сандрин без зазрений совести заставляла выживших расставаться с немногочисленными накоплениями – от пищевых пайков до привезенных с Земли драгоценностей. Ничего личного, только бизнес.

Белый Эли будто и не заметил вообще ничего: ни собственной болезни, ни взрыва атомной бомбы. Когда к нему вернулась свобода движения, он занялся тем, что делал раньше, только и всего.

Кловис и Медерик затаились. Их подчиненные помогали другим членам банд, явно по приказу боссов. Однако сами эти боссы торчали в убежищах и ждали, что же будет дальше.

Ждал этого и Лейс. Он видел, что продовольственные запасы стремительно подходят к концу даже при сократившемся населении. Да и с водой беда: резервуары пусты, фильтры сильно повреждены. Они отчаянно нуждались в помощи от других уровней, ожидать которую после тех бомб было бесконечно глупо.

И тем не менее, помощь пришла. Через пять дней после взрыва, когда сервисные дроны произвели зачистку, тела были кремированы, а радиационный фон – стабилизирован, ворота, ведущие на третий уровень, все-таки открылись. Вот только появились оттуда не роботы, как раньше, и не очередные дроны с бомбами. На четвертый уровень пришли два полицейских отряда – около двадцати человек в полном боевом снаряжении. На фоне измученных голодом и травмами людей-призраков полицейские, такие высокие, крепкие, очевидно здоровые, смотрелись издевкой.

Жителям четвертого уровня было велено явиться на один этаж, всем. В другое время мало кто исполнил бы такой приказ, но сейчас у людей не осталось сил разбегаться и прятаться. Полицейские, наблюдавшие за ними, похоже, не испытывали никакой вины… Лейс видел в их взглядах презрение, отзывавшееся новым пожаром гнева в его душе.

Как они смеют… как могут вообще? Они это сделали. Они и их хозяева! Но вот они стоят здесь и верят, будто это большое одолжение.

– Отныне четвертый уровень находится под покровительством третьего, – объявил один из полицейских.

– Разве не предполагалось, что все мы экипаж одной станции? – насмешливо поинтересовался Лейс.

– Нет больше ни станции, ни миссии. Есть космический город «Слепой Прометей», который существует по своим правилам.

Хотелось рассмеяться, а Лейс не смог. Не из-за страха перед полицией – страха он вообще не испытывал. Просто он стоял в двух шагах от «тени», оставшейся после сожженного бомбой человека.

– Раз в три дня назначенные лица будут отсылать полный отчет о происходящем на четвертом уровне, – продолжил полицейский. – В обмен на это вы будете получать гуманитарную помощь.

– Как в прошлый раз? – угрюмо поинтересовался древний старик, стоящий в первом ряду. Лейс прекрасно знал, что стариков по возрасту на «Слепом Прометее» никогда не было.

Полицейский его проигнорировал, он вещал с равнодушием машины:

– В обмен на поддержку, которую мы готовы вам оказать, вы будете выполнять задания, поступающие от руководства. Выполнены они должны быть в любом случае, но за вами остается выбор тех, кто будет этим заниматься. Свод законов, обязательных для соблюдения, вам также предоставят. Поскольку ресурсы на «Прометее» ограничены, суды и тюремные сроки упраздняются, единственное возможное наказание за нарушение закона – смертная казнь. А теперь отведите нас к раненым, после этого вы получите первый набор гуманитарной помощи.

– Зачем? – насторожился Лейс. – И я не про помощь сейчас! Да и вообще, тут все раненые вашей милостью.

– Имеются в виду лежачие, – пояснил полицейский. – Они будут умерщвлены быстро и безболезненно. Это самое милосердное, что мы можем сделать для жертв ядерной катастрофы.

– Ядерной катастрофы?! Вы это так называете? Это было убийство – вами!

Лейс оглянулся по сторонам, ожидая, что остальные его поддержат. Перед ними стояли те, кто убил их друзей и родных! Почему они вообще должны делать вид, будто ничего не случилось?

Ему казалось, что это очевидно, однако никто, кроме него, не рисковал возражать полицейским. Люди даже не смотрели на них, только на их оружие или на пол. На «тени»…

Они были возмущены, Лейс не сомневался в этом. Однако возмущение выражалось бессильно сжатыми кулаками и бормотанием, которое потом перейдет в громкие разговоры в самой глубине домов-убежищ. Никто не решится открыто противостоять полиции, вот-вот найдется доброволец, который отведет их к раненым, потому что в глубине души он тоже считает, что спасения заслуживают не все.

Может, это было правильное поведение с точки зрения инстинкта самосохранения. Но Сабир ведь не зря все время говорил, что его брат не отличается здравомыслием… Лейс не сдержался и сейчас.

Он сам напал на полицейского. Ударил кулаком, только-только восстановившимся после травм, по наглой роже. Полицейский, уже возомнивший себя хозяином жизни, не ожидал ничего подобного, он не успел уклониться, да и удар получился намного сильнее, чем ожидал Лейс. Соперник не только не удержался на ногах, он еще и отлетел на несколько шагов назад.

На этом боевые успехи Лейса закончились. Не пристрелили его, пожалуй, исключительно из-за эффекта неожиданности. Потом без труда скрутили, поставили на колени, со всех сторон навели на него стволы. Он знал, что уже, по сути, мертв, но почему-то не боялся этого, он вырывался изо всех сил, и понадобилось четыре громилы, чтобы удержать его.

Еще двое помогли подняться своему лидеру. Тот сплюнул кровь, кое-как поднялся на ноги и подошел к Лейсу.

– Имя? – коротко спросил он.

– Лейс Марсад!

– Надо же… А ведь тебя планировали сделать одним из связных – из уважения к твоему брату. Теперь-то уже нет. Но пользу ты все равно принесешь: станешь примером для остальных. Согласно закону «Слепого…» – Полицейский неожиданно запнулся, закашлялся, причем сильно, так, что вынужден был согнуться пополам. Он попытался подавить кашель, но сразу не получилось, пауза затянулась. Ему потребовалось немало сил, чтобы продолжить: – Согласно закону нового времени ты будешь… Ты…

И снова кашель. На этот раз сильнее, злее, так, что подавить его невозможно. Полицейский повалился на колени, закрыл рот обеими руками, но даже так можно было разглядеть струящуюся между пальцев кровь. Это настолько напугало остальных громил, что они шарахнулись в сторону, позабыв о Лейсе.

Лейс шарахаться не стал, он просто поднялся на ноги. Он не представлял, что происходит, но страха по-прежнему не было.

Полицейскому между тем становилось все хуже. Кашель перешел в хрипы, чудовищные, будто и нечеловеческие даже… Кровотечение усилилось, ну а потом из широко распахнутого рта полицейского, ноздрей, а секундой позже и глаз рванулся поток острых плоских кристаллов. Они разрастались – не в пространстве, а вокруг тела мужчины, образуя причудливый ажурный кокон, прекрасный сам по себе и ужасающий из-за густо покрывающей его крови. Они изорвали полицейского, истощили его, а когда он погиб, они замерли. Окружающий мир их не интересовал, они стали убийцей человека и его могилой – но не более того.

Кокон с заключенным в него человеком повалился на пол. Люди кричали, плакали, никто не знал, что происходит. Лейс тоже не знал, но брат не зря его учил: в момент кризиса выигрывает тот, кто хотя бы кажется уверенным.

Поэтому вместо знаний пришлось положиться на блеф.

– Вы сказали, что на станции новые законы? – усмехнулся Лейс. – Ну что ж, это один из них. Валите обратно и передайте своим хозяевам: четвертый уровень – свободная территория. Посмотрите на меня! Думаете, я только кажусь здоровым? Я действительно здоров! Сектор Фобос исцелил меня и подарил возможность делать вот это. Да, не все жители четвертого уровня такие – но я не один. Поэтому гуманитарную помощь вы все равно будете передавать, но не за исполнение ваших приказов, а исключительно ради того, чтобы мы не вырвались и не превратили ваши избалованные задницы в такую же игрушку. Вот вам новость дня: теперь рядом с вами живут монстры!

* * *

Столкновение с мутировавшим существом повлияло на Миру куда меньше, чем она ожидала. Ее тогда ни на секунду не покидало ощущение, что все под контролем. Она понимала, что это несколько незрелый подход, ясно же, что Гюрза только изображает уверенность, он не может контролировать все!

И все равно ей было спокойно. Она решила, что это лучше, чем дрожать в истерике, роняя все, что только можно, и заливаясь слезами. Она приняла ситуацию – и все обошлось. При этом Мира не заблуждалась насчет их положения, она понимала, насколько все серьезно. Мутация явно спровоцирована Сектором Фобос – ни на Земле, ни в ее колониях ничего подобного не было. Если так, они не имели права уходить отсюда, не разобравшись в причинах… а еще – не убедившись, что они не заражены.

Но до этого момента оставался не один день работы, пока же они направлялись к местной лаборатории. Расслабляться Мира не спешила, она прекрасно помнила тяжелые шаги, которые они слышали в этой части станции. Существо, которое они убили, так двигаться не могло. Получается, здесь есть еще одно – или не одно…

Оно пока затаилось, на пути к лаборатории препятствий не было. Эта часть станции сохранилась чуть лучше, чем коридоры – просторный зал, яркий свет, нормально работающие фильтры очистки воздуха. Похоже, кто-то написал отдельную программу для системы жизнеобеспечения, и работала она до сих пор. Мира почти поверила, что лабораторию можно считать уголком спокойствия в мире хаоса, но насладиться иллюзией все-таки не получилось.

Они увидели стеклянный куб. Объективно он был не слишком большим – куда меньше космического челнока. И все же сейчас он показался Мире огромным… Возможно, потому, что таил в себе нечто противоестественное для самой человеческой природы.

В центре располагался осколок астероида, но очень странный – сразу выделяющийся коричневым цветом вместо куда более распространенных для таких объектов черного и серого, поросший мелкой россыпью кристаллов… Прекрасно знакомых Мире кристаллов! Ей до сих пор в ночных кошмарах снилось, как эта дрянь обволакивает ее, заключает в кокон, пожирает, переваривает… Она успокаивала себя тем, что все закончилось, это был единичный случай, больше такое не повторится.

Просчиталась, выходит. На «Слепом Прометее» с этой дрянью тоже столкнулись – и в куда больших масштабах. Доказательством тому служили два трупа, замершие рядом с астероидом.

Оба были изуродованы, но по-разному. Один, пусть и заполненный кристаллами изнутри, сохранял четко узнаваемую человеческую форму, время и искусственная атмосфера превратили его в некое подобие мумии. Со вторым трупом все обстояло намного сложнее. Этот человек лежал на другой стороне куба, в самом углу. Он тоже был убит кристаллами, но он еще и изменился: тело исказилось, похоже, началась та самая мутация, которая породила минимум две формы жизни на станции… А с учетом шагов, три и больше. Но этот человек не успел превратиться в монстра, кристаллы убили его раньше. Он так и остался среди них в странно, гротескно прекрасном подобии гробницы.

Это зрелище завораживало, даже Овуор Окомо не мог отвести взгляд от двух мертвецов, да и кочевники притихли. У Бруции не нашлось ни одной оскорбительной шуточки – это что-то да значит! И только Гюрза оставался собой: пока остальные отдавали невольную дань уважения погибшим, он возился с компьютером, подключенным к стеклянному кубу. Хотя стоило ли ожидать, что серийный убийца вдруг пустит слезу?

Мира еще со времен прошлого столкновения с кристаллами подозревала: Гюрза выяснил намного больше, чем сказал ей. Поэтому и теперь, глядя на показания компьютера, он наверняка видел не то, что обнаружили бы другие люди. Подойдя ближе, Мира вдруг заметила, что он улыбается, глядя на экран…

Она старалась напоминать себе, что он другой, это нормально. И все равно улыбка перед двумя мертвецами неприятно задела. Как будто они и не были никогда людьми, просто объектами для изучения.

– Постарайся не расхохотаться хотя бы, – тихо посоветовала Мира.

– Постарайся не отключать мозги в угоду эмоциям, и тогда ты поможешь тем, кому можно помочь, – равнодушно отозвался Гюрза.

– Это еще что должно означать?

– Видишь, тебе уже и слова приходится пояснять. Остерегайся. Вон тот тип, – Гюрза указал на частично искаженный труп, – поступил очень умно. Судя по всему, он был заражен чем-то большим, чем кристаллы, и от этого умирал. Но превращаться в грибную полянку ему не хотелось, и он решил сделать себя объектом исследований для тех, у кого еще будет шанс что-то исправить. Перед смертью он нацепил на себя столько датчиков, сколько смог. Благодаря этому компьютер знает о нем очень много. Кстати, его звали Сабир Марсад, он был здесь инженером. Как видишь, я уважаю чувства сентиментальных.

– Так ты знаешь, что происходит на станции? – оживилась Мира.

– Этого не знает никто, но благодаря Марсаду мы можем выиграть у Сектора Фобос еще пару-тройку фактов. Позови сюда свою ручную курицу.

– Это еще кто?

Но Гюрза, чтоб его, не ответил… Он каким-то непостижимым образом отличал ее искреннее непонимание от попытки упрекнуть его через мнимое непонимание. Он промолчал, а Мира не имела права тратить драгоценное время на обиженное упрямство.

Она подошла к Рино и тихо сказала:

– Тебя Гюрза зовет.

– Меня? – удивился пилот. – Зачем?

– Хотел чего-то. При общении с ним помни: у него особенности развития. Прояви терпение.

– Или придется собирать тебя по пакетам, – хмыкнула Бруция.

– Эту забаву я оставлю за вашей семьей, – тут же парировал Рино.

Кочевница мгновенно разозлилась, но Сатурио удержал ее, не позволил броситься на пилота. В итоге к Гюрзе подошла вся группа. Он не был удивлен, Мира подозревала, что он их воспринимает как косяк мелких рыбок, которые просто не способны выживать сами по себе.

– Погрузчиком управлять умеешь? – поинтересовался Гюрза. – С предельной точностью.

– Это не особо отличается от управления челноками, – кивнул Рино. – Что нужно?

– Достать оба трупа и перенести вон на те столы.

– Что?! – встрепенулась Кети. – Нет! Абсолютно точно нет, я как врач запрещаю! Они же заражены!

Столы, на которые указал Гюрза, и правда были лишены какой-либо защиты. Да, их удобно было использовать: можно наладить свет, подкатить нужные инструменты. Но какой от этого толк, если в процессе все умрут и ответы уже никому не понадобятся?

Однако Гюрза был непреклонен:

– Тела не заражены. Заражен камень, его касаться погрузчиком нельзя. Поэтому я говорю о предельной точности.

Ему отвечать Рино не стал – не один Гюрза умел отмалчиваться по желанию. Пилот лишь бросил вопросительный взгляд на Овуора.

– Вы уверены в безопасности? – уточнил вице-адмирал.

– Тут ни в чем нельзя быть уверенным. Мы прибыли сюда не красотами любоваться, а добывать информацию. Если хотите, можете выйти и переждать за пределами лаборатории. Погрузчиком можно управлять и оттуда.

– Отличный план! – объявила Бруция.

Она первой направилась к выходу, Сатурио после некоторых колебаний присоединился к ней. За ними последовал Овуор, Кети чуть ли не на бег сорвалась. А вот Мира с места не двинулась.

Она не отличалась особым доверием к Гюрзе или восхищением его гениальностью, но она давно уже усвоила: он себе не враг. Если бы риск заразиться тут и погибнуть, превратившись в кристаллизованного ежа, и правда был велик, серийный убийца не стал бы предлагать ничего подобного.

Он считал, что знания того стоят. Но не факт, что он поделится этими знаниями с остальными – раньше-то он молчал без особых угрызений совести! Так что Мира осталась как минимум ради того, чтобы увидеть все своими глазами.

Вряд ли Рино понимал мышление серийного убийцы так же хорошо, но он посмотрел на Миру – и тоже не двинулся с места. Остальных их пример не впечатлил, они вполне комфортно чувствовали себя за герметично закрытой дверью со смотровым окном.

– Смешно будет, если сейчас к ним сзади подкрадется здешний монстр и сожрет, пока они уверены, что в безопасности, – заметил Гюрза.

– Напомни обсудить с тобой понимание смешного, – поежилась Мира.

– Следи за тем, чтобы услада твоих очей ничего не испортила.

Мира почувствовала, что краснеет, и не сдержалась, продемонстрировала Гюрзе жест, во всех колониях означающий острое неуважение к собеседнику – с посылом в анатомическом направлении. Гюрза, конечно же, ее проигнорировал.

Он действительно оставил Миру наблюдать за работой Рино. Задание было не таким простым, как можно подумать. Ей полагалось следить, чтобы громоздкий погрузчик, попав внутрь куба, ни в коем случае не коснулся астероида. Задача действительно была сложная – и Мира не подозревала, что ей полагается делать, если Рино все-таки допустит ошибку.

Однако разбираться с этим ей так и не довелось: пилот справился. Он мог шутить, мог порыкивать на Гюрзу, совсем как Бруция, но свое дело он знал. Пока он держал в руках пульт, робот-погрузчик, приспособленный в основном для перетаскивания тяжелых ящиков – с попыткой уронить каждый второй, – двигался с точностью компьютерного хирурга. Он проскользнул мимо астероида, подцепил тело человека, который не проходил мутацию, поднял над полом. Многие кристаллы при этом разбились, звукоподавление изолированного куба такое скрыло, но Мире показалось, что она все равно слышит отчаянный звон.

Над первым кубом был установлен второй – судя по конструкции, чуть позже и явно не просто так. Когда погрузчик оказался между стеклянными стенами, двери закрылись, сработала система стерилизации. Компьютер показывал, что потенциальных источников заражения нет ни на мертвеце, ни на машине, и все же… Как много изобретение землян могло знать о порождениях Сектора Фобос? Да и тех двоих, которых теперь собирался вскрывать Гюрза, компьютер, может, тоже заверил в безопасности – а чем это кончилось?

Первое тело вскоре оказалось на столе. Гюрза сразу принялся за работу – и никакими особыми мерами безопасности он не озадачивался. Мира все равно осталась рядом с пилотом, наблюдать за вскрытием поросшей кристаллами мумии ей не хотелось.

Достать из куба второе тело оказалось намного сложнее. Первая жертва разместилась почти у самого выхода, вторая забилась подальше, в угол… Винить мужчину за это было сложно: он умирал, в одиночестве, в панике, он не думал о том, что станет с его трупом. Он и так, судя по словам Гюрзы, сумел больше, чем представлялось возможным, когда закрепил на себе датчики.

Очень скоро стало ясно, что прямо к нему погрузчик не проедет – слишком мало места оставалось между стеной и астероидом. Рино пришлось оставить мобильную часть на значительном расстоянии и вытянуть на максимальную длину манипуляторы, заполнившие собой стеклянный куб, как жутковатые металлические щупальца.

– Перевернется же! – не выдержала Мира.

– Не должно, – напряженно отозвался Рино. – Не болтай под руку!

Она заставила себя молчать, Мира и сама не очень-то любила, когда кто-то комментировал ее работу. Она не проронила ни звука, даже когда мобильная часть начала накреняться вперед – к астероиду, который, если верить Гюрзе, мог ее уничтожить. И в этом молчании Мира оказалась права: наклонение основы входило в план Рино. В последний момент один из манипуляторов сдвинулся, закрепляясь на потолке. Робот замер в немыслимо причудливой позе, однако удержаться все-таки сумел. Он осторожно, как тончайший хрусталь, поднял мертвеца и переместил к выходу.

Все это время Гюрза возился с первым телом. Иногда он отходил, и часть работы выполняли дроны. При этом защитным костюмом он так и не воспользовался, но чувствовал себя, похоже, неплохо.

Первый мертвец был заполнен кристаллами. Казалось, что они появились везде и сразу: пронзили каждый внутренний орган, набили собой вены, кожа и вовсе отделилась… Но Мира подозревала, что центр где-то должен быть, и не ошиблась.

– Началось через легкие, – сообщил Гюрза. То, что он вообще потрудился что-то сказать, можно было считать величайшим прогрессом. – Он это вдохнул – и оно распространялось там, куда направлялся кислород.

– Но что – это? – нахмурился Рино. – Споры?

Гюрза промолчал, на его языке это означало «дурацкий вопрос». Пояснять пришлось Мире:

– Вряд ли это споры. Споры предполагают форму жизни, пытающуюся с их помощью размножиться. Но не похоже, что это когда-либо было живым.

Гюрза, все еще рассматривающий разрезанное дронами тело, еле заметно кивнул. Но как же странно выглядел мертвец… Мире доводилось видеть ископаемые – раковины давно погибших моллюсков, изнутри заполненные пиритом. Теперь она не могла избавиться от ассоциации с ними, хотя человек был уничтожен кристаллами не полностью, внутри осталось достаточно тканей.

Изучив первого мертвеца, Гюрза перешел ко второму. С этим, измененным, изогнутым смертью в причудливую и от того особенно страшную позу, даже он обращался осторожно. Чуть подумав, он выставил между столом и живыми людьми мобильный барьер, пока роботы проводили разделение трупа, да еще усилил мощность вытяжки.

К этому моменту остальная группа устала ждать за дверью. Возможно, они и рассматривали вариант с вылазкой в другую часть станции, пока Гюрза тут работает, но решили не разделяться. Они вернулись к столу так, будто в их появлении не было ничего особенного, не они недавно прятались, предоставив замечательную возможность умереть другим.

Вскоре второе тело было разделено и разложено на элементы. И выглядело оно совсем не так, как ожидала Мира: она думала, что его изменения – это спонтанная мутация, уродство, вызванное неизвестной болезнью. Но в постигших его метаморфозах все было куда более пугающим и… логичным? Почему-то именно это слово приходило на ум.

Странность заметила не только Мира, Сатурио Барретт сделал шаг вперед, чтобы получше рассмотреть мертвеца.

– Почему он… лабиринт? – наконец выдал кочевник.

Звучало странно, но ситуацию описывало неплохо. Внутри тела покойника, по большей части в мышцах, но в костях тоже, образовались пустоты, соединенные между собой. Чтобы организм не пытался заживить повреждения, стенки этих импровизированных тоннелей покрылись плотной коркой. Рядом с «лабиринтом» тело увеличивалось, плоть нарастала, создавая больше пространства. Мира подозревала, что именно тут в дальнейшем могли появиться новые формы жизни – вроде тех, что они видели раньше. Однако это просто не успело произойти: кристаллы уничтожили все, и сохранившуюся человеческую плоть, и аномальную.

Сначала Мире показалось, что в этих пустотах нет смысла. Она перебирала в уме разные варианты того, как они могли появиться, но ни один не подходил. С чего бы даже при мутации мышцам вот так разделяться? Однако Гюрза от таких сомнений не страдал. Он взял чуть изогнутый медицинский пинцет и подцепил в одной из пустот… нечто. То, что Мира не заметила, да и никто не заметил – кроме него. Может, он все-таки машина?

Если и так, машина предназначалась не только для серийных убийств. То, что разглядел Гюрза, было крошечным полупрозрачным комком слизи. Находясь внутри «тоннеля», оно полностью сливалось с темной плотью. Но теперь, когда Гюрза поднес его к микроскопу, на большом экране можно было рассмотреть непонятное существо, представляющее собой помесь многоножки и какой-то блохи.

Нелепое существо. Почти смешное. Но тем не менее, приведшее к страшной, мучительной смерти молодого мужчины… Да и не только его. В теле человека оно чувствовало себя вполне комфортно, однако кристаллы все-таки сумели его убить.

– Оно одно не смогло бы так много сделать, – заметил Сатурио. – Там наверняка с десяток… Почему их не видит сканер?

– Плотность не та для обнаружения, – пояснил Гюрза, рассматривая уродца с любопытством, но без тени неприязни. Он действительно мог воспринимать это как обыкновенное насекомое, которое не хотело никого убивать, просто выживало как могло. – И паршивый сканер. Тут это зовется лабораторией, но оборудование плохое, даже с поправкой на то, что «Слепой Прометей» старше «Виа Ферраты». Им приходилось довольствоваться тем, что нашлось в хвостовой части станции, а это очень немного.

Он достал из тела еще нескольких уродцев, сложил их в изоляционное блюдо, настроил печать. После этого он перешел к черепу погибшего – там ожидал неприятный сюрприз… Хотя способен ли Сектор Фобос на приятные сюрпризы?

Под черепной костью скрывалось еще одно существо, похожее на первые, но покрупнее, да и форму оно имело несколько иную: больше всего оно напоминало галлюцигению, древнего обитателя Земли, известного человеку лишь через ископаемые. Но уже само название, которое присвоили ему люди, намекало на то, что с потусторонним по виду созданием лучше никогда не сталкиваться… А этому несчастному пришлось. Крупное вытянутое тело неизвестной твари свернулось в полости, образовавшейся внутри мозга. Похоже, до того, как человека поразили кристаллы, оно пожирало своего носителя изнутри – и он это наверняка чувствовал.

– У вас есть идеи насчет того, что случилось с этими людьми? – спросил Овуор.

– Есть сценарий. Не факт, что точный, но пока это лучшее, на что можно рассчитывать, – пожал плечами Гюрза. – Началось все с того, что станция нарвалась на поток метеоритов. В журнале происшествий это отражено как «атака астероидов», но, полагаю, это слишком романтичный подход.

– Когда ты умудрился посмотреть журнал? – удивилась Бруция. – Где он вообще?

Она, конечно же, вновь была проигнорирована, причем не только Гюрзой. Мира могла бы дать пояснение, но не стала, это отвлекло бы остальных от основной темы. Однако сама она прекрасно помнила, что в голову Гюрзы имплантирован нейрочип, и серийный убийца использует его с поразительным мастерством. Пока роботы проводили вскрытие, он наверняка успел прочитать и просмотреть все, что нужно.

– После аварии несколько астероидов застряло на поверхности станции, – продолжил Гюрза. – Некоторые на этапе сканирования показались здешним инженерам совсем уж аномальными.

– И они не придумали ничего лучше, чем притащить их сюда? – усмехнулся Сатурио. – Судя по постигшей их судьбе, астероиды не были одинаковыми. Сколько типов они выделили?

– Три. Один из них – эти кристаллы. Они быстро стали причиной гибели человека, исследование замедлилось, но окончательно свернуто не было. Поскольку кристаллы, при всей своей… хм… общительности, органикой не являются, полагаю, паразит находился не в них. Там был другой тип астероида, в котором обнаружилось нечто вроде драгоценных камней. Вероятнее всего, паразиты тоже были там.

– Почему такой исход вероятнее? – уточнил Рино.

– Потому что именно с этим астероидом связан второй несчастный случай. В лабораторию пробрались грабители, Марсад пытался их остановить, – Гюрза кивнул на мертвеца. – В итоге все, кто находился в лаборатории, на несколько часов потеряли сознание – и все оказались заражены. Нужно ли добавлять, что валялись они возле того самого астероида?

– Идеальные условия для того, чтобы существо переползло в них, – тихо произнесла Мира. – Но как это возможно – такая форма жизни на астероиде?

– Возможно, если он изначально представлял собой обломки обитаемого объекта или пролетал над такими обломками. Говорить о том, что в Секторе Фобос существуют и другие условия для жизни, я не буду, но такой вариант тоже допустим. Несколько человек оказались заражены – Марсад, грабители и, похоже, несколько лаборантов, пришедших первыми или оказавшихся рядом с паразитами, которые расползлись из защитного куба. Третий тип астероидов из-за этого и вовсе не был исследован. Похоже, Марсад у них был последним человеком с мозгами – после его заражения полноценные исследования прекратились.

– И дошло до изоляции лаборатории, – оглянулась по сторонам Мира.

– Не только лаборатории. От людей отрезана примерно половина хвостовой части станции, которая здесь значится как «четвертый уровень». Но от этого пока отстранимся, важно понять и кое-что еще.

– Что тут может быть важно? – спросила Кети с таким испугом, будто гибель угрожала лично ей.

– Все, о чем я только что сказал, случилось больше десяти лет назад, – ответил Гюрза. – Паразиты действительно были опасны для всех, но их тут больше нет… в чистом виде. Кристаллы опасны, только когда они внутри первоначального носителя – астероида. Возможно, они сохраняют способность заражения и при перемещении на другой неорганический объект. Но с живым организмом они вступают исключительно в ту реакцию, которую вы видите перед собой, и ею же заканчиваются.

– Почему нельзя говорить проще? – вспылила Бруция. – Я ни хрена не поняла!

– Кристаллы делают то же, что и ты, – невозмутимо пояснил Гюрза.

– Чего? Опять непонятно!

– Кристаллы не развиваются, – уточнил Сатурио.

– Что? В смысле – я не развиваюсь? – прорычала кочевница. – Да я его убью!

Убить она действительно попыталась, но Сатурио уже привычно ее перехватил. На этот раз ему даже пришлось приподнять сестру над полом, потому что доказать Гюрзе кулаками, как она хорошо развивается, Бруция пыталась слишком уж отчаянно.

Мира в это время раздумывала о словах Гюрзы. Кристаллы опасны, пока они на нематериальном носителе… Гюрза тоже видел, как они вели себя когда-то на поверхности станции – если это были такие же кристаллы. Они очень даже бодро заразили скафандр Миры!

Но в случае с людьми кристаллы убивали – и как будто гасли. Причем они, в отличие от того же паразита, не пытались подчинить жертву или хоть как-то ее использовать. Они убивали ради самой смерти, даже при том, что это прекращало их собственное существование.

– Кто вообще ведет себя так? – не выдержала Мира. – Откуда они появились… и зачем?

– Не знаю, – безразлично отозвался Гюрза. – Откуда я могу знать?

Ему поверили, Мира видела это. И Овуор, и Кети, которая вообще забыла о том, что она медик, и не пыталась разобраться в ситуации.

Но Мира верить не собиралась. Она помнила, как Гюрза улыбался совсем недавно, видела, как он смотрел на мертвецов сейчас. При всех своих недостатках, он очень умен… Он наверняка сообразил, что происходит!

Она оставляла за ним право на молчание, когда получалось, а теперь не могла – ее жизнь зависела от этой информации! Так что Мира готовилась насесть на Гюрзу, не оставлять его в покое, привлечь союзников, лишь бы добиться ответов.

Она просто ничего не успела. Металлические двери, еще недавно защищавшие лабораторию, неожиданно прогнулись, сминаясь легко, как бумага, и с грохотом отлетели в сторону. В образовавшемся проеме появилось чудовище, которое наверняка давно уже наблюдало за ними – и которое наконец решило проявить себя.

* * *

Он пришел без предупреждения, выждал момент, когда Елена осталась в своем кабинете одна, передав вахту своему временному заместителю. Она хотела поработать с архивами, а Отто будто знал об этом. Единственное, на что ему хватило вежливости – постучать. Они оба помнили, что допуск начальника полиции позволяет ему ввалиться в любую комнату по первому желанию.

Это еще не было конфликтом. Отто не сделал и не сказал ничего такого, чему пришлось бы срочно противодействовать. Елену просто раздражало то, что он не дал ей времени на подготовку, не позволил проанализировать, что ему сказать можно, а о чем лучше промолчать. Но в этом, видимо, и был план.

Отто принял ее вынужденное приглашение войти, уселся в гостевое кресло смиренно, всем своим видом показывая, что готов подчиниться любому приказу адмирала. Это было предложением мира с его стороны. А предложением войны стал вопрос:

– Вы ведь расскажете мне все, что известно вам, не так ли?

– Почему вы решили, что мне что-то известно? – обыденно поинтересовалась Елена.

– Вы даже не спросили, о чем, но я не буду придираться к таким мелочам. Я наблюдал за вами… Я всегда это делаю, часть работы, а после той истории с подставой – с большим вниманием. Все были шокированы появлением второй станции, кроме вас. Невозможной станции! Но вы никогда не воспринимали ее как невозможную, не так ли? Пока ходили слухи о вашем сумасшествии, я, признаться, приписывал ваш осведомленный вид ему. Но оказалось, что вы вполне здоровы и воспринимаете реальность объективно. Так что же позволяет вам избегать удивления?

Изначально только один человек на «Виа Феррате» знал правду о предыдущих попытках покорить Сектор Фобос – Елена. Остальные верили, что была лишь экспедиция Нерии-Рузанова, после которой путь закрыли на тридцать лет. Хотя это несколько наивная вера, если задуматься… Люди уже выяснили, что Сектор Фобос полон загадок и сокровищ. Высокие начальники очень легко идут на риск, когда рискуют чужими жизнями. Так что следующая экспедиция стартовала через восемь лет после кораблей Нерии и Рузанова – и через шесть лет после того, как их признали погибшими.

Это и правда было тяжелое знание, для многих – губительное. Поэтому закрытые архивы о предыдущих экспедициях передали только Елене и только на крайний случай. Позже к ним начал подбираться Гюрза, и она передала их ему, когда поверила, что умирает от астрофобии. А если знают двое, почему бы не доверить эти знания и начальнику полиции?

– Я не буду спрашивать обо всем, что вам известно, – поторопил ее Отто. – Мне интересна только эта станция. Там мои дети!

Елена все-таки решилась:

– Она называется «Слепой Прометей». Предельно похожа на нашу – с поправкой на разницу во времени. Экипаж также частично состоял из заключенных, частично – из добровольцев. Им была поручена исследовательская миссия, и они неплохо справлялись с ней около года. После этого связь пропала.

– Это последняя экспедиция, запущенная перед нами?

– Нет.

Он явно ждал продолжения, но пускаться в подробности Елена не собиралась. Отто вынужденно принял это:

– Вы знаете что-нибудь такое, что помогло бы нашим людям там, на задании?

– Если бы я знала нечто такое, я бы сообщила им сразу. К сожалению, у меня нет никаких предположений насчет того, как «Слепой Прометей» оказался в этом участке Сектора Фобос и что там происходит сейчас. Со мной они не выходят на связь точно так же, как и с вами.

Отто наклонился вперед, оперся подбородком на собственные переплетенные пальцы. Он на пару секунд задумался, но ничего похожего на злость не выказывал.

– Кто руководил той миссией? – наконец спросил он.

Елена не стала уточнять, зачем ему такие сведения, она и так понимала. От руководителя зависит очень многое – даже в спокойные времена, а уж в кризис – тем более. Когда станция по какой-то причине застряла здесь, только он мог определить, как люди будут жить на ней дальше.

Елена и сама первым делом проверила состав руководства, и ей не слишком понравилось то, что она увидела. Теперь она могла ответить Барретту быстро, не сверяясь с компьютером:

– Командующим станции был назначен адмирал Чарльз Ллойд. У него, как и у меня, были заместители, были начальники отделов… Только в случае Ллойда это не имеет большого значения. Вы знакомы с ним?

– Я знаю его имя, – кивнул Отто. – Лично мы никогда не общались, но я слышал о нем, когда работал в полиции. История была мутная.

С этим Елена спорить не стала, она бы и сама иначе такую историю не назвала. Чарльз Ллойд был из карьерных военных – стремящихся к званиям, наградам и прочим почестям. При этом ему одинаково не нравились и боевые действия, и просиживание штанов в кабинете. Первое ставило под угрозу его драгоценную жизнь, второе приносило слишком мало преимуществ.

Тогда он нашел себя в другом направлении: он раз за разом возглавлял конвойные корабли, перевозившие заключенных к месту отбытия наказания. Правда, до колонии добиралось от силы восемьдесят процентов преступников, но это считалось допустимой погрешностью. Флот не распространялся о том, что стало с остальными.

Хотя внимание полиции Ллойд привлек даже не этим. Как и многие военные, он намеренно выбрал в жены тихую женщину, готовую отказаться от собственных амбиций и полностью сосредоточиться на семейном очаге – такой образ жизни выбирали единицы. У пары родился только один ребенок, но причины могли быть какими угодно. Сына Ллойды воспитали достойно, Скайлар готовился пойти по стопам отца.

А потом жена уважаемого адмирала неожиданно подала на развод, да еще и заявила, что опасается мужа, поэтому готова написать автобиографию, чтобы лишить его власти, показать миру его лицо и обезопасить себя таким небанальным образом. Скандал начал громыхать уже тогда, однако издатель, желающий выпустить биографию, нашелся мгновенно.

Впрочем, до жизнеописания дело не дошло – госпожа Ллойд погибла при несчастном случае. Очень удобно для ее мужа, вопросы о его причастности предсказуемо прозвучали… и предсказуемо ни к чему не привели. Даже если это сделал он, следы он замел удачно.

– Это было незадолго до миссии, – заметила Елена. – Возможно, он уничтожил улики не так идеально. А может, начальство не оценило такой трюк, и, даже если перед законом Ллойд был чист, ему дали выбор: завершить карьеру или поднять ее на новый уровень. Он предпочел должность на «Слепом Прометее», сын отправился с ним.

– Ну а вы, адмирал? – поинтересовался Барретт. – Вы были знакомы?

– Нам доводилось общаться, хотя долгим и уж тем более доверительным я бы это общение не назвала. У Ллойда всегда была четко определенная иерархия того, кто какую роль занимает и кто какого уважения достоин.

– Роль где?

– В мире, – пояснила Елена. – Он вполне серьезно верил, что есть люди разных сортов, и не скрывал этого. Есть преступники – нищие, убогие, генетические отбросы. Есть те, кто родился в среднем классе. Есть аристократы, рожденные в приличных семьях и получившие соответствующее воспитание. И даже в этой верхушке мужчинам и женщинам отводились разные роли.

– Потрясающе, – поморщился начальник полиции. – Но, если он болтал о таком достаточно смело, чтобы о его взглядах узнали, какого дьявола он остался адмиралом, а не получил под зад ногой?

– Потому что людей, которые так думают, куда больше, чем хотелось бы. Просто в большинстве своем они не решаются говорить об этом, боятся как раз осуждения. Но когда появляется кто-нибудь такой, как Ллойд, тот, кто одними своими словами заставляет их почувствовать себя новыми аристократами, они вступаются за него и даже способствуют повышению. Он для них становится символом того, какой жизнь может и должна быть. Полагаю, именно такие знакомства уберегли Ллойда после смерти жены и обеспечили ему место на «Слепом Прометее».

– Он получил свое личное царство… Особенно здесь, когда они оказались в изоляции и весь остальной мир перестал существовать.

– Думаю, люди, которые протянули здесь так долго, уже привыкли к установленным им порядкам.

Отто смерил собеседницу тяжелым взглядом:

– Да плевать мне на людей, протянувших здесь так долго! Меня интересует лишь одно: что произойдет, когда этот сторонник высшей расы и врожденной ценности человека встретится с моими детьми?

* * *

Лейс Марсад несколько лет воевал с системой – и у него были на то свои причины. Ему казалось, что некое безымянное, безликое правительство космической федерации только и делает, что набивает карман, порой ценой жизни людей. Сабир называл такой подход незрелым. Лейс напоминал ему, что за смерть их родителей так никто и не был наказан – ну а в несчастный случай он верить отказывался. Мама и папа были слишком важными, слишком незаменимыми для него, чтобы погибнуть случайно…

С тех пор, как его накрыла боль утраты, найти себе врага и изо всех сил бороться с ним оказалось проще, чем принять реальность, где люди порой исчезают из-за какой-то глупости и за один миг. Но теперь Лейсу самому пришлось стать представителем власти, и это оказалось не так весело, как бунтовать и крушить все подряд.

Когда он отстоял раненых и отослал обратно полицейских, люди увидели в нем лидера и защитника. Никто не спрашивал, близка ли ему эта роль, готов ли он. Испуганная, израненная толпа сделала его символом надежды, в котором люди очень нуждались.

Когда из третьего уровня в назначенный срок пришла гуманитарная помощь, авторитет Лейса окончательно закрепился. Искать себе замену и убеждать людей, что он не создан для роли начальника, оказалось бесполезно. Они смотрели на него преданными глазами и слышали только то, что им хотелось.

– Зачем вообще какие-то лидеры? – недоумевал Лейс. – Живите, как угодно, вы свободны!

Когда он и его друзья покусывали правительство федерации, они как раз с этой идеей и шли – свободу каждому! Люди – разумный вид, они организуют идеальную жизнь сами! Однако на «Слепом Прометее» выяснилось, что то ли вид не такой уж разумный, то ли именно на станции собрались не лучшие его представители.

Ни о какой самоорганизации и речи не шло. Взрослые, опытные люди не могли сделать ничего толкового, не могли даже договориться о чем-то, если не приходил человек, готовый взять на себя ответственность. Лейс снова так остро, болезненно чувствовал, как ему не хватает брата… Он-то думал, что Сабир наслаждается властью над людьми, а Сабир эту власть терпел!

Лейсу теперь тоже пришлось терпеть. Жители четвертого уровня бесили его, но он вспоминал тех, погибших, которых не смог спасти в день взрыва, и заставлял себя действовать ради них.

Никакой подстраховки у него не было, наставников – тоже, приходилось все осваивать самому, то и дело спрашивая себя, как поступил бы на его месте Сабир. Лейс отправил ремонтные бригады к фильтрам воды и воздуха, приказал починить канализацию. Он лично руководил похоронами погибших, произносил речи, которых жутко стеснялся, но никто, похоже, не замечал, как дрожит его голос и как нескладно звучат слова.

Его приказы выполнялись безукоризненно, никто не задавал вопросов, насколько они верны. Лейс смутно догадывался, что смирение не будет длиться вечно, но пока что его влияние было слишком велико. Он допускал ошибки, и все же чего-то он добился: жизнь на четвертом уровне начала налаживаться.

И это к лучшему, свободное время ему очень даже требовалось: он должен был разобраться, во что превратился.

Лейс использовал подсобку возле лазарета, чтобы обустроить себе импровизированную лабораторию. Конечно, лучше бы задействовать ту, в ангаре… но он слишком боялся возвращаться туда даже с новообретенными способностями.

Он не чувствовал в себе никаких перемен. Он все ждал, когда ему станет хуже, когда загадочная болезнь до него доберется… Не дождался. Когда травмы, оставленные взрывом, зажили, – ненормально быстро, – к нему вернулось прежнее здоровье. Как будто ничего не происходило, как будто не было ни болезни, ни чудовищного облучения! Лейсу хотелось посмотреть, как чувствуют себя другие зараженные, однако они пока затаились, а у него не было времени их искать.

Он попытался провести анализы крови, смешанные и специальные… добром это не кончилось. Он только и успел, что ввести настройки – ну а потом по прибору разрослись кристаллы. Началось все с лотка с образцом, но на этом не остановилось. Сияющая субстанция поглощала все на своем пути стремительно, как разгорающийся пожар.

Лейс от неожиданности даже отскочил от стола, надеясь, что все прекратится само собой. Если бы! Внутри человеческих тел заражение действительно прекращалось, а вот неорганическую материю кристаллы поглощали куда охотней. Очень скоро они полностью скрыли сканер и распространились на стол.

Это могло обернуться большой бедой для и без того поврежденной станции, пришлось действовать. Так Лейс и выяснил, что кислота на эту дрянь не влияет, криокапсулы замедляют, но ненадолго. По-настоящему заметный эффект дал только лазер, да и то он позволил отрезать часть стола и пораженный прибор. После этого Лейс собрал все, на чем появились кристаллы, в стерилизационную камеру, и направил через пневмолюк наружу – в Сектор Фобос, который и породил это уродство.

Эксперименты с кровью пришлось прекратить. Правда, пока он в панике искал способ остановить распространение кристаллов, прилетело и другое открытие: если он касался любой поверхности не поврежденной кожей, кристаллы не появлялись. При этом полицейского он заразил не через кровь, это Лейс помнил наверняка. Получается, заражение происходит по-разному? Или это все случайности?

Гадать долго не пришлось, проверка состоялась уже через пару дней – против воли Лейса и к его сожалению. К этому моменту его позиция лидера в сообществе закрепилась, да и не претендовал на нее никто. Это почему-то внушило многим уверенность, что к нему нужно держаться поближе.

Ну и конечно, при таких обстоятельствах одинокие женщины не обошли его стороной. Он и раньше привлекал внимание – но в основном внешностью и юностью, все понимали, что он может обеспечить лишь развлечение на ночь и ничего больше. Теперь же он был символом защиты и достатка, к нему тянулись с разной степенью настойчивости.

Кто-то мирился с вежливыми отказами, на кого-то пришлось прикрикнуть, ну и нашлась одна женщина, которая слов будто и не понимала. Лейс даже не помнил, как ее звали – знал ли вообще? Возможно, они пересекались на одной из безумных вечеринок Белого Эли, однако она была недостаточно важна, чтобы познакомиться с ней. Он сказал об этом. Она решила соблазнять действием: просто прижалась к нему и поцеловала.

Это стало последней ошибкой в ее жизни. Уже позже, изучая ситуацию по записям камер, Лейс обозначил, что от заражения до смерти прошло одиннадцать секунд. Тогда ему показалось, что все случилось мгновенно: она замерла, закричала, начала хрипеть. Выражение торжества на ее лице сменилось абсолютным ужасом, она умоляла пощадить ее, помочь – пока еще могла говорить. А Лейс и рад был бы все отменить, да не было у него такой власти. Ему оставалось лишь беспомощно наблюдать, как красивая женщина истекает кровью из-за кристаллов, разрывающих ее изнутри.

Он ожидал, что после этого его попытаются изгнать, а то и вовсе убить. Но его авторитет неожиданно вырос: люди сочли, что женщина сама виновата, нарвалась, ей следовало внимательней выслушивать приказы господина Марсада – как и всем на четвертом уровне! Лейс не стал никого разубеждать, ему важно было сохранить контроль, особенно по мере того, как снова начали поднимать головы банды.

Но для себя он усвоил все, что следовало.

Его кровь способна разрушить станцию – это можно использовать, если понадобится снова торговаться.

Его прикосновение убивает людей, но плотной ткани достаточно, чтобы от этого защитить.

А еще… Он мог сдерживаться и не наглеть, но Лейс понятия не имел, что произойдет с четвертым уровнем, если такая же власть досталась четырем уголовникам, зараженным кристаллами одновременно с ним.

* * *

Для того, чтобы стать хорошим охотником, большого ума не надо, достаточно ловкости и прекрасно развитых инстинктов. Сатурио Барретт знал об этом, поэтому не был задет тем, что хищная тварь подкралась к ним незаметно, неслышно, обманув даже чутких кочевников.

Когда это существо все-таки напало, оно действовало с яростью, которую можно было принять за безумие. Однако Сатурио не позволил себе обмануться: оно наверняка не ввалилось сюда по первому желанию. Скорее всего, те шаги, которые они услышали, были признаком пробуждения существа. Оно почуяло их, однако поначалу было слишком дезориентировано спячкой, чтобы полноценно охотиться.

Потом оно пришло в себя и начало выслеживать их, наблюдать, оценивать потенциальных противников. Доказательств этого у Сатурио не было, однако его не раз накрывало чувство, будто за ним кто-то наблюдает… Теперь понятно, кто. Когда существо по какой-то причине решило, что они станут подходящими жертвами, оно перестало сдерживаться.

Ну а в том, что оно находилось в спячке, кочевник не сомневался хотя бы потому, что оно оказалось не похоже на других двух уродцев. Они приспособились к долгому существованию на предельно малом количестве пищи, паразит, которым они были заражены, нашел для этого нужные генетические материалы. В случае третьего хищника почему-то была использована только ДНК человека, и он был человеком – равно настолько же, насколько не был.

Пожалуй, именно сходство с человеком было самой страшной его чертой, не давало отстраниться от невольной связи с ним, заставляло думать: что, если завтра таким стану я? Хотя при этом существо определенно не тянуло на несчастную жертву, которую еще можно спасти. В высоту оно достигало метров четырех и умещалось в коридоре лишь потому, что сильно горбилось. Все его тело изменилось, стало плотным, бочкообразным, с чередой тощих и аномально длинных конечностей. Причем конечностей этих было не четыре, уродец нарастил дополнительные ноги и руки, торчащие из его туловища хаотично, но, судя по их движениям, идеально подчиняющиеся мозгу.

В какой-то момент Сатурио показалось, что это уродство ради уродства, ошибка природы, которая столкнулась с тем, чего просто не должно быть… Но, понаблюдав за существом, кочевник вынужден был признать: оно идеально приспособилось к жизни на станции. Этот комок конечностей, отдаленно напоминавший гигантского паука, легко мог двигаться вверх и вниз по узким тоннелям, мог проникать в технические помещения, мог выживать как при искусственной гравитации, так и без нее – возможно, прецеденты уже были, хвостовая часть станции находилась в запустении. И судя по всему, единого твердого скелета у этой твари, как ни странно, не было, движение выдавало гибкие подвижные кости, с которыми крупный хищник мог прощемиться даже в вентиляционные шахты.

Все это было плохо, однако самый большой ужас внушало его лицо… или морда? Или морды? Сатурио понятия не имел, как это правильно назвать. Начать хотя бы с того, что голова у выродка была одна, а лиц – несколько. Голова явно досталась ему от человека-носителя, однако и она изменилась: купол черепа стал более узким и плоским, а лицевые кости вытянулись вперед, создавая из человеческого лица подобие морды примата с длинной пастью, в которой клыки чередовались с зубами. Один глаз почему-то провалился вглубь – видно, сбой мутации. Зато второй увеличился и теперь неотрывно следил за будущими противниками.

Еще два лица располагались на туловище: первое между грудной клеткой и выпирающим животом, второе на спине, между лопатками двух постоянно двигающихся рук – причем располагались эти руки по одну сторону от позвоночника. Дополнительные лица, похоже, были рудиментарными. Они неконтролируемо гримасничали, открывали и закрывали рты, вертели затянутыми бельмами глазами, однако никакой пользы существу не приносили.

Сатурио чувствовал, что появление выродка, затянутого тонкой кожей тошнотворного розовато-белесого оттенка, повлияло на всех. Да что там, даже Бруция, бесшабашная, обожающая охоту, на этот раз сжалась, как испуганный зверек, и не спешила выходить из-за спины старшего брата. И только Гюрза, проклятый Гюрза, остался спокоен, как скала. Он как раз подошел ближе, остановился рядом с Сатурио, и теперь они двое стояли первыми на пути готовящегося к атаке монстра.

С одной стороны, эта абсолютная невозмутимость раздражала. С другой, она несколько примиряла Сатурио с поражением в битве. Для кочевника стыдно проиграть человеку, так ведь Гюрза определенно не человек!

– Похоже, симбиоз, – бросил серийный убийца. – С поправкой на то, что это местная его форма.

– Не тянет это на существование нескольких организмов, – засомневался Сатурио, глядя на конвульсивные движения дополнительных лиц. – Оно будто поглотило их…

– Поглотило бы – не высовывало бы язык из подмышки. Скорее всего, эти организмы выбрали похожий путь развития, а он сложный для нынешних условий. Поэтому более сильный хищник слился со слабыми.

– Вопрос в том, можем ли с этой тварью слиться мы, – поежился кочевник. – Не хотелось бы!

– Скорее всего, нет. Но в Секторе Фобос всегда есть место интриге.

– Если оно начнет меня поглощать, можешь меня убить!

– Как будто мне когда-либо требовалось твое разрешение, – усмехнулся Гюрза.

Хотелось ответить ему достойно, а еще лучше – ударить, но на такое не осталось времени. Хищник убедился, что странные существа первыми не нападут – и он атаковал их сам, при его ярости это изначально было лишь вопросом времени.

Он двигался быстро, но не быстрее кочевника. Сатурио не позволил себе обмануться кажущейся неуклюжестью его движений: да, эта груда человеческой плоти не могла нападать с кошачьей грацией, однако этого и не требовалось. Хищник не тратил энергию зря, все, что он делал, служило определенной цели. Даже эти рваные движения были призваны дотянуться до как можно большего количества жертв.

– Все назад! – скомандовал Сатурио. – Мы с сестрой разберемся, вы только будете путаться под ногами!

Судя по мрачному выражению лица, Бруции тоже не очень-то хотелось ни в чем разбираться, а хотелось как раз не путаться под ногами. Похоже, до нее наконец дошло, что не всякая охота – это весело и гарантированная победа. Однако отказываться от своего долга кочевница не собиралась, Сатурио знал, что может на нее положиться.

У них было огнестрельное оружие, просто не всякое подходило для использования в лаборатории. Гранаты, пусть даже малые, точно нет, здесь слишком много оборудования, которое в случае взрыва отправит их исследовать Сектор Фобос уже по кусочкам. Приходилось довольствоваться лазерами, причем на средней мощности, чтобы они точно не пробили металл.

Попадания из такого оружия вредили выродку, но меньше, чем хотелось бы. Выстрел не уходил на глубину, как было бы с человеком, и не прожигал существо насквозь. На теле, казавшемся мягким и уязвимым, оставались раны глубиной с кулак – выглядит страшно, но при такой крупной туше не несет большого вреда. Существо дергалось, металось, выло звериной пастью и кричало человеческими ртами, однако не отступало. Как бы ни старались кочевники, оно продвигалось вглубь лаборатории, пусть и с боем, но отвоевывая метр за метром.

В какой-то момент Сатурио позволил себе осмотреться по сторонам, оценить обстановку, понять, как действовать дальше. Основная группа послушалась его, отдалилась, даже додумалась спрятаться в пустом стеклянном кубе, и это хорошо. Мира и Бернарди держали оружие наготове, они не боялись боя, но сдерживались, ожидая указаний от Сатурио. А он пока не видел смысла их призывать, они двигались медленнее кочевников, ничего бы они не изменили.

Овуор за оружие не схватился, он держался уверенно и спокойно. Он тоже ждал развития событий. Кети тихо плакала, отвернувшись от поля боя, но вряд ли могло быть иначе. А Гюрза…

Гюрзы в стеклянном кубе вообще не было.

Такого Сатурио не ожидал. Он не считал серийного убийцу предсказуемым, но успокаивал себя тем, что хотя бы в критических ситуациях Гюрза выпендриваться не будет. Если бы! В какой-то момент кочевнику даже показалось, что этот псих, в глубине души трусливый, как все садисты, испугался и удрал, бросив остальных.

Но нет, Гюрза был намного безумней обычного психопата. Он даже не думал убегать, он сидел на ближайшем рабочем столе, закинув ногу за ногу, чистил ногти металлической спицей и наблюдал за битвой кочевников и монстра, как иные наблюдают за спектаклем. На стол падал яркий свет от подвесной лампы, и хищник прекрасно видел потенциально легкую добычу, но Гюрзу это не смущало. Перехватив на себе взгляд кочевника, этот стервец даже улыбнулся и приветственно помахал рукой.

Его наглость раздражала, но Сатурио заставил себя отстраниться от этого. Потому что раздражение на серийного убийцу могло обернуться слишком резкими движениями, притуплением внимания, а это последнее, что допустимо в битве с сильным противником! Пусть Гюрза наглеет, если ему угодно, однажды наглость сведет его в могилу. Кочевник больше не смотрел на него, он полностью сосредоточился на нападении.

Кое-что у них с Бруцией получалось: черных дымящихся ран на туше существа накапливалось все больше. И если каждая из них была не так уж важна для уродца, то вместе они начали ослаблять его, отвлекать болью. На такое хищники реагируют по-разному, и, если бы мутант поддался панике, это здорово упростило бы кочевникам жизнь.

Но нет, он оказался из тех, кто под влиянием боли атакует отчаяннее и злее. В какой-то момент его вытянутая пасть щелкнула у самого лица кочевника, и Сатурио пришлось резко отскочить в сторону. Хищник не стал преследовать его, внимание уродца переключилось на Бруцию. А она такого не ожидала – да и Сатурио тоже! Он был уверен, что ослепленный болью монстр последует за ним, видно же, что это безмозглая тварь!

Теперь вот оказалось, что не такая уж безмозглая. Существо сообразило, что Бруция – худший боец, чем ее брат, и рванулось на нее. А сестра, как назло, застыла под взглядом единственного сияющего глаза существа. Мимолетная ошибка, глупая, но кому это доказывать? Секундной паузы хватило, чтобы хищник сбил Бруцию с ног и навис прямо над ней.

Он готовился добить ее. Пасть раскрылась прямо над уязвимой шеей кочевницы, сразу две руки поднялись для сокрушительного, дробящего ребра удара. Сатурио в отчаянии кинулся вперед, к ним, уже зная, что не успеет… Отомстить сможет, а спасти – нет.

Но ему и не пришлось, его опередили. В единственный глаз существа с идеальной точностью вонзилась та самая спица, которой Гюрза демонстративно чистил ногти. Этого оказалось достаточно, чтобы хищник вмиг забыл о своей добыче. Он взвыл так, что в какой-то момент кочевнику показалось: барабанные перепонки не выдержат, взорвутся… Монстр прижал к ране сразу три руки, в том числе и те, которыми собирался убить Бруцию. Кочевница, тоже оглушенная воем, все равно сумела отреагировать правильно, она ловкой змейкой вывернулась, отползла подальше, ушла из зоны поражения.

Хищник и не собирался преследовать ее. Он прекрасно понимал, насколько легко будет его добить, и не хотел этого допускать. Он побежал по собственным следам, вырвался в опустевший дверной проем и очень скоро скрылся в темноте тоннелей. Сатурио хотелось броситься за ним, инстинкты кочевника требовали этого, однако его остановил голос Гюрзы:

– Не стоит. Даже я не берусь предсказать, когда и в каком месте у него вылезет новый глаз.

Подчиняться серийному убийце не хотелось, жар охоты все еще пылал в крови, да и потом… Гюрза просто мерзкий, его слушаться – себя не уважать. Однако Сатурио сумел подавить гордость, он неохотно признал, что сейчас маньяк прав. Поэтому кочевник, не удостоив его и взглядом, направился помогать сестре.

Остальные, видевшие, что драка закончилась, тоже в кубе не задержались, они подошли ближе. Кети, как ни странно, уже успокоилась, она бросилась к Бруции, но получила в ответ фирменный взгляд недовольной кочевницы и тут же отпрянула.

– Оно ведь вернется? – поинтересовалась Мира, задумчиво глядя на выбитую дверь.

– Несомненно, – кивнул Гюрза. – У него с добычей проблемы, голод рано или поздно победит осторожность. Оно не самый умелый охотник, но живучий.

– Не самый умелый?! – возмутилась Бруция. – Да оно мне чуть голову не оторвало!

– Низкая планка порождает иллюзию величия, – как ни в чем не бывало пояснил маньяк. – Оно предпочло впасть в спячку, а не сожрать тот гриб-переросток, который мы сожгли. Оно слабый и нерешительный охотник. Но тем не менее, для вас оно опасно. Рекомендую восстановить дверь и изолировать иные пути проникновения с учетом того, что мы уже знаем.

– «Для вас»? – повторил Бернарди. – А для тебя – нет?

– Для меня – не особо. Но пока меня не будет, вам лучше сосредоточиться на обороне. Ну, или умирайте в свое удовольствие, я всегда за свободу выбора, как и большинство психопатов.

– Куда ты собрался? – удивилась Мира.

– Мы здесь засиделись. Мы выяснили, от чего бежал экипаж станции. Теперь необходимо разобраться, кто именно сбежал и какую систему они наладили за эти годы. Мы уже знаем, что в хвостовой части есть иная жизнь. За ней я и планирую понаблюдать.

– Вы один? – нахмурился Овуор. – Вы уверены в этом?

Кому-то другому Гюрза на такой вопрос не ответил бы, но тут решил проявить хоть какое-то уважение:

– Я всегда уверен.

Чувствовалось, что многие сомневаются в его плане… А Сатурио никакого удивления не ощутил. Он ни на миг не забывал о том, что Гюрза – преступник, которого вся федеральная полиция ловила несколько десятилетий. Он подбирался к правителям, он обманывал мошенников, его принимали за своего и в богатых колониях, и на самых убогих транспортниках. Так что он, скорее всего, справится, мимикрирует под окружение, сделает так, что даже небольшая группа людей, проживших бок о бок много лет, его не заметит.

Вопрос в том, что останется от этой группы людей после его визита…

* * *

В какой-то момент Лейсу даже показалось, что все хорошо… Ну, или не так уж плохо. Жить можно. Они отстроили большую часть четвертого уровня. После первой волны гибели тяжело раненых в результате взрыва больше массовых смертей не было: Лейсу удалось добиться от высших уровней не только продуктов, но и регулярной поставки лекарств.

Люди выздоравливали, строили новые дома, создавали семьи. Это была новая норма, предвещавшая развитие… И перемены действительно пришли, но совсем не такие, каких ожидал Лейс.

Он считал, что, раз уж им пришлось сделать своим домом «Слепой Прометей», неплохо бы наладить тут полноценную жизнь. Маленькая утопия – а почему нет? Мир пусть и не идеальный, но лишенный серьезных конфликтов, тот, где все друг другу помогают… Разве это было бы так уж плохо?

Но для создания такой утопии оставшиеся жители четвертого уровня должны были полностью посвятить себя работе и исследованиям. Лейс считал, что это логичный исход: что им тут еще делать, чем себя занять? Однако люди очень быстро нашли альтернативу.

На четвертый уровень снова вернулись банды. Не такие многочисленные, как раньше, скоро и вовсе объединившиеся в две большие группы под руководством Кловиса Лафонта и Медерика Вилатта. Эти двое, как и опасался Лейс, тоже обрели способность к заражению кристаллами. Им несложно было обойти других преступников, и если бы они попытались подчинить обычных людей силой, Лейс еще решился бы противостоять им, придумал бы, что можно сделать…

Придумывать не пришлось: люди пошли к ним добровольно. У группировок были свои договоренности с третьим уровнем, они получали не только продукты, но и алкоголь, который соседи за стеной уже наловчились производить, одежду, обувь… То, что можно было создать и на четвертом уровне – но на высших уровнях это делали лучше. Естественно, людям все это доставалось не бесплатно. В обмен им нужно было работать на группировки, и работа эта была весьма далека от научной. Самыми удачливыми могли считать себя те, кому находилось место в борделях. Остальным же приходилось делать нечто такое, что Лейс уже не видел их трезвыми – они и сами оказались не в силах до конца принять ту жизнь, которую предпочли. Но и не отказывались от нее, такой вот парадокс. Они будто знали, что не выдержат, если однажды позволят себе протрезветь и оглянуться назад.

Очень скоро сформировался и отдельный этаж под властью Белого Эли. Там жизнью правил дурман, куда более сильный, чем опьянение. Лейс понятия не имел, что творится на этом этаже, его туда не пускали. Но людей, которые согласились принять власть Эли Бланчарда, он больше никогда не видел. Казалось бы: разве это не отпугнет остальных? Но нет, в отчаянии люди готовы были принять и такую судьбу. Работа и исследования, которые предлагал Лейс, ничего не гарантировали. Дурман был куда более предсказуемым.

Медсестра Сандрин некоторое время держалась сама по себе, потом организовала нечто вроде убежища для женщин. Это еще не худший расклад… К ней бежали те, кому хотелось покоя, кто устал от власти преступных группировок. Они наверняка тоже отрабатывали свое пребывание в убежище, но как именно – Лейс не знал.

Может, ему и следовало возмутиться, бросить вызов остальным… А он просто не находил в себе сил. Он устал. Лейсу казалось, что он вообще ни с чем не справляется, он каждый день подводил людей. Он не прекращал исследования, с помощью компьютерной симуляции он составил себе программу тренировок, которая помогла бы ему драться. Это ничего не изменило: об утопии быстро пришлось забыть, очень скоро даже то более-менее крепкое общество, которое ему удалось построить, разваливалось на глазах.

Переломный момент наступил в день, когда люди, много лет жившие под его защитой, отказались выполнять его приказ. Лейс отобрал группу механиков, которым полагалось выбраться на внешнюю часть станции, чтобы наладить поврежденную батарею – это позволило бы этажам получать больше света. Выбранные им люди действительно собрались, вот только надевать скафандры они не спешили.

Они не смотрели ему в глаза, просто переглядывались между собой – как те, кто хранит общую тайну, тяготится ею, но отказываться от нее не собирается. Уже это стало тревожным сигналом, настолько, что Лейс даже не смог заставить себя задавать вопросы. Наконец с ним решился заговорить немолодой мужчина с лицом, изуродованным ожогами еще в день взрывов.

– Мы не хотим туда идти. Это опасно и… зачем? Разве у нас мало света?

– Во-первых, маловато, – спокойно ответил Лейс, стараясь говорить так, как говорил бы на его месте Сабир. – Во-вторых, вы видели, что другие этажи уже превращаются в притоны, если мы допустим разруху на нашем, станет только хуже. В-третьих, риск не так уж велик.

– Ну, это как посмотреть… Если б один выход в космос за несколько дней – еще терпимо. А тут уже три получается за неделю… Плохо это, большая нагрузка.

– Какие еще три? Я вам только один назначил!

– Вы – один, – кивнул мужчина. Лейс никак не мог вспомнить его имя, мешала злость. Кажется, Андре… Уверен он не был и решил не рисковать. – А еще два нужно выполнить по заказу третьего уровня, им тоже внешние батареи чистить надо!

– Так, стоп! С каких пор вы принимаете заказы от третьего уровня? И через кого?

Они смутились еще больше, поняли, что сболтнули лишнего. Но отступать они не собирались, постепенно на обращенных к Лейсу лицах появлялось выражение злого упрямства.

– Они знают, через кого нам предложить работу, – сказал другой мужчина, помоложе. – И за нее платят дополнительными товарами.

– Через Кловиса, небось? – усмехнулся Лейс. – Хотя какая разница? То есть, вы готовы рисковать за подачку? При том, что у третьего уровня жизнь станет лучше, а у вас – нет?

– Так это… Не такая уж там и подачка! – обиделся изуродованный мужчина. – Нам тоже станет лучше с их передачами… А что такого?

Не нужно было срываться, Лейс знал об этом. За прошедшие годы он многое сделал, чтобы обуздать собственный взрывной характер, и чаще всего у него получалось. А сегодня просто не вышло…

Он схватил старшего мужчину за плечо, рванул вперед, заставляя сделать несколько шагов в сторону от группы, и развернул к отполированной металлической пластине, неплохо заменявшей зеркало.

– Вот что такого! – процедил сквозь сжатые зубы Лейс. – Посмотри, что они с тобой сделали! Вспомни, что ты видел в тот день! Вспомни, как люди кричали, как мы куски трупов, пригоревшие к железу, пытались нормально похоронить! Это сотворили с нами люди с высших уровней. Нас обрекли на убой, как животных! И теперь ты готов рисковать всем, что у тебя осталось, чтобы им жить стало лучше, а тебе бутылку самогонки прислали?

Он знал, что мужчина его не слушал… Сразу понял. Лейс даже не брался объяснить, почему не замолчал. Старший мужчина не смотрел в зеркало, он бился в панике, пытаясь освободиться, он думал лишь о том, что его касается один из Мертвых – так на четвертом уровне прозвали тех, кто получил особые способности. Когда Лейс наконец его отпустил, мужчина повалился на пол и начал испуганно отползать в сторону. Остальные не пытались помочь товарищу, они как раз шарахнулись от него, ожидая, когда его начнут разрывать на части кристаллы.

– Серьезно? – поморщился Лейс. Он демонстративно поднял вверх руку, затянутую в черную кожаную перчатку. – Вы прекрасно знаете, что я могу вас заразить только через прямой контакт! Клоуны. В вас хоть какая-то гордость осталась? Или уважение к мертвым?

– Мертвым наше уважение до нужника и обратно! – оскалился молодой мужчина. – Им уже на все плевать, они космическим мусором стали! А мы живые – и хотим жить хорошо!

– Прислуживать тем, кто обрек на мучительную смерть ваших близких, – это хорошо?

– Ой, меньше изображайте, что вы лучше нас, господин Марсад! – наконец опомнился старший мужчина. – Это вам, Мертвым, хорошо живется… А остальным надо приспосабливаться! Бомбы те… Ну что – бомбы? Может, они и правы были, что тут все подожгли?

Лейс, только-только начавший успокаиваться, почувствовал, что ему отчаянно хочется снять перчатки.

– Правы? – еле слышно повторил он.

– Да! – с вызовом посмотрел на него изуродованный техник. – Правы! Там, на третьем уровне и выше, неглупые люди живут… Может, они все просчитали и поняли, что тут необходимо зачистку провести? Поубивали, кого нужно, им виднее!

Лейс почувствовал, что готов сорваться. Совершить непоправимое, то, за что потом будет себя ненавидеть… Но сейчас он едва сдерживался, ему показалось, что перед ним не люди, а покрытые слизью мокрицы, которых яркий свет выгнал из норы.

Лучшее, что он мог сделать для собственной души и ради памяти о брате, это приказать им:

– Вон с моих глаз. И вон с этого уровня! Здесь отныне позволено оставаться только тем, кто готов делать жизнь лучше для всех, для своих!

Они удрали, потому что боялись его. Они не поняли то, что он пытался им сказать, да и не хотели понимать. Они держались за оправдания, которые придумали для себя сами.

И не только они… За следующие два года этаж, которым управлял Лейс, опустел.

* * *

Нарики – очень полезный предмет. Примерно как та легендарная палка, которую впервые взял в руки какой-то примат-экспериментатор, еще не зная, что обрек Землю на появление людей. Удобно, универсально, дешево, а то и вовсе бесплатно.

Любой сбор информации я начинал с поиска наиболее опустившихся наркоманов, оказывавшихся в окружении интересного мне объекта. Да, на полноценный связный рассказ они не способны, ну и ничего страшного, я умею интерпретировать бред. Зато тормозов у них обычно нет и с памятью не очень. Их полуразрушенный мозг не запустит фантазию, они вынуждены приторговывать правдой, а потом и не вспомнят, с кем говорили и о чем.

Так что, пробравшись в жилую часть станции, я сразу принялся за поиск наркоманов. Кстати, пробраться было несложно. Судя по всему, когда-то для изоляции воспользовались аварийным кодом, да так его и оставили.

Аварийный код хорош тем, что срабатывает быстро. Но происходит это из-за его простоты – и по этой же причине его легко взломать. В общем, их маленький трюк сработал только потому, что им все эти годы противостояли личинка Змея Горыныча и гигантский шампиньон. У меня же уровень подготовки получше, я обеспечил себе спокойный допуск через их охранную систему.

Правда, вошел я не в главную дверь, воспользовался техническими тоннелями. Судя по запустению и общему слою пыли, сюда давно уже никто не совался… Пыль на космической станции, кстати, настораживает, особенно в таком количестве. Она подозрительна уже визуально: довольно тяжелая, темно-серая с уходом в черный, воняет гарью, но не чистая копоть. Есть у меня подозрение, что, если ее засунуть в анализатор, в ней проявится солидный процент человеческого праха. Но мне лень искать анализатор.

На то, что когда-то здесь произошла череда мощных взрывов, указывал не только осадок. Многие панели оказались повреждены, внутренние схемы оплавились из-за сильных пожаров. Проводку наладили, однако чувствовалось, что это делали в спешке. С таким подходом местным жителям не приходилось претендовать даже на тот скромный уровень комфорта, который могла обеспечить хвостовая часть космической станции.

Да они, похоже, и не нуждались в этом… попросту отвыкли. Пробравшись глубже в жилую зону, я увидел людей, для которых это место стало домом. Зрелище, скажу честно, было не впечатляющее. Их чертовски мало, все бледные, тощие, с темными кругами под глазами, указаний на плохое питание и многочисленные болезни – хоть отбавляй. У многих обнаруживались травмы: оторванные конечности, замененные довольно примитивными протезами, бугристые шрамы от ожогов. Мой личный сканер уловил остаточные следы радиации, но уже на не опасном для жизни уровне.

Надо же… Это сейчас тут находиться безопасно – по крайней мере, по показателям радиоактивного фона. Но это заслуга чистки и времени. Мне хватило нескольких часов наблюдения, чтобы прийти к выводу: много лет назад здесь произошел ядерный взрыв.

Несчастным случаем это быть не могло. Я видел схему «Слепого Прометея», знаю, что нечему тут взрываться просто так – ближайший ядерный реактор расположен за тоннельными переходами, и он великолепно защищен. А даже если бы реактор перенесли сюда, что едва ли возможно, его взрыв вообще снес бы «Прометею» весь зад, а не погнул бы парочку панелей.

Какая альтернатива? Только намеренная диверсия. Одни люди на территории смертельной угрозы еще и решили укокошить других. Мира на моем месте, может, и засомневалась бы, а я даже не удивлен. Моя вера в род человеческий осталась где-то во временах, когда у меня были родители и полноценное имя.

Более-менее разобравшись с порядком жизни на станции, преимущественно маргинальным, я начал искать того, кто сообщит мне подробности. Тут и пригодились мои условно доверительные отношения с наркоманами. Этого добра здесь хватало: я по глазам, по движениям видел, что мало кто из местных жителей оставался трезвым. Те же, кому не повезло по какой-то нелепой случайности протрезветь, весьма тяготились этим и стремились исправить ситуацию. Сквозь решетку технического тоннеля я наблюдал, как в скудном неоновом освещении мечутся тощие фигуры, сейчас похожие на людей чуть ли не меньше, чем существо, которому я количество глаз сократил.

Печальное зрелище, однако я и не ожидал от «Слепого Прометея» иного.

Я с самого начала не сомневался, что даже у этих тощаков есть какая-то социальная иерархия, потому что люди ее всегда сочиняют, дай им только время. Не ошибся я и на этот раз: скоро выяснилось, что даже это дно разделяется на подгруппы по образу жизни. На одном из нижних этажей гнездились как раз те наркоманы, которые мне нужны: постепенно терявшие человеческий облик.

Уж не знаю, какую дрянь они потребляли, но убивала она их быстрее, чем Сектор Фобос. Когда я добрался до их уровня, мне пришлось задержаться на входе минут десять, чтобы адаптироваться к новому окружению, да еще настроить кислородную маску. Нет, воздух тут был, но смердел он так, что дышать им долго я не собирался. В нем переплелись вонь какой-то гнили, нечистот, сырости и агрессивной химии. К тому же света оказалось даже меньше, чем наверху – всего-то развешанные вдоль стен самодельные гирлянды с крошечными лампочками, заливавшие эти тоннели разноцветным мерцанием.

В принципе, нормальное освещение тут наладить можно, только вот это никому не нужно. В преобладающей темноте люди не могли толком разглядеть, в каких уродцев они постепенно превращались. Хотя не думаю, что на нынешнем этапе это их хоть сколько-то волновало.

Они были такими же тощими, как и другие жители этой зоны, но в их случае типичным симптомом стали еще и серьезные проблемы с кожей: многочисленные гниющие язвы. Нарики, уже едва ли способные на полноценные ощущения, это дело расчесывали, становилось только хуже. Я безо всяких дополнительных обследований мог сказать, что у многих началось заражение крови, долго они не протянут.

Только вот их скорая кончина не беспокоила вообще никого. Меня – потому что мне плевать, я серийный убийца, вообще-то, я не тем прославился, что удачно людям комплекс витаминов подбираю. Самим нарикам – потому что они утратили связь с окружающим миром, их глаза ничего не выражали, их лица были пустыми. Полагаю, справедливо сказать, что они уже мертвы внутри, нужно лишь дождаться, когда это дойдет до тела.

Отступать от своего плана я не собирался. Уже ясно, что камер наблюдения в этой вонючей конуре нет, охраны – тоже, можно действовать чуть уверенней. Я нашел в технических помещениях ткань для хранения оборудования, отрезал кусок, вывалял в пыли – потенциально хранящийся в ней человеческий прах напрягает меня меньше, чем живые останки, с которыми мне предстоит взаимодействовать. Из этой тряпки я соорудил себе некое подобие плаща, достаточно убогое, чтобы сойти за местного, и достаточно закрытое, чтобы спрятать маску на моем лице. После этого я выбрался из технического коридора и начал ковылять точно так же, как местные доходяги.

Как я и подозревал, многие уже пребывали в состоянии амебы, особенно те, что валялись невнятными грудами по углам. Они были живы – но я и не ожидал обнаружить трупы, умерших явно убирают. Обычно у любого наркоманского гнездовища есть организатор, а он как раз очень не хочет умереть от какой-нибудь гангрены, так что минимальные нормы санитарии есть и тут. Просто организатор в этом смердилище не живет, можно проводить разведку спокойно, хоть и аккуратно.

Как ни странно, первые ценные сведения мне дали уже неподвижные тушки нариков. Многие были одеты в какие-то лохмотья, так что я смог осмотреть их тела. Почти у всех были грубоватые, но отлично зажившие шрамы, указывавшие на выемку органов. Судя по состоянию кожи, произошло это лет пять назад, до оно и понятно: органы наркомана со стажем по большей части бесполезны. Ясно, почему местной публике не давали протрезветь! Хотя этого маловато. Если бы речь шла только о донорских органах, брали бы все – с последующей утилизацией того, что использовать нельзя.

Это приводит к двум выводам.

Первое – на станции хватает тех, кого беспокоит собственное здоровье и долголетие.

Второе – даже этих зомбаков планируют как-то использовать. Я заинтригован.

Но с этим можно разобраться потом, пока мне нужны общие сведения о местном образе жизни. Я пытался заговорить то с одним остаточным носителем разума, то с другим, но сначала результат был не очень: меня то игнорировали, то мычали в ответ, то пытались обблевать. Ситуация тянула на безнадежность, когда я наконец отыскал нечто, способное на человеческую речь. Правда, я никак не мог определить, мужчина передо мной или женщина, да и голос ясности не внес, ну да и ладно, мне с этим созданием только поговорить надо, те занятия, где важна разница полов, не рассматриваются.

– Слушай, а мы где вообще? – растерянно спросил я.

Нечто выдало мне блаженную улыбку и пробормотало:

– Мы под крылом Эли… Великого…

– А это кто?

– Великий Мертвый.

– Не знаю такого.

Уровень проявленного мной неуважения оказался настолько велик, что с моего собеседника слетела улыбка идиота. А это очень нетипично: чаще всего такие не перестают ухмыляться, даже если им ногу отрезать начнешь.

Но где-то внутри его черепушки наравне с кукурузными хлопьями, оставшимися от мозга, еще метались мысли о том, что Великого Эли знать должны вообще все. Это хорошо: я мог сыграть на таком возмущении, стресс вывел существо из уютного кокона иллюзий и заставил мыслить чуть лучше, чем обычно. Это все равно не было похоже на разговор с нормальным человеком, но, опять же, у меня большой опыт.

Ценой нескольких часов своей жизни и двух фильтров для кислородной маски я выяснил, что тут наметились свои мутанты. Всего пять человек, так что назвать их полноценным видом нельзя, а вот считаться с ними нужно. Появились они сразу после ядерного взрыва, который на четвертом уровне учинили добрые соседи. Но, судя по тому, что мне рассказали об их способностях, одним лишь взрывом такое объяснить нельзя. От радиации люди обычно превращаются в кисель с уничтоженной ДНК, а не в супергероев.

То, что они теперь активно жонглируют кристаллами, намекает на произошедшее с ними. Полагаю, они заразились незадолго до взрыва – потому и не умерли. Источник заражения был менее агрессивным, чем тот, который я видел в лаборатории, но при должном ожидании хватило бы и его, лекарства от этого не существует.

Но в данном случае лекарством выступило сильнейшее радиоактивное облучение. Хотя спорный момент: здоровых людей мертвыми обычно не называют.

Что ж… Теория о том, что представляют собой кристаллы, наметилась у меня уже давно – с тех пор, как я обнаружил их на «Виа Феррате». Здесь, после изучения компьютерных записей, она обрела более четкие черты. Я не собираюсь о ней распространяться, потому что – с чего бы? Я же Зло с большой буквы, у этого свои бонусы. Похоже, Мира о чем-то догадалась, только это не имеет значения, у нее нет ни одного способа заставить меня говорить.

Так вот, то, что я выяснил от эталона деградации, моей теории не противоречило, хотя и дополняло ее. Любопытно… Ладно, будем иметь в виду: здесь есть те, чья кровь может считаться оружием массового поражения и чье прикосновение завершит мою жизнь крайне неприятным образом. Это не страшно, просто буду знать.

После того, как хвостовая часть станции была разделена на две части, беззаконие и анархия разрастались тут, как плесень. Род человеческий меня снова не удивил. Как я понял, люди здесь выживают в основном за счет подачек с других уровней, обеспеченных шантажом со стороны Мертвых. Дополнительные ресурсы добывают подработкой на тех, кто устроил ядерную катастрофу, и ничего, нигде не жмет. Естественно, это бездарная, недолгая и тяжелая жизнь. Именно чтобы отстраниться от этих трех фактов, тут никто не трезвеет.

Мне хотелось собрать побольше сведений о Мертвых, но тут мой собеседник снова деградировал до початка кукурузы. Я вытянул из него лишь сведения о том самом Великом Эли, да и то предсказуемые. Стоило ли удивляться тому, что своим идолом этот торчок сделал варщика наркотиков? Похоже, Эли занимался этим и до того, как был назначен Великим. И то, что он вошел в сонм здешних избранных, внушает мне определенные опасения относительно остальных четырех.

Но их тут нет, как и их сторонников. Следовательно, я могу вернуться к другому интересовавшему меня вопросу – на кой Эли эти зомби? Обычно варщики зарабатывают тем, что их клиентура тащит им деньги. Но на «Прометее» деньги потеряли цену, да и добыть эти амебы ничего не могут. Тем не менее, он от них не избавляется, хотя мог бы. Я не сомневался, что ответы получу лишь методом простейшего наблюдения, а потому двинулся дальше.

Расширенные после аварии коридоры и залы были заняты слоняющимися пародиями на людей и телами, лежащими в лужах собственных испражнений. Ничего особенного, загляни в любую наркоманскую берлогу, и ты найдешь там такое. Я начинал думать, что понапрасну трачу воздушные фильтры, когда все-таки уткнулся в запертую дверь.

Ну надо же… Неведомый мне Эли сохранил достаточно мозгов не только на то, чтобы управлять этим стадом баранов. Он сумел навесить на обычную дверь сложный замок, который в техническом отсеке предусмотрен не был. Судя по состоянию прибора, он относительно новый, наверняка выменян у тех самых жителей высших уровней, которые сначала выкосили половину населения бомбами, а потом милостиво подарили искалеченным выжившим стеклянные бусы.

Замок справлялся со своей ролью неплохо, он не только зомби разворачивал, он бы и обычному механику не поддался. Но в день, когда меня остановит такая игрушка, я сам в космос без скафандра выпрыгну. Я разобрался с замком за три минуты, а заодно и плащ поплотнее накрутил – на случай, если в зале установили камеры.

Я с порога увидел, что мои усилия были не напрасны. Помещение, в прошлом явно складское, теперь тоже предназначалось для хранения, только уже не предметов, а тел. Еще живых, судя по показаниям медицинских сканеров, но едва ли представляющих собой большую ценность, чем трупы. Прямо на людях, разложенных по кустарно сделанным кроватям, вызревало нечто, похожее на облака сероватой плесени. Кто-то другой удивился бы, а я на такое дерьмо насмотрелся. Дешевый и на редкость паскудный наркотик, который изобрели на полулегальных станциях, служивших домом всякому сброду. В космосе ресурсов не так уж много, а наркоманов всегда хватает. Рано или поздно кто-то должен был додуматься до способа выращивать дурь на человеческих телах. Открытие не заставило себя долго ждать – это ж вам не лекарство от всех болезней изобрести!

Я прошелся между рядами кроватей, разглядывая «плантацию» Эли. Может, какой-нибудь добросердечный придурок и попытался бы спасти эту толпу, а я не буду. Не только потому, что я бессердечная тварь, хотя и не без этого, у меня просто хорошее образование. Я прекрасно знаю: до того, как появиться из кожи, эта дрянь загаживает кровь таким количеством токсинов, что носителя милосерднее пристрелить.

Похоже, Эли вытягивал из своих почитателей все, что мог. Сначала – органы и кровь. Потом – рабский труд, пока они были на него способны. Ну а дальше, когда он видел, что момент смерти предельно близок, он укладывал поверивших ему людей в кроватки. Никакого сострадания, никакой жалости.

Хотя долгосрочные перспективы у бизнеса так себе – рано или поздно люди кончатся. Впрочем, думаю, Эли тоже крепко сидит на своем вареве и так далеко в будущее не заглядывает.

Я как раз размышлял об этом, когда в коридоре послышались голоса, четкие и уверенные. Плохо… Наркоманы очухаться не могли, сюда явно направляется хозяин и его охрана. А дверь только одна, прятаться тоже особо негде. Критичного тоже ничего, я просто вывел в памяти схему станции. Определившись с собственными координатами, я использовал одну из кроватей как подножку, чтобы дотянуться до потолка – на этой «грядке» плесень еще не взошла, так что испортить ботинки я не рисковал. Я сдвинул в сторону металлический люк, пробрался в вентиляционную шахту и вернул крышку на место. Вовремя: дверь открылась, и в зал вошли два одинаково одетых амбала и тощий дрыщ.

Как я и предполагал, их появление не было совпадением, урожаем они не интересовались, все трое уставились на замок.

– Не похоже, что его вскрывали! – заявил дрыщ.

– Босс сказал, ему на пульт пришло уведомление, Эли, – пожал плечами амбал.

– Ну и где доказательства?

– Не знаю. Щас посмотрим.

Они достали какие-то инструменты, устроили у двери возню. Напрасно, я следов не оставляю. Да, упустил то, что замок передал сигнал об открытии компьютеру, но это не критично. Сигнал мне не угрожает, а приближение трех живых проблем я не проморгал. Придется потесниться в шахте, но усилия уже окупились: я получил еще один факт в общую копилку.

Эли работает не на себя. Варщики, основавшие свою империю, и охрану отбирают лично. А этого, похоже, взял под крыло кто-то более предприимчивый. Бизнес определенно не партнерский: Эли делает то, что ему нравится, до определенного момента, если ему говорят идти куда-то, вот как сейчас в зал вызревания, он делает это, даже если не хочется.

Отныне Эли стал мне не так интересен, как тот, кто нацепил на него поводок. Я дождался, когда троица придет к предсказуемому выводу, что сигнал о срабатывании замка был компьютерной ошибкой, отправится по своим делам, и я смогу последовать за ними.

Перемещаться по вентиляционным шахтам на слишком просто, на кораблях по большей части невозможно, на станциях – еще терпимо. Соркин не раз говорил, что умением шастать, где не положено, я похож на станционную крысу. Как будто это плохо.

Как я и предполагал, вскоре дрыщ и амбалы разделились. Эли с угрюмым видом направился в чуть менее вонючую нору, я бы предположил, что тискать какую-нибудь девицу, но она превратится в элемент декора до того, как он хоть что-то успеет. Скорее всего, он сейчас попытается забыть о том, на что больше не способен, с помощью очередной дозы. Я же последовал за его недавними спутниками, направившимися на этаж повыше.

Там тоже был притон, но более громкий и менее апатичный. Ревела музыка, больше похожая на звук забарахлившего двигателя, дергались в подобии танца тела местных. Кстати, довольно откормленные тела – не только на фоне зомбаков Эли, на фоне тех, кого я видел раньше, тоже. Народу тут было не так много, похоже, я нарвался на свиту кого-то из Мертвых, и свиту эту неплохо подкармливали.

Получается, они чем-то торгуют с высшими… А чем? Тем, что выковыряли из нариков? Но там запас явно закончился несколько лет назад. Может, выполняют какую-нибудь работу, хотя они не слишком похожи на людей, способных на нечто сложнее удара по голове.

На этот раз я слиться с толпой не пытался. Трезвых тут тоже не было, но не было и достаточно пьяных для общения со мной, а без них исчезал всякий смысл рисковать. Я продолжил двигаться по техническим помещениям, мне даже не приходилось беспокоиться о том, чтобы скрыть свои шаги, все равно никто не услышал бы через рев музыки.

Да, на свою территорию эти аборигены натащили всякого… Тут нашлась хорошая мебель, явно из жилой зоны, которая осталась по ту сторону блока, ковры, даже живые растения – и не такие, как у Эли, а декоративные. Не думаю, что амбалам этим и девицам, которых они тискали, так уж радовал глаз какой-нибудь фикус. Тут, скорее, способ выпендриться перед соседями: мол, вы от голода собственную ногу отгрызаете, а у нас фикус зацвел. Чувство превосходства – тоже наркотик. Оно дарит уверенность даже полным ничтожествам.

И все же в чем подвох? Мертвых пятеро. Людей мало. Если бы лидер на весь четвертый уровень был один, тот нарик боялся бы не Эли, а этого лидера. Следовательно, паства распределена равномерно, но таких откормленных подданых я прежде не видел. Что особенного в этом Мертвом, что я упускаю? В компьютере никаких полезных данных не было, архивы оказались заброшены после первой катастрофы.

Ладно, будем действовать по старой схеме: искать запертые двери. Я миновал вечеринку, перешел туда, где света было гораздо меньше. На то, что эта зона не заброшена, указывала относительная чистота – и угрюмая трезвая охрана. А Мертвый здешний молодец, понимает, на что нужно делать ставку.

Тут мне пришлось двигаться осторожней, но это не проблема. Помнится, губернатор себе в охрану нанял бывших военных с кибернетически усиленным слухом… Умирают они точно так же, как все остальные. Но и тогда, и сейчас я не рвался убивать без острой необходимости, так что просто обошел их вдоль стены. Они, похоже, забыли, что живут в бывшем техническом отсеке, а не каком-нибудь каменном особняке! Тут надежных стен не бывает.

Они обустроили хранилище прямо в коридоре: изолировали его с двух сторон, камер понатыкали, охрану, вон, выставить не забыли. Но охрану я уже миновал, а камеры устаревшей модели отлично управлялись нейрочипом. Закольцевав на них картинку, я снова использовал потолочный люк, но теперь – чтобы войти.

Я оказался в полумраке, позволявшем разглядеть лишь общие очертания трех крупных приборов: два одинаковых, один отличается. Я почти сразу догадался, что это такое и что может означать… а поверить вот так быстро не смог. Странно, да? Или глупо. Я люблю повторять, как разочаровался в людях, но в критические моменты даже я не верю, что кто-то может упасть так низко. Однако люди не просто опускаются на дно, они еще и яму в нем копают.

Первым намеком на то, что тут творится, стал запах, который я почувствовал, на секунду сняв кислородный фильтр. На том этапе я еще не верил, поэтому включил-таки фонарь, чтобы нормально осмотреться.

Ну да… Оно. Хоть бы раз ошибиться.

Два одинаковых прибора были предназначены для приготовления универсального пайка. Стандартная штука на космических станциях: забрасываешь в блок ингредиенты, настраиваешь нужный рецепт, машина выдает удобный концентрат, который готовить не нужно. Не гастрономический экстаз, конечно, но от голодной смерти спасает замечательно. Обычно туда добавляют универсальные ингредиенты вроде белка или углеводов, частенько – остатки обычной еды, в космосе объедками не разбрасываются. Но не так прост оказался здешний Мертвый.

Лучшим доказательством тому стал третий прибор – крупный промышленный миксер, который обычно смешивал в однородную массу как раз остатки других блюд. А тут остатки заменили на останки, слова похожие, но какой разный смысл… Разглядывая разбросанные повсюду осколки костей, длинные пряди волос и застывшие в лужицах крови зубы, я все четче понимал, на чем именно поднялся Мертвый.

По-моему, эту станцию проще сжечь, чем исследовать дальше.

* * *

На четвертом уровне никто не оставался в живых просто так. Либо ты можешь быть полезен, либо ты умираешь, воздух нужно отрабатывать. И чем больше свободы ты себе позволяешь, – в словах и действиях, – тем более полезным тебе следует стать.

Лейс понял это пусть и не сразу, но быстро. Он немного посопротивлялся такой реальности, однако в итоге осознал, что он в меньшинстве. У него просто не было тех лидерских качеств, которыми природа одарила его старшего брата. Вот Сабир всегда умел объединить людей! Лейс пытался делать то же, что и брат, но у него никогда не получалось.

Люди просто не принимали тот путь, который он предлагал им. Может, кому-то и были близки его идеи, но таких людей оказалось слишком мало, и они боялись подставиться. Они видели, что большинство сейчас на стороне других Мертвых, и предпочли не высовываться. В итоге те, кому не хотелось превращаться в преступника или одурманенное нечто, выживали, как могли. Сбивались в группы, выполняли опасные задания для третьего уровня, получали хоть какое-то вознаграждение и обустраивали убежища. Таким людям приходилось таиться по углам, в темноте, как мышам каким-то. Лейс все ждал, когда они вернутся к нему, когда попытаются что-то исправить, но они так и не пришли.

Подавлять обиду уже не получалось, он просто отстранился от остальных. Роль одиночки оказалась ему ближе всего – раз править он не умел, а пресмыкаться гордость не позволяла. Кловис и Медерик не раз намекали, что готовы предоставить ему почетную должность первого помощника, советника… Да кого угодно, лишь бы он объединился с одним из них и наконец склонил чашу весов в их затянувшемся противостоянии! Но Лейс послал подальше обоих, он остался сам по себе.

Ему позволили независимое одиночество по двум причинам. Во-первых, он был одним из Мертвых – убить его можно, но это непередаваемо опасно для всего четвертого уровня. Уже ясно, что кровь Мертвых приносит серьезные разрушения. Никто не брался предугадать, что сотворит труп.

Во-вторых, он был одним из немногих хорошо обученных инженеров и программистов. Люди с таким образованием легче всего получали убежище на третьем уровне. Они бежали незаметно, ночью, тащили с собой семьи – или бросали семьи, если им выдвигали такое условие. Преданные близкие проклинали их и плакали, но заблокированные ворота надежно глушили любой звук. Через несколько лет тех, кто был способен починить систему жизнеобеспечения, можно было сосчитать по пальцам одной руки, и Лейса никто бы не превзошел. Так что его оставили в покое.

Он позволил себе насладиться одиночеством. Лейс прекрасно знал, что очень не нравится другим Мертвым. Они наверняка уже ищут способ его убить, и когда они придут за ним, он должен быть готов. Поэтому он тренировался так, чтобы выжить в битве с людьми и машинами. Он ждал, когда станет трудно, когда тело начнет подводить его, однако ничего подобного не случалось. Даже если он носил в себе болезнь, ему она не вредила. Его тело менялось так, как и полагалось при долгих физических тренировках, он чувствовал себя отлично.

В принципе, такой жизнью он мог бы даже наслаждаться, причем много лет, да не получилось… Сабир не позволил ему.

Брат начал ему сниться. Кошмары о его смерти уже были – в самом начале, а потом они отступили сами собой. Лейс тогда еще руководил поселением, он так выматывался, пытаясь наладить на станции нормальную жизнь, что спал от силы четыре часа в сутки. Зато сон получался крепкий и без сновидений.

Теперь так больше не выходило, даже если он намеренно изводил себя бессонницей, да и сны были другими. Иногда он видел правду: то, как он отрезал Сабиру путь к спасению… Но теперь правда являлась к нему редко. Стало только страшнее: порой он подходил к своему брату и намеренно заражал его, касался, передавая болезнь, и наблюдал, как кристаллы разрывают его на части. А бывало и так, что он вдруг оказывался на бесконечной, безжизненной каменной долине. Во сне он не понимал, как попал туда, и почему-то даже не думал об этом. Лейс совершенно точно знал, что он один. Но при этом он слышал, как кто-то говорил с ним, и это его почему-то не удивляло. Пугало – однако пугало смыслом слов, а не тем, что они прозвучали.

– Где твой брат?

– Не знаю. Разве я сторож моему брату? – зачем-то сказал Лейс. Он понятия не имел, почему выбрал именно такие слова, он никогда так не говорил. Но они рвались откуда-то из глубины его памяти, хотя он не представлял, где и когда услышал их.

– Что сделал ты с братом своим?

Тот, кто был с ним и одновременно не был, обращался к нему по имени… Это было не его имя. Проснувшись, Лейс никогда не мог это имя вспомнить. Он только знал, что оно не принадлежит ему – и ему подходит.

– Голос крови твоего брата взывает ко Мне…

Был не только голос, была и кровь, очень много крови. Она наполняла всю долину, она проливалась с неба дождем, и Лейсу казалось, что Сабир снова рядом, смотрит на него…

И не прощает. Никогда не прощает.

Лейс пытался игнорировать сны, сколько мог, но они будто разъедали его изнутри. Он во сне и наяву спрашивал у призрака брата:

– Чего ты хочешь от меня?!

Ни Сабир, ни голос никогда не отвечали, но Лейс и сам догадывался. Сабир посвятил себя помощи людям. Теперь он хотел, чтобы Лейс сделал то же самое.

Вопрос в том, как быть. Основать сообщество, готовое жить по-человечески, он и не надеялся, не один так точно. Но, может, в союзе с кем-то еще есть шанс? Или все-таки выделить пару этажей для нормальной жизни, или и вовсе бежать на третий уровень с теми, кто не озверел окончательно. Лейс даже готов был согласиться на рабство у тех, кого ненавидел всем сердцем, лишь бы что-то изменить. Они наверняка не откажутся заполучить личного Мертвого!

Понять бы, с кем объединиться. Кловис и Медерик отпадают, они тут много лет царями ходят, они знают, что даже на высших уровнях их жизнь не станет лучше. Белый Эли сам по себе не агрессивный, мирный даже, но на поводке у Медерика. Здесь плохо все сразу: и то, что для него нет большого смысла бежать, и то, что он слишком боится своего покровителя, даром что сам Мертвый.

Ну и остается Сандрин. Она тоже давно сама по себе – но не так, как Лейс. Он остался в одиночестве, а она создала собственную маленькую общину. Да, в основном для женщин, так ведь это очень показательно – в реальности, где физическая сила снова важнее разума. Остальные Мертвые по какой-то причине оставили ее в покое, выделили ей один этаж, который она полностью контролировала. Лейс подозревал, что секрет примерно такой, как и в его случае – Сандрин объединила вокруг себя медиков, ее сообщество служило больницей для всего четвертого уровня. Мертвые во врачах не нуждались, а вот их подчиненные – очень даже, так что Сандрин оставили ее маленькое царство.

Если кто и мог помочь Лейсу, то только она. Да, ей тут тоже неплохо живется, но… Она же врач! Она должна видеть, что людей остается все меньше – и они все меньше похожи на людей, если уж на то пошло. Даже если это не разбудит в ней ничего человеческого, она способна просчитать, что такими темпами у нее не останется клиентов.

Лейс понятия не имел, захочет ли она вообще говорить с ним, они никогда толком не общались. Однако Сандрин приняла его неожиданно радушно: как только ей сообщили, что он появился у запертых ворот ее личного этажа, она сразу же велела его пустить.

На ее территории было хорошо… На удивление хорошо, лучше даже, чем во времена до катастрофы! Но в ту пору техническому отсеку и не полагалось быть уютным. Сандрин многое исправила: увеличила жилые помещения, насколько это возможно, убрала все следы взрывов, покрасила металл перламутрово-белой краской, явно выторгованной у третьего уровня, а главное, наладила освещение и вентиляцию. Лейс наконец-то попал в часть четвертого уровня, где ничем не воняло. Разве что слабый запах лекарств витал в воздухе, но дышалось тут все равно легко.

Да и люди здесь жили другие – в основном женщины, хотя были и мужчины. Они работали, но не похоже, что работа эта добивала их. Они чинили что-то, изготавливали мебель из… древесины? Да, кажется, настоящее дерево, тоже без торговли с высшими уровнями не обошлось. Ну так и что с того? Лейс видел, что любые свои трофеи Сандрин направила на служение людям, ему этого было достаточно.

А еще он видел, что на ее этаже есть дети. Совсем немного, он человек пять насчитал, но все ухоженные, улыбчивые… Здесь есть будущее. Сандрин должна понимать, что на одном этаже это будущее не сохранить, даже если он пока выглядит отлично.

Апартаменты правительницы располагались в центре этажа, вполне грамотное решение: это помещение проще всего защитить. Когда Лейс попал к ней в гости, ему на миг показалось, что он снова на Земле – слишком уж совершенным тут все было. Настоящая мебель, живые цветы, экран, настроенный на изображение окна – солнечный день, зеленый луг… Роскошь, которая неприятно кольнула, хотя и была прекрасна, слишком уж она отличалась от того, как жили на четвертом уровне остальные люди. Однако Сандрин заработала все это, нет смысла осуждать ее. Сам Лейс тоже не выглядел изможденным – хотя он в последние годы для людей вообще ничего не делал.

Сандрин вышла к нему в белом платье, расшитом золотыми нитями. Он понятия не имел, где она взяла такое, на четвертом уровне ничего подобного раньше не было. Она по-прежнему не была красива, но своей ухоженностью настолько превосходила других женщин, что легко могла затмить более прекрасных от природы и юных.

– Рада тебя видеть, – улыбнулась ему Сандрин. – Я уже начала беспокоиться, что эти два варвара тебя все-таки придушили! Будешь что-нибудь?

– Воды, если можно.

– Ты всегда такой скромный?

– У нас и вода теперь за роскошь, – невесело усмехнулся Лейс.

Ему казалось, что это шутка, пусть и не смешная, но Сандрин действительно подала ему воду, которая тянула на роскошь – идеально чистую, приятно прохладную. Да он даже от лучшего вина на Земле такого удовольствия не получал!

– У нас новые фильтры, – пояснила Сандрин, заметив его реакцию. – Только-только добились от третьих… Они любят получать, но не любят платить.

– А кто любит? Что они от тебя получают?

– То, другое – по-разному бывает, – пожала плечами Сандрин. – Больше всего платят за мою кровь, они все пытаются ее исследовать, хотя это чаще ломает им оборудование, они не сдаются. Только ничего из этого уже не выйдет, мы – аномалия, которую не нужно воспроизводить.

– Но которой еще можно пользоваться.

– Я и пользуюсь – делаю что могу.

Странно все-таки было говорить с ней… Сандрин общалась с ним так, будто они изначально были друзьями. Пожалуй, это правильный подход, однако Лейс не мог отстраниться от воспоминаний об их первой встрече. Если бы обстоятельства сложились иначе, она бы не убила его лично, но вряд ли стала бы возражать против того, чтобы это сделали ее спутники.

– Как думаешь, сколько твой маленький мирок протянет при таком раскладе, как сейчас? – поинтересовался Лейс.

– Я стараюсь не думать об этом. Если начну, прогноз будет так себе, а изменить я ничего не могу, потому и не вижу смысла расстраиваться.

– Действительно не можешь?

– Сдается мне, это не вопрос, а предложение, – прищурилась Сандрин.

– Правильно сдается.

Он все-таки решился рассказать ей. Ни о каком полном доверии тут и речи не шло, но и дурного предчувствия не было. Пока Лейс шел к ней, он перебирал в уме варианты и ничего толкового не нашел.

Поэтому ему пришлось довериться ей. Он объяснил, что они могут предложить третьему уровню за покровительство. Если там заинтересовались кровью Мертвых, они будут рады получить возможность полноценно обследовать кого-то! Лейс даже готов был взять плату на себя. Это Сандрин нужна людям, ей доверяют, да и справляется она неплохо. Ну а он… Он хоть что-то полезное сделает. Возможно, для призрака Сабира этого будет достаточно, чтобы оставить его в покое.

Сандрин слушала его спокойно, она не испугалась и не разозлилась – уже хорошо. Но и радоваться она не спешила.

– Ты ведь понимаешь, что, даже если я соглашусь, просто это не будет? – спросила она.

– Догадываюсь. Но ты хотя бы сможешь провести переговоры с третьим уровнем, у тебя уже есть контакты.

– Дело не только в третьем уровне. Переходы давно контролирует Кловис – ты не знал? Даже я вынуждена платить ему дань.

– Тем больше причин свалить отсюда.

– Тем больше препятствий! – осадила его Сандрин. – Но в чем-то ты прав, вести торги становится сложнее… Не могу сказать, что они поняли Мертвых и создали способ противостоять нам, но они все меньше нас боятся. После того столкновения с полицией мы не сделали им ничего плохого!

Лейс не любил вспоминать об этом. Он не гордился тем, что сделал – но, к своему удивлению, не испытывал особых угрызений совести из-за своего первого убийства. Может, потому, что оно не было первым? Ведь до этого он убил своего брата…

Он поспешил сменить тему:

– Нам нужно думать не об их страхе, а о ресурсах всей станции. Их станет меньше… Тогда проще полностью взорвать тоннели между уровнями, чем торговаться с нами.

– Они этого не сделают!

– Разве?

Сандрин закусила губу, задумалась. Чувствовалось, что ей не хотелось признавать такое будущее, но она была достаточно умна, чтобы не закрывать глаза на реальность.

– Ладно, – сдалась она. – Я попытаюсь работать с тобой… Просто попытаюсь! Я не гарантирую, что уйду отсюда и уведу людей.

– Я пока сам далек от любых гарантий.

– Но я начну подготовку. Только это все не должно быть очевидно! Сделаем вот как… Ты пока поживешь здесь, на моей территории. Не обратят на это внимания – хорошо. Обратят – скажем, что у нас роман. Если мы с тобой придем к выводу, что нужно пытаться, пойдем на прорыв. Ты ведь понимаешь, что попытка у нас будет только одна?

– Я знал это с самого начала.

Лейс действительно здраво оценивал риск, но никакого страха не чувствовал. Он думал скорее о том, может ли прикосновение одного Мертвого навредить другому. Никто ведь этого не проверял! Забавно даже: он не осознавал, как сильно скучал по прикосновению к коже человека без последующих предсмертных хрипов. А Сандрин, если задуматься, очень даже привлекательна…

Он с готовностью остался на ее территории. Почему нет, если это место было куда приятней его собственного дома? Здесь легко дышалось, здесь не было недостатка в еде и воде. Лейса несколько смущало то, что он стал нахлебником для людей, которым и так непросто живется. Но он успокаивал себя тем, что однажды расплатится с ними сполна.

При этом нельзя сказать, что он окончательно расслабился и ждал, когда Сандрин составит план. Пока он не мог ничего сделать, он внимательно наблюдал за своим окружением, он хотел убедиться, что его потенциальная напарница – человек, которому можно доверять.

Лейс был особенно насторожен в первые дни, но никакого подвоха не заметил. Люди здесь жили пусть и не самой простой, но вполне мирной жизнью. Он видел, как они работали в лабораториях, изготавливая лекарства из присланных ингредиентов, как готовили еду и даже ухаживали за небольшими огородиками, дававшими скудные урожаи. Некоторые сдавали кровь, но не похоже, что это им вредило.

Особенно его впечатлило то, что матерям с совсем маленькими детьми тут можно было не работать. В первые годы они проводили все время с малышами, и никто не смел их за это упрекнуть. Они выходили на работу, когда детям исполнялось года четыре, но и тогда нагрузка была сдержанной, а малыши оставались рядом.

Лейс давно уже не видел детских улыбок – да и вообще такого количества улыбок. Глядя на них, невозможно было не улыбнуться в ответ. За последние годы он слишком устал от настороженности и подозрительности, ему хотелось верить, что он рано разочаровался в людях.

И все-таки кое-что не давало ему покоя. Пару раз он видел, как готовили партию груза для третьего уровня: большие, аккуратно упакованные белые ящики. Слишком большие… Почему? Лейс, как ни старался, не мог представить количество таблеток, требующихся для такого объема. Да, в этих ящиках можно перевозить и донорскую кровь: они снабжены поддерживающим оборудованием и медицинскими сканерами. Но столько крови у местных не забрать! Если только всю сцедить, однако тогда они бы тут бодро не бегали.

Он хотел знать правду… и вместе с тем не хотел. Лейс догадывался: в таком месте, как это, невозможно построить здоровое общество исключительно на благих намерениях. В какой-то момент Сандрин наверняка пришлось пойти на сделку с собственной совестью. Но он, Лейс, в любом случае не сделал для людей больше, чем она. Так зачем ему знать?

И все равно он заставил себя действовать. Потому что Сабир не отмахнулся бы от чего-то столь важного ради собственных иллюзий.

Лейс начал прогуливаться по коридорам чаще, стараясь определить, где хранятся ящики перед отправкой. Задача оказалась несложной: в распоряжении Сандрин оставалась не такая уж большая территория. Похоже, она задействовала зал, в котором раньше размещались запчасти для космических челноков. Но полеты никому из них больше не светят, так что она использовала металл как строительный материал, а освободившееся пространство приспособила для хранения. И путь туда преграждала дверь с на удивление внушительным замком.

Лейс знал, что это его не остановит. Замки он научился вскрывать еще в те времена, которые в итоге принесли ему проблемы с законом. Просто дурное предчувствие, долгое время остававшееся смутным и неуловимым, постепенно обретало форму. В сообществе, где все друг другу доверяют, двери не стараются запереть так надежно. Да и добрые секреты за семью замками не хранят… Добрые секреты вообще не приживаются в Секторе Фобос.

Замок поддался, пусть и не быстро. Убедившись, что за ним никто не наблюдает, Лейс скользнул в зал и прикрыл за собой дверь. Внутри оказалось так же светло, уютно и чисто, как на всем этаже Сандрин. Белые медицинские ящики были аккуратно расставлены на столах. На четвертом уровне такого оборудования никогда не было, их явно прислали из другой стороны станции.

Разглядев ящики повнимательней, Лейс был вынужден признать: никто в них таблетки и порошки перевозить не будет, смысла нет. Слишком сложное оборудование, бесценное по нынешним временам. На некоторых экранах значилась пометка о том, что ящик свободен. Но кое-где уже горели красные огоньки работающего оборудования: печать установлена, груз внутри. Лейсу не хотелось смотреть, что же там, однако отступать стало поздно.

Он сделал глубокий вдох, медленно выдохнул и все же открыл крышку ближайшего к нему ящика средних размеров. Сканер тут же вывесил предупреждение о том, что делать этого не надо, да и понятно, почему… Внутри, на прослойке из прозрачного медицинского геля, лежало сердце. Белесое, уже обескровленное, однако поддерживаемое живым, чтобы оно дождалось нового владельца.

Сердце! Это не кровь, которую отдают добровольно. Кто согласился бы на такое? Вроде как никто, Сандрин должна была забрать орган силой, и все же… Лейс допускал, что она могла добиться и согласия. Вопрос цены: человек не сделал бы это ради себя – но сделал бы ради родных и близких. В новой реальности только они и имели значение.

Лейс закрыл крышку, он не хотел ничего испортить. Не важно, что тут творит Сандрин, смерть этого несчастного человека не должна стать напрасной. Хотя не факт, что следующая поставка состоится… Сам же Лейс медленно, как во сне, направился к другому ящику.

Этот был самым большим на складе. Все равно значительно меньше человеческого роста, но и такой размер впечатлял. Настолько большой ящик для донорских органов не нужен… Если только для комбинированной пересадки – вроде системы сердце-легкие. Но даже такой чудовищный вариант, как ни странно, был не худшим. Лейс издалека видел жизненные показатели, которые выводились на экран медицинского сканера. Они были слишком активными для отдельного органа.

Донорское сердце Сандрин еще могла как-то объяснить, план бы не сорвался. Лейс понимал, что окончательно убивает надежду на сотрудничество лишь теперь, открывая новый ящик. Но с иными людьми сделку заключать просто нельзя, какой бы ни была цель.

В большом ящике он обнаружил младенца. Не новорожденного, но совсем маленького – месяца два, не старше. Совершенно здорового, просто погруженного в глубокий сон с помощью кислородной маски. Лейс смотрел на него, такого нереально совершенного на «Слепом Прометее», и не знал, как быть, как вообще реагировать…

В себя его привел насмешливый голос Сандрин:

– Нашел все-таки? Я знала, что от скуки ты рано или поздно полезешь не в свое дело.

Нельзя сказать, что он совсем уж расслабился и упустил ее, она просто воспользовалась другой дверью, дальней, скрытой в стене. Лейс пытался найти камеры, не увидел их, решил, что с таким Сандрин все-таки не справилась. Но, судя по скорости ее появления, камеры тут были.

Она явилась одна, без телохранителей – она знала, что людям лучше не соваться к Мертвому. Но сама она напуганной не выглядела. На встречу Сандрин пришла в одном из своих фирменных нарядных платьев: кроваво-красный бархат, затягивающий ее от шеи до ступней, вышивка из мелких серебристых камней. Лейс заставлял себя игнорировать ее тягу к роскоши, убеждал себя, что каждый справляется со стрессом по-своему, Сандрин позволила себе маленькую слабость… Но теперь, когда он увидел намного больше, он не мог избавиться от ощущения, что платье это не красное, а пропитанное кровью.

Да и потом, Сандрин тянулась не к былой норме, которой многим не хватало. Ее платья по крою всегда были королевскими, отражавшими ту роль, которую она присвоила и которую Лейс игнорировал, сам не зная, зачем.

Теперь-то ничего игнорировать не получалось. Он подавил гнев – быстрый спутник всех его конфликтов. С Сандрин Лейс говорил так же спокойно, как она с ним.

– Ничего не хочешь объяснить?

– А разве нужны объяснения? – удивилась она. – Так сложно догадаться? Мы даем высшим то, что им нужно. Или ты действительно верил, что для такого образа жизни, которым наслаждался, кстати, и ты, хватило бы трех капель моей крови?

– Не называй их высшими, – поморщился Лейс.

– Это всего лишь слово.

– Слово определяет мышление.

– Оно же не сделало нас Мертвыми.

– Разве? Вот это поступок живого человека? – Лейс указал на спящего младенца.

– Ой, перестань морализаторствовать, тебе не идет! Нужно быть красавчиком уровня твоего брата, чтобы такое вытянуть и сексуальным остаться, ты же превращаешься в брюзгу. Все, что хранится в этом зале, было предоставлено по большей части добровольно.

– «По большей части»?

– Иногда мы вырезаем запчасти из тех отбросов, которых приводит Эли, – невозмутимо пояснила Сандрин. – Но этим мы тоже оказываем четвертому уровню услугу. Что же до детей, то их матери идут на такой шаг по своей воле.

– Ты ведь понимаешь, что я тебе не верю?

– Еще я понимаю, что мне плевать. Но могу свести тебя с матерью этого приплода, она подтвердит, что родила его исключительно для продажи.

– Очередная наркоманка, не соображающая, что она творит?

– Обычная женщина, которая борется за нормальную жизнь, как может. Просто на моей территории давно уже действует правило: любая женщина, которая хочет родить ребенка и оставить его себе, сначала должна родить двух на продажу. Это самый востребованный товар на высших уровнях, бизнес отлично держится уже десять лет. Именно он обеспечил моим людям ту жизнь, которую ты наблюдал.

Она верила каждому своему слову, Лейс видел это. Может, она даже в чем-то была права? Это он – дурак, зачем-то вцепившийся в прошлое, а Сандрин прекрасно адаптировалась к условиям Сектора Фобос? Лейс допускал, что такое возможно, но смириться все равно не мог.

– «Твоим людям»? – переспросил он. – А ты уверена, что это все еще люди? Разбирающие друг друга на части? Продающие собственных детей?

– Что я тебе говорила про морализаторство? И прежде, чем ты снова нацепишь нимб, перестань делать вид, что ты понимаешь этих женщин. У тебя даже своих детей нет, а родить ты в принципе не можешь. Они передавали детей на высшие уровни, туда, где жизнь лучше, правильней… дольше! Разве это делает их монстрами?

– Они же не знали, что с этими детьми сделают!

– У нас заказывают только живых младенцев.

– Ты понимаешь, что я этого так не оставлю?

Сандрин легко выдержала его мрачный взгляд и даже отреагировала на него жизнерадостной улыбкой.

– Понимаю. А еще понимаю, что ты ничего не сможешь изменить.

Он почему-то понял ее сразу… Должен был заметить раньше, но был так шокирован открывшейся ему истиной, что только на ней и мог сосредоточиться. Теперь же, когда удивление отпустило, Лейс почувствовал, как у него кружится голова, а мышцы наполняются давно забытой слабостью.

– Газ… – только и смог произнести он.

– Поступал сюда с момента, как я пришла, – подтвердила Сандрин. Лейс только сейчас заметил, как она судорожно вцепилась обеими руками в ближайший стол, чтобы не упасть. Однако она ничем больше не выдала свою слабость, актрисой она была талантливой.

– Но на тебя он тоже подействует!

– Верно, и меня он тоже не убьет. Мы оба просто отключимся.

Он не хотел принимать судьбу, выбранную для него Сандрин. Лейс шагнул вперед, попытался добраться до собеседницы, сделать хоть что-то… И не смог. Он повалился на пол на полпути. Мир стремительно становился мутным, голос Сандрин как будто доносился издалека, слова едва воспринимались. Но прежде, чем отключиться, Лейс все равно успел услышать:

– Мы оба не только уснем, мы проснемся, это я тебе обещаю. Однако пробуждение для нас будет очень разным – и тебе оно не понравится.

* * *

Миру не покидало ощущение, что все они превратились в свиту для серийного убийцы – и ей это очень не нравилось. Нет, она, в отличие от многих на станции, не считала Гюрзу одержимым садистом, который только и мечтает, что о новых убийствах. Она признавала его гениальность и даже то, что в истории его прошлого не все так однозначно, как кажется.

Однако не сомневалась она и в том, что он действительно социопат, а вовсе не романтичный герой, не понятый жестоким обществом. И разве это правильно: все свои надежды на будущее связать с социопатом, у которого сегодня есть настроение им помогать, а завтра он передумает, и заставить его что-то делать просто невозможно?

Им нужен был запасной план, развитие собственных возможностей. Принять роль группы поддержки слишком легко, потому что она освобождает от ответственности. Но Мира никогда не выбирала легкий путь.

Пока они вынужденно ожидали Гюрзу, остальные изучали компьютерные файлы, отдыхали, а вот Мира отправилась на разведку в дальнюю часть лаборатории. Рино почему-то увязался следом, хотя она его с собой не звала. Возражать Мира не стала: с ним было чуть спокойней. Да и ему тоже явно не нравилась ставка на Гюрзу и отсутствие альтернатив.

Большая часть лабораторного оборудования не представляла большой ценности. Это были или простые приборы, или и вовсе переделанные инструменты – людям, застрявшим в хвостовой части станции, приходилось импровизировать. Это угнетало, Мира уже почти поверила, что толку от ее вылазки не будет, когда неожиданно наткнулась на золотую жилу: в очередном кладовом помещении обнаружился склад сервисных дронов.

Все они были не в лучшем состоянии. Беглый осмотр показал, что сюда сгружали машины, которые получили незначительные повреждения и нуждались в починке. Но чинить их почему-то не стали: то ли времени не было, то ли предпочли довольствоваться другими дронами, которых позже уничтожили поселившиеся около лаборатории мутанты.

А этих дронов поломка как раз сохранила, что даже иронично. Мира быстро определила, что большую часть этого металлолома она может восстановить.

Да и Рино оказался куда полезней, чем она предполагала. Опытный пилот не умел создавать новые программы и устройства, но наладить знакомое оборудование он мог, поэтому он сразу присоединился к Мире.

– Так зачем мы это делаем? – поинтересовался он, подключая малого ремонтного дрона к общей сети станции для подзарядки.

– То есть, ты сначала делаешь, потом вопросы задаешь?

– Зависит от того, что именно нужно делать. Работа меня успокаивает, это куда лучше, чем сидеть и преданно смотреть на дверь в ожидании маньяка. Но к чему тебе роботы?

– Пока не знаю, – честно ответила Мира. – Каждый из них умеренно бесполезен сам по себе, но если поставить на двигатель достаточно…

– Думаешь, удастся убить ту тварь, которую отпугнул Гюрза?

– Этого я как раз и не знаю.

Первые несколько часов она просто помогала Рино: работа была пусть и не сложная, но трудоемкая, часто приходилось иметь дело с крошечными деталями и нуждающимися в замене блоками. Но это к лучшему: пока руки выполняли привычные движения, разум оставался свободным.

Остальные в какой-то момент хватились их, позвали, пришлось откликнуться. Мира не стала отчитываться перед вице-адмиралом, потому что материалов для отчета не хватало. Она не могла сказать, пригодятся роботы или нет, при каких обстоятельствах. Она делала вид, что всего лишь убивает время в ожидании. Но даже за обедом мысли снова летели туда, в зону ремонта… План, сначала очень условный, начал обозначаться сам собой.

Когда они вернулись в подсобку, Мира сразу уточнила:

– Ты можешь продолжить сам, без моей помощи?

– А что, до этого я держался исключительно на твоей помощи? – усмехнулся Рино.

– М-да, извини, неудачно прозвучало… Просто имей в виду: я не отлыниваю, я экспериментирую!

– В качестве компенсации можешь мне объяснить суть эксперимента.

– Да я и сама пока не знаю, действую интуитивно!

А вот на этот раз она сказала ему неправду… Или, по крайней мере, не совсем правду. Мира еще не бралась точно определить, к чему приведет ее план, но общие моменты наметились.

Сервисные дроны действовали по большей части автономно – для их работы и не требовался контроль оператора. При этом лабораторные компьютеры как раз были способны принимать команды от человека и быстро менять программу. Теперь Мире требовалось каким-то образом объединить одно с другим: скачать программное обеспечение, разобрать сломанных роботов-ассистентов, отыскать у них нужные микросхемы… И все это сделать без уверенности, что она не тратит время напрасно.

У ее занятия был только один плюс: время пролетало незаметно. Она могла определить, сколько занимается этим и сколько отсутствует Гюрза, только сверяясь с часами компьютера. Никакого волнения за серийного убийцу Мира не испытывала. Не потому, что ей было плевать – если бы так, она бы не рискнула собственной репутацией и даже жизнью ради его спасения. Просто ее давно уже не покидала уверенность: его бережет какая-то необъяснимая сила, злая или добрая – сказать сложно. Но если он и погибнет, то при особых обстоятельствах, а не во время разведывательной вылазки. Мира знала, что это не логично, однако порой от логики один лишь вред.

К моменту, когда она собрала достаточно схем, Рино сумел наладить работу половины роботов – разобрав на запчасти вторую половину. Вполне нормальный ход: им и того, что теперь работало, должно хватить.

Она объяснила пилоту, что нужно делать теперь. Сам Рино изобретениями не занимался, но быстро сообразил, что к чему.

– А персональный компьютер потянет управление твоей маленькой армией?

– Должен, – кивнула Мира, меняя настройки на приборе. – Тормозить будет жутко, однако свое дело сделает.

– Как ты собираешься примирить остальных с тем, что за нами будет следовать этот механический табор?

– Никак. Остальных это не касается.

– Чего? – растерялся Рино. – А к чему секретность?

– Не секретность, просто… Подстраховка. Не говори, пожалуйста, никому.

Она ожидала, что объяснять придется дольше, однако пилот снова разобрался во всем сам:

– Если Овуор узнает о них, он получит право распоряжаться ими. Ты подчиненная, он – босс, твои ресурсы – его ресурсы.

– Вроде того. И если мы захотим действовать по-разному, решающее слово будет за ним.

– Коварство женское границ не знает, – ухмыльнулся Рино.

– Сексист.

– Ты просишь меня о поступке, за который полагается трибунал. Я могу позволить себе небольшое нарушение этикета в качестве компенсации.

– Так ты сделаешь это?

– Раз компенсацию получил, сделаю. Но неохотно и осуждающе!

– Это – сколько угодно, – отмахнулась Мира.

Дроны один за другим отображались на ее компьютере. Она могла не только управлять ими, она получала данные с их камер и сканеров. Это хорошо… Мира пыталась убедить себя, что создала этих роботов исключительно для борьбы с мутировавшим существом. Но она прекрасно понимала: их можно использовать иначе…

Не важно. Они направлены против чудовища. Это – основной план.

Когда подготовка была закончена, дроны двинулись в пространство за металлическими панелями, служившими на станции стенами. Пока что устройства работали автономно, Мира задала им базовую программу. Но она знала: на то, чтобы перепрограммировать их, при необходимости уйдет несколько минут.

Чувствовалось, что Рино не готов быть простым подмастерьем, безропотно выполняющим приказы. Он никогда не скрывал эмоции, да и не собирался. Вот и теперь Мира сразу поняла: он от нее не отстанет, пока она не расскажет ему о своих планах.

От допроса ее спасло лишь возращение Гюрзы: она услышала, что остальные поспешили к двери, зазвучали голоса. Рино тоже понял, к чему все идет, он направился к группе, однако на ходу тихо предупредил:

– Это еще не конец.

Мира предпочла не отвечать. Прямо сейчас разговор не состоится, ну а потом она сумеет придумать какую-нибудь нейтральную версию основного плана. Она подозревала: настоящий план Рино не одобрит.

Гюрза, конечно же, вернулся невредимым и таким же спокойным, как обычно. Казалось, что он не увидел за блокировкой ничего особенного… пока он говорить не начал. Нет, у него не дрожал голос, и серийный убийца не срывался на слезы. Но он рассказывал кошмарные вещи, и Мира верила: это должно было повлиять даже на него.

Понятно, что в условиях Сектора Фобос да по соседству с монстрами вряд ли могли основать уютную маленькую деревню. И все же Мире было почти больно от того, что люди двинулись в какую-то совсем уж темную сторону.

Боль, впрочем, не сопровождалась шоком. Мира прекрасно помнила об эффекте разбитых окон: в квартале, где начинают бить окна, уровень преступности резко повышается. Люди видят вокруг себя разруху и не находят иных примеров для подражания, кроме маргиналов. Сила начинает ассоциироваться с преступниками и подонками. Реальность все больше пугает, от нее хочется спрятаться, а прятаться негде – кроме как в собственных иллюзиях. Способов заглушить разум остается не так много, и выбор в их пользу – это первый шаг в замкнутый круг.

По сути, нормальное сообщество в изолированной части корабля могло быть построено только благодаря сильному лидеру с четкими моральными ориентирами. Но такого человека в экипаже, состоящем по большей части из преступников, не нашлось.

– У них есть лидеры? – спросил Овуор, когда Гюрза закончил краткий отчет.

– В любом сообществе есть лидеры, – напомнил серийный убийца. – Но там даже лидеры больше на паразитов похожи. Хотя по сравнению с обывателями они просто эталон мудрости.

– Если они способны на переговоры, этим нужно пользоваться. Мы выйдем к ним открыто.

– Серьезно? – насторожился Сатурио Барретт. – Они по федеральному закону наработали себе на три смертные казни. Мы будем с ними говорить?

– Вы не будете, – возразил вице-адмирал. – Буду я. Сейчас у нас есть всего два варианта поведения: попытаться тайно миновать четвертый уровень и добраться до третьего, бросив этих людей на произвол судьбы, или вступить в открытый контакт.

– С наркоманами? С убийцами? С каннибалами?

– С теми, кто готов к переговорам, – настаивал Овуор. – А уже среди них мы определим тех, кто еще способен на мирную жизнь.

Решение казалось предельно дурацким… при том, что дураком вице-адмирал не был. Мира прекрасно понимала, почему он сделал такой выбор – и не мог сделать другой. Уже та ситуация с обвинением адмирала Согард показала, что Овуор Окомо – человек традиций и обладатель жесткого характера. Тайным вылазкам он предпочитал открытый бой.

И он был прав в том, что это общество нельзя воспринимать как однородное. Да, там есть вконец опустившиеся психи и даже каннибалы. Но есть и те, кому приходится рядом с ними выживать. В чем вина этих людей? В том, что они позволили разрастись преступным группировкам? А какой у них был выбор – после появления монстров, после ядерных бомбардировок? Для них контакт с другой станцией мог стать надеждой, о которой они даже не мечтали.

Однако для группы разведчиков опасность от этого меньше не становилась. Тут что ни выбери, все плохо… Мира испытующе посмотрела на Гюрзу, ожидая, что предложит он. Однако он, закончив отчет, вообще отмалчивался. Он оставлял за ними право на потенциальное самоубийство, однако не обещал, что будет в этом участвовать. Типичный Гюрза, если задуматься.

Никто не возражал, даже кочевники… Мире тоже пришлось согласиться. Но поняла она и кое-что другое: ее план насчет роботов придется пересмотреть.

И если изначально он намечался просто слишком жестоким, то теперь план грозил стать кровавым.

* * *

Лейс прекрасно знал, что его не пощадят. Похоже, Сандрин не планировала сотрудничать с ним с самого начала. Просто Мертвого нельзя быстро убить, исключительно из-за этого она устроила свой спектакль с благодушием и гостеприимством. Она выигрывала время, чтобы подготовиться. Ну а когда сообразила, что делать, она позволила ему увидеть медицинские ящики, зная, что они его заинтересуют. Пожалуй, Лейс даже успел разозлить ее тем, что так долго не реагировал на наживку.

Но в итоге все получилось так, как нужно Сандрин. Лейс, теряя сознание, и не надеялся, что его оставят в живых. А теперь он все-таки очнулся… Он сразу понял, что это не проявление милосердия. Он был скован так, что не мог шевельнуться, да и воздух вокруг него оказался каким-то странным: как будто разреженным, лишенным любых запахов, такое на четвертом уровне нечасто встретишь.

Ему даже глаза открывать не хотелось, он знал, что ничего хорошего не увидит. Он ждал, сколько мог, но при его положении минуты тянутся как годы. Неизвестность пугала больше всего, ему нужно было получить хоть немного информации, чтобы не сойти с ума.

Что ж… Осмотревшись, он выяснил, что смерть действительно не обошла его стороной – просто задержалась в пути. Сандрин ничем не рисковала, позволяя ему очнуться, она уже все рассчитала.

Лейс находился внутри какой-то капсулы. Он был обмотан лентами из металлического полотна так плотно, что и пальцем не мог пошевелить, не то что собственную кожу надрезать. В качестве дополнительной подстраховки его закрепили так, чтобы он не касался стен капсулы. За внешним миром он мог наблюдать лишь через большую стеклянную вставку. Так Лейс и обнаружил, что его оставили на все том же складе.

Он был здесь один, но недолго. Похоже, медицинские сканеры сообщили Сандрин, что пленник проснулся, и она поспешила к нему. Сама Сандрин пришла в себя куда раньше и легче, чем он – должно быть, оставила подчиненным инструкции насчет того, как ее правильно будить. Она двигалась уверенно и даже успела переодеться, на этот раз она облачилась в золотое платье, по которому искусно использованная подсветка пускала иллюзию солнечных бликов.

Платье для торжества даже по меркам Сандрин. И Лейс подозревал, что ему на этом торжестве отведена роль далеко не почетного гостя.

– Это было твоим планом с самого начала? – спросил Лейс.

После усыпляющего газа голова кружилась и его чуть подташнивало, но он мог это скрыть. Рваться в своих узах он даже не собирался, знал, что освободиться не получится: Сандрин была прекрасно известна истинная сила Мертвых.

– Не моим, а нашим, – уточнила Сандрин. – Если бы выбор был только за мной, я избежала бы этого пафоса и просто вышвырнула тебя в космос.

– Какого еще пафоса?

– Публичная казнь. Такая пошлость, да? Но Кловису очень хотелось.

– Так ты работаешь с Кловисом?

– Ну конечно, котеночек, – рассмеялась она. – Кто, по-твоему, организовал поставки моего товара на третий уровень? С Кловисом я дружу. Скажу больше, мы с ним иногда работаем с Медериком и Эли, хотя тут настоящей дружбы уже нет.

– Под работой ты подразумеваешь выемку органов?

– Ну да. Слишком ценная вещь, чтобы оставлять ее наркоманам. Послушай, котеночек, мы все уже существуем как большая дружная семья. Проблема только в тебе.

– Вы и до мутации существовали без меня.

– Не называй это мутацией, – поморщилась Сандрин.

– А как же «это просто слово»?

– Пошел к черту, Лейс. Хотя скоро пойдешь… Мог бы поблагодарить меня за то, что я скрашиваю последние часы смертника!

– Вы всерьез надеетесь казнить меня прямо на станции? Ни про что не забыли?

– Если ты так гордишься своей кровью, то очень зря. Забыл, что ты не один такой?

Сандрин подошла ближе к капсуле, в которую он был заключен, нажала что-то на внешней стороне. Лейс не представлял, что там за панель управления, однако это не имело большого значения: эффект он ощутил почти сразу.

Он почувствовал давление. Воздуха при этом становилось все меньше, появлялась невидимая сила, сжимавшая со всех сторон, как гигантский пресс. Сначала она просто причиняла боль, но Лейс не сомневался: еще немного, всего несколько минут, и она раздробит ему кости, уничтожит череп, выдавит глаза из орбит… Кровь будет, наверняка вырвется изо рта и носа довольно быстро, но, если в капсуле правильно настроена атмосфера, эта кровь так и продолжит парить в пустоте, ничего не касаясь.

Сандрин позволила ему понять это, но не почувствовать. Она снова нажала на что-то, и воздух вернулся, давление отступило… Пока отступило. Потому что Сандрин действительно не нуждалась в таком сложном способе убийства, это шоу для большой аудитории.

– Барокамера? – хрипло спросил Лейс.

– А ты догадливый! Изначально – да, медицинская барокамера. Мне пришлось над ней поработать, но теперь она справится со своей задачей идеально. Она тебя очень зрелищно убьет и позволит нам вышвырнуть твою мертвую тушку в космос, где она никому уже не причинит зла. Ну разве не прелесть?

Прелестью это Лейс точно не считал, однако понимал, каким королевским подарком станет для Сандрин и Кловиса его публичная казнь.

Начать хотя бы с того, что они угомонят всех потенциально непокорных. Такие люди не заявляют о себе открыто, но они есть. Даже среди бывших уголовников остались те, кому противна нынешняя жизнь на четвертом уровне. И это они еще половины того, что творится на разных этажах, не знают! Возможно, они уже выискивают друг друга, о чем-то договариваются… Если отделиться решит большая группа, да еще тех, у кого образование получше, это станет серьезной проблемой.

Точнее, могло бы стать, теперь уже нет. После того, как они увидят, что пытать и убить можно даже Мертвого, желающих сражаться серьезно поубавится.

Кроме того, это будет оплеухой для Медерика и Белого Эли. Сейчас, похоже, Мертвые разделились на два лагеря, условно равных. Но теперь Сандрин и Кловис станут куда более влиятельной силой: они могут убить кого угодно, и они напрямую контактируют с третьим уровнем. Кстати, ученые третьего уровня наверняка приложили руку к созданию этой камеры, у самой Сандрин мозгов бы не хватило, как бы она ни хвасталась… Но для Лейса это уже ничего не меняло.

В их борьбе за власть он изначально был непонятной, неконтролируемой переменной. Его следовало убить в любом случае, он еще и упростил им задачу.

Пожалуй, у него сейчас было право на любую реакцию. Обиду, горечь, страх, истерику даже… Он не обманывал себя надеждой на спасение, знал, что уже не выберется и что жизнь на четвертом уровне теперь станет намного хуже. Но чувствовал он при этом лишь усталый покой.

Он ошибся если не во всем, то в очень многом. Нет смысла злиться на судьбу: она отсыпала ему именно то, что и полагается братоубийцам.

Долго ждать ему не пришлось, поддержание работы барокамеры наверняка требовало колоссального объема энергии, которой на четвертом уровне всегда было немного. Его перевезли из владений Сандрин на этаж, который считался общей территорией.

Именно тут когда-то прогремели самые страшные взрывы, тут погибло больше всего людей… и только тут так и не сумели до конца отмыть их «тени». Поэтому постоянно на этаже никто не жил, но и игнорировать такую территорию на и без того ограниченном пространстве не получалось. В итоге этаж стал местом общих собраний, на нем расчистили от обломков некое подобие большой площади.

На которую и привезли теперь Лейса. Из-за размера стеклянного окна наблюдать за его смертью лично могли далеко не все, но это и не требовалось. Почти сразу на него направили несколько съемочных дронов, которые наверняка транслировали изображение и на установленные на площади экраны, и на мониторы высших уровней. У многих обитателей станции был шанс увидеть то, во что вот-вот превратится Лейс.

Он не сомневался, что без пафосных речей тут не обойдется, и оказался прав. Слушать их Лейс не желал, и герметичность камеры вполне могла избавить его от такого, да не сложилось. Внутри были установлены динамики и микрофон, именно они позволили ему общаться с Сандрин. И они же должны были донести до толпы его предсмертные крики…

Он знал, что ему предоставят последнее слово. В какой-то момент он даже подумывал воспользоваться этим, в который раз обратиться к тем, кто раньше жил под его покровительством, попытаться разбудить в них хоть что-то человеческое. Но после недолгих размышлений Лейс убедился, что это со всех сторон дурацкая идея. Тех, кто окончательно оскотинился, его попытка порассуждать о чем-то давно забытом, вроде чести и достоинства, лишь рассмешит. А тем, кто старается сохранить себя настоящих, станет только больнее. Они все равно не смогут ничего изменить, разве что погибнут вместе с ним, какой в этом смысл?

Так что, когда Кловис предложил ему поговорить, Лейс просто промолчал. Он замер, глядя в никуда.

– Ну же, котеночек, не порти праздник, – проворковала Сандрин. – Мы можем пощадить тебя, если ты докажешь, что в этом есть смысл!

Даже в страхе перед надвигающейся смертью Лейс не собирался ей верить. Никого они на самом деле не пощадят… Им это не нужно. Он умрет в любом случае, интрига лишь в том, каким долгим перед этим будет его унижение.

Лейс хотел бы уйти молча. Просто раствориться в пустоте, и тогда даже эти недоумки знали бы, что не победили его по-настоящему. Однако он прекрасно понимал: ничего у него не получится. Боль он чувствовал точно так же, как до мутации, и когда невидимый пресс будет дробить его тело, он будет кричать. Он пытался подготовиться к тому, что его ждет, и понимал, что это бесполезно. Он даже осмыслить ничего не успеет, будет только бесконечная боль, а потом… Что потом? При лучшем раскладе – встреча с Сабиром, возможность извиниться перед ним, оправдать себя хотя бы тем, что не продался до самого конца. При худшем раскладе – вообще ничего.

Он слышал, что болтать закончили все, боль должна была прийти в любой момент. Сандрин даже успела приблизиться к нему, но программу так и не запустила – отвлеклась. Да и не только она! Лейс заметил, что замолчали сразу все, кто находился на площади, и все повернулись куда-то в сторону. Они не были напуганы, но были насторожены… Что еще случилось?

Увидеть то, что отвлекло их, Лейс пока не мог: его обзор был ограничен стеклом. Но динамики донесли до него незнакомый мужской голос:

– Приветствую вас. Не могу сказать, что мне жаль прерывать ваше мероприятие, его и начинать не следовало. Мое имя Овуор Окомо, я – вице-адмирал, второй помощник командира станции «Виа Феррата». Я прибыл сюда для переговоров.

В этих словах не было смысла. Лейс даже решил, что Сандрин пустила в камеру какой-то газ и у него начались галлюцинации. Какая еще станция, откуда? Невозможно! После того, что случилось с ними, на Земле должны были навсегда забыть про Сектор Фобос. А даже если жадность победила благоразумие и вторую станцию все-таки прислали, как она оказалась здесь? Лейс прекрасно помнил: они сбились с пути. Их нынешнее местоположение не имело никакого отношения к первоначальному маршруту, их никто не должен был найти!

Но кто-то все же нашел.

Скоро пришельцы подошли ближе, добрались до центра площади, и Лейс смог рассмотреть их. Если в какой-то момент он допускал, что это всего лишь розыгрыш со стороны высших, устроенный непонятно зачем, то теперь он видел, что все куда серьезней. Чужаки оказались… разными. Слишком странными. Необъяснимыми.

Главным в их маленькой группе был высокий чернокожий мужчина, немолодой, очевидно сильный, явно привыкший отдавать приказы. Он прекрасно понимал, что окружен врагами, это чувствовалось. Однако ни в его взгляде, ни в позе, ни в голосе не было ни намека на страх.

По левую руку от него стояла молодая женщина с длинными черными волосами, фарфоровой кожей и такими яркими голубыми глазами, что Лейс мог рассмотреть их оттенок даже издалека. Она оставалась напряженной, если она и чувствовала испуг, то не поддавалась ему, однако она здраво оценивала то, что представляли собой жители четвертого уровня. За ней оставался молодой мужчина, рослый, спортивный, уже готовый к бою. Причем он был настроен не на то, чтобы сражаться с кем попало, а на то, чтобы защитить своих спутников. Кажется, темноволосую женщину – в первую очередь, хотя это могло оказаться лишь иллюзией. За его спиной ведь пряталась еще одна женщина, невысокая, кучерявая, явно не обладающая военной подготовкой – и не пытающаяся скрыть свой страх.

Но эти-то ладно, эти хоть относились к роду человеческому. Куда больше внимания привлекали двое молодых людей, стоявших по правую руку от лидера. Они оба, мужчина и женщина, отличались белой кожей – того тона, которого у человека быть не может. Оба были лишены любого волосяного покрова – и волос как таковых, и бровей, и даже ресниц. Глаза у них были красными, как будто даже мерцающими… Нет, это из-за освещения кажется, но при их образе было бы даже логично! Они носили массивные перчатки, не скрывающие, впрочем, что на пальцах у них внушительные когти вместо ногтей. Когда женщина улыбнулась, стало видно, что за красиво очерченными губами притаились острые клыки. У мужчины зубы были обычными, человеческими, но менее страшным он от этого не становился.

Это еще что за твари? Тоже мутанты Сектора Фобос? Они, похоже, были разумны – по крайней мере, они носили человеческую одежду и подчинялись своему командиру. Но почему они так выглядят? Ни Лейс, ни другие Мертвые внешне вообще не изменились! И непонятно ведь, чего ожидать от таких противников… Хотя ему-то какая разница? Он умрет в любом случае.

Сначала Лейсу показалось, что чужаков шестеро, однако, оглянувшись по сторонам, он внезапно обнаружил, что есть и седьмой. Просто основная группа привлекала куда больше внимания, а седьмой… Он был неприметным. Мужчина среднего роста, средней комплекции с уклоном скорее в худобу, не мутант, даже, кажется, не вооружен… Вроде как не опасный, однако Лейса почему-то накрыло ощущение, что он как раз самый опасный из всех.

Может, потому, что он осмелился отойти от основной группы, оказаться на другой стороне площади без единого шанса быть прикрытым своими спутниками. Или потому, что он не носил с собой никакого серьезного оружия, но выглядел при этом абсолютно спокойным, он даже не пытался спрятаться, сидел на искореженном еще во времена взрывов металле и наблюдал за разворачивающимися перед ним событиями, как за развлекательным шоу. А может, все дело было в той секунде, на которую взгляд Лейса встретился с его взглядом… Это было глупо, нелепо, но Лейсу вдруг показалось, что он смотрит не на человека, а на гигантскую змею.

В любом случае, седьмой человек оставался незамеченным большинством и в разговоре не участвовал. Мужчина, назвавшийся Овуором Окомо, действительно вел переговоры, настоящие! Он рассказал им про «Виа Феррату», предложил путь к спасению, его следовало послушать… Но никто по-настоящему не слушал.

– Ты, друг, похоже, не понял, куда попал, – прервал его Кловис.

Он небрежно стянул перчатки и готовился шагнуть к Овуору, когда его остановило направленное на него ружье высокого молодого мужчины.

– Мы знаем, кто вы такие, – предупредил он.

– Тогда должны знать, что проливать нашу кровь нельзя, – предупредила Сандрин.

– Мы и не собиралась, – покачал головой Овуор. – Но если вы не оставите нам выбора, если мы окажемся на грани гибели – разве есть для нас смысл беречь вашу станцию?

– Тем более что некоторые из нас выживут в любом случае! – заявила клыкастая мутантка.

Овуор жестом велел ей замолчать и снова обратился к толпе:

– Мы вам не враги. Мы прибыли в эту часть Сектора Фобос ненамеренно, буду честен, мы не искали вас. Но раз уж все равно нашли, мы готовы оказать вам помощь.

Сложно сказать, надеялся он на что-то или просто говорил то, что полагалось по протоколу. Послан подальше он был в любом случае.

Он не стал настаивать. Лейс на его месте поступил бы точно так же. Пришельцы были не благодетелями, прилетевшими спасать неразумных детишек. Они действовали по правилам космического флота: остановились, предложили помощь, но слишком уж усердствовать они не собирались. Они могли стать спасением! А этого как будто не замечали…

Лейс понятия не имел, что будет дальше. Ведь уже очевидно, что на чужаков нападут, попытаются захватить в плен и продать высшим… На что эти семеро вообще надеются? Особенно если откуда-то знают правду про Мертвых!

Он ожидал, что будет наблюдать их противостояние прямо сейчас, к этому все и шло. Но драку пришлось отложить – потому что вперед выступила та женщина с длинными черными волосами.

– Вы что, не понимаете, в каком мире живете? – спросила она, медленно обводя взглядом толпу. – Не видите, во что вы превратились? Ладно, вы подчинились Мертвым – как им противостоять? Но то подчинение можно оправдать надеждой на нормальное, защищенное будущее. Вы были в смятении, вас пытались убить те, кого вы раньше считали своими…

Они знали поразительно много. Про Мертвых, про тот самый ядерный взрыв… Откуда? Они ведь только пришли! Да, система безопасности на четвертом уровне не была идеальной, но она по-прежнему существовала. Они опасались диверсий со стороны высших уровней, потому и не расслаблялись. Они должны были заметить чужаков!

Всему этому не было объяснения, Лейсу только и оставалось, что наблюдать за женщиной.

– У вас есть целый этаж, на котором на людях выращивают наркотики, и вы наверняка знаете об этом, но думаете, что они сами виноваты. Вы приторговываете частями тел и даже детьми, но уверены, что лично вас, каждого из вас, это не коснется. Вы не живете, а пережидаете плохую часть жизни в ожидании хорошей, уже в глубине души зная, что не будет никакой «хорошей». Вы как будто умерли в миг, когда «Слепой Прометей» остановился! И это страшно, это сбивает с толку и лишает сил, я понимаю. Но вот у вас появился шанс улететь с нами!

– Неужели ты надеешься, что тебе кто-то поверит? – насмешливо поинтересовалась Сандрин. – Ясно же, что вы не сможете увезти отсюда так много людей!

– А вы всерьез верите, что вас тут много? – поразилась голубоглазая женщина. – Да посчитайте! Вам только кажется, потому что вы ютитесь по каким-то крысиным норам. Вас тут пара сотен человек осталась, а адекватных – и сотни не наберется. Так что мы можем вас забрать, прямо сейчас, вперед!

Лейс наблюдал за толпой вместе с ней – и вместе с ней принимал чудовищную правду. Никто не собирался делать выбор в пользу спасения. Люди сломались… Они слишком много видели, слишком много пережили. Возможно, они поверили в новую жизнь, но они этой жизни не хотели, каждый по своим причинам. С Мертвыми все понятно, они никогда не упустят абсолютную власть. Торчки уже толком не понимают человеческую речь. Но остальные… Пожалуй, если бы они согласились лететь на другую станцию, им пришлось бы протрезветь и в полной мере принять то, что они творили все эти годы.

Никто так и не решился.

Такая покорность определенно порадовала Мертвых, которые из-за появления чужаков сначала даже растерялись. Кловис вышел вперед, в центр площади, показывая и пришельцам, и местным, кто тут главный.

– На что ты вообще надеялась? – спросил он.

Он, конечно, был прав… Та женщина была наивной и глупой, она, сначала показавшаяся Лейсу военной, вела речи, простительные разве что ребенку. Но на фоне тех, кто губил свою жизнь дурманом и жрал других людей, эта наивность смотрелась утешительно прекрасной… или нет?

Лейс, неотрывно наблюдавший за женщиной, не упустил момент, когда она изменилась. Она осталась все такой же красивой, но это была как будто другая красота. Вместо невинной сторонницы мира – жесткое спокойствие солдата, знавшего, что такое настоящая кровь. Как сталь, проступившая из-под позолоты…

Она ответила Кловису, и ее голос, чуть заметно дрожавший во время прочувствованной речи, теперь показался Лейсу ледяным ветром:

– Ни на что я не надеялась, мудак. Я просто тянула время – и отвлекала вас от шума.

– Что? – смутился Кловис.

Она не ответила, но ответ и не требовался: после ее слов люди начали прислушиваться. До Лейса никакие посторонние звуки не доходили: микрофоны обладали функцией шумоподавления и передавали ему только голоса. Но остальные явно что-то уловили, стали испуганно перешептываться, коситься туда, где вдалеке начиналась территория, заблокированная много лет назад.

Лейс догадывался, что это может означать, поверить не мог и не хотел, однако ему просто не оставили выбора. Металлические панели, образовывавшие стену, разлетелись в стороны, и на площадь, полную людей, вырвался окровавленный, завывающий тремя пастями монстр – готовый убить всех, кто собрался на казнь.

* * *

Ни хрена себе.

Нет, у меня, конечно, был план… Даже несколько планов. Просто для начала я хотел понаблюдать, как благородные попытки Овуора вернуть на станцию человечность разобьются о суровую действительность. Собственно, этого я дождался. Дело должно было перейти сразу к драке, но тут вмешалась Мира, и уже этим она меня удивила.

Мира неплохой человек, но не из тех, кого зовут беззаветно добрыми. Я не осуждаю – мне ли? Я не знаю, что было в ее жизни раньше, да и интересоваться не планирую. Мне важен итог: она в меру цинична и достаточно жестока, чтобы выжить в космосе.

И вот этот человек вдруг бросается произносить пламенную речь перед аборигенами, уже каждой клеточкой впитавшими Сектор Фобос? Они всё прекрасно знают – и про торговлю органами, и про каннибализм, который наверняка распространяется за пределы банды, и про то, во что они превратились. Поэтому и не сработали взвешенные, продуманные предложения Овуора. Ну а то, что пыталась тут устроить Мира, подействовало бы, если бы она была пухлой пятилетней девочкой в костюме феи. Или на кого там умиляются каннибалы?

Так что – да, я растерялся. Но опомнился я еще до того, как Мира закончила плести словесные кружева. Я решил, что у нее просто какое-то временное помешательство, вызванное концентрацией жестокости в этом месте. А может, старую травму триггернуло, вот и сорвалась девица.

Это не могло ничего глобально изменить, да и не должно было. Пока Мира болтала, я вернулся к продумыванию своих планов. Я уже настроился на центральный компьютер четвертого уровня и мог управлять системой жизнеобеспечения. Мне оставалось лишь рассчитать атаку роботов так, чтобы они полностью нейтрализовали Мертвых, ну а со всеми остальными, сколько бы этих остальных ни было, справятся кочевники.

И тут Мира преподнесла и мне, и всем нам главный сюрприз: она притащила в жилую зону монстра. На секунду мне даже показалось, что она управляет им. Чем не образ: прекрасная воительница на диком звере, для полноты картины не хватает только кожаных доспехов, напоминающих бикини.

Однако успех Миры оказался более продуманным и менее мистическим: она использовала целую свору сервисных дронов, чтобы сначала отследить уродца, а потом пригнать сюда. Причем это были не простые дроны, слишком уж грамотно и слаженно они действовали, слишком идеально атаковали свою жертву. Где Мира только взяла их?

Она использовала опыт предыдущей битвы с мутантом, чтобы определить его слабые стороны. Дроны загоняли его, ранили, но не серьезно. У него постоянно сохранялась иллюзия того, что бой не обязателен, побег еще возможен. Это был более приемлемый вариант для него – при том, что он так и не восстановил уничтоженный мной глаз и на мир смотрел вторым, утонувшим где-то в глубинах черепа и видевшим немногим больше, чем ничего. Нет, возможно, дополнительные глаза под бельмами тоже были хоть сколько-то функциональны, но в этом я сильно сомневался.

Мира не ограничилась тем, что просто пригнала сюда хищника, она еще и не позволила ему устроить массовую резню. Это мне плевать на случайные жертвы, Мира совестливая. Она выставила своих механических солдатиков по кругу, так, чтобы они защищали людей, не давая мутанту броситься на них. В итоге прямо перед окровавленной пастью оказался тот Мертвый, который сам выперся вперед, изображая главного – Кловис, кажется. Он и получил.

Существо бросилось на него без сомнений и жалости. Раньше оно внимательней подходило к изучению противника, но теперь дроны его здорово разозлили, оно оголодало и мучалось от боли. Ему требовалась жертва – и оно нашло жертву.

Я таких, как этот Кловис, прекрасно знаю, подобное дерьмо в дефиците не бывает. Такие, как он, упиваются властью и не замечают, как теряют один базовый навык за другим. Объявив себя Мертвым, он забыл, что по-прежнему смертен. Может, раньше он и был воином, но время стерло это так необратимо, что сожрать его хищнику было проще, чем уже подготовленный кусок мяса. Кловису не хватило скорости, чтобы отскочить, и силы, чтобы удержать клыкастую пасть на расстоянии. Он успел только вякнуть, ну а потом его не стало, его голова, такая же бесполезная, как любой фрагмент тела, разлетелась кровавым салютом под давлением челюстей.

Представление было то еще, засмотрелись все, просто каждый – со своими эмоциями. Я же решил, что достаточно был простым зрителем. Да, я не готовился к тому, что устроит тут Мира, но я умею подстраиваться под обстоятельства. Я соскользнул с той железки, на которой до этого сидел, беззвучно подобрался к другому Мертвому, Медерику. Хотя он трясся в такой истерике, что я мог по пути хоть в тарелки бить, он бы все равно не оторвал взгляд от монстра.

А очень зря. Сам по себе монстр не выделил бы его в толпе, такие твари обычно непривередливы в еде. Так что мне пришлось отвесить другому здешнему королю пинок под зад, отправивший его прямиком к хищнику. Ну а хищник отреагировал на движение инстинктивно – пробил жертву одной из рук насквозь.

Уже это было впечатляюще – по крайней мере, для большинства людей. Для меня-то действительно интересная часть началась только сейчас. С Мертвыми тут носились, как с величайшей драгоценностью, потому что нельзя было пустить им ни единой капли крови. Питомец Миры крови напускал знатно. Мира не могла не знать, что это погубит станцию – я предупреждал! Неужели ей так же плевать на людей, как и мне?

Нет, вряд ли. Так что я мысленно наметил себе кратчайший путь к челноку, но с побегом не спешил, я остался наблюдать. И правильно сделал: расчет Миры оказался тоньше, чем я ожидал.

Она отлично воспользовалась знаниями, которые мы получили в лаборатории, а вот я их прошляпил. Я обратил внимание на то, что кристаллы убили Сабира Марсада до того, как он по-настоящему мутировал. Но я упустил то, что они из его тела не разрослись дальше. Мне казалось, что это не принципиально, обусловлено лабораторными условиями, да и слишком много переменных там задействовано.

А вот теория Миры сводилась к тому, что не только кристаллы убивают мутировавшие клетки, но и мутировавшие клетки поглощают энергию кристаллов. Интересно, она догадалась о том же, о чем и я? Или просто предположила, позволила себе использовать теорию, шансы которой оказаться точной невелики?

Она сделала опасную ставку, но сегодня она победила, решив две проблемы сразу. Существо убило двух Мертвых, однако насладиться последней трапезой оно не успело. Кристаллы пробили его слишком быстро, первые появились из пасти и груди, там, куда попало больше всего крови. Они не остановились, они росли вдоль массивной туши и вглубь, убивая зверя изнутри.

Это еще ладно, какая-то логика есть. Куда больше меня впечатлило, что кристаллы, появившиеся из той крови, которая пролилась на пол, тоже рванулись к существу. Интересная реакция… Надо запомнить, обдумаю потом.

Монстр мог бороться с любым противником – но тут у него противника не было. Он рычал, выл, метался, бестолково размахивал руками и ногами, пытаясь понять, кто же причиняет ему такую боль. Несколько раз он бросался на людей, но роботы отталкивали его назад, а у него оставалось все меньше сил, чтобы сопротивляться. В его движениях сквозило такое страдание, такое почти человеческое отчаяние, что я бы добил его, если бы был уверен, что это возможно. Однако любое вмешательство могло нарушить баланс, причем не в нашу пользу, и я решил ждать.

Битва титанов завершилась ничьей. Зверь наконец упал, превращенный кристаллами в странную композицию, похожую на коралл, ободравший с кого-то живую плоть. Он был мертв, но и кристаллы перестали расти. Теперь тела Мертвых сделались всего лишь трупами, такими же, какие стали рационом для минимум одного из них.

Не могу сказать, что мне нравится эта вылазка, но определенные послания от судьбы я в ней все-таки нахожу.

* * *

Солдат должен оставаться спокоен в любых обстоятельствах, даже тех, которых он не ожидал… Особенно тех, которых он не ожидал. Это был один из первых уроков, преподанных Сатурио Барретту отцом, и за годы службы кочевник лишь убедился в его правдивости.

Тот, кто замирает в момент кризиса, умирает одним из первых. Сатурио быстро оценил ситуацию, решил, что в битве монстра и местных баронов он полезен не будет, там все контролирует Мира, и переключился на другую задачу.

– Помоги мне, – велел он сестре.

До того, как начать переговоры, они выяснили, что местные собрались казнить одного из Мертвых. Он, похоже, изначально отличался от остальных четверых, для его уничтожения даже создали особую барокамеру, а одно лишь это говорило о многом. Враг моего врага не всегда мой друг, и все же Сатурио готов был сохранить этому Мертвому жизнь.

Они с Бруцией оттащили камеру в сторону, подальше от беснующегося зверя – и летящих во все стороны капель смертоносной крови.

– Насколько ты договороспособен? – поинтересовался Сатурио, глядя на заточенного в барокамеру мужчину.

Пленник оказался молодым, лет тридцати-тридцати пяти, не больше. Его кожа, несмотря на полное отсутствие привычного солнца, оставалась смугловатой – очевидно, генетическая черта. Черные волосы заметно вились, большие карие глаза наблюдали за кочевниками с настороженным испугом, но к такому Сатурио давно привык.

– Вы меня не сожрете? – не выдержал пленник.

– Вы жрем только тех, кто задает тупые вопросы, – отозвался Сатурио. – Ты кто вообще?

– Лейс Марсад…

Марсад… Надо же. Сатурио прекрасно помнил, что человека, которого они нашли в лаборатории, звали Сабир Марсад, и вряд ли на станции оказались бы однофамильцы. Сабир совершил сложный поступок, достойный… Понятно, что похвала за такое не могла передаваться по наследству. Но Сатурио готов был дать этому типу шанс из уважения к мертвецу.

Они открыли камеру, после этого кочевники без труда разорвали металлизированные ленты. Лейс шарахнулся от них, но убегать не стал. Чувствовалось, что ему стоило немалых сил остановиться, однако он справился.

К этому моменту битва завершалась – зверь покончил сразу с двумя Мертвыми, хотя Сатурио не заметил, как там вдруг оказался второй. Теперь хищник сам умирал, это было видно. Скоро хаос отступит, снова начнутся переговоры.

Лейс тоже понял это, он, едва пришедший в себя, быстро произнес:

– Я потом все объясню, пожалуйста, не мешайте мне, а лучше помогите!

Сказал это – и рванулся к толпе, наблюдавшей за кровавой расправой. Там он перехватил тощего мужичонку, явного наркомана, который от такого зрелища, кажется, протрезвел. Лейс попытался поймать еще и женщину в сияющем платье, но она как раз успела увернуться. Она и вовсе удрала бы, если бы не вмешалась Бруция, ловко наступившая на ее подол.

– Вам нельзя ее касаться! – предупредил Лейс.

– Без тебя знаю! – огрызнулась кочевница. – А можно что?

– Отправить ее туда, где был я!

Бруция поняла его сразу. Она швырнула женщину, явно не ожидавшую от хрупкой на вид соперницы такой силы, прямиком в освободившуюся барокамеру. Секундой позже туда отправился и тощий наркоман, Лейс быстро нажал пару кнопок на панели управления, и камера закрылась. Судя по крикам, донесшимся изнутри, он запустил механизм казни, предназначавшийся для него…

Лейс отключил динамик. О том, что дело завершилось за пару секунд, можно было судить лишь по бесформенному комку крови и плоти, застывшему внутри.

Если бы Мертвый продемонстрировал сейчас хоть что-то похожее на радость, Сатурио убил бы его. Не важно, за что там Лейс мстил, чего пытался добиться… Любой, кто способен радоваться превращению человека в такое вот месиво, бесконечно опасен.

Но Лейс ничему не радовался. Когда с другими Мертвыми было покончено, он устало опустился на пол, сел, упираясь спиной в барокамеру, и перевел взгляд на кочевников:

– Я понятия не имею, что происходит, но… Я как раз согласен на переговоры.

Конец Книги 1.

Продолжение следует…

Content

Влада Ольховская
Макабр. Книга 1

Часть 1 Семья

Часть 2 Форма жизни