Архивы Конгрегации - 3

Один раз — случайность, два — совпадение…

Автор: Дариана Мария Кантор

Краткое содержание: однажды у Курта случился день рождения...

Сегодня Курт собирался выспаться, поскольку все интересное, что смогло найтись в местном архиве, он уже просмотрел, а начальство с какой-то стати велело нынче на службе не показываться, благо никаких незавершенных расследований не имелось, а текущее перекладывание бумажек могло совершаться и без участия особо уполномоченного следователя первого ранга. Если же паче чаяния случится нечто непредвиденное, его легко отыщут, в какой бы части невеликого города оный следователь ни находился.

Однако же пробудился он раньше предполагаемого от ощущения чужого присутствия. Незваного посетителя выдавало дыхание — тихое, спокойное и ровное в абсолютной тишине раннего утра.

Курт открыл глаза, все еще готовый мгновенно ухватить со стула пояс с оружием либо же полностью одеться и торопиться на службу, если незваный гость явился за этим; однако ничего подобного от него не потребовалось. На стуле у двери сидел Бруно и читал книгу.

— С каких пор мое скромное жилище превратилось в зал библиотеки? — недовольно поинтересовался Курт.

— И тебе доброе утро, — привычно пропустив шпильку мимо ушей, поприветствовал помощник.

— Если бы меня желали видеть на службе, — проговорил Курт, натягивая рубаху, — ты бы меня разбудил. А ты изображаешь сиделку у постели больного, ergo[1], не произошло ничего достаточно значимого, чтобы меня будить, но случилось нечто такое, что заставило тебя явиться сюда лично и сидеть, ожидая моего пробуждения; не оставить записку, не зайти позднее. Так в чем дело, Бруно?

— Ты прав, — покладисто кивнул Бруно. — Ничего важного или срочного не происходит, потому, увидев, что ты еще спишь, я решил просто подождать, пока ты проснешься. Тем более, что мне было чем себя занять, — помощник кивнул на книгу в своих руках.

— Зачем. Ты. Явился? — раздельно произнес Курт, постепенно закипая. Воистину, служба помощника следователя учит увиливать от ответов на вопросы не хуже, чем оные вопросы задавать и оные увиливания замечать.

— Тебе сегодня не нужно на службу, — покорно начал Бруно, — потому я и явился к тебе с утра, прежде чем ты отправишься куда-нибудь, чтобы предложить тебе одну вещь. Не пора ли тебе устроить себе день отдыха? Выспаться, никуда не мчаться, провести день в покое и праздности, размышлениях о чем-нибудь приятном… Да хоть в молитве или за чтением хорошей книги! — Помощник покосился на лежащий подле него пухлый том. — В общем, разгрузить мозг.

— Первое мне совершить уже не удалось, — покривился Курт. — Причем по твоей же милости. Что же касается остального… С чего такая забота?

— А почему бы и нет? — пожал плечами Бруно.

Курт поморщился.

— Бруно, недоговаривая и изворачиваясь, ты убедишь меня единственно в том, что лучше мне отказаться от всех твоих добрых советов разом и по отдельности. В последний раз спрашиваю: в чем дело? И если ты намереваешься хоть в чем-то меня убедить, советую ответить на мой вопрос. Лучше прямо и четко.

— Ну хорошо, — вздохнул помощник. — Чтобы стало понятнее, скажи, какой сегодня день?

— Пятнадцатое марта. Мой день рождения. Понятнее не стало, — дернул плечом Курт, стремительно теряя остатки терпения.

— Именно! — торжествующе воздел палец Бруно. — В прошлом году ты в этот день отравился предназначенным не тебе глювайном и чуть не погиб…

— И что? Не погиб же. Я десять раз за год чуть не гибну.

— …А в позапрошлом году в этот день тебя подцепила на крючок одна вдовая графиня…

— И я ее сжег! Что с того, Бруно? Ты предлагаешь мне сидеть затворником в четырех стенах, трясясь за свою жизнь?

— У тебя голова не болит? — ничуть не впечатлясь обрушенным на него напором, язвительно поинтересовался Бруно.

Курт лишь вопросительно поднял бровь, дозволяя помощнику развить свою мысль.

— Ты упорно не замечаешь тот факт, что в твой день рождения неприятности… фатального толка неприятности… имеют обыкновение находить тебя и валиться на голову. Как известно, один раз — случайность, два — совпадение, три… А потому я — с полного одобрения начальства — прошу тебя провести сегодняшний день дома, никуда не высовываясь и ни во что не влипая. Хотя бы ради эксперимента.

— Id est[2], вступил в сговор с начальством… А я-то гадал, отчего я так не нужен сегодня на службе.

— Собственно, книгу я принес тебе, — не дожидаясь следующих возражений, сообщил Бруно, протягивая Курту пухлый томик, который листал до того. –В подарок и в качестве легкого чтива, чтобы скоротать время. Это весьма занимательная история про одного святого отца с Британских островов, коий, отчаявшись найти справедливость у властей светских, самолично берется за расследование преступлений.

— О, Господи, — вздохнул Курт. — Давай сюда свою книгу. И если желаешь, чтобы я в самом деле не казал носа наружу, озаботься обедом и ужином.

Помощник кивнул и с облегченным вздохом удалился.

***

Когда спустя несколько часов Бруно возвратился, неся с собою снедь для обеда и ужина, Курта он застал в прихожей, полностью одетым, вооруженным и пышущим нетерпением.

— Самое время. Не придется разыскивать тебя по всему городу, — бросил он. — Где ты взял книгу?

— Эй, погоди… — оторопел Бруно. — Это ведь всего лишь вымышленная история. Шутка. Ты же не собираешься всерьез…

— За мной, — перебил Курт и прошел вглубь дома, даже не оглянувшись на помощника. На пороге занимаемой им комнаты господин следователь первого ранга остановился, распахнув дверь, и сделал шаг в сторону. — Нравится?

Комната носила очевидные следы поспешного обыска и напряженной борьбы. Все, что могло быть сдвинуто или опрокинуто, пребывало именно в таковом состоянии. А в довершение картины у распахнутого окна в луже крови остывал свежий труп прилично одетого мужчины.

— Матерь Божья, — оторопело проронил Бруно. И Курт краем сознания отметил, что еще год назад на этом месте помощник бы чертыхнулся. — Что здесь случилось?

— День рожденья отпраздновал, — покривился Курт. — Я вышел на несколько минут, а когда возвратился, этот молодчик листал мою книгу, а при виде меня бросился к окну. Я кинулся за ним и ухватил его. И лишь Божьим произволением пущенная с соседней крыши, по всей видимости, его подельником стрела угодила ему в глаз, а не мне в горло. Разумеется, я осмотрел крышу, но ожидаемо не нашел там никого и ничего. И поскольку один из тех, кого я мог бы расспросить, удрал, а второй теперь дает показания в преисподней, я повторяю свой вопрос: Бруно, где ты взял эту книгу?

— О, Господи… — пробормотал Бруно, обессиленно опускаясь на стул. — Все-таки закономерность.

Тонкий расчет

Авторы: Дариана Мария Кантор, Мария Аль-Ради (Анориэль)

Краткое содержание: Курт Гессе в очередной раз вызвал зондергруппу...

Никогда еще шарфюрер не был так близок к саботажу.

— Вы еще не выехали? — удивился встретившийся Келлеру в коридоре Хауэр. — Мнится мне, что на собственные похороны ты собирался бы быстрее. Время близится к полудню, твои парни только седлают коней, а ведь запрос пришел еще вчера вечером…

— А это значит, что в заваруху он влез еще вчера утром, — буркнул Келлер. — В крайнем случае сегодня ночью. Это же Гессе. Чтобы успеть ему помочь, выехать нужно прежде, чем он отправит запрос. А чтобы не получить ушат презрения и полсотни заданий, с которыми справится любой стражник — через сутки после того, как мы его получили. Ничего. Еще часок и выедем.

Хауэр в ответ только скептически хмыкнул.

***

Прибывшая на место зондергруппа Конгрегации застала идиллическую картину: полдюжины городских стражников разгребали полуобгоревшие развалины какого-то строения, вероятно, и бывшего прежде логовом опасного малефика.

— Келлер! — окликнул знакомый недовольный голос. Обернувшись, шарфюрер столкнулся взглядом с особо уполномоченным следователем Конгрегации Куртом Гессе. Выражение лица последнего соответствовало тону его голоса.

— Гессе, — меланхолично кивнул Келлер. — Как я вижу, вы снова успешно справились без нашей помощи.

— Да вас только за смертью посылать, — покривился следователь. — За такое время этот сукин сын ушел бы три раза! Сколько я должен был вас ждать? Неделю?

— Вы когда отослали запрос? — сухо поинтересовался шарфюрер.

— Три дня назад. Утром. С голубем, между прочим.

— А брать его когда отправились?

— Позавчера на рассвете. Ситуация была критической! И с каких пор я должен вам отчитываться, Келлер?

— Я так и думал, — вздохнул тот. — Гессе, если бы мы даже выехали через две минуты после получения вашего запроса, мы бы не могли появиться здесь раньше вчерашнего полудня. Крылатых лошадей в конюшнях Конгрегации почему-то до сих пор не завели. Так что основное веселье пропустили бы в любом случае, а с разбором последствий, как я вижу, отлично справляются и местные.

Гроза малефиков, стригов и ликантропов Молот Ведьм только покривился в ответ и ткнул в сторону от развалин:

— Отрядите двух-трех парней для охраны арестованного. Эти хранители покоя честных горожан ему на один зуб, а если я продолжу бить его по голове и дальше, до костра он не доживет.

Келлер покладисто кивнул и поманил двоих зондеров, наблюдавших за беседой начальства со следователем с наименьшего расстояния, сделав вид, что не замечает плохо спрятанных ухмылок на их физиономиях.

Другой чулан

Автор: Дариана Мария Кантор

Краткое содержание: однажды утром маленький Курт проснулся, и все было не совсем как всегда...

Сегодня он проснулся за несколько минут до того, как тетка заколотила в дверь чулана, где обитал ее нелюбимый племянник. Если бы в этом самом чулане было окно, первые рассветные лучи как раз весело и щекотно скользнули бы по векам спящего мальчика, пробуждая его к дневным радостям и приключениям. Но подобные вещи с некоторых пор случались в жизни других мальчиков: например, таких, чьи родители не умерли, или таких, кому повезло иметь любящих родственников в качестве опекунов. Он не принадлежал ни к первым, ни ко вторым, а посему нежиться на тонком матрасе под свалявшимся одеялом в обществе мышей и пауков ему оставалось совсем немного.

— Эй! А ну вставай! — неприятный теткин голос ознаменовал окончание долгой минуты пребывания между сном и явью.

— Уже иду! — неохотно отозвался он. Отмолчаться было нельзя. Иначе любящая тетушка через минуту заявилась бы в его конуру с тяжелой скалкой. Уворачиваться от скалок, сковородок и другой утвари было привычно. Только не в махоньком чулане. Тут захочешь — не попрыгаешь. Зажмет в угол и выдаст от всей души. Размазывай потом сопли и отмывай кровищу.

Он поднялся и вышел на кухню.

— Посмотри за завтраком. И чтоб ничего не сгорело! — приветствовала его тетка, скрываясь в жилых комнатах.

На столе уже стояли четыре тарелки, и он от удивления чуть в самом деле не забыл убрать снедь с огня. Когда тетка была в добром расположении духа, она, бывало, кормила его. Но чтоб вот так, со всеми, за столом, из тарелки? Многажды битая спина сразу подсказала: не к добру это.

— Хлеба порежь, — велела возвратившаяся на кухню тетка. Сама она принялась раскладывать еду.

Он послушно взялся за хлеб и нож, но то и дело оборачивался поглядеть, кому сколько положат. Может, ему и не дадут ничего. Даже наверняка не дадут. Посадят у пустой миски смотреть, как другие трескают. Надо бы не пялиться на тетку, а стащить кусок хлеба, пока та не смотрит.

Не успел. Загляделся, расслабился, разинул хлебало да и смахнул горбуху недорезанную на пол. А тут как раз тетка возьми да обернись. Будто глаза у ней на затылке. И он понял: сейчас будет бить. Вот что в руке есть, тем и будет. Аж подобрался весь.

— Криворукий паршивец! — закричала тетка, но даже не замахнулась. Только руками всплеснула, обратясь к как раз вошедшему на кухню дядюшке: — Ты видел? Мы его, неблагодарного, кормим, а он хлебом швыряется! Что родители непутевые, что сын под стать! Сам теперь ешь тот кусок, что по полу повалял!

Он замер, не зная, что и сказать. Чтоб тетка его ничем не огрела да еще кусок хлеба отдала? Уж она б скорее хлеб выбросила, а его голодным оставила. Про еду в тарелке он не то что заикаться, подумать боялся. Хотел лицо спокойное удержать, чтоб не дать повода взъяриться, да не вышло. Очень уж некстати стрельнуло болью над переносицей, будто тетка все-таки огрела его по башке, а он и не заметил. Лицо поневоле скривилось.

— Ты мне тут покривляйся еще! — тут же взъелась тетка, но отвлеклась. На кухню вышел кузен.

Крупный, толстый мальчишка больше всего напоминал зачем-то вставшего на задние ноги борова. А любил он больше всего бить тех, кто слабее. Прямо как уличные мальчишки. Странно, что он до сих пор не научился уворачиваться от их тумаков с таким-то кузеном.

Боль над переносицей снова вспыхнула, на этот раз не спеша пропадать; мысли в голове будто в ответ на эту боль задрожали, начали путаться. Странным в первую очередь казалось то, как он мог забыть про кузена. Ведь и тарелки посчитал, и ничему не удивился. То есть удивился, конечно, но не тому, чему следовало бы: ведь он готов был поклясться, что у его дяди и тети не было детей.

— Гаррик-хлюпарик опять что-то натворил, — прошипел ему в ухо кузен, проходя мимо с противной гримасой.

За словами последовал ощутимый толчок, но он не увернулся; он вообще едва замечал теперь, что творится вокруг. Разум зацепился за странное имя, которым назвал его толстый кузен. Он откуда-то знал, что мальчишку зовут Дадли, но вот с собственным именем возникали сомнения. Он совершенно точно не был Гарри. Его так никогда не дразнили и не обзывали. У этого странно звучащего слова с придыханием на первом звуке вообще не было значения. А его зовут… ну, тетка зовет его сучонком, поганцем, мерзавцем и прочими бранными словами. А мама… мама, которая умерла всего год назад, а вовсе не когда ему был год, звала его… Куртом.

***

Курт проснулся в предрассветных сумерках в придорожном трактире. Реальность возвращалась к нему медленно и неохотно. В голове затихали остатки терзавшей во сне боли, за окном заорал первый петух. В соседней комнате за на всякий случай неплотно прикрытой дверью тихонько посапывала Нессель. В двух днях пути позади оставался полуразрушенный Бамберг… Сколько же еще ему будут сниться бесчисленные и разнообразные ветви и веточки Древа миров?

Убей дерево

Автор: Мария Аль-Ради (Анориэль)

Краткое содержание: злить юных ведьм опасно

Людей убивать нельзя. Так учила мама с самого детства. И в Божьих заповедях так сказано.

Папа добавлял, что иногда людей убивать все-таки можно и даже нужно. Например, если они пытаются убить тебя или твоих близких, если вообще творят зло. У папы работа такая.

Но просто так людей убивать нельзя. И из-за мелочей тоже нельзя. Даже за глупость нельзя. Просто нель-зя.

Но иногда так хочется. Особенно за глупость.

А как еще назвать то, что сказал Герхард о маме? Это ж додуматься надо было такое ляпнуть. «Удачно подцепила Молота Ведьм»… Фу. Глупость и мерзость. Как будто мама специально папу подманивала.

Альта так и сказала этому глупому мальчишке. И в глаз дала. Он не увернулся — не ожидал, наверное. Попытался дать сдачи, но Альта убежала, крикнув ему, чтоб не смел на глаза ей попадаться.

И лучше бы ему последовать ее совету. Потому что сейчас она чувствует, как внутри нее поднимается та волна, которую она так старательно училась контролировать с самого детства, чтобы не вырвалась случайно, мимовольно. Альта и теперь может загасить эту волну, загнать назад, заставить успокоиться, но именно сейчас загонять и гасить ее не хочется. Девочка точно знает, что если так сделать, сила подчинится и утихнет, но полностью не уйдет, а будет мешать и натирать, как камешек в башмачке.

И больше всего хочется направить удар в этого Герхарда, чтобы не говорил больше глупостей. Но нельзя, он ведь обычный мальчишка, вообще без способностей, его это убьет.

Девочка резко развернулась к высокому вязу. Его, конечно, тоже жалко, он тоже живой, но по-другому. Ей уже давно не приходилось так поступать: держать свои силы под контролем Альта научилась самое позднее годам к семи. Но и в четырнадцать помнила, как это делать.

Она ударила в полную мощь, послав всю темную волну в дерево. Обычный человек ничего бы и не заметил, кроме резкого взмаха руки девочки и внезапного шороха листвы, хотя ветра не было. Просто вяз словно встряхнулся, а потом на нескольких крупных ветках разом пожелтели листья, будто наступил октябрь. Прикасаться к веткам Альта не стала — и так знала, что они стали сухими и мертвыми.

— Прости, — шепнула она, легонько тронув ладонью ствол.

Маме она ничего рассказывать не будет. Та только расстроится и скажет, что мальчишки часто бывают глупыми — как будто Альта и так этого не знает. Расскажет отцу Бруно на исповеди, а больше никому об этом знать не надо.

Темные мысли

Автор:Мария Аль-Ради (Анориэль)

Краткое содержание: Мартин размышляет о допущенной им ошибке

Стригу не нужно столько же времени на сон, сколько человеку. Стригу вообще не обязательно спать каждую ночь.

Но людям отдых нужен ежедневно. К определенному часу лагерь имперской армии затихает, и Мартин остается один. Разумеется, спят в лагере не все: всматриваются и вслушиваются в темноту часовые, бдят у постели наиболее тяжелых пациентов сестры-целительницы, тихонько переговариваются редкие обитатели лагеря, которым почему-то не спится именно в эту ночь. Но все они не в счет; никому из них нет дела до следователя Конгрегации второго ранга Мартина Бекера, как и ему нет дела до них. У него в эти часы вообще нет дела.

А в отсутствие дела приходят мысли. Приходят они и днем, но тогда от них можно отгородиться участием в очередной стычке, допросом пленных, разговорами о текущих и грядущих делах с сослужителями, отцом, сестрой, Императором, командиром отряда — с кем угодно.

Ночью заняться нечем, и мысли захлестывают разум без остатка. Поначалу они вертятся вокруг событий минувшего дня и планов на день грядущий, и порой их оказывается довольно, чтобы заполнить бессонную или полубессонную ночь. Если же прошедший день не принес достаточной пищи для размышлений, разум помимо воли затягивает назад, в недавнее прошлое, пока он не упирается в ту самую ошибку, из-за коей переменилось столь многое.

За минувшие с того дня недели Мартин уже не раз обдумал и передумал все случившееся со всех сторон, но примириться с собою окончательно никак не выходило. Он отчаянно жалеет, что так и не привелось повидаться с отцом Бруно; духовник, должно быть, нашел бы те слова, которые помогли бы новообращенному стригу вырваться из замкнутого круга воспоминаний и сомнений. Отец и Альта поддерживают в меру сил, помогая устоять на краю бездны отчаянья, порою даже сделать шаг или два от этого края, но с наступлением ночи и вынужденного безделья все начинается сызнова.

Главное, что не дает примириться с собой и с произошедшим, — осознание того, что все было зря. Его обращение, последовавшая за этим смерть Александера, душевные терзания отца, отлично видимые, сколько бы тот ни пытался их скрыть, — ничего этого бы не случилось, если бы Мартин не поддался безумной надежде успеть спасти Фёллера. Это могло бы иметь какой-то смысл, если бы ему удалось-таки вытащить expertus’а живым (хотя не было никаких гарантий, что даже и тогда получилось бы вернуть к жизни его разум). Но беспамятный Фёллер погиб еще раньше своего незадачливого спасителя. И теперь выходит, что все жертвы были принесены зря, впустую, бессмысленно.

Эта мысль не дает покоя, сводит с ума, доводит до отчаянья с той самой ночи, когда стало ясно, какова расплата за его обращение. Он бы примирился и с собственной новой сутью (этот выбор он сделал добровольно и осознанно и, несмотря на некоторые непредвиденные осложнения, в целом на него не жаловался), и с тем напряжением, с каким смотрит на него отец после того, как выбор этот был сделан. Все бы довольно быстро свыклись с новым положением вещей.

Но смерти Александера он себе никак не простит. Альта может сколько угодно говорить о том, что его мастеру так лучше и об этом он и мечтал невесть сколько десятилетий, сути это не меняет. Если бы не совершенная Мартином глупость, Александер продолжал бы жить, Совет не стоял бы на ушах, не зная, кем закрыть брешь, появления коей никто не ожидал, отец не прятал бы безотчетную брезгливость за маской равнодушия (впрочем, в последнем он преуспевает все больше, и Мартин ему за это безмерно благодарен).

И еще он думает, что бы было, не побеги он сам вытаскивать Фёллера, а крикни об этом Александеру. Тот действительно мог бы успеть и добежать до застывшего изваянием expertus’а, и вынести его из эпицентра взрыва, и уйти на безопасное расстояние даже с такой ношей. Будучи теперь способным оценить все возможности стрига, Мартин понимает: смог бы. Вот только вопрос — стал бы? Счел бы нужным? Ведь останавливать самого Мартина он не стал…

Следом за этой мыслью неизменно приходит и другая: отец на его месте не совершил бы той же ошибки даже в столь же молодые годы. Мартин читал в архиве отчет о хамельнском деле Курта Гессе — полную версию. И разговаривал с отцом, пытаясь понять, каково ему было выбирать между жизнью напарника, почти друга, и победой над потусторонней сущностью. Тогда ему казалось, что он понял и в сходной ситуации, случись такая в его практике, выбрал бы верно…

Но ситуация оказалась другой, и его выбор повлек за собой две смерти вместо одной. По большому счету три, ведь сам Мартин фактически тоже умер, но себя он в расчет не берет. И ведь они с Йонасом Фёллером даже не были друзьями — так, напарники, самое большее приятели.

Разум снова и снова перебирает все произошедшее, не в силах покинуть этот круг сомнений, сожалений и вопросов без ответа. Из водоворота этих гнетущих мыслей тяжело, нечеловечески тяжело вырваться.

К счастью, распорядок жизни армии на марше не предполагает долгого времени на сон, и с рассветом лагерь начинает просыпаться, и можно найти себе дело или хотя бы завести с кем-нибудь разговор о малозначащих пустяках. Отвлечься.

Вырваться.

Отступить на полшага от края бездны, которая снова потянет к себе, как только ее потенциальная добыча останется наедине со своими мыслями и памятью.

Шаг в прошлое

Автор: Марина Рябушенко (Morane)

Краткое содержание: каждый из нас порой оглядывается назад

В последние недели он не раз возвращался мыслями к тому, с чего все это началось. С того злосчастного глиняного кувшина? Или с того, что в захудалый трактир захудалой деревеньки однажды вошел мальчишка-инквизитор? Или с того, что когда-то, совсем уж давно, один студент без памяти влюбился в крестьянку, и вся его жизнь полетела кувырком? Вряд ли можно найти однозначный ответ. Но, положа руку на сердце, разве жалеет он хоть об одном из прожитых дней? Нет. Даже о том, двадцати с лишним лет давности дне, когда он, бунтарь и свободолюбец, как ему тогда казалось, — а на деле просто молодой дурак — наслушался речей одного чрезвычайно дружелюбного пивовара и едва не угодил в лапы дьяволу. Прошло много времени, прежде чем он понял: это было испытанием Господним, уготованным специально для него. Если бы он не выдержал, кто знает, где был бы сейчас. Уж точно не здесь. Вероятнее всего, давно сгнил бы в земле или обратился в пепел.

Он помнил, как тяжко, невыносимо ему было в те первые месяцы, как мучительно он пытался сохранить себя, свои убеждения, как непримиримо спорил с собственной гордостью, уязвленной тем, что он фактически оказался привязан к человеку, которого едва не погубил. И факт того, что оный человек также не испытывал от его присутствия никакой радости, его ничуть не успокаивал. Не раз за эти годы он задумывался о том, для чего Господу было угодно положить начало их дружбе именно таким образом? Для чего он провел их через взаимную неприязнь, почти ненависть, отравленную взаимным же спасением жизни, через недоверие друг к другу, через взаимное унижение от того, что каждый из них помнит и будет помнить до конца дней о произошедшем в Таннендорфе. Для того ли, чтобы вся эта мешанина чувств, перекипев, как варево в котле, изменила их обоих? И если старый священник, буквально навязавший их друг другу, мог предвидеть все это еще тогда, то он воистину был великим знатоком человеческих душ.

Впрочем, даже тогда, когда он примирился со своей участью, когда смог увидеть, понять и принять дело Конгрегации как свое, он не помыслил бы не только о дне сегодняшнем, но и о том, что когда-нибудь окажется среди тех, кто этим делом управляет. Его фантазии и самолюбия хватало только на вечного «помощника следователя», и, кажется, самого следователя это вполне устраивало. Но отец Бенедикт, упокой, Господи, его душу, и Совет решили иначе, и он подчинился этому решению, несмотря на все сомнения, одолевающие его, и все подначки теперь уже бывшего начальства.

Иногда ему казалось, что он потерял право распоряжаться собой где-то в лесах Таннендорфа, но это были минуты слабости, которую он преодолевал молитвой. Если Господь ведет его по этому пути, кто он, чтобы сомневаться в Его воле?

Поначалу он частенько сожалел о прежних днях, когда мотался с Куртом по всей Германии, ловя то малефиков, то ведьм, то оборотней; это казалось ему более подходящим для него делом, чем опекать и наставлять сотню-другую подростков, зачастую не избалованных судьбой. Но, как вслед за инструктором зондеров любил повторять бывший напарник, должен — значит, можешь.

Постигнуть науку управления академией св. Макария было не сложно. Сложнее — привыкнуть, что теперь за принимаемые им решения отвечал не только он сам, но и множество других служителей Конгрегации. Сложнее было научиться относиться как к равным к остальным членам Совета, приказам которых еще вчера обязан был подчиняться. Поначалу он находился в постоянном напряжении: оправдать доверие, не сделать глупость, не ошибиться, не показаться беспомощным… С иронией он думал, что, вероятно, так же мог чувствовать себя и Курт, входя в трактир Карла в тот памятный день.

Вспоминая годы, проведенные в кресле ректора академии, он усмехнулся: опять старый Бенедикт оказался прав — не таким уж плохим он вышел ректором, академия под его рукой процветала, выпускники ее пользовались в народе доброй репутацией, и число их все прибавлялось, хоть после бамбергского случая и пришлось перешерстить всех — бывших и только будущих, а контроль при приеме новичков в академию ужесточился. Очевидно, Высшее Начальство решило, что на этой службе он добился всего, чего мог, и в очередной раз приготовило ему испытание. Нельзя сказать, чтобы оно оказалось совсем уж неожиданным, но все же на такой исход дела Совет всецело не рассчитывал. Но было бы неправдой сказать, что исход этот не стал для Конгрегации да и для всей Империи более чем благоприятным.

Он усмехнулся снова: скажи кому, что бывший почти еретик… а если бы тогда он не стал сообщником Каспара, не подставил Курта, не вытащил его потом из горящего замка, не стал в прямом смысле собственностью Конгрегации? Вероятно, его пути с Куртом разошлись бы там же, в Таннендорфе, ведь он и правда не питал тогда большой любви к Конгрегации в частности и к матери нашей Церкви вообще… Пожалуй, Гессе посмеется, когда узнает, и получит еще один повод для своих острот.

Он потянулся к перу и бумаге. Неспешно выводя буквы своим ровным книжным почерком, он жалел только об одном: что не сможет увидеть физиономию Курта, когда тот прочтет его письмо. Но в том, что при этом скажет пока еще особо уполномоченный следователь, а в недалеком будущем — Великий Инквизитор Конгрегации по делам веры Священной Римской Империи Курт Игнациус Гессе, Его Святейшество Папа Бруно Первый, бывший студент, смутьян и без пяти минут еретик, нисколько не сомневался.

Камень преткновения

Автор: Мария Аль-Ради (Анориэль)

Краткое содержание:отец Альберт уговаривает Сфорцу сделать неоднозначный шаг

В рабочей комнате Гвидо Сфорцы царил полумрак, лишь вокруг стола разгоняемый пламенем светильника и пары свечей, установленных среди привычного нагромождения бумаг и шкатулок. На тихо вошедшего собрата по Совету хозяин комнаты обернулся медленно, оторвав взгляд от лежащего перед ним свитка, и Альберт невольно подумал, как сильно кардинал сдал за последние годы. Еще пять лет назад мало у кого поворачивался язык назвать Гвидо Сфорцу, вовсю гонявшего курсантов академии Святого Макария по плацу и обучавшего их премудростям кинжального боя, стариком; теперь же нельзя было поименовать его иначе.

— Альберт? — проговорил итальянец, щурясь на вошедшего. — Что-то случилось?

— Зашел справиться о твоем здравии, Гвидо, — отозвался тот, подходя к столу и пододвигая себе табурет. — Выглядишь ты, уж прости, неважно.

— Благодарю, чувствую себя тоже отвратно, — с кривой усмешкой ответил Сфорца, откидываясь на спинку стула. — Сказать по правде, уже думал, не встану на сей раз с одра.

— Сие было бы крайне прискорбно, — вздохнул Альберт.

— Что поделать, — повел плечом кардинал, — все мы не вечны… кроме тебя и фон Вегерхофа. Но такой способ продления земного бытия меня не прельщает.

— Отчего же? — мягко спросил Альберт. — Я разумею не Александера, само собою, а себя. Отчего бы тебе и не прельститься моим способом, брат мой?

— Оттого, что я — не ты, — с расстановкой проговорил Сфорца. — Ты сумел создать магистериум, или призвать, или как там это у вас, алхимиков, правильно именуется… создать и применить, имея к тому способности. Меня же Господь не счел нужным наделить даром, подобным твоему. А значит, мне твой путь заказан. И не нам с тобою спорить с Ним.

— Заказан ли? — тихо проронил старый алхимик и теолог. — Сила духа, воля, желание оставаться по сю сторону жизни могут заменить отсутствующий дар. Ты в достаточной мере жизнелюбив, Гвидо, а уж воли тебе не занимать тем паче. Ты мог бы…

— Нет, — резко качнул головой кардинал. — Звучит заманчиво, но жизнь вечная в сем грешном мире меня, откровенно говоря, не привлекала и в более юные годы. Не скажу, что тороплюсь отойти в мир иной, но и бесконечно бегать от поджидающего меня там черта с вилами тоже не намерен.

— Так не торопись, — подался вперед отец Альберт. — Не желалось бы мне тебя пугать, брат мой, однако поверь опыту человека, доживающего второй век: твое время, верней всего, на исходе. Тот удар два года назад слишком уж подкосил твои силы, немалые, но, увы, небезграничные. Будет чудом, ежели ты доживешь до грядущего лета. А теперь вообрази, что начнется с твоим уходом, коли он случится столь скоро. Кто заменит тебя? Кто встанет во главе Конгрегации, на создание коей ты положил более половины своей жизни?

— Антонио, — нехотя проговорил Сфорца. — Ему, конечно, еще рановато, но если будет на то необходимость, он подхватит эту ношу. Смею надеяться, я неплохо его подготовил.

— Мнится мне, Антонио и впрямь сумеет достойно продолжить твое дело, — кивнул Альберт, — но еще не теперь. Он пока еще юнец, Гвидо. Моложе выпускников академии, только лишь получающих Знак и Печать. Ты и сам не можешь не понимать, как трудно ему придется, ежели вся сия громада свалится на него в ближайший год или два.

— К чему ты клонишь? — сощурился итальянец с подозрением. Левая половина его лица почти не двигалась со времен столкновения с Мельхиором, и результатом такого рода мимики становилась гримаса, способная вогнать в дрожь непривычного собеседника.

Но отец Альберт уже давно привык к новым выражениям лица соратника и друга, а посему не дрогнул.

— К тому, что коли уж есть средство отдалить тот день, когда душа твоя покинет сей мир, неразумно отрицать его, — наставительно произнес он. — Было бы до чрезвычайности глупо и даже грешно пустить прахом все то, что было сделано тобою и всеми нами только лишь потому, что не хватило времени подготовить смену должным образом. Времени, кое можно еще выгадать, — докончил он настойчиво, воздев палец, как некогда делал на лекциях в университете Кёльна.

— А обманывать Господа и судьбу, выгадывая оное время, по-твоему, не грешно? — без тени улыбки парировал Сфорца. — Это грех, Альберт. Почти даже ересь.

— Ересь и, того хуже, малефиция расцветет в Империи пышным цветом, коли Конгрегация останется без главы, — тихо, но твердо возразил алхимик. — Ни я, ни Бенедикт, ни Александер не сможем заменить тебя, подхватить твои связи и дела. Антонио, как я уже говорил, справится с этим, но когда еще немного повзрослеет. Не время тебе умирать, Гвидо, — еще тише договорил Альберт. — Да и не срок. Я не Господь Бог, само собою, но я убежден, что, не случись того удара Мельхиора, едва не остановившего твое сердце, ты бы и сам прожил довольно, чтобы твой уход не стал началом конца.

— А не Господь ли направил меня в те катакомбы на встречу с Мельхиором? — проворчал кардинал, что-то поправляя на столе здоровой рукой.

— Господь не позволил тебе отойти в мир иной прямо на месте, — заметил старый expertus. — Помнишь, что Альберт говорил об Abyssus'е? Твоим щитом стали их молитвы, а значит, Он готов был дать тебе еще время.

— А что на твои теории говорит Бенедикт? — осведомился Сфорца с усмешкой. — Ему ты применить lapis philosophorum[3] не предлагал?

— Продлить твои дни сейчас важнее, — не сразу откликнулся Альберт, сопроводив свой ответ тяжким воздыханием. — Его здоровье я смогу еще поддерживать некоторое время и собственными силами. Твое, боюсь, уже нет.

— Он отказался, — уверенно произнес кардинал, пристально следивший за лицом собеседника. — Ты не сумел уговорить его на этот шаг, но думаешь, что выйдет со мною?

— Я уповаю на твою практичность, Гвидо, — невесело улыбнулся Альберт. — Оставшегося у меня магистериума всяко хватит на поддержание сил лишь одного из вас, как бы мне ни желалось иного.

— Камню можно найти и другое применение, — заметил итальянец. — Об этом догадываюсь даже я, а уж при твоих познаниях в алхимии…

— Можно, — неспешно кивнул expertus. — Вот только когда возникнет в том надобность? Через десять лет? Через двадцать? Через сотню? И возникнет ли вовсе, ежели сейчас Конгрегация не удержится, не устоит? Толковому алхимику ведомо, что никакое вещество не должно хранить бесконечно, но надобно расходовать разумно и в нужный момент. Мой опыт говорит мне, что нужный момент для остатка моего магистериума настает теперь.

— Oddio[4], — пробормотал Сфорца со вздохом. — Помню, как Майнц уговаривал меня не брать лишний грех на душу, а теперь дожил до дня, когда его тезка побуждает меня к ровно обратному деянию.

— Я же сей грех тебе могу и отпустить, брат мой, — заметил Альберт. — Так что же ты скажешь? Я не буду более настаивать, пусть даже сейчас ты ответишь отказом. Неволить не стану.

Сфорца ответил не сразу. Он вытянул из кипы бумаг на столе один лист, перевернул его, просмотрел, со вздохом отложил в сторону; вздохнул еще раз, поднял взгляд к собеседнику.

— Va bene[5], — проговорил он наконец. — Приму еще один камень на свою и без того многогрешную душу. Давай свой эликсир, искуситель.

***

Пахнущая горькими травами настойка наполнила до половины два серебряных стаканчика.

— Упокой, Господи, его душу… — пробормотал Сфорца, берясь за один из них. — Наименее грешную из всех наших.

— Amen, — с тихим вздохом отозвался отец Альберт.

Несколько мгновений протекли в молчании, нарушаемом лишь тихим стуком опустевшей посуды.

— Сожалеешь, что не мог быть на погребении? — по-прежнему тихо спросил старый expertus.

Кардинал слабо пожал плечом:

— Что толку в сожалениях? Мое место в те дни было в Карлштейне. Здесь я ничего не мог бы изменить. Перед отъездом я с ним простился.

Бывший алхимик кивнул.

— Когда ушел Альберт, — проговорил он, задумчиво покручивая стаканчик в сухих пальцах, — помню, как мы решали, как будем дальше справляться втроем. Теперь нас пятеро… и вместе с тем двое.

— Хоффмайер освоится быстрее, чем думает он сам, — отмахнулся Сфорца. — Об Александере и говорить нечего. Антонио… Антонио справится, когда в том возникнет необходимость.

— Справится, — согласился Альберт. — Теперь — справится. Но станешь ли ты ныне говорить, что напрасно я убедил тебя задержаться на сем свете?

— Не стану, — с тихим вздохом отозвался кардинал, — хоть и прежнего своего мнения не переменю. То, что мы с тобою совершили, — грех, за который мне еще воздастся. Но я солгу, если скажу, что жалею о сделанном.

Отец Альберт понимающе кивнул и подлил еще настойки в пустые стаканы.

Маски и кинжалы

Автор: Александр Лепехин

Краткое содержание: в штутгартское отделение, где Курт оказывается проездом, попадает неожиданный арестованный

Курт повернул голову на звук, слышать который в отделении Конгрегации было как-то не слишком привычно. Тот доносился из коридора, соединявшего гостевые комнаты общежития с лестницей к рабочим officium'ам[6]. Будь при нем помощник, Курт отправил бы его узнать, что за неурочный шум, но Бруно как раз проходил курс приобщения мрачных потусторонних тайн под руководством отца Альберта.

Новонареченному ректору Академии требовалось знать много больше, чем простому монаху, а нового помощника знаменитому Молоту Ведьм пока не придали. Приходилось все делать самому.

Звук назойливо приближался. Любопытство победило усталость: проделавший весь путь до Штутгарта, не слезая с лошади, следователь первого ранга встал с лежанки и направился в сторону источника. Он толкнул дверь…

И чуть не врезался во Франка. Бывший однокашник нес на вытянутых руках истошно голосящий сверток, не узнать в коем спеленатого младенца не смог бы разве что отшельничающий с рождения монах. За доверенным adjutor’ом[7] местного обер-инквизитора переваливалась широкобедрая фигура в женском платье. Слово «кормилица» всплыло в памяти как-то само собой.

— Опять подбросили? — Курт успел сделать шаг в сторону. Франк, доселе имевший вид кислый и задумчивый, оживился.

— О, ты уже приехал? Ждали завтра. Мы как раз с майстером Буркхардом решили: пока Гессе нет, отпросимся у обера, сходим, разомнемся... Вот, размялись.

Он словно наконец заметил женщину, догнавшую энергичного конгрегата и теперь взиравшую на него самого с осуждением, а на сверток в его руках — умильно и с неким даже вожделением. Младенец перекочевал в пухлые и заботливые объятья кормилицы и волшебным образом затих. Курт цокнул языком.

— Заинтриговал. Ну, колись теперь давай. Я, как помнишь, проездом, но никуда не тороплюсь.

— Ага, и с шеи не слезешь, пока все не разнюхаешь, — подмигнул Франк. — Пошли к старику, пусть отбивается.

«Старик», к слову, ещё довольно нестарый Кифер Буркхард, пребывающий в том же первом ранге куда дольше самого Курта, лишь кивнул, когда тот переступил порог.

— Гессе. Рад видеть. Вы ведь в курсе, что есть легенда, будто загадочные дела волшебным образом зарождаются там, куда еще только собирается Молот Ведьм? То есть, работой вы себя обеспечиваете сами.

— Ага, сам придумываю, сам ловлю, сам пытаю. Жгу тоже вот этими самыми руками, — Курт кивнул на затянутые в тонкие перчатки ладони. — Все как в старые добрые времена. А Конгрегация — это кружок моих неубедительных подражателей.

— Ну, самомнение на месте, значит, и остальное должно быть в норме, — подытожил собеседник. — Кроме шуток: нам буквально вчера доставили прелюбопытную opera anonima[8]: мол, регулярно свершается сатанинский обряд, там-то и тогда-то. Как раз подкинули, когда вы отправились в путь, если не ошибаюсь. И что думаете? Взяли по этой наводке натурального культиста.

На слове «культист» Франк фыркнул и отвернулся. Плечи его мелко тряслись. В глазах Буркхарда тоже бегали озорные искорки, так что Курт не выдержал и подался вперед.

— Кифер, ну вы-то хоть не дразните. Что там у вас?

Штутгартцы переглянулись и неприлично заржали в голос. Старший, впрочем, довольно быстро прокашлялся, потер ладони и кивнул:

— Сходите посмотрите сами. В камере сидит: скажете стражу, что я разрешил. Одна просьба: раскру́тите на что серьезное — не забудьте поделиться!

— Id est, вы отдаете взятого лично подозреваемого другому следователю на допрос? — Курт сощурился. — Не нужно быть семи пядей во лбу, чтоб учуять подвох. Но вы правы, мне уже любопытно. Пойду гляну.

***

С первого взгляда могло показаться, что в камере сидит укутанный в обширную, долгополую рясу монах преклонного возраста. Правда, тут же возникал вопрос: кто дозволил арестованному остаться в одежде, которая явно могла изобиловать потайными карманами или послужить средством для самоудавления? Впрочем, страж, даже не стоявший, а присевший на табурет напротив решетки, смотрел на своего подопечного спокойно. На лице его порой словно мелькала тень улыбки, и будто бы только служебный долг мешал той проявиться во всей полноте.

Когда Курт подошел ближе, стало заметно, что заключенный не так уж стар. Длинная, колоритная борода смотрелась на его щеках и подбородке несколько чуждо, хоть и убедительно, а морщины темнели глубже, чем должны были. При виде майстера инквизитора «монах» вскочил довольно резво, что только усугубило сомнения.

— О, майстер… — он замялся, не зная как обращаться, и Курт подсказал:

— Гессе. Майстер Буркхард основной следователь по твоему делу, но мне разрешили задать пару вопросов.

Сказано было в том числе и стражу, поэтому тот понятливо кивнул, но не отошел в сторону сразу, а показал свободной рукой на деревянный короб, стоявший чуть далее.

— Вот, нашли при нем. Улики.

Подозреваемый на фамилию отреагировал правильно — расширил очи и отпрянул назад. Но потом повел себя парадоксально: сделал пару шагов в сторону дознавателя и приник к решетке.

— Сам знаменитый Курт Игнациус Гессе фон Вайденхорст, рекомый Молотом Ведьм?! Да не могло мне так повезти!

— Отступи к стене, — велел Курт, стараясь не выдать озадаченности. — Страж откроет дверь, я войду. Будем говорить.

«Монах» послушно отошел, запахнув свою «рясу» плотнее, и на разгладившихся складках стали видны нашитые поверх ткани письмена диковинного вида. Знаки были крупными, чтобы их наверняка можно было углядеть издали.

Прихватив короб с уликами, Курт прошел внутрь и стал напротив задержанного. Тот послушно жался у стены, но на следователя смотрел с интересом, приправленным смущением и досадой. Страха во взгляде не было.

— Итак. Имя? — вопрос был ad imperatum[9], да и обращаться к подследственному как-то было нужно. Тот с готовностью выпалил:

— Вилли. Вилли Шпеершуттельн я, майстер Гессе.

— И занимаешься… — протянул Курт, уже догадываясь, что услышит.

— Актер, да. А вы ведь уже и сами поняли.

— Плохо, когда подследственный читает инквизитора, — усмехнулся читаемый инквизитор. — Но да, я начал подозревать — с явления бороды. Чем ты ее так приклеил?

— О, это мой личный рецепт, — оживился Вилли. — Там недостаточно самого клея, нужно ещё подкрасить основу так, чтобы не было отличимо от тона лица…

— И чтобы легко смывалось, когда потребуется сменить образ, — поддакнул Курт. — Потом продиктуешь, для протокола и на пользу Конгрегации. И все же: на чем тебя взяли? Неужели приносил жертвы Дионису? Но это не греческие символы.

Он показал на «рясу», и актер смущенно дернул полой одеяния.

— Право слово, я даже не знаю. Сам придумал: начертил как-то со скуки, чтобы смотрелось поубедительнее, а потом понял: да, для роли подойдет… Простите, отвлекся: вы спросили, что я делал? Отвечу: репетировал. Ваши коллеги арестовали меня в самый разгар сольного прогона.

— Ночного прогона? — прикинул Курт, вспомнив разговор с Франком. Вилли закивал с энтузиазмом, тряся бородой, словно голодный козел.

— Этот actum[10] должен происходить в полночь. Зловещий малефик взывает к тайным и темным силам…

— А малефик — это ты?

— Ну да! — оживление на лице собеседника было неподдельным. — Убедительно сыграть злодея, чтобы у того были и мотивы, и харизма, и достоверность… Сие есть дело непростое. Иначе герой, одерживающий верх, собственно, героем смотреться не будет. Великого человека делают великие враги.

— Хорошо. Но младенец-то зачем?

— Так жертва же!

— Вот это серьезно, — сдвинул брови Курт. — Где ты его взял? Похищение новорожденного — за подобное можно и до костра дойти.

— Побойтесь Бога, майстер Гессе! — возмутился актер. — Стал бы я заниматься подобной ересью? Ну, в бытовом смысле, не в теологическом… Это мой племянник, между прочим. Как он там?

— Отдан на попечение кормилице, — говорить следовало успокоительным тоном, ибо в голосе собеседника ясно проявилось волнение. — Ясно. Ты и твой…

— Брат, — подсказал Вилли, уловив верно. — Я попросил брата и его жену в некотором роде об одолжении. Они тоже работают в нашей труппе, почти семейное дело… А у мальчика, выходит, первая роль.

— Хорошо. Значит, два свидетеля в твою пользу… — Курт запустил руку в короб и выложил перед собой на пол широкий латунный котелок. В камере остро запахло чем-то травяным. — А это для чего?

— Entourage[11], как говорят французы, — хихикнул лже-«монах». — Там шалфей, ромашка, мята… Решил совместить пользу с пользой: сей якобы «сатанинский» отвар должен был смягчить усталое горло после чтения заклинания…

— Ты еще и заклинание придумал, — сокрушенно покачал головой Курт. — Это уже на грани малефиции. Хоть не из книг брал?

— Право слово, я, может, мечтатель, но не идиот, — Вилли посмотрел на котелок и покривился. — Написал какую-то avra kedavra[12]… Не в прямом смысле, конечно, а просто ерунду, чтобы зрителя впечатлить. Кто ж знал, что зритель придет такой благодарный.

— Хорошо. — В коробе пошуршало еще, и рядом с котелком пристроилась полумаска из черного бархата, а также хищно поблескивающий кинжал. Форма у лезвия была крайне непрактичной. — Тоже твой entourage?

— Конечно! — с гордостью ткнул пальцем актер. — Маска для загадочности. А нож… На самом деле это дерево. Немного краски, клея, тончайшего оловянного folium’а[13]…  Правда, впечатляет?

— Моих коллег впечатлило. Да и тех, кто накатал на тебя анонимку, тоже, — Курт сложил улики обратно в короб и посмотрел на собеседника серьезно. — Скажи, Вилли, зачем это все? Я имею в виду, в смысле глобальном.

— Видите ли, майстер Гессе… — заключенный отлип от стены. — Я ведь не только актер. Не столько даже… — он замялся, подбирая слова. — Театр в наше время есть что? Балаган, призванный развлекать подлую публику. Немудрено, что церковь и даже Святой Престол осуждают подобное действо. Да, есть безгласные постановки на сцены из Писания, прямо в церквях… Но, да простится мне сие богохульство, людям нужно не это.

— И ты знаешь, что нужно людям?

— Я смею надеяться, — Вилли сделал робкий шаг вперед, и тон его стал мечтательным. — Вы ведь представляете, какой увлекательной может стать изложенная толковым рассказчиком простая история? А если и в самой истории есть, не побоюсь этого слова, sujet[14]? Если добро торжествует над злом, но не глупо и самоочевидно, а преодолевая, превозмогая, проявляя добродетели на пути к победе?

По мере рассказа голос его крепчал, глаза стали убежденно сверкать, а руки, до того сцепленные внизу живота, принялись делать широкие жесты. Да, похоже, что подмостки и этот человек действительно не были чужды друг другу.

— Мы должны не потакать народным вкусам, а формировать их, майстер Гессе. Обновленной Империи нужно обновленное искусство. А из всех искусств для нас важнейшим является театр.

— И ты придумываешь…

— Да. Pièces[15]. Истории, которые рассказываются со сцены в лицах, так, чтобы зритель поверил, проникся, осудил злодея и переживал за героя. По сути, мы возвращаемся к традициям греческого theatron’а[16], но переосмысливаем их, делаем постановку живее, действие — достовернее…

— Ты понимаешь, что эта достоверность чуть тебя не погубила? — уточнил Курт. С неким удовлетворением он наконец заметил, что актер побледнел, а в глазах его метнулся испуг. — Не подумай, после всего услышанного у меня нет намерения осуждать тебя на те или иные кары: не за что карать. Стоит даже похвалить подобное рвение. Но в следующий раз все-таки покажи scriptum[17] своего представления кому-то из местного отделения. Да и вообще — согласовывай…

Он неопределенно повел рукой в перчатке в воздухе, почти развернулся в сторону выхода, но замер, остановленный какой-то мыслью.

— Вилли, а как у тебя с этими твоими… Sujet, верно? Примешь помощь от непрофессионалов?

Актер, успевший к тому моменту подуспокоиться и увлечься аккуратным отделением фальшивой бороды от настоящего лица, оживился:

— Нет, хватает, конечно, классических тем… Смелый рыцарь и ловкий пройдоха, чудовище и красавица… Но, например, похождения знаменитого Молота Ведьм публика приняла бы на ура!

Курт поморщился.

— Я не о себе. У нас есть много достойных служителей, чьи подвиги порой остаются без должного внимания. Конечно, ты должен понимать: некоторым из историй такое внимание только повредит… — Вилли серьезно кивнул, а майстер инквизитор с совершенно каменным лицом подмигнул в ответ: — Но некоторым и наоборот.

— Так что скоро тебя выпустят, — продолжил Курт, когда улыбка расползлась по лицу задержанного, — а я дам наводку, с кем стоит связаться. Уверяю, будет интересно.

Он снова шагнул в сторону выхода и уже через плечо бросил:

— А вообще весь мир театр, майстер Шпеершуттельн[18], в нем женщины, мужчины — все актеры. Но ты бы все-таки поосмотрительнее. Договорились?

Где трупы, Гессе?

Авторы: Мария Аль-Ради (Анориэль), Дариана Мария Кантор

Краткое содержание:нетипичное в некотором роде расследование Курта Гессе

Придорожный трактир был самым обычным. Подобных заведений особо уполномоченный следователь первого ранга Гессе с помощником навидались за годы службы в избытке. Сдав притомившихся лошадей на попечение остроглазого парнишки лет четырнадцати, Курт в сопровождении Бруно прошагал внутрь небольшого, чисто выметенного зальчика и сел у стены в стороне от двери.

Трактирщик, как и немногочисленные прочие посетители, не был слеп и status новоприбывших оценил тотчас и верно, чему немало способствовал Сигнум, открыто вывешенный поверх фельдрока. По таковой причине хозяин заведения сам выбрался из-за стойки и поспешил к облюбованному служителями Конгрегации столу, дабы поинтересоваться, чего оные служители желают после долгой дороги.

— Шницель, — коротко распорядился Курт. — И пива.

— А для меня постного чего-нибудь, — подал голос Бруно.

— Иногда мне кажется, что впору эти наши с тобою пожелания записать на клочке пергамента и вывешивать на шею в дополнение к Знаку при входе в очередной трактир, — усмехнулся Курт, когда трактирщик, почтительно кивнув, отошел от их стола.

— К чему? — в тон ему отозвался помощник, откидываясь к стене, чтобы дать отдых спине. — Еще лет пять, много — десять такой службы, и все трактирщики Германии будут знать вкусы Молота Ведьм и только уточнять с порога: «Шницель, майстер инквизитор?»

Курт в ответ лишь тихо хмыкнул. Пристроив дорожную сумку на полу, он занялся обычным делом: дабы скоротать время в ожидании трапезы, принялся рассматривать посетителей придорожного заведения, пытаясь определить, кто они и куда направляются. Смотреть, впрочем, было особенно не на что: сезон ярмарок и прочих массовых сборищ торгового люда всех мастей еще не настал, и в трактире было ожидаемо малолюдно. Немногочисленные же посетители на удивление ничем не выделялись, явственно будучи или крестьянами, направляющимися в город по какой-либо надобности (хмурый мужик с тихонько хнычущей, болезненно выглядящей девочкой лет шести, по-видимому, в поисках лекаря, крепкая тетка средних лет, верней всего, к родне), или людьми, как и Курт с помощником, проводящими в пути не первый день и к такому существованию привычными (небогато одетый рыцарь, чей status определялся лишь по цепи да мечу с гербом, и молодой парень, тоже при оружии, но без регалий — скорей всего, наемник).

— Углядел что-нибудь интересное? — осведомился Бруно, проследив взгляд начальства; Курт отмахнулся:

— Ничего. Скучно…

— Ну потерпи уж еще два дня, — с притворным состраданием вздохнул помощник. — Доедем до места — не заскучаешь.

— Как знать, — неопределенно повел плечами Курт. — Не факт, что дело окажется вообще по нашей части. Сам же знаешь.

— Знаю, — согласился Бруно. — Но даже если так, пока ты это выяснишь, всяко развеешься.

— А попутно развею или опасения местных, или чей-нибудь пепел, — кивнул он с мрачной усмешкой.

На стук вновь открывшейся двери Курт оглянулся лениво, скользнув взглядом по вошедшему немолодому крестьянину и отвернувшись. Новоприбывший прошел к стойке, заказал какой-то снеди и окинул взглядом зал, выбирая себе место. На господ следователей крестьянин глянул мельком, как и на прочих присутствующих, лишь отмечая, что этот стол уже занят. Однако в следующее мгновение взгляд его метнулся обратно, прикипев к Знаку на шее Курта. Ничего необычного в этом не было, скорее наоборот; но вслед за этим путник не выбрал себе местечко подальше от такого соседства, что случалось всего чаще, и не отвернулся с равнодушным видом, как бывало в иных случаях, а поспешил к их столу с пугающим воодушевлением.

— Майстер инквизитор! — воскликнул он неверяще. — Какая удача! Вас, должно быть, сам Господь мне послал! Вы позволите? — уточнил он, чуть замявшись, бросив взгляд на скамью напротив следователя.

— В чем дело? — осведомился Курт, коротко кивнув. Поведение крестьянина было не то чтоб небывалым — все же репутация Конгрегации с каждым годом менялась в лучшую сторону, и уж не всякий стремился держаться подальше от ее представителей, — однако ж нетипичным.

— Я выехал в город, чтобы обратиться к вашим собратьям, — пояснил тот, садясь напротив. — И полдороги не проехал, остановился ослику дать передохнуть да горло промочить, захожу — а тут вы! Чисто Бог помог!

— Как твое имя? — спросил Курт, игнорируя эмоциональные излияния крестьянина.

— Клаус, майстер инквизитор, — поспешно отозвался тот, спохватившись. — Клаус Шмит.

— И для чего же тебе понадобился служитель Конгрегации, Клаус? — осведомился оный служитель.

— Внучка моя пропала, — понизив голос, сообщил мужик. — Вчера по утру еще. Выкрали, как пить дать! Небось для колдунства какого!

— Почему ты так решил? — невозмутимо уточнил Курт.

— Так сами посудите, майстер инквизитор, — зачастил Клаус, взволнованно взмахнув рукой и чуть не задев только что принесенную ему кружку пива. — Сама она уйти никак не могла — мала еще, едва ходить выучилась. Хватились быстро — мы-то с сыном до обеда в поле были, а сноха дома весь день, шила да стряпала, ну и за дочкой приглядывала, само собой. Сколько та не на глазах-то была — всего ничего! Всех соседей расспросили — никто не знает, где делась. Чисто ж колдовство!

— Какого возраста девочка? — уточнил следователь, кивнув трактирщику, поставившему перед ними с Бруно заказанную снедь.

— Да всего ничего, майстер инквизитор! Под Сретение годик сравнялся.

— Ясно, — протянул Курт. — И далеко до твоей деревни?

— Да полдня пути, ежели на ослике.

— Недалеко, значит, — кивнул Курт. — Хорошо, Клаус. Съездим в твою деревню, проверим, что за малефики у вас там детей крадут.

— Ох, майстер инквизитор, — всплеснул руками крестьянин, — храни вас Господь!

— Полагаешь, там и впрямь может оказаться нечто потустороннее? — спросил Бруно тихо, когда сияющий Клаус отсел за соседний стол, дабы не докучать майстеру инквизитору сверх меры, каковое стремление последний всемерно одобрял.

— Не знаю, — пожал плечами Курт. — Вполне возможно, что сие дитя года с небольшим от роду оказалось резвей, чем ожидали взрослые, и исчезло способом совершенно обыденным, и отыщется сегодня к вечеру голодным и зареванным в каких-нибудь кустах. Но может статься, что подтвердятся опасения безутешного дедушки… В любом случае, ad imperatum[19] я обязан проверить его подозрения, коли уж так вышло, что именно я оказался первым следователем Конгрегации, повстречавшимся этому ословладельцу.

***

Деревня, в которую направляемые едущим на осле Шмитом конгрегаты добрались ближе к вечеру, была не то чтоб крохотной — доводилось майстеру инквизитору бывать и в меньших селениях, — однако совсем небольшой. Довольно широкая улица, обрамленная домиками с обеих сторон, раздавалась в стороны, образуя подобие площади у колодца, после чего вновь сужалась и продолжалась еще немного, пока не упиралась в покосившуюся церквушку, каковая и знаменовала границу поселения.

— Показывай, где твой дом, Клаус, — велел Курт негромко, за полминуты уяснив немудрящую топографию деревни.

Крестьянин часто закивал и не замедлил проводить господ следователей к пятому дому от въезда в деревню. За время дороги Курт выяснил подробности о семье заявителя, состоявшей из него самого, его сына Ханса двадцати трех лет от роду, жены последнего Эльзы и пропавшей минувшим днем годовалой внучки Клауса Агаты. У Шмита-старшего также имелась дочь Барбара, по осени выскочившая замуж за портного из города, и жена Марта, поехавшая оную дочь проведать уж неделю тому, а когда вернется — кто ж его знает, дочка вот-вот родить должна, сами понимаете, майстер инквизитор…

По вечернему времени местные обитатели уже большей частью сидели по домам или, по крайней мере, по дворам; как ни близок был путь до дома Шмитов, не попасться на глаза полудюжине соседей и не привлечь их внимание было невозможно. На подъезде к деревне Курт убрал Сигнум под воротник, но кто-нибудь достаточно сообразительный вполне мог догадаться о роде его занятий и без того: в последнее время фельдрок набирал все большую популярность среди служителей Конгрегации, дело явно шло к тому, что не сегодня завтра его закрепят как официальную униформу.

— Кому ты говорил о цели своей поездки, Клаус? — уточнил Курт, ощущая на себе любопытные и настороженные взгляды из-за заборов.

— Только сыну со снохой, — отозвался тот доверительно. — Соседям сказал, что к охотникам местным наладился. Тут у них поселение недалеко, на зарубке… попросить, чтоб в лесу поискали. И Хансу с Эльзой наказал не болтать, мало ли, вдруг это кто-то из соседей, — понизив голос почти до шепота, договорил Шмит. Похоже было, что мысль эта пугала его самого.

Курт кивнул одобрительно, спешился у ворот добротного дома и, отдав поводья Бруно, проследовал за хозяином внутрь.

Столь скорого возвращения главы семейства домочадцы явно не ждали; во встретивших его взглядах молодых родителей читались удивление и беспокойство, сменившиеся настороженностью пополам с надеждой при виде гостя.

— Курт Гессе, инквизитор, — коротко отрекомендовался он, за цепочку вытягивая Знак из-за ворота.

Эльза тихонько ахнула, одними губами прошептав: «Тот самый». Курт сделал вид, что не заметил.

— Представляете, — тотчас пустился в разъяснения Шмит-старший, взволнованно размахивая руками, — только на большую дорогу выехал, дай, думаю, зайду в трактир, горло промочить, скотине передохнуть дать… Захожу — а там майстер Гессе с помощником обедать изволят! Господь помог, не иначе!

Курт кашлянул, привлекая внимание семейства к себе.

— Ой, что ж вы стоите, майстер Гессе! — всполошилась Эльза, птичкой вспархивая со своего места. — Садитесь ради Бога! Я сейчас на стол соберу, вы ж с дороги, проголодались наверняка… И вы садитесь, святой отец! — добавила она, обернувшись и едва не столкнувшись с тихонько вошедшим Бруно.

— Расскажи, что вчера было, Эльза, — сказал Курт, когда женщина с невероятной быстротой накрыла достойный небольшого праздника стол и уселась напротив гостей. — Все по порядку, с самого утра.

— Так это… — на мгновение смешавшись, выговорила она. — С утра все как обычно было: я птицу покормила, завтрак собрала. Потом Ханс с Клаусом в поле ушли, а я шить затеяла…

— Где в это время был твой ребенок? — прервал Курт.

— Так во дворе, — враз упавшим голосом ответила Эльза, разведя руками и подозрительно потянув носом. — Я ее во дворе посадила. Она там с куклами игралась…

— Ты часто так делаешь?

— Да, почитай, каждый день, как тепло стало, если дождя нет… Лето же, чего дитя в доме-то держать?

— Продолжай, — попросил Курт, постаравшись смягчить тон; Эльза кивнула, пару раз быстро моргнув довольно густыми ресницами:

— Так вот, я Агату во дворе играть устроила, сама шить села, она ж растет, из всего вырастает, и Хансу новая рубаха нужна… но на дочку все время поглядывала, так, на всякий случай. Не скажу, что глаз не сводила, да и к чему бы… — она запнулась, опустив взгляд в стол и снова шмыгнув носом, затем продолжила чуть дрожащим голосом: — Когда рубашонку ей шила, она точно была тут. И когда рукава обметывала — тоже. Потом… я пошла в дом готовое положить, полотно на Хансову рубаху взять… вернулась, разложила все… и тут глянула, как там она, проверить, как всегда делаю… А ее… нет…

Голос женщины окончательно сорвался, и она всхлипнула, закрыв лицо руками.

— Эльза, — как можно мягче проговорил Курт, — я понимаю, что тебе нелегко снова переживать все это. Но мне нужно знать все до мельчайших детальностей, чтобы помочь тебе найти дочь. Самая незначительная мелочь может оказаться важной. Постарайся взять себя в руки, мне нужно задать тебе еще пару вопросов, от ответов на которые может зависеть многое. Это — понятно?

Безутешная мать кивнула, утерла глаза ладонью и подняла голову.

— Спрашивайте, майстер инквизитор, — прошептала она сдавленно.

— В котором часу пропала Агата? — спросил Курт. — Когда ты последний раз точно ее видела и когда заметила, что ее нет?

— Да часа за два до полудня… вроде бы… — нерешительно ответила Эльза, замявшись. — Я на небо-то не больно смотрела. Жарко уже было, но точно до полудня еще час-другой оставался.

— Хорошо, — кивнул Курт. — Что ты сделала, когда обнаружила отсутствие ребенка?

— Искать стала… — растерянно пробормотала крестьянка. — Звала, вокруг дома ходила… потом у соседей пошла спрашивать — мало ли…

— И что соседи?

— Так мало кто дома-то в такую пору, — развела руками женщина. — Фрида вот в соседнем доме родила по весне, так бывает во дворе — она сказала, что видела Агату на улице, да покуда опомнилась, что не дело это, та из виду и пропала… А больше… никто не видел…

Голос Эльзы вновь сорвался, и она спрятала лицо в ладонях, громко всхлипнув.

— И неужто не собрались всей деревней поискать? — с подозрением обратился Курт уже к Хансу, рассудив, что от рыдающей женщины проку немного, а на этот вопрос вполне способен ответить и кто другой из обитателей дома.

— Ходили, конечно, — понурился молодой отец. — До самого полудня Эльза по деревне искала и соседей спрашивала, а потом к нам в поле прибежала, на помощь звать. Мы тогда все работу оставили и пошли искать. Оно, конечно, лето, дел невпроворот, но ведь ребенок же! Все понимают. Часа два ходили, смотрели, звали… А потом все. Сами ведь понимаете, майстер инквизитор, дитя ж малое совсем, сама далеко уйти не могла. Если нигде не видать и не слыхать, значит…

Ханс осекся, бросил нервный взгляд на всхлипывающую жену, очевидно не желая озвучивать при ней впрямую самоочевидный вывод.

— Ясно, — проговорил Курт со вздохом, бросив взгляд во все больше сгущающиеся сумерки за окном; затем вновь обратился к Эльзе: — В каком именно доме живет Фрида?

***

— И ты собрался в своей любимой манере посреди ночи ломиться в дом к спящим людям? — с показным неодобрением вздохнул Бруно уже на улице.

— Брось, спать в этот час еще вряд ли кто лег, — отмахнулся Курт, шагая в обозначенном Эльзой направлении. — А время может быть дорого. Ты готов ждать до утра, зная, что где-то, возможно, в эту минуту умирает ребенок?

— Ты впрямь думаешь, что тут есть что-то по нашей части? — понизив голос, уточнил помощник; Курт пожал плечами:

— Пока не знаю. Но если все же да, времени в самом деле терять не стоит.

Надежды на то, что род своих занятий и цель прибытия в деревню удастся сохранять в тайне хотя бы до утра, Курт не питал; новости по такого рода селениям всегда распространялись со скоростью невероятной, что являлось еще одним поводом поспешить, прежде чем гипотетический виновник предполагаемого преступления успеет прослышать о явлении именитого следователя и осложнить ему задачу. Посему на визгливое, недовольное «Кто там?», прозвучавшее из-за двери в ответ на негромкий, уверенный стук, отозвался привычно:

— Святая Инквизиция. Открывай.

Дверь отворилась в следующий же миг, и на господ дознавателей устремился настороженный взгляд хозяйки дома — почтенной матроны, явно подступавшей к полувековому рубежу. Она коротко скосилась на вывешенный поверх фельдрока Сигнум и отступила в сторону, пропуская нежданных гостей внутрь.

— Фрида живет в этом доме? — задал вопрос Курт, едва переступив порог.

— Здесь, да… — не вяжущимся с ее габаритами тонким голосом зачастила матрона. — Невестка она моя, Фрида. Нешто она натворила чего? Вот же, Господи, напасть! Я за ней всякое знаю, и хозяйка она негодная, и мать невнимательная, но чтоб по вашей части чего утворила, я и подумать не могла! А то, может, вам не она нужна, майстер инквизитор? — загорелся внезапной надеждой взгляд. — Другая Фрида. У нас в деревне, знаете, майстер инквизитор, ажно три Фриды! Одна кузнецова дочка, одна еще старая уж совсем, за колодцем живет, у самой церкви. Кузнец-то, когда дочку так называл, думал, старуха помрет со дня на день, а она все живет да живет, коптит небо. А тут еще Карл мой себе из соседней деревни девку приглядел, так и она — Фрида! Будто нам двух мало было!

Курт, вознамерившийся было прервать хозяйские излияния и позвать сюда ту, с кем он явился говорить, передумал; подобное словесное недержание приключалось порой с людьми определенного склада при виде следователя Конгрегации, и раздражало сие майстера инквизитора неизменно, однако ж он на собственном опыте неоднократно убеждался, как полезно бывает дать подобному свидетелю выговориться. Порой именно из таких вот случайных обмолвок извлекалось то, о чем и не подумается спросить при разговоре, но что значительно упростит дальнейшее расследование. Вот хотя бы из сказанного переполошенной матроной уже можно было сложить мнение и об отношениях внутри семьи, и о части иных жителей деревни, и о местных байках и дрязгах.

Хозяйка дома распалялась все больше, и вот, привлеченная громким голосом свекрови, в комнату выглянула молодая женщина с наполовину расплетенной ко сну косой.

— Вы меня зва… ой! — воскликнула она, увидев гостей, и будто прикипела взглядом к Сигнуму.

— Итак, ты — Фрида, — утвердительно произнес Курт. — Которая последней видела Агату Шмит на улице.

— Д-да, — молодая женщина мелко и нервно закивала. — То есть, наверное, да. Я не знаю. Я просто ее видела, недолго совсем. А потом не знаю. Может, еще кто-то видел… Только, наверное, нет, потому что иначе, конечно, сказали бы. А почему вы…

— Стоп, — прервал ее Курт, резко вскинув руку. Он уселся на лавку у массивного деревянного стола. — Сядь, Фрида, успокойся, соберись с мыслями и расскажи мне, что ты делала и где была вчера утром, когда видела Агату. Четко, подробно и понятно.

Женщина послушно примостилась на уголок скамьи, комкая в ладонях подол юбки. Бруно и хозяйка дома остались стоять, где стояли. Видно было, что матрона изрядно беспокоится, но сказать или сделать что-либо без позволения свалившихся ей на голову на ночь глядя следователей не осмеливается.

— Я вышла во двор, дров принести, чтобы обед стряпать. Так-то сейчас жарко, чтобы печку топить, и готовить было еще рановато, но матушка велела, чтоб дрова уж были, а то потом руки от теста лишний раз отмывать, воду тратить зазря…

Старшая хозяйка утвердительно воздела указательный палец, будто желая призвать всех в свидетели своей правоты, но Курт вмешался, прерывая одну женщину и не давая другой раскрыть рот:

— Я понял, — мягко проговорил он. — Тебе очень нужно было выйти за дровами именно тогда, но ты утверждаешь, что готовить было еще рано. Во сколько же именно это случилось?

— Часа за два до полудня, — уверенно отозвалась Фрида. — Хлеба мы еще с утра напекли. А пирог, он быстро делается. К часу пополудни, когда надо мужчинам в поле обед нести, всяко был бы уже готов.

Бдительная свекровь снова попыталась возмутиться, но Курт и на этот раз не позволил допросу перерасти в семейную свару.

— Итак, за два часа до полудня свекровь послала тебя принести дров. Ты вышла из дома, и что случилось потом? — предпринял он очередную попытку подвести услужливую, но не слишком умную свидетельницу к интересующей его теме. Количество терпения, кое требовалось на допрос вот таких недалеких обывателей даже по самому простому поводу, порой ужасало и поражало его. Отдельно же поражал тот факт, что оное терпение у него неизменно находилось.

— Я вышла, — послушно повторила Фрида, — и пошла к поленнице, а когда развернулась назад…

— Погоди, — прервал ее майстер инквизитор. — Поленница у вас за домом, следовательно, почти все время, пока ты шла к ней и брала дрова, ты смотрела во двор и не могла видеть улицу. Так?

— Да…

— Тогда продолжай.

— Я пошла к поленнице, набрала дров, сколько смогла унести. Не хотелось очень второй раз ходить. Там у нас проход узкий возле грядки, и я с тех пор, как Магду родила, все еще там оступаюсь… только вам, наверное, это неинтересно, да? Вам про Агату надо, я же понимаю. Так и не нашлась, бедняжка! Но я ж не думала, что так будет! Я решила — сейчас только дрова донесу и выйду, а ее и нет уже…

— Ты права, — мягко согласился Курт. — Мне в самом деле нужно понять, когда и куда могла деться Агата. Предупреждая твой вопрос, я не уверен, что в вашей деревне завелся злой колдун, крадущий маленьких детей посреди дороги, как не уверен я и в обратном. Посему, чтобы это понять, мне нужно услышать от тебя подробные и четкие ответы на мои вопросы, а также все то, что ты сможешь припомнить странного или необычного. Только не все в кучу, а по порядку. Это — понятно?

Фрида торопливо закивала, и Курт продолжил:

— Ты вышла из двери, прошла вдоль дома и повернула за угол, к поленнице. За это время на улице между домами ты никого не заметила. Так?

Женщина снова кивнула, на этот раз коротко и уверенно.

— Хорошо. После этого ты дошла до поленницы, набрала побольше дров и повернулась обратно. Это должно было занять у тебя пару минут. И больше ты нигде не задерживалась. Пока все верно?

Снова утвердительный кивок. Похоже, сей exemplar просто не приемлет полумер: или неудержимая болтовня, или вовсе молчание.

— И что же ты заметила, когда на обратном пути снова смогла видеть улицу?

— Сначала ничего. Я опять мимо той грядки шла и смотрела под ноги, чтоб не споткнуться, а уж потом, как почти к краю дома вышла, увидела Агату. Она уже прошла наш дом и топала по направлению к колодцу. Потешно так, знаете, как взрослая. Держит в руке куколку, смотрит на нее и идет себе вперед. Вы вот, майстер инквизитор, велели про все странное говорить, так вот я вам теперь все честно и говорю. Тогда-то я не задумалась, просто отметила, что топает уже малышка уверенно. Еще недавно едва ковыляла эдак по-детски, вперевалочку, а тут прямо ровненько так, как будто ей не год, а все пять уже. Я тогда сперва подумала, что вот скоро и моя так будет, а теперь вот думаю — упаси Господи, чтоб с Магдочкой что-нибудь не приключилось.

— Это очень хорошо, что ты об этом вспомнила, Фрида, — поспешил вернуть ее к сути дела следователь. — А теперь скажи мне, что было дальше? Что ты сделала, увидев девочку?

— Ну я ж вот и говорю, я сперва и не подумала ничего, полюбовалась только. А потом… Да почти сразу, почитай. Сколько там шагов-то от угла и до двери? Шагов через десять и подумала: непорядок это, что малышка такая одна на улице. У нас тут чужих нету, обидеть некому, но мало ли что. А как в лес убредет или просто потеряется? Я подумала: она маленькая, далеко не уйдет, пойду сначала дрова у очага положу, а потом сразу назад выйду и Агату домой отведу. И пускай Эльзе стыдно будет, что за дочкой не глядит!

— А ты не заметила, был ли кто-нибудь еще на улице или во дворе в это время? Может, за девочкой шла мать или кто-то приглядывал?

— Не было никого, — убежденно возразила Фрида. — Я тоже спервоначалу решила, что Эльза следом идет, а малышку просто вперед отпустила. Глянула по сторонам — ни Эльзы, ни еще кого. Даже у колодца никто не заболтался. А я про это не сказала? Забыла, да? Вы простите, майстер инквизитор, не умею я складно рассказывать…

— Успокойся, Фрида, — проговорил Курт. — Для того здесь нахожусь я, чтобы задавать тебе вопросы и напоминать о позабытом. Итак, ты вошла в дом, положила дрова у очага и поскорее вышла, чтобы проводить девочку домой, так?

Кивок.

— Ты задержалась в доме?

— Совсем ненадолго, только парой слов с матушкой перекинулась.

Следователь бросил вопросительный взгляд на свекровь. Та степенно кивнула.

— Все верно, майстер инквизитор. Эта дуреха бросила дрова так, что они рассыпались, вот я и…

— Я понял, — поднял руку Курт и снова обратился к Фриде. — Рассказывай дальше. Ты положила дрова, переругнулась со свекровью и вышла обратно…

— …чтобы отвести малышку домой, — с неожиданной прытью подхватила свидетельница. — Только на улице уже никого не было! И я решила, что, наверное, Эльза опомнилась и дочку забрала, ну или другой кто увидел и домой отвел. Улица-то длинная, до самого колодца и даже дальше. Куда ей отсюда деваться? Ну я и успокоилась. Домой пошла. Только-только тесто затеяла, тут Эльза прибежала. Перепуганная вся, бледная, спрашивает, не видали ли ее Агатку. Ну я ей и сказала все. И что за дитем следить надобно. А она божится, что во дворе дочку оставила, как всегда. Она в самом деле ее, как степлело, стала во дворе играться сажать. А сама из окна поглядывает. Я если мимо иду, вижу.

— Спасибо, Фрида. Я понял. А теперь скажи, пожалуйста, что за куколка была у Агаты в руке?

— Ой, так обычная самая. Небось та, что Адель подарила. Их все дети любят, Аделиных куколок. А она всем дарит. Забавные такие, из тряпочек, веточек да бусинок. Никто больше таких делать не умеет, вот деткам и нравится. Моя Магда вон тоже любит. Обнимет ее и спит себе. А попробуй отбери — ох и раскричится!

Бруно исподволь бросил на Курта красноречивый взгляд, но тот лишь едва заметно дернул плечом, продолжая расспросы.

— Хорошо. А теперь расскажи мне про Адель. Кто она? Где живет? Чем занимается? Ссорилась ли с Эльзой или ее семьей?

— Ой, что вы, майстер инквизитор! — всплеснула руками женщина. — Разве ж Адель может с кем поссориться? Она добрая. Отзывчивая такая, сердобольная… Ее все любят. И за советом ходят, и просто поболтать. С ней, знаете, всегда легко. Я-то ладно, я здесь без году неделя, ну так вам и любой из старожилов скажет: никто с ней никогда не ссорился. А занимается… да чем и все. Огород у ней, птица, свиньи, коза… Живет она одна, потому поля у ней нет, ну так зато овощи такие, что любой на муку поменяется. И если что починить, так любой в деревне поможет. Хорошая она. Разве ж можно такую обидеть? Да вы сами сходите, поглядите. Она в четырех домах отсюда живет, как если к колодцу идти.

— А ты что про Адель скажешь? — обратился следователь к хозяйке дома, кивком поблагодарив молодую женщину.

— А что тут скажешь? — пожала плечами та. — Верно все девчонка говорит. Хорошая, работящая, мастерица на все руки. Я вон Карлу говорила, чтоб подарков ей носил да поговорить захаживал. Ну, не молодка, так и не старуха ведь. Выводок не выводок, а двоих-троих бы еще родила. А больше вон пусть Гюнтер заводит, как остепенится. Говорила, а он… Ну да что уж теперь.

Матрона раздосадованно махнула рукой. Фрида на такое откровенное нерадушие лишь едва заметно покривилась. Не то ума не хватало понять, не то привыкла уже. Да и то, а что теперь-то сделаешь? Замуж выскочила за парня, а жить-то со свекровью. И, по чести сказать, не так уж во многом неправа та свекровь, костеря молодую невестку.

На этом следователь распрощался, пообещав зайти, если что-то понадобится, и они с Бруно вышли на улицу. Сумерки к тому времени уже совсем сгустились, но в большинстве окон еще теплился свет.

— Обойди три-четыре любых дома, — повелел помощнику Курт. — Можешь выбрать те, где не спят, если тебе так угодно, и расспроси про Адель. Чем занимается, как живет, что о ней люди думают. Я задам еще пару вопросов нашим заявителям и схожу к старой Фриде. Сдается мне, что она тут ни при чем, но проверить ad imperatum я обязан. Не задерживайся. Через полчаса встретимся у колодца.

***

В доме Шмитов еще не спали. При появлении майстера инквизитора вся семья сгрудилась вокруг него, пожирая следователя болезненно-встревоженными взглядами. Курт проигнорировал их, с порога задав вопрос хозяйке.

— Что-нибудь из игрушек твоей дочери пропало вместе с ней?

— Да, — тут же отозвалась Эльза, ни на секунду не задумавшись. — Любимая кукла. Такая, знаете, вроде бы простенькая совсем, но Агата ее очень любит… любила, — женщина всхлипнула, и Курт поспешил отвлечь ее:

— Что за кукла? Как выглядела? Откуда взялась?

— Вы что-то нашли, майстер инквизитор? — не выдержал Ханс.

— Некогда, — отмахнулся Курт. — Мне нужны ответы. Четкие, по существу и быстро. Это — понятно?

Ханс умолк, а когда супруга промедлила, слегка толкнул ее локтем в бок.

— Ее… куклу эту Агате Адель подарила. Это одна добрая женщина. Она отсюда подальше живет, посреди деревни почитай. Часто мастерит игрушки и деткам дарит. Своих-то у бедняжки нет, вот к чужим и тянется. Странно даже, что замуж не вышла. Хорошая она, и хозяйка умелая, и со всеми ладит, ни с кем не ссорится, а вот поди ж ты… Жалко ее. Ну да я не о том, — спохватилась Эльза. — Адель делает чудных кукол из травок, тряпочек да пуговок. Вроде и простые, а больше ни у кого так не выходит. И детки их любят очень. Видно, чувствуют доброе сердце. Вот и у Агаты такая была. Треугольник из ткани, травой ароматной набитый, чтоб лучше спалось, две ножки, две ручки — веточки и глазки-пуговки, ну и несколько волосин еще таких потешных, из красных ниток. Я когда во двор за малышкой кинулась, приметила: все прочие игрушки там лежали, а этой куколки не было.

Курт кивнул, развернулся и вышел, ничего более не говоря.

Ожидаемо бессмысленный, однако полагающийся ad imperatum допрос старой Фриды прошел быстро и не оставил сомнений в ее полной невиновности и сомнительной вменяемости. Ни про какую годовалую Агату бабка слыхом не слыхивала, как и про прочих малолетних деревенских детей. А о молодых мужчинах и женщинах вроде Карла или Эльзы говорила «хороший парень, подрастет — осчастливит хорошую девушку» или «тощая еще, но видно: год-два, и фигурка оформится». Посему в условленное время Курт стоял у колодца с почти полной уверенностью в том, чем решится дело.

Явившийся следом за ним Бруно лишь подкрепил его убежденность. Обитатели уже пяти домов хором говорили про Адель не просто одно и то же, а почти теми же словами: «добрая, отзывчивая, ни с кем не ссорится».

— Хорошая, в общем, женщина. Благодать ставить негде, — покривился Курт, выслушав доклад помощника.

— А ты, как я погляжу, все так же веришь в людей, — фыркнул Бруно. — И мысли не допускаешь, что человек в самом деле просто добрый? Может, тебе настоящая праведница повстречалась, а ты уже готов волочить ее на костер лишь за то, что никто не отозвался о ней дурно.

— Праведник мне попался семь лет назад, хотя тогда таковым и не выглядел, — отмахнулся Курт, развернулся и зашагал к указанному молодой Фридой дому. –А это pro minimum ведьма. Если не умалишенная, конечно.

Окно в искомом доме, несмотря на поздний час, все еще светилось, как, впрочем, и в доброй половине других домов. Подобное было нетипично для деревни, где встают с петухами, а потому и ложатся с курами. Майстер инквизитор был убежден, что оное бдение происходит именно в его честь; и хотя шагая по улицам он не видел более никого, следователь был уверен, что слухи из посещенных ими с помощником домов уже непостижимым образом расползлись по деревушке и были растолкованы даже тем, кто сам не опознал в одежде приезжих фельдроки, а в них самих — представителей Конгрегации.

Курт постучал в дверь коротко и резко, и та распахнулась почти тут же, даже без неизбежного уточнения, кто там пришел, в любой из его вариаций.

— Ты всегда вот так без вопросов открываешь дверь любому пришедшему? — нарочито удивился следователь, прошагав в дом.

— Ну что вы, майстер инквизитор, — хозяйка — миловидная женщина лет двадцати с небольшим на вид — расплылась в открытой, приветливой улыбке. –Не всегда, конечно, и не любому. Но вас-то с… со святым отцом я видела в окно, когда вы подходили. К тому же, вся деревня уже судачит, что к нам пожаловали служители Конгрегации, а значит, будут ходить по домам и задавать вопросы. Так для чего же мне запираться? Вы вправе войти в любой дом, а мне и скрывать-то нечего. Да вы не стойте, садитесь к столу. Находились уж, наверное. Может, вам отвара горячего сделать? Для подкрепления сил.

Бруно улыбнулся хозяйке и сделал было шаг к столу, но остановился, заметив, что начальство стоит неподвижно. Курт одарил подчиненного на глазах мрачнеющим взглядом; убедившись, что тот остановился и более никаких самовольных действий предпринимать не собирается, он обернулся к женщине и произнес благожелательным тоном:

— А известно ли тебе, Адель, что полагается за попытку наведения колдовских чар на служителей Конгрегации?

Та распахнула глаза в почти непритворном удивлении.

— Простите, майстер инквизитор, но разве я сделала что-то дурное?

— То есть сам факт применения колдовства ты не отрицаешь? –Вот теперь следователь в самом деле удивился. В его практике встречалось многое. Кто-то лгал, кто-то отмалчивался, кое-кто, конечно, и открыто признавался, а то и демонстрировал свои умения повторно, но лишь будучи уверен в полной своей безнаказанности или же будучи вынужден в процессе боя. Тут же у него даже доказательств для обвинения еще не было. Одно лишь ощущение и тот факт, что помощник, обычно не берущий на себя инициативу при допросе без веской надобности, открыто продемонстрировал подозреваемой свое расположение и собрался идти у нее на поводу.

— Нет, майстер инквизитор, не отрицаю, — открыто и обезоруживающе улыбнулась хозяйка. — Я ведь хоть и в деревне живу, а знаю, что времена нынче стали просвещенные, за колдовство само по себе теперь не карают. Карают только за злодеяния, а я никакого зла не совершила. Таким, как я, дают специальную бумагу, что, дескать, использует природный дар, зла не творит. Ну и приглядывают, конечно. Я же все понимаю. Потому и говорю открыто, ведь скрывать мне нечего: да, я применила свой колдовской дар на вас с помощником, и на всех прочих в деревне применяю. Но посудите сами, майстер инквизитор, что дурного в том, что я поднимаю людям настроение, дарю немного тепла, доброты и спокойствия? Вы ведь пришли сюда из-за того, что обо мне говорят, верно?

— Предположим, — коротко кивнул Курт. — Продолжай.

— Они говорят, что я хорошая и добрая, я знаю об этом. И вот посудите сами, разве люди стали бы так говорить, если бы я кого-то обидела, обманула, навредила кому-то? Я просто проявляю любовь к ближнему своему, ну и бужу доброту и радость в душах ближних. Разве это дурно?

— А кукол ты детям тоже от доброты душевной даришь? — доброжелательно уточнил Курт.

— Конечно, — серьезно кивнула женщина. — Вы поглядите, как они детям нравятся! Дети, они ведь чуткие. Они хоть фальшь, хоть доброту первыми чувствуют. Я кукол с наилучшими помыслами мастерю, вот дети их и любят. А раз деткам в радость, так отчего ж не подарить?

— И Агате Шмит ты тоже дарила куклу?

— Дарила. Давно уже. Думала скоро новую сделать, а тут такая беда… Вчера полдня ходили по лесу, выкликали, да без толку. Ужасная утрата. Бедняжки родители. Я к ним завтра собиралась зайти утешить…

— То есть девочку ты уже убила, а потому уверена, что домой она не вернется? — резко подавшись вперед, бросил Курт.

— Я не убивала! И не уверена. И… я вообще ничего о ней не знаю. Даже как она по улице шла, не видела. Просто маленькая же. Была бы жива, уже нашлась бы… — женщина возвращала себе душевное равновесие с каждой фразой, но и майстер инквизитор, и она сама осознавали, что слишком поздно.

— Ты сама не хуже меня видишь, что выдала себя, Адель, — вздохнул следователь. — Скажи мне, где девочка и зачем она тебе понадобилась, и давай сбережем друг другу время и душевные силы. Ты ведь понимаешь, что отмолчаться или солгать не выйдет?

Женщина ничего не ответила. Остатки привычно-добродушного выражения на ее лице в сочетании с упрямо поджатыми губами представляли странное зрелище.

Курт вздохнул.

— Ты арестована, Адель, — проговорил он, в два стремительных шага подходя к ведьме и беря ее за плечо, — по обвинению в похищении Агаты Шмит и попытке воздействия на следователя Конгрегации при исполнении.

Говоря все это, он снял с так и стоявшей, будто в stupor’е, женщины пояс и связал ей руки за спиной. Окинув взглядом комнату, Курт сдернул с крюка на стене полотенце и соорудил из него кляп.

— Бруно, остаешься присматривать за ней, — объявил Курт, подталкивая ведьму в спину и усаживая в дальнем от двери и окна углу лицом к стене. — Начнет вставать или заметно шевелиться — бей и зови меня. В глаза не смотреть, проповедей пока не читать. Это — понятно?

***

Обыск завершился быстро. Деревенская малефичка явно куда более полагалась на свое умение зачаровывать, чем на скрытность и тайные схроны. Впрочем, возможно, она просто не была способна придумать или соорудить нечто более хитрое.

Пропавшая девочка, а также травы и прочее потребное для колдовства, знакомое Курту еще по обиталищу лесной ведьмы, что спасла его от яда несколько лет назад, обнаружилось в комнатке, замаскированной под кладовую, но снабженной окошком, снаружи кажущимся окном соседней комнаты. Девочка сидела в уголке в гнезде из одеял и держала в одной руке куколку, а в другой — кусок мягкого сыра. На полу перед ней обнаружилась полная миска съестного. Все в ней было подобрано так, чтобы маленький ребенок мог легко и безопасно сжевать предложенное. Агата глядела пустыми глазами на куколку и медленно, монотонно ела сыр. Выглядела она бледной и нездоровой, несмотря на обилие еды и все условия для комфортного существования. На импровизированном алтаре под окном обнаружилась еще одна куколка, очень похожая на маленькую пленницу. Она сидела в той же позе и держала в поднесенной ко рту руке кусочек хлеба.

***

«Дальнейший допрос обвиняемой выявил следующее: одаренная Адель Форт использовала исключительно свои природные способности. Она планировала достигнуть бессмертия и создать себе группу верных рабов из жителей деревни; с этой целью она при помощи своего дара вызывала у взрослых симпатию к себе. Детям же, как более подверженным внушению, с малолетства дарила особым образом зачарованных кукол. Дети привязывались к своим игрушкам и через них к самой Адель. В дальнейшем она планировала дождаться смерти всего старшего поколения, постепенно забирая нынешних младенцев под свой все более полный контроль. Сие требовало от нее долгожительства, для обеспечения коего она и похитила годовалую Агату Шмит. Девочку выманили со двора воздействуя через игрушку; она практически сама пришла в дом малефички. При помощи заранее заготовленной куклы-подобия (см. результаты обыска) Адель заставляла девочку сидеть на месте и есть, поддерживая жизненные силы. Сама же она тем временем выкачивала из ребенка жизнь, переливая силу в себя. По словам ведьмы, процесс должен был занять несколько недель. Ей также известны и иные, более быстродейственные ритуалы, однако она оказалась не готова напрямую своей рукой убить ребенка.

Пострадавшая Агата Шмит возвращена родителям без видимых последствий для здоровья.

От обвиняемой получено полное признание и чистосердечное раскаяние, по каковой причине, а также ввиду того, что ее действия до сих пор не привели к каким-либо фатальным последствиям, мною было принято решение повременить с вынесением смертного приговора. Адель Форт была препровождена в Эрфурт, где и пребывает в настоящий момент в заключении. Рекомендую направить expertus’ов для проверки способностей и искренности намерений ведьмы. Возможно, удастся привлечь на службу Конгрегации».

— Потрясающе, — хмыкнул Сфорца, дочитав отчет и придирчиво изучая его со всех сторон. — Если бы сам не видел зашифрованного варианта, усомнился бы, что это действительно писал Гессе.

— Отчего же? — с легкой улыбкой осведомился отец Бенедикт.

— Возьми любой его отчет, — повел рукой кардинал, — и сравни с этим. Где пяток трупов, пожар и погоня по лесу за оказавшейся слишком умной малефичкой? Право, я несколько даже разочарован.

— Ох, Гвидо, — тихо рассмеялся ректор академии. — Я не раз говорил тебе: наше прошлое нас не отпускает до гробовой доски. Но даже лучшие наши следователи все еще не кондотьеры, помни об этом!

— Да уж помню, — притворно проворчал Сфорца. — Что ж, кому-то следует навестить славный город Эрфурт…

Старые четки

Авторы: Юлия Райнгольд (Шинджи), Доминика Юу

Краткое содержание: Курт и Бруно отправляются расследовать загадочное исчезновение коллеги в далеких восточных землях

Холод сковывал тело, пробираясь вверх от ступней к самому сердцу. Оно стучало всё реже и реже, кровь ползла по венам медленно, как умирающая улитка, отчего конечности превратились в безжизненные ледышки, а голова отказывалась соображать. Лишь остатки воли толкали майстера инквизитора вперед. Debes, ergo potes[20]...

Он пытался затопить печь, но после нескольких неудачных попыток сдался. Огонь, вспыхивая маленькой искоркой, гас, отказываясь жевать розжиг, а одеяла, что так щедро выдал инквизитору святой отец (или как их тут называют; о Боже, он даже это забыл), больше напоминали куски льда.

Бросив попытки отогреться, майстер инквизитор, мысленно припомнив все нечестивые выражения на немецком и на латыни, откинул ледяные одеяла и, погрузив ноги в пимы и закутавшись в шубу, спустя несколько минут стоял перед грубо сколоченным домом и колотил в дверь. Вернее, так ему казалось: ослабевшего тела хватало лишь на то, чтобы едва слышно поскрести по темному дереву. К счастью, хозяин услышал и эти попытки и отворил, обеспокоенно воззрившись на ночного гостя.

— За мной придут, — прошептал следователь и из-под ворота шубы плотно перевязанный сверток, — Они придут и продолжат мое дело. Вы должны помочь.

Хозяин дома забрал свёрток и, щурясь от стремительно летящего в лицо снега, спешно закивал.

— Конечно-конечно… Майстер инквизитор, заходите в дом, что ж это вы в самом-то деле...

— Поздно… — следователь непринужденно, почти блаженно улыбнулся. — Отдайте это тем, кто придет после. И мое тело, сохраните его. Вы должны это…

Речь его внезапно оборвалась, словно резко разрубленная пополам верёвка. Последний хрип, и майстер инквизитор, охваченный ледяным объятием холода, рухнул замертво.

— Я вот пытаюсь понять: это честь для нас или же наказание?

Дорогу размыло после недавних дождей, так что лошадей приходилось вести аккуратно, рискуя каждый раз провалиться в скрытый под слоями грязи овраг или наиглупейшим образом просто поскользнуться. Незадачливые путники и так уже потеряли двух лошадей, что вызвало нешуточную задержку и совсем не нравилось майстеру инквизитору.

— Я думаю, это будет уроком для тебя. Перестанешь чувствовать себя всесильным. Хотя я сомневаюсь, что это когда-нибудь произойдет, — мрачно ответил Бруно.

— Уроком? Ты думаешь, что это дело будет чем-то отличаться от других? Не считая того, что нам пришлось забраться…. — Курт недовольно осмотрелся, — неведомо куда.

— И говорить придется… неведомо как, — поддакнул Бруно и кинул косой взгляд в сторону еще одного их спутника, доселе молча следовавшего за ними. Тот мрачно зыркнул в ответ, но ничего не сказал.

Опасность долгой дороги таилась не только в плохой погоде. Хоть и следователей детально проинструктировали о ситуации в восточных землях, но Курт не сомневался, что per usum положение вещей сильно отличалось от описанного. Если в Ульме, как припоминал Гессе, — немецком городе, пусть и без действующего отделения Конгрегации — творились непозволительные в отношении инквизиторской братии беспорядки, то чего стоило ждать от варварских земель?!

То, куда они ехали, — неизвестность, — было хуже всего. И там, кроме шайки разбойников, подстерегающих усталых путников за каждым деревом, никто не ждал. И вся надежда возлагалась на письмо от Конгрегации к местному князю, переведенное на чужеземный язык. В остальном — «Age quod agis[21], — как напутствовал им Сфорца, — Группа инквизиторов, направленная в Константинополь для переговоров, недавно успешно возвратилась из похода. Вся, кроме одного инквизитора, Келлера. Его спутники сообщили, что на пути в Константинополь Келлер принял решение остановиться в Ивановске-Новодвинском княжестве, дабы помочь местным разрешить дело, как он полагал, о maleficium. Обычно такой вольности члену миротворческого отряда не было бы позволено, но капеллан Шредер разрешил, за что уже получил от меня нагоняй… как бы то ни было, от Келлера нет вестей уже несколько месяцев. Более того, детальных подробностей о дальневосточных землях мы особо не имеем... Задача воистину для Молота Ведьм».

— Последний штаб Конгрегации на востоке находится в Венгрии, так что дальше и не думайте размахивать своими Знаками. Все равно не поможет, — говорил им мужчина с густой седой гривой, которого представили как «эксперта по восточным землям». — Лучше спрячьте их подальше и говорите только через переводчика.

Едва переводчик был выловлен из библиотечных застенок и выведен на солнечный свет, у майстера инквизитора появилось четкое желание запихнуть его обратно. Это был невысокий худощавый парнишка, и можно было бы принять его за стрига, если бы не крайняя физическая слабость, необычайная даже для книжного червя, и отсутствие способности к вранью (что Курт, конечно же, полагал плюсом).

— Я не понимаю, о чем он говорит, — хмуро пожаловался Курт однажды, наблюдая, как Петер бойко болтает с венгерским пограничником.

— Удивительно, — саркастически хмыкнул Бруно, — но без него мы бы блуждали в местных лесах не одну неделю. И мы еще даже не доехали, — продолжал разглагольствовать Бруно. — Надеюсь, столь долгий путь не скажется на твоей работоспособности...

— Можешь не сомневаться, — Курт поморщился, но больше ничего не сказал.

Город, оказавшийся их конечной целью, был обнесен изгородью из заостренных бревен. У ворот несли охрану крепкие мужики, хмуро глядевшие на прибывших путников, словно волки на приближающуюся добычу. Как Курт уже знал из собственного опыта, со стражниками не помешало бы подружиться, но сейчас, к глубокому раздражению майстера инквизитора, всё зависело от этого щуплого, пускай хоть и умного, книжного червя, который не то что не блистал харизмой, но при одном взгляде на себя вызывал желание немедленно прекратить общение или поддаться порыву тошноты.

— Нам необходимо их дружелюбие, Петер, — предупредил Курт, — так что постарайся изо всех сил не выглядеть… ну, как ты.

Переводчик хмуро зыркнул на Курта, но, словив ответный взгляд инквизитора, печально вздохнул, словно бы и сам сожалел о своей неспособности нравиться людям.

— Несомненно, майстер инквизитор, я и сам бы предпочел с ними не ссориться…

Петер ловко спрыгнул с лошади и подошел к мужикам. Разговор произошел короткий, после чего переводчик так же резво запрыгнул обратно.

— Нас проведут до дома местного князя, — сказал он.

— Я бы сначала поговорил со священником, — нахмурился Гессе. — Наверняка он знает о нашем почившем коллеге больше, нежели местный Bürgermeister...

— Здесь так не принято, майстер инквизитор, — понизив голос, прошептал Петер. — И, как я понял, всех чужаков сначала ведут к князю.

— Значит, и наш коллега сначала был там…. — пробормотал Курт, и все трое путников двинулись за одним из стражников.

Курт ожидал увидеть небольшой особняк, какие он часто видел на родине у знати. Местные и тут смогли его удивить: путников провели в центр городка, по второму кругу обнесенный частоколом, а за высокими воротами стоял ярко раскрашенный деревянный дом. Внешнюю стену украшали широкие окна со ставнями, расписанными причудливыми завитушками и цветами.

— Это что такое?

— Терем, майстер инквизитор, — ответил Петер. — Он состоит из многих комнат и…

— Я не о том, — оборвал его следователь. — В городе почти все дома из дерева, и дом князя тоже. Как часто тут бывают пожары?

— Не могу знать, — пожал плечами переводчик. — Однако, если верить легендам, одна дама сожгла целый город с помощью птиц, к лапам которых привязала тлеющие куски ткани.

— Не удивлюсь, если это окажется правдой, — пробормотал Гессе. В памяти начали было восстанавливаться образы горящего Курценхальма, что вызывало внутреннее оцепенение и stupor, но Курт усилием воли быстро отправил навязчивые видения назад в глубину души и продолжил осматривать окрестности.

— Не думаю, что стоит опасаться поджога, — послышался голос Бруно. — Костер — не особо распространенное здесь средство умерщвления. Местные предпочитают другой вид казни.

Помощник следователя указал на два торчащих из земли кола, когда путники проезжали по главной площади. Колы выглядели гораздо острее и тоньше, чем те, которыми был обнесен город. На ровной поверхности дерева виднелись темно-бордовые пятна, что вызывало в воображении даже привыкшего к пыткам и всевозможным зверствам Курта самые мрачные картины.

— Да, я читал о подобной казни… До такого depravatio[22] у нас в Конгрегации еще не додумались… — задумчиво протянул Курт, задержав взгляд на острых деревянных верхушках, — хотя, может, некоторые допросы шли бы гораздо быстрее…

— Я даже не знаю, что бы предпочел: колы или костер… — пробормотал Бруно.

— Мы на месте! — вклинился в разговор переводчик, явно обрадовавшись возможности прекратить неприятную беседу, от которой он периодически морщил лицо.

Терем возвышался над ними, но при этом не выглядел, как европейские замки или суровые готические соборы, где каждая деталь говорила о простоте и одновременно величии. «Терем» же, как назвал его переводчик, этот Turmhaus, наоборот выглядел просто, хоть и составленный из множества маленьких элементов, орнаментов и ярких росписей. Курт подивился, почему местная знать живет в Landhaus[23], а не в Kastell[24], но ему сказали, что здесь так принято. Потому майстер инквизитор, поворчав на неведомые порядки, не спорил и следовал указаниям переводчика, мысленно сокрушаясь, что иногда не сила, а разум помогают в достижении результата...

Лошадей забрали у входа в терем. Едва войдя и стараясь бестактно не оглядываться, конгрегаты обнаружили на главной лестнице красавицу в расшитых золотом и серебром богатых одеждах, взирающую на путников взглядом аристократки, но, тем не менее, не надменно, а величественно.

Отделка лестницы, стен и потолков ничуть не уступала красотой и яркостью хозяйке дома. Курт почувствовал, как от непривычного многообразия цветов и красок медленно занимается головная боль. Майстер инквизитор слабо толкнул Петера локтем, как бы намекая разобраться, почему они все еще здесь, а не у князя.

Переводчик робко сделал шажок вперед и заговорил. Дева слушала переводчика, периодически кивая, а тот едва ли не подпрыгивал от волнения, то и дело указывая рукой на инквизиторов. Наконец Петер выудил из глубин одеяния письмо от Конгрегации и с величайшим почтением протянул деве. Курт было недовольно дернулся, намереваясь вмешаться, но Бруно предусмотрительно удержал его за руку.

В конце концов дева закончила свою речь коротким словом и неожиданно заговорила на грубом и рычащем, но все-таки понятном немецком.

— Я рада приветствовать вас на наших землях, господа инквизиторы. Мое имя Святослава. Я правительница княжества нашего Ивановско-Новодвинского, жена князя Вячеслава, — она на мгновенье замолчала, с немым превосходством рассматривая вытянувшиеся лица конгрегатов. — Кажется, совсем недавно я так же приветствовала вашего друга, любезно согласившегося помочь нам с нашей бедой. Надеюсь, что ваша участь не будет столь же печальной.

— Да, мы как раз хотели об этом поговорить, — сообщил первым вышедший из stupor’а Бруно, говоря нарочито медленно, чтобы княгиня всё правильно поняла.

— Сразу к делу? Даже не отдохнете с дороги? Я прикажу устроить сегодня пир в вашу честь.

— Боюсь, у нас нет на это времени, милостивая сударыня, — вежливо, но холодно ответил Курт. Интуитивный спутник всех его дел — головная боль — его пока не посещала, но майстер инквизитор старался подмечать детали и находить подозрительные закономерности, но пока то ли из-за усталости, то ли из-за взаправдашнего отсутствия оных никаких зацепок в голову не шло.

— Понимаю. Тогда прошу, идите за мной.

Святослава направилась вверх по лестнице к массивной дубовой двери, переводчик поспешил за ней, предпочтя целиком и полностью отдаться под покровительство княгини. Курт и Бруно на мгновение замешкались.

— Что ж, одной проблемой меньше, — пробормотал Курт, намекая на образованность княгини.

— Или больше, — недовольно отозвался Бруно и, поймав недоуменный взгляд, пояснил: — Ты видел, как она на тебя смотрела? Так хоть языковой барьер бы был!

— Кажется тебе все, — злобно зыркнул в ответ Курт, — не с каждой знатной участницей очередного дела у меня имеется vita personalis[25], как бы ты мог подумать...

Княгиня привела путников в одну из комнат терема, по-видимому, гостевую: внутреннее убранство тут было поскромнее парадного входа, хотя тоже чересчур пестрое, но Курт порадовался, что мелькания перед глазами стало сильно меньше. Княгиня жестом пригласила всех троих устроиться на деревянной скамье. Последовав приглашению и сев, Курт почувствовал, как по телу разливается приятное тепло, а глаза начинают слипаться.

«Не спать!» — скомандовал себе майстер инквизитор. Попытался сосредоточиться на деталях. Вот массивная белая печь, сверху старательно разрисованная теми же причудливыми орнаментами из квадратов и кругов, вот окна с закрытыми ставнями… Вот княгиня: невозмутимое выражение лица, твердый суровый взгляд, белокурые локоны. Маргарет…

Курт поежился, но быстро постарался скрыть свое волнение, тогда как Бруно с готовностью слушать внимательно взирал на княгиню, как и переводчик, смотревший больше с восхищением.

— Мой муж занят сбором податей, поэтому не вернется в ближайшие пару дней. По всем вопросам можете обращаться ко мне, — молвила Святослава, опустившись на скамью напротив гостевой.

— Во-первых, думаю, раз нет нужды в переводчике, мы можем поговорить наедине, — сказал Курт, что прозвучало слишком грубо, поэтому майстер инквизитор поспешил смягчить тон. — Петер, ты пока можешь осмотреть окрестности и поискать местного священника, а мы перемолвимся словом с княгиней Святославой.

— Уверены? — засомневался переводчик, но, словив суровый взгляд майстера инквизитора, поспешил ретироваться, отвесив глубокий поклон княгине и скудные кивки коллегам.

— Итак, — начал Курт деликатно. Бруно, как и всегда, сидел и слушал с серьезными проницательными глазами и старался не вклиниваться в разговор. — вы знаете, где сейчас… наш коллега?

— Умер. Буквально пару дней назад, — вздохнула княгиня.

— Как?

— Замерз.

— Замерз?.. — нахмурился Курт, — как это произошло?

— Как вы знаете, майстер Келлер остался здесь, чтобы расследовать кое-что. А точнее, наши подозрения, что у нас завелась ведьма.

— Ведьма?

— Да, — кивнула княгиня. — У нас люди замерзают. Каждую неделю кто-нибудь умирает. Уже несколько месяцев как. Мы сначала думали: мало ли кто от холода на тот свет отходит... А потом началось… Каждую неделю кто-нибудь. Да и погода разыгралась не на шутку. Холода у нас всегда бывали, но чтобы прямо так! Бывают ночи, что печь растопить невозможно и вода замерзает в кувшинах, а наутро еще один труп находят. Будто бы в метель снежную попавший, да только вот такие метели обычно редки у нас, милостивые судари. А теперь — и дня не пройдет, как нас снегом не заметет. Он, правда, тает весь днем, но наутро новый. На дворе почти весна, вот скоро Масленицу справлять будем. А как Масленицу справлять, когда тут такое? Боится народ...Вот и говорят: maleficorum[26]...

— То есть, — решил уточнить Курт, почувствовав некоторую толику раздражения, хотя вспомнив, как начиналось дело Штефана Мозера, сразу же осадил себя, — вам кажется странным то, что люди замерзают? Не рассматривали ли вы возможность того, что умершие могли неудачно напиться и заснуть на улице, например? Или то могло быть обыкновенное убийство, а труп, допустим, оставили на земле? Ну а погода… знаете ли, все бывает.

Святослава тяжело вздохнула и немного наклонилась вперед, внимательно глядя в глаза инквизитору. Великий и ужасный Молот Ведьм вдруг почувствовал себя не в своей тарелке, но на взгляд ответил так же прямолинейно и уверенно.

— Неудачно напившихся в один и тот же день недели в одном и том же месте? — парировала княгиня. — Одно убийство в неделю несколько месяцев подряд? Однако, у убийцы есть почерк...

— И такое может быть.

— Господин инквизитор…

— Майстер инквизитор, — поправил Курт излишне резко, поймав краем глаза недовольный взгляд Бруно, — простите. Привычка…

— Понимаю, — кивнула княгиня, — так вот, майстер инквизитор. Ваш коллега по нашему наущению осмотрел тела и пришел к выводу, что убиенных насильственным путем — будь то удушение, кинжал или что-нибудь подобное — среди них нет. А я полагаю, вас в вашей академии обучают основам sectio[27]. Или я ошибаюсь?

— Ошибаетесь, но общий курс анатомии нам преподают, —холодно ответил Курт, — но я предполагаю, что моего коллегу могли обманом заставить остаться здесь, а после убили.

— Зачем нам это?

— Не знаю, но, если это так, я это выясню. Ибо ваша версия с maleficium выглядит уж слишком…

Инквизитор осекся.

Это она. Та самая головная боль, которая каждый раз сигнализировала Курту, что что-то не так, тупой иглой вонзилась в голову и теперь навязчиво пульсировала где-то в области лба. Княгиня внимательно посмотрела на инквизитора, словно спрашивая, всё ли в порядке. Курт, встряхнувшись, собрал взгляд и извинительно кашлянул.

— Но, тем не менее, это может быть подозрительным, — исправился Курт, — холодно у вас тут, но столь регулярно от холода не умирают… Вы правы, милсдарыня, приношу извинения. Кстати, где сейчас тело нашего… коллеги?

— Сейчас он в церкви.

Все умолкли. Княгиня задумчиво посмотрела на покрывшееся инеем окно, Бруно перебирал пальцы, Курт сжимал зубы.

Requiescat in pace[28]...

— Вы знаете, о чем говорили ваш муж и… наш друг, который был здесь до нас? — нарушил неловкое молчание Курт, ощутив, как исчезает напряжение.

— Думаю, что ни о чем, — ответила княгиня. Лицо её оставалось таким же невозмутимым, и Курт не мог не отметить, что в этих странных землях незнакомцам совершенно не улыбались. Стражникам положено было быть суровыми, но европейские аристократы почти всегда выглядели так, как будто накануне опохмелились, то есть, веселыми, открытыми и улыбчивыми. Княгиня же создавала впечатление неприступной скалы, отвечала коротко, беспристрастно и по делу. Поэтому Курт даже подумал, что хотел бы, чтобы все окружающие его люди были такими: прямолинейными, деловитыми и не отвлекающимися на лишний юмор. Хоть княгиня была и женщиной у власти (а Курт питал нездоровую неприязнь ко всем знатным особам), но женщиной, очевидно, с мозгами, и, не мог не отметить инквизитор, княгиня казалась более зрелой, чем в своё время Маргарет, поэтому Курт не мог не признать, что испытывает все больше уважения к княгине.

— Князь больше интересуется войной, нежели языками и другими науками, — продолжала Святослава, — а друг ваш изъяснялся на нашем языке весьма скудно, поэтому у них не вышло разговора.

— То есть, он разговаривал больше с вами?

— Верно. Со мной и со старым священником.

— Он тоже знает немецкий? — удивился инквизитор, на что княгиня коротко кивнула.

— А как вы думаете, кто научил меня? Отец Александр был монахом, много путешествовал и, добравшись до нашего города, решил остепениться. Сначала учил меня разным наукам, а после стал нашим священником.

— Вы родились здесь? В этом городе?

— Нет, я родом из Литовской земли. Но, когда я в четырнадцать вышла замуж за Вячеслава, я перебралась сюда. Остальные члены семьи разъехались кто куда.

— И давно ли вы получали от них вести?

— На самом деле давно. Мои братья и сестры вхожи в круги высшей аристократии, посему очень заняты. Отец иногда присылает письма, но они более похожи на отчеты...

— Хорошо, я понял, — Курт надавил на переносицу, пытаясь сохранять ясность ума, но «соображалка» упорно склоняла владельца ко сну. — Не могли бы вы рассказать все с самого начала...

Говорила княгиня долго, но тезисно, не вдаваясь в подробности вроде своей биографии или историй о мужниных подвигах, как могла бы сделать на ее месте любая другая жена. Как бы то ни было, Курт узнал множество подробностей про Ивановск-Новодвинский, его жителей, некоторые культурные особенности, а также ситуацию с церковью и духовенством: все удалось узнать от княгини. Правда, Курт, как и любой внимательный следователь, не спешил верить на слово, но запомнил все и вознамерился проверить сказанное в ближайшем будущем.

Как ранее сообщал Сфорца и как подтвердила теперь княгиня, инквизитор Ганс Келлер, оторвавшись от константинопольского отряда послов, остановился в Ивановске-Новодвинске разбираться с загадочными смертями, последовавшими одна за другой и произошедшими довольно необычным образом. В разгар зимы происходящее могло и не показаться чем-то из ряда вон выходящим: замерзшие трупы, найденные на улице, для каждой зимы — дело привычное, но, когда количество оных трупов начало стремительно увеличиваться, народ смекнул, что что-то нечисто.

— Значит, я сейчас же отправлюсь его осмотреть, — подытожил Курт, получив незаметный пинок от Бруно за чрезмерно довольный тон («Чужим смертям не радуются, будь они хоть сколько нибудь интересны в расследовании»), — благодарствую за содержательную беседу, княгиня.

— И вам спасибо, майстер инквизитор, — благожелательно ответила княгиня, но улыбки на ее лице так и не появилось.

Курт гадал: злится она или же спокойна, настолько непроницаемо было ее лицо. Взгляд также не выражал никаких эмоций. «Выдержка, достойная Хауэра», — мысленно отметил Курт.

— Можете остановиться в моем доме, так как комнаты уже готовы. И, если у вас еще остались вопросы, можете задать мне их завтра, а сейчас мне придется покинуть вас: в отсутствие мужа я обязана заниматься очень многим, — сказала Святослава и величественно удалилась, оставив Курта и Бруно под впечатлением.

Раскланявшись с княгиней, инквизитор и его помощник покинули терем. Слов произнесено не было, но на обсуждение с лихвой хватило красноречивых переглядываний, выражавших что-то в духе: «Какая женщина…» и «Опять умная, красивая, знатная, главное, чтобы не оказалась ведьмой».

— Надо поговорить со священником и осмотреть тело, — сказал Курт, когда они с Бруно бодро шагали по пути к церкви, частично из-за природной торопливости Курта, а частично из-за холода, который и вправду жалил пятки, щеки и пальцы.

— Уже поздно, Курт, — недовольно ответил Бруно, — как насчет отдохнуть? С ног валюсь. К тому же, так холодно…

— Нет. Что-то меня тут настораживает. Голова болит. А, как мы выяснили опытным путем, это — верный признак того, что стОит хотя бы обратить внимание на то, что мы тут найдем.

— Да, я заметил, — задумчиво протянул Бруно. — Ну осмотрим мы тело. А что потом?

— Поговорим со священником. И, честно сказать, меня настораживает княгиня. Как-то она уж очень четко все выложила. Ни единой запинки, просто перечень фактов, чистейшие ответы на вопросы. Не кажется ли тебе это подозрительным? К тому же, нам обещали сегодня пир, а, как показывает практика, на подобных попойках раскрывается очень многое.

— А во-вторых? Ты думаешь, что они и правда заманили Келлера байками про замороженных людей? Или это все правда?

— Пока не уверен. Поэтому сейчас надо собрать как можно больше информации. И ты, и Петер должны опросить здесь всех, кого сможете. Я собираюсь вечером на пир. Если повезет, я вернусь утром, и мы все обговорим.

Церковь конгрегаты заметили сразу, как только въехали в город, поэтому найти ее оказалось несложно, хоть пришлось немного побродить по городу под неодобрительные взгляды местных. Если инквизитора и его спутников сочтут опасными, то явно не будут церемониться, и возгласы о том, что он из Конгрегации и защищен Знаком, вряд ли здесь кто-то поймет и оценит. Оставалось надеяться на солдат княгини, но версия о том, что она — на стороне врага, а, может, и вовсе малефичка, не давала Курту покоя.

К счастью, церковь оказалась почти пуста. Петер обнаружился тут же, от нечего делать он нарезал круги по зале, лавируя между колоннами. У алтаря сидел человек, седая борода которого и испещренное морщинами лицо выдавали в нем глубокого старца. Из одежды на нем был затертый шерстяной тулуп; Курт и сам бы сменил свой плащ на нечто подобное, так как он уже здорово замерз. Бруно и Петер, судя по тому, как они ежились и переступали с ноги на ногу, чувствовали себя не лучше.

— Святой отец? — поприветствовал Гессе, подойдя к алтарю.

Тот поднял голову и посмотрел на инквизитора водянистыми прозрачными глазами. Курт осознал, что старик перед ним давно ослеп.

—O Dei[29]!.. — воскликнул святой отец, резко встав и обернувшись к инквизитору, но глядя, обыкновенно для слепых, немного мимо. — Майстер инквизитор!.. Я слыхал о том, что вы прибыли… Весь город уже судачит, — заговорил священник все на том же рычащем и шипящем немецком. — Вы ведь друг Ганса? Он хотел помочь нам, действительно хотел. А я ведь предупреждал его…

— Предупреждали о чем?

— Ведьма у нас завелась, — вздохнул старый священник. — Хотя почему завелась? Она и была, да только не увидел я этого сразу…. Так вот, Ганс не верил мне сначала, что ведьма все это делает, а когда понял, то было уже поздно. Вот и забрал Бог его душу так рано…

— Что за ведьма? Вы знаете, кто это? — прошептал инквизитор, приблизившись к священнику и заглянув прямо в пустые глаза.

— А вы разве не заметили? Вы ведь только из ее логова, я чую это, — священник на секунду замолк, а после резво схватил Курта за ворот плаща и, подтащив к себе, зашептал. — Княгиня это, майстер инквизитор. Княгиня.

Повисла длинная пауза. Курт хмуро смотрел в почти прозрачные глаза старца, а после медленно освободил ворот от неожиданно крепкого захвата.

Эмоционально Курт с удовольствием бы принял такую удобную версию на веру, да еще и каким-никаким живым свидетелем, но беспощадное ratio[30] не позволяло совершать недопустимых для инквизиторского дела оплошностей, поэтому Гессе сухо поинтересовался:

— У вас есть доказательства?

Священник в ответ скрипуче рассмеялся, запрокидывая голову назад.

— Ты такой же, как и Ганс. Совершаешь ту же ошибку! Какие доказательства могут быть на ведьму?!

— Колдовство всегда оставляет след. И мы его найдем. И только после этого будем обвинять кого-то в малефиции.

— Да, конечно. И закончите, как Ганс. А потом мы все замерзнем! — последнюю фразу священник выплюнул с какой-то отчаянной злостью.

— Значит, это правда. Про замерзших людей.

— Все правда, майстер инквизитор. И Ганс, бедный Ганс, хотел нам помочь справиться с этой напастью.

— Ганс… Он оставил что-то после себя?

— Нет, — священник вздохнул. — Совсем ничего. Замерз под двумя одеялами в доме, что у самой городской стены.

— Что он там делал? — удивился Курт.

— Не знаю. Отказался жить здесь или в тереме княжны. Да вот только сомневаюсь, что умер он там. Знаете, было такое чувство, что его туда притащили.

— Мог ли он замерзнуть на улице?

— Вряд ли, майстер инквизитор. Холода уже не те, Масленица вон на носу. Обморозить что-то — это да, но не насмерть же.

— Что за Масленица? Это местный праздник?

— Да. Люд провожает зиму и встречает весну.

— Когда?

— Да вот, будет празднество через три дня. По обычаю мы сжигаем соломенное чучело, водим хороводы и печем блины. Хороводы, майстер инквизитор, это вроде танца, когда все берутся за руки, а блины — местное блюдо. Вы должны обязательно попробовать.

— Не до празднеств тут… — хмуро протянул Гессе. — О Гансе еще что-нибудь можете сказать? Может, помните какие-то странности в его поведении... Как он себя вел… что говорил… возможно, что-то необычное…

— Никак нет, — пожал плечами старик. — приехал, начал расследование, да только меня не послушал, что ведьму надо брать эту… так и замерз. Умер.

***

— Превосходно, — мрачно констатировал Бруно. — прямо «поскользнулся, упал, потерял сознание…» И что мы имеем? Просто голые факты и никаких зацепок.

— Подождите… Я хотел сказать… если это важно… — вставил Петер, — я тут недавно перемолвился словом с девушкой…

— Петер, не до твоих любовных похождений сейчас, — недовольно бросил Бруно.

— Погоди, может, что-то важное, — осадил его Курт и обернулся к Петеру, — ну?

— Так вот…Когда вы меня от княгини отослали… Выхожу я из терема… А там стоит она… Чернокудрая такая, высокая. Меня заметила и внимательно смотрит. Ну я и поздоровался. Вежливость, все-таки…

— Ну же, ближе к делу.

— В общем, эта девушка — служанка княгини. Недаром она возле терема крутится. Она спросила, кто я и что здесь делаю. А я и представился. Сказал: я с майстером инквизитором в качестве переводчика… Ну она поняла, но вид у нее всё равно был пугающий.

— Не оказалась бы она такой же умной, как и княгиня, то мы могли бы что-нибудь из нее вытянуть. Сдается мне: неспроста все эти слухи про ведьму…

— Сдается мне, не за тем ты гонишься, — вздохнул Бруно, — мне кажется, что княгиня ни при делах.

— Креститься надо, когда кажется, — огрызнулся Курт, — да и не верю я этим слухам. Просто хочу проверить.

— Может, подумаем про мотив? — предложил Бруно. — Зачем кому-то убивать с такой регулярностью?

— Не это главный вопрос, — отозвался Курт. — Если это человек, то дело не станет за тем, чтобы его поймать: попросим княгиню мобилизовать всю стражу и народу на площади скажем, чтобы из домов ночью в означенный день не выходили и чтобы все двери заперли… А сами выйдем. Если она все-таки враг, то на нас попытаются напасть. А, точнее, на кого-то одного. Но об этом позже. А если это действительно малефик творит… Что ж, тогда надо искать следы колдовства. Артефакты, ритуалы, подозрительных личностей. Я сегодня отправлюсь на пир и прочешу местную знать. Бруно, не мог бы ты поинтересоваться у святого отца местными мифами, легендами и преданиями? Может статься, найдем что-то древнее, как прошлый раз вышло с Крысоловом… Петер, не мог бы ты еще раз поговорить с той девушкой…

— С каких пор я стал следователем? — возмутился переводчик, поправляя очки. — Мое дело — книги, а в человеческой душе я разбираюсь, как свинья в Священном Писании.

— Слушай, только ты можешь поговорить с ней: она наверняка немецкого не знает, а вы уже, можно сказать, пересекались…

— Ну и что я ей скажу?!

— Притворись глупым иностранцем и прояви любовный интерес, — мрачно оборонил Курт, — наверняка она сочтет это лестным.

Петер вспыхнул.

— Прошу заметить… я… никогда…

— Угу, — оборвал его Курт, — удачи.

— А ты-то куда?

— Так пойду осмотрю дом нашего покойного коллеги. Вполне может статься, что он после себя что-то оставил… А вечером будет пир. Как закончите — тоже можете присоединяться…

***

До терема княгини Курт добрался только поздно вечером. Впрочем, пир успешно начали без него: известно, что для начала празденства не требуется физическое присутствие виновника торжества или какое-либо другое подтверждение повода организованной попойки, хотя, подумал Курт, княгиня наверняка осуждала его даже за вежливое опоздание на пятнадцать минут.

Подход «Я — инквизитор, делаю, что хочу» с местными не работал, поэтому Курт, скрипя зубами, раскланялся, принес официальные извинения и сел рядом с княгиней и святым отцом, которого почему-то тоже пригласили. Стол ломился от кушаний, некоторые бояре, что называется, дошли до кондиции, поэтому разговор шел в самой непринужденной манере.

Княгиня оставалась невозмутимо и холодна, как и всегда, и с лицом неприступной королевы понемногу отпивала из своего бокала, свысока взирая на окружающих. Курт раздумывал, как бы лучше начать разговор, но княгиня, на удивление, сама пошла навстречу:

— Ну как, майстер инквизитор, удалось выяснить что-нибудь? — воспросила княгиня многозначительно, сделав очередной глоток.

— С прискорбием сказать, нет, — вздохнул Курт, — к сожалению, я ничего примечательного не нашел в доме Келлера; завтра отправлюсь туда еще раз и перепроверю. Мои помощники пока что опрашивают горожан.

«И зачем я ей докладываюсь? — машинально подумал Курт, поймав себя на словоохотливости. — Колдует? Ведьма? Малефичка? Взяла на крючок так же, как и Маргарет?..»

— Не самая подходящая тема для застолья, майстер Гессе, — заметила княгиня, все так же отхлебывая из бокала, — приходите через день на праздник Масленицы; я Вас приглашаю.

Эти белокурые локоны, этот нордический взгляд… «Нет, не такая, как Маргарет, — подумал Гессе. — Определенно не такая, как Маргарет…»

Разговор с княгиней занял еще часа два. Причем она странным образом не пьянела, в отличие от других гостей, и Гессе кисло подумал, что придется провести под внимательным взглядом княгини всю ночь. Наконец Гессе не выдержал:

— Княгиня, как Вы можете знать, я весьма утомился с дороги и хотел бы прилечь хотя бы на пару часов. Завтра я вновь отправлюсь на поиски улик и доказательств, поэтому мне требуется свежая голова.

— Как говорят у нас, «утро вечера мудреннее». Спокойного сна, майстер Гессе.

Курт почти что бегом выбежал из зала и сразу наткнулся на Бруно с Петером, которые, по-видимому, только собирались насладиться пиром. Гессе завел обоих недоумевающих помощников за угол и вперился сверлящим взглядом почему-то в Бруно.

— Ну как? Нашли что-нибудь?

— Так, — уклончиво ответил Бруно, — по преданиям и легендам есть кое-что, но самое печальное…

— Ну? Что?

— Мы пытались поговорить с той девушкой. Служанкой княгини.

— Ну?

— Ни в какую, — вздохнул Бруно под подтверждающие кивки со стороны Петера, — все «я ничего не знаю», «работаю у княгини давно»...»ничего не видела»... Но врет же, явно врет.

— Дай угадаю: слишком четкие ответы на все вопросы? — нахмурился Курт.

— Именно, — ответил Бруно, — слишком четкие и понятные ответы. Такие бывают только у человека, который хорошо подготовился.

— Что-то тут нечисто, — разозлился Курт, — и невозмутимость княгини мне тоже не нравится. Ну как считаете, берем девушку на допрос?

— Как же, — хмыкнул Бруно, — возьми на допрос служанку княгини: княгиня тебе за это спасибо не скажет…

— По мне так если не договаривает — стоит допросить, — вклинился Петер.

— М-да… — задумчиво протянул Курт, — мы снова знаем, что ничего не знаем; на сей раз я поговорю с ней. Где она обычно обитает?

«Знаком тут, как обычно, не поразмахиваешь», — сокрушенно думал майстер инквизитор, пока они шли по коридору к комнатке, где, как упомняул Бруно, обитала служанка. Звали ее Людмилой и, как описал Бруно, она была красива, кокетлива и умела показаться милой, но одними из прямых инквизиторских обязанностей были срыв покровов и разоблачение масок, поэтому Курт, пораскинув мозгами, выдал:

— Слушай, Бруно. Как ты думаешь, подействуют ли на нее угрозы?

— В смысле?

— Ну дома обычно я показывал Знак, и все сразу раскалывались: раньше или позже. Здесь же нужны другие методы… Психологические… Скажем, можно обыграть так, что ты будешь хороший инквизитор, а я плохой; я при ней буду спорить с тобой на тему, что девушку полагается арестовать, подвергнуть пыткам и так далее; а ты будешь меня отговаривать, мол-де, нет, как так можно…

— Не сказал бы, что играть особо придется, — мрачно хмыкнул Бруно, — в иные разы у нас с тобой сам по себе таким образом строился разговор… Но не сработает, — отрезал помощник, — крепкий она орешек. Да и народ не обрадуется, если ты начнешь повально пытать мирных граждан.

— И я не обрадуюсь, — послышался властный звучный голос позади них, так что все трое чуть не подпрыгнули на месте, — что это вы задумали, майстер инквизитор?

— Княгиня, — холодно отозвался Курт, оборачиваясь, — да вот, знаете, поговорили с вашей девушкой и думаем, что она быть может на руку не чиста.

— Людмила? — искренне удивилась княгиня, по-видимому, слышавшая из разговора только последнюю фразу. — Она уже очень много лет при мне; ни разу не замечала за нею колдунства или даже просто поведения подозрительного…

— А ведьмы очень хорошо умеют скрываться. И очаровывать, — холодно ответил Курт, глядя прямо в глаза княгине. Та выдержала взгляд, не дрогнув.

— Охотно верю, — наконец ответила княгиня, — но я могу вам гарантировать, что это — не Людмила.

— Разумеется, без каких-либо доказательств, — продолжал конфронтацию Курт, — все-таки я просил бы разрешения на более настойчивый допрос.

— Не могу его дать, — развела руками княгиня. — Людмила — не ведьма.

— Я сам знаю, как тяжело может быть за личной привязанностью разглядеть истинную суть, княгиня, — решительно отрезал Курт, — всегда хочется верить, что это не твой враг, что, может быть, все еще будет хорошо, но нет. Не будет. У самого есть такой опыт; не первый год работаю. И если вы хотите предотвратить серию загадочных смертей, княгиня, не связывайте нам руки. Ни в буквальном, ни в переносном смысле. Если знаете что-то еще — расскажите. Если ваша Людмила что-то знает — пускай тоже расскажет. Не хотелось бы применять радикальные меры, но вы меня все более и более вынуждаете.

— Это угроза? — приподняла бровь княгиня, и Курт впервые почувствовал, как игла страха кольнула голову: а эта женщина и впрямь была могущественной, и могла бы выкинуть их всех отсюда прямо сейчас, а не то и вовсе казнить.

— Нет, — примирительно произнес Курт, — я хочу докопаться до истины. Понять, почему происходят эти загадочные смерти. Найти и наказать виновных. Вижу, вы мне не верите, наверное, так же, как и я вам. Но я вам не враг, княгиня, и, ради общего блага, расскажите все, что знаете. Если вас это убедит — ради этого дела погиб мой коллега. Думаете, я просто так оставлю его смерть на совести тех, кто в ней виноват? Да я буду в первых рядах, когда наступит время расплаты. А если сомневаетесь в достоверности моих слов, — Курт расстегнул ворот куртки и обнажил Печать, — вот мой Signum. Вы наверняка знаете: у него был такой же.

— Действительно есть кое-что еще, майстер Гессе, — вздохнула княгиня после некоторой молчаливой паузы, — мои люди информировали меня о том, что в городе орудует группа язычников. Никто не знает, где они собираются и по каким дням, но сходки происходят. Сейчас мои агенты пытаются выяснить, что за план эти сектанты вынашивают; точной информации у нас нет.

— И вы раньше не сказали?!

— Простите, майстер Гессе. Чужакам никогда веры нет…

***

— «Не думайте размахивать Знаками», — процитировал Курт злобно, когда он, Бруно и Петер располагались в покоях, любезно предоставленных княгиней. После маленькой перепалки со Святославой Курт чувствовал себя неловко и теперь ожидал, что его могут схватить, казнить или выпороть за чересчур дерзкие выпады в адрес княгини, но этого почему-то не происходило. Бруно уже успел настучать Курту по голове за излишнюю дерзость, правда, не надеясь, что на горячую голову Молота Ведьм это возымеет какой-либо эффект.

— Все еще подозреваешь ее?.. — осторожно спросил Бруно, пока Петер, шепча проклятия, разбирался с простынями и одеялами.

— Разумеется, — ответил Курт, — я на всякий случай подозреваю вообще всех вокруг. Но княгиня все равно не договаривает, — задумчиво протянул майстер инквизитор, — что-то есть такое, чего она не говорит. И, думаю, прямые расспросы тут не помогут. Как и допросы: не хочу быть предметом всеобщей ненависти и закончить нанизанным на вилы и обжаренным в бодром костерке местными крестьянами, — Курт поморщился, припомнив свое первое дело, — будем за ними следить.

— То есть?..

— То есть смотреть, чем занимаются княгиня и Людмила; постараемся обыскать вещи, может, и найдем там признаки малефиции. Также и эту комнату неплохо было бы обыскать: не хочу повторения случая с Маргарет…А в разговоре притворимся, что доверяем. Amici prope sint, sed adversarii sint propiores[31].

— Praemonitus, praemunitus[32], — резюмировал Бруно.

— Будем посменно следить за княгиней. И как раз сегодня, если нам повсеместно насчет дат смертей не солгали, должно произойти еще одно убийство. Так что сегодня пойдем втроем.

***

— Достаточно ли Силы?

— Еще нет. Но к празднику мы соберем сколько нужно, даже с лихвой!

— Да, тот чужак нам здорово помог своей смертью.

— Есть еще трое. Попробуем и их?

— Не сейчас, на прошлого немца ушло слишком много времени, а как раз его у нас сейчас нет. Действуем четко по плану и никакой самодеятельности!

Город затих, когда конгрегаты, ежась от холода, вышли на опустевшую дорогу перед теремом. Этой ночью умрет следующий и, если княгиня причастна, они узнают. Курт пока не представлял, как, но был готов к сражению в любую секунду. Все трое конгрегатов расположились на своих постах: Бруно притаился недалеко от покоев княгини, Петер — во внутреннем дворе, Курт же наблюдал за главным входом.

Мысли Гессе снова возвращались к погибшему инквизитору Гансу Келлеру. Он был довольно опытен и не смог распознать какую-то ведьму? А если и смог, тогда почему не послал за помощью? Был околдован? Вопросы, вопросы…

Еще не пробило полночь, как тяжелые двери терема отворились и на улицу вышла их главная подозреваемая. Узнать княгиню сначала оказалось трудно, так как она облачилась в серый, неброский тулуп, а голову замотала серым же платком, что прикрывал волосы. Хоть и наряд сложно было назвать княжеским, ровная, величественная стать походки никуда не пропала. На фоне грубой одежды особенно выделялись дорогие сапоги с позолоченными застежками, которые Святослава почему-то не догадалась сменить на простые деревенские пимы.

Княгиня направилась к воротам, а инквизитор уже прикидывал варианты, как бы незаметно перемахнуть через высокий частокол, но внезапно Святослава остановилась, не дойдя ворот пары шагов.

Пригнувшись и незаметно скользнув в тень, отбрасываемую теремом, Курт приблизился к женщине.

Святослава стояла, запрокинув голову, будто что-то высматривала в небе. Курт услышал ее шепот. Княгиня стояла на месте, не мчались по небу хтонические твари, не вылезали из сугробов демоны зимы, ничего не происходило, но инквизитор ждал с натянутыми, как струна, нервами, готовый в любой момент прервать ритуал. Не прекращая нашептывать, княгиня медленно вытащила небольшой мешочек.

Открыть его ей уже не дал Курт. Он в два прыжка оказался возле ведьмы и повалил ее на землю, сразу же зажав ей рот рукой, не дав возможности закричать. Княгиня сопротивлялась, но почувствовав холод кинжала на незащищенной шее, замерла.

— Вы сейчас встаете и мы спокойно идем в дом. Все делаете тихо, без фокусов. Это — понятно?

Взгляд княгини выражал все что угодно, кроме смирения, но она, сжав зубы, кивнула.

— Вы устроили засаду в моем собственном доме! — едва ли не шипела от ярости Святослава, когда Курт любезно (а, точнее, связав и предусмотрительно держа под локоть одной рукой, другой нащупывая четки во внутреннем кармане куртки) препроводил княгиню в терем, а Бруно с Петером, выбравшись из укрытий, присоединились к Курту, удивившись, что все настолько быстро произошло.

— А вы колдовали, не так ли? Что вы хотели сделать? Снова кого-то заморозить? — парировал Курт под уничижительными взглядами княгини.

— Es stultior asino[33]! — прошипела княгиня, — я не убивать пыталась, а защищать!

— Возможно. Так что вы ответите?

Святослава нахмурилась, стоя перед конгрегатами с мрачной решимостью во взгляде и сжатыми от бессильной злобы кулаками.

— Я скажу то, майстер инквизитор, что теперь, возможно, погибнет кто-то из этого дома, — она глубоко вдохнула, на секунду прикрыв глаза. — Возможно, это буду я, а, возможно, и вы или кто-то другой. Вы ошиблись, это были защитные чары.

В загадочном мешочке, который они разворошили сразу же, как зашли, оказались мелкоизмельченные травы.

— Я уже ничего не смогу изменить, майстеры инквизиторы, — с дрожащей злостью в голосе проговорила княгиня. — Вы прервали мой ритуал, так что…

— Так что, если наши подозрения правдивы, то наутро все останутся живы, — ответил Курт, но уверенности в голосе у майстера инквизитора заметно поубавилось. Бруно переводил взгляд с Курта на княгиню и обратно, раздумывая, заслуживает ли на сей раз великий и ужасный Молот Ведьм стыдящих обвинительных взглядов или же нет. Зараза…

Святослава что-то едко сказала на своем языке. Петер предпочел не переводить, однако, Курт был уверен, что ничего хорошего о себе они бы не услышали.

Наутро Гессе нервно ждал вестей о новом трупе, хотя те отказывались появляться, и у майстера инквизитора появилась надежда, что все-таки, может, он был и прав, что княгиня — ведьма… Но сомнения развеялись, когда конгрегаты услышали тихие сдавленные всхлипы в коридорах терема. Бруно выглянул: это плакала Людмила, шагая в сторону покоев княгини. Едва ли такие всхлипы говорили о любовной размолвке или мелкой ссоре, особо учитывая неплохую выдержку Людмилы.

Со Святославой Курт старался не сталкиваться, хотя понимал, что сделать это рано или поздно придется. Да и в глаза этой женщине он все равно посмотреть бы не смог. В памяти всплывали лица. Образы. Сначала Отто Рицлер. Потом Штефан Мозер и Франц. И Дитрих…

Хоть Курт ничего не мог поделать с тем, что уже произошло, с каждым годом в мешок за плечами добавлялось по камню, и тащить этот мешок становилось все тяжелее. Майстер инквизитор старался не думать об этом и быстро менял тему, когда заходил разговор о прерванном ритуале или о замерзшем ночью брате Людмилы, которого нашли там, где и всех остальных жертв: у реки.

Он видел труп. Это был мальчик, лет двенадцати, прямо как те несчастные кельнские дети, только на сей раз не утонувший, а замерзший… Лицо трупа странным образом исказилось в момент смерти: глаза выпучены, рот приоткрыт, конечности схвачены судорогой. Старуха с косой явно забрала его медленно и мучительно, отбирая тепло, капля за каплей.

— Курт, помнишь, ты просил меня поискать местные мифы и легенды? — спросил утром Бруно, проводив взглядом по коридору Людмилу и закрыв дверь, тяжело глядя перед собой.

На душе у всех было скверно, даже Петер, обычно постоянно жаловавшийся на что-нибудь или, по своему обыкновению, болтающий ни о чем, сегодня тоже притих.

— Ну.

— Так вот, ее не я нашел. Петер нашел. У священника откопал какую-то книжку. Там много есть про местный фольклор…

— Короче.

— Есть одна легенда. Про духа зимы. Ты думал, почему местные празднуют Масленицу? Это у них означает проводы зимы и встречу весны. Так вот, в книге пишут, что есть дух зимы, Лютый, и что если Масленицу как следует не справить, то и зима не уйдет.

— Как следует — это как?

— Ну там… молочную пищу целую неделю есть… — начал припоминать Бруно, — с колодкой погулять… соломенное чучело зимы сжечь. Легенда говорит, что это чучело собирают из старых тряпок, ненужных лоскутов и прочих ненужных вещей, которые как бы символизируют греховность и тьму в сердцах людей. Все это сжечь — оставить греховное и поганое позади, встретить новый урожайный год с чистой душой. Как-то так.

Чучело как раз вроде завтра и сжигают.

Так я и подумал… Может, в наших бедах виноват этот самый Лютый? Ну, дух зимы. Потому что уходить почему-то не хочет. Люди от морозов умирают, те, кто живы, не могут согреться, в печи огонь не разжигается, да и погода разгулялась: вон какие сугробы, да и река замерзла, лед не трогается, хотя март уже, должен был бы. Значит, кто-то попытается нарушить ход празднования Масленицы...

— В другом месте и в другой ситуации я бы сказал, что бред, но я сейчас уже не уверен, — вздохнул Курт, — версия, имеет право на жизнь. Я с княгиней обсужу.

Разговор со Святославой вышел тяжелый. Курт не помнил, когда в последний раз пытался не смотреть в глаза или увиливать от ответа, признавая и понимая свою вину, и вот этот момент настал снова. Княгиня не шипела и не стреляла в инквизитора уничижительными взглядами, как после ритуала, но держалась гораздо холоднее, чем обычно. Курт пытался строить другие теории насчет принадлежности княгини к рядам малефиков, но ничего не клеилось, к тому же, хоть ритуал и был прерван, убийство все равно произошло, так что инквизитор оставил попытки обвинять княгиню и рассудил, что копать следует в другую сторону.

— Я понимаю, что вы пытались выполнить свой долг, майстер Гессе, — сделала первый шаг Святослава, и Курт, имея на лице выражение, в полной мере отражавшее упадок его духа, поднял на нее полные безмолвного отчаяния глаза, — вы боролись за жизни. Как и я. Вас можно понять. Но и меня тоже.

Гессе сидел в тени, опустив голову на переплетенные ладони. Княгиня же стояла у окна, обволакиваемая утренним морозным солнечным светом, всем видом излучая красоту и спокойствие. Курт, хоть ему и случалось видеть сильных женщин, неподдельно удивлялся выдержке княгини. Сейчас она блестяще держала в руках себя и оказывала неоценимую поддержку ему. Хоть инквизитор и пытался сохранять спокойствие, эмоции от неразрешимой, глупой ситуации, где виноватых не было, а смерть невинного присутствовала, прыгали из крайности в крайность и не особо поддавались контролю.

— … — не нашелся Курт, вперившись взглядом в пол.

— Не переживайте, майстер Гессе. Мы вместе найдем виновных.

Инквизитор был поражен, услышав нотку теплоты в ее голосе, впервые за много дней.

За завтраком все были необычайно тихие.

Бруно нашел блины отменного вкуса блюдом, тогда как Курт не оценил и уныло, медленно пережевывал. Кусок упорно отказывался лезть в горло.

Княгиня, уже вернувшись в привычное русло неумолимого спокойствия, словно гора, неколебимая под порывами ветра, деликатно отправляла в рот блинчики. Людмила дрожащими руками выставляла на стол кушанья и подливала молоко, как показалось Курту, с особой ненавистью сверля взглядом конгрегатов.

Гессе не пытался оправдаться или же утешить девушку: в таких случаях слова не могли помочь, и никакие увещевания не могли победить смерть и вернуть отошедшего в мир иной, того, кого они молча помянули, оставив непочатый стакан молока и краюшку хлеба.

«Хватит, — намекал внутренний голос Курту. — Ничего уже не поделать. Крепись, майстер Гессе, и сосредоточься на деле»

С того момента настойчивые увещевания своей совести майстер инквизитор старался не слушать: самобичевание и дезориентация мысли и впрямь сильно мешали. К тому же сразу после проведенной в гробовом молчании трапезы майстер инквизитор и княгиня отправились осматривать труп, так что Гессе, увлекшись, позабыл об утренней хандре. Святослава вызвалась сама, видимо, тоже не будучи способной сидеть сложа руки в тереме и ждать, когда конгрегаты завершат свою работу.

«Когда люди замерзают, они пытаются спрятать руки, прижимая их к животу или груди», — думал Курт, осматривая окоченевшее тело. Оно лежало на берегу намертво замерзшей реки, на которой в марте уже должен был бы треснуть лед, но зима не спешила уходить.

«Мальчик почему-то прикрывает руками шею… почему?»

Курт с трудом развел замерзшие ладони ребенка и, стянув перчатки, коснулся места, которое так старательно прятал погибший.

На бледной коже явно очерчивался круглый след, будто бы в шею бедняги с силой вдавили металлическую трубку.

— Такое бывало на прошлых трупах? — спросил Курт у княгини.

— Я не знаю, — развела руками Святослава. — Ваш коллега осматривал погибших сам или с отцом Александром. Думаю, вам лучше спросить у него.

— А святой отец мне ничего об этом не говорил… — пробормотал Курт, отходя от тела. — Надо бы еще раз с ним побеседовать.

— Разве?.. — удивленно спросила княгиня и нахмурилась. Курт, заметив перемену в ее настроении, ничего не сказал, но перекинулся со Святославой многозначительными взглядами.

Священник?

«Как глупо, — подумал Курт, — считать его подозреваемым. Почему он не сказал?.. Забыл?..»

— И это — брат Людмилы? — указывая на труп, уточнил Бруно тихо, к «радости» скривившегося Курта и упорно вглядывающейся в горизонт Святославы.

— Да, — хмуро ответила княгиня. — Бедняжка едва не отправилась вслед за братом от горя.

— Ладно, — подытожил Курт, поспешив быстро сменить тему, — не думаю, что мы что-нибудь еще здесь найдем. Святослава, прикажите, чтобы тело отвезли в церковь, — княгиня кивнула, — а нам нужно побеседовать с отцом Александром.

— Сегодня гуляния на площади, — тихо вставила княгиня, — провожаем зиму. Придете?

На лицах обоих не читалось ни малейшего желания гулять вместе со всеми на празднике, но княгиню обязывал долг, а Курта, как он полагал, этикет, хотя в силу последних событий инквизитор считал, что вполне мог и отказаться.

— Отец Александр… он тоже там будет? — спросил Курт, нахмурившись, — похоже, у нас будет содержательный разговор со святым отцом.

— На площади соберется очень много людей, — ответила княгиня, — лучше попытаться застать его в церкви, пока не началось основное празднество.

— Понял, — отозвался Курт. — И на праздник я приду. И Петер с Бруно тоже.

Гуляния уже разгорелись в самом разгаре, когда Курт пришел на площадь, намереваясь проверить церковь в поисках отца Александра. Все сходилось: сначала священник обвинял княгиню в малефиции, теперь вот не рассказал про совместные обыски… Гессе корил себя за то, что так глупо повелся на провокацию, но он считал, что ничего правомерного не сделал, потому жалеть можно было лишь о потраченном на ложный след времени.

Гессе вошел в церковь. Внутри стоял синеватый полумрак, солнечные лучи, падающие сквозь витражи, давали причудливые оттенки, ложась на темный камень светлыми пятнами. Людей мало: все на улице. Пара косящихся то ли неодобрительно, то ли с опаской прихожан. Инквизиторский кросс в темпе по церкви выглядел бы весьма странно, поэтому Курт, Бруно и Петер неторопливо прогуливались в разных частях зала, высматривая Александра. Курт боялся, что так и произойдет, но священник отсутствовал. А был ли вообще отец Александр? Может, настоящего-то и нет уже, а святым отцом назвался какой-нибудь засланный язычник?..

Вот и неприметная деревянная дверь. Подергал: заперто. Ну конечно, чего еще ждать?..

— Его нигде нет, — развел руками Бруно, бегло осмотрев правый неф. Петер вернулся с осмотра левого с аналогичным результатом.

— Будем открывать, — заявил Курт, вытаскивая отмычки, — пока его нет, хоть осмотримся. Наверняка это дверь в его кабинет.

— Не лучше ли подождать окончания гуляний? — заметил Бруно, — авось объявится…

— Посмотрим, может, найдем что-нибудь интересное в его вещах, — буркнул Курт, присев на одно колено и сосредоточенно роясь в замке, — может статься, он и не подозреваемый…

— Тогда придется объяснять ему и еще паре разъяренных прихожан, почему мы залезли в его кабинет, — Бруно коротким кивком указал на косящихся на группу взломщиков крестьян, но остановить конгрегатов никто не попытался.

— Ничего, — отозвался Курт, — не впервой.

Дверь наконец поддалась, и Курт, Бруно и Петер оказались в маленькой комнатушке. Вещи расположились по полкам и столам в творческом беспорядке, скамья была завалена какими-то документами, у маленького окна, в которое проникал тусклый свет, стоял деревянный шкаф. Бруно заглянул: снова ничего, кроме документов, книг, письменных принадлежностей и каких-то тряпок обнаружено не было.

— Петер, ищи документы, связанные с наговорами, колдовством, описанием ритуалов и так далее, — скомандовал Курт, — а мы с Бруно поищем интересные вещицы, может статься, что-нибудь найдем.

Как бы то ни было, непродолжительный поиск ничего интересного не выявил. Основную часть библиотеки отца Александра составляли богословские тексты, некоторые сочинения на латыни, трактаты о медицине и записки собственного сочинения. Ничего крамольного конгрегаты не обнаружили, но тут внимание Курта привлек замотанный в кожу сверток, задвинутый в самый дальний угол шкафа.

Вытащив сверток и развернув кожу, Гессе сначала подумал, что то были очередные записки самого священника, но с удивлением узнал в письменах родной алфавит и, поднеся к бледному лучу оконного света потрепанный пергамент, начал читать.

«Двадцатое января. Сегодня еще один труп. Местный кузнец. С предыдущими смертями связи не замечено, кроме того, что труп обнаружен на том же месте (на берегу реки) в тот же день недели (четверг). Умер такой же смертью, как и другие жертвы: от обморожения. Икроножные судороги, глаза широко раскрыты, обе руки прижаты к яремной впадине. Вокруг яремной впадины круглый темный след, как будто вдавленный или выжженный. Тяжелыми недугами умерший, как известно, не страдал, не пьянствовал, поздним вечером из дома по обыкновению не выходил…»

— Не может быть, — пробормотал Курт, застыв посреди комнаты, вперившись взглядом в документ. Бруно и Петер, оторвавшись от поисков, подошли к Курту и, углядев письмена на немецком, с интересом принялись за чтение.

— Думается мне, это Келлер написал, — пробормотал Курт, — или же княгиня или сам Александр…

— Язык слишком грамотный. Не похоже на то, чтобы писал иностранец, — возразил Петер, — княгиня иногда в порядке слов путается, у Александра же (я, когда с ним говорил, заметил) проблемы со склонениями…

— Едва ли есть кто-то третий с отличным знанием немецкого, — нахмурился Курт. — Понятно. Наверняка записки Келлера. Выходит, Александр скрывал их от нас, как и то, что они оба исследовали трупы. Был у нас под носом, а мы и не заметили… — раздосадованно бросил Курт, заворачивая сверток и пряча его во внутренний карман куртки.

— Просто у тебя склонность к ведьмам из знатных родов, — подколол Бруно.

— Не время шутить, — отрезал Курт, — нужно найти его.

— Будем искать в толпе? Не проще ли подождать?..

— Ты прав, — вздохнул майстер инквизитор, — либо он уже ретировался, и мы его не найдем, либо остался, и в любом случае объявится. Мы с Бруно пойдем на праздник, а ты, Петер, останешься здесь караулить. Если объявится — постарайся потянуть время...

— Ну почему я?! — возмутился переводчик. — Мне тоже, может быть, хочется посмотреть…

— Мы ненадолго, в любом случае, — ответил Курт тоном, не терпящим возражений. — И — священник может быть уже там. Если увидим — будем задерживать, а ты только помешаешь.

— Ладно-ладно, — буркнул Петер.

***

Святослава гордо восседала на княжеском троне, возведенном на помост, рядом с мужем, князем Вячеславом, вернувшимся из путешествия по сбору податей аккурат к Масленице. Главная площадь бурлила весельем: тут и там затягивали масленичные песни, тут и там пристыженно гуляли юноши и девушки с колодками, по центру площади расположилась площадка с кулачным боем, окруженная особо громким улюлюканьем, а немного поодаль высилось громадное соломенное чучело Масленицы.

— Выглядит жутковато, — оценил Бруно, кинув взгляд на хтоническое соломенное пугало. Казавшееся невинным чучело даже и привыкшему к всяческой нечисти Курту почему-то внушало страх, то ли на нервной почве, то ли и впрямь творческие таланты мастеров пугала были настолько хороши, что пробирали в буквальном смысле до самых костей.

Толпа пребывала уже в изрядном подпитии, а не просто навеселе, потому конгрегатов никто не замечал, наоборот, невежливо пихали руками и ногами по неосторожности, поэтому Курт и Бруно, шипя себе под нос, медленно, но верно прокладывали путь к помосту, к князю и княгине. Добравшись, оба облегченно вздохнули и, поклонившись князю и княгине, устроились рядом на скамье. С помоста отлично проглядывались как и кулачный бой, так и танцующая толпа. Огромное чучело возвышалось над толпой, отбрасывая темную, почти прямую тень: солнце медленно приближалось к зениту.

Зазвонил колокол. Толпа перестала улюлюкать, кричать и танцевать и замерла, обратив внимание на чучело, под которым уже суетились мужики с факелами, довершая последние приготовления.

Курт поморщился.

Снова он. Огонь.

Бруно, заметив неудовольствие Курта, ободряюще пихнул его локтем.

— Спокойно, твое инквизиторство, — Курт раздражался от этого обращения, но сейчас неожиданно был благодарен помощнику за разрядку обстановки, — не нас же на сей раз на костер…

— Ну утешил, — мрачно отозвался Курт. — Все равно...

Под ногами у чучела заполыхала первая солома. Курт, стараясь не думать о страшных последствиях для соломенной девы, вперился взглядом в первое, что попалось на глаза: княгиню. Та не могла не заметить, поэтому обернулась, беззвучно спрашивая: «Что?»

Курт помотал головой, и княгиня перевела взгляд обратно на занимающееся пламя у ног Масленицы. Оно поднималось выше… и выше…

Толпа, улюлюкавшая, вскидывающая ввысь руки и кричащая: «Ура!» и «Масленица!», в мгновение замолчала, когда по площади прокатился душераздирающий, нечеловеческий крик.

Курт, не поверив своим ушам, огляделся по сторонам, высматривая источник леденящего душу голоса, но, не увидев ничего, растерянно посмотрел сначала на Бруно, потом на княгиню, растерявшую на мгновение свое самообладание и судорожно рыскающую взглядом по толпе.

Адский крик раздался снова, толпа загудела, запаниковав; люди побежали, кто куда, в разные стороны, сталкивая друг друга с ног. Курт, чувствуя, как стремительно увеличивается пульс, метался из стороны в сторону, судорожно соображая, кого нужно спасать…

«У нас ведьма завелась, ведьма... Княгиня это…»

«Я не убивать пыталась, а защищать!»

«В одной книжке священника вычитал… Там вообще много о местном фольклоре…»

«Если правильно Масленицу не встретить — дух зимы не уйдет…»

«Кто-то попытается помешать празднованию Масленицы…»

— Потушите! — надрывно выкрикнул инквизитор, подбежав к княгине и забыв о всяких манерах, схватив ее за плечи. — Чучело потушите!

— Майстер Гессе… сейчас не время… — нахмурившись, начала княгиня.

— Да вы не понимаете! Там, в чучеле, — человек!

Глаза Святославы округлились, когда Курт, сорвавшись с помоста, рванул в толпу, яростно распихивая налетающих на него со всех сторон людей; сзади поспевал Бруно, смекнув, в чем дело и размышляя, как бы лучше потушить огонь…

Не хватай ртом воздух, как полудохлая рыба…

Дыхание — средоточие жизни, Гессе…

Он не мог подойти ближе. Не мог приблизиться к огню. Резко заныло плечо и засаднили руки под тонкой кожей перчаток.

Нужно подойти ближе. Он не мог. Страх — иллюзия. Страх только в голове. Боль? Не страшно… Страшен огонь…

Дыхание — средоточие жизни, Гессе…

Ave Maria, gratia plena…

Человек может все…

Ты не боишься огня — ты его ненавидишь…

Нужно подойти…

Не могу...

Дыхание — средоточие жизни...

«Отец Юрген, — выдыхал Курт, продираясь сквозь толпу, — если вы меня слышите… Не могли бы вы… еще раз…»

Огонь все расходился и расходился, ощутив свою власть в полной мере; крики теперь почти не прекращались. Значит, еще жив…

Курт и Бруно, пронесясь мимо кучки ошеломленных мужиков с факелами, подбежали к основанию костра. Бруно, бросив взгляд на резко замершего на полпути Курта, крикнул:

— Я его вытащу, Гессе!

— Помогите, ну что вы стоите! Там человек! — заорал Курт. Мужики, очнувшись от ступора, кинулись к Бруно, который, схватив ближайшую тряпку и окунув ее в сугроб, отважно продирался через костер. Курт, выхватив из кармана четки и не замечая ничего вокруг, шептал молитву, прижав к губам деревянный крест.

***

Неизвестно, что помогло больше: совместные усилия Бруно и костроделов, раскопавших солому и чрезвычайно обжегшихся, или же исступленная молитва Курта, или же наговор княгини, которая, закрыв глаза и раскинув руки, стояла на помосте и бормотала себе под нос. В конце концов с неба, затянутого тучами, и на исполненную несчастьями землю Ивановска-Новодвинского обрушился то ли дождь, то ли град, настолько сильный, что народ побежал с площади, прикрывая голову, забегая то в ближайшие трактиры, то в церковь...

Курт краем глаза видел, как несколько мужиков вытаскивают из костра полуобгоревшее тело в черной, как ему показалось, рясе. Инквизитора затошнило, мир перед глазами качался и плыл. Инквизитор, списав недомогание на последствия шока и паники от встречи с огнем, и он, шатаясь, побрел в сторону помоста, сосредоточив взгляд на княгине, все так же раскинувшей руки и что-то шептавшей. Помощника Курт не видел, но был уверен, что Бруно сейчас намного лучше, чем ему.

Бруно, хоть и надышался пепла и получил пару ожогов, «из костра» вышел вполне приличном виде и готов был уже полностью насладиться катарсисом облегчения от только что спасенной жизни, как едва ли устоял на ногах от внезапного приступа острой головной боли. Толпа галдела, виски гудели вместе с гулом голосов. Бруно схватился за голову и попытался найти взглядом Курта, но видел перед собой только незнакомые, перепуганные лица. Зрение, и без того смазанное, начало расплываться. Колени подкашивались.

Бруно почувствовал, как кто-то схватил его за локоть и повел прочь из толпы на спасительный воздух. Он попытался рассмотреть лицо человека, но тщетно: мир перед глазами плыл, хотя лицо человека казалось знакомым.

— Куда мы идем? — спросил Бруно, но ответа не последовало.

Гомон толпы затих, и помощник, попытавшись дернуться, дабы вырваться из хватки неизвестного, ставшей уже железной, хотел было посмотреть, как далеко они отошли, но безуспешно: глаза накрыла темная пелена, и сознание провалилось во тьму.

***

— Я надеюсь, ты им дала ровно столько, сколько говорил?

Светловолосый мужчина, тащивший на спине огромный мешок, недовольно зыркнул на семенящую рядом Людмилу. Та тряслась от страха и волнения, пытаясь унять путающиеся мысли после увиденного на площади, и хотела бы сейчас же сбежать от своего неудачливого компаньона, но инстинкт самосохранения заставлял шагать вперед.

— Д-да… — тихо пролепетала она. — Но они почти не пили! Кружки стояли полные, когда это все началось.

Мужчина грубо выругался и прибавил шагу по лесной тропе.

— С другой стороны, — начал он. — Нам повезло. В чем-то ты все равно помогла: теперь эти хваленые инквизиторы не смогут нам помешать. Сам Лютый нам помогает, не иначе!.. Какая разница: тот или этот, все едино — на костер... Но ритуал нужно закончить сегодня. Се-го-дня!

Людмила ничего не ответила, лишь крепче сжимая кулаки и пытаясь бороться со страхом. Она знала, на что шла, когда согласилась помочь выпустить древних духов, но что-то в ее душе говорило, что она поступает неправильно.

«Из-за этих чужаков умер мой брат, — напоминала она себе, но уже не была уверен. — Но Лютый существует. Лютого надо прогнать. Чтобы больше никто не умер… Лучше они, чем отец Александр. И зачем только он согласился на самопожертвование! А так можно было бы сделать все тихо...»

Людмила и ее спутник вышли на большую поляну. Лес медленно окутывала темнота. Людмила ежилась от холода, а ее спутник, бесцеремонно бросив мешок в ближайшей палатке, отправился вглубь лагеря. Лагерь был небольшой, но оживленный; посередине поляны уже суетились люди, собирая новый костер…

Что же, отступать некуда.

***

Как рассказала княгиня, Курт провалялся в постели еще часа два после того, как, сжимая в руках четки, без сознания свалился посреди площади.

Очнувшись, майстер инквизитор, недоуменно похлопав глазами и припомнив произошедшее, встал с постели, стараясь не обращать внимания на жжение в животе, и столкнулся на пороге прямо с княгиней. Ее лицо в кои-то веки было омрачено беспокойством, и Курт удовлетворенно отметил, что и у неколебимой скалы могут быть эмоции.

— Что происходит? Где Бруно и Петер? Кто был тот человек в костре? Что с ним… — начал Курт. Княгиня успокаивающим жестом положила майстеру инквизитору руку на плечо.

— Присядьте.

— Да некогда рассиживаться! Нужно срочно найти того, кто заварил всю эту кашу! Кто знает, может, они решат еще кого-нибудь сжечь… Где отец Александр? Его нужно допросить! Мы нашли...

— Майстер Гессе, — суровым тоном остановила его княгиня, так что Курт, на удивление для себя, притих, — отец Александр мертв. Сгорел.

— Подождите… То есть…

— Да, — вздохнула княгиня, — отец Александр был в костре. Пока вы лежали без памяти, майстер Гессе, нам удалось его допросить, прежде чем он скончался. Право, он был безумен. Говорил, что должен был отдать жертву духу Лютому, но не смог. Не выдержал испытания самосожжением. Оттого, говорил, и ритуала не получится. Но сказал, что его… гм… Братья обязательно довершат, что задумано.

— А ЧТО задумано? — начал выходить из себя Курт, но, встретив строгий взгляд княгини, потупился. — Прошу прощения… Зачем кому-то засовывать отца Александра в костер?

— Ваш переводчик Петер мне рассказал о вашей версии. Боже, если бы вы сразу мне сказали…

— Хотели! — всплеснул руками Курт. — Но мы искали отца Александра…

— Понятно. Язычники хотели очернить праздник Масленицы, — вздохнула княгиня.

— Ну да, жареный священник — такое себе блюдо…

— Вы не понимаете, майстер инквизитор! Никто не может совершить столь мерзкое злодеяние в этот день! — Святослава повысила голос. Княгиня доселе ни разу голос не повышала, поэтому Курт удивился… и ощутил приступ сильной головной боли. Голос княгини доносился будто издалека. Мир вокруг снова пошатнулся, но инквизитор устоял на ногах.

— Что тогда произойдет?

— Порядок, которому подчинены все сезоны, нарушится, и мы станем свидетелями долгой зимы! — ответила княгиня спокойнее, но ее голос все еще звенел. — С вами все в порядке, майстер Гессе?

Ничего не было в порядке. Голова раскалывалась, и Курту оставалось гадать, что это: последствия обморока или разыгравшееся инквизиторское чутье.

— Так нарушить этот порядок можно только в этот день? — уточнил Курт.

— Да, но…

— Значит, кто бы ни засунул вашего священника в костер, ему необходимо закончить все сегодня, — следователь на мгновенье прикрыл глаза, пытаясь сосредоточиться и заставить боль уйти на второй план, ибо сейчас было совершенно не до нее.

— Я понял. Я потерял сознание: это не мой страх огня, его-то уж я знаю отлично, — мрачно заметил Курт, рассуждая вслух. Княгиня внимательно смотрела на него, ожидая, что он скажет. — Меня отравили. Наверняка и Бруно тоже. С отцом Александром у них не получилось… Он не смог. Насколько мне известно, ритуал самосожжения действенен только тогда, когда жертва находится в состоянии полного покоя и гармонии: иначе не сработает… Два иностранных инквизитора: вы знаете более подходящую цель для подобного ритуала? Мне. Надо. Найти. Помощника.

— Я поговорю с мужем, — коротко сказала Святослава. — Он организует поиски. А вы лежите: я пришлю к вам лекаря.

— Нет, — оборвал инквизитор. — Я пойду с вами.

— Майстер Гессе… — начала было Святослава, но, справедливо рассудив, что эффективнее спорить с упрямым ослом, нежели с Куртом, когда ему что-то взбрело в голову, княгиня, жестом призывая следовать за собой, вышла.

— Покои князя здесь, — сказала Святослава, когда она и Курт, пройдясь немного по коридорам терема, стояли у массивной, инкрустированной золотом двери, — подождите здесь, майстер инквизитор.

Курт порывался войти, но на этот раз княгиня была непреклонна. Поворчав, инквизитор прислонился к стене, наклонясь, пытаясь унять боль в животе и голове. Хоть болезненное жжение в желудке уходить упорно не желало, в голове прояснилось, да и боль постепенно сошла на нет.

Нараставшая громкость криков и ругани за дверью Курта совершенно не обрадовала. Тем не менее, встревать инквизитор не спешил и решил послушать, предпочтя вмешаться, когда ситуация выйдет из-под контроля.

Святослава, снова напоминая недовольную жизнью змею, была преисполнена ярости и потрясения: настолько ее муж был твердолоб.

— Разве ты не понимаешь, князь мой, чем это все может обернуться?

— Я считаю, что это обернется только тем, что чужеземцы перестанут лезть в наши дела. Это пойдет только на пользу нашему княжеству.

— Хорошо, предположим, — княгиня глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться. — А ничего, что в костре Масленицы сожгли отца Александра? В этом тоже чужеземцы виноваты?

— Почему бы и нет? — Вячеслав в порыве раздражения резко поднялся с княжеского кресла и, шагнув к жене, схватил ее за руку. — Тебе не приходило в голову, что это они и сделали? А теперь один из них испугался и сбежал. Как тебе такая версия?

— Людей заморозили тоже они? — с легкой насмешкой спросила Святослава, глядя на мужа в упор. — Еще до того, как прибыли на наши земли?

— Да кто их знает, любовь моя. Я не исключаю и этого варианта тоже.

— Тогда найди второго инквизитора. Найди и допроси.

— В этом нет нужды. Я уверен, что он сгинет в наших лесах. Зверье постарается или же люди недобрые…

— В лесах? — с удивлением спросила Святослава. — Почему лес? Я думала, что он где-то в городе…

Княгиня замолчала. Князь отдернул руку, словно ошпаренный, слишком неестественно выпрямился, а после, осознав, что выглядит глупо, отошел обратно к деревянному креслу, чтобы не смотреть на жену.

— Вячеслав, ты что-то знаешь об этом? — бледнея, спросила княгиня, тогда как князь стоял, отвернувшись. — Ответь же!

— Что за чушь? Мне абсолютно не интересен этот чужестранец. А лес… это всего лишь догадки.

— Но людей ты мне не дашь, верно? — нахмурилась Святослава. — Тогда я сама организую поиски.

— Ха, — усмехнулся князь. — Пока я в городе, ты не имеешь над ними власти. Так что удачи.

Святослава бессильно кусала губы, так как ее муж был абсолютно прав. От мысли, что князь, не дай Боже, что-то знал и мог быть причастен к закулисным тайным заговорам, княгине сделалось дурно.

— Хорошо. На то ваша воля, князь, — сухо сказала Святослава и вышла, наткнувшись на возбужденного от нетерпения инквизитора.

— Придется действовать самим, майстер Гессе, — сказала она шепотом, пока они шли по коридору терема.

— Почему? Что сказал ваш муж?

Курт видел, с каким лицом вышла княгиня от князя, поэтому повременил с вопросами, хотя хождение вокруг да около все больше начинало его раздражать. Нарастающее беспокойство за судьбу Бруно также норовило разрушить комок воли, которую инквизитор ради себя, невинно убиенных, Бруно и всех святых собрал в кулак. Святослава, больше не пытаясь притворяться гордой неприступной скалой, ответила:

— Муж не любит чужаков, а вас к тому же обвиняет во всех бедах последних дней, — раздраженно прошептала Святослава, — поэтому ждать помощи в поисках вашего коллеги не стоит. Однако я знаю, где он.

— Откуда теперь? — почти прорычал Курт, устыдившись собственного тона и того, что срывается на княгине. Та остановилась и посмотрела на инквизитора строго.

— Вы хотите спасти вашего помощника или нет? — спросила княгиня. Ее тон вновь стал неумолимо спокойным, так что на таком фоне Курт и сам подумал, что зарывается, и коротко кивнул. — Тогда нам стоит поспешить: он в лесу.

— В лесу? — саркастически поднял бровь Курт. — Очень точные координаты, ничего не скажешь.

Святослава остановилась и, тяжело вздохнув, проговорила спокойным, но дрожащим от сдерживаемой злости голосом.

— Этот лес хоть и выглядит опасным, но наши люди уже вдоль и поперек его исходили. Там не так много мест, где можно развести костер, на котором было бы возможно сжечь человека. К тому же за такое время... Я знаю одно место, но с полной уверенностью утверждать не могу… Как минимум, шанс есть. Так что оттуда и начнем. Вы не против?

Курт, поскрежетав зубами, вынужден был согласиться.

***

Бруно очнулся.

Вокруг — полная темнота, запах сухой прелой травы и тонкие лучи, пробивающиеся сквозь черноту. Не понимая, где находится, Бруно попытался пошевелить пальцами. После успешной проверки в ход пошли целые кисти, но на сей раз операция оказалась тяжелее: конечности были стянуты крепкой веревкой и совершенно отказывались двигаться, словно налитые свинцом. Голова нещадно болела, но вернулись зрение и слух. То, что увидел Бруно, его абсолютно не обрадовало.

Он был привязан к мощному столбу, вкопанному в землю, а какие-то люди в черных балахонах сновали вокруг и обкладывали костровище соломой.

«Опять…» — подумал Бруно то ли с разочарованием, то ли с раздражением и с некоторой толикой страха. Оставалось надеяться на Курта, что тот не будет долго рассусоливать и постарается как можно скорее мобилизовать отряд местных зондеров или стражников, как их там называли… Но, как судил Бруно по скорости сборки костра, прогнозы пока что выходили неутешительные.

Значит, кто бы это все ни затевал, они решили довести дело до конца. Теперь уже с ним в главной роли.

Умирать в огне от рук очередного фанатика Бруно совершенно не хотелось, поэтому он попробовал дернуть руками, но веревка крепко стягивала запястья. Ноги также оказались обездвижены. Не успев придумать, как же справиться с узлом, Бруно наткнулся взглядом на человека с факелом, расхаживающего в нескольких метрах от костра…

— Ave Maria… — прошептал Бруно. — Ну уж нет, я так отказываюсь умирать.

То ли то был бред больного сознания, то ли Бруно показалось, что на лице человека с факелом мелькнула усмешка…

***

Отряд из нескольких человек княгиня с Куртом за рекордное время все же собрать сумели. Инквизитор, провожатый, который, по заявлению все той же княгини, «знал лес как свои пять пальцев», и трое крепких мужиков повскакивали на коней и понеслись по направлению к лесу. Петера, вытащенного из-под юбки местной девки, тоже усадили на лошадь, и сейчас переводчик пристыженно поглядывал на майстера инквизитора, которому, впрочем, было не до воспитательных бесед.

— Спроси провожатого, какова вероятность, что мы найдем Бруно именно там, — сказал Курт Петеру. Тот что-то бегло проговорил, и провожатый уверенно закивал.

— Они точно там, мастер инквизитор, — едва слышно проговорил Петер, все еще красный, как рак. — Здесь лес густой, и большой костер убьет не только жертву, но и тех, кто его разжег. А там, куда мы идем, большая поляна, где летом скотину разную пасут.

Отряд мчался по лесу так быстро, насколько позволяли не особо ловкие кобылы, больше подходившие для хозяйственных работ, чем для кроссов по пересеченной местности. Курт, преисполненный злости, гнал коня вперед, моля Боженьку, отца Юргена и святую деву Марию, чтобы Бруно достало смекалки и силы духа не умереть и продержаться так долго, как будет нужно.

Курт резко остановил лошадь, так, что сокомандники чуть не налетели на инквизитора, успев вовремя затормозить. Гессе сразу узнал его. Это был знакомый запах паленой соломы и едкого дыма. Из глубины леса доносились крики и непонятный шум.

К горлу начал подбираться комок. Сколько бы Курт ни бегал, сколько бы ни сражался с врагами и сколько бы дел успешно ни раскрыл, его битва с огнем, похоже, никогда не будет окончена…

Бойцы, оглядываясь, тоже принюхались, услышав тот же запах, что и Курт.

— Вперед! — скомандовал майстер инквизитор. Переводить было не нужно.

Курт, провожатый, Петер и трое городских стражников вылетели из леса, оказавшись на той самой поляне. Со стороны выглядели они, как подозревал майстер инквизитор, весьма комично: мечущий адские молнии Гессе, умудренный опытом, а потому и грозно выглядящий провожатый, хилый, но решительно настроенный переводчик и трое мужиков, зыркающих злобными взглядами вообще на всех и готовых ввязаться в драку по первой команде инквизитора.

Вопреки ожиданиям Курта, костра на поляне они не обнаружили. Вместо этого на траве рядком сидели три человека в черных балахонах и с факелами, в паре метров от них располагалось костровище с привязанным к столбу Бруно, который почему-то содрогался, то ли от рыданий, то ли от смеха (Курт точно определить не мог), дымилась, испуская едкий запах, но не горела в ногах Бруно солома, за ближайшее дерево жалась, надеясь, что ее никто не увидит, Людмила, а возле сектантов стоял светловолосый мужчина, что-то кричащий на непонятном языке с искаженным яростью лицом. Когда Курт с его маленьким отрядом появился на поляне, мужчина, обернувшись, задержал на них взгляд на несколько мгновений, а потом продолжил с удвоенной силой орать на, казалось, пристыженных язычников. Провожатый и Петер, послушав речи светловолосого, внезапно покатились со смеху. Бойцы, переглянувшись между собой, коротко хмыкнули, словно бы говоря: «Ну что тут поделать?»

— Петер, — дрожащим голосом медленно проговорил Курт, — можешь объяснить, что здесь происходит?

Переводчик, рукавом вытерев выступившие в уголках глаз от смеха слезы, отдышался и сказал:

— Понимаете, майстер Гессе… Похоже, все дело в том, что они не успели развести костер до полуночи… Дрова и солома промокли, потому и гореть не хотели… Сначала пытались их высушить еще одним ритуалом… Но для того нужна была кровь животного… Ловили, но не получилось… В общем, не успели до означенного времени...

Бруно показалось, что на лице человека с факелом мелькнула усмешка…

Помощник еще раз попытался выпутаться из узла, но безуспешно.

Светловолосый мужчина, разговаривающий с Людмилой, прервался и что-то крикнул на своем языке. Человек с факелом, продолжая ухмыляться, начал медленно подходить к Бруно, отчего тот еще больше задергался. Вот факел оказывается в опасной близости от соломы… Вот возникают первые искорки… Узел не поддается…

Человек с факелом что-то говорит на своем языке. Бруно не понимает. Сердце в бешеном темпе стучит в груди, предчувствуя, что сейчас все и закончится… Бруно ждет первых искр огня, которые, переродившись в полноценный костер, начнут лизать сначала ступни, плавя сапоги, поджаривая пятки… Надо попробовать надышаться дыма до того, как начнется самое страшное…

Солома не горит. Бруно удивленно смотрит сначала себе под ноги, а потом на человека с факелом. Тот тоже ничего не понимает и целиком сует факел в костер, но от этого — никакого эффекта...

— Чего? — переспросил Курт, пытаясь внутренним усилием выйти из stupor’а и осознать ситуацию, — не успели зажечь костер? Что же из вас за язычники такие, verginita puttana Maria con dodices apostoles[34]!!!

Сектанты в темных балахонах, забеспокоившись, намеревались было уже драпать с поляны, но путь им преградили мужики-бойцы, взяв незадачливых язычников в кольцо и после непродолжительной борьбы скрутив всех. Светловолосый мужчина, зашипев и бросив злобный взгляд на Курта, хлопнул в ладоши и исчез в облаке серого дыма. Петер и провожающий приволокли назад сопротивляющуюся Людмилу, которую после нехитрых манипуляций с веревкой посадили к остальным язычникам.

Гессе же пленники и ретировавшийся маг сейчас слабо интересовали. Он соскочил с лошади и, подбежав к непочатому костру, принялся пилить веревки на руках Бруно. Разворошив костровище с такой злостью, словно бы оно было повинно во всех бедах последних дней, Курт освободил ноги помощника.

— Как ты?.. — поинтересовался Гессе с нескрываемым беспокойством. Бруно беззлобно хмыкнул в ответ, потирая запястья. Как выяснилось, пострадал помощник больше психологически, и совсем немного — физически.

— Этих — связать в один ряд и прямиком к княгине, — скомандовал Курт бойцам. Петер перевел, и мужики зашевелились. — Мы едем назад прямо сейчас.

***

Дождавшись, когда Курт с отрядом отбудет в лес (а инквизитор долго себя ждать не заставил), Святослава, с твердым намерением вывести мужа на чистую воду, отправилась в покои князя.

— Значит, ты все-таки ослушалась моего приказа… — заключил князь, хмуро глядя на жену исподлобья.

— Я твоя жена, а не слуга, чтобы ты мне приказывал, князь мой, — холодно ответила княгиня. — Тем более, я никому не приказывала. Майстер Гессе уехал с отрядом добровольцев, которых мы успели найти в последних момент.

Муж и жена смотрели друг на друга, пытаясь уловить в лицах друг друга скрытые намеки или заметить нервно дернувшуюся жилку, беспокойство, случайный взгляд, что угодно, но никто из них и не думал проигрывать другому.

— Объясни, свет мой, — заговорила Святослава, — почему тебя поиски пропавшего инквизитора волнуют больше, чем то, что твои люди гибнут. И гибнут явно не просто так! Кто-то за этим стоит…

— Люди гибнут каждый день, — последовал ответ, — и, как правило, по собственной же неосторожности.

— Что ты имеешь в виду?

— Они начали забывать, кто их истинные господа.

— Князь мой, я сейчас говорю не о об этом…

— Я тоже, княгиня моя, — усмехнулся князь, и Святослава замолкла.

— Они начали забывать своих настоящих богов, свет мой, — продолжил князь, — и пора бы им об этом напомнить. Это я и считаю своей миссией.

Святослава обомлела, услышав эти слова. Она не могла поверить, что это говорит ее любимый муж. Неужели он?...

— Так ты… — с трудом выдавила княгиня. — Ты связан со всем, что происходит? С этими загадочными убийствами? Ответь же!

— А если и так? — князь резко поднялся и подошел к ней, пронизывающим взглядом глядя прямо в ее глаза. — То что? Они забыли наших настоящих богов, за что и поплатились.

— Ты можешь верить во все, что тебе вздумается, — княгиня с трудом сдерживала злость и разочарование, кипящие у нее в груди, — Но причем тут простые люди, которые умерли из-за тебя?

— Одним больше, одним меньше. Все ради нашей миссии. Я — князь этих земель и делаю, что посчитаю нужным.

— Ты убийца! — выпалила она, не выдержав и сорвавшись на крик. Голос ее звенел. — И не смей оправдываться! Все эти несчастные, что умирали, мучаясь от холода в предсмертных муках — на твоей совести, Вячеслав!

Князь не ответил. Он смотрел куда-то за спину княгини, что заставило ее обернуться.

В пылу ссоры они не заметили, как в покои вошла служанка с подносом еды в руках. Замешкавшись, переваривая услышанное, та замерла на пороге. Она все слышала.

Князь метнулся вперед раньше, чем Святослава смогла среагировать. Кинжал, который Вячеслав ловко вынул из ножен на поясе, прошелся поперек горла несчастной служанки так, что она не успела издать и звука.

Не дождавшись реакции княгини, которая так и застыла, прижав руки к губам и пытаясь сдержать крик, князь кинулся к двери, чтобы ее закрыть, но с другой стороны, как гром среди ясного неба, раздался деликатный стук.

— Князь Вячеслав, чужаки с нашими мужиками возвращаются из леса! И говорят, что целую толпу язычников привели!

Вячеслав застыл. Как и княгиня, которая лишь изредка переводила взгляд с Вячеслава на тело мертвой служанки и обратно, раздумывая, чего же от него ждать.

Князь лихорадочно соображал. Казалось, что он в ловушке… но он же князь. И это его земля.

Так он думал, пока не почувствовал, как холодная сталь коснулась шеи.

— Сознайся во всем, Вячеслав, — ледяным голосом проговорила княгиня. — Твои грехи слишком велики, но хоть попытайся очиститься.

Вячеслав, на лице которого подергивалась жилка, отпустил ручку двери, которую все еще сжимал в руке, он резко повернулся, так, что княгиня не ожидала, и, уклонившись от острого клинка, зайдя сбоку, сбил супругу с ног, с силой вдавив в пол её руку с ножом.

Княгиня попыталась вырваться, ударив князя ногами, тот выхватил меч и уже собирался было занести его над ней, как стражник, потревоженный странным шумом, все-таки взял на себя смелость ворваться в комнату. Он едва не упал, запнувшись о тело мертвой служки, но все же удержал равновесие. Однако в больший шок его повергли княгиня с ножом в руке на полу, волком глядящая на князя, и князь с перекошенным лицом, занесший над женой меч. Стражник тоже схватился за оружие, но замер в недоумении: на кого нападать?

Однако решить ему не дали, и Вячеслав, не придумав ничего лучше, оттолкнул стражника в сторону и кинулся прочь по коридорам терема.

Стражник же, опешив, в ступоре наблюдал, как княгиня, кашлянув, болезненно прижимала ладонь к животу, а по прекрасному темно-синему одеянию медленно расползалось темное пятно…

***

— Князь бежал? Но почему? — спросил Курт у Петера, когда тот, после непродолжительной беседы с высыпавшей на улицы гудящей толпой, взобрался обратно на лошадь. Конгрегаты въехали в город, мягко скажем, не спешащий засыпать.

— Говорят, он повздорил с княгиней…

— Так повздорил, что пришлось бегством спасаться?

— Возможно, — пожал плечами переводчик. — Ведь при этом он убил служанку и серьезно ранил саму княгиню.

— Ничего себе, — удивился Курт, хотя в свете последних событий полагал, что поразить его уже ничто не сможет. — Известно, куда побежал князь?

— Говорят, что к реке. Она же сейчас во льду вся, так что на другую сторону легко перейти…

— А далеко ушел?

— Да только что, говорят, видели, — отозвался Петер и, увидев, как Курт перехватывает поводья, окликнул его: — Куда вы, майстер инквизитор? Сами себя-то видели бы…

— Я за ним, — коротко отрезал Курт, и, развернув коня, погнал его к реке.

Через несколько минут ускоренной скачки инквизитор увидел вдалеке маленькую фигуру, спускающуюся с берега, бегущую по льду и проваливающуюся…

Курт резко натянул поводья, отчего удивленная лошадь чуть ли не встала на дыбы; инквизитор с трудом удержал равновесие. Князь барахтался в проруби, пытаясь вылезти из воды, но руки соскальзывали, и Вячеслав снова проваливался в воду; тем временем лед вокруг князя дал трещину, с рекордной скоростью расползавшуюся по ледяному покрову реки, так что вскоре несколько массивных льдин, сталкиваясь друг с другом и порождая новые трещины, плескались в ледяной воде, а река, словно обозлившись, что столь долгое время пребывала в спячке, вздымала вверх волны черной воды. Лед тронулся.

Сначала Курту показалось, что его опустили в чан с кипятком, а после вышвырнули на мороз. Инквизитор покрылся испариной, его замутило, а голова закружилась так, что он едва не свалился с лошади. Следователь попытался найти глазами князя, но в темноте ночи и среди хаотично толкающихся льдин ничего разглядеть не смог.

— Зараза... — пробормотал Курт и еще несколько минут вглядывался в буйство льдин, пытаясь выцепить взглядом маленькую фигурку. Если князь и не утонул до сих пор, то явно не должен был пережить путешествие среди льдин… Попытки спасения Курт решил не предпринимать, пытаясь собрать собственное сознание и, развернув лошадь, поехал назад, к тому месту, где стояли Петер и Бруно.

***

Тело Вячеслава привезли через три дня, и Курт сам убедился в смерти князя. Княгиня слегла. Она иногда приходила в себя, но ненадолго, бредила и снова отключалась. Лекари отчаянно боролись за ее жизнь, но раны, нанесенные князем, оказались слишком серьезными, потому знахари разводили руками и точных прогнозов не давали. Бруно, когда не был занят составлением отчетности, которую ему любезно препоручил Курт, тихо сидел и задумчиво смотрел в окно, закусывая полюбившимися блинами, Петер, по своему обыкновению, бегал за юбками, а Курт, стараясь не думать о судьбе княгини, постоянно искал себе новое занятие, и чаще всего выбор инквизитора останавливался на допросах.

С захваченными язычниками все проходило настолько просто и гладко, что Курт даже начал разочаровываться. На допросе пленники говорили охотно, хоть каждый и отрицал свою вину, ссылаясь на то, что их околдовали, но нашлась парочка уперто молчащих, которым развязывала языки лишь угроза пыток. По итогам дознания публично казнены были лишь несколько главных, остальные отделались позорным столбом и изгнанием из города. Что делать с Людмилой, Курт пока не придумал.

— То есть они хотели, чтобы здесь наступила вечная зима? — в который раз переспросил Петер.

— Не вечная, — отозвался Курт, — Всего лишь на один год. Так они хотели показать людям, что их духи сильнее всех других богов.

— Но ведь они бы сами пострадали…

— Знаешь, Петер, если бы люди всегда думали о будущем, то наша работа была бы гораздо проще, — усмехнулся Бруно, который, отоспавшись, сразу вернулся в форму. — Я как-то читал, что у нас была подобная зима. Долгая-долгая, и много тогда кто погиб. От голода, как минимум. Не проделки ли это Лютого? Это был риторический вопрос, если что.

На пороге комнаты, где разговаривали Курт и Петер, появился стражник и что-то сообщил радостным голосом.

— Княгиня пришла в сознание. И вас зовет, майстер инквизитор... — перевел Петер и почему-то покраснел.

Курт кивнул стражнику и обратился к Бруно:

— Сегодня я закончу отчет, а ты посмотри, чтобы все было готово к отъезду. Выезжаем на рассвете, более задерживаться тут смысла нет.

В покоях княгини было немного душно и пахло травами. Сама она, бледная, как мертвец, с растрепанными волосами лежала на широкой перине и потухшим взглядом глядела перед собой. Когда вошел Курт, аккуратно прикрыв за собой дверь, в глазах у княгини появились искорки.

— Я хотела вас поблагодарить, — начала она, но тут же осеклась, с трудом дыша.

Дыхание — средоточие жизни...

— Это моя работа. А вам не стоило вступать в драку с князем... с бывшим князем, — Курт присел рядом и посмотрел на княгиню. Нельзя было понять, что именно отражалось в его глазах: сочувствие, сожаление, равнодушие, забота?..

— А что мне оставалось делать? Он убил стольких людей, а я никогда не замечала, чтобы он…

— Мы допросили всех язычников, — тихо сказал Курт. — И всем вынесены приговоры. Хочу сказать, что ваши законы довольно… гуманны. Я был удивлен.

— Вам до такого еще расти, не так ли? — она приподняла уголок губ. — Эти статуты хорошо работали, когда у нас была одна страна, а сейчас…. Ушли тут, пришли там и продолжили свои злодеяния. Какой смысл?

Святослава прикрыла глаза, переводя дыхание. Курт тоже молчал, не в силах найти, что сказать.

— Спасибо вам и вашим помощникам, — снова заговорила она. — Знайте, что, если еще тут будете… вы всегда получите любую помощь.

— Что же, — инквизитор поднялся и усмехнулся, — надеюсь, эта помощь нам не понадобиться, ибо ехать к вам слишком уж далеко. Мне уже плохо, когда представлю, что нам еще назад ехать...

Княгиня хрипло рассмеялась.

«Рассмеялась… — подумал Курт. — Впервые».

Смех княгине на пользу не пошел: она надрывно закашляла, отчего лекари бросились к ее постели... Курт, взглянув на княгиню, машинально схватил её руку и смотрел в глаза, наблюдая, как из ее взгляда уходят остатки сознания, но инквизитор был убежден: она видела. Почувствовала. Запомнила. Наконец, Курт, поняв, что Святославы уже не дозовешься, отошел к двери. «Попрощался… майстер инквизитор», — укоризненно подколол внутренний голос.

Курт вышел на улицу, где его уже ждал Бруно. И почему-то только он.

— Где Петер? — хмуро спросил он, уже догадываясь, каким будет ответ.

— Ну… Ты прощался с княгиней, он тоже решил… попрощаться. Если ты понимаешь, о чем я.

Курт закатил глаза и уже хотел было отправиться на поиски нерадивого переводчика, но Бруно его остановил:

— Да брось ты, думаю, утром сам вернется. Мы не будем оставаться на казнь?

— У нас нет на это времени. Или ты хочешь посмотреть на местное представление?

— Думаю, нет, — отозвался Бруно, вспомнив окровавленные колья на площади, — просто спросил.

— Ты был на могиле Ганса? — спросил Курт у помощника.

— Да, там все хорошо. Не считая того, что это могила одного из наших, конечно, — ответил тот. — Как мне сообщили, за ней будут ухаживать.

Инквизитор кивнул. Как бы им ни хотелось забрать тело Ганса Келлера, сделать этого они уже не могли. Но хотя бы навели порядок в краях, где он будет теперь отдыхать вечно; и то хорошо.

Наш дом — Империя

Автор: Дариана Мария Кантор

Краткое содержание:попытка воссоздать песню Лоренца Бёлера

В деревне простой средь широких полей

Живет мирный пахарь с семьею своей.

Он трудится в поте, и дарит земля

Ему за заботу пшеницы поля.

Из доброй муки ароматного хлеба

Достанет на всех, кто в одно смотрит небо.

Живет нелегко, но велик его труд:

Все люди Империи пахаря чтут.

И пахарь почтенный всех чтит их в ответ:

Кайзера чтит, что ведет за собой,

Рыцарей чтит, берегущих покой,

Чтит мастеров, что и шьют, и куют,

Пастырей чтит, что души блюдут —

Каждого ценен труд.

При каменном замке на плитах двора

В доспех облачается рыцарь с утра.

Тяжел тот доспех, да нелегок и долг:

Ведет на войну он отважный свой полк.

От общего дома безбожную рать,

Покой защищая, ему прогонять.

Опасность кругом, так что нравом он крут,

Но люди Империи рыцаря чтут.

А рыцарь суровый всех чтит их в ответ:

Кайзера чтит, что отец для солдат,

Пахарей чтит, что пшеницу растят,

Чтит мастеров, что и шьют, и куют,

Пастырей чтит, что души блюдут —

Каждого ценен труд.

Припев:

Имя «Империя» носит наш дом,

Много всего умещается в нем:

Реки и горы, леса и поля,

Небо, под ним — земля,

Замки, деревни, дворцы, города,

Пастбища и стада.

С неба Империю Бог охранит,

В мире же смертном, тут —

Добрый властитель, а вместе с ним

Люди, что в ней живут.

Вот в городе шумном в своей мастерской

Сел мастер с утра за расчет непростой:

Чтоб труд его долгий не сгинул зазря,

С размером ему промахнуться нельзя.

И с вещью удобной, что он смастерит,

Пусть сладят легко и дитя, и старик.

С годами труды его спину согнут,

Но люди Империи мастера чтут.

А мастер умелый всех чтит их в ответ:

Кайзера чтит, чьей заботой богат,

Пахарей чтит, что пшеницу растят,

Рыцарей чтит, что покой берегут,

Пастырей чтит, что души блюдут —

Каждого ценен труд.

По торным дорогам, по дикой глуши

Целитель бредет человечьей души.

И, помня свой долг, дарит щедрой рукой

Он веру — забывшим, скорбящим — покой,

Прощение — грешным, просящим — ответ,

Больным — утешенье, заблудшим — совет.

Заботы других его сердце гнетут,

И люди Империи пастыря чтут.

А пастырь духовный всех чтит их в ответ:

Кайзера чтит, сына Церкви святой,

Рыцарей чтит, берегущих покой,

Пахарей чтит, что нам пищу дают,

Чтит мастеров, что шьют, и куют —

Каждого ценен труд.

Припев.

А вот Император, что дом наш хранит.

Он каждого ценит и каждого чтит:

Пахарей чтит, что нам пищу дают,

Чтит мастеров, что и шьют, и куют,

Рыцарей чтит, что покой берегут,

Пастырей чтит, что души блюдут…

Припев.

Toss a Coin to Your Inquisitor

Автор: Юлия Райнгольд (Шинджи), Доминика Юу

Краткое содержание: Конгрегату платите чеканной монетой…

Конгрегату платите чеканной монетой,

Чеканной монетой, у-о-у-о...

Вы ему заплатите,

Но не поможет все это

Вам.

Он хоть по всей стране костры зажечь готов,

Сразить малефиков, убить всех врагов...

Малефиком в огне чуть не был он сожжен,

Но всё еще дело расследует он.

И ведьмой был он взят в магический капкан:

Рассудок окутывал сладкий туман...

Но он раскрыл её коварный хитрый план:

Как ведьма горела, смотрел капеллан.

Конгрегату платите чеканной монетой,

Чеканной монетой у-о-у-о...

Вы ему заплатите,

Но не поможет все это

Вам.

Конгрегату платите чеканным признаньем,

Чеканным признанием у-о-у-о...

И Господь только знает,

Поможет ли это

Вам.

Если вас не поймали, не ваша удача,

Не ваша удача...

Если вас не поймали,

Глядите вы лучше

По сторонам.

Лесной вервольф

Автор: Александр Лепехин

Краткое содержание: будни бойца зондергруппы — или охотника; автор не определился

В полнолунье, сер и крутолоб,

Пробежал по лесу ликантроп.

Он летел над палою листвой,

Вжален метко пущенной стрелой.

Вернись, лесной вервольф,

По моему хотенью.

Я все равно, вервольф,

Твоею буду тенью.

Где сосны или ели,

В жару или в метели

Найду и зарублю тебя, вервольф.

Он бежал, и полная луна

В тучах становилась не видна.

Но я шёл по следу, шёл за ним,

Долгом и приказами гоним.

Вернись, лесной вервольф,

По моему хотенью.

Я все равно, вервольф,

Твоею буду тенью.

Где сосны или ели,

В жару или в метели

Найду и зарублю тебя, вервольф.

Говорят, чудес на свете нет,

И дождями смыт вервольфа след,

Только знаю, где его найти.

Если веришь — зверю не уйти!

Вот он, лесной вервольф.

По моему хотенью

Убит лесной вервольф

Неумолимой тенью.

Где сосны или ели,

Среди густой метели

Нашёл и зарубил тебя, вервольф.

Конгрегация и пророк

Автор: Денис Куприянов

Краткое содержание: однажды в Инквизицию поступил донос, что в некоем городе завелся пророк…

Однажды в Инквизицию поступил донос, что в некоем городе завелся пророк, который смущает людей неожиданными видениями. Пророка очень быстро нашли и задержали до выяснения всех обстоятельств. Многим членам Конгрегации сразу же стало интересно, действительно ли этот человек способен предсказывать будущее. Проверить сей факт вызвался сам Курт Гессе. Он отправился в нужный город, встретился с задержанным, поговорил с ним и спросил, не может ли тот своими видениями явить будущее Инквизиции.

Недолго думая, пророк воскурил травы, запел заклинания… И внезапно взору Курта предстали дивные картины, где почти обнаженные девушки гигантскими мечами кромсали ужасных демонов, где юноши в сутанах и с крестом на шее ножами и странного вида ручницами убивали вампиров и чернокнижников, и где монашки с красивыми, одухотворенными лицами нараспев читали молитвы, после чего смело бросались в битву, повергая зло. Курт был изрядно впечатлен, хотя некоторые видения его смутили. Пророка признали подлинным и наделенным истинным даром, но предложили пока пожить в гостях у Конгрегации: так, на всякий случай.

Мораль: наши далекие предки были умными людьми, но даже они не имели представления о той разнузданной фантазии, которая бурлит в головах аниматоров Страны Восходящего Солнца.

***

В один прекрасный день Курт Гессе вновь отправился к пророку. Так уж вышло, что он никак не мог заставить очередного малефика сознаться в своих злодеяниях, и ему в голову пришла мысль: узнать, как проводят допросы отдаленные потомки. Быть может, это дало бы Инквизиции много новых и интересных идей?

Пророк воскурил травы, прочел заклинания, и взору инквизитора предстали странные люди в странных одеждах. Один из них сидел напротив другого, светил в лицо собеседнику ярким красным фонариком на вычурной подставке, прикрепленной к диковинной шкатулке, и смотрел на изображение огромного глаза, нарисованное с другой стороны коробочки. При этом он задавал внезапные, будто бы не связанные один с другим вопросы и что-то постоянно записывал.

Курт не очень понял, что происходит, но на всякий случай тут же решил повторить: достал уличный фонарь, вставил в окошко красное стекло, позаимствованное у алхимика, и подробно, по памяти зачел подозреваемому список услышанных в видении вопросов. Малефик, смущенный и перепуганный необычностью обстановки, сломался на фразе про черепаху, шевелящую лапками, и во всем сознался. Правда, после этого он попытался напасть на Курта и сбежать, так что пришлось его слегка помять и заковать покрепче.

Мораль: изучая методы потомков, все же лучше постараться понять, в чем их суть и для чего они используются. А также не торопиться: последствия у теста Войта-Кампфа бывают весьма бурные.

***

Слух о пророке дошел до ушей самого Хауэра. При первой возможности тот покинул тренировочный лагерь, пришел к пророку и попросил его показать самых сильных людей будущего.

Пророк воскурил травы, прочел заклинания, и взору инструктора предстали необычные картины. Люди летали меж домов, стреляя из рук паутиной, посылали во врагов огненные лучи и хитрые снаряды. Из их рук выскакивали лезвия, они прошибали кулаками стены и, облаченные в летающие доспехи, сокрушали целые армии.

Подобное зрелище изрядно воодушевило инструктора, и он лишь усилил тренировки. Долго потом ходили слухи о том, что после долгих и усердных тренировок Хауэр наконец смог ненадолго превратиться в зеленого великана, способного ударами кулаков крушить скалы и вековые деревья. Но дальше слухов дело, слава Богу, не пошло.

Мораль: то, что для потомков лишь детские комиксы, для их славных предков есть точная инструкция к достижению нужной цели.

***

Как-то раз в келью к пророку заглянула Нессель, которой вдруг захотелось узнать, какими способами в будущем можно будет лечить людей. Пророк, как обычно, воскурил травы и прочел заклинания, после чего взору экспертуса предстала странная беловолосая женщина. Она вещала о страшных вещах, происходящих внутри нашего организма. И все это время рядом в шаманском танце кружили внутренние органы, демонстрируя эти самые проблемы во всей своей красе.

Нессель была впечатлена. Но признала, что ее ума пока явно недостаточно, чтобы познать мудрость потомков. После чего ушла, погруженная в размышления.

Мораль: если уж программу «Жить здорово» часто не понимают современники, то что говорить о наших далеких предках?

***

Бруно не особо горел желанием, но все же заглянул к пророку, дабы спросить того о будущем церкви. Пророк воскурил травы, прочел заклинания, и взору Хоффмайера предстал обнаженный человек в тиаре епископа, занимающийся развратными делами с целой дюжиной монашек.

Шокированный Бруно в гневе покинул подвал. Он поклялся работать еще усердней, дабы не допустить такого будущего.

Мораль: конечно, наши предки тоже знали толк в порнографии. Но они вряд ли могли представить, каких вершин в этом деле достигнут их отдаленные потомки.

***

И Александер фон Вегерхоф при первой же возможности поспешил встретиться с пророком. Уж больно его интересовало, как именно в будущем будет решен вопрос со стригами. Сами понимаете, для него эта проблема стояла остро.

Пророк воскурил травы, прочел заклинания, и взору Александера предстали дивные картины. Добрые стриги, спасая людей, сражались со злыми, злые с еще более злыми, а на этом фоне невинные девушки крутили романы с прекрасными и бессмертными существами, веря в вечную любовь. В итоге барон покинул пророка в воодушевленном настроении, радуясь, что хоть в будущем люди и стриги смогут прийти к взаимопониманию.

Мораль: а не являются ли многочисленные книги, сериалы и фильмы всего лишь скрытой пропагандой стригов?

***

Случилось так, что и Гвидо Сфорца заглянул на огонек к пророку. Его интересовали многие вопросы, но самым главным было вызнать тонкости дипломатии, вершинами которой должны будут овладеть потомки.

Пророк воскурил травы, прочел заклинания, и Сфорца надолго погрузился в невероятный поток видений, где великие мужи сходились не на жизнь, а на смерть на дипломатическом поприще. И нельзя было не заметить, что эти зрелища сильно запали ему в душу. Хотя члены Совета потом весьма недоумевали…

Ведь всякий раз, слыша про очередные косяки своих подопечных или союзников, Сфорца в сердцах произносил непонятную фразу на незнакомом языке: «Debily, bljad'!»

Мораль: иногда краткость действительно сестра таланта. Особенно у великих потомков!

Будь проклят

Автор: Мария Аль-Ради (Анориэль)

Краткое содержание: последний разговор Курта и Маргарет ее глазами. И какие слова ей не дали крикнуть ему вслед

Было больно. Нестерпимо больно. Еще жарко, но это ощущение терялось на фоне боли, прорываясь лишь изредка.

Болели вывернутые плечи — тягуче, постоянно, простреливая новой вспышкой всякий раз, как тело содрогалось от очередного удара или укола.

Болела спина — горела от многочисленных ударов бича. Сейчас уже было не понять самой, где именно касалось тонкой кожи это орудие; казалось, вся спина превратилась в один сплошной рубец.

Болели все те места, куда вонзались тонкие, острые иглы — неравномерной, дергающей болью, к которой не удавалось притерпеться, даже когда сами иглы уже давно были убраны.

Болели пересохшие, искусанные в кровь губы — мелочь на фоне всего прочего, но сейчас каждая мелочь сказывалась на общей картине.

И еще была жажда. Иссушающая, невозможная жажда. Горло давно пересохло, и каждый вдох будто обжигал, обдирал его, словно песком. За несколько глотков воды она была готова отдать что угодно, но остатки гордости удерживали от бесполезных просьб.

Маргарет сама не смогла бы ответить, что заставляет ее выносить все это, что принуждает молчать в ответ на вопросы следователей — молчать, пока хватает сил. Она ведь и знала-то не так много: наставник был предусмотрителен, как она понимала теперь — не зря. Но тем неохотнее Маргарет рассказывала то немногое, что знала. Почему?..

Тянула время? Да, пожалуй — поначалу. Была безумная, дикая надежда, что наставник не даст ей вот так сгинуть, ей, одной из сильнейших среди его последователей, как сам он не раз говорил. Ведь она была нужна ему, она это отлично понимала — он связывал с нею свои планы...

Но время шло, а ничего не менялось. Никто не рвался спасать Маргарет фон Шёнборн из недр Друденхауса.

— Назовите имя вашего наставника, — требовал сухой голос Райзе, и жесткий бич вновь обжигал истерзанную спину, выбивая короткий, хриплый крик.

— Имя, госпожа фон Шёнборн. Одно имя. К чему вам его скрывать? Ведь он даже ничего не сделал ради вашего освобождения, ни сейчас, ни в первый раз. Он бросил вас. Предал.

Бросил... Предал... Да. Они были правы. Но что-то мешало произнести нужное им имя. Не преданность оставившему ее умирать наставнику — о нет. Нежелание делиться информацией с этими людьми, облегчать им жизнь — возможно.

Стальное жало вновь вонзалось под ключицу, порождая волну боли, казалось, до кончиков онемевших пальцев поднятой над головой руки.

— Назовите его имя, и все это прекратится, — вещал Ланц. — Подумайте... Мы ведь все равно добьемся своего, вы это понимаете не хуже меня, верно?..

Добьются, тут он прав, причем скоро. Маргарет осознавала, что она уже на пределе, что еще два-три удара, и она не сможет больше сопротивляться. Но все те же остатки гордости требовали продать известное ей и столь нужное им знание подороже.

И еще трепыхалась где-то глубоко-глубоко внутри последняя, отчаянная надежда. Был еще один человек в Друденхаусе, который ни разу не переступил порог допросной, когда там была она. Не желал, или же ему этого не позволяли? Маргарет помнила удар в спину — и никак не могла понять, поверить до конца, что все было именно так. Что ее предал он.

— Я скажу, — хрипло выдохнула она и, казалось, почувствовала, как остановилась на полувзмахе рука человека за спиною.

— Да? — подбодрил Райзе, чуть даже подавшись вперед.

— Я скажу, — повторила Маргарет чуть тверже, — но не вам. Я назову имя... Курту Гессе.

Она неотрывно следила за ними, за каждым движением двоих дознавателей; видела, как они переглянулись в повисшей на миг тишине.

— Вы ведь понимаете, что мы все равно все будем знать, — заметил Райзе. — К чему такие сложности?

— Разумеется, — отозвалась она и пояснила с горькой, вымученной улыбкой: — Но ведь я, в конце концов, имею право требовать встречи с непосредственным обвинителем. Я ее требую. Я все еще знаю свои права, господа дознаватели…

Двое опять переглянулись.

— Перерыв, — решительно бросил Ланц, глядя за спину Маргарет, и добавил, обернувшись к напарнику: — Пойду схожу наверх.

Она смотрела на уходящего следователя, внутренне торжествуя. Маргарет вполне отдавала себе отчет в том, что сейчас не то время, когда ее права имеют значение — эти двое могли попросту отказать, и никто бы об этом не узнал. Они могли продолжить выбивать из нее ответ прежними методами — и вскоре преуспели бы в этом. Но, похоже, с удовлетворением отметила Маргарет, устала не только она, но и допросчики.

Когда тяжелая дверь открылась снова, ее сердце на миг оборвалось. Маргарет сама не знала, чего ждала от этой встречи, на что надеялась. Хотела понять, как так случилось, почему; когда все, что было между ними, стало злой игрой.

Она смотрела в такие знакомые глаза — и не находила в них ни тени прежних чувств; слушала голос, так много раз говоривший ей о любви, — и не понимала, откуда в нем столько холода и безразличия. Убийственная, безжалостная прямота его ответов причиняла боль едва ли не большую, чем иглы и плеть.

— Ты обещала назвать имя. Таков ведь был уговор?

Холод, ничего, кроме холода — в словах, в тоне, во взгляде. Маргарет не ответила, не в силах больше смотреть в это лицо; хотелось взвыть, заплакать, захохотать — все разом. Или...

— Не поцелуешь меня на прощание? — спросила она, вскинув голову.

— Гессе, нет! Не прикасайся к ней! — Голос Райзе прозвенел напряженно, а он… не шелохнулся, глядя на нее в упор.

— Боишься меня? — со злым торжеством прошептала Маргарет. — А как же твой долг?..

Он продолжал стоять молча; старший следователь требовал: «Не смей!» И Маргарет засмеялась, хрипло — как раз под стать ведьме:

— Неужели не…

Она не успела опомниться, когда его губы коснулись ее сухих и потрескавшихся. Не успела собраться с силами — хотя ее сейчас все равно не хватило бы на настоящий поцелуй ламии. Но главное, пустым совершенно был его поцелуй, ничем не походя на то, что бывало между ними прежде.

— Имя, — сухо потребовали эти равнодушные губы.

— Мельхиор, — ответила она бесцветно, не имея более никаких сил — ни на что.

И все. Короткий кивок, поворот, удаляющиеся шаги…

— Будь проклят, — выдохнула она в бессильной ярости в эту прямую спину.

— Да заткните же ее наконец! — закричал Райзе, бросаясь к ней.

— Будь проклят! — выкрикнула она в закрывающуюся дверь, чувствуя, как в последнем усилии вскипает внутри сила, вопреки слабости измученного тела и упадку души.

Сильный удар по лицу заставил ее подавиться словами, и в третий раз она выкрикнула мысленно, вложив в этот безмолвный крик все, что смогла собрать в себе: «Чтоб ты тоже сгорел!»

До последней капли

Автор: Мария Аль-Ради (Анориэль)

Краткое содержание: размышления Александера после встречи с Арвидом в замке и выводы из них

Часы в неподвижности и безмолвии — лучшее время для размышлений и поисков себя.

Таким беспомощным Александер не ощущал себя несколько десятилетий; тем сильнее злило подобное положение. И снова и снова звучали в ушах холодные слова.

«Не заметил — это сделало его слабым…»

Да, таким слабым, как сегодня, Александер не чувствовал себя очень давно. Таким униженным — и вовсе никогда. Да, он знал, что идет в безнадежный бой, сознавал, что почти наверняка его проиграет, что Арвид сильнее его, но к подобному повороту дела готов не был.

«Ты себя потерял…»

«Ты запутался в собственной жизни; покинув прежний мир, никуда не пришел. Пожелав перестать быть одним из нас, стал никем…»

Да, он запутался во многом. И когда отступала бессильная ярость, приходилось признать, что во многом Арвид прав. Если не принимать в расчет насмешки над Тем, Кто дал Александеру второе становление, в остальном возразить было нечего. И это бесило еще сильнее.

«Ты не человек, смирись с этим, не человек и человеком уже никогда не станешь…»

Да, он не человек — именно потому он и посмел сунуться в этот замок, даже осознавая, что его шансы выбраться живым невелики. Да, он был готов к гибели, но не к случившемуся в коридоре наверху, и теперь вспоминал каждый миг той сцены со стыдом и глухой злостью.

«Твой мастер дал тебе новые возможности, а ты его опозорил, ибо, когда птенец так бездарен и ничтожен, это позор для мастера…»

«Бездарен и ничтожен…»

«Ты тот, кто ты есть, ты — один из нас, каким бы иным при этом ты ни был…»

Что ж, и здесь отказать Арвиду в правоте было трудно. Вот только вывод из этого можно было сделать свой.

За перепалкой Гессе со стражем Александер почти не следил, но главное уловил. Слуга Арвида… Слуга — но все же человек. В отличие от самого Александера. В конце концов, раз уж Господь оставил его тем, кто он есть, оставил ему обретенные при обращении способности, значит, в определенной степени позволил и пользоваться ими…

Александер никогда не делал подобного, но теорию знал достаточно. Глубоко вздохнув, он пошевелился; натянутые, по-видимому, лично Арвидом цепи этого почти не позволяли, но чтобы кольца звякнули, попытки хватило. Страж тотчас обернулся на звук, вперив в пленника неодобрительный взгляд. Губы человека искривились и разомкнулись, явно предваряя призыв не трепыхаться, но ни единого звука с них не сорвалось.

Стриг даже удивился, насколько это оказалось легко: удержать взгляд напротив, не дать его отвести в ту же секунду, а в следующую проникнуть в человеческий разум. Слабое сопротивление — слуга пытался вытолкнуть из своей головы чужака, но недолго; то ли слишком привык подчиняться хозяину, то ли просто не блистал силой воли. Воля же Александера сейчас была тверда и натянута, как удерживающая его стальная цепь.

И страж послушно исполнял его повеления. «Отопри камеру с человеком. Освободи его. Отопри мою камеру. Отомкни замок на цепи».

С последним вышла заминка: страж развернулся и шагнул к выходу. Чего доброго, отправился за ключом к Арвиду… «Усни», — велел Александер, и человек тотчас осел на пол.

«Что ж, Арвид, не так уж я и бездарен, — подумал он удовлетворенно, — и еще докажу это, убив тебя».

Осознание успеха вселяло нежданную надежду. В конце концов, он полез в гнездо стригов потому, что сам такой же. И коль уж он принял это как достаточный довод, чтобы прийти сюда, отрицать сие теперь попросту глупо.

На безвольное тело на полу он смотрел несколько мгновений, освободившись от оков, уже понимая, какое решение примет. Чтобы пушка могла стрелять, ее необходимо зарядить. Чтобы меч мог рубить врагов, его необходимо заточить. И сейчас оружие требовалось в наилучшей форме. А этого человека всё равно придется убить — слишком опасный свидетель.

Сопротивление человеческой плоти клыки преодолели с привычной легкостью, и горячая кровь толчками потекла в горло. Биение человеческого сердца словно создано для того, чтобы пьющий кровь из артерии не захлебывался: толчок — глоток, толчок — глоток… Большинству людей вкус крови кажется омерзительным; некогда Александер относился к этому большинству, но обращение меняет многое. Теперь человеческая кровь соперничала для него с лучшими винами. У этого был особый букет: человек был из тех слуг, которых хозяин подкармливает своей кровью; это добавляло многое и ко вкусу, и к свойствам уже его собственной крови.

Александер пил быстро и жадно, как не позволял себе уже много лет, ощущая, как с каждым глотком в него перетекает жизнь жертвы. Сейчас, здесь он не собирался останавливаться и намеревался выжать из этого человека всё — буквально. До последней капли крови — и жизни. Ведь именно последний глоток самый сладкий, самый насыщенный, самый ценный.

Не ощутить этот момент невозможно, и Александер узнал его безошибочно. Человек содрогнулся, так и не придя в себя, и остаток теплившейся в нем жизни перетек в стрига с последними алыми каплями. Ни конвульсий, ни мало-мальски заметного движения — просто обескровленное тело перестало дышать, остановилось сердце, которому нечего стало гонять по венам, замерли едва трепетавшие ресницы. Это тело остынет быстро — быстрее, чем обычный мертвец.

Александер поднялся, чувствуя легкое головокружение сродни опьянению. Как же давно он не испытывал подобного… В памяти пугающе живо всплыли картины из тех времен, когда выпитый досуха человек был для него явлением пусть не повседневным, но вполне обычным, как и загнанные, насмерть перепуганные жертвы, чьи страх и боль придавали крови совсем иной вкус…

Он резко вдохнул, стряхивая наваждение, чувствуя, как в душе зашевелилось то темное, что он так старательно загонял в самые дальние уголки. Рука потянулась к груди — но, разумеется, посеребренного Сигнума там не было. Досада мешалась с трусливым облегчением — он одновременно нуждался в прикосновении к освященному предмету и страшился того, что может из этого выйти. Напряженный взгляд замершего рядом Гессе стриг чувствовал почти физически, и это подсказало ответ.

— Четки не пролюбил? — хрипло выдохнул он, не оборачиваясь. — Дай.

Скрип кожи за спиной дал понять, что его услышали и вняли. Александер обернулся и на мгновение замер, не решаясь дотронуться до темных бусин, отполированных пальцами истинного святого. Наконец он заставил себя протянуть руку и сжать реликвию в ладони. Маленький деревянный крестик коснулся кожи мягко, не обжигая и даже словно успокаивая…

— Гром небесный не грянул, — проговорил Гессе, забирая четки, и у Александера не возникло ни малейшего желания улыбнуться в ответ. Он еще раз глубоко вдохнул, привыкая к позабытому ощущению переполняющей все существо силы и мысленно произнося слова молитвы, и шагнул в коридор.

Бежать поздно

Автор: Мария Аль-Ради (Анориэль)

Краткое содержание: Макс смотрит на темное пятно на полу трактира и размышляет, как быть дальше

Макс смотрел на темное пятно на полу. Он смотрел на него все то время, что сидел в общем зале трактира, не в силах отвести взгляд от не до конца отмывшихся камней. Сидел, смотрел и пытался свыкнуться с мыслью, что то, чего он больше всего боялся последние без малого три года, все же случилось.

Когда Макс понял, что он не человек, он поклялся себе, что не станет никого убивать. Он не хотел этого, не хотел причинять вред людям, особенно не сделавшим ему или матери ничего дурного. Они с мамой делали все, чтобы предотвратить это: уходили в глухой лес под полнолуние, связывали его самой крепкой веревкой… Если бы не проклятая метель, они и сейчас были бы где-нибудь вдали от людей, где Макс не смог бы никому навредить. Не смог бы убить.

Прошлым утром, узнав о гибели лошадей, он силился вспомнить хоть что-то из событий предыдущей ночи. Пытался представить, как его волчьи клыки и когти рвали лошадиные шкуры и мясо, заливая горячей кровью конюшню и наверняка его самого. Старался воскресить в памяти хотя бы одну деталь: запах крови, бьющий в нос, болезненное ржание умирающих животных, ощущение раздираемой плоти…

Память молчала, не отзываясь ни единым намеком, ни единым звуком или запахом. Охотник сказал, что они с майстером Гессе ранили волка — по их словам, в того попал арбалетный болт, да еще кобыла Ван Алена залепила копытом. Ни малейшего отголоска чего-либо подобного Макс тоже не мог припомнить. Впрочем, это его как раз не удивляло; в сравнении с болью, каковую он испытывал при каждом превращении, одиночный удар копытом или даже вонзившаяся стрела вполне могли потеряться, не отпечататься в сознании.

И к вечеру он оставил эти тягостные мысли, сказав себе, что лошади — это еще не так страшно. Да, они стоят дорого, их владельцы понесли убытки и оказались в трудном положении, лишенные средств к передвижению, да и жалко было этих лошадей — все ж живые создания, — но смириться с этим оказалось не слишком трудно.

Сегодня же все было иначе. Этой ночью зверь растерзал человека. Макс растерзал, как бы дико ни было это признавать. Больше-то некому. Тела убитого он не видел — к тому времени, как они с матерью спустились в общий зал, его уже унесли в сарай, — но представлял, что могло бы предстать его взору. В деревне, где прошло его детство, однажды мужика задрал медведь, и так вышло, что Макс мельком видел тело, когда его принесли из лесу. Окровавленные клочья кожи и мяса, между которых кое-где проглядывают оголенные кости, частью вывалившиеся из распоротого живота внутренности — такое не забудешь. И судя по этому пятну на полу и по слабому, но отчетливому запаху, легко различимому еще этим утром, тут было не лучше.

И снова Макс пытался припомнить хоть что-то, выудить из неуступчивой памяти хоть тень, хотя бы намек на воспоминание. Неужели он мог растерзать его, вот так разодрать в клочья, вырвать куски мяса из еще живого, наверняка страшно кричавшего человека — и ничегошеньки не запомнить?

К их столу подошел помощник майстера Гессе, присел напротив, поинтересовался здоровьем Макса. Он ответил односложно — душевных сил на отвлеченные беседы не было совершенно, но показывать этого не следовало. К счастью, угрюмый вид и неразговорчивость были списаны на его болезнь. Монах вздохнул, с неподдельным состраданием поглядев на маму, и вдруг завел речь о своей семье. Оказывается, у него были жена и ребенок, которые умерли от простуды много лет назад…

Макс слушал печальную историю брата Бруно, действительно вызывавшую сочувствие, однако мысли его волей-неволей возвращались все к тому же, а взгляд вновь и вновь утыкался в зловещее пятно, указывавшее, где именно лежало изувеченное тело убитого крестьянина. Тело убитого им, Максом, крестьянина. От этой мысли хотелось взвыть без всякого превращения — протяжно и безысходно. Ненадолго поднимая взгляд на сидящего напротив монаха, Макс с тоской думал о том, что так не может, не должно продолжаться, что вот теперь он обязан во всем признаться майстеру Гессе, раз уж он тут оказался. Признаться в том, кто он, и в том, что это он убил Йозефа.

Только очень уж тяжело было встать, подойти и первым начать этот разговор. Макс не раз воображал, как будет себя вести и что говорить, если (а вернее — когда) его арестует Инквизиция. Но что придется сдаваться самостоятельно, ему в голову не приходило…

Когда к ним подошел инквизитор и сел рядом с помощником, у Макса разом пережало горло и отлегло от сердца. С первых же его слов, с первого брошенного на юношу взгляда было ясно: он все понял. Сам.

Мать переполошилась, пытаясь делать вид, что не понимает, о чем речь, но Макс не имел больше сил врать, прятаться и убегать. Особенно после произошедшего этой ночью.

— Поднимитесь к себе, — велел человек, которого Максу следовало избегать всеми способами и с которым он весь вечер искал в себе силы поговорить. — Мы подойдем через минуту; и, надеюсь, глупостей вроде запертой двери и побега через окно вы не выкинете.

— Бежать поздно, майстер Гессе, — просто отозвался Макс, потянув остолбеневшую мать за локоть, когда та не двинулась с места: — Идем, мам. Он все верно сказал. Идем.

Кровные узы

Автор: Мария Аль-Ради (Анориэль)

Краткое содержание: Курту опять приходится принимать трудное решение

Это уже было: почти неподвижное тело на ранней весенней траве, мертвенная бледность на лице, неестественная даже для стрига, мелкое, частое дыхание и где-то на дне ореховых глаз — боль и отчаяние, которые невозможно спрятать до конца.

Déjà vu…

Пару мгновений Курт стоял, борясь с наваждением, затем шагнул вперед и опустился на колени рядом с раненым.

— Мартин.

Взгляд светлых глаз сфокусировался на его лице, и побелевшие губы дрогнули в намеке на улыбку.

— Ты все же решил проверить лично… Немного припозднился, правда. Пропустил все веселье… к счастью.

Голос Мартина был еле слышен, говорил он с явным трудом. Вся одежда инквизитора была в крови, и понять, чьей тут больше — своей или чужой — было решительно невозможно.

— Что здесь случилось? — спросил Курт через силу, настойчиво напоминая себе, что Мартин — стриг и любая рана заживает на нем в считанные минуты.

— Нас ждали, — прошептал следователь. — Наш малефик позвал на помощь друзей… с полдюжины… Половина группы выбыла из строя в первую же секунду. Это их, правда, не особенно спасло, — по бескровным губам скользнула тень невеселой усмешки, — ушел только один или двое… но из наших на ногах не осталось никого, и не знаю, сумеет ли кто-нибудь выжить.

— Что происходит? — требовательно спросил Курт и потянул за запястье руку Мартина, которую тот прижимал к животу слишком уж знакомым образом. — На тебе все должно было зажить за это время!

Стриг на удивление не сопротивлялся и позволил убрать свою руку в сторону. Увиденное под ней впечатляло: разворочен был весь бок — цели достиг явно не один удар, — и в глубине раны отчетливо просматривались пульсирующие внутренности. Познания Курта в анатомии были не столь глубоки, как у того же Мартина, не говоря уже об Альте, но, похоже, это была печень, и она была задета оружием. Человек с подобной раной был бы уже мертв. Да люди, судя по всему, и были мертвы по большей части…

— Кровь не течет, но рана не затягивается. В чем дело? — спросил Курт настойчиво, переведя взгляд на лицо стрига.

— А сам как думаешь? — прохрипел тот, болезненно покривившись; Курт нахмурился:

— Когда ты последний раз… питался?

— Давно, — отозвался Мартин еле слышно. — Месяца полтора назад.

— Id est[35], ты полез на операцию по задержанию особо опасного малефика, насытившись одним духом святым, dimitte, Domine[36]? Мозги от голода слиплись?

— Сейчас пост, смею тебе напомнить. Великий. Я второй год выдерживаю его целиком… Я же не один лез, а с группой, и такого вот мы не ждали… Да, дурак, — с внезапно прорвавшимся ожесточением вытолкнул Мартин, взглянув майстеру Великому Инквизитору прямо в глаза. — Не хотел срываться на Страстной неделе, а ждать еще пять дней было нельзя. И так затянули, как оказалось…

Курт не ответил, снова окинув взглядом следователя и задержавшись на ране. Та ничуть не изменилась за прошедшие минуты: по-прежнему зияла в боку, позволяя рассмотреть печень и что-то еще столь же не предназначенное для наблюдения на живом человеке. А вот лицо Мартина, казалось, побелело еще больше, хотя вроде бы дальше было уже некуда…

Что делать в такой ситуации, было вполне очевидно, но всё внутри майстера инквизитора восставало при одной мысли об этом: к горлу подкатывала тошнота, а зубы непроизвольно стискивались. Но сейчас поблизости не было другого живого и здорового человека — если из спутников майстера Бекера кто и выжил, вернее всего, в нынешнем состоянии даже небольшая кровопотеря его попросту добьет.

Перед мысленным взором снова встал лес неподалеку от Грайерца, Мартин на траве — такой же бледный, умирающий… «Помешаешь мне?» — «Ты достаточно взросл и разумен, чтобы решить за себя самого».

Не возразив тогда, он позволил сыну стать таким, каким он стал. Позволил сознательно, пусть и неохотно. Отступить сейчас, когда от его действий зависит жизнь Мартина — снова, и уже только от него, — значит перечеркнуть все решенное и сделанное тогда.

Курт помедлил еще пару мгновений, борясь с самим собой, затем резко задрал рукав фельдрока и рубашки и сунул руку к посеревшим губам раненого.

— Пей, — вытолкнул он через силу.

Огонь. Пепел. Свет

Автор: Мария Аль-Ради (Анориэль)

Краткое содержание: последние дни деревни Пильценбах: до и после

Берта старательно расправила складки на юбке и повертелась так и сяк.

— Ну как? — требовательно вопросила она.

— Очень неплохо, — признала Марта, придирчиво разглядывая творение рук младшей сестры. — Для первого раза так и вовсе отлично.

— В воскресенье к мессе надену! — сообщила Берта, с победоносной улыбкой крутанувшись на месте, и добавила мечтательно: — Паулю понравится.

— А я уж думала, ты ради отца Бернхарда так расстаралась, — поддела сестра.

Берта помедлила, разглядывая вышивку красной нитью, напоминающую на темном фоне языки пламени.

— Не ради, — возразила она, — а благодаря ему. Огонь — это ведь так красиво… и страшно… и притягательно…

— Ох, Берта, — вздохнула Марта. — Чем только голову себе забиваешь! «Притягательно», ишь ты…

Девушка только отмахнулась от сестры, бережно сворачивая новенькую юбку и убирая в сундук до поры.

***

Новую проповедь отца Бернхарда Берта слушала, затаив дыхание, впитывая каждое его слово, падающее, как искра на подготовленную груду хвороста. Сегодня он опять говорил о значимости огненного очищения, открывающего путь к Спасению.

— Ибо сказано в Писании: «Бог наш есть огонь поедающий», — разносился под сводами церкви глубокий голос священника. — «Огнем обновляется природа вещей».

Берта внимала каждому слову. Ее воображение рисовало картину, как однажды она шагнет в ревущее пламя, в котором сгинет все наносное, порочное, оставив лишь очищенную душу. Краем глаза она то и дело выхватывала огненную вышивку, над которой так долго и любовно трудилась, и от этого видение лишь усиливалось; даже бросало в жар, будто она и впрямь уже подступила к пламени.

На пути к выходу из церкви она приостановилась, чтобы поставить свечку в память почившей год назад бабушки, и залюбовалась трепещущими огненными бабочками. Свечей было много — как и всегда последнее время. Берта смотрела на крохотные язычки пламени как завороженная, слушая тихое потрескивание фитилей, — пока кто-то весьма ощутимо не толкнул ее в бок локтем.

— Очнись, — в самое ухо шикнула Марта и потянула ее за рукав. — На что засмотрелась? Свечей никогда не видела?

Берта не ответила, только тряхнула косой и пошла к выходу. Старшая сестрица ходила на те же мессы и слушала те же проповеди отца Бернхарда, но всей красоты, силы и значимости огня до сих пор не прочувствовала. А если уж ее отец Бернхард не пронимает, то куда уж ей, Берте!

***

Шум и незнакомые голоса на улице Берта услышала, когда подметала в доме. Она глянула в окно, когда мимо проехал всадник на такой лошади, какой в деревне отродясь никто не видывал.

Пристроив метлу в угол, Берта поспешно выбежала за дверь. По улице шли несколько человек в черно-белых одеяниях, и лица у них были хмурые, а бросаемые по сторонам взгляды — цепкие и пробирающие до мурашек.

— Инквизиция… — прошептала за спиной Марта, тоже выскочившая из дома и замершая теперь на пороге. Она побледнела и прижала руки к груди: — Ой, что ж будет-то?..

Берта не ответила, провожая взглядом пришельцев. В конце улицы они разделились: одни свернули к церкви, другие пошли к дому Густава, старосты. Еще двое, помедлив пару мгновений, направились к одному из близлежащих домов.

— К кривому Хансу пошли… — пробормотала Берта, скорее самой себе, чем кому-то.

— Пойдем! — прошипела сестра, ухватив ее за плечо и потянув внутрь. — Нечего стоять да пялиться, еще заметят, нагрянут…

Спорить девушка не стала, послушно зайдя внутрь и затворив за собою дверь, но оттащить себя от окна не дала, с затаенным дыханием следя, как суровые инквизиторы ходят из дома в дом, и никак было не угадать, в какой они пойдут следующим, а какой обойдут своим вниманием. Она простояла так довольно долго, покуда Марта не напомнила, что вот-вот придет отец, а в доме так толком и не метено. Берта ойкнула и вновь схватилась за метлу.

Отец и впрямь появился вскоре; девушка услышала его голос снаружи и украдкой глянула в окно. Отец стоял у порога, комкая в руках шапку, и говорил с высоким, сухощавым инквизитором. Подобраться к самому окну, чтобы расслышать слова, Берта не решилась и только догадывалась, о чем же идет речь, по тону негромких голосов.

Спустя пару минут отец вошел в дом, аккуратно притворив дверь, лишь мельком взглянул на дочерей и прошаркал вглубь жилища, не проронив ни слова. Вид у него был встревоженный и напуганный.

***

Выйдя на рассвете кормить птицу, Берта не сразу поняла, что за странные глухие удары доносятся с дальнего конца деревни. Любопытство боролось с опаской, причиной которой были так никуда и не уехавшие инквизиторы, но в конце концов первое взяло верх. Да и воды принести надо было, а колодец как раз в той стороне, откуда шум доносится…

Подойдя к колодцу, Берта не сразу взялась за ворот, а обогнула церковь, чтобы посмотреть, что же там творится.

Едва выглянув из-за угла церкви, она увидела высокий столб, который вкапывали в землю двое солдат, приехавших вместе с инквизицией. Рядом были свалены еще несколько таких же бревен; должно быть, их удары о затвердевшую по засушливой погоде землю и привлекли внимание Берты. Девушка едва слышно ойкнула и поспешно попятилась, надеясь, что ее не заметили — да так, похоже, и было; никто ее не окликнул и за ней не последовал. Торопливо наполнив ведра и немало расплескав на землю, Берта как могла быстро зашагала к дому, то и дело оглядываясь и гадая, для кого же из соседей вкапывают этот столб, назначение коего особенных вопросов не вызывало.

К полудню зловещие столбы торчали по всей деревне, словно указующие персты, грозящие небесам. Один установили прямо у их дома, а рядом уже вкапывали второй, и такая близость происходящего уже не беспокоила, а пугала. Марта ходила по дому тенью, бледная, тихая и словно сама не своя. В окно сестра и вовсе старалась не смотреть и не казать носа за порог.

Под вечер внимание Берты привлекли крики, донесшиеся с улицы. Любопытство вновь взяло верх над опасливостью, и девушка подошла к окну. По улице со стороны околицы двое солдат тащили Грету, дочку старосты и подругу Марты; та отчаянно упиралась и вырывалась, причитая и плача, но куда ей было тягаться? Судя по тому, куда завернули солдаты, тащили Грету домой к отцу. Берта покачала головой, не понимая, с чего вдруг та решила сбежать, да еще так не хотела возвращаться домой. Потом невольно зацепилась взглядом за три столба, вкопанных вблизи их дома, черных и четких на фоне закатного неба, и чуть поежилась.

***

Через полчаса после рассвета в их дом настойчиво постучали и тотчас распахнули дверь, не дожидаясь ответа. Двое солдат встали по обеим сторонам от входа, а обнаружившийся за их спинами рослый церковник именем Святой Инквизиции повелел следовать за собой.

Берта подчинилась, пойдя вслед за спотыкающимся на каждом шагу отцом. Марта же, побледнев как полотно, отступила к стене; она не двинулась с места и после повторного окрика инквизитора, лишь сжала побелевшие губы, глядя расширившимися от ужаса глазами. Когда Берта с отцом переступили порог, стоявшие по бокам солдаты шагнули внутрь, и Марта закричала, забилась, как Грета минувшим вечером, когда ее волокли в отчий дом. Берта вздрогнула и запнулась, не зная, что делать, как помочь сестре и в чем. Оказавшийся рядом инквизитор несильно, но ощутимо подтолкнул ее в плечо, вынуждая идти дальше.

Судя по царящей суете, на улицу выгнали не только их, но и обитателей других домов. Отовсюду доносились окрики солдат и церковников, чьи-то протестующие восклицания, крики, детский плач… Берта подняла голову, оглядываясь по сторонам — и увидела вкопанные накануне столбы. Совсем близко. И у подножия каждого из них были сложены дрова и хворост.

Сердце замерло на миг, а потом забилось часто-часто. В ушах вновь зазвучали слова Священного Писания, не раз повторенные отцом Бернхардом: «И все, что проходит через огонь, проведите через огонь во очищение»… Да, она не думала, что это случится так скоро, думала, что время придет попозже, когда она мало будет уступать летами старухе Беате… Но раз так суждено, чтобы это произошло сейчас, что ж, Тому, Кто решает, виднее.

Последние шаги до предназначенного ей столба девушка прошла твердо и решительно, без понуканий стражи взойдя на еще не разожженный костер; когда ее привязывали к столбу, она стояла спокойно, почти улыбаясь и ловя на себе задумчивые, почти даже опасливые взгляды возившегося с веревками солдата.

По соседству занимали отведенные им места родичи. Отец подчинялся указаниям солдат, двигаясь механически, будто не вполне осознавая происходящее; Марта билась отчаянно и бессильно в руках привязывавших ее к столбу. Бедная сестрица никак не желала понять и принять ту истину, которую доносил до них отец Бернхард…

Инквизиторы по всей деревне зачитывали что-то с пергаментных свитков, но Берта почти их не слушала, по временам лишь выхватывая отдельные слова. Она шарила взглядом по улице, по лицам тех, кто был в зоне видимости. Старуха Беата была спокойна, как и сама Берта, почти улыбалась, и взгляд ее говорил: «Все правильно, все так, как надо». Кривой Ханс злобно зыркал на церковников единственным глазом, но стоял спокойно, не дергаясь. А вот Ханна, его сноха, отчаянно рвалась из веревок, аж столб сотрясался, и смотрела куда-то вниз. Берта проследила направление ее взгляда и обомлела: у ног Ханны лежал младенец — надо понимать, малыш Вилли, родившийся по весне. Его-то зачем? Он же маленький совсем, ему еще не от чего очищаться!..

— …погрязшие во грехе и ереси… — достиг сознания Берты голос инквизитора, выводившего их из дома этим утром.

В какой ереси? О чем он говорит? Берте стало почти смешно. Она не вслушивалась в дальнейшую речь церковника — она была неважна. Вот если бы напутственное слово им произнес отец Бернхард…

Девушка выискивала священника всюду: и среди толпившихся инквизиторов и солдат, и среди стоящих на кострах, но нигде не видела его. Должно быть, он где-то у церкви, отсюда не увидать…

Инквизитор дочитал свой свиток, скатал его и куда-то дел, а в следующую минуту в его руках заалел факел. Берта так и прикипела взглядом к огненному цветку, который качнулся в направлении костра у соседнего дома. Сухой хворост вмиг занялся, и инквизитор шагнул к следующему столбу и следующему костру. В других частях улицы так же двигались его собратья, и там тоже вспыхивал огонь. Его становилось все больше, загорались новые костры, а зажженные раньше крепли и поднимались, понемногу скрывая людей. Берта вздрогнула, когда и без того не тихое утро прорезал пронзительный детский визг. Костер Ханны уже во всю горел, и первым пламя добралось до лежащего у ее ног младенца. От этого крика Берте стало не по себе; однако в следующую минуту огненный цветок факела коснулся дров и хвороста под ее ногами, и все внимание переключилось на разгорающееся вокруг пламя.

Оно поднималось все выше с каждым мгновением, с треском пожирая сухие дрова, и подступало все ближе. Жар ощутился менее чем через минуту, и Берта застыла, одними губами шепча первую пришедшую на память молитву и чувствуя, как зачастило сердце в преддверии Очищения и Обновления.

Когда огонь первый раз лизнул ее ступню, Берта не сразу даже поняла, что это; почудилось, что ногу обожгло холодом. Лишь в следующий миг этот холод обернулся жаром и болью. Девушка тихо ахнула, сбившись с молитвы.

«Ты знала, что так будет, — напомнила она себе строго. — Спасение через страдание — не этому ли учил нас Господь?»

Берта зажмурилась, пытаясь дышать ровно, но пламя все плотнее обступало ее, облизывая уже лодыжки, и терпеть становилось вовсе невмоготу. Она коротко вскрикнула, и ее голос потонул в хоре других стонов и воплей: костры пылали уже по всей деревне, и многие были зажжены раньше ее. Кое-где взметнувшиеся алые языки скрывали человека уже полностью, ненадолго опадая и вскидываясь снова.

— Et apparuerunt illis dispertitae linguae tamquam ignis seditque supra singulos eorum, — почудился шепот, исходящий словно бы разом отовсюду, —et repleti sunt omnes Spiritu Sancto[37]…

Эти слова, смысл которых Берте был почти непонятен, неожиданно придали ей сил. Она выпрямилась, упираясь спиной в жесткий столб, и вдохнула полной грудью раскаленный воздух, еще несколько мгновений сопротивляясь боли, охватывавшей все сильнее и сильнее. Жаркий воздух пах горящим деревом и жареным мясом.

Вдруг пламя облекло Берту разом со всех сторон; одежда вспыхнула и прогорела, поняла она, задохнувшись от объявшей все тело боли. Даже закричать не вышло — горло будто пережало. Мыслей не осталось, они будто бы тоже сгорели, обратились в пепел под натиском невыносимой боли, раздирающей кожу, плоть, выгибающей все тело в бессильной попытке вырваться, убежать, спастись… Она уже ничего не могла видеть ослепшими от жара, дыма и боли глазами, но ей казалось, что она чувствует, как лопается и сворачивается кожа, как обугливается плоть, как вот-вот треснут от жара кости…

А потом боль ушла, и Берта с удивившим ее саму спокойствием поняла, что умерла. Это было таким невыразимым облегчением, какое не удалось бы передать словами. Не было ни боли, ни жара, ни страха, только неописуемая легкость и покой.

Потом Берта огляделась по сторонам — и увидела догорающую деревню. Кое-где огонь уже опадал, подергиваясь пеплом, и у почерневших столбов не осталось никого и ничего; кое-где пламя еще доедало уже мертвые останки. В одном из таких костров Берта с ужасом узнала собственное тело — почерневшее, со съежившейся кожей и оголенным черепом. Она не стала смотреть, как то, что прежде было ею, обратится в прах.

Затем она почувствовала, что не одна здесь. Вокруг было множество других душ — все те, кто сегодня прошел через огонь. Берта возликовала: все, что говорил отец Бернхард, оказалось правдой! Она и прежде в этом не сомневалась, но ощутить это на себе, испытать въяве — это куда больше, чем просто понимать и верить.

«Ну что, теперь поняла? Поняла?!» — безмолвно и бессловно закричала она Марте, которую почувствовала совсем рядом.

Сестра не ответила; то ли не захотела, то ли не поняла, как это сделать теперь, то ли не услышала.

Костры догорали и гасли один за другим. Когда потух последний, люди в черно-белых одеяниях быстро собрались и покинули опустевшую деревню. Сторонний наблюдатель мог бы сказать, что сделали они это слишком уж поспешно, но сторонних наблюдателей не нашлось, а освобожденные от телесных оболочек крестьяне не задумывались о таком.

Палящее солнце стояло еще высоко, когда люди выехали за границу селения. За их спинами остались опустевшие домики, почерневшие столбы и пепел, гонимый ветром по улицам…

***

Ветер гонял по безлюдным улицам серый, холодный пепел. Вот и все, что осталось от шумной некогда деревни: пустые домики, почерневшие столбы и пепел.

Еще здесь была тишина. Ее не нарушал ни щебет птиц, ни шелест листвы, ни журчание воды.

Воды здесь вовсе не было. Ни капли дождя не упало на иссушенную землю с того дня, когда по всей деревне пылали костры.

Единственным звуком, что порой нарушал мертвую тишину этого места, был еле слышный шепот. Верней всего, то был шорох ветра, поднимающего горсти пепла, чтобы снова бросить их на землю чуть поодаль — но никогда не вынести за границы деревни.

Впрочем, несколько человек, попытавшихся поселиться на пепелище, покинули его спустя день или два, не в силах вынести этот шепот. Им казалось, что кто-то будто бы пытается говорить с ними. Или не с ними…

***

Пепел не знает времени; и даже тот, кто в нем заключен, утрачивает ощущение текущих мгновений, часов, лет…

Та, что когда-то звалась Бертой, не могла бы сказать, сколько дней или веков минуло с того момента, как она сгорела в огне и обратилась в серый прах. Тогда в серый прах обратился и весь мир вокруг нее: в нем не осталось иных красок, не осталось ощущений, вкусов и запахов, и даже звуки скорее мнились по старой привычке, чем слышались. Были ли и вправду голоса у обитателей сожженной деревни? Быть может, это лишь ветер шуршал остывшим пеплом, а слова друг друга они понимали просто так…

Большую часть бесконечного времени она проводила в неподвижности, глядя на опустевший дом, возле которого чернели три обгоревших столба. Поначалу она мечтала о том, что уж теперь-то, получив истинную свободу и обновление, сможет посмотреть хоть на весь мир; однако оказалось, что ни один обитатель деревни не в силах покинуть ее пределы. Будто незримая нить удерживала их, не давала переступить границу серого пепла и зеленой травы.

Эта же нить не давала унестись в небо, куда так тянуло по временам. Та, что некогда звалась Мартой, говорила (думала?), что это неправильно, что они должны уйти туда, куда их тянет.

Ее сестра уже ничего не думала об этом. Она лишь смотрела на опустевший дом, некогда бывший ее жилищем.

Порой что-то словно бы толкало ее, и она скользила по улицам, окутанная завесой из пепла. Обычно это означало, что в деревню сунулись чужаки. Ей не было дела до них, но непреодолимая сила влекла ее им навстречу.

А однажды она снова видела огонь. Два костра были сложены у высохшего колодца, и она вместе с другими обитателями деревни помогала складывать в них дрова, повинуясь повелениям единственного живого человека в этом мертвом мире — когда-то она звала его отцом Бернхардом. Происходящее взволновало ту, что была Бертой, всколыхнув в душе забытые чувства, давно подернувшиеся таким же серым пеплом. Она смотрела на разгорающееся пламя и двоих над ним и не знала, хочет ли, чтобы они присоединились к ней и всем остальным, или чтобы они исчезли, ушли навсегда туда, куда рвалась и она сама, куда ее не отпускали…

А потом мир вокруг будто вздохнул, и с неба полилась вода. Тяжелые струи прибивали пепел к земле, превращая его в жидкую грязь.

Первая капля, упавшая на ту, что звалась когда-то Бертой, обожгла не хуже пламени в далеком прошлом, пробив пепельную плоть. Успел даже нахлынуть леденящий страх — страх новой смерти, однако он отступил в следующий же миг.

Дождь обжигал неживую плоть, но не запертую в ней душу. Зато нить, прочно удерживавшая эту душу в сером плену, зазвенела и лопнула.

Она уносилась вверх, чувствуя невероятное облегчение. И яркий свет, льющийся с небес и вовсе не похожий на солнечный, отнюдь не слепил ее.

Penny and Dime

Автор: Александр Лепехин

Краткое содержание:в своем расследовании Мартин сталкивается с безжалостным и загадочным наемником

Мартин видел, как убийца зашел в дом.

«Убийца» в данном случае было не обвинением. Скорее, профессией — почетной, уважаемой, достойно оплачиваемой; в определенных кругах общества, конечно. Пожелай того юный следователь Конгрегации — он мог бы передать objectum слежки патрициату Фрайбурга[38], добавив увесистую пачку собственных наблюдений и свидетельских показаний. Но сейчас ему требовалось не это.

Человек, зашедший в дом, был лишь звеном в цепочке. Длинной, хитрой цепочке, один из концов которой выловили в мутной воде имперской организованной преступности еще до Мартина, а другой… А вот другой хотелось бы отыскать и ухватить. Желательно самому.

За последние полчаса в доме собралась крайне примечательная компания. Если бы Мартину предложили нарисовать схему, описывающую связи между всеми этими людьми, на листе стало бы густо от линий. Тут наличествовали и грабители, и воры, и скупщики, и мелкие мошенники, и крупные воротилы. Убийца работал с ними со всеми. Можно сказать, он врос неотъемлемой частью в этот многочеловеческий организм, вроде клыков или когтей.

Но на все возможные темные дела, расползавшиеся от упомянутой компании, словно запах тухлятины от брошенной посреди городской площади дохлой кошки, Мартину было плевать. В гипотетической схеме криминальных взаимосвязей его привлекала одна стрелка, и шла она вовне. Наружу.

Бандиты Фрайбурга выполняли заказы для малефического подполья Империи. Не часто, не сильно светясь при этом, но выполняли. И Конгрегацию весьма интересовали персоналии заказчиков.

Всю эту неделю Мартин провел, изучая подвалы ближайших строений. Часть из них стояла заброшенной, что определенно радовало. Другую часть населяли не менее мутные, чем objectum, личности, но их внимания удавалось пока избегать. И один из душных плесневелых подполов прорастал относительно удобным скрытым проходом в сторону нужного дома.

Удача? Что же, на нее настоятельно рекомендовалось не полагаться, но использовать, буде случится шанс, не возбранялось. Мартин убедился, что тайным ходом едва ли пользуются: паутины в нем наросло изрядно, да и доски, набросанные на земляной пол, почти истлели. Возможно, предыдущие владельцы места бандитского сборища могли рассказать об этом отнорке больше. Но к некромантии прибегать, опять же, не следовало.

Прошло еще немного времени. Вряд ли стоило ждать кого-то, кроме уже собравшихся, поэтому Мартин поправил задрипанные лохмотья, маскирующие его под местного, и, прихрамывая и горбясь, шмыгнул в сторону нужного подвала. Парочка неприятных типов, толокшихся на углу, в его сторону даже не посмотрела: mimesis[39].

Земля на крышке хода с прошлого раза осталась нетронутой. Быстро, но аккуратно миновав тесный лаз, Мартин прислушался, потом отодвинул вторую крышку и вышагнул в темноту. Впрочем, здесь по сравнению с норой стало светлее: похоже, в доме не только собирались по важным поводам, но и жили. Блики оранжевого как раз падали через щели главного люка на лесенку, ведущую на первый этаж. Мартин аккуратно обошел бочонок с чем-то, судя по запаху, квашеным, взялся за перекладину... И замер.

Наверху было тихо. Слишком тихо для жилища, битком набитого здоровыми, деятельными мужиками.

Вариантов выходило немного. По сути, все сводилось к двум вероятностям: или его раскрыли, и это засада, или…

Где-то над головой раздался странный звук: не то высокий стон, не то сдавленный визг. На засаду походило все меньше. Мартин сплюнул, сбросил свое рубище, скороговоркой пробормотал «non timebo mala»[40] и рванул по ступенькам.

Люк даже не пришлось вышибать. Похоже, хозяева, предчувствуя аппетиты компании, планировали набег на унюханные следователем разносолы. Но не успели.

Тела валялись везде. Лужица крови возле ближнего росла с каждым мгновением, и до ног Мартина, замершего у входа в подпол, ей оставалось всего ничего. Прожди он внизу еще минуту — получил бы небольшой карминовый потоп.

Способы умерщвления поражали разнообразием, как и преступные профессии собравшихся. Вокруг недальнего стола в своеобразном Totentanz[41] раскинули руки пятеро самых жилистых и крепких; один даже успел выхватить нож. Из глазницы у каждого торчало по охвостью короткого арбалетного болта. Мартин был знаком с многозарядными моделями, но чтобы почти одновременно, с такой меткостью…

Двое здоровяков, прикорнувших вечным сном возле входной двери, широко улыбались. Нет, конечно, не губами: шеи обоих оказались вскрыты прямо под нижней челюстью, а головы запрокинуты назад. Кажется, в южных провинциях это называлось sorriso Siciliano[42].

Еще один выглядел так, словно ему планомерно ломали все кости по очереди, начиная с фаланг пальцев. Скоростной допрос? Знакомая техника: чтобы пытуемый не успел опомниться и не придумал убедительную, но уводящую дознавателя по ложному пути версию, следует перебивать его мыслительный процесс новой порцией боли. Заодно стимулирует говорить быстро и лаконично. Правда, этому бандиту либо нечего было сказать, либо правда не помогла: шея тоже оказалась переломлена — и перекручена так, что лежащий на животе труп внимательно изучал стеклянным взглядом темные потолочные балки.

Приглядевшись, инквизитор понял, что последний труп — покойный objectum слежки. Смерть исказила черты лица до неузнаваемости… Да, умирал этот человек, сам привыкший нести страдания другим, не легко и не быстро.

Рассматривать остальных Мартин не стал, замерев и ловя любое движение. На пьяную драку, конечно же, не походило, на внутренние разборки — тем более. Скорее, кто-то ворвался внутрь и практически бесшумно, а главное, очень быстро перебил всю банду. Стриги? Малефики-хашишины, «кровавые шуты», о которых упоминал еще отец? По спине пробежали мурашки.

Звук повторился — теперь ближе, но все еще откуда-то сверху. Аккуратно ступая промеж тел и мысленно кривясь от объема предстоящей бумажной работы, инквизитор двинулся к лестнице. Второго этажа у дома не наблюдалось, а вот чердак, согласно успешно добытому плану здания, вполне имелся. И сейчас там кто-то тоненько подвывал.

Этот люк тоже оказался не заперт. Прямо напротив него скорчилась женская фигурка. Она вскрикнула и попыталась что-то прижать к себе, когда Мартин рывком выпрыгнул на прелую солому, устилавшую пол. «Поправка, — заметил следователь второго ранга сам себе, убирая кинжалы в ножны. — Не что-то. Кого-то». Он быстро осмотрелся по сторонам, потом сел на корточки и развел руки в стороны, ладонями к женщине.

— Видишь, я не опасен. Кто бы ни сделал то, что сделал, он ушел. Здесь тихо и спокойно. Как тебя зовут?

Ровный, убедительный тон всегда действовал, как в учебнике. На Мартина уставились две пары глаз: обе светло-серые — хотя чему удивляться в Баварии? Мальчишка моргнул и отвернулся снова, вжавшись в мать, а та, дрогнув губами, выдавила:

— Х-хельга. Он точно… ушел?

Значит, «он». Значит, один. Это впечатляло. Мартин подумал, опустился с корточек на седалище и подался вперед.

— Я никого не видел. Кроме…

Он неопределенно пошевелил кистями. Губы Хельги снова задрожали, и она пробормотала:

— Я знала… Мы лишь хотели денег… Жить лучше… Но я всегда знала, что однажды это закончится кровью… Но чтобы так…

— Не вспоминай, — почти приказал Мартин. — Ты выжила, ты спаслась. Наверное, он тебя не заметил. А ты его?

Неожиданно женщина расхохоталась прямо в лицо следователю. Прижимавшийся к ней мальчик повернул голову и тоже искривил губы, поглядывая на мать.

— Не заметил?.. Да, не заметил… Он стоял здесь! — почти выкрикнула Хельга. — Здесь, передо мной! Стоял и смотрел на меня! И на Микеля! — услышав имя, парнишка неожиданно серьезно кивнул. — А потом сказал что-то… Я не поняла… Какой-то чужой язык… Развернулся и спустился вниз.

Голос ее после истерической вспышки снова угас — как пламя, в которое плеснули рюмку шнапса, но не положили свежих дров. Женщина помолчала еще немного.

— Я думала, это сам Смерть[43]. Знаете, как рисуют на картинках…

— Почему ты так думала? — тихо уточнил Мартин, стараясь ни одним лишним жестом, ни одним неуместным звуком не спугнуть мгновение.

— Потому что он одет весь в черное. Почти как вы. Только на доспехе под курткой у него краской выведен белый череп. И лицо такое, знаете… Тоже как череп.

Она уставилась куда-то за спину Мартину, почти шепотом добавив:

— И черные пустые глаза.

***

Никаких таинственных незнакомцев в черном за спиной у Мартина, конечно, не случилось. Зато случилось много рутинной работы: отчет о провале слежки, отчеты по смертям (по каждой из них), опись найденного при скрупулезном обыске — к слову, совершенно бесполезная…

И большой разговор с патрициатом Фрайбурга. Следователю Конгрегации, в одиночку обезвредившему опасную банду, наводившую ужас на добрых горожан, полагались почести, привилегии и вознаграждения. Мартин успешно отбивался от первого, второго и третьего, а также от незаслуженной славы и попыток распустить хвалебные слухи. Он не уставал напоминать, что Инквизиции, строго говоря, не положено влезать в дела светских властей, и что хорошо бы приписать масштабную зачистку преступного гнезда кому-то из местных дознавателей. Но судя по искреннему пылу кое-кого из уважаемых бюргеров, слухи о связях патрициата и почивших в бозе разбойничков слухами не являлись.

Зато на волне этой нежданной популярности удалось найти общий язык с архивистами и городской стражей. Сдобренный указанием свыше о «всяческом вспоможествовании», сей служебный энтузиазм позволил Мартину выяснить: человек с черепом действительно существует. И, что интересно, он посещал Фрайбург раньше.

Схему взаимосвязей между бандой и малефиками пришлось чертить заново: к стрелке, ведущей наружу, прибавилась еще одна, пунктирная и устремленная внутрь. Что, если у заказчиков существовал рычаг воздействия на криминальную вольницу? Что, если эту роль брал на себя неведомый вестник смерти в черном? Что, если кто-то в противостоящем Конгрегации подполье учуял «хвост» и решил его своевременно обрубить? По всему выходило, что версия заслуживала внимания, и ad imperatum следовало проверить и ее.

Так что одним нежарким вечером следователь второго ранга снова сидел в засаде. И на этот раз, как он надеялся, небесплодно.

Один из мелких городских Sperling’ов[44], «чирикавший» как для городской стражи, так и для их естественных оппонентов, на днях видел «клиента» в захудалом трактире неподалеку — естественно, без доспехов и не в черном. Это складывалось с показаниями прочих информантов, согласно которым чуть ли не каждый вечер сей новый objectum показывался где-то в округе. Видимо, неподалеку у него имелась, что называется, «лежка». И Мартин надеялся ее отследить.

Но верно говорят: «Будьте осторожны со своими желаниями — они имеют свойство сбываться». Сидя на чердаке еще одного из пустующих домов, возле окна, удачно выходящего на глухой проулок, Мартин отвернулся буквально на мгновение: почесать нос, в который забралась вездесущая пыль. Чихнуть ненароком было бы крайне не к месту. Когда же взгляд вернулся к окну — в тени под дальней стеной уже стояла знакомая по описаниям фигура. Вся в черном и с белым черепом на груди.

Мысли понеслись споро, но стройно: «Уйдет. Пусть уходит, проверю дом, вызову зондергруппу. Одежда! Череп! В прошлый раз были трупы. Ритуал? Снова кого-то убьет? Нельзя допустить. Риск! Дело важнее! Если арестую — ценный свидетель, информация. Если. Справлюсь? Справлюсь. Должен, значит, смогу». На последней фразе, даже опережая ее, тело взорвалось движением и рыбкой нырнуло меж распахнутых ставень.

Умению падать с большой высоты, группироваться, тут же вскакивать на ноги и атаковать противника Хауэр обучал на совесть. Впрочем, как и всему иному. Но, похоже, человек с черепом прошел через не менее суровую бойцовскую школу.

От пары арбалетных болтов, клюнувших землю почти одновременно, Мартин ушел новым перекатом. Следующий выстрел противник сделать не успел: метательный нож инквизитора, выбравшего для засады не традиционный фельдрок, а удобную облегающую куртку из темного сукна, вынырнул из рукава и вышиб самострел из державших его пальцев. Человек зарычал, выхватил из-за пояса клинок, напоминавший изогнутую сардинскую леппу[45], и рубанул вниз направо, тут же переступив и финтом крутанув снизу вверх, целя в локоть. Мартин едва успел отшатнуться прогибом, тоже меняя опорную ногу и контратакуя кордом. Сталь зазвенела. Соперники отшатнулись друг от друга и замерли.

Только теперь инквизитор почувствовал, что грудь все-таки холодит и обжигает одновременно: леппа прорезала куртку и достала кожу. Человек с черепом быстро покосился на свое запястье — видимо, нож тоже оставил царапину. Бойцы стоили друг друга.

Жар в груди начал расползаться, но Мартин забыл о нем через мгновение, потому что черный человек уже стоял перед ним. Это было невозможно, но это было. Смерть, сам Смерть — сухой, грозный, с отведенной для удара рукой…

Мартин бросился на него, вложив в этот бросок все силы. Мимо! И страшный удар в затылок — кажется, эфесом леппы. Мир накренился, чуть не упал, но не упал все-таки, а Смерть снова перед глазами, снова лицо, похожее на череп, и череп на груди, и пристальные черные глаза, и рука, отведенная для удара…

Стоп, остановись, он промахнется. Ага!.. Куда это он смотрит?.. Ну, нас на это не купишь… Человек с застывшим лицом уставился куда-то ниже ключиц Мартина, и Мартин бросился снова — и на этот раз попал, ступней в пах, не оставив планов на живого пленника. Страшный черный человек согнулся пополам и медленно повалился на землю.

Сначала следователь второго ранга не понял, что пытается простонать лежащий перед ним противник — таким густым был акцент:

— Dumkopf! Rotznase!

Потом смысл искаженных произношением слов просочился во встряхнутые ударом мозги. Тяжело дыша и осторожно касаясь рассеченной на затылке кожи, Мартин прислушался:

— Дурак… Сопляк…

Это было настолько неожиданно, что инквизитор чуть не сел рядом с корчащимся от боли телом. Но не сел. Тело выпростало руку — безоружную, демонстративно медленно — и ткнуло пальцем.

— Сигнум. Знак. Хрена ли ты молчал, придурок? Вы там в Конгрегации вашей совсем мышей не ловите?

Мартин молчал ровно секунду. Потом вздохнул, заправил выпавший во время боя медальон обратно под куртку, еще раз потрогал затылок и протянул свою руку навстречу чужой.

***

— Меня прозвали Il Punitore[46]. Глупо, пафосно, как будто я палач какой. Но палач получает законную плату за свою работу. И казнит тех, на кого укажет магистрат, или владетель, или ваши… А я убиваю тех сволочей, которые творят безнаказанное зло. Потому что должен. Потому что могу. И денег больше ни с кого не беру.

Это долгая история, я уже рассказывал кому-то из Инквизиции. Тебе не раскрыли? М-да. Любите вы, псы Господни, тайны и секреты. Даже от своих.

Когда-то я был счастлив. Родился и жил в Пьемонте[47], жена, дети… Растить виноград или клепать обода для бочек никогда не привлекало. Вот начистить кому-нибудь рыло или отходить дрыном — это да. В одной такой драке я почти достал кондотьера Филиппо Сколари. Мужик ехал на родину из венгерской Буды[48], ну и решил развлечься, погонять деревенских увальней. А встретил меня; так и познакомились.

В кондотте Сколари меня многому научили. Там я стал настоящим soldado, наемником. Жена, конечно, была против, но я всегда возвращался живой и всегда привозил деньги. Много денег. Когда Филиппо осел на службе у короля Сигизмунда, я было подумал: а не перевезти ли и мне своих в Венгрию? Не зажить ли спокойной, сытой и в целом праведной жизнью?

Но дьявол, как водится, подсуетился. Один из де Лузиньянов снова решил отвоевать «свою» Сидонию[49] у мамелюков. Кто-то из венецианцев вложил в его поход большие деньги, авансы раздавались щедрой рукой, а я, кажется, тогда подумал: вернусь и куплю титул. И детям что-то после меня останется, и Мария не станет ворчать… Так, забудь это имя. Хотя… Ладно, пустое.

В общем, повоевали мы тогда хорошо. Война вообще дело затратное, но прибыльное. Правда, Сидонию отбили чисто формально: от города остались одни руины, а земли вокруг… Я даже не очень понимал на тот момент, как это мы умудрились принести столько разрушений. Вопросы, как водится, возникли позже, но об этом потом.

Тогда мы возвращались с богатой добычей. Я въехал в наш городишко на собственном коне, с пристяжным мулом, навьюченным сумками. Сын успел подрасти, а дочка плакала, и Мария смотрела на меня… Эх, не видел ты, как она смотрела. Как в первый раз женщина смотрит, и ты не знаешь, то ли провалиться сквозь землю, то ли сорвать с нее платье и поволочь в постель.

Так что первый месяц был сплошным праздником. Я строил планы, договаривался вернуться к Сколари, подал Сигизмунду прошение о титуле — для убедительности снабдив его увесистым мешочком дукатов… А потом встретил одного из наших. Из тех, кто плавал в Сидонию.

На парня было страшно смотреть. Он отощал, оброс, завшивел. Постоянно озирался и вздрагивал от каждого шороха. Мария не выгнала его из дома, только потому что я ее уговорил. Мы своих никогда не бросаем, так ей и сказал. Ворчала, конечно…

Но знай я, как оно все обернется — наверное, сам подстрелил бы сукина сына еще на пути в Пьемонт. Сел бы на дороге и прямо между глаз… Вру, конечно. Но к семье бы не подпустил ни на милю.

Он, когда оклемался, начал говорить страшные вещи. Что де Лузиньян поссорился с кем-то из спонсоров, и это видели несколько наемников. Что потом этих ребят нашли мертвыми — каждого вроде бы по отдельности, за пределами лагеря, где пошаливали местные… Но тела выглядели странно, словно перед смертью парни не сопротивлялись. И что он сам тоже слышал часть разговора, из которого запомнил три обрывка: «Thanit», «pene Baal» и «кровь детей»[50]. Парень был простой, ни малышню, ни баб никогда не трогал — у нас вообще было не принято. Собрал свои манатки и дал деру.

А по пути его самого чуть три раза не прирезали. И тогда он решил искать помощи. У меня. Гений, мать его…

И я тоже гений. Посмеялся над страхами, объяснил, что, мол, да, на дорогах в Италии озоруют, что разборки нанимателей не наше дело. Написал еще одно письмо Сколари, поехал в соседний городок, чтобы успеть поймать купца, направлявшегося в Буду…

Когда вернулся — все были мертвы. Для человека неопытного это выглядело, как если кто-то ночью решил ограбить дом, наткнулся на хозяев и избавился от них. Но я неопытным не был. И сразу понял: шли убивать. И меня бы убили. Но, видимо, перепутали с этим моим сослуживцем: сменив гнев на милость, Мария его постригла, отмыла, уложила в кровать... Какой же я оказался идиот.

Орал на всю улицу. Прооравшись, разнеся утварь в клочья, чуть не бросившись на собственный меч, решил: дознаюсь, найду, порешу. Правда, после этого решения пил неделю. Знаешь, как оно бывает? Сначала, когда клинок входит в тело, боль острая, потом организм притупляет ее, чтобы ты смог отбежать и зализать рану… Но вот когда начинает заживать — вот тут веселее всего.

Я накидывался, словно гиберниец, валялся в собственной моче и блевотине, богохульствовал и проклинал все те деньги, что заработал на крови. Именно тогда осознал: Смерть нельзя купить. Он не торгуется, он просто приходит.

Я и пришел. Как в той сказке: дернул за веревочку… И дверца отворилась, и стены обвалились, и крыша рухнула, и несколько трупов осталось под обломками. Зато я к тому моменту узнал, что де Лузиньян оказался замешан в каких-то темных делишках. Ему нужна была не Сидония сама по себе, а то, что в ней закопали финикийцы какие-то бешеные тысячи лет тому назад. И даже не ему, а его «благотворителю» из Венеции. И даже не венецианцу, а…

Но меня перехватили ваши. Как раз допрашивал одного типа, который до этого навел дивный морок: чуть не убедил, что жизнь тлен и вообще я уже умер. Только гнев, знаешь, гнев — великая сила. Я разозлился, нашел говнюка на ощупь и сломал ему ногу. Тут он резко расхотел колдовать, стал весь из себя сговорчивый — и как по команде: «Зондергруппа Конгрегации, прекратить немедленно!»

А я что, я добрый католик и все понимаю. В доме, оставленном нам Господом, надо порой прибираться. Кому, как не Церкви? Случился, конечно, и непростой разговор с кем-то из дознавателей, куда без него. Потребовали не лезть. Потом предлагали службу. Я отказался: все, не смогу больше ни с кем работать. Лучше один. Тогда ваш главный, который ректор, попросил не горячиться. И обещал помощь, на пользу всем: все-таки по колдунам у вас больше сведений, а я не засвечен и могу работать вроде как сам по себе. Из мести. Так что если вдруг что — птичка пропоет.

Сказал — подумаю. Все-таки Инквизиция, слава у вас… Ну, сам знаешь. Но когда через неделю обнаружил у себя на столе результаты допроса того малефика, с выводами и наводками на его контакты — не удержался. Надел черное, нарисовал этот сраный череп, чтобы боялись… И пошел на охоту.

Ваши мне каждый раз порывались заплатить. Только золото я больше не беру. Оружие, припасы, информация. А деньги… Кем они меня сделали, эти чертовы монеты? Что они сотворили с моей семьей?

Да, по тем ребяткам, которых ты пас и которых я, прости, положил… Нет, тебе правда ничего не сказали? Странно. Короче, есть одна зацепка. Да, прямо во Фрайбурге. И судя по тому, как ссал в штаны тот подонок, которого я в конце концов расколол, там не просто связной. Там, похоже, кто-то из серьезных.

Ну как, перестало кровить? Ишь, словно на собаке. На псе Господнем, ага. Пошли, что ли?

Веревочка ведь сама себя не потянет.

***

Крепкий, богатый дом, в каком полагалось жить солидному купцу или ремесленнику из цеховых, деловито догорал за спиной. Мартин по инерции охлопывал уже едва тлеющие рукава: огнешар пронесся в паре пальцев, расплескавшись об стеллаж со свитками, но ткань все равно едва не занялась. «Кто-то серьезный» оказался весьма умелым пиромантом, да и слуги его не зря таскали за поясами баварские боевые топорики, умело притворявшиеся плотницкими.

Только это им не помогло. Как и самому хозяину дома, бесчувственное тело которого пришлось вытаскивать из собственноручно затеянного пожара. Ну, хоть жив остался, а то этот вестник смерти…

— One batch, two batch, penny and dime[51]…

Голос человека с черепом на груди был хриплым и низким. Фразу, которую тот произнес, глядя в огонь, Мартин узнал по звучанию: успокоившись, Хельга смогла худо-бедно воспроизвести «этот бред». Но язык не мог быть итальянским. И даже на венгерский не тянул.

— Как тебя зовут?

Фигура в черном уже ныряла в тень, особо густую на границе со сполохами, отбрасываемыми пламенем. Застывающая кровь мягко блеснула на рукаве: бывший наемник поднял ладонь и помахал ей, не оборачиваясь. Мартин не выдержал и крикнул еще раз — последний:

— Как тебя зовут? Эй?

***

— Его зовут Франческо Кастильони. Или, если точнее, Фрэнк Кастл. Та часть истории, что про жену, про детей и про месть, правда. В остальном — даже мы не знаем всего об этом человеке.

Отец Бруно говорил негромко, опустив глаза. Сердиться на своего духовника Мартин не мог, хотя очень хотелось. В любом случае, это было еще и неразумно: «начальству виднее» для любого конгрегата являлось не то что жизнеполагающим принципом, а некоей основой мироздания вообще.

— Строго говоря, он откуда-то из Нортумбрии[52]. В Пьемонте появился в почти зрелом возрасте — примерно восемнадцатилетним и уже изрядно умелым в плане мордобоя. Действительно был женат на некоей Марии, действительно у них родилось двое детей…

Ректор отвел взгляд. Пальцы зашевелились, перебирая бусины четок, губы дрогнули. Мартин понял и промолчал.

— Ты спросил, как мы могли так ошибиться: не сказать ни тебе, ни ему, что вы оба работаете по одному делу. Но ошибки не произошло. Просто этот… Il Punitore… Он опасный тип. Тренированный, сосредоточенный на деле, живучий и неостановимый, но совершенно неуправляемый. И нам требовался свежий, непредвзятый взгляд на его работу. Взгляд человека, еще не отравленного скепсисом нашей службы, но уже умеющего отделять зерна от плевел.

Мартин открыл рот. Закрыл. Потер уже начинающую заживать рану на затылке. Повторил про себя служебную литанию «начальству виднее». А вслух произнес:

— Да. Я понимаю.

Глаза ректора академии святого Макария блеснули интересом.

— И что ты скажешь?

— Ничего, — безмятежно улыбнулся следователь. Подождал пару мгновений, наслаждаясь сменой выражений на лице духовника, а потом уточнил:

— Я составлю письменный отчет. По полной форме.

И когда отец Бруно, почти не скрываясь, шумно выдохнул, добавил:

— Если будет настроение.

Пес Господень

Автор: Александр Лепехин

Краткое содержание: в прибрежной деревне собираются сжечь ведьму. Казалось бы, что может пойти не так?

Солнце падало за набегающие на берег волны. Лау пришла в голову мысль, что где-то там, на краю горизонта, сейчас раздаются оглушительный грохот, шипение и треск. Он бывал в кузне и видел, что происходит, когда раскалённую поковку окунают в воду. Багровый солнечный диск вызывал ассоциации.

Впрочем, напомнил он себе, никакого края горизонта нет. Страбон же писал, что на самом деле наш мир — огромный шар. На море это заметно особенно хорошо. Лау вздохнул и отвернулся.

По правде сказать, он не знал, куда не хочется смотреть больше. Море означало воспоминания. А берег…

А на берегу складывали костёр.

Возле столба в центре стояла примотанная добрым, надёжным пеньковым линём женская фигурка. Девушка выглядела такой хрупкой и уязвимой, что казалось — затяни верёвки потуже, и они разрежут её на неровные части. Светлые, в тон песка, волосы полоскались по ветру, бирюзовый взгляд растерянно и непонимающе метался от сложенных под ногами вязанок до перетаптывающихся неподалеку селян. Лау снова вздохнул.

Ведьма — а обвиняли именно в этом — была такой же пришлой, как он сам. Около года тому назад её обнаружили возвращавшиеся с лова рыбаки. Остатки разбитой лодки лежали на одной из шхер. Морской закон не знает вторых толкований: найденного в беде — спаси. Девушку привели в чувство, выходили. Выслушали слова благодарности, сочившиеся сквозь рыдания.

По её словам, плыла она из Кале в Дувр вместе с родителями, но на привычном маршруте внезапно случился шторм. Горю посочувствовали. Тогда как раз отошла в лучший из миров сельская знахарка. Хата, стоявшая на отшибе, пустовала. Какая-никакая, а крыша над головой. Что ещё нужно человеку, вырванному из солёных лап морской погибели?

И что занятно, спасённая вскоре занялась ровно тем же, чем и прошлая владелица дома. Ходила в холмы за деревню, приносила домой пучки трав и мешочки кореньев. Рылась в рыбацких сетях, собирая диковинную водную живность. Сушила, варила, мариновала и ставила на полки. А однажды вправила вывихнутое плечо сыну старосты, наложив опосля повязку с полынью — чтоб отёк быстрее спал. Тут её и вовсе вроде как за свою признавать начали. Но, видать, не всем по нраву пришлась.

Возле костра стоял и хмурился чёрно-белый инквизитор. Он тоже поглядывал на толпу, но в отличие от ведьмы, цепко и озабоченно; словно овчар на отару. Несложно было предположить, о чём он думает: с ним — пятёрка мечников да командующий ими рыцарь. А с другой стороны — десятка три матёрых, испокон веку кормящихся с моря местных. Нехороший расклад, случись что.

Но рыбаки пока только смотрели. Даже не болтали особо. Хотя достать церковник за последние три дня успел, кажется, всех.

Никто не знал, с какого ляда Инквизиция вообще обратила внимание на их захолустье. Самый дальний край Валхерена, до Мидделбурга[53] не меньше дня пути. Но ведь кто-то же склонился над картой, ткнул пальцем, отдал распоряжения. И даже владельца их земель, рыцаря Маркуса де Гиша, оторвал от очередного похода, заставив сопровождать пса Господня, Domini canis[54], в охоте на ведьм.

И упомянутый «пёс», и его спутники вели себя по-хозяйски, широко и властно. Конечно, на то имелось их законное право. Но в деревне настолько отвыкли видеть вечно пропадавшего на войне владетеля, настолько пропитались древними морскими вольностями, что теперь шеи гнуть оказалось тяжко. Теперь шеи заметно скрипели, словно мачты на ветру. А глаза поблескивали, будто гребешки волн перед штормом.

Инквизитор явно не был дураком. Он тоже заметил и негибкие хребты, и недобрые взгляды. Поморщился брезгливо, поднялся на пригорок, стал рядом с грудой хвороста. Поднял руки.

— Сказано: «Так как они сеяли ветер, то и пожнут бурю: хлеба на корню не будет у него; зерно не даст муки; а если и даст, то чужие проглотят её». Эта тварь, — длинный, крепкий палец ткнул в сторону столба, — сеяла ересь и пожинала безбожие. С тех пор, как поселилась она среди вас, многие канули в море; многие не вернулись домой. Смерть и погибель пришла в дома ваши.

Голос у него и вправду походил на пёсий лай, в отличие от мягкого, певучего приморского говора. За примером далеко ходить не пришлось:

— Ага, — буркнул здоровенный мужик рядом с Лау. — Сама девка лично лодки и дырявила, как же. А то из наших никто доселе под волну не булькал! С моря живём, моря боимся, море уважаем. Оно даёт, оно и прибирает…

Мужика звали Карл, и значился он главой самой большой ватаги местных рыбаков. Лау, оставшись без отца, хотел было ходить с ним на лов, но получил ответ: «Сиди, парень, на берегу. Ты умный, ты цифры знаешь, буквы пишешь, слова читаешь. Вот и приноси пользу там, где другие не могут». Карла в деревне уважали.

Остальные согласно забормотали себе под носы. Это тоже не укрылось от церковника. Поправив свой бело-чёрный хабит[55], так и норовивший задраться на ветру, он кашлянул и угрожающе повысил голос:

— Также сказано: «Я преследую врагов моих и настигаю их, и не возвращаюсь, доколе не истреблю их». Вот враг наш, — снова поднялся указующий перст. Девушка на костре беспомощно и жалко смотрела куда-то себе под ноги. — И вот я несу ему истребление.

Мечники стояли между селянами и местом казни. Один из них тоже поднял ладони, но не призывая к вниманию, а чтобы оттолкнуть подошедшего близко рыбака. Толчок вышел резкий, мужик попятился, запнулся и упал. Воины захохотали.

— А вчера этот меня лапал, — раздался откуда-то сзади женский шепот. — Да, вон тот, что Франца уронил. Подошел, паскуда, пока я сеть на просушку вывешивала, и как хватит за зад! Я браниться, а он только ржет. Чтоб ему ржалка отсохла, рукоблуду…

Солнце падало за волны. Оно уже почти скрылось, и лишь осколок стремительно багровеющего диска продолжал дырявить небо. С востока наползала лиловая тьма, на фоне которой столб с девушкой смотрелся особенно одиноко и безысходно. Лау поймал себя на том, что поглаживает кадык; в горле стало сухо, несмотря на влажный бриз, еще не сменивший направления.

— «У Меня отмщение и воздаяние, когда поколеблется нога их; ибо близок день погибели их, скоро наступит уготованное для них», — продолжал обвинительно вещать инквизитор. — Вам, может, кажется, что за прелестной внешностью живёт безвинная душа? Может, хочется заткнуть уши, закрыть глаза и спрятать головы в песок? Да, говорится также: «Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь». Но без скорби нет радости, а без боли — очищения. Истинная вера требует истинных жертв.

«Только почему-то всегда чужих, — хмыкнул про себя Лау. — А как спокойно жилось, пока де Гиш где-то махал себе мечом и не вспоминал про родовой лен! Да и Инквизиции до нас дела не было».

Он собирался вздохнуть — в очередной раз, почти дежурно, с терпеливым «ничего не поделаешь», вложенным в звук. Но его опередили.

Фигурка у столба подняла голову. Нет, она не озарилась нездешним сиянием, не спустились к ней с небес ангелы, не выпрыгнули из-под песка сердитые черти. Девушка просто окинула людей печальным, сожалеющим взглядом. И Лау почему-то показалось, что сожалеет она не о себе. Что печалится не о своей участи. Комок за кадыком упал на сердце, а сердце рухнуло куда-то за море, вслед за окончательно остывшим солнцем.

— Ерунда, — сказал кто-то громко, так, что ближайший мечник положил ладонь на оголовье оружия. — Хотите сказать, без чёрного белое не бело? Вот уж дудки. Скорбь существует лишь сама по себе, но и радость тоже. Аристотель посвятил смеху книгу — вторую книгу своей «Поэтики». И если философ столь великий отвёл смеху целую книгу, смех, должно быть, серьёзная вещь.

Люди вокруг оборачивались и смотрели в его сторону. С ужасом и незнакомым задором Лау осознавал, что сказанное звучало его голосом. Выражало его мысли. Он хотел было захлопнуть рот и дать стрекача, но кто-то другой, лихой и бесшабашный, словно выпрыгнул на язык и не давал сомкнуть зубы; не давал ногам пуститься в заячий пляс.

— А представления о ведьмовстве — лишь суеверия и страх перед незнаемым! Пифагор говорил, что мир устроен согласно математической гармонии. Платон утверждал, что всё состоит из первоэлементов. Есть люди, которые учатся применять одно к другому, открывать новые закономерности, умножать знание. Даже Гвацци писал, что в определении «ведьмы» латинское «femina saga» означает лишь «умудрённая женщина», «женщина знающая».

Внимательно слушавший эту горячую, путаную речь Карл покачал головой, хохотнул и хлопнул в ладоши. Люди вокруг зашевелились, забормотали. Инквизитор, переглянувшись с рыцарем, двинулся в сторону оратора.

— Где ты читал Платона, парень?

Голос церковника, когда тот не вещал и не провозглашал, оказался внезапно тихим и ироничным. Совсем не собачьим. Да и сам он выглядел… человеком. Лау фыркнул, смутился и ощутил, как похолодел ветерок, обдувающий щеки. Да нет, это просто сами щеки нагрелись от прилившей крови.

— Я… Мы с отцом сами не местные. Приплыли из Армора[56]. Там война…

Инквизитор кивнул. Кивнул и Маркус де Гиш, и на мгновение юноше показалось, что эти двое схожи между собой, как это бывает только у близкой родни.

— На корабле был старик. Он не доплыл до Зееланда[57]: дряхлый оказался совсем. Помер на следующий день после выхода в море… Я почитал ему по его просьбе. Когда он отходил в мир иной — сказал, что книги теперь мои. Там всякое…

— Всякое, — ровно заметил рыцарь. Ведьма, висевшая на столбе прямо за ним, снова мазнула бирюзовым взглядом. От жалости к ней и к себе Лау окрысился:

— Да, всякое! Мы здесь тоже считались пришлыми, как она! Ни кола ни двора, чужие книги, голодные рты! Но нас не прогнали, не побили камнями, не отправили на костер! — он всхлипнул и яростно смахнул рукавом нечаянную влагу с век. — Мой отец работал вместе со всеми; ловил рыбу, как все; пил, смеялся и танцевал на праздниках, как все. Он даже погиб так, как погибают здешние рыбаки… И мы стали своими! Хотя я помню, как некоторые поначалу косились на Лау-чудака, на Лау-бретонца!

Подошедший ближе Карл смущённо кашлянул. Селяне снова заворчали, но не сердито, а неловко. Глубоко втянув воздух и обретя в этом вдохе неожиданное, решительное спокойствие, Лау тихо, но звучно произнес:

— Девушка не виновата, что она чужая. Не виновата, что знает больше других. А вы…

— А я тоже знаю больше других, — отрезал инквизитор. Словно пёс челюстями клацнул. Человечность развеялась. — Факел мне. Быстро!

Среди мечников произошло движение. Они сдвинулись, стали плотнее, откуда-то действительно взялся факел — взмыл ярким пятном из-за спин. Де Гиш отошел чуть назад, рука протянулась к огню.

Лау оскалился. Удивившись поначалу, почему никто не скомандует заткнуть наглеца, он понял: ждали, пока выдохнется. Выговорится, утратит запал. Но это слова закончились, а вот сил хватало с избытком. Силы шумели в голове и чесали кулаки изнутри. Видимо, не ему одному.

Из-за толпы вылетел камень. Обычный булыжник-голыш, сотни тысяч раз обкатанный морем. Такими рыбацкие дети сбивали неосторожных чаек, а повзрослев — лупили глиняные кружки: на спор, после кабака или на ярмарке. Навык пригодился, когда не ждали.

Один из мечников ловко скинул щит со спины на предплечье. Камень ударил в доски, упал с глухим стуком. Но это оказался лишь первый из снарядов. Кто-то зачерпнул песка из-под ног и попытался запорошить глаза противнику, кто-то метнул рыбацкий гарпун, кто-то, звучно крякнув, попёр врукопашную. Драка вскипела, как морская гладь в налетевшем шторме. И некоторые уже оседали на землю.

Но инквизитор действительно умел считать. Он что-то пролаял де Гишу, тот зычно рявкнул: «Отход!» Мечники разорвали дистанцию, и группа устремилась к дальней усадьбе, поставленной на холме. Факел закашлялся и зачадил на издыхании, затоптанный десятком сапог.

Подобно медведю пошатываясь из стороны в сторону, Карл надвинулся на столб с ведьмой. Скрипнул лезвием здоровый рыбацкий нож, верёвки посыпались на хворост. Девушка упала прямо в подставленные руки.

— Спасибо… Как же вы… Спасибо…

Первые слова, что она произнесла за вечер. Лау снова почувствовал на скулах слезы. Вытирать не стал: вокруг него многие так же блестели ресницами. Костер раздёргивали, кто-то домовитый уже поволок вязанку-другую в сторону хаты.

Наконец ведьма смогла стоять сама. Впрочем, она тут же опустилась на колени: у одного из рыбаков текла кровь по бедру, темня штанину. Тонкий, ласковый голос повелел:

— Холста принесите. В доме у меня… Да, сумка. Не побейте стекло только.

Вертевшиеся рядом мальчишки взбили пыль босыми пятками. Тем временем стоны раненых перекрыли гул победы. Всех несли — или сами шли — к ведьме. Она же, закусив губу, осматривала, промывала, заматывала, требовала выпить то и приложить это. Пальцы так и порхали.

Остальные мялись вокруг. Видно было, что краткий, злой бой не истощил желания крови. Желания наказать тех, кто пришел в их покойный мир со своими повадками. Без уважения, без почитания правил и обычаев. С каким-то нездоровым азартом внутри Лау смотрел, как у людей в руках появляются всё те же гарпуны, вёсла, топоры и даже ухваты. Женщины стояли наравне с мужчинами, подростки нагребали камней в карманы.

Нестройная толпа, убедившись, что раненых пользуют, потянулась к усадьбе. Оттуда раздался звук рога — заносчивый, но испуганный. Так выл бы озадаченный пёс, если бы подотчётные овцы вдруг обернулись стаей голодных волков. Над холмом полетели первые вестники боя: охотничьи луки селян и самострелы рыцарских воинов обменялись плевками.

Мимо энергично протопали четверо мужиков. В руках у них подпрыгивала приставная лестница. Карл, подхвативший самый тяжелый конец, выдохнул в лицо юноше:

— А то! Славно они у нас погуляли, славно и проводим. Ужо… — он чертыхнулся и унесся дальше. Лау стоило серьёзных усилий не побежать следом.

«Какого?.. — попытался он собрать мысли в кучу. — Что за придурь?! За такое точно по головке не погладят! Ведьма ведьмой, а хамить инквизитору… Поднять руку на сюзерена…» Но кипучий, нутряной восторг смывал все сомнения. Зуд неизбежного действия начинался с пяток, скребся в груди́ и толкал под локти.

От усадьбы вскрикнули. Лестницу перекосило и занесло в сторону: один из штурмующих получил болт под колено и упал на песок. К нему тут же бросились и оттащили назад, а толпа оскорблённо заревела и устремилась ближе к стенам. Казалось, потеря бойца только подогрела бунт.

Карл с остальными тоже бросил лестницу. Мужики вернулись к костру, поплевали на ладони, расставили ноги пошире. Столб, которому полагалось сгореть вместе с ведьмой, зашатался и гулко ухнул об землю. Подбежали еще четверо, приволокли снятые с петель двери. Импровизированная римская «черепаха», нацелив голову тарана, косолапо и решительно попёрла обратно вверх по холму.

Ноги Лау словно против его собственной воли сделали шаг вперёд. И ещё один. И ещё. Он искал взглядом, что бы такое схватить — либо укрыться, либо бросить во врага. А за стеной усадьбы сидел враг, безо всяких сомнений. Чёрно-белый, понятный, извечный. Губа над клыками дёрнулась, из горла всплыл предвкушающий рык. Что-то мощное и древнее просыпалось в юноше, и он не мог этому противостоять.

С той стороны заметили смену тактики. Раздался строгий командный голос, за зубцами стены забегали силуэты. Знакомый хабит не показывался. Наконечники болтов принялись щелкать по дверным щитам, люди за ними занервничали, кто-то неудачно дернулся. Доски пошли вниз…

Первым упал тощий, неразговорчивый рыбак, которого Лау почти не знал. Тёмное древко вдруг словно само собой выросло у него из шеи, сбив низкую рыбацкую шляпу. Мужик молча, задумчиво сделал ещё один шаг вперед — и рухнул заборной жердью. В толпе заголосили по-бабьи.

Карл заорал: «Держать!» Через мгновение болт пробил ему плечо, и толстые мозолистые пальцы разжались. Бревно клюнуло вниз, щиты рассыпались. Каждый пытался прикрыть себя и кого-то ещё. В каждого прилетала тихая оперённая погибель.

Ветер сменился. Ветер усилился, на берегу похолодало. Море за песчаной косой ускорило бег волн, запенилось, забурлило. Оторопевшие, онемевшие от плотности смерти люди расступились, пропуская невысокую девичью фигурку — почти белую на фоне почерневшего неба. Ведьма, снова опустившись на колени, погладила хрипящего Карла по липким от крови волосам.

— Бедные… И счастливые. Разве не высшее счастье — постоять за свою правду? Разве не высшая храбрость — выступить против навязанного порядка вещей? — она поцеловала умирающего в лоб. — Но даже самому храброму порой нужна помощь. Не умаляя его подвиг, а продолжая…

Встав, девушка раскинула руки. В одной из них почему-то лежало яблоко — самое обыкновенное, зелёное, с листиком на черенке. Лау замер.

— Так встаньте же и продолжите!

Мир вздрогнул. Или то был не мир, а дёрнулись, заскребли по песку не успевшие ещё остыть конечности павших? Люди вокруг завыли, захохотали, замахали оружием. Лау осознал, что воет и машет вместе со всеми; и когда только успел подобрать подходящий дрын?

А мёртвые тем временем встали и пошли.

За стеной опять запел рог. Чуть не перекрывая эту песнь, кто-то принялся жадно, надрывно молиться: «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох…» Голос не походил на инквизиторский.

С другой стороны раздался другой голос. Слова звучали незнакомо. Они словно шелестели на все усиливавшемся ветру, щёлкали жучиными надкрыльями, вихрем вились среди раскаленных нездешних дюн. Обернувшись, Лау увидел, как движутся губы ведьмы. Она читала, прикрыв глаза, и смысл проникал в голову будто бы сам собой:

«Я проделала мой путь, я знаю тебя, я знаю твоё имя и я знаю имя той, которая внутри тебя: Та, которая всегда убивает, пожирает извергов огнём, владычица всякого пилона, госпожа, которая призывается в день Тьмы — вот твоё имя».

Таран набрал ход. Из тел штурмующих торчали тёмные древки и белые оперения. Камень, пущенный умелой рукой, с хрустом влепился в голову тощему рыбаку. Кувыркаясь и фыркая пламенем, под ноги мерно шагающему Карлу упал факел. Штаны на мертвеце занялись, но тот продолжил свой путь, незряче и деловито.

Толпа бесновалась. Люди бились о стены усадьбы, бросались на ворота, пытались влезть по булыжной кладке. Лау шёл в ту же сторону, загребая ступнями. Так медленно, как мог. Каждый шаг вызывал экстатическое, острое чувство; каждый миг промедления скручивал внутренности отвращением и рвотными позывами. В голове ритмично стучало: «Господи! Господи! Что я делаю?! Господи!»

Ведьма надкусила яблоко. Звук вышел такой, словно кто-то порвал мокрую парусину. Поверх него всё так же стонала хищная песня пустыни. Слова не давали пощады никому:

«Я проделала мой путь, я знаю тебя и я знаю твоё имя, и я знаю имя той, которая внутри тебя: Заклинательница твоих Двух Земель, уничтожающая огнём тех, кто приходит к тебе, повелительница духов, послушница слова твоего повелителя — вот твоё имя».

Мёртвые шли, живые падали, ловя случайный или нацеленный снаряд. Никому из них не доставалось покоя.

Где-то, разрывая грудные клетки, из распятых спазмом тел выбирались чудовищные твари — рёбра вытягивались в паучьи лапки, позвоночный столб изгибался жалом скорпиона. Где-то ещё живые раненые, задыхаясь от истошных воплей, словно прорастали друг в друга, превращаясь в спутанные комки рук и ног. Где-то черепа, отделяясь от шей, усаживались на растопыренные кисти рук и насекомо щёлкали челюстями. Всё это мясо, все эти кости уверенно и цепко семенили, прыгали, катились на холм. И устремлялись к воротам.

Ворота же встретились с тараном. Грохнули раз, другой, ухнули, треснули. И упали.

Со двора донеслись крики. Не слишком выходило понять, чего в них больше — ужаса, решимости, боевого ража. Ясно одно: тот, кто кричит, ещё жив. Кадавры и твари атаковали молча.

Лау добрался до ворот. В голове у него звенела пустота — и в то же время бурлило, словно на море в шторм. Уцепившись за боковину, чтобы не унесло за остальными, он влип в камень и дрожал всем телом.

На его глазах последние селяне падали под ударами мечей, бросаясь на противника, словно мифические берсеркеры. Мечники же отступали к дому. Маркус де Гиш бился впереди, принимая на доспех удары костяных жал и исковерканных конечностей. «Они все умрут, — сказал кто-то в голове Лау. Наверное, так звучал его ratio. — Все умрут, и ты тоже умрешь».

«Я проделала мой путь, я знаю тебя и я знаю твоё имя, и я знаю имя той, которая внутри тебя: Владычица ночи, которая попирает Красных Демонов, которая содержит праздник бога Хаакера в день слушания грехов — вот твоё имя.

Имя твое — Нехлен».

Инкантация закончилась. Ведьма подняла веки, улыбнулась и снова хрустнула яблоком. Она стояла на склоне перед стеной одна. Живых не осталось.

Над головой Лау раздался шорох. Дернув затылком и удивившись, что как-то ещё способен контролировать тело, парень уставился наверх. Там, уперев для верности ногу в камень надвратной башенки, сидел инквизитор. В руках у него лежал здоровенный, тяжелый самострел. Острие болта смотрело прямо на ведьму.

— Я успела, — снова улыбнулась ведьма. Она куснула яблоко в третий раз и показала огрызок. — Я успела, а ты…

Удар бросил девушку на песок. Чёрный стержень с белым охвостьем торчал из груди, и серая льняная рубаха быстро темнела вокруг. Почувствовав, как из головы вытекает дурная, зудливая лихость, Лау осел вдоль стены. Он наконец смог толком осмотреться вокруг — и задохнулся.

Тел не было. Нельзя же назвать телами сизо-багровую кучу требухи, костей и мышц? Кто-то ещё стонал, отдельные органы сокращались, пульсировали кровяные ручейки. Но было ли это движением жизни? Вряд ли. Скорее, агонией, вечно обитающей на границе двух главных царств: живого и неживого.

Шорох сверху повторился. Инквизитор взводил тетиву и накладывал на ложе новый болт. Лау вжался в стену. «Всё, довыпендривался? — мелькнула ехидная мысль. — Страбон, Аристотель… В аду чертям будешь Страбона читать, умник». Он глубоко вдохнул, зажмурился и прикусил кончик языка.

Выстрела не произошло. Вместо этого, нечто толкнуло воздух прямо возле Лау с характерным суконным хлопаньем. Потом последовал звук удара о землю, тихий скрип, сдавленный вопль и рычание сквозь зубы. Раскрыв глаза, юноша увидел, что спрыгнувший со стены церковник сидит рядом, неуклюже подмяв одну из ног под себя и разминая голень второй. Самострел валялся в стороне, а ведьма…

А ведьма, упираясь локтями, вставала с песка. Улыбка так и не сошла с губ, огрызок яблока был зажат в кулаке. Кровь почти перестала течь. Девушка села, склонила голову набок и посмотрела на инквизитора. Потом на Лау. Потом снова на инквизитора. Тот грязно выругался и потянул кинжал из висящих на боку ножен.

Тогда ведьма вскочила и побежала. Она шаталась, запиналась об останки тел, путалась в подоле юбки. Инквизитор тоже попытался встать, разразился новой богохульной тирадой, удержался на ногах и поковылял за противницей, словно побитый пёс. Со стороны выглядело бы смешно — двое в полупотьмах, шатаясь пьяно и нелепо, играют в догонялки. Но всё портили ошмётки трупов и густой запах смерти.

«Не возьмет, — понял Лау. — Не успеет». Он тупо смотрел на открывавшуюся в неверном свете факелов картину. Во рту горчило, и не сразу стало понятно: видимо, в какой-то момент его таки вырвало. Ветер крепчал, море бурлило, два силуэта бежали к берегу.

Внезапно для себя юноша подпрыгнул на месте. Голова закружилась, но падать вышло бы стыдно и неуместно. Схватив самострел и проверив, не потерялся ли снаряд, Лау припустил за инквизитором.

Догнал он обоих уже у самой воды. Ведьма, пятясь и спотыкаясь, успела зайти в прибой почти по колено. Церковник, оберегая ногу, хищно крался в полуприседе. Из-за холмов выглянула луна, и кинжал тускло блеснул вдоль лезвия. Мир окончательно стал белым и черным.

— Я успела, — хрипы и бульканье превращали тонкий девичий голос в нечто потустороннее. — Все равно успела…

Огрызок выпал из пальцев и заплясал на волнах. Инквизитор левой рукой поднял к губам увесистое распятие, поцеловал и пробормотал:

— Persequar inimicos meos, et comprehendam illos[58]… — он осекся, а потом продолжил другим стихом: — Nec velocium esse cursum, nec fortium bellum… Sed tempus casumque in omnibus[59].

Затормозив на мокром и чуть сам не подвернув ступню, Лау замычал нечто невнятное и протянул церковнику его оружие. Тот обернулся. Сощурился. Покосился обратно на ведьму. Перехватил кинжал пальцами, только что державшими крест, и принял самострел на локоть.

На лицо ведьмы вернулась беспомощная, беззащитная улыбка. Лукавая и насквозь притворная. Бирюзовые глаза мягко мерцали в полумраке, грудь под тёмной от крови блузой ходила ходуном.

— Успела. Она сыта, — прошелестело над морем. Девушка отступила еще на шаг — и рухнула спиной в воду.

Ветер заревел совсем уж дико. Ближняя волна окатила инквизитора и Лау, заставила отплёвываться и бежать на сушу. Впрочем, церковник тут же рванул обратно. Он упал туда, где только что стояла ведьма, принялся шарить под водой, тыкать кинжалом наугад. Потом медленно встал. Постоял, тяжело дыша. И вернулся на берег.

Лау молча ждал. Дождался. Стаскивая хабит и выжимая из него отнюдь не святую жидкость, инквизитор спросил:

— Как тебя зовут-то? — а на ответ хмыкнул и поморщился. — Тёзка, значит…

— Тёзка… — пробормотал Лау и вдруг догадался: — Так вы Гийом де Гиш[60]! Брат Маркуса де Гиша!

Он обернулся на усадьбу. Инквизитор посмотрел туда же и проворчал:

— Да что ему будет. Живучий, словно кот… А ты балбес, — внезапно сменил он точку приложения. — И везунчик.

Оба помолчали. Мысленно Лау и соглашался, и негодовал. Но больше соглашался. Потом Гийом зашипел, став не на ту ногу.

— Тварь… У кого тут невод можно взять? И лодку бы.

Лау задумался. Замотал головой, отгоняя истерический хохот. Влепил сам себе пощечину.

— Теперь у кого угодно…

Гийом уставился на него тяжелым, пронзительным взглядом. Было в этом взгляде что-то от пастушьей собаки, которая следит за непослушным, брыкливым ягненком, так и норовящим сбежать из стада. И при этом успевает обозреть лес, на опушке которого нет-нет да и мелькнет быстрая серая тень. Потом инквизитор вздохнул и, как был, полуголый пошел в сторону деревни. Лау потянулся следом.

Луна — «солнце мёртвых» — поднималась все выше. Ей было, на что взглянуть.

***

Гийом де Гиш, приор ордена братьев-проповедников, основанного святым Домиником, стоял перед письменным столом. За столом сидел человек с толстой, массивной оправой на носу. Стёкла поблескивали, бледные губы тонко улыбались. Понимание и сочувствие в этой улыбке бесили Гийома, но он старательно вдыхал и выдыхал, чтобы не впасть в грех сквернословия.

— Отче… — разжал наконец де Гиш зубы. — Что я сделал не так?

Человек неопределённо качнул головой. Принимая это как приглашение к развитию темы, Гийом воодушевился:

— Как она смогла?.. Почему ей удалось?! Ведь всё было сотворено ad imperatum, всё согласно уложениям. Что мы за Инквизиция такая, — вырвалось чуть ли не жалобно, — если от нас ведьмы бегают со свистом и гиканьем? Едва нос не показывают…

Он помолчал, а потом буркнул сокрушенно:

— А ведь слухи уже пошли. Как теперь людям в глаза смотреть?!

Человек снял оправу, и за ней обнаружились серые, пронзительные глаза. Усталые и искрящиеся лукавством.

— С ведьмой т-ты справился хорошо. Нет, не «хорошо»: правильно. Всё согласно уложениям, — подначка звучала благодушно и незлобиво. — Вычислил, обнаружил, арестовал, п-приговорил. А вот с людьми…

Он откашлялся, потер ладони и принялся развивать мысль:

— Ведьмы это ерунда, — Гийом дёрнулся, но промолчал. — Ведьм ловить ты научился. Настоящих, не деревенских дурочек да распутных к-красоток. А вот с людьми так общего языка и не нашёл. Ты же их сам п-против себя настроил, вместе с братцем своим да его бандитами. Как он, кстати?

— Жив, — пропыхтел де Гиш. — Почти ни царапины. Доспех помяли да плечо выбили. У меня нога, у него рука… — он хмыкнул и криво усмехнулся. Человек напротив строго покачал пальцем.

— Господь не п-попустил вам, оглоедам, помереть. Так вот, если ты помнишь, и за меньшие грехи простой люд поднимал на колья власть имущих. А тут ещё и д-дева смарагдоглазая да чары сатанинские… — он улыбнулся собственному архаичному слогу. — Ласковее надо с ними быть, сын мой. Д-добрее.

— Тогда смерды совсем страх потеряют, — повёл челюстью Гийом. Он ощутимо расслабился, плечи опустились, пальцы перестали теребить ткань робы. Тишина легла на комнату.

— А что расследование? — уточнил сероглазый. Де Гиш приободрился и начал махать рукой.

— Ну, во-первых, я выяснил, что все рыбаки, погибшие в море после появления девчонки, погибли не сами. Удалось вытрясти из свидетелей… — он поморщился. — Что-то появлялось и утаскивало их под воду. Никто не вспомнил, что именно. Но оно приходило — это точно.

Далее, — рассказ продолжился, — я обнаружил в холмах алтарь Нехаленнии. Из тех, что мы считали давно разрушенными. Дрянная богинька, хоть и прикрывалась всяким… Якобы «вела верным путём через западные моря». А что полагали на западной стороне мира египтяне? Верно, Дуат. Страну мертвых.

Но хуже всего, — голос упал до шепота, — что на алтаре лежало яблоко. Точно такое, что имелось при себе у ведьмы в ту ночь. А ведь своё ведьма съела. И потом ушла. Всё это не ободряет…

Мужчины снова замолчали. Сероглазый спросил:

— То есть, девчонка вас всех ст-травила?

Гийом поник. Больше всего он теперь напоминал пса, которому сказали, что он плохо себя вёл.

— Выходит, что да. Заманила инквизитора в глушь. Спровоцировала крестьянский бунт. Дождалась, пока люди не начнут друг друга убивать. И воспользовалась этой гекатомбой. Накормила свою богиню и влила себе сил…

Снова зазвенела тишина. Она придавливала де Гиша, вминала его в тени на полу. Потом раздался тихий, ироничный голос:

— Но нельзя не п-признать, что опыт вышел полезным.

Оба собеседника негромко рассмеялись — один с пониманием, другой смущённо. Человек за столом поцокал языком.

— А что твой новый послушник?

Гийом сделал сложное выражение лица. В нём было возможно прочитать многое — и ничего. Почесав переносицу, инквизитор задумчиво произнес:

— Нет, парень-то неплохой. Щенок ещё, но от иллюзий избавился. При всём прочем, это славно. Решил дать обеты нашего ордена, — мужчины осенили себя крестным знамением. — Книги свои, правда, сжечь порывался. Еле уговорил сдать в библиотеку. Вы бы видели, какой там Платон…

Де Гиш мечтательно возвел очи горе. Потом посерьёзнел и сложил руки на животе.

— Ну ничего. Нам с ним обоим ещё есть, над чем поработать.

Непричастность отца Брауна

Автор:Дариана Мария Кантор, Мария Аль-Ради (Анориэль)

Краткое содержание: Курт расследует неслыханную по своей наглости попытку его ограбить

Еще не окрепшее мартовское солнце пригревало изо всех своих невеликих сил, по временам побеждая зябкий холод, приносимый пронизывающим ветром. К счастью, добротная куртка, подарок кёльнского кожевенника Мозера, неплохо защищала от знобких порывов. Зато настроение у майстера инквизитора в противовес погоде было отвратное. Вот уже третий год пятнадцатого марта завязывалась какая-нибудь долгая и неприятная история. Сначала Маргарет, потом отравленный глювайн, а на этот раз какие-то в край обнаглевшие грабители нацелились украсть прямо у него из комнаты подаренную помощником книгу, а при попытке их остановить вознамерились вдобавок прикончить и самого именинника, невзирая на чины и звания. А когда сие у них по чистейшей случайности не вышло, оставили после себя труп своего же подельника, так удачно поймавшего предназначавшийся Курту арбалетный болт, и скрылись. Спасибо хоть книгу так и не унесли. И вот теперь вместо того, чтобы сидеть дома и наслаждаться иноземной литературой, он вынужден тащиться через полгорода, дабы вытрясти из аптекаря, продавшего Бруно злополучный томик писанины, ответы на вопросы, где он этот томик взял и кому должен был передать.

Путь Курта лежал к расположившейся между двух богатых лавок неприметной аптеке[61]. На разговор с потенциально самым ценным свидетелем он направлялся в одиночестве: выданные помощнику поручения, по расчетам майстера инквизитора, должны были занять его pro minimum на ближайшие несколько часов.

Курт толкнул недовольно скрипнувшую дверь и прошагал в плохо освещенное помещение, снабженное прилавком и многочисленными полками и шкафчиками, заполненными банками и баночками. На одной из полок, в точности как и описывал помощник, разместились книги. Их было на удивление много; сие заведение не производило впечатления богатства, а книги, выставленные тут на обозрение, едва ли стоили меньше, чем весь остальной товар.

Дверь за спиной майстера инквизитора захлопнулась с обиженным звяком лишь теперь потревоженного колокольчика. На звук из задней комнаты просеменил тощий всклокоченный мужчина преклонных лет, чуть сощурился близоруко и тут же расплылся в напряженной улыбке.

— Доброго дня! Что будет угодно…

— Эта книга продавалась у вас? — оборвал его Курт, вытащив из сумки потрепанный томик и сунув его практически под нос аптекарю.

Тот едва не отшатнулся от неожиданности, затем сощурился еще сильнее, неуверенно протянул руку и провел кончиками пальцев по книге, будто пытаясь определить на ощупь, знаком ли ему этот переплет. Следователь ждал, не говоря ни слова, пристально наблюдая за собеседником, на лице коего на долю мгновения отобразилось узнавание, затем тревога, сменившаяся закаменевшим спокойствием, маскирующим собою решимость. Старик открыл книгу и перелистнул несколько страниц, как и следовало сделать в случае неуверенности в своей памяти, но Курт видел, что решение уже принято, а механические действия совершаются лишь для вящей достоверности.

— Я прежде не держал в руках этой книги, — качнул всклокоченной головой аптекарь, подняв взор на неугодного посетителя.

Курт кивнул, будто с огорчением принимая данный ему ответ.

— Как ваше имя?

— Мое имя Ханс Ляйхтер, — аптекарь даже слегка выпрямился, как если бы его слова имели некое особое значение, о котором известно любому уважающему себя жителю Аугсбурга. За проведенные в этом городе месяцы прибегать к услугам людей этой профессии Курту не приходилось, потому, должно быть, требуемым знанием майстер инквизитор не обладал; он лишь еще раз отметил про себя несоответствие состояния аптеки и ее хозяина тону, коим тот представился.

— Что вы мне лжете, майстер Ляйхтер, — раздумчиво проронил Курт, неторопливо вытягивая из-за ворота цепочку с Сигнумом, — я вижу. По многим признакам. Вы не слишком хороший притворщик. Пока только не пойму, зачем? Отчего вы не хотите признавать того, что не далее как вчера вечером продали эту самую книгу человеку моих лет, светловолосому, добродушному, одетому в простые штаны и куртку? Причем сами же посоветовали именно ее в ответ на довольно туманное пожелание. Что именно он попросил, не припомните?

Аптекарь болезненно дернулся, будто завороженный, прилепившись взглядом к серебристому кругляшу на цепочке.

— Я ничего такого не знаю! — зачастил он. — И человека этого не знаю! Он просто пришел и попросил что-нибудь благочестивое, но легкое. А я ведь все книги, что ко мне попадают, читаю. Это, знаете ли, удобно, книги ведь дороги, а так и деньги вернутся, и мудрости, так сказать, причастился... Ну вот я ему и посоветовал сразу же. У меня как раз нужное имелось, отчего ж не предложить?

— Все верно говорите, — покивал Курт. — Полностью с вами согласен. Более того, все, что вы сейчас сказали, я знаю. Только вот это все не дает ответа на мой вопрос: почему вы солгали мне, майстер Ляйхтер? Что вы прячете, если вы ни в чем не виноваты? Не хотите рассказать мне все сами? Вы ведь понимаете, что я все равно все узнаю, раз уж пришел сюда с этой книгой и нашел вас.

— Да испугался я, майстер инквизитор, — вздохнул аптекарь. — Я ведь понимаю: если вы пришли, значит, там какая-то дрянная история приключилась. А я бедный аптекарь. У меня ведь потом ничего покупать не станут...

— И снова лжете, — скривился Курт. — Primo, никто давно не сторонится тех, с кем говорил инквизитор. Но главное не это, а то, что, secundo, вы в самом деле испугались, но не тогда, когда увидели мой Знак, а когда узнали книгу. Ergo, вам есть что скрывать. Вы знаете о книге что-то такое, что может угрожать вам. И это еще более убеждает меня в важности имеющихся у вас сведений. Я мог бы арестовать вас, посадить в камеру и долго увещевать…

— Но вам не в чем меня обвинить! — напряженно выговорил Ляйхтер, непроизвольно отступив на полшага назад. — Вы ведь сами сказали: не те уж времена, чтобы сторонились инквизиторов, но это потому, что не те времена, когда Инквизиция могла арестовать кого угодно на пустом месте.

— Верно. Поэтому я поступлю куда проще, — кивнул Курт. — Сейчас я не буду ничего от вас добиваться; я просто выйду отсюда и зайду в несколько соседних лавок, куплю что-нибудь по мелочи, а заодно обмолвлюсь мимоходом, какой сознательный и богобоязненный человек майстер Ханс Ляйхтер и как охотно он рассказывает инквизитору о своих делах и покупателях…

— Но я же ничего вам не рассказал! — возмущенно вскинулся аптекарь.

— И снова верно подмечено, — нарочито добродушно ухмыльнулся Курт. — Вот только знаем об этом лишь я и вы; а кому из нас поверят добрые горожане? А тот, кого вы так опасаетесь?.. Уверены, что все еще не хотите поговорить со мной?

Аптекарь молчал, глядя в пол и кусая губы. Курт выждал минуту, затем проговорил:

— Не стоит искушать судьбу, майстер Ляйхтер. Выбора у вас нет. Ваше доброе имя пострадает в любом случае, но если вы все же поговорите со мной откровенно, я найду тех, кто втравил вас в эту историю, и вам более ничего не будет грозить. В ином же случае все, чего вы так опасаетесь, произойдет, ибо я уже не буду на вашей стороне и не стану защищать вас. А сейчас я развернусь и медленно пойду к двери. Скажите, что ответите на мои вопросы, и я остановлюсь. Если же сейчас я выйду отсюда, вы останетесь один со своими страхами, и виноваты в этом будете только вы сами.

Он успел сделать четыре очень медленных шага, прежде чем его настиг горестный оклик аптекаря:

— Майстер инквизитор! Подождите… Я все расскажу.

Курт обернулся, нарочно не спеша подходить вновь. А старик поднял на него взгляд и с отчаянной решимостью докончил:

— Только когда пойдете за покупками, обмолвитесь, как хорошо я оберегаю секреты моих покупателей. И… арестуйте меня, пожалуйста, пока вы их ловите.

Курт хмыкнул.

— Заботу о своем добром имени, майстер Ляйхтер, вам придется взять на себя. Впрочем, это может зависеть от того, насколько мне помогут ваши ответы. А вот теплое местечко в одной из камер в отделении вам и впрямь придется на некоторое время обжить. Но прежде скажите мне, кто принес вам эту книгу?

Аптекарь тяжко вздохнул и заговорил.

— Я не знаю этого человека, майстер инквизитор. Впервые видел. Но раз пришел, значит, знал, куда. Я ни о чем и не спрашивал. Мне ведь не за любопытство платят, а вовсе даже наоборот. Он дал мне книгу и велел продать ее тому, кто попросит «что-нибудь благочестивое для легкого чтения». Сказал, это и будет моя плата за работу. Это щедрая плата, и я согласился. Книгу не читал толком, тут, каюсь, солгал я вам поначалу. От испуга, Богом клянусь! Проглядел так слегка, чтоб в самом деле не ересь какая, да и закрыл. Оно чем меньше чужих тайн знаешь, тем спокойнее живется. Ко мне ведь с такого рода просьбами половина города ходит, когда надо что-нибудь кому-нибудь передать, но чтоб непонятно было, от кого. Ничего же нет странного в том, чтоб в аптеку зайти. Всем известно, что у старого Ханса цены божеские и снадобье для всех найдется. Вот все и ходят. Ну, а что заодно записочку или вещицу какую оставят или заберут… Бывают и весьма курьезные случаи. Только они к делу касательства не имеют, а мне рассказывать не след.

Уже собравшийся оборвать уползающее в сторону рассуждение Курт одобрительно кивнул и задал следующий вопрос:

— Имени вы не спросили, и это вполне понятно. Но неужели вы не рассмотрели его хоть немного? Как выглядел этот человек?

— Да никак, — чуть растерянно пожал плечами аптекарь. — То есть, ничем не примечательно. Средний такой человек, обыкновенный, не то чтоб высокий, не то чтоб низкий; не толстяк, но и не худой. Волосы светлые, глаза вроде бы тоже. Лицо обычное совсем. Таких лиц каждое третье. Никаких особенных примет или увечий не было, а так и не припомню. Я ведь аптекарь, у меня на всякую хворь глаз наметанный, нипочем бы не пропустил. А на обычные лица у меня память дурная, вы уж простите, майстер инквизитор.

— Одежда? — коротко бросил Курт.

— Да тоже самая обычная. Штаны, рубаха, куртка. Не слишком изношенная, но и не богатая. Я бы сказал, горожанин средней руки. Может, ремесленник какой, может, торговец, может, посыльный… В общем, много с такого не взять, но и не последние медяки тратит. Да, собственно, и тот, кто за книгой потом приходил, так же примерно одет был.

— Кто-то приходил? — Курт чуть подался вперед. Оборвавшийся было след вновь наметился, а заодно появлялось и вероятное объяснение, как эти оставшиеся без книги люди так быстро его нашли.

— Ну да, — закивал аптекарь. — Я ведь оттого так и испугался, когда вас с книгой увидел. Сами посудите: мне дают книгу и говорят, кому ее продать. Спустя почти неделю, вчера вечером, приходит неприметный человек и называет почти в точности нужные слова. Покупает, не торгуясь. Я цену не заламывал, вижу ведь, как одет, но… А наутро является еще один вроде неприметный, только что темноволосый и с порезом свежим на тыльной стороне ладони. Я б его иначе и не запомнил. Просит ту же книгу аккурат теми самыми словами. А я, говорю, продал ее уже. Была такая, да нет больше. Он с лица бледнеет, спрашивает, кому продал. Я смекнул, что, видно, драка за эту книгу какая-то приключилась, ну и сказал, как есть. Все равно ведь по моему описанию никого не найти толком. Думал, он меня все равно прибьет. А он нет. Ругнулся только, по прилавку кулаком ахнул да и вылетел вон. А теперь вот вы являетесь, да с книгой…

— Волосы темные, лицо вытянутое, челюсть тяжелая, брови густые, порез на правой руке. Так? — кисло протянул Курт.

— Точно так, майстер инквизитор! Я бы лучше и не описал. Но коли вы и про него знаете…

— Зараза, — обреченно протянул следователь.

Последняя ниточка в начинавшемся расследовании лопнула со звоном спущенной арбалетной тетивы. Неудачливый покупатель книги лежал сейчас со стрелой в глазу у окна в занимаемой майстером инквизитором комнате. Впрочем, быть может, его уже оттуда забрали вызванные из отделения служители, но в ходе дела это ничего не меняло. Оставалось надеяться лишь на более пристальное изучение книги. Быть может, он упустил в ней какие-то пометки или шифр… Но для этого требовалось сперва добраться в отделение, заодно препроводив туда нелюбителя чужих тайн.

— Идемте, — приглашающе махнул рукой Курт и вышагал прочь из аптеки.

***

Последнюю минуту Курта не покидало ощущение взгляда в спину. Неприятного такого, недоброго; пробирайся они сейчас узким, темным переулком, он бы уже держал в руке арбалет и оглядывался, вжавшись в ближайшую стену. Но посреди шумной торговой улицы майстер инквизитор лишь осмотрелся по сторонам и будто невзначай положил руку на рукоять кинжала. Опыт подсказывал ему, что подобное ощущение редко появляется на пустом месте.

Об упавшего ему под ноги пьянчугу Курт едва не споткнулся. Вбитые Хауэром рефлексы не подвели — он отпрыгнул, уходя назад и в сторону, и двое крепких, но вертких парней, протянувших лапы к его сумке, схватили пустоту. Мгновение они стояли неподвижно, глядя друг на друга, а затем Курт выхватил арбалет. Двое неудавшихся грабителей кинулись в разные стороны, а с отнюдь не пьяной прытью вскочивший на ноги их товарищ метнулся в третью. Майстер инквизитор вскинул оружие и кинулся вдогонку за последним, надеясь подстрелить хоть одного, однако в тот самый миг, когда он уже собрался нажать на спуск, в глаз будто попала песчинка. Зрение расплылось, сбивая прицел, на месте улепетывающего вора обозначился чей-то непричастный филей. Голову прострелило мгновенной болью, и все вернулось на круги своя; вот только убегающий мерзавец уже безнадежно затерялся в потоке идущих по своим делам людей.

— Зар-раза! — скривился Курт, не спеша, впрочем, убирать арбалет в чехол. — Местное ворье совсем обнаглело — нападают на инквизитора средь бела дня.

О том, что кое-кто из этих нападавших еще и одаренный, он умолчал. Но сей факт в значительной степени менял дело. Судя по всему, за случайно доставшейся ему книгой охотилась некая малефическая группировка. Это объясняло и то, как они так быстро обнаружили, где искать книгу, при том, что у Бруно никто ничего не спрашивал, да и о самом его случайном вмешательстве не было известно вплоть до нынешнего утра.

Ad vocem[62], каким образом его нашли сейчас — просто выследили или снова использовали некий магический метод, — оставалось еще выяснить. Что ж, тем скорее следовало добраться до отделения и внимательнее изучить книгу. Все же брать штурмом оплот Конгрегации даже самые обнаглевшие малефики не посмеют. Теперь-то уж можно было не сомневаться, что это дело целиком и полностью по их части.

— Поторопитесь, майстер Ляйхтер, — велел он обомлевшему от всего происшедшего аптекарю и прибавил шагу.

***

— И как, нашел что-нибудь предосудительное в несчастной книге? — нарушил молчание Бруно, когда половина дороги от отделения до дома была пройдена.

— Если ты о чем-то сверхнатуральном, — покривился Курт, — то этим займется вызванный expertus. Я эту дрянь, как ты помнишь, не чувствую. Из прочего же… Полсотни страниц благочестивой проповеди и еще пара сотен — занудных побасенок. Честное слово, если бы меня увещевали подобным образом, я уверился бы лишь в том, что бедолагу проповедника стоит прибить на месте просто из жалости к нему же. Как будто с тебя писали; ты в приступах праведности делаешься столь же зануден и скромен. Да и имя сходное… Если решишь однажды в священники податься, вовсе на одно лицо станете.

— Меня интересовало что-нибудь, что может быть важно для расследования, а не demonstratio твоего дурного литературного вкуса, — отмахнулся помощник. — В следующий раз куплю тебе наставления какого-нибудь святого о смирении и благонравии.

— Если это будет святой Бруно, она достанется тебе за цену истраченных бумаги и чернил. Но aufer nugas[63], я не знаю, что такого кроется в этой книге. Никаких записей, никаких пометок на полях, подчеркиваний, подозрительно загнутых углов… Или кто-то использует ее для шифрования, как мы Евангелие, или текст книги и ее персонажи к происходящему непричастны, а дело в некоторых сверхнатуральных свойствах или воздействиях, примененных к самой книге.

— Судя по двум попыткам ее вернуть, предпринятым в один день, они не отступятся, — задумчиво протянул Бруно. — Значит, не улизнут раньше, чем прибудет expertus.

— Я бы не был так уверен, — поморщился Курт. — Из отделения им ее не достать, это очевидно. Думаю пройтись завтра по городу, взяв книгу с собой. Выманить на живца. Что они умеют отводить глаза, я уже понял, больше не поддамся.

— Сдурел? А если у них в запасе что-нибудь посерьезнее отвода глаз? Много ты один навоюешь?

— Отправлю следом пару переодетых стражей, — отмахнулся Курт. — Если они в самом деле следят за книгой, а не за мной, что более чем вероятно, то стражей просто не заметят, пока не станет поздно. Ситуация у них непростая, действовать надо быстро и не упустить свой шанс. А это заставляет совершать ошибки. Кроме того, а что еще ты предлагаешь делать? Других следов нет. Один неприметный человек сгинул неделю назад, второй поработал мне щитом не далее как сегодня утром; так удачно прикончивший собственного подельника вместо меня арбалетчик с крыши, судя по ответам жителей того дома, и вовсе самозародился, а потом расточился.

— А просто подождать ты не пробовал? Если книга в самом деле так ценна, далеко они не уйдут. Терять ценную вещь из виду глупо, а значит, останется шанс их спровоцировать и схватить, но уже осознавая, что именно держишь в руках и чем оно так ценно.

Курт лишь дернул плечом, ничего не ответив.

***

Время до полудня протекло в тяжких раздумьях и ленивых спорах. Бродить с книгой по городу, изображая беспечную приманку и рискуя испробовать на себе весь загадочный малефический арсенал противника, о коем он не знал ничего — ни численности, ни силы, ни намерений, — Курту откровенно не хотелось. К тому же Бруно был прав, и он не мог исключить вероятности, что, несмотря на всю его хваленую стойкость и дополнительную охрану, книгу у него просто отберут, применив нечто, чему он не успеет или не сможет ничего противопоставить; в том, что подобных способов более чем достаточно, он ни на миг не сомневался. И что будет тогда? Что будет, если он сам, своими руками, отдаст малефикам требуемое? Скорее всего, они исчезнут из города, и след их затеряется окончательно. Да, сейчас у него тоже нет никакого следа, но, по крайней мере, он держит в руках нечто им нужное, а значит, остается надежда, что вызванный expertus сможет что-то прояснить, а загадочные «они» не затеряются до тех пор на просторах Империи.

Посему идею с наживкой он обсуждал с сослужителями вяло, скорее надеясь, что те переубедят его, чем тщась доказать что-то им.

Последний час он и вовсе провел, заново перелистывая опостылевший уже томик в тщетной надежде если не отыскать ключ самостоятельно, то хотя бы ощутить ту самую головную боль, которая вернее всего указывает, что ответ уже найден, осталось лишь его увидеть.

— Майстер Гессе, там явился какой-то оборванец, говорит, ему велено вам что-то передать, — сообщил с порога один из стражей, коим полагалось находиться на посту у входа в отделение. — Ни с кем другим дела иметь не хочет, явно сжимает в кулаке какую-то бумажку, но отдавать отказывается. Я силой отбирать не стал, но если надо…

— Не надо, — Курт подскочил с почти неподобающей быстротой, с облегчением отложив открытую книгу. — Я сам с ним поговорю.

Перескакивая через ступеньку по пути вниз, он спрашивал себя, не понапрасну ли тешит себя надеждой, что явившийся к нему посланец связан с застопорившимся делом. Он ведь мог явиться совсем по иному поводу. Город велик, людей в нем много, грешники все, еретики половина, а не еретики, так малефики; и дел у следователя может быть более одного. С другой стороны, слова Штефана Мозера показались детским бредом, не имеющим никакого отношения к «важному» делу. А пойми он вовремя, что детские страхи и детские смерти растут из единого корня…

Встопорщившегося у двери оборванца он заметил сразу; типичный уличный мальчишка, которого за монетку послали передать записочку. Хорошо хоть не совсем мелкий — разговаривать с такими Курт так и не выучился. Впрочем, уличные взрослеют быстро. Сам он в возрасте этого парня уже имел за плечами пару трупов. Следователь прошагал к дверям и остановился напротив оборванца, вытянув вперед раскрытую ладонь.

— Я Курт Гессе. Можешь разжать кулак и отдать мне то, что принес.

Мальчишка хмуро смерил майстера инквизитора недоверчивым взглядом загнанного звереныша, затем вытянул вперед руку, раскрыл кулак, выронив в ладонь Курта измятый клочок бумаги; он стоял не шелохнувшись, не порываясь ни уйти, ни заговорить, пока следователь разворачивал и читал безликие, выведенные нарочито никаким почерком буквы.

«Хочу помочь в вашем расследовании. Опасаюсь возмездия. Приходите один сегодня через два часа после заката к старому амбару на сенном рынке».

— Майстер Гессе, а вы разве не расспросите меня про того, кто передал записку? — едва дождавшись, пока он дочитает, спросил мальчишка. — Я все-все запомнил!

— Ну, рассказывай, — хмыкнул Курт, несколько удивленный такой предусмотрительностью.

— Это было около часа назад. Я бродил у мясного рынка, искал… ну… чем бы поживиться, в общем. Торговля-то уже почти закончилась, но, может, где какие остатки, обрезки, или… — мальчишка неловко замялся и затараторил снова, спеша уйти от опасной темы: — И тут ко мне подошел человек и предложил колбаску за то, что я отнесу сюда записку и отдам ее лично вам в руки. С чесноком… Она так пахла! Я согласился. Он дал мне колбаску и пообещал завтра дать еще, если все сделаю. В завтра я не верю, конечно, но я и за одну сегодняшнюю еще и не так побегал бы. А человек сам был невысокий, навроде вас по росту, волосы светлые до плеч, он в капюшоне был, но я специально разглядел, у него прядь выбилась. Вроде не курчавые… Лицо было так себе видно, только что усы знатные, рыжеватые такие, мощные. И нос большой, аж торчал из-под капюшона. Это он, стало быть, в плаще был. В черном. А под ним еще куртка темная и сапоги. Хорошие сапоги, не бедного крестьянина. В таких и зимой не околеешь. Голос низкий такой, раскатистый слегка, а руки ловкие, не очень крупные, но и для воровства негодные. Грубоваты движения для такого дела. Ну и все, наверное… Вы спрошайте, если я забыл чего.

Судя по постоянным паузам, заминкам и непроизвольно морщащемуся лбу, мальчишка из кожи вон лез, чтобы изъясняться на нормальном языке, а не как беспризорник на помойке. И тот факт, что у него это пусть с усилием, но выходило, говорил о том, что на помойке он оказался не так давно и падать ему пришлось довольно высоко. Либо же парень просто с рождения наблюдателен и легко копирует чужие манеры. Pro minimum своего нанимателя он описал весьма толково. Всем бы свидетелям такую память и умение обращаться со словами.

— Ты очень хорошо запоминаешь и толково рассказываешь, — похвалил Курт. — Мне пожалуй что и спросить тебя больше не о чем. Разве только откуда такие умения?

— Так это ж первое дело для следователя — все подмечать! — подхватился мальчишка и тут же сник, замявшись. — Я, понимаете, майстер инквизитор, очень хочу в эту вашу академию. Чтоб следователем быть. У нас сейчас многие мечтают… Кто не заливает про потерянного в детстве отца-дворянина, тот болтает, что за ним непременно ваши вербовщики придут. Ходят ведь слухи, что инквизиторов как раз из таких вот, как мы, голодранцев делают. Кому ж не охота, чтоб с холодной улицы забрали да кормили досыта? А я ничего не болтаю. Я просто смотрю везде и все запоминаю. Вдруг и правда… Я когда понял, куда мне с запиской бечь, тут же и принялся все запоминать внимательно. Потому что это шанс мой на хорошую жизнь да с настоящим смыслом. Может, я вам приглянусь, да вы за меня словечко замолвите…

— Хорошую, значит, жизнь… — криво усмехнулся Курт и медленно потянул с руки перчатку. — Как тебя звать?

— Хельм[64]… То есть Вильгельм я, — быстро поправился он. — Я как-то впотьмах лестницу своротил, а на ней ведро стояло. Оно мне на голову и наделось. А сверху еще кирпич, ведро помялось, а мне хоть бы хны. Вот и прозва… Ох ты, ничего ж себе!

Он осекся, уставившись на покоробленную застарелыми шрамами кисть руки.

— Как дают прозвища на улице, я знаю, — усмехнулся майстер инквизитор. — А то, что заставило тебя поперхнуться словами, это моя «хорошая жизнь». В академии, тут ты прав, кормят сытно и спать тепло. И учат всяким полезным навыкам, и мозги прочищают. Вот только потом наступают годы службы. Долгожданной, желанной службы; каждый выпускник так и рвется показать себя в лучшем виде, оправдать доверие… Мне сейчас двадцать четыре года, Вильгельм. Вот этим, — он помахал обожженной рукой, — а также переломом ребер и двумя шрамами от арбалетных болтов я обзавелся на первом же своем расследовании. За последующие три года шрамов и переломов добавилось еще добрых три раза по столько. Ты все еще хочешь этой хорошей жизни?

Мальчишка в ответ хмуро свел брови и поддернул вверх обе штанины. Поперек бедер на обеих ногах красовался застарелый шрам от ожога.

— Это я заработал, когда мне было семь. Еще когда дома жил. Мы со старшим братом играли у отца в кузне, он случайно меня толкнул, и я упал на раскаленный прут. А это, — он отпустил штанины и теперь задрал уже рубаху, обнажая плохо заживший рваный шрам на ребрах, — это уже на улице. Удирал от… не важно. Удирал, в общем, по узкому лазу, чуть не застрял, а там сбоку гвоздь железный торчал. А мне назад никак, только вперед… Так что не боюсь я вашей хорошей жизни, майстер Гессе.

— Ну, если не боишься, возвращайся сюда через неделю. Кого брать в академию, решаю не я, но я напишу о тебе. Сюда явится тот, кто поговорит с тобой и решит твою судьбу. А теперь — свободен.

Курт развернулся и ушел, не глядя более на оставшегося за спиной оборванца. Возвращаясь наверх, он удивлялся, как легко дался ему разговор с этим ребенком. Быть может, дело в том, что уже вспоминавшийся сегодня Штефан был домашним мальчиком, пусть и серьезным не по годам, таким, каким сам Курт мог бы стать, но так и не стал, а этот Хельм — такой же оборвыш и уличный щенок, каким был он в его возрасте. Этот диковатый парнишка был ему близок и понятен, знаком по собственной памяти.

— Что-нибудь важное? — встретил его вопросом Бруно. — Судя по твоему лицу, пытку сидением на месте и ожиданием ты полагаешь прерванной.

— Opera anonyma с предложением информации по делу, — коротко ответствовал Курт, предъявляя полученную записку. — Как всегда, требуется явиться одному в какой-то забытый угол.

— И ты, конечно же, намерен пойти, — неодобрительно проворчал помощник. — не допуская и мысли, что тебя просто выманивают, чтобы прирезать втихаря.

— Каждый раз соглашаюсь на подобные предложения и все еще жив, — поморщился Курт. — Кроме того, сейчас «просто прирезать» меня не так уж и просто. А просто сидеть и ждать, упускать возможность получить информацию, если уж кому-то вздумалось ею делиться, полагаю недопустимым и неоправданным.

— Хотя бы начальству доложи.

— Да куда я денусь, — вздохнул он. — Хотя с удовольствием поручил бы сию миссию тебе. Керн уже приложил все усилия, чтобы проесть мне плешь в подобных обстоятельствах; предпочту теперь поберечь растительность на моей многострадальной голове.

— Если бы до твоего явления Вальтер не был седым, то стал бы твоими стараниями, — проворчал Бруно. — А мне от тебя деваться некуда.

— Ad vocem, — сменил тему Курт, — ты в курсе, что местные подзаборники уже стройными рядами готовы идти вербоваться в инквизицию? Pro minimum у одного из них неплохие задатки. Напишу в академию, пусть пришлют кого-нибудь приглядеться.

— Напиши, — кивнул помощник. — Спасешь страдающую душу. Только сейчас-то ты его куда дел? Прогнал обратно на улицу? Хоть пару монет дал? Господи, Курт! Твое милосердие сравнимо только с твоим благочестием!

— Я милосерден. Вместо того, чтобы сидеть здесь и изводиться в ожидании моего возвращения, можешь побегать по городу в поисках оборванца по прозвищу Хельм и исправить мою несправедливость.

Бруно лишь тяжко вздохнул в ответ.

***

Окрестности сенного рынка Курт представлял себе смутно, поскольку в эту часть города его по понятным причинам еще не заносило. Днем он явился сюда и нарочито не скрываясь несколько раз обошел рынок, сунув нос во все щели и закоулки. Если его самозваный осведомитель не задумал ничего дурного, его сия прогулка не смутит, если же затевается ловушка, пусть противники лишний раз подумают, стоит ли связываться с дотошным инквизитором. Разумеется, если кто бы то ни было вообще дал себе труд за ним следить.

Разговор с обер-инквизитором вышел ожидаемо неприятным и вызвал у особо уполномоченного следователя Гессе главным образом раздражение. Эрвин Фишер был на полтора десятка лет моложе Вальтера Керна, однако в ходе этого разговора до зубовного скрежета напомнил Курту кёльнского обер-инквизитора. «Запрещать вам действовать по собственному усмотрению я не стану, принимая во внимание ваши ранг, полномочия и заслуги, — заключил Фишер с лицом столь кислым, что от него молоко сквасилось бы куда быстрее, чем от взгляда самой злокозненной ведьмы, — но решение ваше не одобряю, если вас, конечно, интересует мое мнение».

Мнение начальствующего в данной ситуации заботило Курта действительно мало, посему он кивнул и распрощался, напоследок настойчиво потребовав не отправлять за ним хвост и поднимать шум не раньше полуночи, если он не вернется до тех пор.

Он шел один, пешком и без огня, стараясь ступать как можно тише и прислушиваясь к каждому звуку. У обозначенного в записке амбара он остановился и огляделся; рыночная площадь была тиха и безлюдна. Но вот со стороны, противоположной той, откуда явился он сам, раздались тихие шаги, а у дома на углу шевельнулась тень. Тот, кто, судя по всему, шел к нему на встречу, не слишком хорошо умел таиться, и Курт немного расслабился: должно быть, это все-таки кто-то из добрых горожан, увидевший или услышавший нечто необычное, но рассудивший, что ему может угрожать опасность со стороны того, о ком он вознамерился донести. Будь это кто-то из местного ворья, как в Кёльне, заметить его было бы сложнее. А окажись тут засада, на него кинулись бы внезапно, а не подкрадывались столь неумело.

Пробирающаяся вдоль стены тень приблизилась уже на расстояние пары десятков шагов, и Курт хотел двинуться ей навстречу, показывая пустые руки. Хотел — и не смог. Точнее, он протягивал вперед раскрытые ладони и делал шаг, но происходило все это настолько медленно, будто шел он не через воздух, а через густой, липкий кисель. Ощущение времени обманывало его, как бывало порою в отчаянных ситуациях, только сейчас это он двигался мучительно медленно, а секунды, вдохи, что бывали такими бесконечно долгими, неслись вскачь, как курьерский конь, завидевший долгожданную конюшню.

Курт услышал скрип двери позади себя, услышал шаги, дыхание, ощутил замах и шарахнулся в сторону… Тело его успело совершить едва ли десятую часть намеченного движения, когда что-то тяжелое с размаху опустилось на его многострадальный затылок, и все погрузилось в темноту.

***

Первыми вернулись ощущения: затылок отчаянно ломило, неудобно придавленная правая рука затекла и почти не ощущалась; под спиной холодный каменный пол. Следом прорезались запахи: пахло пылью и почему-то свежим деревом. Потом в голове лениво, как улитка, проползла мысль: «Забавно. На третий раз это все же оказалось ловушкой, причем весьма простой. А майстер инквизитор попался, как мальчишка».

Затем пришли звуки: кто-то возился и приглушенно переговаривался, по меньшей мере трое, по-видимому, за стеной. Курт осторожно приоткрыл глаза, совсем немного, на узенькую щелочку; в комнате было темно. Судя по всему, оставить возле него охрану поленились и даже связывать отчего-то не стали, только пояс с оружием сняли. Однако шевелиться Курт не спешил, да и разговор за стеной привлек его внимание.

— Что ты дергаешься, Людер[65]? — произнес хриплый низкий голос. — Не в первый раз же уже работаем. Все как обычно, только первичный захват сделаю, пока еще не очухался. Для надежности. Больно уж борзый… Потом закреплю уже на проснувшемся, выдам приказ — и все дела. Вернется с книгой — прихлопнем и ноги в руки.

— Так инквизитор же! Ты знаешь, что за них делают? Угораздило же связаться… И почем ты знаешь, вдруг они там стальные все, не управляются? — отозвался высокий, почти мальчишеский голос с истерическими нотками.

— Под мою «улитку» лег, как миленький, — возразил первый. — И тут получится. Видал, как ногу-то поднимал? Еще одну не поднял, а уже на второй вертится. Люблю на улиточек смотреть. Обхохочешься.

— Людер, Пупеншпилер[66], бросайте трепаться, — вмешался третий, спокойный и властный. — Все решено, все проговорено. Поднимайте зады и пошли работать, пока не очухался. И пояс его с побрякушками прихватите. Вернется без него — еще внимание привлечет.

До чего же каждой малефической скотине так не терпится попробовать на зуб разум майстера инквизитора Гессе. То Каспар, то Мельхиор, то Арвид… от последнего воспоминания Курта едва не передернуло. Впрочем, следовало признать, что именно прежний опыт позволил ему сейчас легко и без сомнений принять решение остаться лежать неподвижно и притвориться все еще беспамятным. Курт знал, что, скорее всего, сможет сбросить навязанную волю, а потому хотел притвориться подчиненным, чтобы выбраться отсюда. Сомнений в том, что в случае неудачи его попытаются убить, не было, а сколько времени прошло с тех пор, как он покинул отделение и, соответственно, как скоро сослужители отправятся на поиски, неведомо. Да и где он находится, тоже не до конца понятно. Вряд ли его, беспамятного, волокли через половину города, но даже обыск всех складов на рынке займет слишком много времени.

Дверь в дальней стене со скрипом приоткрылась, и в комнату, где он лежал, упал луч света от горящего светильника, а затем вошли трое. Из своего положения, почти не открывая глаз и против света Курт мог различить только силуэты: один плотный и коренастый, другой высокий и стройный; третий держался позади, посему определить его комплекцию пока не выходило. Стройный отступил к боковой стене и положил на пол нечто, глухо звякнувшее о камень. Его манера двигаться показалась майстеру инквизитору знакомой; похоже, именно эта тень приближалась к нему перед тем, как его оглушили.

— Ну-с, приступим, — промурлыкал низкий, судя по голосу — тот, кого назвали Пупеншпилер.

Курт закрыл глаза, чтобы не выдать себя раньше времени. Послышались неторопливые, тяжелые шаги, замершие примерно возле его плеча...

Запах горящего масла он почувствовал за пару мгновений до того, как подошедший бандит с кряхтением присел на корточки и поставил глиняную плошку на каменный пол. Свет, видимый сквозь веки, стал ярче, а до слуха донеслось тихое потрескивание фитиля. Почудилось даже, что щеки коснулся жар…

Курт похолодел, чувствуя, как руки под перчатками вспотели и заныли застарелой болью. «Спокойно, — приказал он себе. — Спокойно, это всего лишь светильник… Нужно притворяться оглушенным… Нужно…»

— Хм… — задумчиво протянул Пупеншпилер прямо над ухом. Малефик чуть придвинулся и, по-видимому, задел светильник, отчего тот еле слышно стукнул по каменному полу…

Курт рванулся в сторону всем телом, не желавшим более слушать доводы рассудка. Распахнувшиеся вмиг глаза подтвердили, что злосчастная плошка с маслом и не думала переворачиваться, однако поделать с собой Курт уже ничего не мог.

— Ах ты, падла! — ошалело выдохнул малефик, вскидывая руку.

«Под мою «улитку» лег, как миленький…»

Вскакивать Курт не стал — понимал, что в первые мгновения ушибленная голова будет кружиться и мешать боеспособности; посему майстер инквизитор ударил лежа — ногой под дых. Малефик задохнулся, согнувшись пополам, и он, перекатившись на колени, навалился на него всем весом, приложив головой о каменные плиты пола. Голова возмущенно заболела, к горлу подкатила тошнота, пришлось резко сглотнуть, призывая тело к порядку.

В следующий миг Курт дернулся в сторону, уходя от удара тяжелого тесака в руках третьего бандита — рослого, широкоплечего и мускулистого детины. Тот успел остановить собственную руку, когда до оглушенного подельника оставался какой-то волос. Воспользовавшись секундной заминкой, Курт перебросил тело ближе к тому углу, где, судя по звуку, положили его пояс с оружием. К счастью, комнатушка была небольшой, а стоявший у стены парень не блистал быстротой реакции. Он все еще пялился на поверженного сообщника, когда Курт очутился у его ног и рванул кинжал из ножен на лежащем на полу ремне.

Правда, блокировать новый удар пришлось не клинком, а рукой: здоровяк явно был более опытным бойцом, чем юнец, и растерялся ненадолго. К счастью, основной удар удалось принять на защищенное кольчугой плечо, но лезвие, скрипнув по металлу, сорвалось ниже и резануло по предплечью. Курт коротко зашипел, разворачиваясь к противнику лицом и поднимаясь на колени. Голову повело, к горлу снова подкатила тошнота, но это не помешало выбросить вверх и вперед руку с кинжалом. Удар вышел неловким и неточным, но здоровяк был вынужден отвлечься, чтобы сбить чужой клинок своим.

— Чего стоишь, Людер! — рявкнул громила на так и застывшего юнца, и Курт, не глядя, ударил локтем туда, где тот стоял. Судя по тому, что локоть ткнулся в мягкое, а над ухом раздался болезненный вздох, он попал если не куда целил, то близко.

— Ишь, размахался! — прошипел сквозь зубы бандит, вновь обрушивая тесак на Курта, целя в горло.

Отбивать атаку майстер инквизитор не стал, отшатнувшись к стене и вновь подставив правое плечо, прикрытое кольчугой. Удар, конечно, вышел чувствительным, но на этом он выгадал пару драгоценных мгновений. Острие кинжала клюнуло противника над коленом; к несчастью, тот оказался не менее проворен, чем сам господин следователь, и успел отскочить достаточно, чтобы отделаться пустяковой царапиной.

Воспользовавшись очередной мгновенной передышкой, Курт уперся в стену и встал на ноги. Отступить от спасительной опоры он пока не рискнул, однако на ногах удержался, и даже цветные мошки перед глазами мельтешили меньше секунды. Встретив очередной мощный удар тесака отводящей защитой, он ощупью нашарил бедро медленно разгибавшегося юнца и выдернул из ножен короткий нож. Довольно паршивый, но и он был каким-никаким подспорьем в драке, а получить его себе под колено вовсе не хотелось.

Раненая правая рука возмутилась на столь активное ее использование, отозвавшись острой болью, но до поры сие обстоятельство можно было игнорировать. Курт снова ударил кинжалом, зажатым в левой, целя в бок противника. Тот блокировал атаку играючи и тут же ударил в ответ, метя в горло. Он сбил чужое оружие вниз, приняв очередной чувствительный тычок на кольчугу под курткой, и метнул нож, который держал в правой руке.

Снаряд был далек от идеала метательного ножа, а раненая рука отозвалась вспышкой жгучей боли на резкое движение. Тем не менее совсем мимо цели нож не пролетел: чиркнул здоровяка по левой руке чуть выше локтя. Тот лишь махнул порезанной конечностью, стряхнул россыпь алых капель, однако Курт в это же время перекинул кинжал в правую и, шагнув в сторону от стены в обход противника, с силой ударил в открытый бок. На этот раз ему удалось задеть противника как следует; опасности для жизни нанесенная им рана все еще не представляла, и даже драться с подобным украшением было можно, уж кому, как не ему, это знать, но вертеться и размахивать ручищами тому явно станет потруднее. Впрочем, и сам майстер инквизитор не вышел сухим из воды; все-таки добрый удар по затылку порой будет похуже пореза. Двигаться так ловко и быстро, как хотел бы от него инструктор зондергрупп, не выходило, и зажатый в правой лапе противника нож глубоко полоснул его по бедру. Ногу прострелило болью, по колену и вниз потекло горячее и липкое, он пошатнулся и заметил краем глаза, как некстати отдышавшийся юнец поднимает на него его же собственный арбалет. Курт метнулся в сторону, но рана на бедре вкупе с не прошедшим до конца головокружением не позволили: он потерял равновесие и упал на все еще лежащего без памяти любителя улиток. Опять слишком близко к светильнику.

— Зараза, — коротко выдохнул майстер инквизитор и скатился на пол, подальше от источника огня.

Послышался щелчок арбалетного выстрела, затем звук входящей в плоть стрелки. Боли он не ощутил, зато юнец с навсегда застывшим на лице удивлением заваливался вперед, выронив оружие. «Застрелился он, что ли?» — мелькнула в затуманенном огнем и болью сознании мысль. Но в следующий миг он увидел заполняющих комнату служителей Конгрегации и прежде, чем те успеют продолжить охоту, полувыдохнул-полурыкнул:

— Этого — живым!

***

На лице следователя второго ранга Зигмунда Шольца читалась широкая гамма чувств, включавшая в себя облегчение, раздражение, недовольство и предвкушение, не говоря о менее ярких эмоциях.

Облегчение объяснялось тем, что подкрепление успело вовремя и не позволило малефикам прикончить особо уполномоченного следователя Гессе. Раздражение — тем фактом, что оный следователь не только полез в это осиное гнездо вопреки увещеваниям всех сослужителей, но еще и на этом попался и чуть не погиб, а если бы не чрезмерно любопытный мальчишка, примчавшийся в отделение со словами «там вашего майстера Гессе возле сенного рынка по голове стукнули и в старую столярню затащили», так, может, и не застали бы уже живым. Причиной недовольства было категоричное заявление спасенного майстера инквизитора, что дальнейшим ведением расследования и допросов будет заниматься он лично и никому дело не отдаст, поскольку оно затрагивает его непосредственно (и возразить на это было нечего). Предвкушение же, по-видимому, вызывало зрелище Молота Ведьм за работой, каковое ожидалось прямо здесь и сейчас.

На необходимости подобной спешки настаивал сам Курт. На предложение бледного Бруно «отдохнуть, перевязаться и спокойно работать в специально оборудованных помещениях» он лишь отмахнулся здоровой рукой, покривившись.

— Здесь не все, — коротко пояснил он. — Где-то болтается еще pro minimum один; из троих, пытавшихся отобрать у меня книгу вчера, здесь только двое, — он кивнул на труп юнца-арбалетчика и связанного парня, схваченного сослужителями у входа в дом. — Если сейчас мы потащим наших арестованных в отделение и лишь потом начнем беседовать, пока мы договоримся, оставшихся и след простынет. Чем раньше я выясню, где остальные, сколько их и на что они способны, тем выше шансы их взять. Conclusio[67]: разговаривать придется здесь, немедленно и грубо. Особо мягкосердечные могут не присутствовать.

Бруно только вздохнул.

— Хотя бы дай себя заштопать и перевязать, а то кровью истечешь раньше допрашиваемого.

— Это не помешает мне работать, — передернул плечами Курт. — Зигмунд, поможешь?

— Разумеется, — отозвался Шольц, обладавший, помимо прочего, базовыми познаниями в медицине. — Только давайте перейдем из этой каморки в более просторное помещение. Тут решительно негде развернуться.

Курт не возражал. В бывшей местом его непродолжительного заключения комнатушке и впрямь было тесно; кроме того, когда туда набилось еще трое сослужителей — Бруно, Шольц и удивительно рано явившийся expertus, — стало куда сложнее найти объяснение своему желанию находиться поближе к двери (на самом деле — подальше от светильника). Посему майстер инквизитор с готовностью покинул каморку, опираясь на плечо помощника и с неудовольствием косясь на тянущийся за ним двойной кровавый след.

— Objectum перенесите сюда сразу, — велел он паре конгрегатских стражей, пришедших в составе группы поддержки. — Того здоровяка с попорченной шкурой.

— Почему именно его? — полюбопытствовал Шольц, деловито раскладывая на столе в соседней с покинутым чуланом комнате свой лекарский инструмент.

— Primo, он у них главный и наверняка знает ответы на все интересующие меня вопросы, — пояснил Курт. — Secundo, он уже ранен и потому частично, скажем так, подготовлен к серьезному разговору. Проще всего было бы расколоть того горе-стрелка, его, вероятно, удалось бы быстро запугать до нужной кондиции, но одобренного Конгрегацией некроманта в моем распоряжении не имеется, ergo, работаем с тем что есть.

— Тот увалень кажется менее крепким, — неуверенно заметил Шольц.

— Он умеет воздействовать на разум, — покривился Курт, — по каковой причине может оказаться сильнее духом, чем с виду.

— А взятый нами молодчик, стоявший на страже, может мало знать, — подытожил Бруно, и майстер инквизитор согласно кивнул.

— Куртку снимай, Гессе, — скомандовал следователь-эскулап. — И кольчугу тоже. Убивать тебя здесь вроде бы уже некому.

Курт послушно взялся за крючки куртки, попутно велев притащившим оглушенного при задержании громилу стражникам привести арестованного в чувство доступными способами.

— Ты собираешься его допрашивать, пока тебя будут шить? — чуть недоверчиво уточнил помощник; Курт поморщился:

— Время дорого, Бруно. Эти десять минут могут все испортить.

Глухой стон возвестил о том, что арестованный возвращен к реальности и не слишком рад этому обстоятельству.

— Доброй ночи, — произнес господин дознаватель, устроившись на табурете так, чтобы колдующему над его порезом Шольцу свет падал на подлежащую обработке рану, а пациент в то же время видел лицо допрашиваемого. — Мое имя тебе наверняка известно. Хотелось бы и мне знать твое.

— Зачем? — фыркнул тот. Следовало отдать ему должное: излишне потрясенным и растерянным он не выглядел и от страха не трясся. Это вызывало определенное уважение, однако в настоящий момент Курт предпочел бы иметь дело с трусом.

— Так будет удобнее и мне, и тебе, — повел он здоровой рукой. — Да и убудет ли с тебя?

— Ну, допустим, Адольф. Помогло?

— Безусловно, — кивнул майстер инквизитор все так же спокойно и благожелательно. — Неплохо бы еще и фамилию, но к этому вопросу вернемся чуть позже. Прямо сейчас я хочу услышать от тебя один-единственный ответ: где остальные члены твоей банды и сколько их?

— Да здесь все, — тотчас отозвался Адольф. — Нас трое внутри было, один на шухере стоял, наверняка ваши и его сцапали.

— Сцапали, — подтвердил Курт, стараясь не шипеть и не морщиться от боли, причиняемой иглой Шольца. — Только это не все. Я видел еще по крайней мере одного — вчера, когда он вместе с вашим… Людером (потом расскажешь, как его на самом деле звали) пытался меня ограбить на улице.

В ответ не раздалось ни слова, зато взгляд, и без того недобрый, посуровел еще больше.

— Послушай меня, Адольф, — проговорил Курт со вздохом, — послушай то, что я неизменно говорю каждому, кто оказывается в твоем положении: не вреди себе. Не пытайся отмолчаться или отовраться — ложь я увижу, а молчание не приму. В конце концов ты все равно всё расскажешь.

Арестованный снова промолчал, угрюмо глядя перед собой.

— Я понимаю, — продолжил майстер инквизитор, — ты тщишься потянуть время в надежде, что пока я буду тебя колоть, твои подельники успеют уйти. Есть проблема, Адольф: я это осознаю не хуже тебя, а посему времени тебе не дам. Ты ведь наверняка слышал ужасные слухи о Молоте Ведьм? Часть из них, признаться, пугают меня самого. Но главное, что при этом они правдивы. Я заставлю тебя говорить, Адольф, причем быстрее, чем ты думаешь. Не скрою, мне будет неприятно это делать, но тебе-то будет в разы хуже. Сейчас у тебя всего-то неопасная рана в боку, и то она доставляет массу дивных ощущений — по себе знаю. А теперь представь, что эта боль просто потеряется на фоне всего того, что заставлю тебя испытать я. И подумай хорошенько, стоит ли оно того? Подумай, — повторил он настоятельно, чувствуя, что Шольц закончил возиться с рукой, — даю тебе пять минут. Как только меня доштопают, я возьмусь за тебя, и в ход пойдут уже не слова.

Связанный здоровяк не ответил, и на лице его читалась решимость, какую Курту и прежде доводилось читать на лицах некоторых допрашиваемых. Таким и впрямь случалось продержаться довольно долго. Что ж, придется превзойти самого себя.

Все то время, что Шольц возился с раной на бедре, майстер инквизитор молчал: отчасти потому, что сидел к арестованному спиной, чтобы повернуться пострадавшим боком к свету, отчасти потому, что зашивание этого пореза оказалось куда более болезненным и приходилось прилагать немало усилий, чтобы терпеть сию операцию молча.

— Итак, Адольф, — вновь обратился Курт к арестованному, — поговорим?

Тот не ответил, по-прежнему уставясь в низкий потолок.

— Значит, говорить по-хорошему ты отказываешься, — вздохнул следователь, опираясь на стол и поднимаясь. — Напрасно. Я ведь не отступлюсь. Кроме того, у меня мало времени и я ранен, причем тобой же, а посему зол. И срывать свое дурное настроение буду исключительно на тебе.

Он взял со стола медицинский набор сослужителя, испросив его разрешения одним взглядом и получив согласный кивок, подхромал вплотную к допрашиваемому и сел на пол, постаравшись расположиться так, чтобы пострадавшее бедро возмущалось как можно меньше. Позаимствованный у Шольца инструмент разложил рядом аккуратно и подчеркнуто неторопливо.

— Последняя возможность не доводить до крайних мер, — сообщил он, размеренными движениями разрезая куртку и рубашку допрашиваемого. — Просто скажи, где твои сообщники, сколько их и какими способностями они обладают.

Губы Адольфа сжались в тонкую полоску, а веки наполовину опустились. Все его лицо выражало крайнюю степень решимости, замешанной на обреченности.

Курт глубоко вздохнул, выбрал из медицинского набора иглу подлиннее и резко всадил в нервный узел под ключицей. Глаза пытуемого тотчас распахнулись, а с губ сорвался болезненный вскрик. Следователь подождал пару мгновений, не услышал более ни звука и воткнул вторую иглу в такой же нервный узел на локте. На этот раз раздалось лишь шипение, но и только; бандит адаптировался быстро.

— Тебе еще повезло, Адольф, — заметил Курт. — Если бы наш разговор проходил в более приспособленном для этого месте, в моем распоряжении были бы иглы с зазубренными концами, которые при вырывании причиняют еще больше боли, чем при втыкании. Но я умею обходиться тем, что имеется под рукой, — продолжил он, покачав первую иглу из стороны в сторону. Допрашиваемый тихо застонал, закусив нижнюю губу и сжав кулак.

— Запомни, Адольф: я перестану делать с тобой что бы то ни было, как только услышу слова «Я все скажу». Это — понятно?

Ответа не последовало.

Игл в походном наборе Шольца было немного. Спустя пару минут майстер инквизитор применил их все. До ежа Адольфу было далеко, однако значение имело не количество, а точность; малейшее прикосновение к любой из иголок исторгало из груди допрашиваемого уже не шипение, а явственный стон. Но ничего более связного так и не прозвучало.

— Почему ты так упорно не желаешь говорить? — спросил Курт. — Они так дороги тебе? Друзья? Родня?.. Ах, вот оно что, — протянул он, уловив едва заметную перемену в лице. — родня. Сочувствую, Адольф. И уважаю твою стойкость. Но я все равно добьюсь своего. Ты этого еще не понял?.. Ну тогда не обессудь.

Он извлек из медицинского набора ланцет и настойчиво пошевелил им в ране на боку Адольфа. Тот дернулся и глухо застонал. Курт надавил на инструмент сильнее, пока тот не уперся в ребро. Сталь мерзко скрежетнула по кости, когда майстер инквизитор нажал на ланцет под небольшим углом, подцепляя волокна мышц. Стон перешел в сдавленный крик.

— Ты ведь не слишком хорошо переносишь боль, Адольф, — заметил Курт, продолжая шевелить ланцетом в ране. — Поверь, я на всяких насмотрелся, а посему могу сказать авторитетно: ты не из особо стойких. Скоро ты сломаешься, и твоему родственнику — брату или сыну — это не особенно поможет, зато себе ты сделаешь хуже.

Ответом майстеру инквизитору стали очередные стоны и вскрики, но ни единого членораздельного слова.

— Ты же понимаешь, каким будет твой приговор в конце, — проговорил Курт, резко ударяя по игле под ключицей и одновременно подцепляя ланцетом кожу у края раны. — Долгая жизнь тебе не светит, мы оба это знаем, — продолжил он, переждав крик — на этот раз короткий, но громкий. — Посему у меня нет задачи не нанести тебе серьезных увечий, главное, чтобы ты дотянул до казни, а уж с этим я справлюсь. Хочешь провести оставшиеся тебе дни с переломанными костями? Или все же ответишь на мой вопрос?

Адольф прикрыл глаза, тяжело дыша, но снова ничего не сказал.

— Ну что ж, ты сам выбрал, — заключил Курт и, прижав к полу кисть одной из рук допрашиваемого, с размаху ударил по ней рукоятью кинжала.

Пытуемый взвыл, заглушив воплем хруст ломающихся костей, и снова дернулся, самостоятельно добавляя себе боли от потревоженных игл. На глазах здоровяка выступили слезы.

— Я предупреждал, — пожал плечами майстер инквизитор и сдавил пальцами изломанную ладонь, вызвав новый крик. — Скажи то, что я хочу знать, и все это прекратится в то же мгновение. Нет? Уверен?..

Новый удар рукоятью обрушился на коленный сустав. Встать и наступить всем весом было бы эффективнее, но раненая нога не располагала к подобным упражнениям. Впрочем, и этого хватило, чтобы какая-то из костей треснула, а ее обладатель вновь заорал.

— Помни, что костей и суставов у тебя еще много, Адольф, а времени у меня мало, так что ты пересчитаешь их очень быстро. Ты точно на это готов? Наша беседа длится менее четверти часа. Успеют твои друзья-родичи уйти за это время? А ты уже готов влезть на потолок, я же вижу. Смирись, Адольф, я все равно всё узнаю. Ну?

— Иди ты… — хрипло выдохнул допрашиваемый. Дышал он тяжело и прерывисто, и стоило дознавателю вновь надавить на раздробленную кисть, как комната огласилась очередным протяжным криком.

— А я ведь могу и пойти, — не меняя тона, заметил Курт. — Именно в замысленном тобой направлении. С вот этим, — он демонстративно помахал кинжалом. — О, да ты побледнел… Так как?

Два мгновения протекли в напряженном молчании; не дождавшись ответа, Курт медленно потянул за край штанов вниз.

— Стой, — глухо выдохнул Адольф. — Не надо.

— Почему же?

— Я все скажу, — процедил тот, отведя взгляд.

— Я слушаю, — кивнул Курт, кладя кинжал на пол и пытаясь устроиться поудобнее. — Сколько их?

— Двое, — бросил Адольф. — Один целитель, другой… боец.

— Боец, как ты, или это его магическая специализация? — уточнил следователь.

— Магическая. Может… ударить на расстоянии, просто силой… Или толкнуть в нужном направлении какой-то предмет.

— Где они?

Повисла напряженная тишина.

— Адольф, мы же договорились, — укоризненно произнес майстер инквизитор. — Если ты опять начнешь отмалчиваться, я все же выполню свою угрозу. Итак, еще раз: где они?

— В гостинице, — выплюнул он зло. — «Лихой ткач».

— Я знаю, где это, — подал голос Шольц. — В нескольких кварталах отсюда.

— Как скоро они поймут, что вы попались и надо уходить?

— Думаю, уже поняли, — криво усмехнулся Адольф. — Олаф мог почувствовать, что со мной что-то не так… Надеюсь, что почувствовал, — договорил он еле слышно.

— Ясно, — кивнул Курт, одну за другой выдергивая иглы и раскладывая их по местам. — Зигмунд, займешься арестом? От меня сейчас будет маловато толку…

— Разумеется, Гессе, о чем речь, — Шольц с готовностью поднялся. — Прейер, вы с нами? Или это не ваш профиль?

— Увы, — развел руками молчавший доселе expertus, — я могу почувствовать присутствие одаренного, но противопоставить ему в схватке мне нечего.

— Значит, идем вчетвером, — подытожил Шольц, обводя взглядом двоих стражей и Бруно. — Гессе, вы с Прейером останетесь пока здесь, раз на счету каждая минута…

— Идите, — махнул рукой Курт. — Возьмете тех двоих — пришлете из отделения еще стражу, чтобы забрать эту троицу. А пока они ходят, — добавил он, обратившись к осторожно переводящему дыхание арестованному, — мы можем продолжить разговор. Ты ведь не будешь больше упираться, верно, Адольф?.. Итак, зачем вам понадобилась эта книга?

***

— В книге ключ. Наниматель оставил ее у аптекаря, чтобы мы забрали, как устроимся в Аугсбурге.

— Кто вас нанял?

— Я его не видел и не знаю его имени.

— Кто видел нанимателя и говорил с ним?

— Копф[68]. Он всегда сам такие вещи решает.

— Он говорил что-нибудь о нанимателе? Описывал его как-то?

— Сказал что-то вроде «совсем старик, а бойкий. Капюшон напялил, но руки-то видно, верный глаз не обманешь». Но вообще хорошо говорил о нанимателе. Сказал, сделка честная и оплата достойная, все бы такие были…

Расследование стремительно перетекало в самую нелюбимую Куртом стадию, когда все значимое уже раскрыто и понято, а формальностей и бумажной возни становится больше, чем самого расследования. Допрос повторялся почти в точности раз за разом.

— Как звучали условия сделки?

— Мы забираем ключ…

— То есть книгу?

— Да.

— Дальше.

— Идем на место, открываем, обезвреживаем ловушки, забираем оттуда нашу награду и уходим. Все довольны.

Каждому из членов банды задавались одни и те же вопросы, почти одинаковые ответы тщательно протоколировались, рассматривались и всесторонне изучались. Было вполне очевидно, что наиболее полной информацией обладает главарь банды, Адольф Киршнер по прозвищу Копф; а после подробного, кровавого и доверительного разговора в старой столярной мастерской он перестал запираться и на вопросы отвечал хоть и без радости, но подробно и старательно. Однако ad imperatum опросить тщательнейшим образом следовало всех пятерых доживших до ареста бандитов, и тягомотина продолжалась.

— А какая в этом польза нанимателю?

— Вот! Вот, майстер инквизитор! И я удивился! А Копф сказал, что не нашего это ума дело, а ему само место нужно. Расчистить, значит, захотел за наш счет. Знал бы, где его искать — сдал бы вам скотину и не моргнул!

Типичная манера Мельхиора загребать жар чужими руками, показываться, почти не таясь, будто намеренно оставляя что-то вроде личного росчерка, и исчезать в никуда; и гадайте теперь, господин следователь, нарушили вы его планы или поспособствовали им.

Срочно вызванные на подмогу Прейеру разнообразные expertus’ы и специалисты корпели над подлинным содержанием злополучной книги, в которой все-таки оказалось двойное дно, а точнее, двойной текст. Незамысловатые истории про следовательские успехи скромного деревенского священника при должном умении и внимательном взгляде сменялись информацией о затерянном где-то в пещерах в окрестностях Аугсбурга святилище Ньярлатхотепа, где хранится так называемый «плащ тысячеликого», демонический artefactum, не то плащ, не то покров, якобы позволяющий носящему его оставаться неузнанным. Последнее, правда, было известно лишь со слов бандитов, которые в свою очередь передавали слова Мельхиора.

Теперь же собравшийся consilium ломал копья и головы, пытаясь понять, сколько во всем этом правды, что могло понадобиться в подобном месте Мельхиору и не является ли все происходящее хитрой ловушкой, цель которой — заманить туда служителей Конгрегации по какой-либо из тысячи возможных причин.

Меж тем выяснилось, что изловленная малефическая банда орудует давно и на их счету более десятка краж и ограблений с применением сверхнатуральных способностей, после чего допросы и выяснения пошли по второму кругу. Один за одним прибывали курьеры с запрошенными документами и отчетами по расследованиям, по большей части из рук вон несодержательными, поскольку далеко не везде магистратским умникам вообще удавалось заподозрить магическое вмешательство и призвать на помощь служителей Конгрегации. Да и когда по той или иной причине оные служители все же получали дело в свои руки, след дерзких грабителей успевал простыть раньше, чем удавалось докопаться до сути. Киршнер был не дурак, потому более одного-двух грабежей в одном и том же городе не затевал; работали быстро, слаженно, не контактируя с местным дном: находили, разнюхивали, хватали добычу и исчезали, сбывая добро уже где-нибудь в другом месте. Неуловимости банды добавляли способности ее главаря стирать и запутывать следы так, что по ним и с собаками беглецов было не найти.

И вот на этом этапе с допросами снова пришлось повозиться. Со своей собственной незавидной участью Киршнер уже вроде бы и смирился, но упорствовал в попытках выгородить сына, понимая, что каждое следующее доказанное применение способностей в преступных целях усугубит его кару, а гореть живым или уже мертвым — вовсе не одно и то же. Остальные члены банды тоже по-своему включились в борьбу за легкую смерть, стараясь, насколько это возможно, обелить себя и свалить вину на подельников.

Теперь работы хватало всему отделению, и Курт в глубине души подозревал, что Шольц, столь недовольный поначалу тем, что ему не дозволили проводить допрос, сейчас был бы уже и не прочь, чтобы участия в деле на его долю выпало поменьше.

Нет, никакой спешки не было, пяток бандитов — это вам не курфюрсты с пфальцграфинями, тут никто спасать обвиняемых не грозился, народ не волновался, и следователи могли работать в свое удовольствие; однако настроения майстера инквизитора это отчего-то не улучшало. Возможно, дело было в том, что им вновь удалось откромсать лишь кончик щупальца, позволив по-настоящему опасному малефику скрыться и отрастить себе парочку новых взамен.

***

С того времени, как собравшиеся поглазеть на казнь горожане разбрелись по домам, минуло уже несколько часов. Бруно угрюмо смотрел в стену перед собою — запах горелой плоти витал над городом до сих пор.

— Зараза, — мрачно выронил Курт, поднимая глаза от исписанной убористым почерком страницы. Группа expertus’ов прибыла с места предполагаемого святилища в самый разгар казни, и майстер инквизитор по возвращении в отделение получил уже готовый отчет в письменном виде и заверение в готовности «пояснить все непонятные моменты в личной беседе по первому требованию».

Бруно все так же молча обернулся к нему, лишь чуть приподнял бровь, приглашая продолжить.

— Плащ в самом деле нашелся, как и святилище. Последнее окурили ладаном, залили святой водой по самый потолок и провели молебен на этом месте. Эту, dimitte, Domine[69], «реликвию» сожгли. И, судя по отчету, игрушка была с подвохом. Если господа с особых курсов не ошиблись, она тянула жизнь из того, кто ею пользовался. Так что можешь не оплакивать казненных слишком горько. В каком-то смысле им даже повезло. Пойти на корм отвратительному божеству Хаоса… Пожалуй, огонь будет милосерднее.

— Любопытно, что говоришь это именно ты, главный ценитель и любитель огня среди нас, — язвительно заметил Бруно.

Курт не ответил, вернувшись к изучению отчета, но погрузиться в свое занятие всерьез не успел: в комнату заглянул служитель, прибывший из академии по душу мальчишки Вильгельма.

— Мы намерены выехать в ближайший час, если вы хотели бы передать что-то начальствующим, это можно сделать через меня.

— Хотел бы. Устную просьбу. Следующее пятнадцатое марта я бы с радостью провел в стенах академии вместе со всеми собратьями, отозванными по такому случаю с мест своей службы, — произнес он предельно серьезно и пояснил с кривой усмешкой, глядя на вытягивающееся лицо сослужителя: — Если среди нас есть хоть один предатель или неблагонадежный, нас непременно столкнут какие-нибудь неприятности, после чего я его выловлю и обезврежу.

Фантасмагорический допрос

Автор: Денис Куприянов

Краткое содержание: один инквизитор допрашивает на удивление сговорчивую ведьму

Конрад Клеппербайн ненавидел маленькие городки. В больших, где люди знают лишь ближайшее окружение, сложнее привлечь внимание. В маленьких же любой чужак оказывается на виду. Особенно если этот чужак — инквизитор, который просто ехал по своим делам и остановился переночевать в самом заурядном трактире. И чье прекрасное утро прервало появление весьма испуганного служки, который дрожащим голосом заявил, что господин трактирщик изволил поймать ведьму и искренне надеется, что майстер инквизитор поможет ему с ее разоблачением.

Еще Клеппербайна искренне бесило в маленьких городках, что разбор полетов чаще всего проводится не в ратуше или очередном оплоте собратьев, а прямо на месте преступления. В данном случае местом преступления являлся сам трактир, битком забитый народом, который активно обсуждал судьбу предполагаемой ведьмы. Обсуждение часто переключалось на новые налоги, перспективы грядущего урожая, а также домыслы о том, с кем именно провела ночь старая Грета.

Что касается ведьмы, то она, как ни странно, оказалась просто лучом света в сонном царстве навоза и хренового пива. В последнем Конрад уже успел убедиться, неосмотрительно хлебнув из кружки, подсунутой вежливым трактирщиком. Скривив физиономию от омерзительного вкуса, он краем глаза наблюдал за подсудимой, мысленно соглашаясь, что если бы существовал ведьмовской эталон, первым кандидатом на соответствие была бы именно эта девушка. Маленькая, стройная — но при этом обладательница пышной груди. И с яркой огненно-рыжей шевелюрой, пряди которой спадали на лицо, периодически закрывая огромные зеленые глаза. Конрад с трудом смог отвести взгляд от столь радующего зрелища, дабы вернуться к делу. Благо трактирщик произносил свою речь уже по десятому разу.

— Истинно говорю вам, — вещал хозяин. — Ведьма это, самая натуральная. Обещала исцелить корову мою, а из вредности дьявольской отравила!

— Да зачем ей было ее травить?! — доносились голоса из толпы. — Там корова и без всякого яда через пару дней бы сдохла. Сам же говорил, что эта скотина помнит еще основателей города!

— А затем, что эта ведьма не могла допустить, чтобы моя корова померла естественной смертью! Что мне теперь с ее тушей делать? Мясо отравлено, и я его даже на стол подать не смогу!

— Собакам скорми! — парировали острословы. — Если не сдохнут, значит, и посетителей можешь потчевать. Учитывая, как ты готовишь, есть яд в еде или нет — все одно блевать побежим. Помнится, когда у тебя свинья крысиного порошка нажралась, ты тут же ее тушу на кухню уволок!

Конрад тихонько застонал про себя. Подобное безумие требовалось немедленно прекратить и для этого следовало взять дело в свои руки. Громко кашлянув, он привстал, с показным интересом пробежался взглядом по лицам собравшихся, после чего обратился к трактирщику.

— Я правильно понимаю, что ты, уважаемый майстер Шмидт, обвиняешь девицу Марию Вебер в том, что она, прибегнув к зловредному ведьмовству, извела твою корову?

— Верно, — кивнул головой трактирщик. — Только не ведьмовством она извела, а отравила. Хотя ведьма и есть. Обещала вылечить корову, а сама взяла и извела.

— У тебя есть какие-либо доказательства вины сей девицы?

— А какие могут быть доказательства? — всплеснул руками обвинитель. — Весь город знает, что она ведьма! Лечит коров и детей. А раз ведьма, то значит, и всякие пакости строить может. Верно я говорю?

Последние слова были обращены к толпе. Конрад приготовился услышать одобрительные крики, но к его удивлению, собравшиеся практически никак не отреагировали на воззвания трактирщика. Где-то в глубине продолжали обсуждать возможное повышение налогов, а стоящие поблизости откровенно ухмылялись и бросали в сторону Шмидта многозначительные взгляды.

— Боюсь, что это не тянет на доказательства. Нужны конкретные factum’ы.

— А что я еще могу сказать? Она обещала вылечить корову и заперлась с ней в сарае. Наутро корова была мертва. Значит, она ее и отравила!

— Думаю, лучше спросить об этом саму «ведьму»… — Конрад повернулся в сторону обвиняемой. — Мария, что ты можешь сказать по поводу данного обвинения? Ты признаешь себя виновной?

Обычно в таких случаях обвиняемые начинали яростно заверять инквизитора в своей невиновности. Иногда, впрочем, случались и признания. Но девушка сумела удивить Конрада. Взгляд ее зеленых глаз, казалось, заглянул ему прямо в душу, а последовавшие за взглядом слова заставили оторопеть бывалого следователя:

— Вы же должны расследовать и допрашивать, я верно понимаю? Думаете, я вот так просто все возьму и скажу? Если хотите признания — вы должны меня допросить. И тогда я, быть может, отвечу…

— Что?! — Конрад не сразу вернул себе дар речи. — Что ты имеешь в виду?

— То, что слышали. Раз я ведьма, а вы инквизитор, то вы должны меня допросить. А то будет странно, если я сама выполню за вас вашу работу.

— Интересный поворот, — следователь повернулся к трактирщику и почесал кончик носа. — У тебя есть подходящее место? Желательно надежно изолированное, чтобы никто не слышал криков… Или еще чего ненужного.

— Винный погреб! — с радостью выдал хозяин заведения. — Там достаточно просторно и толстые стены. Звук не пропустят!

— Тогда покажи его мне. И где-то через полчаса приведи обвиняемую.

На губах Конрада играла нехорошая ухмылка, но в глубине души он был несколько ошарашен развитием ситуации. И оставалось надеяться, что старая добрая пытка вернет все на свои места.

***

Конрад хорошо знал, что первое впечатление важнее всего, поэтому решил подойти к делу с размахом и вкусом. Винный погреб вполне удовлетворял его требованиям. Он был достаточно мрачным и просторным, чтобы создать требуемую атмосферу, а несколько найденных по углам цепей и веревок, развешенных тут и там с известным артистизмом, придали помещению достаточно суровый вид. А дальше настало время набора, возимого инквизитором с собой…

Не сказать чтобы набор внушал трепет размерами. В данном конкретном случае роль играла форма и конструкция всевозможных инструментов. Последние и заняли свои места на паре столиков, аккуратно составленных в центре погреба.

Пару лет назад один только вид подобных пыточных приспособлений заставил потерять спесь одного очень буйного барона. А уж когда Конрад вздумал взять одно из них в руки, допрашиваемый тут же наложил в штаны и поспешил сознаться во всех грехах. И надо заметить, что инструменты выглядели действительно пугающими, но при всем своем угрожающем виде оказались бы абсолютно бесполезны на практике. Устройства были конфискованы у одного сошедшего с ума кузнеца, который сам толком не смог понять, что же именно он создал. Но Конраду очень понравился их внешний вид, поэтому коллекцию он всегда возил с собой.

Впрочем, были в его наборе и вполне практичные вещи. Жаровня с парой щипцов; набор кандалов, позволявший фиксировать допрашиваемых в разных позах; гвозди, иголки, пара плеток — и еще немало милых и весьма полезных вещей. Разложив все эти предметы в специальном порядке, инквизитор удовлетворенно кивнул, после чего направился к двери.

За ней его ждал напуганный и растрепанный слуга трактирщика, который громко охнул, увидев, как сильно изменился антураж погреба. После чего толкнул ведьму к инквизитору и поспешно удалился, оглядываясь. Самого Конрада, впрочем, куда больше интересовала реакция ведьмы… И та не заставила себя ждать. Мария неспешно пробежалась взглядом по импровизированной допросной, после чего мило улыбнулась.

— Выглядит впечатляюще. Допрашивать ты, кажется, умеешь.

— Умею, — сухо ответил Конрад. — Но тем не менее, ты можешь всего этого избежать. Достаточно всего лишь рассказать правду о корове трактирщика.

— Расскажу, непременно расскажу. Но для начала — допрос!

Инквизитор даже не успел среагировать, как Мария одним движением сбросила с себя платье, представ перед ним в первозданной наготе. С интересом оглядевшись по сторонам, она шагнула вперед и поинтересовалась:

— Ну и с чего мы начнем?

— Ты ненормальная, — прошептал Конрад, чувствуя, как нелогичность ситуации начинает сводить его с ума. — Но если ты того хочешь…

Он подошел к девушке и тут же замер в недоумении. Даже в подвальном сумраке он хорошо разглядел обилие мелких шрамов, покрывавших ее тело.

— Что это?

— Это? Ах, да, недавно меня допрашивал еще один инквизитор.

— И… как?

— Не знаю. Ему быстро надоело, он назвал меня дурой и уехал. Но ты-то так торопиться не станешь?

Конрад почувствовал, что начинает терять остатки адекватности. Не задавая лишних вопросов, он заломил руки ведьмы за спину и крепко их связал. Конец веревки перебросил через потолочную балку и хорошо натянул, заставив Марию склониться к земле. Еще парой веревок он обмотал ее лодыжки, раздвинув тем самым ноги в стороны, и зафиксировал девушку между опорными столбами. С интересом изучив получившуюся позу, он резко потянулся к столу и схватил свою любимую плеть.

Хлесткий удар оставил на заднице ведьмы небольшой рубец. Еще удар, еще… Конрад бил вполсилы. Он хорошо знал свои возможности — и к чему те могут привести. Что касается Марии, то она пару раз тихонько охнула, после чего простонала сквозь сжатые зубы:

— Ну что ты так вяло? Давай постарайся уже!

Конрад Клеппербайн всегда гордился тем, что мог держать свои чувства под контролем. Всю жизнь ему казалось, что ни одна вещь в этом мире не способна вывести его из равновесия. Как оказалось, он ошибался. Всего пары фраз, произнесенных ведьмой, хватило для того, чтобы он сорвался. Происходившее далее казалось ему самому всего лишь каким-то странным сном…

Инквизитор с остервенением терзал тело допрашиваемой, выкручивал ей соски, до крови рассекал кожу ударами хлыста, вонзал в тело раскаленные иглы, а чуть позже выхватил из жаровни раскаленный прут и трижды приложил его к ягодицам ведьмы. Мария стенала и билась в путах, крича изо всех сил, но эти крики лишь подстегивали безумие Конрада.

В какой-то момент он отвязал девушку от импровизированной дыбы и бросил ее на стол. Бушующие в нем кровь и страсть заставили его скинуть одежду и наброситься на обнаженное тело. Крики, стоны, невнятные мольбы — все это слилось для него в единое целое. Он терзал тело подозреваемой, забыв обо всем. Он больше не был инквизитором, а она ведьмой. Здесь и сейчас находились лишь два тела, слившиеся вместе — пусть условия, приведшие к этому, и отличались большим своеобразием.

Конрад кусал, мял и терзал тело лежавшей под ним красотки. Та отвечала взаимностью, умудрившись вцепиться зубами ему в щеку — до крови, — после чего издать дикий стон от нахлынувших эмоций. Боль, пламя и ярость, все это превратило пару людей в единый комок чувств. А затем в какой-то момент время остановилось...

***

Конрад медленно приходил в себя. Безумие постепенно отпускало его, и с каждой секундой он осознавал глубины своего падения. Дать волю эмоциям, потерять рассудок и забыть о своем долге… Обойтись с подозреваемой, как с самой последней шлюхой…

Тяжело вздохнув, он встал со стола, на котором и происходил весь разврат, после чего обернулся в сторону Марии. К его удивлению, лицо ведьмы излучало удовольствие и сладострастие — что не могло не пугать после того, что сам Конрад с ней проделал. А еще через мгновение инквизитор пригляделся внимательнее и нахмурился.

Он четко помнил следы от укусов, которые оставил на девушке. На настоящий момент они выглядели так, словно прошло уже не меньше недели. Подняв бровь, он одним резким движением перевернул ведьму на живот. Та ойкнула от неожиданности, но Конрад не обратил на это внимания.

То, что он увидел, поразило его до глубины души. Еще полчаса назад задницу Марии пересекали два десятка окровавленных рубцов от хлыста, плюс пяток глубоких ожогов. Все они остались, но подобно укусам на груди, выглядели уже давно зажившими.

— Как? — только и смог пораженно промолвить инквизитор. Девушка томно улыбнулась и попыталась убрать волосы с лица скованными руками.

— Ну я же ведьма, — промурлыкала она. — Лечу людей, коров… Себя иногда приходится. Особенно после встреч с инквизиторами…

— И много их через тебя прошло?

— Пять или шесть было… — задумчиво пробормотала Мария, пытаясь устроиться поудобней. — А ты, кстати, хорош. Умеешь допрашивать. Мне очень, очень понравилось...

— Понравилось?! — Конрад почувствовал, как снова начинает терять рассудок. Спасала его лишь откровенная усталость после подвальных игр.

— Да. Однозначно допрос удался. Можешь выпытывать все, что хотел.

— Ах, да… — до инквизитора наконец дошло, что он находится на службе, и стало быть, по идее, должен уже давно приступить к расследованию. — Это ты отравила корову трактирщика?

— Нет, — улыбнувшись, ответила девушка. — Я же целительница. Зачем мне было ее убивать? Природа бы не одобрила… — Конрад грязно выругался, осознавая, что зря (ну, почти зря) потратил два часа своего времени, — …но я могу сказать про яд, что был использован.

— Откуда ты знаешь, что это яд? — насторожился инквизитор, перестав ругаться.

— Мне хорошо знакомы симптомы. Мало того, я знаю человека, который мог сделать такой яд.

— Имя! Быстро!

— Амалия Вебер. Местная травница, живет по соседству.

— Постой, — Конрад моментально сопоставил факты. — Ее фамилия…

— Ну да. Мы сестры. И я ее достаточно хорошо знаю — есть основания подозревать. Привести?

— Сиди, я сам пошлю за ней человека.

Конрад медленно одевался, чувствуя, что чем дальше, тем сильнее этот городок сводит его с ума. Обычная дохлая корова привела его в объятия к ведьме, которая вот так просто сдала ему собственную сестру. И он чуял, что этим дело не закончится — здесь все было не так уж просто.

Дежуривший за дверью слуга нервно оглядел растрепанного инквизитора, но лишних вопросов задавать не стал. Просьбе он также не удивился, пообещав, что названная особа будет незамедлительно доставлена. Конрад устало выдохнул и вернулся к ведьме, которая, наконец, смогла усесться на столе и мило улыбалась своему мучителю. В таких случаях следовало продолжить беседу, но измученный Клеппербайн решил пока что игнорировать подследственную, понимая, что дальнейший диалог может опять вывести его из равновесия.

Травница прибыла довольно быстро. Слуга уже почти привычным движением втолкнул девушку внутрь, после чего поспешил захлопнуть дверь. Инквизитор в свою очередь тяжело вздохнул: Амалия Вебер выглядела точной копией сестры. Можно было даже не сомневаться в их родстве…

И что самое страшное, в ее глазах абсолютно не наблюдалось страха. Только заинтересованность и решимость.

— Ты Амалия Вебер? — Конрад поспешил начать допрос.

— Да, так меня называют.

— Трудишься травницей?

— Приходится иногда, — девушка смущенно улыбнулась. — Просто знаю, от чего некоторые травы помогают, вот и советы даю, и людям продаю…

— Похвально, если так. А разбираешься ли ты в ядах?

— Я много в чем разбираюсь... А почему вы спрашиваете?

— На тебя поступил донос. Твоя сестра, Мария Вебер, заявила, что именно ты изготовила яд, который послужил причиной смерти коровы майстера Пауля Шмидта, — он насторожено изучил ее реакцию, и реакция не заставила себя ждать.

— Вы же хотите меня допросить? — Спокойным тоном поинтересовалась Амалия. — Если хотите узнать правду, то вы должны это сделать.

Конрад снова не уловил момента, когда одежды девушки упали на пол. Его взору предстало тело, ничуть не отличимое от тела ее сестры. Хотя нет, различия все же были: шрамы украшали кожу в совсем иных местах.

— Ты тоже умеешь исцелять себя? — вяло поинтересовался Конрад.

— Немного, — снова смутилась девушка. — Меня чаще сестра лечит. Ну и с чего мы начнем? С дыбы?

— Мы ничего не будем начинать! — рявкнул инквизитор. — Вы что, издеваетесь?! Я просто пытаюсь выяснить, кто и зачем убил корову трактирщика! А вместо этого получаю целое представление!

— Если не будет допроса, то я ничего не скажу! — Амалия бросила в сторону Конрада обиженный взгляд, заставив последнего яростно заскрежетать зубами.

— Лучше допросите ее, — раздался голос Марии. — Можете орать весь день, но она ничего не скажет. А вот после доброй порки... Ну и кое-чего еще…

— «Кое-что» я пока не могу, — и глядя в обиженные глаза травницы, Клеппербайн поспешил добавить: — Но как только разберусь с делом, обещаю, что мы хорошенько развлечемся!

— Отлично! — Амалия внезапно резво потянулась к набору кандалов, позволявших одновременно зафиксировать и руки и ноги допрашиваемого. — А можно, мы с этой штуки начнем?

— Эй, это нечестно! — забилась все еще связанная Мария. — Я тоже хотела их попробовать!

— У тебя уже был шанс, — процедил сквозь зубы Конрад, заковывая в цепи травницу.

А далее последовал, наверное, самый странный допрос в его жизни. Он размеренно и как-то даже деловито пытал прелестную, соблазнительную девушку, в то время как ее сестра активно подсказывала, как это делать правильно. Ситуация отдавала чем то нереальным, и снова в какие-то минуты Конраду казалось, что он спит и видит очень странный сон.

— Давай, хлыстом ее, хлыстом. Только не по заднице, а по бедрам! Задница у нее уже отбита так, что она ничего не чувствует... Вот, угадал, видишь, как закрутилась! Теперь по пяткам ее, по пяткам, да от души чтобы! Прижги, пусть повоет немного... И вон, посмотри — видишь, на теле белые точки? Иголками туда, ага! Поверь, это для нее самое то!

— Все, хватит… — инквизитор устало отложил инструмент. — Закончим этот фарс. Ты будешь говорить или нет?

— Ну ладно, скажу, — пропыхтела недовольная Амалия. — Что вы там хотели знать? Про яды? Да, я их делаю. Но все по лицензии: крысиный, от клопов, для скота, чтоб не мучался, умирая…

— И ты отравила корову трактирщика?

— Нет, не я, конечно! — возмутилась травница. — Яд сделала, продала, объяснила, как действует! Но к корове и пальцем не притронулась!

— И кто же наш заказчик? — вкрадчиво поинтересовался Конрад.

— Кто-кто… Кристина Шмидт, вот кто.

— Постойте, — инквизитор задумался. — Но это же...

— Да, жена трактирщика. Позовите ее и спросите.

— Это не город, это какое то сплошное помешательство…

Конрад бросил очередной мрачный взгляд на подследственных. После чего украдкой сплюнул и направился к дверям. Похоже, слуге предстояло снова немного побегать.

***

Уже на травнице Конрад осознал, что над ним откровенно издеваются. Но увидев лицо жены трактирщика, он прочувствовал всю глубину ловушки. Пару минут он мрачно молчал, после чего цокнул языком:

— Я правильно понимаю, что девичья фамилия у тебя Вебер?

— Правильно, — ухмыльнулась рыжеволосая красотка. — Не стану скрывать, мы — сестры.

— Тогда к чему весь этот спектакль? Хотите испытать пределы моего терпения?

— Боже правый, никакого спектакля! — Кристина, мило улыбаясь, смотрела на инквизитора. — Корову действительно отравили. Но если хотите знать больше, вы должны меня допросить.

— А смысл? Чтобы под конец мне дали имя еще одной вашей сестры, которая якобы будет знать, в чем дело? Может, мне проще пройтись по улицам вашего городка и поспрашивать людей?

— О, на улицах вы услышите всякое! И скорей всего, сумеете найти истинного виновника. Но думаю, у вас уйдет на это не меньше недели. В то время как всего пара часов допроса — и даю вам слово, вы закроете это дело!

С этими словами Кристина отточенным движением, которое сестры явно репетировали — и не раз, — сбросила с себя платье.

— Кстати, у вас очень симпатичные инструменты. Никогда таких не видела. Правда, никак не пойму, как они работают.

— Никак. Это всего лишь муляжи, — проворчал Конрад, мысленно продумывая, с чего же ему начать.

— Плохо, я уже настроилась на большее… Ну и ладно. И сразу дам два совета. Первый: заткни моим сестрам рты. Начнут советовать и испортят все удовольствие.

— Это с радостью!

— Отлично. И второй: рекомендую предварительно раздеться.

— Зачем?

— Поверь моему опыту, ты не протянешь и десяти минут. До тебя тут был один молодой инквизитор… Так он потом полдня сидел в подвале, пока мы ему зашивали штаны и рубаху. Порвал в порыве страсти.

— Думаю, я сумею удержать себя в руках. И кстати: ничего, что ты замужем?!

— Ну, я надеюсь, что все, происходящее в этом подвале, в нем и останется. И кстати, где там ваша дыба? Мне уже не терпится испытать это невероятное ощущение!

Конрад понял, что сошел с ума или попал в ад. А возможно, все это случилось с ним одновременно. Но долг требовалось выполнить до конца… Поэтому он закатал рукава и отважно приступил к работе.

***

Инквизитор не знал, сколько прошло времени. Час, два, может, и пара суток... Он помнил лишь то, что с какого-то момента потерял контроль над собой и набросился на тело жены трактирщика. Он мял, кусал, царапал, бил, вторгался в лоно, заставляя Кристину издавать дикие вопли. В итоге он бросил ее на стол и крепко зафиксировал, после чего положил сверху Амалию, связав сестер спина к спине. И в этой позе он поочередно проникал в них в обеих, наслаждаясь криками и стонами.

Конрад даже не помнил, в какой момент под руки ему попалась Мария, которую он умудрился пристроить к этой конструкции. Каким-то чудом ему хватало сил и ловкости работать сразу с тремя. То, что происходило с ним, было безумием, но ему оказалось уже на все наплевать. Хотелось только одного: чтобы эта пытка длилась вечно.

Но увы, всему отмерен свой срок. В какой то момент мужчина просто упал на разложенные на полу одеяла. Он даже не очень понимал, откуда те взялись. Видимо, остатки здравого смысла подметили их в какой-то щели между бочками, а руки сами потянулись и подстелили. Ну а уж в том, что они заботливо припрятаны тут женой трактирщика заранее, он даже не сомневался.

Отдышавшись, Конрад встал и подошел к столу. Распутал веревки и разобрал получившуюся человеческую кучу малу, извлекая с самого дна свою главную подозреваемую. Попутно он отмечал, что все шрамы и увечья, нанесенные им во время допроса, начинают довольно шустро заживать сразу на всех трех девушках.

— Вы точно ведьмы, самые настоящие.

— Не сомневайся, — улыбнулась Кристина. — Правда, таланты у нас разные. Мария исцеляет, Амалия хороша в общении с природой, плюс уверенно переносит боль. Ну а мой талант особенный…

— И в чем же он заключается?

— Я могу дать любому мужчине достаточно сил и страсти, чтобы тот не останавливался целую ночь. Поэтому я тебя и предупреждала.

— Ясно. Но теперь-то ты мне расскажешь, кто же все таки виновен в смерти этой чертовой коровы, будь она проклята! Ты ее отравила?

— Нет-нет, — ухмыльнулась Кристина. — Каюсь, я покупала яд, но исключительно от мышей и крыс. А корову отравил мой супруг.

— Тот самый, что обвинил твою сестру? — такого поворота инквизитор явно не ожидал. — Но зачем?

— Зачем? А ты разве не понял? Мы все трое влюблены в него! Он же самый шикарный и видный мужчина нашего городка! Мы бились за него чуть ли не полтора года. И как кусали локти эти дурочки, когда он в итоге выбрал меня… Тот случай, когда врожденный дар сыграл свою роль.

— Но причем здесь корова?!

— Скажем так, причин ровно две. Первая: сестры так и не смогли отступиться. Они продолжали совращать моего супруга, и, учитывая их схожесть со мной, им это часто удавалось. Вторая: как видишь, обычные постельные игры нам скучны. Нам подавай боль и страдания... И именно эти вещи мы от него и требовали. И если меня одну он еще мог оприходовать, то сразу трех уже не тянул. Вот и захотел избавиться от лишних.

Но людям же не станешь рассказывать, что к чему: на смех поднимут. Решил поискать специалистов на стороне. Полгода назад к нам заглянул один инквизитор, и супруг тут же поспешил отравить свинью, обвинив в ее смерти Амалию. Чем все закончилось, ты уже догадался?

— Да понял, не без этого… — Конрад чувствовал, как его начинает разбивать истерика от осознания всей глубины проблемы. — Дознаватель поспешил сбежать отсюда, едва только раскрыл истину?

— Именно так. Ну а дальше пошло по накатанной. Мой муж строчил доносы, заманивал сюда инквизиторов — и обвинял одну из сестер в колдовстве. Надо заметить, мы изрядно развлеклись. Хотя последний из ваших был сплошным разочарованием. Как его там звали… Курт Гессе вроде бы. Он провел полчаса с Марией, не притронувшись даже к веревкам. После чего каким-то образом сумел понять, о чем идет речь…

— Ага, обозвал ее дурой и уехал, — сложил факты и сделал выводы Конрад. — Ну все, проблема мне ясна, преступление раскрыто. Осталось вынести вердикт!

— Вердикт? Какой еще вердикт? — в глазах Кристины и ее сестер впервые появилось нечто, напоминающее испуг. — Мы же во всем сознались! Да и неплохо провели время...

— При этом подтвердили подозрения в колдовстве, совершили попытку совратить инквизитора при исполнении, были уличены в греховных связях и попались на откровенных издевательствах над людьми. Ну что могу сказать… Возможно, всем вам придется проследовать на костер.

— Что?!

Кристина попыталась возмутиться, но к этому моменту Конрад успел заткнуть ей рот кляпом. И глядя на троицу извивавшихся в путах, бессильно мычавших сестер, он впервые почувствовал прилив хорошего настроения. Кажется, все возвращалось на круги своя. Остался лишь один небольшой штрих…

***

— Помилуйте, майстер инквизитор! — умолял трактирщик, стоя на коленях и периодически бросая взгляды на извивающуюся троицу ведьм. — Ну да, бес попутал. Но корову-то отравил я! Сестры Вебер ничуть не виновны!

— А это уже мне решать, — ухмыльнулся Конрад. — Возможно, и тебе придется пройти с ними, как соучастнику. Дело-то хоть и простое, но презанятное. Да еще с такими пикантными подробностями... Шуму будет много!

— Но он же и вас заденет? — удивился трактирщик.

— Про меня и без этого столько слухов ходит, что одним больше, одним меньше… Роли уже не играет. В любом случае, у нас есть два варианта. Первый: я вызываю стражу и передаю твою супругу с сестрами — да и тебя заодно, — справедливому магистратскому суду. Там, быть может, вам повезет… А может, и нет. Кто знает.

— Скорее, нет. Знаю я наши суды... А второй какой?

— Второй? Дай подумать… Скажи, майстер Шмидт, насколько авторитетно твое слово для жены?

— Ну, она меня слушается. Иногда...

— Вот в данном случае она должна тебя послушаться беспрекословно — и убедить своих сестер покинуть город. В этом случае корень всех бед исчезнет, а вы снова вернетесь к нормальной жизни!

— И куда нам идти? — внезапно подала голос Мария, которой каким-то образом удалось прожевать и выплюнуть куски кляпа. — Нас же в любой деревне поднимут на столб! Я слышала новости, но простые люди до сих пор боятся ведьм…

— Есть одно местечко, — Конрад с каждой минутой все больше и больше веселел. — Там вас примут с распростертыми объятиями!

Понимаете, в обучении на инквизитора есть немало тонкостей. К примеру, у нас отличные наставники по ведению следствия. Опытные фехтовальщики передают свое мастерство будущим поколениям. Множество книжников, готовых поделиться своими знаниями со студиозусами... Но в плане проведения допросов — физических допросов, ясное дело — мы можем ориентироваться лишь на опыт палачей, освоивших свою науку методом тыка.

Но что они скажут, если к ним явится пара девушек — больших любительниц испытывать боль и хорошо знающих, куда и как надо воздействовать, чтобы тело от нее просто изнемогало? Незамеченным не останется также и умение избавляться от всех прискорбных последствий такого допроса. Возможно, что такие особы будут приняты, как профессиональные expertus'ы и наставницы по допросному искусству… Не правда ли?

— То есть… Нас там будут допрашивать каждый день?

— Да, и это станет вашей обязанностью. Курсанты у нас охочи до знаний… Хотя, думаю, придется оговорить немало условий, но...

— Я согласна! — прокричала Мария, а следом утвердительно кивнула головой и Амалия.

— Вот и отлично. Майстер Шмидт, я отпускаю тебя и твою жену. Помоги собраться девушкам в дорогу.

— Простите, что так вас обеспокоил… — вновь заканючил трактирщик.

— Не стоит извиняться, — Конрад довольно потянулся, представляя воочию, что будет твориться на занятиях, проводимых сестрами Вебер. — В этом городке я нашел не только хороших специалистов, но и узнал кое-что о себе.

— И что же?

— Что я еще недостаточно хороший следователь. В отличие от Гессе, которому хватило одной из сестер, чтоб разобраться в деле, мне потребовалось пройти всех трех.

Конрад Клеппербайн направился к выходу. Он по-прежнему ненавидел маленькие городки. Но в данном случае был вынужден признаться самому себе: иногда там оказывалось довольно весело!

По делам их

Автор: Марина Рябушенко (Morane)

Краткое содержание: очередное расследование Курта Гессе, которое напоминает ему его первое дело

Фельдрок набух от дождя и весил, казалось, добрую сотню фунтов. Перчатки тоже намокли и теперь противно холодили руки, а в рукава стекали струйки воды. Капюшон не спасал, и даже несмотря на то, что голову приходилось почти все время держать склоненной, лишь изредка взглядывая на дорогу, дождь все равно заливал лицо. Впрочем, от дороги осталось одно только название: непрерывные двухнедельные ливни превратили ее, и так не особенно торную, в настоящее болото, в котором кобыла вязла почти по колено, и двигаться иначе, чем шагом, не было никакой возможности.

Курт мысленно ругнулся и в который раз вопросил Высшее Начальство, за какие его тяжкие грехи ему вечно выпадает пускаться в путь в непогоду. Вот и сейчас он потратил целую неделю, чтобы добраться до очередного медвежьего угла, откуда пришел запрос на инквизитора, и не был уверен, что доедет до места сегодня. Почему начальство рангом пониже решило отрядить для этого расследования майстера Гессе, а не кого-то из ближайшего городского отделения, Курт не особенно интересовался, просто выслушал нужную информацию, забрал бумагу с запросом, оседлал лошадь и выехал на место.

Работать одному все еще было немного непривычно — бывшего помощника после столь стремительного карьерного взлета ныне одолевали совсем другие заботы. От предложений выбрать себе напарника из выпускников-макаритов Курт отказывался, ибо помнил слишком хорошо, каким неопытным желторотиком был когда-то сам, несмотря на свой cum eximia laude[70], и теперь не горел желанием нянчиться с новичком.

Лошадь под ним дернулась и, кажется, попыталась ускориться. Почуяла близкое жилье? До места назначения, коим был замок местного барона, Георга фон Роха, по подсчетам Курта, оставалось не меньше дня пути. Должно быть, постоялый двор. Курт вскинул голову и попытался разглядеть хоть что-то сквозь струи дождя; ему показалось, что вдалеке он и правда увидел какую-то темную массу, сходную очертаниями с домом. Воодушевленный близостью еды, тепла и крепких стен, дающих защиту от разверзшихся хлябей небесных, он выпрямился в седле и покрепче сжал поводья; понукать лошадь не требовалось.

Ожидания его были оправданы в полной мере: вскоре он ясно смог разглядеть большое деревянное строение, оказавшееся ничем иным, как придорожным трактиром. В такую погоду постояльцев в нем не сыскалось вовсе, и потому хозяин оказал Курту более чем радушный прием. Правда, Курт все же заметил мелькнувший в глазах хозяина страх при виде Signum’а, но ужин ему подали вполне сносный и комнату отвели едва ли не лучшую. Вознеся краткую молитву о прекращении дождя, Курт завалился в кровать и тотчас уснул.

То ли молитва его возымела действие, то ли в небесной канцелярии решили, что племя человеческое еще недостаточно нагрешило для второго Потопа, только наутро дождь и вправду закончился, но воздух по-прежнему был влажным и холодным, так что особенно обольщаться не стоило. Спросив у хозяина трактира, долго ли ему еще ехать до владений фон Роха и получив ответ, что посуху-то к закату всенепременно добрался бы, а теперича, значит, не раньше ночи поспеет, Курт отправился дальше.

Настроение у него, несмотря на прекратившийся дождь, было пасмурное. С некоторых пор баронские замки, запрятанные в глухомани, вызывали у него крайне мрачные ассоциации, а сейчас он направлялся именно в такой замок. Оставалось надеяться, что история с Курценхальмом не может повториться. Впрочем, отличия все же были: на сей раз инквизитор ехал не по opera anonyma; владетельный барон фон Рох сам отправил запрос в канцелярию и требовал следователя как можно скорее. Один за другим в течение года погибли два брата барона, и он заподозрил в этом злое колдовство. Курт в очередной раз припомнил содержание письма: погибшие Ульрих фон Рох и Михаэль фон Рох, тридцати шести и тридцати двух лет соответственно, свидетелей нет, прямых доказательств, что смерть наступила в результате maleficia, тоже нет; вернее, таких доказательств не нашел барон, но это не помешало ему забить тревогу. Посему он и запросил помощи инквизиции в расследовании гибели его братьев. Может статься, что никакого колдовства и не было, а причиной смерти стал несчастный случай или, что, как подозревал Курт, ближе к истине, кто-то возымел зуб на семью барона, и братья его оказались жертвами обычного убийцы. И если так, то у оставшегося фон Роха есть все причины для опасений за свою жизнь, ergo следователю первого ранга Курту Гессе будет над чем поработать.

После полудня дождь пошел снова, но не такой сильный, как накануне, впрочем, дорога стать хуже просто не могла, так что Курт все же планировал добраться к ночи, как и обещал трактирщик, до замка фон Роха. В сумерках пришлось передвигаться еще медленнее, так что когда он понял, что почти прибыл на место, было уже совсем темно. Рва с водой вокруг замка не наблюдалось, должно быть, его давно засыпали, а ворота предсказуемо оказались закрыты.

— Кого дьявол носит по ночам? — спросил откуда-то сверху раздраженный мужской голос, когда Курт от души постучал в ворота. Задрав голову, Курт увидел физиономию стражника, выглядывавшего из надвратной башенки и силящегося разглядеть незваного гостя в свете факела.

— Святая Инквизиция, открывайте. — Курт вытащил из-за пазухи Signum и приподнял повыше, чтобы стражник мог рассмотреть.

Физиономия исчезла, за воротами возник какой-то шум, Курт различил несколько голосов, и через пару минут открылась неприметная калитка. Во дворе его встретил пяток вооруженных солдат, Курт хмыкнул. Один из вояк, очевидно, командующий остальными, заговорил с ним.

— Не сочтите за дерзость, майстер инквизитор, но нельзя ли взглянуть на ваш Знак еще раз?

Молча Курт указал на Знак, оставшийся висеть поверх фельдрока; вояке, чтобы его рассмотреть, пришлось наклониться — ростом он превосходил легенду Конгрегации на целую голову.

— Как я могу быть уверен, что знак подлинный? — капитан стражи — или кто он там был — не торопился доверять чужаку.

— Много вам встречалось тех, кто рискнул бы подделать Знак Конгрегации? — холодно спросил Курт. И добавил, правильно оценив ответное молчание: — Вот и мне нет. Думаю, ты догадываешься, что будет с тем, кто рискнет.

— Ступайте за мной, майстер… — угрюмо проговорил капитан, забирая факел у одного из солдат.

— …Гессе, — закончил за него Курт и успел заметить, как дернулась спина его провожатого.

Из внешнего двора капитан вывел Курта во внутренний через еще одни ворота, на сей раз уже открытые, и Курт в свете факела успел разглядеть массивную башню донжона.

Пока шли по коридорам замка, никто не проронил ни слова. Наконец капитан привел майстера инквизитора в довольно большой, видимо, главный зал и оставил одного, сообщив, что доложит господину о прибытии служителя инквизиции. Судя по тому, что ждать оному служителю пришлось совсем немного, господин барон еще не ложился спать.

— Майстер Гессе? Курт Гессе, тот самый, я прав? — голос у барона оказался низким и хриплым, как будто он неделями ни с кем не разговаривал и отвык от этого занятия. Да и сам он ростом и разворотом плеч напоминал медведя; Курт подумал, что, должно быть, смотрится рядом с таким бугаем весьма комично.

— Правы, господин барон, Курт Игнациус Гессе фон Вайденхорст к вашим услугам, — Курт чуть искривил губы, насмехаясь над самим собой. — Конгрегация направила меня сюда по вашему запросу, дабы расследовать возможный случай малефиции или pro minimum убийство.

— Если все то, что о вас говорят, правда, то я могу быть уверен, что до истины вы докопаетесь… только попрошу все же не сжигать мой замок, — хохотнул барон. — Мне и моим наследникам он еще пригодится. Ладно, ступайте-ка отоспитесь, мы вас ждали со дня на день, комната для вас готова. Утром я расскажу вам все, что захотите узнать. Хаген, проводишь, — это было обращено уже к капитану. Не дожидаясь ответа, барон вышел.

— Пойдемте, майстер Гессе, — буркнул Хаген. Курт молча последовал за ним, стараясь запомнить расположение комнат в замке. Та, что отвели ему, его вполне устроила, он отказался от позднего ужина и, скинув фельдрок и переменив рубаху, плюхнулся на постель, застеленную волчьими, кажется, шкурами. Он намеревался обдумать вопросы, которые следовало завтра задать хозяину замка и другим его обитателям, но сон сморил его уже на quarto[71].

Утром он пробудился сам и, одевшись, отправился осматривать замок. Знак он предусмотрительно вывесил поверх куртки, чтобы не объяснять всем любопытствующим, кто он таков. Жизнь в замке, судя по всему, била ключом: сновали слуги, во дворе копошились какие-то дети, там же Курт углядел нескольких солдат из стражи. Пару раз он ловил на себе любопытные взгляды служанок, но стоило им увидать его Signum, как любопытство в их глазах уступало место страху, и они торопились убраться с его пути.

Узнав от одного из слуг, что господин барон еще не выходил из своих покоев, Курт отправился во двор, полагая, что уж капитан-то точно на ногах, а значит, можно начать расспросы с него.

Капитан, и верно, обнаружился в казарме, но восторга от перспективы быть допрошенным не испытывал. Впрочем, уклоняться от беседы он не стал, очевидно, получив прямой приказ барона содействовать следователю во всем.

— Расскажите, когда и как произошли обе смерти, — велел Курт, когда они отошли подальше от чужих ушей. — Все, что видели и слышали.

— Видел я не так чтобы много, — поморщился Хаген. — Сначала, в самом конце зимы, умер господин Михаэль, самый младший брат барона. Ему только-только после Сочельника тридцать два сравнялось. По весне он жениться собирался.

— Как он умер? — терпеливо спросил Курт. Похоже, чтобы разговорить этого свидетеля, ему придется приложить усилия. Неужто обиделся вчера на то, что пришлось кланяться инквизитору?

Капитан Хаген замялся.

— Хм… как бы это вам сказать, майстер Гессе. Не слишком благородно вышло… Его нашли в купальне, прямо в бадье с водой и помер.

— Утонул?

— В том и дело, что нет. Он лежал, вцепившись в края — мы еле с Гюнтером, это слуга его, пальцы ему разогнули, — на полу огромная лужа была, словно бы он ногами перед смертью колотил, голова запрокинута, рот открыт, глаза выпучены.

— Раны?

— Не видел, кроме старых, конечно.

— Уверены? Вообще никаких?

— Нет, свежих не было. Ну, пара синяков, была, то есть, но их ему кто-то из братьев наверняка наставил — они частенько на тренировочной площадке мечами махали, чтобы, значит, сноровку не растерять.

— Что еще ты видел?

— Да ничего больше. Лекарь сказал, что сердце могло отказать, если вода была слишком горячая.

— А она была?

— Да кто ж его знает теперь? Лизхен говорит, что когда она уходила, он велел ей сказать на кухне, чтобы ему ушат горячей воды принесли.

— Стоп. С этого места поподробнее. Кто такая Лизхен?

— Лизхен-то? Да помощница кухаркина, ну и… кхм, не отказывает господам, в общем. Господин барон на нее подумал сначала, даже посечь велел. Да только что такая пигалица с господином Михаэлем бы сделала? Он бы ее одним щелчком прибил.

«Ты бы удивился, как много даже пигалица может сделать, если обладает &lt;i&gt;силой&lt;/i&gt;», — мысленно усмехнулся Курт и мысленно же сделал себе заметку найти эту Лизхен и расспросить ее.

— Что еще говорит Лизхен?

— Что приказ передала, и Каспар, мальчишка-прислужник, воду отнес, как велено.

— Как долго это вообще происходило? Сколько времени Михаэль фон Рох провел в купальне, пока его не нашли? Кто нашел, кстати?

— Гюнтер и нашел, слуга. А времени… не скажу точно, майcтер инквизитор, но поболее часа, наверное.

— Говорите, лекарь его осматривал?

— Да, у нас в замке свой есть. Для супруги барон из города привез.

— Давно?

— Что давно? — не понял Хаген.

— Лекаря давно барон привез?

— Еще когда она первый раз тяжкая ходила, а господину Альберту девятый годок уже.

— Стало быть лекарь проверенный… — Курт потер подбородок — список тех, с кем следовало поговорить, все увеличивался. А ведь это он еще про смерть второго брата не спросил!

— Как и когда умер второй брат?

— Совсем, почитай, недавно, после Вознесения. И уж тут господин барон и решил вашу братию привлечь, потому что всем ясно, что дело неладно.

— Что ты имеешь в виду?

— А то и имею — с чего бы здоровому как бык мужику — а господин Ульрих еще покрупнее своего старшего брата был — ни с того ни с сего в собственной постели умирать?

— Что, просто лег спать и не проснулся?

Хаген опять помедлил.

— Ну… вроде как он и не ложился, нашли-то его одетым… вернее… это уж вам лучше у господина барона спросить, майстер инквизитор. Он, верно, уже встал и вас к завтраку ждет.

— Что ж, я спрошу, — кивнул Курт. — Но если у меня возникнут к тебе еще вопросы, я приду снова. Из твоих солдат кто-то что-то может сказать?

— Да вряд ли… — капитан Хаген поскреб в затылке. — Они в господских покоях и не бывают почти. Гроб вот правда несли, когда господина Михаэля хоронили.

— А Ульриха?

— А Ульриха не хоронили еще, — Хаген поежился. — Барон приказал его тело в ледник отнести, чтобы следователь от инквизиции, то бишь вы, осмотрел, когда прибудет. На предмет меток каких колдовских или еще чего.

— Понятно… — протянул Курт, не приходя, впрочем, в восторг от перспективы осматривать трехнедельной давности труп.

Завтрак проходил в почти гробовом молчании. Барон Георг представил Курту свою супругу, Вильгельмину Августу, женщину хрупкого сложения с темными волосами и глазами. Она тихо поприветствовала его, и это были единственные слова, которые он от нее услышал за все утро. Барон тоже не отличался по утрам общительностью и больше внимания обращал на то, что лежало в его тарелке, чем на следователя инквизиции. Курт, думая, что для фон Роха делом первостепенной важности было выяснить, от чего умерли его братья, был немного обескуражен.

— Господин барон, я хотел бы задать вам кое-какие вопросы, — без обиняков начал он, когда доел свой завтрак. И усмехнулся мысленно — вспомнил, как нервничал когда-то перед своим первым разговором с бароном фон Курценхальмом. Шутка ли — целый барон! Сейчас он не испытывал пред власть имущими и десятой доли прежнего пиетета; хотя, разумеется, отдельных персон это не касалось.

Фон Рох глянул на наглеца-инквизитора исподлобья:

— Вы будете иметь такую возможность, майстер Гессе, для того я вас сюда и звал. Если вы насытились, пойдемте, пожалуй.

— Когда и как умерли ваши братья, господин барон? — Курт сходу предпочитал брать быка за рога, видя, что родственники не особенно скорбят по безвременно почившим.

— Вы уже спрашивали об этом Хагена, господин инквизитор, разве его ответа вам недостаточно?

— Я буду спрашивать об этом всех, кого сочту нужным, господин барон, — ощерился Курт. — Такова работа следователя. И, если понадобится, спрошу не один раз. Что касается капитана Хагена, он рассказал мне в подробностях только о гибели Михаэля фон Роха, за остальным советовал обращаться к вам. Итак?

Прежде чем ответить, Георг фон Рох налил себе вина из фляги и сделал изрядный глоток. Майстеру инквизитору он вина не предложил.

— Раз про Миха вам уже известно, не буду повторяться. Слуга нашел его мертвым в купальне, лекарь сказал, что от горячей воды могло остановиться сердце. Мне было в это трудно поверить, брат на сердце никогда не жаловался… многие вообще считали, что у фон Рохов сердца нет в помине, ха-ха, — он сделал еще глоток, — но в конце концов я примирился, сердце так сердце. Но после смерти Ульриха я уверен — это колдовство. Кто-то задумал извести наш род, и вы должны найти этого гада. Я про вас многое слышал, майстер Гессе, говорят, вы никогда не отступаетесь. Мне это и нужно. Ищите, а когда найдете, я дам вам все, что попросите.

— Я не нуждаюсь в вашей награде, — холодно произнес Курт. — Я всего лишь делаю свою работу, и этого мне достаточно. Давайте все же вернемся к событиям, связанным со смертью ваших братьев. Кто обнаружил Ульриха фон Роха мертвым?

— Я.

— Как это произошло?

— Мы накануне договорились выехать в лес немного поохотиться. Размяться. Когда я устал его ждать, то пошел сам вытаскивать из постели — брат мог выпить лишку и проспать. Но когда я нашел его, он был мертв.

— Как он выглядел? То есть, в каком положении было тело?

— Он полулежал на полу, прислонившись к кровати, его одежда была разорвана на груди, грудь, шея и лицо тоже были разодраны, как будто он пытался снять с себя кожу.

— Он сделал это сам?

— Да, все ногти были обломаны, и под ними была кровь.

— Еще что-то?

— Ничего. Постель в беспорядке, но больше ничего в комнате не было сломано или разбито.

— Кто видел его последним? Полагаю, вы расспрашивали слуг и узнали это.

— Еще бы! — барон невесело усмехнулся. — Его слуга, Уве, принес ему кувшин вина. Вино не было отравлено, так утверждает наш лекарь. Впрочем, я велел сохранить этот кувшин — он был почти полон, брат выпил совсем немного, — и вы можете сами проверить.

— Уве был последним?

— Похоже, да.

— Вы узнали, откуда вино?

— Из наших погребов, откуда еще?

— Мог ли кто-то из домочадцев желать смерти вашим братьям?

— Никто. Все, кто нам служит, проверенные надежные люди.

— Если вы подозреваете малефицию, кто-то должен был навести чары. И сделал он это вряд ли случайно… значит, среди ваших надежных людей затесался один не слишком надежный. У вас и ваших братьев есть враги?

— Враги?.. У кого их нет, майстер Гессе? За свою жизнь мне многое приходилось делать, не всем это было по нраву.

— Вы можете назвать имена?

— Хм… Если бы мой сосед был жив, я назвал бы его, но он давно умер.

— Сосед?

— Владелец соседнего поместья, барон фон Штаген. Мы не ладили из-за пары земельных споров.

— Как давно он умер?

— Вскоре после моей женитьбы, значит, лет десять уже миновало.

— Наследники?

— Он был бездетен, я выкупил земли после его смерти.

— И вы уверены, что ни у кого не осталось к вам имущественных претензий?

— Мне таковых не высказывали.

— Ясно. Что еще вы можете вспомнить о смерти братьев?

— Ничего, что я уже не рассказал бы вам.

— Появлялись ли в течение этого года в вашем доме чужаки?

— Пару раз был вестовой из города, от графа фон Ноштица, но этого человека я знаю давно. И он приезжал уже после смерти Миха.

— Расскажите мне о вашем лекаре, как я понял, именно он давал заключение о смерти?

— Его зовут Клаус Фиттерх, я привез его из города для жены, когда она носила нашего старшего сына. С тех пор он живет здесь, никуда не отлучался. Прежде чем привезти его сюда, я разузнал о нем все, что смог. Если бы он вызвал у меня хоть какое-то сомнение, я бы не оставил его возле своего наследника.

«Наследника. Не сына, не детей, не жены. Наследника. Похоже, только это имеет значение, — разумеется, Курт не собирался говорить подобное вслух. — И только поэтому тебя так заботит смерть братьев. Сама по себе она для тебя ничего не значит, и если бы ты не чувствовал угрозы для своего рода, то не пошевелился бы».

От барона Курт вышел в скверном настроении, этот человек не понравился ему совершенно. И дело даже не в том, что он держал себя со следователем Конгрегации высокомерно, как с каким-нибудь городским стражником, к такому Курт, в общем-то, относился довольно равнодушно, но была в этом человеке какая-то гнильца, что-то такое, что вызывало безотчетную неприязнь.

Теперь майстеру инквизитору предстоял разговор с лекарем Клаусом Фиттерхом, отличным, между прочим, кандидатом в подозреваемые. Кто как не лекарь может подстроить смерть человека так, чтобы вызвать minimum подозрений, а потом дать ложное заключение о смерти. Для чего это могло понадобиться лекарю? Выяснится по ходу дела.

Клаус Фиттерх жил в одной из замковых пристроек, там же и больных пользовал, кроме членов баронской семьи, конечно. Он оказался человеком уже пожилым, разменявшим пятый десяток, и словно бы ждал майстера Гессе, так быстро он открыл на стук и так четко отвечал на его вопросы.

— О вашем приезде, майстер Гессе, знает не только весь замок, но и все окрестные деревни, так что я вас ждал, да. Мне приходилось уже сталкиваться с вашими сослужителями однажды, и я знаю, как дотошно и добросовестно вы работаете, а посему предположил, что буду одним из первых, кому вы нанесете визит. Ведь это я осматривал умерших и устанавливал причину смерти.

— У вас были сомнения в оных причинах? — поинтересовался Курт, внимательно вглядываясь в лицо лекаря.

— Поначалу нет, — Клаус Фиттерх покачал головой. — У господина Михаэля от горячей воды действительно могло прихватить сердце, такое иногда случается. Правду сказать, до тех пор он никогда на сердце не жаловался да и вообще мало на что жаловался, разве только на… хм… последствия бурных возлияний. Похмелье, то бишь.

Курт хмыкнул.

— Но других причин смерти я не видел, никаких следов насилия на теле не было.

— Малефиция?

— Уж простите, не заподозрил. Я все-таки чаще имею дело с обычными хворями, нежели с темным колдовством. Вернее, с оным как раз никогда ранее дела и не имел.

Проверим, подумал Курт. Раз уж господин лекарь сослался на некоторое прежнее знакомство с Конгрегацией, следовало убедиться в его словах. Вечером нужно составить запрос и отослать в городское отделение.

— А что вторая смерть?

— Ох…— лекарь покусал губу. — Тут сложнее… Вы ведь еще не видели тела? Господин барон запретил его хоронить до приезда инквизиции, хоть местный священник и грозил ему за это карами. Ну да господин барон его и так не жалует… простите, майстер инквизитор, говорю как есть.

Курт пожал плечами — взаимоотношения местного владетеля и местного же пастыря душ его не занимали до тех пор, пока не оказались бы причастны к делу.

— Бедняга Ульрих разодрал себе все горло и грудь, вероятно, он задел какой-то крупный сосуд на шее, потому что его одежда была пропитана кровью. Как будто ему было нечем дышать, и он пытался снять с себя не только одежду, но и кожу, чтобы глотнуть воздуха.

«Барон сказал то же самое, — отметил про себя Курт. — Как будто он пытался содрать с себя кожу…»

— Это могло быть следствием отравления? Говорят, он пил вино в тот вечер.

— Верно, вино стояло на столике рядом с кроватью, полный кувшин. Отпито было совсем немного.

— Значит, Ульрих фон Рох пьян не был?

— Ну… не то чтобы совсем не был… вином от него пахло, но он наверняка пил его и за ужином. Но тогда его не могли отравить, ведь за ужином должны были пить все. А то вино из комнаты я проверил. Конечно, мне тут не очень многое доступно, но явных признаков добавленного яда я не нашел. Вино, кстати, хранится там же, где тело, на леднике.

— Можете ли вы сказать однозначно, отчего умер второй фон Рох?

Лекарь помолчал и вздохнул.

— От потери крови. Но вот что заставило его изодрать себя до такой степени… Этого я однозначно сказать не могу. Asphyxia[72] могла быть вызвана также проблемами с сердцем, но… но тогда остались бы и другие следы, а их не было. Простите, майстер Гессе, я не знаю, в чем причина. Если хотите, можете взглянуть на тело сами. Я провожу вас.

Подумав, Курт решил, что взглянуть стоит — пусть он не медик и не сможет дать грамотное заключение, но что если он увидит нечто важное? Как тогда, почти десять лет назад, в Кельне, когда едва ли не от нечего делать взялся расследовать не совсем объяснимую смерть студента, а в итоге наткнулся на целую кодлу малефиков?

Спустившись вслед за лекарем в специальный пристрой, где был устроен ледник, Курт поежился. Это лето не порадовало большую часть Империи особенным теплом, но все-таки оно было летом, а здесь, под землей, в сухом холодном помещении изо рта шел пар и было довольно зябко, будто в ноябре. Подойдя к одному из ларей, Клаус Фиттерх поднял крышку и, зажав нос рукой, откинул ткань с лежащего там тела. Курт с трудом сглотнул — несмотря на холод, тело, пролежавшее три недели, уже начало разлагаться — в ранах виден был processus гниения, кожные покровы начинали отмирать и смердели, благо, в холодном воздухе этот смрад не был настолько непереносим. Лекарь склонился над разлагающимся телом Ульриха фон Роха и поманил Курта:

— Смотрите, в общем, еще можно понять, что эти раны он нанес себе сам, просто рвал кожу ногтями.

Давя в себе рвотные позывы, Курт всмотрелся в раны: кожа на груди и горле висела лохмотьями, открывая ошметки чего-то темно-сизого, где-то внутри разодранной гортани виднелось что-то белесое, и когда оно шевельнулось, Курт едва не распрощался с завтраком прямо там, где стоял.

— Достаточно, — сжав зубы, выдохнул он и отвернулся от тела фон Роха. Возможно, это было не самое мерзкое зрелище, каковое ему приходилось видеть в жизни, но желания созерцать гниющий труп Курт больше не испытывал. Как человек мог нанести себе такие повреждения голыми руками? Никаких следов режущих предметов Курт не заметил. Какую боль он должен был испытывать? Как он должен был кричать?..

Вот оно. Подобные увечья невозможно было нанести мгновенно, значит, агония длилась pro minimum несколько минут. И Ульрих фон Рох должен был кричать так, что переполошил бы весь замок. Даже если дело было глубокой ночью и все уже спали, хоть кто-то должен был услышать крики. Но если и слышал, то промолчал — иначе барон сказал бы… или нет? А если это дело рук самого барона, а следователя он вызвал только лишь для виду, чтобы не возбуждать подозрений домашних? Пожалуй, стоит поговорить с ним еще раз. И с его супругой, хоть она и кажется женщиной, с которой в этом замке не особенно считаются. Внешность, особенно женская, обманчива, в чем Курту не раз приходилось убеждаться.

Следующими, с кем Курт намеревался побеседовать, были Гюнтер и Уве, личные слуги младших братьев фон Рох. Уве он нашел на конюшне, и практически ничего нового от него не услышал. Да, Уве отнес хозяину кувшин вина, хозяин выбрал это вино в погребе сам, Уве лишь должен был нацедить его из бочки в кувшин и отнести наверх. Видел ли кто-то, как он наливал? Тут глаза слуги забегали, и не нужно было обладать званием следователя первого ранга, чтобы догадаться, что парень станет врать.

— Я хочу услышать правду, Уве.

— Я… только не сказывайте никому, майстер инквизитор, уж прошу вас. Барон за такое выпорет как пить дать, а ведь мы взяли-то всего ничего…

— Кто это — мы?

— Мы с Фрицем, братом моим. Он в конюхах здесь служит. Господин Ульрих-то как вино выбрал, ушел, а я, значит, в кухню за кувшином поднялся, а там гляжу — Фриц. Он там к девице одной с кухни клинья подбивает, вот и зачастил туда…

— Не к Лизхен ли?

— Чего?

— К кому, говорю, клинья твой брат подбивает? К Лизхен?

— Да Господь упаси, майстер инквизитор, — Уве и впрямь перекрестился. — На кой нам Лизхен? Да она с нами, с простецами, и не пойдет. Лизхен себе на уме, она только перед господами подолом крутит — где монетку ей подарят, где колечко какое. Она выкупиться мечтает и в город податься. А Фрицу Марта нравится, хорошая девчонка, справная, работы не боится...

— Давай ближе к делу, Уве. Итак, ты пришел на кухню за кувшином, увидел брата…

— Ну так да. Вот, говорю, господин Ульрих велели вина нацедить да принести, дай, говорю, Ханна — кухарка это наша — кувшин мне, да чтоб без трещин был. Гляжу, а Фриц мне вроде как подмигивает. Ну, взял я кувшин, пошел в погреб обратно, а он меня нагнал и шепчет, мол, у него тут фляжка есть, что если нам потихонечку и себе винца нацедить. Много мы бы и не брали, так, на пару глоточков. Каюсь, майстер инквизитор, попутал бес, да ведь никто ж его не считает, вино-то! Кружкой больше, кружкой меньше…

— Мне нет до этого никакого дела Уве, если только то вино, которое ты нацедил из бочки, не было отравлено. Вы его пили?

— В ту же ночь, майстер инквизитор, на конюшне у Фрица и выпили.

— Судя по тому, что вы живы оба — ведь оба?

— Слава Создателю, майстер инквизитор!

— Значит, вино, если и было отравлено, то именно в кувшине. Ты заходил с ним снова на кухню?

— Зачем же? Сразу к господину Ульриху и поднялся, а Фриц потихоньку к себе убег.

— И господин Ульрих был один?

— Один, майстер инквизитор.

— И никого не ждал, никого к себе позвать не велел?

— Нет, майстер инквизитор, сказал, что я могу идти спать.

— Ясно… — Курт задумался. Мог ли слуга врать? На первый взгляд, рассказ его был складным, а сам Уве не производил впечатления человека большого ума, но ведь эта простота могла быть и притворной. А если он врет, значит, к смерти Ульриха может быть причастен… Каков тогда его мотив? Месть за какую-то обиду? Гнев? Хм… Пожалуй, решил Курт, пока не стоит исключать Уве из числа подозреваемых полностью, но сделать вид, что принял его рассказ на веру. А там поглядим…

Гюнтер оказался мужчиной уже не очень молодым, лет на десяток старше Курта, и отвечал на вопросы майстера Гессе довольно сбивчиво. Судя по всему, Гюнтер был из тех, кого называют скорбными разумом, он плохо понимал, что хочет от него следователь, но с грехом пополам Курт выяснил, что мертвое тело Михаэля фон Роха нашел и правда Гюнтер, что именно Гюнтер передал все еще незнакомой майстеру Гессе девице Лизхен, что господин Михаэль желает ее видеть в купальне, а потом он сидел в коридоре возле купальни и ждал, пока хозяин позовет. Видел и как Лизхен ушла, и как Каспар принес горячую воду и тоже сразу ушел, и снова ждал, а хозяин все не звал и не звал своего слугу.

Капитан Хаген сказал, что, вероятно, младший фон Рох пробыл в купальне не меньше часа, а у Курта сложилось впечатление, что, возможно, и все два часа прошли, пока тугодум Гюнтер не догадался заглянуть в купальню и проверить, все ли в порядке с его господином. Понимая, что ничего больше из Гюнтера он не выжмет, даже если начнет спрашивать &lt;i&gt;по-особому&lt;/i&gt;, Курт отпустил слугу и направился снова в кухню, намереваясь убить сразу двух зайцев — пообедать и познакомиться, наконец, с этой Лизхен.

Второе ему удалось сделать раньше первого: на пороге кухни в него едва не влетела девчонка с парой мисок в руках, в которых дымилось что-то горячее.

— Ой! — вскрикнула она, ловко огибая препятствие в виде майстера инквизитора и устремляясь дальше по коридору.

— Лизхен, пропащая твоя душа! Не вырони тарелки! — крикнула девчонке вдогонку женщина размеров поистине необъятных и погрозила деревянным черпаком. — Ох, свернет она когда-нибудь шею!

— Это была Лизхен? — уточнил Курт, садясь за стол и многозначительно глядя на женщину с черпаком. — А вы, стало быть, Ханна?

— Верно, Ханна я, майстер инквизитор, — кивнула опасливо женщина. — Ежели вы отобедать хотите, так вам наверх надо, вместе с хозяевами… Разве ж вам по рангу на кухне-то, как простецу какому…

— Я бы предпочел пообедать здесь, Ханна, — мягко перебил ее Курт. — У меня много дел, и мне бы не хотелось тратить лишнее время. Так что я буду есть, а ты расскажи-ка мне про Лизхен.

— Да что ж про нее рассказывать, непутевую, — вздохнула Ханна, ставя перед Куртом миску наваристой мясной похлебки. — Сирота она, родители померли давно. Девка сноровистая, неглупая, только подолом любит повертеть… Ну да дело молодое, конечно, но коли бы она на кого из простых парней засматривалась, а она все по господам… Уехать, говорит, хочу в большой город.

— Мне сказали, что она одна из последних, кто видел Михаэля фон Роха живым. Она и мальчишка по имени Каспар.

— Ну… — Ханна заметно смутилась. — Так-то правду сказали, господин инквизитор. Господин Михаэль ее часто привечал, упокой душу его, Господи. Вот и тогда позвал, она тут мне стряпать помогала, так бросила все и поскакала к нему любиться.

— Долго они?.. — Курт испытал неловкость.

— Да я уж пирог в печь поставила, только тогда Лизхен вернулась. Велел, говорит, господин, ему еще ушат воды горячей принести, а то остыла. Ну, я кликнула Каспара, он и понес.

— А Лизхен?

— А что Лизхен… я ей сунула рыбу почистить, так она чистила, никуда больше не отлучалась.

— А как вы узнали о смерти Михаэля?

— Так кто-то из слуг прибежал сказать.

— И что же, как Лизхен отреагировала?

— Сначала отругала дурака, что болтает… а потом, как сказали, что правда это… ревела весь вечер, все у нее из рук валилось, я ажно пожалела ее…

— А что ж вы меня саму не спросите, майстер инквизитор, — донесся до Курта высокий голос. Он обернулся и встретился глазами с девчонкой, что едва не сбила его с ног. Правда, когда удалось рассмотреть ее получше, он понял, что девушка старше, чем ему показалось вначале, ей было уже лет двадцать, просто из-за небольшого роста и хрупкой фигуры она казалась подростком.

— Отчего же не спросить — спрошу. Расскажи по порядку все, что произошло в тот день, когда умер Михаэль фон Рох.

— Ежели с самого начала, так это долго выйдет, майстер инквизитор, — Лизхен села за стол напротив Курта.

— Ничего, я готов слушать.

— Ну, встала я с петухами, как водится… Ханна мне велела печь растопить, так я Каспара за дровами погнала, он дров принес, я топить принялась, потом Ханне помогала завтрак готовить… сначала для господ, потом и для слуг, слуги-то тут едят. Потом отправила меня Ханна за завтраком прислуживать, а когда я вернулась, помогала ей чистить горшки… потом для обеда кур щипала… ощипала, бросила в котел вариться, а Ханна пирог затеяла и меня заставила тесто месить… только тут меня к господину Михаэлю Гюнтер позвал, я и убежала, пирог уж Ханна без меня лепила…

— И что ты делала в купальне с господином Михаэлем? — не без иронии спросил Курт.

— Ох, а разве вы не знаете, что в таких случаях делают? — Лизхен скалила зубки.

— Ты говоришь сейчас с инквизитором, Лизхен, а не с подружкой-служанкой.

— Ну… любились мы, майстер инквизитор. Затем меня всегда господин Михаэль и звал. Нравилась я ему, он мне так и говорил, — Курт заметил, как подозрительно заблестели глаза девицы.

— Потом ты сразу ушла?

— Не сразу… немного еще просто с ним полежала в бадье. Он мне всякое рассказывал… как в других краях бывал, как в Кельн ездил… потом говорит, иди, Лизхен, вели мне еще воды горячей принести, а то пока мы тут… кувыркались, вода остыла… ну, я рубаху подхватила да пошла… Каспара кликнула, сказала, что господин велел… а вода горячая готовая была в котле, так он ее только в ушат перелил да понес…

— А потом?

— А потом меня Ханна заставила чистить рыбу, я этого дела не люблю, она знает, так назло и заставила…

— Дальше я знаю, — Курт поднялся из-за стола. — Скажите, где мне найти этого мальчишку, Каспара?

— Да верно на заднем дворе где-то болтается, сейчас я кликну его, майстер инквизитор, — Лизхен подскочила и исчезла за дверью.

Курт потер переносицу и передернул плечами. Пока все показания тех, кого он успел опросить, совпадают. И никто из опрошенных, если уж быть откровенным, не тянет на убийцу или малефика. С некоторым подозрением можно было отнестись к этой Лизхен, но если она убила младшего фон Роха, то зачем ей понадобилось убивать второго? Была ли она и его любовницей тоже? Если была, то имела все шансы чем-нибудь его отравить, в конце концов, на этом кувшине вина свет клином не сошелся.

Пока Курт размышлял, в кухню вернулась Лизхен и привела с собой парня лет пятнадцати, долговязого и тощего.

— Ты Каспар? — уточнил Курт.

— Я, майстер инквизитор. — Голос парня дрожал, видимо, он был напуган. Знать бы еще — чем именно: только ли фактом того, что говорит с инквизитором, или у него есть реальные причины бояться этого разговора?

— В день смерти Михаэля фон Роха, ты, судя по всему, видел его последним, когда относил ему воду. Он что-нибудь тебе говорил?

— Д-да… Сказал:«А… воду принес… лей сюда… пошел вон».

— И все?

— Д-да…

— Ты что-нибудь видел или слышал, когда уходил?

— Н-ничего…

— Подумай хорошо. Ты мог что-то заметить, но не заострить на этом внимания.

— Н-нет, майстер инквизитор, ничегошеньки не видел я…

Курт вздохнул — он терпеть не мог работать с такими свидетелями: ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не знаю… Хуже баранов.

— Ладно, Каспар, иди. Если вдруг что-то вспомнишь, найди меня и расскажи. Даже если тебе покажется, что это ерунда и ничего не значит. То же относится и к тебе, Лизхен.

Девица серьезно кивнула. Курт вышел из кухни и отправился к себе в комнату — ему требовалось подумать, куда двигаться дальше.

***

Выходя к ужину в обеденный зал, Курт намеревался еще раз поговорить с самим бароном и с его супругой. Ужин прошел почти в таком же молчании, как и завтрак, лишь барон спросил, отчего Курт не появился за обедом. Удовлетворившись ответом про занятость расследованием, барон кивнул и более к разговору не возвращался. Баронесса и вовсе напоминала больше тень, чем живого человека. В конце ужина Курт сообщил Георгу фон Роху, что хотел бы осмотреть комнату его брата Ульриха и просит барона присоединиться.

Фон Роху, очевидно, это удовольствия не сулило, но он последовал за Куртом в покои брата. Комната оказалась уже прибрана, во всяком случае, Курт не заметил нигде следов крови, коих должно было остаться немало. Он прошелся по комнате, приглядываясь к вещам, попросил барона показать, как именно лежало тело брата, когда он его нашел, тщательно осмотрел это место, не особенно надеясь на что-либо, после того как здесь побывали слуги с уборкой, а потом вновь обратился к барону:

— Скажите, господин барон, я слышал, что ваш младший брат собирался жениться весной?

— Хм… — барон замялся. — Он собирался только делать предложение одной девице, и если бы она ответила согласием, то, вероятно, и женился бы…

— У вашего брата была любовница, девица по имени Лизхен, помощница кухарки. Это ведь вам известно?

— Разумеется. Я говорил Михаэлю, что он должен избавиться от нее.

— Избавиться? Что вы имеете в виду?

— Да сплавил бы ее в деревню подальше и навещал бы изредка, если уж так приспичит.

— Как думаете, мог ваш брат сказать этой девице, что женится и что ей придется покинуть его постель?

— Понятия не имею, майстер инквизитор. Если он и рассказал ей, то меня в известность не поставил. Думаете, она узнала и…

— Такое было бы вероятно, но у девушки есть твердое alibi на момент смерти вашего брата. Если она и сделала это, то чужими руками, но и то еще нужно доказать.

— Разве не достаточно просто спросить ее хорошенько, а майстер инквизитор? — барон щелкнул костяшками пальцев. — Глубокий подвал в моем доме найдется, а вы, верно, умеете спрашивать? Хотя премудрости тут много не надо…

— Primo, я не желал бы прибегать к такому допросу, ибо у нас нет пока никаких улик против этой девицы; secundo, &lt;i&gt;так&lt;/i&gt; спрашивать тоже нужно уметь. И tertio, если мотив для убийства одного вашего брата у этой девицы мог найтись, то как же быть со вторым? Или она была и любовницей Ульриха тоже?

— Нет, Ульрих на такую и не взглянул бы. Он предпочитал крепких, здоровых, кровь с молоком баб, а не немочь вроде этой девки… и моей жены.

— Ergo, она имела любовную связь только с Михаэлем… вопрос о мотиве для второго убийства остается открытым. И пока я не найду более веских доказательств вины этой девицы, если они имеются, конечно, никакого особого допроса не будет, господин барон.

Барон хмурился, но молчал. Очевидно, щепетильности нынешних служителей инквизиции он не разделял и без колебаний отправил бы на пытку любого, кого заподозрил в смерти братьев. Ах да, капитан Хаген ведь говорил, кажется, что девицу Лизхен даже высекли…

— У меня есть еще вопрос, господин барон, — они уже покинули комнату убиенного Ульриха фон Роха и теперь стояли в коридоре замка. — Я ведь не ошибусь, предположив, что ваши покои где-то недалеко?

Георг фон Рох кивнул.

— Верно. В этом же коридоре, только дальше.

— А покои Михаэля?

— Тоже здесь, вон та дверь. Желаете осмотреть?

— Пожалуй, желаю… — не то чтобы Курт надеялся что-то найти в покоях, чей хозяин умер полгода назад, но чем бес не шутит. Барон толкнул тяжелую дверь, и они вошли. Даже по запаху стало мгновенно понятно, что здесь уже никто не живет, да и слуги, видимо, сюда не заглядывают — пахло пылью и немного сыростью. Очевидно, со дня смерти Михаэля фон Роха в его покоях не разжигали жаровен, раз обогреваться было некому. Курт, исполняя долг следователя, внимательно осмотрел комнату, но ничего так и не нашел.

— Вернемся к моему вопросу, господин барон. В ту ночь, когда умер ваш второй брат, вы не слышали ничего подозрительного? Ваши покои не так уж далеко друг от друга, и я думаю, что вы должны были слышать крики даже несмотря на толщину замковых стен… Он ведь кричал, не мог не кричать, потому что, похоже, испытывал адскую боль.

— Нет, майстер Гессе… — задумчиво проговорил барон фон Рох, — криков я точно не слышал. Вообще-то я крепко сплю, но от криков проснулся бы…

— Кто еще обитает поблизости от комнат Ульриха?

— Здесь жили только мы втроем да еще мой сын вместе со мной, комнаты моей супруги находятся выше. Но если бы кто-то что-то услышал, мне бы непременно доложили.

— Как интересно, — Курт передернул плечами. — Человек умер в полном народу замке, и никто ничего не знает… Этого не может быть. Свидетель должен быть, я уверен, просто я его еще не нашел. А раз он молчит и не желает быть найденным, значит, либо сам причастен, либо… либо его что-то испугало. Барон, завтра мне потребуется опросить всю замковую челядь. Вы или ваш кастелян — я кстати его еще не видел — можете назвать мне имена тех, кто ночует здесь, в башне?

— Об этом спросите у Хагена, он следит за порядком в замке и знает всех наперечет.

— Вашу супругу мне также потребуется опросить.

Барон пожал плечами:

— Пожалуйста, майстер Гессе, если вдруг узнаете, что она ведьма, можете не спрашивать разрешения на костер.

Курт едва не присвистнул: какое, однако, расположение испытывает господин барон к собственной супруге! Значит, женился или ради приданого, или ради наследника… Кстати о последнем — а ведь мальчишка вполне может быть мотивом для убийства. Если у супруги барона возникли опасения за жизнь сына или она просто не желала видеть конкурентов будущего барона фон Роха, могла и постараться. Кто заподозрит тихую, практически бессловесную женщину, тень своего грозного мужа? Поговорить с баронессой непременно нужно, и это было первым, что Курт намеревался сделать с утра. Потом, в постели, ему пришла мысль задать пару вопросов и самому баронскому отпрыску — мальчишка, коего майстер Гессе имел счастье видеть за столом, скорее был похож на мать и внешне, и характером. Надежды немного, но все же дети часто бывают наблюдательнее взрослых, в этом Курту уже не раз приходилось убеждаться, и кто знает, что мог подметить или услышать этот мальчик, почти такой же невидимый для окружающих, как и его мать.

Утро внесло в планы майстера инквизитора свои коррективы: спустившись во двор, чтобы немного размяться, он увидел капитана Хагена, дающего уроки владения мечом юному Альберту фон Роху. Мальчишка то и дело пропускал удары, не успевал уворачиваться и вообще учеником казался никудышным. Курт понаблюдал немного за боем и подошел поближе, когда Хаген заметил его.

— Я бы хотел задать пару вопросов сыну барона, капитан.

— Если барон позволил… — буркнул тот и отошел на пару шагов.

— Здравствуй, Альберт, — Курт некстати вспомнил, что одного баронского сына по имени Альберт он знавал когда-то и даже пытался спасти. Но не спас. Хотелось бы надеяться, что этого спасать нужны не возникнет. — Меня зовут Курт Гессе, я следователь инквизиции и расследую гибель братьев твоего отца.

— Я знаю кто вы, майстер Гессе, отец говорил мне, — голос юного барона был тихим, но не робким.

— Тогда ты должен понимать, что моя служба велит мне задавать вопросы всем, кто живет в этом замке и мог что-то видеть. Твой отец сказал, что ты живешь с ним?

— Да, майстер Гессе, я живу в покоях отца, но он говорил мне, что скоро я займу покои дяди Михаэля.

— Ты помнишь ту ночь, когда погиб твой дядя Ульрих?

— Да, майстер Гессе.

— Когда ты лег спать в ту ночь?

— Отец отправил меня в постель вскоре после ужина, но я испросил разрешения почитать книгу и потому заснул не сразу.

— А твой отец?

— Он выпил вина и тоже скоро лег. И заснул раньше меня, потому что я хорошо слышал, как он захрапел.

— А еще что-нибудь ты слышал? Может, среди ночи тебя что-то разбудило?

— Ну… — мальчик смутился. — Ночью мне надо было… воспользоваться горшком, и я вставал ненадолго, но из комнаты не отлучался.

— И?

— Все было тихо, майстер Гессе.

— Ты уверен?

Мальчик задумался. Курт молча ждал.

— Я не уверен. Когда я ложился в постель снова, мне показалось, что я слышал скрип. Но это могли скрипеть ставни или…

— Или дверь, когда ее открывают?

— Не знаю, майстер Гессе. Может, и дверь…

— Ты говорил об этом отцу?

— Нет, — юный Альберт помотал головой. — Он бы сказал, что я все выдумал…

— А ты не выдумал?

— Нет, что-то правда вроде как скрипнуло… но я не знаю, что это было.

Отпустив мальчика, Курт задумался. Как проверить его слова, если больше никто ничего не слышал? Жаль, барон собак держит не в замке, а на псарне, уж они бы точно подняли лай, если бы кто-то был рядом с хозяйскими покоями среди ночи.

Поднявшись в комнаты баронессы, Курт обнаружил ее в компании служанки и еще одной женщины, оказавшейся золотошвейкой. Задавая свои вопросы, Курт уже понимал, что ничего полезного от госпожи Вильгельмины Августы не услышит, потому что она оказалась из той же категории свидетелей, что и кухонный мальчишка Каспар: не знаю, не видела, не интересовалась… С убиенными близких отношений не имела, они к жене брата особого уважения не испытывали, считая пустым местом, а барон не спешил вставать на защиту жены, скорее одобряя презрительное равнодушие братьев к своей супруге, нежели порицая их за это. Возможно, за такое отношение иная и могла бы поквитаться с обидчиками вплоть до смертоубийства, но госпожа Вильгельмина, казалось, не только мирилась с таким положением в семье мужа, но и считала его в какой-то мере оправданным.

От баронессы Курт вышел в самом скверном расположении духа. Снова пустышка. Неужели и правда придется устраивать девице Лизхен допрос с пристрастием? У нее есть хоть какой-то мотив хотя бы для одного убийства и…

— Майстер Гессе! — прервал его мысли женский голос. Обернувшись, Курт увидел, что его догоняет золотошвейка. Как ее? Эрма? Да, Эрма Шульц. — Я хотела… ох, и быстры же вы ходить!.. хотела сказать, чтобы вы не думали плохо о госпоже. Я живу тут, в замке, пятый год и вижу, как ей несладко… и как она боится, майстер Гессе, боится за себя и за сына. Альберт не в отцовскую родню удался, и этим бедную госпожу и муж ее, и братья его покойные едва не каждый божий день попрекали. Не знаю уж, кто над ними такое злодейство учинил, а только это точно не моя госпожа. При ней не стала вам сказывать, а только я кое-что слышала…

Курт навострил уши — неужели наконец-то свидетель?

— Про господина Михаэля мне сказать нечего, а вот про господина Ульриха… Моя комнатка, где я живу и где шью, аккурат над его покоями будет. И в ту ночь я спать долго не ложилась, госпоже пояс вышивала, хотела к утру закончить, порадовать ее, бедняжку. А окно-то у меня открыто было, ночь-то была хорошая, без дождя… Ну и я слышала…

— Что? — нетерпеливо перебил свидетельницу Курт, пока она не пустилась в досужие рассуждения, — что ты слышала?

— Вроде господин Ульрих с кем-то говорил. Слов-то я не разобрала, просто слышала голос. Вернее, два голоса. Один-то точно господин Ульрих был, а вот второй... — золотошвейка замолчала.

— Кто был второй? Ты узнала его?

Спустя мгновение она медленно кивнула. У Курта засвербело под лопаткой — кажется, он догадался о личности этого второго.

— Я ведь могла ошибиться, правда? — шепотом спросила женщина. — Ведь я же своими глазами не видела, а голос… ну, вдруг обманулась, обозналась? Ведь не мог же он собственного брата…

Курт мысленно выругался. Конечно, такие показания оспорить было — раз плюнуть, мало ли о чем барон мог зайти поговорить с братом, но почему он сам тогда умолчал об этом?

— Что было после?

— Ничего, майстер Гессе, то есть, они тихо говорить стали, а я подумала, что не след господские разговоры подслушивать, даже так, да ставни закрыла.

— И ничего более не слыхала?

— Ничего.

Отправив женщину восвояси, Курт задумался. Идти к барону и обвинить его в лжесвидетельстве, а там и, кто знает, в убийстве pro minimum одного брата? Но прямых доказательств по-прежнему нет, и глупо было бы предполагать, что если убийца действительно сам барон, он тут же сознается и отдаст себя в руки правосудия. Но если он убийца — зачем ему понадобилось вызывать инквизицию? Отвести от себя возможные подозрения? Проклятье, как все запутано.

Барона Курт нашел в оружейной.

— Господин барон, я только что узнал один прелюбопытный факт: некий свидетель утверждает, что последним с вашим братом Ульрихом в ночь его смерти виделись вы. Вы заходили к нему в комнаты и говорили.

— Что за вздор вы несете, господин инквизитор! — ноздри барона гневно раздулись. — Я заходил к Ульриху? Да зачем бы?

— Мой свидетель утверждает, что слышал ваши с братом голоса.

— Ваш свидетель лжет! Либо он сумасшедший! Я никуда не отлучался из своих покоев после ужина, можете спросить об этом моего сына, он был рядом со мной.

— Вы могли подождать, пока ваш сын заснет, и выйти.

— На что это вы намекаете, а господин лучший следователь? — барон склонил голову и грозно двинулся навстречу Курту.

— Пока я всего лишь хотел узнать, подтверждаете ли вы слова свидетеля о том, что были в ту ночь в комнате брата, но вижу, что не подтверждаете.

— Кто этот ваш свидетель, я ему быстро вправлю мозги!

— Сожалею, господин барон, но имя его я не стану называть… ради его безопасности. Держите себя в руках, иначе мне придется заключить вас под стражу.

— Что? — расхохотался Георг фон Рох. — Ты? Меня? Под стражу? В моем замке?

— Поверьте, у меня хватит для этого полномочий, — холодно процедил Курт. — И мои действия будут оправданы. Если вы утверждаете, что показания моего свидетеля лживы, дайте мне возможность самому в этом разобраться. Ваше рвение может вам лишь навредить.

Фон Рох с трудом сдерживал ярость, сверля ненавидящим взглядом наглого инквизиторишку.

— Я даю вам два дня, майстер Гессе. Два дня, чтобы вы, с вашим хваленым умом, разобрались во всей этой чертовщине. Если до послезавтра вы не найдете убийцу, настоящего убийцу!— вы вылетите отсюда с треском, а я уж постараюсь ославить вас на всю Империю как бездельника и шарлатана!

— Я найду, не беспокойтесь, — сквозь сжатые зубы проговорил Курт. — Только не обессудьте, если вдруг выяснится — и доказательства найдутся, что убийца — вы сами.

Не дожидаясь, пока барон обрушит на него очередной приступ своего гнева, Курт вышел из оружейной и машинально зашагал вперед, не особенно задумываясь, куда несут его ноги. Внутри все кипело. Проклятье, неужели та женщина солгала? Или впрямь обозналась? Пожалуй, необходимо поговорить с ней еще раз.

В покоях баронессы золотошвейки не оказалось, а служанка Вильгельмины сообщила раздраженному майстеру инквизитору, что Эрма Шульц, должно быть, шьет в своей комнатке, и указала направление, в коем сию комнатку надлежало искать. На стук Курту никто не ответил, и он уже собрался было уйти, но вдруг подумал, что не стоит упускать подходящую возможность заглянуть в гости, когда хозяев нет дома. Дверь, снаружи, видимо, никак не запиравшаяся, открылась от легкого толчка. Комнатка была и впрямь маленькой, в ней с трудом умещались узкое ложе, пара безыскусных деревянных сундуков и на удивление красивый резной вышивальный столик, вероятно, перекочевавший сюда из господских покоев. Бегло осмотрев комнату, Курт заглянул в один из сундуков (второй оказался закрыт) и не нашел там ничего, кроме разных кусков материи, предназначенных, очевидно, для будущих вышивок. Осмотр ложа также ничего не дал, под соломенным матрасом Эрма Шульц не прятала ни восковых кукол, ни иголок, ничего, что могло бы навести Курта хоть на какие-то подозрения в намеренной лжи означенной Эрмы Шульц следователю инквизиции.

На вышивальном столике, среди аккуратных мотков ниток, игл и нескольких недовышитых воротников, Курт обнаружил небольшой мешочек из довольно грубой, но уже порядком потрепанной ткани. Он, без сомнения, мог принадлежать самой Эрме, но никак не ее госпоже. В таких мешочках некоторые хозяйки могли хранить высушенные и измельченные травы… и если в нем действительно трава… кто знает, не ее ли добавили в то злополучное вино, которое пожелал выпить Ульрих фон Рох в ночь своей смерти. Курт аккуратно развязал мешочек, поднес его к носу и немедленно отшатнулся — пахло не травой, а пеплом. Что за дьявольщина? Зачем Эрма Шульц хранит это среди своих вещей?

Курт осторожно достал щепотку пепла и растер его между пальцев. Странно… надо бы немедленно найти эту женщину и выяснить у нее, что все это значит. Слуха коснулся чей-то шепот, и Курт обернулся: нет, он по-прежнему был в комнате золотошвейки один, но при этом все отчетливее слышал чьи-то голоса. Да что такое? Откуда это? Неужели их действительно слышно из господских покоев этажом ниже? Из комнаты Ульриха фон Роха? Но кто может там разговаривать, если хозяин мертв, а комната заперта на засов, он это точно помнил. В растерянности он потер рукой лоб — как же здесь жарко… он весь в поту и дышать нечем совершенно, как будто… как будто комната полна дыма! В безотчетном ужасе Курт дернулся прочь, но дверь оказалась закрыта. Но ведь он четко запомнил, что дверь не запиралась снаружи! Жар в комнате все нарастал, и Курт панически боялся обернуться, зная, что увидит за своей спиной. Какая-то часть разума твердила ему, что происходящее невозможно, что в закрытой комнате без очага неоткуда разгореться пожару, но он не прислушивался к разуму, целиком отдавшись ужасу перед тем, что он снова остался с огнем один на один. Прекратив попытки открыть дверь, Курт бросился к ставням, надеясь открыть хотя бы их, но споткнулся обо что-то и рухнул, увлекая за собой столик с рукоделием. Он сжался в комок, чувствуя, как пламя вновь лижет его руки, на которых не было почему-то уже перчаток, как трещит горящая на нем одежда, как закипает в венах кровь и лопаются глазные яблоки… и сквозь гудение пламени он слышал чьи-то сумасшедшие крики, мольбы о помощи, проклятия… и он уже не понимал, где он — в горящем ли замке Курценхальма, брошенный Каспаром умирать в огне, или в каком-то другом месте… Запах паленой плоти, его собственной плоти заполнил ноздри, и Курт закашлялся, но вместо слюны выплевывал полусгоревшие куски своих легких… Потом наступила темнота.

— Ох, да что же вы, майстер Гессе, — услышал он над собой чьи-то причитания. — Ох, как нехорошо вышло… не надо было это на видном месте оставлять, так ведь я же не знала… ну, слышала разное, но кто ж мог подумать, что правда… что знаменитый Курт Гессе огня боится…

На лицо ему пролилась вода.

— Ну же, очнитесь, давайте… — он с трудом разлепил веки и увидел перед собой чье-то лицо. Когда зрение прояснилось, он понял, что над ним склонилась Эрма Шульц и вытирает его мокрое лицо и волосы полотенцем. — Ну вот, очнулись, и слава Создателю. Я уж испугалась, что и вас заберут… им ведь все равно, кого… а вы еще и огня боитесь… а вам я не собиралась ничего дурного делать, вот честное слово, майстер Гессе. Вы-то тут ни при чем.

— Т-ты? — хрипло выдохнул Курт и закашлялся. Эрна подхватила его подмышки и повернула набок. — Ты? Ульриха… и Михаэля…

— Да, — просто ответила она, даже не пытаясь отпираться. — Это я. Я та, кого вы ищете.

Она отпустила Курта, и он попытался сесть. Получилось не сразу. Разум все еще отказывался поверить, что ничего на самом деле не было — ни горящей комнаты, ни пламени, пожирающего его, Курта, тело…

— Как?

Эрма Шульц подняла с пола мешочек с пеплом и потрясла им.

— Это они. Они заставляют поверить, что ты сгораешь по-настоящему. Они заставляют испытать того, кто притронулся к этому пеплу, все, что испытывали они сами, когда их жгли заживо.

— Так это… — Курт неверяще уставился на мешочек. — Это… были люди?

— Да, майстер Гессе, — он увидел в глазах женщины боль. — Это были люди. А потом их не стало.

— Кто были эти люди? За что их сожгли? — Курт постепенно приходил в себя.

— Жители одной маленькой деревеньки… Нет, майстер Гессе, они не были колдунами или еретиками… они были просто крепостными одного незадачливого барона, которому не повезло с соседом.

— Расскажи по порядку, — потребовал Курт.

— Я родилась в той деревеньке, в Винкельдорфе. Мой отец был бедным рыцарем, женившимся на горожанке, и служил барону фон Штагену.

— Соседу фон Роха?

— Да… жили мы в деревне, не в замке, отец хоть и был рыцарем, а простой работы не чуждался. Хозяйство у нас было хорошее. Мне должно было исполниться двенадцать зимой, а сестре и брату моим — восемь и три. Но до зимы они не дожили. В конце лета, как бы не ровно в этот день, на нашу деревеньку напали… не разбойники, майстер Гессе, не лихие люди… такие же рыцари, как мой отец. Уж не знаю, что там господин Георг фон Рох не мог поделить с нашим бароном, а только поплатились за это мы, всей деревней. Они устроили облаву, кого не поймали и не убили, загнали в церковь, была у нас маленькая церковь… кто пытался прорваться и сбежать, тех выловили…меня тоже поймали, отец с ними сражался, а меня послал в замок за подмогой, только я далеко не убежала… меня хватили по голове, да не убили, оглушили только… потом, когда я очнулась… Я еще видела, как они горели, майстер инквизитор… и слышала их крики… там были все — старики, женщины, мужчины, дети… Церковь полыхала как стог сена в сухое лето… пламя стояло до неба… и нельзя было подойти, нельзя было ничего, ничего, ничего сделать было нельзя!

Эрма Шульц выкрикнула это прямо в лицо Курту, и он отпрянул: ему показалось, что в ее глазах тоже полыхает пламя. Но в следующий миг она успокоилась и продолжила.

— Я не помню, сколько времени я провела на пепелище, майстер Гессе. Подмоги из замка так и не пришло, хотя они должны были видеть, что тут творилось… этот костер невозможно было не увидеть. Потом, когда все догорело, я пыталась отыскать своих… думала, вдруг все-таки кто-то уцелел… меня нашли две женщины из нашей деревни, кому повезло спастись. Только им, мне да еще одному пареньку… но он не вынес этого всего… умом двинулся… наверное, я тоже двинулась, майстер Гессе. Мне потом говорила Эльза, одна из женщин, что я хватала обгорелые трупы и переворачивала их, и звала их по имени, и просила встать… и когда я нашла свою сестренку, то гладила ее обгоревшее лицо… вернее, кости, потому что лица у нее уже не было… меня еле увели оттуда.

Курт сглотнул.

— Если я правильно понял, люди, которые устроили все это, были людьми фон Рохов?

— Верно, майстер Гессе. Это были их люди… и сами они там были, все трое. Потом, спустя годы, я узнала, что все это затеял Георг… а братья его поддержали. А ведь младшему фон Роху еще двадцати не было, совсем мальчишка! Как они могли быть такими зверьми…

— Значит, ты убила их, чтобы отомстить?

— Не совсем. Я лишь помогла отомстить тем, кто взывал о мести… Мы ушли тогда от барона фон Штагена, я, Эльза и Клара. Осели в монастыре… Эльза потом постриглась в монашки, а Клара умерла в первую же зиму. А я жила там долго… выучилась вот вышивать… когда мы уходили, я забрала с собой горсть пепла с того костра. Просто как память. Однажды они со мной заговорили… те, кто стал этим пеплом. Я слышала их голоса, их мольбы и крики… и поняла, что должна помочь им. Нельзя было оставлять этих зверей безнаказанными, майстер Гессе. Так что я всего лишь стала орудием наказания.

— Как ты это делала?

— Просто подбрасывала им щепотку пепла, и все. Им достаточно было прикоснуться к ней… как вам сегодня. Они сгорали заживо… внутри, в своем разуме. Испытали на себе все то, что когда-то заставили испытать невинных людей…

— Ты понимаешь, что тебя ждет то же самое? За то что ты сделала — а это называется малефицией — тебя ждет костер.

— Я знаю, майстер Гессе. И я готова. Мое дело сделано — все убийцы получили по заслугам.

— Все? — Курт вскочил. — Георг фон Рох?..

— Уже мертв, — улыбнулась Эрма Шульц. — Он умирал, пока мы с вами разговаривали.

— Его сын…

— Господь с вами, майстер Гессе, — серьезно сказала Эрма. — Мне бы и в голову не пришло причинить мальчику вред. Он-то не виноват в злодеяниях отца. Он тогда и не родился еще… Нет, умереть должны были трое, и они умерли.

Она встала и протянула Курту свой мешочек.

— Пожалуйста, майстер Гессе, когда я буду гореть, бросьте это в мой костер. Они встретят меня.

Пустота

Автор:Мария Аль-Ради (Анориэль)

Краткое содержание: одиночество порой толкает на не слишком обдуманные поступки. "Вы привлекательны, я чертовски привлекательна... так чего же мы ждем?"

Одиночество… Отчаяние… Пустота…

Такой одинокой и потерянной Ядвига не чувствовала себя так давно, что можно было считать — никогда.

Что могут знать люди о вечной любви? Сколько длится эта их «вечность на двоих» — годы? Десятилетия? Полвека в лучшем случае?

Они с Иржи были вместе третью сотню лет. Ядвига пыталась припомнить, в каком же году они сошлись — в тысяча сто первом? Или сто пятом? Или девяносто восьмом?.. А, какая разница. Они не отмечали годовщины встречи, как часто делают люди; к чему размениваться на подобные мелочи, подсчитывая каждый год, когда в вашем распоряжении действительно вечность на двоих?

И до чего же больно, когда этой вечности приходит конец. На их след напали охотники; поначалу Ядвига не придала этому большого значения: какой вред могли причинить им люди, обычные, лишенные каких-либо особых способностей? Иржи отнесся к угрозе более серьезно и попытался от них оторваться, но настырные люди успели напасть раньше.

Их оказалось много, и вооружены они были лучше, чем можно было вообразить. Разумеется, ни один из них не мог тягаться со стригом ни в скорости, ни в силе, но они давили числом, мало считаясь с потерями. Ядвига убила двоих, Иржи — троих, но какой ценой это далось…

Он крикнул: «Уходи! Немедленно!» — и она подчинилась; она подчинялась ему всегда, потому что он никогда этим не злоупотреблял. К тому же она была ранена, ей требовалось время, чтобы восстановиться. И она ушла, уверенная, что любимый добьет оставшихся людишек и догонит ее…

Он не догнал. Ядвига прождала весь день в укрытии, а на следующую ночь вернулась на место побоища. Тел не осталось, но она почувствовала, что на этом месте был убит стриг. Ядвига ушла оттуда в ужасе, вернулась в укрытие, и уже там ее накрыло с головой болью и отчаянием. Она рыдала, кажется, впервые за сотни лет, оплакивая смерть любимого и не понимая, как и зачем жить дальше.

Впрочем, зачем — было ясно. Немного придя в себя от потрясения, Ядвига поклялась отомстить убившим Иржи людям — и принялась выслеживать их уже сама. Помня о том, как дорого обошлась первая встреча с ними, стрига вела себя осторожно, не торопясь и не нарываясь; торопиться-то ей было особенно некуда.

Понемногу боль потери притуплялась, отступая и оставляя за собой пустоту и одиночество, от которых хотелось выть, тоскливо и безнадежно, как не всякий оборотень умеет.

Путь ее мести привел Ядвигу в Либерец — небольшой, молодой городок. Стояла поздняя осень, и темнело рано, что позволяло стриге обходиться своими силами, не прибегая к помощи наемных слуг, что было весьма кстати. Ядвига не любила ощущать себя зависимой от смертных, а оставшись без поддержки Иржи, тем более не хотела рисковать.

Она сняла комнату в приличной гостинице (как ни удивительно, таковая даже отыскалась в этом городке), но сидеть в ней не стала; во-первых, ее целью по-прежнему оставались охотники — убийцы Иржи, и следовало смотреть во все глаза и слушать во все уши, чтобы узнать то, что ее интересовало, а во-вторых, одиночества ей с лихвой хватало днем и в дороге. После смерти спутника последних двух веков ее жизни Ядвига предпочитала подольше находиться в окружении людей. Хотя бы людей, пусть ей и не было до них дела: их голоса, дыхание, запахи заполняли мир вокруг и помогали хоть немного забыть о пустоте внутри.

В обеденном зале было не слишком людно, однако и не пусто. Ядвига села у окна, спросив вина, и оглядела собравшуюся публику. Тех, кого она выслеживала, здесь, разумеется, не было; на подобное стечение обстоятельств стрига и не рассчитывала. Этим вечером она хотела немного расслабиться и отдохнуть с дороги, а ближе к полуночи выйти в город в надежде что-нибудь разведать.

За столиком на противоположном конце зала устроилась влюбленная парочка; молодые люди полагали, что забились в самый темный и неприметный угол, где никто их не увидит, и были полностью поглощены друг другом. Нечеловеческим глазам Ядвиги полумрак был не помеха, как и слуху — расстояние. Приглушенное воркование, перемежаемое жаркими поцелуями, нежданно разбередило едва затянувшуюся рану на сердце. Стрига вдруг остро ощутила, что уже месяц пребывает наедине с собой. На фоне этих смертных она почувствовала себя еще более одинокой, потерянной, никому не нужной…

Ядвига отвела глаза от чужого недолговечного счастья и еще раз оглядела зал. Ее внимание на миг задержалось на красивом юноше, восседавшем в одиночестве за столом у двери; кажется, именно его взгляд она поймала на себе пару раз за сегодня. Он был совсем молод — лет двадцати с небольшим, наверное, — хорош собой, одет со вкусом; на Ядвигу посматривал с тщательно скрываемым, но явным интересом. «Почему бы и нет…» — подумала стрига, поняв вдруг, что скоро начнет сходить с ума от одиночества, что ей нужен кто-то, кто развеет его хотя бы ненадолго.

Их глаза встретились. Ядвига не опустила взгляд, принявшись задумчиво накручивать на палец «случайно» выбившуюся прядь светлых волос. Объект ее интереса чуть приподнял бровь; она едва заметно улыбнулась и склонила голову в намеке на кивок. Намек был понят: молодой человек поднялся со своего места и будто невзначай пересел за ее стол.

— Добрый вечер, сударыня, — очаровательно улыбнулся он. — Меня зовут Александер… Быть может, мое общество покажется вам не слишком унылым, чтобы скоротать этот вечер.

— Ядвига, — коротко представилась стрига с ответной улыбкой. — Скоротать вечер в приятной компании — именно то, что нужно.

В глаза Александеру она посмотрела прямо и откровенно; нужды воздействовать на его разум почти не было — судя по всему, молодой повеса и так уже был ею очарован. Что ж, не он первый. Среди человеческих мужчин мало кто мог устоять перед обаянием Ядвиги еще до обращения, а уж после… Стрига часто ловила на себе восхищенные, заинтересованные и откровенно вожделеющие взгляды. Ей это нравилось. Нравилось играть с ними, то изображая неприступность, то бросая ответные взгляды, «пряча» их от Иржи, то «позволяя» себя обольстить… Порою они с Иржи развлекались со смертными (ведь оба понимали, что это не всерьез), иногда порознь, чаще — вместе… Это бывало забавно. Тем, кто им понравился, они даже сохраняли жизнь, заставляя забыть то, чего им не следовало помнить.

Александер старался держаться непринужденно и поддерживать светскую беседу; судя по манерам, он был дворянином, не особенно знатным — сынок какого-нибудь местного барончика, — но обеспеченным и отменно воспитанным. Приятное обхождение Ядвига ценила; правда, вести долгие разговоры сейчас была не в настроении, а посему человек сам едва заметил, как они уже направились к лестнице, ведущей в ее комнату.

В своем выборе Ядвига не разочаровалась — Александер оказался действительно хорош. Ей даже удалось на краткие часы почти забыть о своей утрате, просто отдавшись сиюминутным удовольствиям. А каким взглядом он смотрел на нее в недолгие минуты отдохновения…

«Никогда не встречал таких, как ты», — сказал он, чуть задыхаясь, прижимая ее руку к горячей груди, к оглушительно стучащему сердцу. В ответ стрига лишь тихо усмехнулась и впилась в его шею — как он думал, страстным поцелуем, но это было куда больше любого поцелуя. Единение, не меньшее, чем на пике соития, — вот что это было.

Следовало признать, что таких, как Александер, она за свою долгую жизнь тоже встречала мало. Было в нем нечто особенное, что редко попадалось среди людей. Внутренняя сила и вместе с тем искренность, не делавшая его жалким или смешным.

— Когда ты уезжаешь? — спросил он, когда ночная мгла за окном начала медленно редеть.

— Через четыре дня, — ответила она. Этот срок стрига определила себе сама; если ее расчеты и собранные в дороге сведения были верны, именно через столько времени те, кого она выслеживала, должны были оказаться в Либерце. Куда направиться после этого, Ядвига еще не решила.

— Сейчас меня ждут, — с заметным усилием проговорил Александер, бросив смущенный и будто виноватый взгляд на собственную руку с кольцом на безымянном пальце, — но вечером я вернусь. Если ты будешь ждать меня, — добавил он, заглянув ей в глаза.

— Буду, — пообещала она.

***

Когда сгустились ранние ноябрьские сумерки, Ядвига вышла из гостиницы, чтобы наконец осмотреться. Бродя по улицам Либерца и прислушиваясь к голосам людей, стрига вдруг поймала себя на том, что всякий раз с замиранием сердца считает удары часового колокола. Шесть часов… Семь…

К восьми она вернулась в гостиницу, с некоторым удивлением признав, что действительно ждет назначенного свидания с Александером. Этот человек чем-то сумел ее зацепить, заставить вспоминать о себе, предвкушать новую встречу.

Они поужинали вместе; Ядвига давным-давно утратила вкус к человеческой пище и не нуждалась в ней, но немного поела для вида, чтобы не вызывать ненужных вопросов. Ее гость поначалу был задумчив и немногословен, но это вскоре прошло. Казалось, каждый взгляд глаза в глаза заставлял его все сильнее забывать то, что осталось за дверями этой гостиницы, полностью отдаваясь страсти, хотя Ядвига не касалась его разума даже самым слабым воздействием; молодой красавец уже всецело покорился ее чарам и в присутствии стриги буквально терял голову.

Эта ночь была еще жарче и безумней предыдущей. Они почти не разговаривали, набросившись друг на друга, едва лишь дверь комнаты оказалась заперта. Выбившись из сил, они лежали молча, пока не приходили в себя достаточно, чтобы продолжить. И Ядвига не могла отказать себе в удовольствии время от времени впиться в его вены — не всерьез, на один глоток, чтобы не ослабить любовника, но ощутить на губах вкус его крови, пряной и пьянящей от переполняющей все его существо страсти. Стрига была нежна, и человек вздрагивал со сладострастным стоном всякий раз, когда она отпивала, не осознавая, что происходит с ним на самом деле…

Ядвига даже немного удивилась, когда перед самым рассветом Александер оторвался от нее и с видимым сожалением принялся одеваться. «До вечера», — шепнул он, поцеловав ее на прощанье, и вышел — почти выбежал — за дверь.

***

Весь день Ядвига проспала, а вечером вновь вышла на улицы. Ее целью было по возможности проверить собранные ранее сведения о тех, кого она искала и кто должен был вот-вот объявиться в городе, но мысли стриги упорно перескакивали с убийц Иржи на Александера. Нет, она не предала память любимого, и боль потери по-прежнему ощущалась, но этот человек мог бы стать чем-то большим, нежели мимолетное развлечение на несколько ночей. Что-то в нем было, какая-то внутренняя сила, скрывающаяся за внешней легкостью, нечто, отличающее его от большинства смертных…

Ядвига остановилась, пораженная пришедшей ей мыслью. То, что выделяло Александера среди прочих людей, могло позволить ему перестать быть одним из них и стать таким же, как она сама. Обрести бессмертие — и остаться рядом с ней. Избавить ее от бесконечного одиночества, заполнить бескрайнюю пустоту внутри, если не полностью, то хоть отчасти. Конечно, он не сможет заменить ей Иржи — хотя бы потому, что с ним она была на равных, они оба были птенцами одного мастера, а Александер станет ее птенцом; но, может быть, лучше так, чем ждать чего-то еще невесть сколько лет, сходя с ума от одиночества…

Когда стрига вернулась в гостиницу, Александер уже ждал ее, с притворной беспечностью попивая вино. При появлении Ядвиги его глаза буквально засветились, и у нее внутри потеплело от этого взгляда. В ходе тихого разговора ни о чем и в то же время обо всем на свете последние сомнения стриги стремительно таяли, а решение, пришедшее в голову во время прогулки, лишь крепло. Оставалось только уговорить Александера на подобный шаг, но стоило взглянуть ему в глаза, чтобы понять, что это трудности не составит; Ядвига не могла с точностью утверждать, что он думает о ней днями — как знать, может, честит ее про себя ведьмой или демоницей-соблазнительницей, — но в том, что в ее присутствии он не сможет ей ни в чем отказать, была уверена.

— Я не хочу уезжать и оставлять тебя, — прошептала стрига, уткнувшись лицом в плечо Александера и слыша, как оглушительно бьется его сердце.

В ответ он лишь крепче прижал ее к себе — изо всех своих невеликих человеческих сил. Все же она привыкла к другому, к силе равного, к тому, что не приходится сдерживать собственные порывы, напоминая себе о хрупкости смертных…

— Хочешь остаться со мной? — спросила Ядвига, подняв голову и взглянув Александеру прямо в глаза. — Я могу сделать так, что мы будем вместе… мы будем вместе вечно. Хочешь?

— Да, — отозвался он, завороженный ее взглядом, — без сомнения…

Стрига выдохнула и тихо рассмеялась, одарив своего избранника страстным поцелуем.

— Ничего не бойся, — прошептала она. — Верь мне…

Ядвига впервые пила его кровь по-настоящему — не по глотку для остроты ощущений, а всерьез, вбирая в себя его жизнь капля за каплей. Чем ближе к концу, тем медленнее делались ее глотки; главное не пропустить тот самый момент, когда в теле человека останется самая малость, в которой и сосредоточено то главное, что зовется жизнью.

Она остановилась вовремя, ощутив этот предел. Оторвалась от побелевшей шеи человека — пока еще человека — и взглянула в разом побледневшее лицо. Сознания Александер не лишился, взгляд был по-прежнему осмысленным, хоть и затуманенным то ли страстью, то ли слабостью от кровопотери, то ли тем и другим вместе. Стрига улыбнулась, коротким росчерком когтей вскрыла вену на собственном запястье и прижала к его губам.

— Пей, — велела она. — Пей, дорогой…

Отняв руку спустя короткое время, Ядвига поцеловала любовника в окровавленные губы и погладила по щеке.

— Теперь спи, — шепнула она. — А когда ты проснешься, нас никто уже не разлучит.

Уснул Александер сразу же — так и должно было быть. Ядвига некоторое время полулежала рядом, любуясь его красивым лицом, застывшим в этом сне, граничащем со смертью, — уже не человек, еще не стриг. Она понимала, что то, что она сделала, опасно, что не всякий способен пережить обращение, но отчего-то не сомневалась, что этот справится и все будет хорошо.

Потом стрига встала с постели и села у окна. Ближайшие часы она была предоставлена самой себе и ничем не могла помочь птенцу. В конце концов Ядвига решила выйти на улицу: она ощущала непривычную жажду деятельности и не хотела нечаянно потревожить сон Александера. Стрига тихо затворила за собою дверь, спустилась и вышла в ночь, не обращая внимания на любопытствующий взгляд попавшегося ей по пути слуги.

Если все сложится благополучно, следующим вечером она отомстит наконец за смерть того, кто составлял смысл ее бесконечной жизни больше двух веков, а после… О, теперь ей будет ради чего продолжать жить после этого.

Присутствие людей Ядвига почувствовала внезапно, будто секунду назад поблизости никого не было, а теперь они появились в нескольких шагах. Стрига развернулась стремительным, текучим движением, и в то же мгновение в лицо ей ударило что-то твердое и жгучее. Она ахнула от неожиданности, отпрянув и тотчас метнувшись вперед, целя когтями в толком не защищенное горло напавшего на нее человека. Она узнала их — тех, кого сама же выслеживала и кто, как оказалось, выследил ее на одну ночь раньше.

Ее удар почти достиг цели, когда на нее выплеснулось что-то невообразимо горячее, прожигающее кожу под вмиг пропитавшейся одеждой. Ядвига зашипела, все же дотянулась до намеченной жертвы и полоснула когтями по шее — не так глубоко, как хотелось бы, но люди — такие хрупкие создания… Охотник осел, зажимая рукой разодранное горло.

Шипя от боли, Ядвига обернулась туда, откуда пришел последний удар, и едва успела уклониться от сверкнувшего серебром в свете луны клинка. Охотник двигался с поразительной быстротой, почти на равных со стригой, которую замедляла боль в облитом, по-видимому, освященной водой плече. И у нее не было при себе никакого оружия, кроме собственный когтей и клыков…

Охотник с мечом полностью завладел вниманием Ядвиги. И когда за спиной щелкнул арбалет, она не успела отреагировать, поглощенная попытками добраться до противника, не повстречавшись с его оружием.

Вошедшая под лопатку стрела ожгла так, как могло жечь только серебро. Стрига коротко взвыла; боль на миг ослепила, и охотник с мечом не преминул воспользоваться этим мгновением, всадив посеребренный клинок прямо ей в сердце.

Последняя мысль, мелькнувшая в угасающем сознании Ядвиги, была об Александере, который, проснувшись, не обнаружит ее рядом. И вместо заботы мастера ему достанется одна лишь пустота…

Незримая война

Автор:Дариана Мария Кантор, Мария Аль-Ради (Анориэль)

Краткое содержание: Курт озверел от административной работы и запросился в поле, а тут как раз обнаружилось заковыристое дело в Хайдельберге

В рабочей комнате Висконти догорали свечи, бросая на заваленный стопками бумаг стол трепещущие круги света. Огарки следовало заменить, но для этого нужно было встать, а оба присутствующих в комнате члена Совета не испытывали подобного желания.

— Это всё? — устало уточнил Курт, небрежным кивком указав на стопку документов в середине стола.

— На сегодня — да, — откликнулся Висконти. Бодрости в нем было немногим больше, чем в его собеседнике. — И даже на завтра. Можешь радоваться, Гессе.

— С некоторых пор радоваться в этих стенах я разучился, — проворчал Курт. — Все гадаю, за какие именно грехи Господь покарал меня таким количеством бумажной возни.

— Не ной, ради Бога, — поморщился кардинал. — Я, между прочим, варюсь в этом котле на без малого двадцать лет дольше тебя и до сих пор жив.

— А давай мы тебя на следовательскую оперативную работу отправим после этих двадцати лет с бумажками? — предложил Курт без улыбки; Висконти нахмурился:

— На что это ты намекаешь?

— На то, что тебя к тому, чем ты занимаешься всю свою жизнь, готовили. А меня готовили к другому — к тому, чем я и занимался больше четверти века. И чем заниматься действительно хочу, в чем могу быть полезен и эффективен.

— С этим справятся и другие, — со вздохом, как показалось, сочувственным, отозвался итальянец. — А здесь мне тебя заменить некем, сам понимаешь.

— А придется, — непререкаемым тоном произнес майстер Великий Инквизитор. — Я отказываюсь и дальше сидеть в стенах академии безвылазно. Я не ты и не Бруно, я от этого зверею.

— Гессе…

— Или ты дашь мне поработать, Висконти, или в твоем распоряжении окажется канцелярская крыса. Отупевшая от бумажной возни и говорильни. Выбирай.

От удара затянутого в черную перчатку кулака по столешнице огоньки умирающих свечей колыхнулись, а два и вовсе погасли.

Кардинал одарил мятежного соратника долгим взглядом, вздохнул, поднялся, заменил потухшие свечи, зажег их, сел обратно и придвинул к себе стопку бумаг, лежавшую на дальнем конце стола. Курт не говорил ничего, упершись локтями в стол и ожидая реакции на свой ультиматум.

Висконти проглядел верхний лист, покривился, отложил в сторону, взялся за следующий, затем за третий…

— Вот тебе работа, — изрек он наконец, изучая пятый или шестой документ. — Хайдельбергское отделение запрашивает помощи опытного следователя. Висит запутанное дело, местные дознаватели в тупике… Сложный случай, несколько трупов, подозрение на малефицию, что делать — непонятно, словом, всё, как ты любишь. И ехать недалеко.

— Excellenter[73], — усмехнулся Курт. — Давай сюда их отчеты. Завтра утром выеду. Давненько меня не заносило в Хайдельберг…

***

Испытанный фельдрок отяжелел от дождя, мешающегося с мокрым снегом, последним капризом уходящей зимы; из-под копыт несущегося галопом коня во все стороны летели комья грязи. Майстер Великий Инквизитор Курт Игнациус Гессе спешил в свое удовольствие. Скажи ему кто-нибудь в октябре под хамельнским дождем или в метель у затерянного в лесу трактира, что непогоде можно радоваться, — рассмеялся бы в лицо и заклеймил еретиком в неакадемическом смысле слова. Но когда ты — истосковавшийся по работе oper, а альтернатива дождю и дороге к ждущему своей кары малефику — душная рабочая комната с непочатыми горами бумаг, некоторые ценности научаешься пересматривать. И спешил он в основном не из-за срочности дела — три месяца ждало и еще за день не провалится, — и не оттого, что так уж жаждал поскорее вернуться к делам Совета. Просто не хотелось приезжать на место слишком поздно; пока устроишься, пока дойдешь до местного отделения, там уже и не будет никого. Придется ждать до утра, а отчеты все были прочитаны еще накануне; как ни крути, сплошная трата времени. Кроме того, чем быстрее едешь, тем меньше времени мокнешь.

Рассуждая таким образом, майстер инквизитор гнал коня попеременно то галопом, то рысью, и даже позволив себе пообедать и обсохнуть в придорожном трактире, добрался до цели еще до заката. Город был ему знаком, и Курт отправился прямиком в гостиницу, где уже останавливался в прежние годы службы. Пожилого хозяина сменил молодой, по всей видимости, сын, принявший дело у отца; посему постояльца он не признал, поприветствовав, как любого рядового служителя Конгрегации: с почтением, но без заискивания. Подобное отношение наиболее импонировало ему, и знаменитый Молот Ведьм мысленно поздравил себя с удачным выбором, а старого держателя гостиницы — с толковым сыном.

Оставив вещи в отведенной ему комнате и наскоро перекусив, Курт направился в местное отделение Конгрегации, в очередной раз с благодарностью вспомнив насельников abyssus’а[74]; еще пару лет назад, прибыв на место службы после целого дня в седле даже и в хорошую погоду, он предпочел бы повременить со всеми делами до утра и дать отдых ноющему натруженному телу. Сейчас же он хоть и ощущал закономерную усталость, без труда находил в себе силы на некоторое количество ходьбы и разговоров.

В отделении его, по всей очевидности, не ждали. То есть ждали, но не его, майстера инквизитора Гессе, а «кого-нибудь в помощь», как выразился один из дежуривших у входа стражей. Представившись и предъявив Сигнум вкупе со всеми прочими особыми приметами, он прямо отправился к обер-инквизитору; рабочая комната была Курту знакома, а вот ее обитатель, как соблаговолил сообщить ему перед отъездом Висконти, около года назад сменился по причине своевременной и ожидаемой смерти от старости. Теперь в дубовом кресле у массивного стола сидел высокий, поджарый мужчина лет сорока пяти с напряженным лицом. При виде вошедшего он вскочил, сперва облегченно улыбнулся, а затем, осознав, кого видит перед собою, вмиг смутился и закаменел с хорошо взболтанной смесью неловкости, решимости и радушия на лице.

— Курт Игнациус Гессе… Великий Инквизитор, — представился Курт, хотя необходимости в этом явно не было, и предъявил свой Знак, как полагалось ad imperatum.

— Франц Остхоф, обер-инквизитор Хайдельберга, — ответствовал сослуживец, с усилием взяв себя в руки, и в свою очередь продемонстрировал Сигнум.

Курт кивнул и улыбнулся как мог благожелательно, затем повел рукой в сторону кресла:

— Присядем? В ногах правды нет. Отчеты вашего подчиненного я вчера просмотрел, но хотелось бы еще раз услышать, что тут у вас творится.

Остхоф сел и принялся рыться в бумагах на столе, пытаясь скрыть напряжение, однако излишне суетливые движения рук его выдавали. «Господи, — подумал Курт, подтягивая табурет и усаживаясь напротив хозяина комнаты, — вот я и дожил до того времени, когда местный обер оказывается моложе меня…»

— Наше дело сочли настолько… серьезным? — уточнил Остхоф. С голосом он совладал вполне, да и с лица первое потрясение понемногу стиралось; хороший признак.

— Просто я озверел без оперативной работы, — развел руками Курт, — и так достал своими жалобами Висконти, что он выдернул из пачки дел первое попавшееся и вручил мне. Оказалось ваше…

Вдаваться в подробности разговора и выбора дела Курт не стал, посчитав, что сейчас важнее разрядить обстановку. Обер-инквизитор ответил с чуть неловкой улыбкой:

— Что ж, в таком случае можно считать, что сие было знаком свыше… Итак, майстер Гессе…

— Бросьте, Остхоф, — отмахнулся Курт, покривившись, — к чему такие церемонии? Мы с вами почти ровесники и находимся не на императорском приеме. Будьте проще.

— Кхм… — протянул обер-инквизитор. — И то верно… Так вот, что у нас тут творится…

Едва начавшийся устный отчет прервал вежливый стук в дверь. В ответ на разрешение войти в комнату проскользнул человек лет тридцати пяти, коий тут же устроился на свободном табурете и замер там, ожидая не то начальственного приказа, не то озарения свыше.

— Хорошо, что ты пришел, Герман, — проговорил обер-инквизитор. — Я как раз намеревался послать за тобой. Майстер Гессе хотел… Я взялся сообщить подробности нашего дела, но, полагаю, будет лучше, если ты сделаешь это сам, — он повернулся к Курту и пояснил: — Это Герман Куглер, следователь первого ранга. Это он ведет дело. Разумеется, я читал все отчеты, и мы регулярно обсуждаем ход расследования, я в курсе всего происходящего и отвечаю за наши действия, но…

— Достаточно, Остхоф, — покривился Курт. — Вам незачем оправдываться. Все верно, лучше всего о деле поведает тот, для кого оно сейчас составляет основу всей жизни, тему дневных забот и ночных раздумий. Так, Герман? Рассказывай. Отчеты я прочел, но теперь хочу слышать твое мнение.

— Дрянь дело, майстер Гессе, если вы хотите знать мое мнение, — мотнул головой следователь. — С самой осени находим изувеченные трупы, и ни следа, ни зацепки. И результата никакого, будто и не малефиция вовсе. Может, и не она, конечно, но доказать я этого не могу, а просто взять и спихнуть дело магистратским…

— Eia![75] — присвистнул Курт. — Помнится, когда я начинал свою службу, доказывать требовалось наличие в деле малефиции, а не ее отсутствие. Кроме того, я не стал бы столь уверенно приводить отсутствие зримых последствий как аргумент. Бывают и весьма длительные ритуалы, и такие, чей эффект отсрочен во времени или пространстве. Посему выводов пока, полагаю, сделать невозможно за недостаточностью сведений.

Следовало признать, что в целом с оценкой младшего сослуживца майстер инквизитор был согласен; сам он, перевернув последний лист из весьма солидной стопки отчетов, пришел к аналогичному заключению: история в самом деле была гнилая, причем порою в прямом смысле этого слова. Начать с того, что в конце ноября на одном из пустырей на окраине Хайдельберга обнаружилась яма, судя по следам, разрытая собачьими лапами; в оной яме покоились, если так можно сказать, учитывая их состояние, разрозненные фрагменты нескольких человеческих тел разной степени разложения. Не менее четырех и не более шести, если быть точным. При том ни одного полного комплекта не присутствовало. Судя по всему, некто время от времени убивал людей, разделял тела на части и аккуратно складировал их в безымянную общую могилу на пустыре. Вероятнее всего, в последний раз он оказался несколько небрежен при закапывании, и запах учуяли собаки, кои и разрыли захоронение, предположительно растащив часть погребенных там фрагментов. Кое-что и в самом деле обнаружилось при тщательном осмотре окрестностей, но далеко не все. Опознать ни одного из погибших не удалось, как и обнаружить хоть какую-то ниточку к личности убийцы. Никто из окрестных обитателей не видел ничего подозрительного. А если и видел, так наверняка забыл за давностью.

Понимая, что на старое место убийца уже не вернется, служители Конгрегации вызвали соответствующего expertus’а и стали производить обходы местных пустырей в поисках если не самого преступника, то хотя бы более новых захоронений. Это принесло свои плоды. В течение следующих нескольких недель, до того, как выпал снег, было обнаружено еще три… назвать сии ямы с кусками тел, теперь уже одиночных, могилами язык не поворачивался. Жертв удалось опознать, поговорить с родными, собрать сведения о жизни, увлечениях, знакомствах… Ничего, что бы их объединяло. Один студент-богослов, один слуга из богатого дома и один пожилой гончар.

Потом лег снег, зима выдалась недолгой, но снежной и морозной, и тела находиться перестали. Расследование продолжалось, но всем было очевидно, что дело «зависло», и expertus’а отпустили. И вот около недели назад история возымела свое продолжение в виде еще трех неполных тел. Мужских, как, кстати, и все прочие. Двоих опознать не удалось, третьим же оказался университетский профессор, уехавший навестить родню где-то в Богемии еще до Рождества и так и не вернувшийся. Его тело и тело гончара из осенних «находок» пострадали менее прочих: недоставало лишь печени и сердца, прочее наличествовало, хоть и было расчленено. Согласно аккуратно составленному дотошным следователем четвертого ранга Томашем Немецем, занимавшимся анатомированием, перечню, оные органы отсутствовали у всех погибших до единого; зато у всех, за исключением группы, пострадавшей от собак, о коей невозможно было сделать выводов, неизменно присутствовали головы и гениталии. Кости также чаще всего присутствовали все. Состояние же мягких тканей варьировалось от почти не тронутых до почти обглоданного скелета. Таковым оказался студент, найденный еще в декабре, и один из неопознанных зимних погибших, парень лет двадцати, судя по лицу. Способы убиения также были различные: удары сзади по голове, нож между ребер, перерезанное горло; говорить о какой-то периодичности убийств, если таковая и наличествовала, не представлялось возможным ввиду запоздалого и бессистемного обнаружения жертв.

Вот тогда-то хайдельбергский обер и воззвал о помощи, отчаявшись разобраться в происходящем собственными силами.

— Что-нибудь новое за последние дни, не попавшее в отосланные вместе с запросом отчеты, есть? — спросил Курт после минутной задумчивости.

— Мы продолжаем ежедневно обходить пустыри. Вчера нашли еще один труп женщины, но его забрали магистратские, явно не наш случай: тело целое, только волосы обкорнаны и лицо все в порезах. Больше всего похоже на убийство из ревности, но в это уж мы влезать не стали, со своим бы делом разобраться. Продолжаем собирать сведения о профессоре Новаке. Ничего значимого, лишь подтверждение уже указанного в отчетах, но университет большой, студентов у него много было. Сами понимаете, майстер Гессе, небыстрое это дело всех их опросить.

— Небыстрое и не слишком благодарное, — понимающе кивнул Курт. — Но ad imperatum полагается, и были в моей практике случаи, когда именно дотошное соблюдение предписаний спасало жизни или позволяло завершить расследование. Если рассказать мне вам более нечего, я намерен снова поговорить с родственниками, соседями и друзьями погибших. Начну с профессора Новака, а там будет видно. Думаю, за сегодня еще успею посетить двоих-троих.

— Увы, майстер Гессе, добавить мне более нечего, — качнул головой Куглер. — Но если решите начать с университета, очень советую вам зайти к профессору Оскару Клостерманну с богословского факультета. Он охотно работает с нами по вопросам алхимии, но и в целом всегда рад поделиться информацией. К тому же изрядный знаток душ человеческих, порой с нескольких взглядов способен дать весьма точное описание характера. Был бы священником — лучшего духовника трудно было бы желать.

— Занятный typus, — криво усмехнулся Курт. — Помню, он неоднократно фигурировал в отчетах. Непременно с ним побеседую если не сегодня, то завтра утром.

***

Остаток вечера и все следующее утро прошли в непрерывной говорильне и повторяющихся вопросах соседям, приятелям, коллегам, студентам… О покойном профессоре знали довольно много и говорили охотно: хвалили за глубокие суждения, чувство юмора и добродушие, рассказывали о забавных привычках, называли выдержанным, терпеливым, благочестивым. Однако все это никоим образом не приближало майстера инквизитора к пониманию того, кто и почему выбрал именно его в качестве жертвы убийства или возможного малефического ритуала. Куда ходил, с кем говорил и что делал бедняга Новак в последние свои дни в Хайдельберге, за давностью дней уже никто толком не помнил. Ничего более внятного, чем «заходил к нам на ужин незадолго до отъезда», добиться не удавалось. Насколько задолго? Ай, не помню уже, майстер инквизитор! Помилуйте, два месяца минуло. Вроде в среду, день был постный, но может быть, и в пятницу… И даже хваленый информатор профессор Клостерманн ничего ценного сообщить господину дознавателю не смог.

Изрядно уставший, но нимало не обескураженный первой неудачей, по опыту зная, что именно так и начинается большинство расследований, Курт направился в отделение за последними новостями.

О том, что обер-инквизитор в ярости, он узнал еще на подходе к рабочей комнате: майстер Остхоф голоса не понижал и в выражении эмоций не сдерживался.

— Лентяи! — доносилось из-за полуоткрытой двери. — Ротозеи! Зажравшиеся, бессмысленные скоты! В их шлемах мозгов больше, чем в головах! А все прочее им заменяет не иначе как наглость и попустительство!

Если вначале майстер Гессе предполагал, что начальственный гнев на себя навлекли подчиненные и даже до некоторой степени им посочувствовал, то по ходу развития мысли возмущенного сослужителя стало ясно, что если виновны и подчиненные, то не его.

— А теперь можно то же самое, но с начала и с фактами, кои привели вас к столь неочевидным выводам? — усмехнулся он, войдя в комнату и заставив Остхофа поперхнуться неоконченной фразой. — Что у нас случилось? Проглядели всадника апокалипсиса? Бунт? Второе пришествие антихриста?

— Простите, — обер-инквизитор поморщился, — накипело. С полчаса назад сюда заявились из магистрата, просить помощи в расследовании. Прослышали, что к нам прибыло подкрепление, и решили сбросить на нас еще и свои заботы. У них три трупа. Женщины. Все задушены. Волосы отрезаны, лица обезображены. Разумеется, подано это было под соусом подозрений на малефицию, «а вдруг это было сделано для колдовского ритуала?», но всем, начиная с них самих, очевидно, что орудовал maniac, который их безмозглым дознавателям просто не по зубам.

— Тела свежие или тоже основательно проморожены? — уточнил Курт, усевшись на табурет.

— Я бы сказал, основательно разморожены, — вздохнул Остхоф. — Думаю отдать это дело Немецу. Надо же парню на чем-то тренироваться.

— Ваш парень, вам виднее, — хмыкнул Курт. — Хотя в целом я с вами согласен. К тому же, отсутствие Германа сильно замедлит мое расследование, а времени уже и так потеряно предостаточно. Но на тела я все же намерен взглянуть. Нам их передали, или придется нанести визит в магистрат?

— Тела я затребовал, обещали доставить где-то через час. Томаш, по моим прикидкам, вернется примерно тогда же. У нас есть подозрения насчет личности одной из убитых, я отправил его выяснять. А анатомированием у нас занимается он… Знаете, в последние годы я чувствую себя примерно так, как в свое время мой первый начальствующий, еще из старой гвардии: прибывает зеленый молодняк из академии, с идеалами и без опыта, но с такими знаниями и умениями, что, будь они у нас в свое время… Меня вот анатомированию не учили, — в голосе обера звучала досада с легким оттенком зависти.

— И про стригов с вервольфами в учебниках было едва ли полстраницы, — кивнул Курт. — А сейчас чуть ли не на наглядных пособиях тренируются. Но «в наше время», согласитесь, и малефики попадались пореже и пожиже. Тот факт, что я умудрился в первые же пару лет службы натолкнуться на серьезных колдунов, скорее исключение, чем правило. А сейчас наши expertus’ы держат круговую оборону от полчищ заражающих безумием мертвецов и отбивают призванные вражескими силами молнии.

— Вы правы, разумеется, просто…

— Просто у вас, — перебил Курт, — висит сложное дело, в котором вы, самый опытный из имеющихся следователей, не можете разобраться, а потому ощущаете свое бессилие и неловкость от необходимости просить помощи, и в особенности от того, в лице кого эта самая помощь прибыла. Не берите в голову, Остхоф. Мы здесь не затем, чтобы меряться достижениями, а ex officio[76]. А теперь вот что. Я сейчас навещу еще одного свидетеля, хотя мнится мне, что смысла в этом нет никакого, а затем намереваюсь позавтракать. Сюда вернусь через час, если Томаш объявится раньше — пошлите за мной кого-нибудь.

Курт поднялся и, дождавшись обещания всенепременно так и поступить, вышагал из рабочей комнаты.

***

— Quod erat demonstrandum[77], — подытожил Немец, распрямляясь. — Смерть от удушения, все признаки присутствуют, как внешние, так и внутренние. Лицо изрезано, отсутствует один глаз, но, по всей видимости, это сделано уже после смерти. Волосы обрезаны, в какой именно момент, непонятно. Короче говоря, та же картина, что и в двух других случаях. Явно одна рука.

— Еще пара моментов, — отметил Курт, ставя на стол подле тела светильник, коий вызвался подержать еще в самом начале анатомирования, немало смутив этим молодого сослужителя. — Primo, отсутствует не просто один, а именно левый глаз, secundo, рисунки порезов на лицах не одинаковы, не выглядят хоть как-то связанными между собой и не складываются ни в какие оккультные символы.

— Да-да, — закивал Томаш, — это я тоже намеревался отметить в отчете. Просто…

— И tertio, — невозмутимо продолжил Курт, — внутренние органы, насколько я могу судить, находятся на своих местах и не подверглись никаким противоестественным изменениям. Так?

— Да, все верно, майстер Гессе, — охотно подтвердил молодой следователь.

— Ergo, conclusio, — с удовлетворением закончил майстер инквизитор, — явные следы малефического воздействия на телах отсутствуют.

— Id est, мы имеем дело с очередным сумасшедшим, на этот раз душащим и уродующим женщин? — мрачно уточнил Немец.

— Скорее всего. Вот только не многовато ли homicidae maniacales[78] на небольшой город? Один разделывает мужчин, другой занимается резьбой по женским телам… Следом, erue, Domine[79], начнем находить обескровленных детей?

— Вы полагаете… — вскинулся вконец запутавшийся Томаш.

— Да ничего я, к сожалению, пока не полагаю. Кроме, разве что, того, что университетское вольномыслие приносит дурные плоды. И то, мысли мои на сей счет субъективны и бездоказательны. В отчете не указывай, — криво усмехнулся Курт.

***

Следующие три дня не принесли никаких подвижек. Немец опрашивал всех, кто знал или мог видеть погибших женщин, Курт проделывал аналогичное в отношении мужчин, Куглер с видом побитой собаки таскался следом за майстером Гессе, и непонятно было, чего он опасается более: того, что новый круг допросов так и не принесет никаких важных сведений, или напротив, что ходячая легенда Конгрегации сейчас явит чудо дознавательского профессионализма и, вытряся из какого-нибудь третьеразрядного свидетеля некую малозначимую детальность, одним мигом раскроет дело, посрамив тем самым следователя первого ранга Куглера и доказав его полную несостоятельность.

— Если мне позволено будет высказать свое мнение, — мягко проговорил профессор Клостерманн, встретившийся господам дознавателям в коридоре университета при попытке заново опросить товарищей по учебе погибшего богослова Петера Шварца, — я бы сказал, что вы смотрите на дело не с той стороны.

— А с какой, по-вашему, нам следует на него смотреть, профессор? — как мог доброжелательно уточнил Курт.

— Вы изучаете личности жертв, а я предлагаю вам взглянуть на преступника. Поймите, что он делает, почему и зачем, и вы получите ответы на все прочие вопросы.

— А вы, как я погляжу, не только богослов, но и теоретик следственной науки? — криво усмехнулся майстер инквизитор.

— О, нет, что вы, — добродушно покачал головой профессор. — Ни в коей мере не претендую на вашу competentia, господа дознаватели. Я всего лишь люблю на досуге наблюдать за людьми и заглядывать в души через окошки слов и поступков.

— Я помню, мне говорили о ваших душеведческих успехах. И что же вы можете сказать о том, кого мы ищем?

— Сходу две вещи: он не эстет. Насколько я могу понять, особенной красотой или уродством его жертвы не отличались. И он не питает неприязни к одному конкретному сословию. Среди убитых нет разве что дворян и солдат, что вполне объяснимо.

— Исчерпывающий портрет, — скривился Курт. — Можно идти и брать тепленьким хоть сейчас.

— Всего лишь первые штрихи, — качнул головой профессор, будто и не замечая неприязненного тона майстера инквизитора. — Если продолжить в том же направлении мысли, можно весьма подробно описать личность, что, конечно, не предоставит вам имени, но… Словом, я буду рад продолжить этот разговор в другой раз, но сейчас прошу простить, мне пора. Когда преподаватель опаздывает на лекцию, студенты редко проводят это время с пользой.

— Теоретик и словоблуд, — зло бросил Курт, когда Клостерманн скрылся за поворотом коридора.

Этот человек чем-то был неуловимо неприятен майстеру инквизитору, и хотя не признать за ним блистательного ума и наблюдательности он не мог, нынешний разговор не содержал в себе ничего, кроме не слишком завуалированной насмешки, ответить на которую пока было нечем, что выводило из себя лишь сильнее.

Искомых приятелей Шварца пришлось вытаскивать с той самой лекции, кою так спешил провести Клостерманн. Молодые люди аудиторию покинули беспрекословно, но видно было, что им в самом деле жаль пропускать это занятие. Среди студентов, народа по большей части легкомысленного, подобное отношение говорило о многом.

— Доктор Клостерманн очень интересно рассказывает, — объяснил Франц Майер, коренастый молодой человек с открытым, глуповатым на вид лицом. — Его если внимательно слушать, то сразу понятно все становится, куда ясней, чем в книгах, поэтому да, его лекции никогда не пропускаю.

— Да и не найдете вы в книгах того, что он говорит, — вмешался Ханс Фишер, тощий, черноволосый парень с явными следами южных кровей. — То есть, найдете, конечно, но не все. Он сверх книжного размышляет и трактует. Вот в прошлый раз, например, о стойкости говорил. О том, что нет заслуги в том, чтобы отказаться от того, что тебе не нужно. Ежели ты, к примеру, шницели не любишь…

Франц невежливо заржал, и Фишер бросил на него раздраженный взгляд и погрозил кулаком, правда, не всерьез, по-дружески; видно было, что к подобному поведению со стороны приятеля привык и относится со смирением, не всех ведь Бог умом наделил в равной мере.

— …То отказ от них в Великий пост не так чтоб и возвысит твою душу, — продолжил Ханс с того же места. — А вот…

— Если твой друг — любитель посмеяться где ни попадя и с умной мысли тебя сбить, — теперь перебил уже майстер инквизитор, — а ты каждый раз удерживаешься, чтобы не съездить ему за это кулаком, то являешь ты миру стойкость и величие души. Я понял. А сегодняшняя лекция о чем?

— Об искушениях и противостоянии оным, — произнес Фишер, явно повторяя интонации преподавателя. — А вы… вы из-за Петера снова пришли, да? Мы про него уже майстеру Куглеру все что помнили сказали, но теперь расследуете вы и надо снова все сказать вам, да?

— Верно, Ханс, — кивнул Курт. — И чем быстрее мы это проделаем, тем больше вы услышите об искушениях. Итак, что вы знаете о Петере Шварце? Кто он, откуда родом, как попал в университет?

— Приехал он из Штутгарта, — начал Фишер. — А как попал, тут история интересная. Петер любил ее рассказывать. Отец его — уважаемый человек в городе. Не дворянин, но достаточно богат. У него столярная мастерская. А Петер в детстве любил ночью на крышу вылезать. Отец его и ругал, и запрещал, а все впустую. Порой он так и засыпал там. Первые пару раз мать сильно пугалась… оттого и запрещали. И вот один раз, лежа вот так на крыше, он услышал голоса внизу. Местные грабители затеяли влезть к ним в лавку и пришли загодя место осмотреть. Петер с утра к отцу пошел да все честно рассказал. А на следующую ночь в лавке остались ночевать отец и пара подмастерьев. В общем, встретили они грабителей, как полагается. А потом отец на радостях возьми и пообещай сыну, что раз уж его непослушание такое полезное оказалось, то не станет он и впредь его неволить. Как вырастет, пусть сам решает, кем ему быть, а уж на деньги и помощь отец не поскупится. А Петеру только того и надо было. Он говорил, что уже тогда об университете мечтал. Вот как подрос, так и поехал учиться. А отец свое слово сдержал. Петер ни в чем нужды не знал. В разумных пределах, конечно. Возьмись он кутить вместо учебы, быстро бы без гроша остался, но работать, чтоб прокормиться, ему не приходилось. Ну и сам он парень был скромный, не зарывался. Комнату снял приличную, у самого университета, вот, пожалуй, и все его крупные траты. Пил-ел, конечно, порой и друзей угощал, кто совсем на мели, но пирушек не устраивал.

— Что же, и на девиц не тратился? — уточнил Курт.

— Ну, нет, бывало, разумеется, — смутился Фишер. — Но вот на это он сам зарабатывал. Не хотел у отца брать. У нас на факультете подшучивали даже, что если Петер за какого лоботряса работу пишет, значит, завелась у него новая пассия.

Майер смущенно опустил глаза, и Курт пристально посмотрел на него.

— Мы в свое время так и познакомились, — пояснил парень. — Ко мне брат старший приехал, навестить. Я его год не видел, а мне в библиотеке сидеть целыми днями? Деньжата тогда водились, вот я и…

— Ну хотя бы не святой ваш Петер, — криво усмехнулся Курт. — А то я уж забеспокоился.

— Нет, не святой, — мотнул головой Майер, и Фишер согласно кивнул. — Но парень был хороший. В самом деле хороший. Жалко его. Вы уж, майстер инквизитор, найдите, кто это его так.

— Я найду, — серьезно пообещал Курт. — А вы мне пока скажите, были ли у Петера враги или недоброжелатели?

— Вот прямо чтобы враги, так нет, — подумав, ответил Ханс. — А недоброжелатели… Ну, с Хельмутом Штайгером и его дружками ссорился, бывало. С Фрицем Хофштейном с юридического как-то поцапался. Но это все мелкие дрязги. Так, на уровне шпильку отпустить при встрече, в крайнем случае кулаками помахать где-нибудь за кампусом. Но чтоб убить вот так…

— Я понял тебя, — кивнул Курт. — Пока у меня вопросы иссякли. Если понадобится что-то еще, я поговорю с вами снова. Если вспомните что-нибудь сами, сообщите мне. А теперь можете возвращаться на лекцию. Свободны.

— Мне тут подумалось, майстер Гессе, — проговорил Куглер, когда они направлялись обратно к выходу из университета, — касательно того, что нам сейчас сказали… «Хороший он был парень. Жалко его». Пожалуй, вот эту сентенцию в том или ином виде я слышал про каждого из убитых. Если их всех что и объединяет, то как раз подобные характеристики.

— Все сыновья хороши, если спросить матерей, и друзья отличные, если послушать приятелей, — поморщился Курт. — А если копнуть поглубже, так у каждого такого «хорошего парня» на сковороду с маслом наберется.

— Хотите сказать, хороших людей вовсе нет?

— Ну отчего же? Есть. И даже не только в святцах, как я однажды заметил своему помощнику. Некоторое их число мне довелось повстречать, однако тех, кого пришлось сжечь, было значительно больше.

— Пусть так, — не стал спорить Куглер, — однако я бы не сбрасывал сию гипотезу со счетов. В конце концов, верной порой может оказаться самая невероятная мысль.

Курт лишь молча кивнул, признавая разумность замечания сослужителя.

***

— Майстер Гессе! Майстер Гессе!

Стук в дверь раздался как раз в тот момент, когда Курт осторожно, щадя сломанную некогда ногу, поднимался с кровати, в очередной раз позабыв, что привычная боль вот уже больше года как оставила его. Майстер Великий Инквизитор натянул штаны и, прихватив кинжал, поспешил к двери.

Вилли Шнайдер, помощник Куглера, с трудом переводил дыхание; похоже, парень бежал от самого отделения.

— Что случилось? — бросил Курт, возвращаясь в комнату и спешно одеваясь.

— Еще одно… тело, майстер Гессе, — сообщил Шнайдер. — Магистратские нашли в куче отбросов у городской стены. Сразу за нами послали, а майстер Куглер велел мне привести вас.

— Хорошо. Веди.

Выходя из гостиницы, Курт поплотнее запахнул фельдрок; погода, последние несколько дней бывшая приятной и уже почти совсем весенней, испортилась внезапно и резко. Между домами завывал пронизывающий холодный ветер, бросая в лицо пригоршни крупного, холодного дождя. Майстер Великий Инквизитор поморщился: перспектива осматривать труп под открытым небом не вселяла ни малейшего энтузиазма; пожалуй, даже рабочая комната с бумагами переставала казаться такой уж отвратительной в сравнении с пребыванием на улице в эдакое ненастье. Подумалось, что гаже сейчас только магистратским, которые топчутся там уже какое-то время и права уйти не имеют; от осознания этого, впрочем, легче не становилось. К моменту, когда они добрались до места, вода с фельдроков текла ручьем, а Курт не мог избавиться от ощущения, что промок ad verbum[80]до костей.

В закутке возле городской стены их ждали четверо: двое стражников, Герман Куглер и незнакомый Курту старик в грязных лохмотьях. На земле чуть поодаль лежал раскрытый мешок, из которого торчала кисть руки и виднелась светловолосая макушка; присутствующие избегали смотреть в его сторону.

— Кто-нибудь что-нибудь трогал? — резко бросил Курт.

— Нет, майстер инквизитор, — отозвался плечистый стражник. — Вот этот разве что, ну так то еще до нас было.

Он ткнул пальцем в старика, обхватившего себя руками и явно дрожащего от холода.

— Ты что-нибудь трогал? — обратился Курт к оборванцу.

— Я… я мешок взял. Думал, может, там ценное что… Мешок-то хороший! Из кучи выволок, во-он оттуда. Открыл, а там… Матерь Божья, Пресвятая Дева… — он принялся мелко креститься и трясти головой, будто силясь отогнать дурное видение.

Не говоря более ни слова, майстер инквизитор прошагал к указанному бродягой месту, Куглер присоединился к нему; ничего достойного внимания, однако, ему обнаружить не удалось. Более никаких подозрительных предметов или следов мусорная куча не хранила, а если что и имелось, то уж давно было смыто безжалостным дождем.

Подойдя к мешку, Курт осторожно, один за другим извлек из него фрагменты и попытался устроить их на нашедшейся неподалеку сносного вида доске так, чтобы не извалять окончательно в грязи. На сей раз, как и прежде, присутствовали по отдельности все части тела, а живот и грудная клетка были вскрыты.

— Господи! — воскликнул до сих пор молчавший стражник, когда Курт сдвинулся чуть в сторону и тому стало видно лицо убитого. — Да это же служка из церкви святого Петра! Я ведь его знаю. Еще вчера вечером на мессе видел…

— Соберите все обратно в мешок, берите его и несите в отделение, — велел господин следователь стражникам, поднимаясь с корточек. — Там мы продолжим говорить, если, конечно, нет желающих ответить на мои вопросы прямо здесь, под дождем.

Стражники с унылым видом принялись за порученную работу; возразить, однако, ни один из них не посмел.

— Как звать? — обратился он между тем к старику.

— Мориц, майстер инквизитор, — откликнулся тот, еще плотнее обхватив себя за плечи. — Мориц Дишер.

— Так, значит, это ты нашел тело, Мориц, — уточнил Курт.

Старик кивнул.

— Когда и как?

— Да как рассвело, — передернул плечами бродяга. — Я каждый день, как рассветет, на обход выхожу. Иду мимо всех мусорных куч, вдруг где что-нибудь попадется, что можно было съесть или продать за пару грошей… Вот и сегодня шел. Гляжу — лежит мешок, здоровый такой и добротный при том. Я и решил заглянуть. Потянул, а он тяжеленный! Из рук у меня вырвался и скатился с кучи вниз, ну и раскрылся. А там… Я как голову увидел, так заорал со страху, а на мой крик уж и стража набежала. Схватили сразу, велели тут ждать, не отходя, будто я виноват в чем. Только я его не убивал, майстер инквизитор! Зачем бы мне? Да и не смог бы я эдак вот. Не те уж силы…

— Ты знал убитого?

— Нет, майстер инквизитор. Никогда раньше его не видел.

— Тогда свободен.

— Но… то есть… — старик явно опешил от такого поворота, так что даже не сразу понял, что ему было сказано и что ему теперь полагается делать. — Мне не нужно с вами?

— Да, Мориц, тебе незачем идти с нами в отделение. Возвращайся домой и займись своими делами. Если ты мне понадобишься, я тебя найду.

Старик благодарно закивал и исчез в очередном темном проулке. Стражники проводили его завистливыми взглядами.

— Итак, — произнес Курт, обращаясь к хранителям городского порядка, когда тело было уложено на ледник, а все живые разместились в рабочей комнате следователей в отделении. — Теперь я хочу услышать ваш рассказ о произошедшем.

— Шли мы, значит, как всегда. Обход делали, — начал плечистый. — Вдруг слышим впереди за поворотом крик. Вроде как не о помощи, а удивленно-испуганный скорее. Ну, мы шагу-то прибавили, выскочили, а там этот оборванец стоит с мешком, а в мешке башка. Вот мы его и придержали на месте, от греха. А как поняли, что это опять тот самый душегуб поработал, что вы ищете, так мы мигом местного мальчишку снарядили, чтоб за вами бёг.

— Тебе есть, что добавить? — обернулся он ко второму стражнику, до сих пор лишь молчавшему и согласно кивавшему.

— Нет, майстер инквизитор. Все так и было.

— Гессе, — как можно мягче поправил Курт. — А как ваши имена?

— Я Карл. Карл Шульц, — представился первый.

— А я Дитрих Ландсбух, — подхватил второй и даже улыбнулся. Очевидно, тепло, сухость и понимание, что раз речь зашла об именах, то под дождь их погонят еще не сейчас, настроили его на более благодушный лад.

— Итак, Карл, ты узнал убитого. Верно? Расскажи, что ты знаешь о нем.

— Да не то чтоб много, майстер Гессе. Просто я как раз в той части города живу, откуда до святого Петра всего ближе, вот и хожу на мессы туда. Душа у меня черствая, я в церквях предпочтениев не имею, куда ближе, туда и иду. Оно ж главное, чтоб с Богом соприкоснуться, а где именно, так и не важно. В общем, хожу я к Петру. А Вернер… убитый в смысле, он там служкой был, свечи зажигал и вот это все. Жил, кажется, прямо при церкви. А так-то я про него немного знаю. Разговаривали пару раз и все. Вроде из бедной семьи, а парень неплохой. Тихий, вежливый, набожный очень… был. У нас с ним как-то спор вышел, до коей меры должно себя защищать, ежели на тебя не словом, а кулаком или ножом каким нападают. Он мне, ишь ты, втолковывал, что надобно неприятелю своему вредить не более, чем он тебе навредить вознамерился.

— Похвальная незлобивость, — отметил Курт, когда стражник примолк, явно не зная, что еще сказать.

— Так вот и я ему так сказал! — оживился Карл. — А он мне — это, говорит, не незлобивость, а смирение и стойкость, потому как если ты достаточно силен, чтобы наказать своего обидчика в большей мере, чем он тебя обидел, то сделать так — поддаться искушению силой, а не сделать, стало быть, проявить крепость духа, а оттого силу лишь большую. А большего я, пожалуй, что и не знаю. Вам бы лучше со священником тамошним поговорить. Он всяко поболе моего рассказать сможет.

— Я поговорю, — кивнул Курт. — А пока скажи мне вот еще что: когда ты видел Вернера в последний раз?

— Так вчера вечером. Я на службу ходил. Всегда хожу перед ночным дежурством. А то ведь мало ли что…

— И как он выглядел? Может, был необычно возбужден или, напротив, излишне спокоен? Делал что-нибудь необычное?

— Да нет… Как всегда. Свечи зажигал, с прихожанами тихонько здоровался. Я на него и внимания-то особого не обратил как раз поэтому. Если б что не так было, я б, скорее всего, приметил.

— Ясно. Спасибо, Карл. Если припомните что-нибудь еще — немедленно сообщайте. А теперь — свободны.

Стражники распрощались и нехотя ушли — за окном по-прежнему лил дождь, — а Курт, призвав с собою Немеца, отправился осматривать тело лишь для того, чтобы убедиться, что картина прежняя. Несчастный служка был убит (на этот раз преступник избрал удушение), затем труп расчленили, а сердце и печень пропали без следа.

— Хорошая работа, — заметил Томаш, осматривая разрез на животе. — В прошлые разы тела были несвежие, судить было трудно, а сейчас отчетливо видно, что рука у убийцы твердая и тренированная, будто он привычен к анатомированию. Ровная, аккуратная линия точно в том месте и того размера, чтобы наиболее сподручно было извлекать нужный орган. И ребра не раскурочены, а как будто приподняты.

— Не мог он просто набить руку? — с сомнением уточнил Курт. — Это уже pro minimum одиннадцатая жертва, а я почти уверен, что больше.

— Нет, — качнул головой Немец. — На десятке тел так едва ли наловчишься. Особенно если впервые берешься за подобное. Я бы сказал, что у него за спиной несколько десятков вскрытий самое малое.

— Возможно, медик… — задумчиво проговорил Курт. — Или мясник.

— Эдак можно заподозрить половину университета и еще полсотни добрых горожан… — вздохнул Куглер, до сих пор хранивший молчание и на распотрошенное тело смотревший со смесью сожаления и неодобрения.

— В Кёльне примерно так и было, — пожал плечами Курт. — В любом случае наблюдение важное. Спасибо, Томаш.

Осмотр и без того вскрытого тела был окончен, но господин дознаватель не спешил уходить из подвала, сосредоточенно глядя на истерзанный труп.

— Майстер Гессе? — осторожно окликнул его Куглер.

— Почему у всех жертв отсутствуют сердце и печень? — с расстановкой проговорил он.

— Я тоже задаюсь этим вопросом, — кивнул сослуживец. — В каждом случае была разная степень недостачи фрагментов, но эти органы отсутствуют всегда.

— Жрет он их, что ли?.. — пробормотал Курт.

Собиравший свои инструменты Немец спал с лица.

— Майстер Гессе… Вы это всерьез? — уточнил он опасливо, изо всех сил стараясь не кривиться; Куглер лишь поджал губы и нахмурился.

— Абсолютно, — вздохнул Курт. — Исключать подобную версию нельзя. Человекоедение — не особенно частая, но вполне реальная практика среди некоторых разновидностей малефиков. Неужели в академии об этом нынче не рассказывают? — уточнил он с усмешкой.

— Рассказывают, но… — Немец неопределенно повел рукой. — Это же и впрямь редкость. Стриги и то чаще встречаются.

— Имел я дело с подобной редкостью пару лет назад, — хмыкнул майстер Великий Инквизитор. — Несколько десятков таких «редкостей» обнаружилось вблизи одного заштатного городишки… Всякое встречается, Томаш. И statistica — не то, на что можно полагаться в подобных случаях. Впрочем, — сам себя перебил Курт, — это лишь одна из версий, ничем не хуже и не лучше прочих. С тем же успехом наш любитель сердец может высушивать оные сердца и перетирать в порошок, чтобы использовать в дальнейшем в особо сложном ритуале. Ладно, — махнул он рукой, — с этим понятно. Пойдем, Герман, нанесем визит священнику святого Петра.

***

Священник был дома. Невысокий, жилистый мужчина, пожилой, но еще не сломленный годами, на стук открыл сразу, не спрашивая, кто к нему явился и зачем; привычное «Святая Инквизиция!» так и не было произнесено. Отец Конрад отступил в сторону, пропуская гостей в дом, и Курт с Куглером прошагали внутрь маленькой пристройки подле церкви, где обитал святой отец, а ранее жил и его служка.

— Судя по тому, что Вернер так и не вернулся, но пришли вы, слухи правдивы, — грустно качнул головой священник, указав господам следователям на пару табуретов у чисто выскобленного стола. — Мальчика больше нет… Requiem aeternam dona ei, Domine[81]. Что ж, садитесь, Ваше Преосвященство, брат Николаус. Я расскажу все, что вы пожелаете услышать.

Курт уселся на табурет и жестом предложил священнику занять место напротив. Когда тот подчинился, следователь заговорил:

— Насколько я вижу, наши личности не являются для вас загадкой. Только прошу вас, давайте обойдемся без подобных церемоний, — добавил он, чуть покривившись. — «Майстер Гессе» или «брат Игнациус» — этого будет вполне достаточно. Мне ваше имя также известно, посему в дополнительных вопросах и представлениях нет необходимости. Итак, отец Конрад, когда и при каких обстоятельствах вы в последний раз видели вашего помощника?

— После вечерней службы, брат Игнациус, — легко приняв предложенный тон, ответил отец Конрад. — Перед тем, как я удалился в конфессионал, дабы дать совет и утешение страждущим, Вернер подошел ко мне и спросил, будут ли у меня для него поручения прежде, чем он уйдет. Исповеди ведь дело непредсказуемое, порою я могу задержаться до весьма позднего часа. Дожидаться меня нет никакого смысла. Я сказал ему, что ничего не нужно, и отпустил.

— Прежде чем он уйдет — куда? — уточнил Курт. — Разве он не жил здесь же при церкви?

— Все верно, брат Игнациус. Вот там, — священник указал на небольшую дверцу у себя за спиной, — его комната. Вы можете осмотреть ее, если пожелаете. Я заглянул туда утром, когда Вернер не появился к заутрене, но там все как обычно. Я ничего не трогал — сначала ждал, что мальчик все же вернется, потом — на случай, если явитесь вы…

— Хорошо. Мы осмотрим комнату позже. Сейчас же я хотел бы узнать, куда, в таком случае, собирался уйти Вернер?

— К семье, — пожал плечами пожилой священник. — Мальчик ведь родился и всю жизнь в Хайдельберге прожил; вот и ходил иногда родных навестить.

— Жить, однако ж, он предпочитал здесь, — задумчиво проговорил Куглер, мельком переглянувшись с Куртом. — Отчего?

— По многим причинам, — отозвался отец Конрад. — Дом его семьи почти на другом конце города, не набегаешься каждый раз к заутрене. Да и зачем? Всяко ведь с утра до ночи тут. Оно только кажется, что в церкви дел немного, а на поверку весь день и уходит. Ради чего ноги трудить, чтоб только дойти и спать свалиться? Тем более что каморка у меня для него имелась. Да и то сказать, «дом». Лачуга у них в бедных кварталах, а детей в семье шестеро, да еще тетка и бабка с ними. Ни лишнего куска хлеба, ни лишнего угла нет. И семья-то не то чтоб дружная. По крайней мере, сам Вернер не раз сетовал, что не может в должной мере любить своих родных. К матери вот привязан очень… был… ну и ходил ради нее. Иногда и на ночь оставался, если отец с пьяных глаз домой не добредал. Грешно так говорить, только негодящий он человек, Мартин Грюнштюк, заблудший… Я с утра и не забеспокоился сперва. Думал, раз к ночи не явился, значит, ждать только к заутрене. А уж когда и тут его не было, тогда я тревожиться начал. И не зря, оказывается…

Священник вздохнул и украдкой смахнул набежавшую слезу. Видно было, что к своему помощнику он искренне привязан и сейчас находится в шаге от того, чтобы углядеть в случившемся свою вину, если не прямую, то опосредованную.

— Отец Конрад, Вернер ходил навестить семью всегда в один и тот же день? И как часто? — поспешил отвлечь его от мрачных раздумий Куглер.

— Нет, брат Николаус. Как он сам говорил, ходил, как сил наберется. Обычно пару раз в месяц, разве что болел кто, тогда почаще. Сейчас именно такой случай. Второй раз уж за неделю отпросился.

— Кто-то кроме вас мог знать, куда он направился и когда?

— Не знаю. Точнее, не думаю. У него есть… была пара приятелей из университета, и с прихожанами он разговаривал, не чурался, но вроде бы вчера никто к нему не подходил. Да и не любил он про семью говорить… Если кто и мог узнать, то уже после службы. Я ведь и не видел, как он ушел. Когда закончил — в церкви все было прибрано. Вернер вообще был очень ответственным мальчиком, все выполнял тщательно…

— Словом, хороший был парень, жаль его… — задумчиво протянул Курт, снова обменявшись многозначительным взглядом с сослужителем.

— Жаль всех, — возразил священник. — И хороших, и оступившихся, и заблуждающихся. Господь всех нас людьми создал, каждому в душу свою искорку вложил.

— И лишь редкие единицы умудряются сохранить ее чистой и яркой. Прочие же уподобляются отнюдь не тому образу, по коему были созданы, — покривился майстер инквизитор.

— Вы строги и немилосердны к человечеству, брат Игнациус, — качнул головой святой отец.

— И к себе самому в том числе, — не стал возражать Курт. — Мой духовник пеняет мне на это не первый год. Но это уже не имеет отношения к нашему расследованию. Благодарю за беседу, отец Конрад. Мне в самом деле жаль вашего служку, и я найду того, кто его убил. А сейчас и впрямь следует осмотреть комнату Вернера.

— Adiuva vos Domine[82], — тихо произнес священник, осеняя обоих следователей крестным знаменьем, и снова указал на дверь за своей спиной: — Прошу вас.

***

Обыск комнаты погибшего занял ожидаемо мало времени. Жил Вернер скромно, почти аскетично, личных вещей имел необходимый минимум. Единственная находка, привлекшая внимание следователей, обнаружилась в глубине сундучка с вещами покойного.

— Eia! — отметил Куглер, извлекши на свет небольшой сверток и узрев его содержимое. — Похоже, приятели у покойного и впрямь были хорошие.

Курт обернулся и тоже заглянул в аккуратно уложенные листы.

— Судя по всему, списки некоторых отрывков из библиотечных книг, — заметил он, проглядывая записи.

— Причем сделанные разной рукой, — добавил Куглер. — О, а это и вовсе любопытно. Похоже, конспект каких-то лекций. Надо будет поизучать, — заключил майстер инквизитор первого ранга, решительно заворачивая находку, как было, и убирая в сумку.

После краткого совещания по завершении обыска было решено разделиться: Куглер вызвался побеседовать с семьей погибшего, а Курт снова отправился в университет — на поиски приятелей покойного служки, имена коих отец Конрад с некоторым трудом припомнил.

Искать их долго, впрочем, не пришлось; на пути майстеру инквизитору попался уже знакомый Ханс Фишер, коий и был незамедлительно снаряжен на поиски своих соучеников. Однако, когда через четверть часа студент возвратился, с ним явились не двое, как ожидалось, а трое парней. На вопросительно поднятую бровь господина дознавателя один из явившихся с легким смущением пояснил:

— Я — Бруно Нойманн, майстер Гессе. Когда Ханс явился за Эрихом и Дитрихом и сказал, что с ними хотите говорить вы, я подумал, что это вы из-за бедняги Вернера пришли, а значит, я вам тоже всяко понадоблюсь. Но если я ошибся, то я уйду. Только…

Парень замялся и замолчал, смутившись еще больше. Курт ободряюще кивнул, призывая продолжать.

— «Только» что, Бруно? Раз уж начал говорить, теперь придется закончить.

— Я на прошлой неделе дал Вернеру свои конспекты, — уныло проговорил студент. — Переписать. Если найдете, можно мне их обратно получить? Экзамены, конечно, нескоро, но к ним бы, а?

— Нашли мы твои конспекты и не только их. Изучим — заберешь назад, если у тебя там не еретические трактаты, — Курт усмехнулся, а парень остервенело замотал головой. — А кстати, для чего ему твои записи? Или это тебе потребовалась копия?

— Вернер хотел священником стать, — вмешался то ли Эрих, то ли Дитрих. — Только у него денег не было, чтобы учиться. Вот и справлялся, как мог. Что-то ему отец Конрад рассказывал, что-то мы. Списки книг библиотечных давали, все равно ведь для себя делаем, конспекты почитать или переписать. Он умный парень был. И ответственный. Всегда все аккуратно хранил и возвращал в лучшем виде.

— И поговорить с ним интересно было, — подхватил в свою очередь то ли Дитрих, то ли Эрих. — Он мне как-то целую философскую теорию выдал. Почитал конспекты и сделал выводы.

— Ты — Эрих или Дитрих? — решил внести ясность следователь.

— Эрих, майстер Гессе, — улыбнулся парень. — Это ничего, нас все путают, хотя мы и не похожи.

— Ты прав, Эрих. В самом деле необычный молодой человек, — согласился Курт. — А теперь скажите мне, кто из вас когда видел его в последний раз?

— Позавчера, — первым отозвался Бруно. — Мы все — позавчера. Заходили к нему после вечерней службы поболтать.

— И о чем же вы говорили?

— Да обо всем понемногу, — пожал плечами Бруно, явно самый бойкий из этой троицы. — В основном о ерунде всякой. Вернер, бедняга, совсем смурной был. У него мать разболелась опять. Он за два дня до того навестить ходил, да видно, опять с отцом поцапался. Ну и вчера снова идти собирался. А у него что ни поход домой, то огорчение. Каждый раз с силами собирается, как в Инквизицию на допрос, уж простите, майстер Гессе. Вот мы и решили к нему сходить и поддержать. Отвлекали, как могли. Байки всякие травили. Вроде как к концу он повеселел даже…

— Id est, вы заранее знали, когда он намерен в очередной раз идти домой, и сговорились его навестить перед тем. Верно?

-— Да, так оно и было, — подтвердил Дитрих. — Я неподалеку от святого Петра живу, встретил Вернера утром, мы поболтали, он мне и сказал про мать и что идти собирается. Я тогда решил, что надо ему помочь, вот днем с парнями договорился, и мы пошли…

— Кто еще мог знать о его намерении? — спросил Курт.

— Ну, сам бы он никому больше не сказал, — протянул Эрих задумчиво. — Разве что священнику своему, надо ж отпроситься.

— Да кто угодно мог знать, — встрял так и не ушедший Фишер. — Любой, кто, как вы и я, ждал начала лекции. Я нарочно не подслушивал, но ведь и вы не шептались. Добрая половина стоявших под дверями аудитории могла слышать, да и профессор, когда явился, и кто мимо шел…

— Понятно, — проговорил Курт разочарованно. В подозреваемые опять годилась половина университета и все те, с кем оная половина могла по чистой случайности поболтать. — Пока я услышал все, что хотел, но, возможно, мы еще вернемся к этому разговору. Свободны.

На сем господин следователь развернулся и зашагал прочь по коридору, однако быстро покинуть университет ему не довелось. В холле первого этажа ему навстречу шагнул профессор Клостерманн. Сегодня он выглядел нетерпеливым и взволнованным, будто предвкушал что-то важное или волнительное.

— Доброго дня, майстер Гессе, — проговорил профессор.

— Мне начинает казаться, доктор Клостерманн, что вы за мною охотитесь. Каждый раз, как я являюсь в университет, вы оказываетесь у меня на пути.

— Нет, что вы, — с улыбкой качнул головой тот. — Охотиться на таких людей, как вы, не мой удел и не мое стремление. В прошлый раз мы и в самом деле встретились случайно, сегодня же… Да, я задержался здесь, узнав о вашем приходе. Но я всего лишь хотел спросить, как продвигается ваше расследование.

— Для чего же? Желаете поделиться еще какими-нибудь душеведческими изысканиями? — покривился Курт.

— Быть может… На самом же деле наблюдать за работой гениального следователя, все более растущего с годами, просто интересно и поучительно. Однако я вижу, что вы спешите. Позволите проводить вас до выхода?

Курт утвердительно дернул плечом, и они зашагали рядом.

Майстер инквизитор не спешил продолжать разговор, молча косясь на собеседника; его не покидало чувство, что он уже где-то видел этого человека и даже говорил с ним. Давно, очень давно… Но где именно?

— Мне кажется, или мы с вами когда-то уже встречались? — спросил он, наконец.

— Вы невероятно наблюдательны, майстер Гессе! — воскликнул профессор. — Право, я и подумать не мог, что вы вспомните. Отчего я помню вас — понятно, инквизиторов в городе по пальцам перечесть, а вот студентов сотни. Не вспомнили? Я учился в Кёльнском университете, как раз когда вы там служили. Вы могли видеть меня в коридорах alma mater и пару раз в «Веселой кошке». Я тогда неохотно вступал в разговоры, но вам от меня ничего и не требовалось…

Курт нахмурился, припоминая; в самом деле вроде бы сидел кто-то похожий за столом в трактире. А быть может, он принимает желаемое за действительное. В любом случае, сейчас это едва ли имело касательство к делу.

Некоторое время они шагали в молчании, потом Клостерманн заговорил снова:

— Вы найдете убийцу, майстер Гессе? — в голосе его звучала смесь любопытства и напряженности.

— До сих пор я находил всех, — пожал плечами следователь.

— Столько смертей и никакого зримого результата… — проговорил профессор тем тоном, каковым юных воспитанников академии призывают подумать получше и быстро исправить свою ошибку, пока наставник не указал на нее впрямую. — Вы еще не поняли, зачем он это делает, майстер Великий Инквизитор?

— А вы — поняли, — покривился Курт.

— Во имя великой цели, разумеется! — Клостерманн утвердительно кивнул.

— Или просто потому, что ему нравится, как выглядит свежее человеческое сердце, вынутое из груди хорошего парня, — дернул плечом майстер инквизитор. Добрая половина насельников Abyssus’а в бытность свою закоснелыми мирянами руководствовались аналогичными причинами для убийств.

— О нет, майстер Гессе, — профессор покровительственно улыбнулся и качнул головой. — Вы слишком плоско смотрите на человеческую душу и мотивы. Каждый из них… каждый из нас, людей, если хотите, ведет свою незримую войну за свою великую цель. Выжить. Спать в теплой постели. Выдать дочь замуж за цехового мастера. Доказать, что достоин чего-то. Насадить другим свои идеалы. Переспать с двадцатью тремя девственницами… что угодно! Любой бред. И пути достижения оных целей также любые.

— И ради какой же великой цели вы сейчас говорите мне все это? — не счел нужным сдерживать раздражение Курт.

— Сделать мир лучше, разумеется! Но я вижу, что вы настроены скептически, а мы уже пришли. Посему я откланяюсь. Поразмыслите на досуге о моих словах. Быть может, вы взглянете на них иначе.

Отвечать господин следователь не стал, лишь поспешил в сторону отделения, куда уже, вероятно, должен был возвратиться Куглер.

***

Остаток вечера не принес ничего нового. Беседа Куглера с семейством Грюнштюк главным образом подтвердила то, что господа дознаватели уже слышали от священника. О намерении Вернера прийти на этой неделе повторно родные знали, но в какой именно день ему удастся это сделать, им было неведомо, потому и не хватились не пришедшего к ночи юношу. Это, пожалуй, было самым ценным знанием: Вернер пропал еще по дороге от церкви к дому семьи, а не на обратном пути.

«Дело ясное, что дело темное», — подытожил Куглер, не слишком пытаясь скрыть досаду, и засел за написание отчета. Курт посмотрел на него и даже вдохновился примером сослужителя.

Утром майстер Великий Инквизитор явился в отделение в настроении мрачном, каковому, помимо прочего, способствовала головная боль, поселившаяся над переносицей еще накануне вечером во время составления отчета. В последние десятилетия сей признак того, что Курт увидел что-то важное, но пока не смог увиденное осознать, проявлялся все реже, что лишь усиливало раздражение майстера инквизитора в каждом подобном случае.

Дверь рабочей комнаты следователей он толкнул, по своему обыкновению не постучав.

— …а по словам соседки — «чисто шалава, прости, Господи», — услышал Курт голос Немеца.

Молодой следователь расхаживал по комнате, сопровождая свои слова энергичными жестами. Сидящий за своим столом Куглер взирал на сослужителя внимательно, но молча.

— Это ты о ком? — поинтересовался Курт, затворяя за собой дверь.

— У нас новое тело, майстер Гессе, — развел руками Немец. — На этот раз по моему делу: опять молодая женщина, волосы обрезаны, лицо изуродовано — картина прежняя. Убита этой ночью.

— Как я понимаю, личность жертвы установить все же удалось? — уточнил майстер инквизитор, проходя к окну и приваливаясь к подоконнику спиной, ничуть не возмутившейся подобным обращением.

— Да, — подтвердил молодой следователь. — Хельга Краузе, белошвейка. К ней много кто ходил…

— И судя по тому, что я услышал, не только за шитьем, — кивнул Курт.

— Именно! — опять замахал руками Немец. — И я вот уже Герману говорил — знаете, что любопытно? О предыдущих жертвах кто-нибудь непременно тоже рассказывал нечто подобное. Хелена Вальдманн — дочь лавочника, девица на выданье, про которую открыто поговаривали, что давно уж не девица; Эрика Штайгер — молодая жена плотника, о ней тоже сплетничали, что на сторону от мужа шастала; Элиза Шмит — и вовсе представительница древнейшей профессии, была весьма популярна в своем районе, кстати сказать. Всех убитых женщин объединяет молодой возраст, приятная внешность, цвет волос (все блондинки) и эта самая легкость нравов, — подытожил следователь.

— А всех убитых мужчин — то, что они были хорошими людьми, о которых никто всерьез дурного слова не говорит, — задумчиво проронил Курт, потирая ноющий лоб. — Ты уже вскрывал тело?

— Да, майстер Гессе. Говорю же: картина прежняя. Разве что здесь можно с определенной степенью уверенности утверждать, что перед смертью покойная имела coitus[83]. По прежним телам что-либо на эту тему сказать было невозможно — они сперва промерзли, потом размерзлись…

— А с кем она провела последнюю ночь, выяснить не удалось? — перебил Курт.

— Увы, — развел руками Немец. — Соседи говорят, что на ночь глядя наша белошвейка куда-то ушла, больше ее не видели. Тело обнаружили магистратские на берегу реки. Возможно, убийца хотел столкнуть труп в воду, но что-то ему помешало.

— Майстер Гессе, — подал голос молчавший доселе Куглер, — вы полагаете, что эти два дела связаны?

— Все может быть, — медленно проговорил майстер Великий Инквизитор. — Больно уж все сходится… Томаш, а что можешь сказать о порезах на лице жертвы?

— Они… неравномерные, — пожал плечами молодой следователь. — Ни в какие узоры или символы по-прежнему не складываются. Постойте! — подался он вперед всем телом. — Вы думаете, не той ли рукой они нанесены, которая потрошила того парня? А ведь не исключено… Сравнивать, конечно, сложно, но здесь тоже линии аккуратные, четкие, явно оставленные твердой рукой. Порезы кривые и изогнутые, да, но это скорее чтобы исказить черты, чем из-за неловкости их наносящего.

— Все еще вопрос мотива, — вздохнул Куглер. — Пока что у меня складывается впечатление, что некто взялся избавлять Хайдельберг от женщин, замеченных в недостаточно нравственном поведении. Но это же бред.

— «Во имя великой цели»… — пробормотал Курт, ощущая, как головная боль, нахлынув напоследок, отступает.

— Простите, майстер Гессе? — непонимающе приподнял бровь старший следователь.

— Этот профессор Клостерманн вчера высказал любопытную мысль, — пояснил Курт, выпрямляясь, — что за действиями всякого человека стоит некая великая цель, каковой может быть любой бред. Если взглянуть на ситуацию под таким углом, то избавление города от гулящих красоток вполне тянет на «великую цель».

— Допустим, — кивнул Куглер. — Но это не приближает нас к ответу на вопрос, кто этот неведомый борец за нравственность и похититель сердец, если принять как версию, что это одно и то же лицо.

— Как знать, как знать… — пробормотал Курт рассеянно. — Пока принимаем как рабочую версию о том, что мужчин и женщин убивает один и тот же человек. Томаш, постарайся выяснить, куда все же отправилась минувшим вечером наша белошвейка свободных нравов; вдруг кто-то что-то слышал или видел, или хоть думал… Ad vocem[84], — добавил он, когда Немец уже сделал полшага к двери, — а где ты был этой ночью?

— У себя на квартире, — пожал плечами тот.

— А прошлой ночью?

— Там же.

— Кто это может подтвердить?

— Квартирная хозяйка… А в чем дело? — прищурился молодой следователь.

— Да так… Надо было версию проверить, — передернул плечами Курт.

— Майстер Гессе! — задохнулся Немец от возмущения.

— А что, версия не хуже прочих, — хмыкнул Куглер. — Уж у тебя-то рука точно поставленная, и в Хайдельберге ты чуть больше полугода… Доверяй, но проверяй, да, майстер Гессе? — с невеселой усмешкой обернулся он к Курту; тот кивнул:

— Именно так. Ладно, Томаш, положимся на слово твоей квартирной хозяйки.

— Второе тело за два дня, — проронил Куглер, когда за насупленным Немецем закрылась дверь, и придвинул к себе стопку листов из сундука покойного служки. Вторая, куда меньшая, состоящая, по всей видимости, из просмотренных записей, разместилась на краю стола. — Да еще после того, что обнаружилось на той неделе… Боюсь, эдак в городе скоро начнутся волнения.

— Прежде в нем начнется комендантский час, — зло выговорил майстер Великий Инквизитор. — Сейчас я направлюсь к Остхофу, а потом в магистрат. Постарайся покончить с этими бумажками до моего возвращения.

Обер-инквизитор поддержал решение легко и охотно; с магистратом уже привычно пришлось повозиться. Господа бюргермайстеры попытались апеллировать к неизбежному ущербу для торговли, недовольству и скверной управляемости многочисленных студентов, но статус Великого Инквизитора быстро перевесил аргументы и исчерпал возражения.

***

Следующий день оказался богат на ходьбу и разговоры; с самого утра Немец, теперь работающий по делу вместе с Куртом и Куглером, догадался сбегать в магистрат и вытрясти из тамошних дознавателей списки пропавших без вести за прошедшие осень и зиму. Таковых оказалось в общей сложности восемь, из них три женщины.

— Не сходится, — объяснил свое решение молодой следователь. — Мужских тел много, а женских всего четыре. При этом последние находки показывают, что после каждого мужчины следует женщина.

— Как будто на качелях качается, — поморщился Куглер. — На каждого хорошего человека — дурной, на каждого мужчину — женщина. Похоже это на великую цель, майстер Гессе?

— Слишком мало точных дат для столь однозначных выводов, — возразил Курт. — Мы не знаем, кто именно и когда именно был убит. За исключением последних двух тел, кои нашлись сразу же, и части осенних находок, где можно утверждать с точностью до нескольких дней. Но Томаш поступил верно, а теперь мы все пойдем говорить с очередными родственниками очередных жертв. Быть может, это позволит нам более точно выстроить временную зависимость. Разделимся по кварталам. Мне те трое, что жили в северной части города, Герман, трое вблизи университета твои. Томаш, на тебе двое, но их дома наиболее далеко друг от друга.

На сем господа инквизиторы разделились, условившись возвратиться в отделение сразу по окончании опроса.

Когда же все трое собрались в рабочей комнате обер-инквизитора, дабы объединить обсуждение с докладами, новости звучали по большей части тревожные и неутешительные.

Город бурлил, особенно теперь, когда инквизиторы стали являться не только к родичам найденных убитыми. Стали слышны разговоры о каре Божьей, происках Сатаны, малефической секте, собравшейся принести в жертву адским духам весь Хайдельберг с его студентами и вольнодумцами. Порою из различных версий слухов получалась такая мешанина, что впору было ловить болтунов и пороть за ересь, ибо большего, чем хорошая порка, такая глупость просто не заслуживала.

— Лучше б за своими вертихвостками следили, чем по трактирам лясы точить! — бросил в сердцах Куглер, коему за этот день пришлось аккуратно разогнать не одну сплетничающую компанию; и Курт был с ним полностью согласен.

Из трех пропавших женщин две на роль жертв годились полностью, третья не вышла ни цветом волос, ни репутацией, ни историей исчезновения. Молодой подмастерье сапожника, оставив дома любящую и любимую жену, добрую нравом и приветливую, уехал навестить родню в дальней деревне, а на следующий день в Хайдельберге разыгралась метель. Молодой муж так и не вернулся, а спустя три дня пропала и жена, никому не сказавшись и не забрав с собою никаких вещей.

Из мужчин подходили трое, прочие же «или утонули по пьяному делу в реке, или вовсе сбежали, чтоб долги соседям не отдавать».

Никакой внятной схемы новые фигуранты тоже не дали. Единственное, что удалось выяснить с достаточной долей достоверности, — никто из пропавших мужчин, как и из найденных погибшими, не встречался ни с кем необычным в день или накануне своего исчезновения, не вел себя странно, не менял резко намерений; с женщинами было сложнее, поскольку если чья жена и собиралась бы наставить супругу рога именно в эту ночь, едва ли она стала бы сообщать о том всем и каждому.

— Conclusio, — подытожил Курт, — жертв своих наш chirurgus присматривает заранее, возможно, не вступая с ними в прямой контакт вовсе. Или вызнает распорядок и ближайшие намерения, или просто выслеживает.

— А жаль, — вздохнул Куглер. — Понять бы, какой один человек крутился поблизости от всех жертв, и считай, он наш. Это ведь не в один момент делается. Тут понять надо, что человек хороший. Выяснить, удостовериться, с друзьями поговорить…

«Каждый из них… каждый из нас, людей, если хотите, ведет свою незримую войну за свою великую цель… что угодно! Любой бред. И пути достижения оных целей также любые».

— Или все намного проще, — медленно проговорил Курт. — Что, если ему достаточно пары слов, брошенных в обсуждении, доброго отзыва от приятеля или соседа? Что, если у него некое свое мерило достойного или недостойного человека? И суждение свое он выносит заблаговременно, не за день и не за два до убийства.

— А зачем же тогда тянет? — усомнился молчавший до сих пор Остхоф. — Проверяет свои выводы?

— Да что угодно, — пожал плечами Курт. — Может, ждет конкретного дня, настроения или фазы луны, может, подходящего момента, когда жертву можно будет застать в одиночестве, как в случае с Вернером Грюнштюком. Pro minimum сия тактика косвенно подтверждает, что малефиция для выманивания жертвы не используется, а точный день убийства не имеет значения.

— И как нам в таком случае его ловить? — хмуро вопросил Немец.

С минуту в рабочей комнате обер-инквизитора стояла тишина, затем Куглер обвел медленным, задумчивым взглядом всех присутствующих и проговорил:

— Есть у меня одно соображение… Это будет небезопасно и, возможно, небыстро, но ничего лучшего я предложить не могу. Разве только смиренно ожидать очередных тел. Я бы выловил эту гадину на живца.

— Поясни, — потребовал Остхоф, и следователь продолжил:

— Чтобы выманить убийцу, надо предложить ему подставную жертву, добровольца, о коем намеренно будет пущена добрая молва. Однажды эти слухи дойдут до убийцы, и он попытается напасть. Сделать это будет несложно, ведь наш «хороший парень» регулярно ходит один по вечерам. Мы же будем наблюдать за ним в это время и в случае нападения возьмем мерзавца прямо flagrante delicto[85]. Для распространения слухов можно задействовать наших агентов, да и доброволец среди них отыщется, я уже могу назвать двоих-троих, кто охотно согласится.

— А если не клюнет? Мы ведь все еще не знаем, за что именно он зацепится.

В эту минуту Курт ощутил себя на месте Вальтера Керна, выслушивающего от него самого очередной сомнительный и ненадежный план, с той лишь разницей, что в качестве живца в подобных случаях господин следователь Гессе обычно предлагал себя.

— Для того и будут разные слухи, — принялся объяснять Куглер. — Разумеется, делать это придется аккуратно и постепенно. Подбрасывать приманки, пока какая-нибудь не сработает. Потому я и сказал, что дело небыстрое. А пока — надеяться на комендантский час и человеческое благоразумие.

— Попробовать можно, — кисло протянул Курт. — Но, primo, все потенциальные «приманки» должны согласиться добровольно и здраво оценивать степень риска, и, secundo, нужно будет продумать меры обеспечения их безопасности. Надеюсь, это — понятно?

— Само собой, майстер Гессе, — с готовностью кивнул следователь. — Завтра утром начну подготовку агентов.

***

Вторая же ночь и заполошное «Майстер Гессе, там опять тело!» наглядно продемонстрировали, что надежды на комендантский час и человеческое благоразумие не оправдались. Один из патрулей за час до рассвета ad verbum налетел на подозрительного субъекта, примеривающегося опорожнить в реку изрядных размеров мешок. Точнее, бравые стражники забрались в проулок между домами, дабы справить малую нужду, а когда вышли, прямо перед ними обнаружился человек со злополучным мешком. Узрев в опасной близости от себя вооруженных людей, он бросил свою ношу и кинулся наутек. Догнать его охранители порядка не сумели, лица не разглядели из-под капюшона, фигуру — из-за плаща. Тот же факт, что убийца «всяко не хиляк», был очевиден уже потому, что не каждый сможет вот так в одиночку выволочь целое человеческое тело. Упустив душегуба, стражники взглянули на оставшуюся им добычу и бегом понеслись будить Инквизицию.

Опознание также не заняло много времени: в отделение, едва только рассвело, явился мясник Штефан Моргенхерц с заявлением, что у него пропал подмастерье. На все предположения, что молодой человек мог просто загулять или проспать, он уверенно мотал головой и утверждал, что парень ответственный и «он бы никогда», а дома его нет, это было проверено первым делом. Будучи же препровожден к телу, майстер Моргенхерц немедленно опознал помощника и, перемежая молитвенные и богохульные восклицания, поведал, что Ульрих еще с вечера был послан на бойни договориться о поставке новых туш, после чего мог отправляться домой, куда должен был явиться всяко до комендантского часа, но так и не дошел.

— Зараза… — пробормотал Курт, вместе с мясником разглядывая труп.

На сей раз отсутствовали не только сердце и печень, но и значительная часть мякоти бедра. Осматривавший тело Немец, слегка побледнев, признал, что теперь и сам бы предположил, что убийца пробавляется человекоедением.

— Матерь Божья, — вымолвил Моргенхерц, уставившись на срез и осеняя себя крестом, — это ж надо… будто свинью разделывал, прости, Господи… Окорочок, чтоб пожирнее…

Мясник зашелся неестественным смехом, и стоявший рядом с ним Куглер, не церемонясь, отвесил почтенному ремесленнику оплеуху, дабы привести в чувство. Это помогло: Моргенхерц перестал смеяться и поспешил отвести взгляд от останков покойного подмастерья.

— Окорочок… — медленно повторил Курт и резко обернулся к мяснику: — А скажите-ка, Штефан, не было ли у вас покупателя, который бы в последние месяцы перестал брать у вас товар или стал делать это реже?

— Да у меня много кто закупается, майстер инквизитор, — растерялся тот, — всех разве упомнишь… Это надо книги учетные поднять, посмотреть записи…

— Посмотрите, — кивнул он. — И если что-то такое подметите, сообщите мне тотчас же.

Как только взволнованный мясник покинул отделение, Куглер, сразу же уяснивший идею майстера Великого Инквизитора, снарядил своего помощника с аналогичным запросом к коллегам Моргенхерца по ремеслу. Сам же следователь первого ранга вместе с Куртом отправился опрашивать родственников погибшего, каковые ожидаемо не смогли поведать господам дознавателям ничего, что бы могло пролить свет на тайну личности поедателя сердец и печенок.

Посему в отделение оба возвращались в настроении нерадужном. Куглер бодрился, очевидно возлагая немалые надежды на свою идею с распусканием слухов и подставными кандидатами в жертвы; Курт хмурился и отвечал односложно. Однако, едва переступив порог рабочей комнаты, господа следователи получили воодушевляющее известие о том, что двое мясников прислали выписки из учетных книг. В течение следующего часа поступили сведения от еще троих, включая утреннего посетителя.

Разбор заметок мясников занял остаток дня. Для начала был составлен общий список всех имен, упомянутых в присланных записях, затем из него были вычеркнуты те, о ком хайдельбергским следователям было достоверно известно нечто, объяснявшее уменьшившиеся закупки (один по осени выдал замуж двух дочерей, а незадолго до Рождества схоронил отца, другой оказался на грани разорения и попросту не имел достаточных средств, чтобы покупать мясо с прежней регулярностью, на роль убийцы же не подходил в силу хлипкого телосложения и заметной хромоты, каковую даже не слишком внимательные стражники уж как-нибудь заметили бы, имейся она у сбежавшего от них преступника).

С прореженного списка было сделано четыре копии, после чего три следователя и помощник разделили между собой районы города и отправились в новый обход мясницких лавок, дабы выяснить, не сменил ли кто-то из «пропавших» покупателей лавку. Таковых выявилось несколько, после чего круг подозреваемых сократился до полудюжины имен.

— Завтра нужно будет проверить оставшихся, — устало подытожил Курт. — Портной и пекарь, конечно, мало подходят на роль нашего сердцееда, но даже их сбрасывать со счетов заранее не следует. А уж лекарь, студент медицинского факультета и кузнец… Да и профессор этот…

— Клостерманн? — чуть удивленно приподнял бровь Куглер. — Вообще странно, конечно, проверить необходимо, но откуда ему? Он же богослов.

— Кто знает… — неопределенно пожал плечами Курт. — Но это все утром.

А утром в отделение явился курьер на взмыленной лошади, доставивший ответ на запрос, отосланный майстером Великим Инквизитором три дня назад в Кёльн.

— «Оскар Клостерманн, — с расстановкой зачитал Курт притихшим сослужителям, — обучался в университете Кёльна с тысяча триста восемьдесят девятого по тысяча триста девяносто первый anno Domini[86] на факультете медицины. Прервал обучение по семейным обстоятельствам, после чего в университет не вернулся». Вот вам и богослов, — хмыкнул он, сворачивая лист и прикладывая его к прочим материалам дела, громоздящимся на столе Куглера и лишь стараниями дотошного Вилли Шнайдера еще не расползшимся по всей рабочей комнате ровным слоем.

— Да уж, — отозвался хозяин оного стола, — профессор выходит с секретом… Думаете, он и есть наш homicida maniacalis?

— Почти уверен, — кивнул Курт. — Primo, он с самого начала проявляет повышенный интерес к расследованию, а это почти всегда что-нибудь да значит. Secundo, он подходит по всем параметрам — сложения крепкого (даже удивительно для профессора-богослова), два года обучался на медицинском факультете, а в последние месяцы почти перестал покупать мясо. И tertio, в день после убийства церковного служки он выглядел странно возбужденным или взволнованным. Само по себе это ничего не значит, но в сочетании с прочим подтверждает мои подозрения. Пойдем, Герман, — махнул он рукой старшему следователю, — побеседуем с почтенным профессором. Томаш, а ты проверь лекаря и студента — для очистки совести. Вдруг я все же ошибаюсь.

***

Он не ошибся. По случаю воскресенья подозреваемый находился дома, однако гостям из Святой Инквизиции обрадовался не слишком. Впрочем, желанию оных гостей осмотреть его жилище противиться не стал, лишь выказав довольно убедительное удивление, а затем попытавшись ударить Куглера по затылку, стоило тому склониться над ходом в подпол. От удара господин следователь первого ранга, прошедший суровую школу Альфреда Хауэра, успел увернуться, почти не пострадав, после чего завязалась короткая, но отчаянная борьба. Мирный профессор на поверку оказался силен как бык, а отбивался с решимостью приговоренного к смерти, каковым, по большому счету, и являлся. Тем не менее, кроме силы, противопоставить двум инквизиторам с отменной выучкой ему было нечего, и через несколько минут любимый преподаватель студентов-богословов был обездвижен и надежно связан, а господа следователи, потирая ушибы (а Куглер — еще и зажимая платком прокушенную ладонь), завершили обыск. В подполе обнаружился кусок мяса, подозрительно напоминавший часть человеческого бедра, каковое подозрение было полностью подтверждено заключением Немеца, вынесенным уже в отделении.

Теперь арестованный восседал на табурете посреди рабочей комнаты следователей, более не пытаясь ни сбежать, ни драться. Кроме него, в помещении присутствовали двое стражей (на всякий случай), господа следователи Гессе и Куглер и Томаш Немец, напросившийся вести протокол.

— Имя? — начал допрос Курт.

Клостерманн поднял глаза и взглянул прямо в лицо дознавателю.

— Оскар Клостерманн, — он выговаривал слова четко, будто диктовал что-то студентам.

— Доктор Клостерманн, вы обвиняетесь в убийстве pro minimum шестнадцати человек, надругательстве над телами жертв и человекоедении. Признаете ли вы свою вину?

— Вину? Шестнадцати? — Клостерманн резко выпрямился и расхохотался, взмахнув рукой. Стоящие у стены стражи дернулись его перехватить, но профессор не предпринял более никаких действий, и те вернулись на места. — Я признаю свою заслугу на поприще борьбы со злом и служения Господу! А «жертв» было не шестнадцать, а двадцать девять, майстер Гессе, жертв, принесенных во славу и во торжество справедливости Господней; вы нашли едва ли половину, господа бдительные и дотошные следователи. И еще семнадцать уничтоженных лилим.

— Уничтоженных кого? — не поверил своим ушам Куглер.

— Не перебивайте! — неожиданно зло рыкнул Клостерманн. — Вы задали вопросы? Вы хотели ответов? Так слушайте их!

Он затих, но более никто не возразил ему и ничего не ответил, и спустя минуту профессор продолжил, уже спокойнее.

— В моих действиях не было надругательства. Я лишь извлекал сосуды, что содержали силу и стойкость, дабы преисполниться ими и устоять перед соблазном. И если и есть в чем моя вина, то лишь в том, что не наилучшим образом использовал я силу, мне данную. Расплескивал порою, давал пропасть втуне, ибо homo sum[87], а потому несовершенен как орудие Божие.

— Id est, вы поедали сердца и печень хороших людей, чтобы обрести некую силу для противостояния соблазну? — Курт говорил спокойно, хоть внутри него и клокотало отвращение пополам с яростью; а вот лицо Немеца выражало всю гамму чувств. К счастью, место секретаря, ведущего протокол, позволяло ему оставаться невидимым для допрашиваемого. «Неопытный еще, не пообтерся», — отметил про себя майстер инквизитор, хотя парень был всего-то на пару лет младше Мартина.

— Не просто «хороших людей», — возмутился подследственный. — Вы так и не поняли сути, майстер Великий Инквизитор, несравненный Молот Ведьм? Я ведь давал вам подсказки. Говорил: «Поймите, что и зачем делает тот, кого вы ищете». Не хотите ответить на этот вопрос сами? Ну же, давайте, господа инквизиторы. Последняя попытка. Если не догадаетесь — я расскажу. Мне нечего скрывать и нечего стыдиться.

— Клостерманн, — покривился Курт, — время игр и загадок кончилось в ту минуту, когда вы были арестованы и препровождены сюда. Сейчас я задаю вопросы, а вы на них отвечаете, честно и подробно. Это — понятно?

— Вы — скучный, ограниченный тип, не желающий развиваться и осваивать новые методики, майстер Гессе, — поморщился профессор. — Вы все, обученные дознаватели, выпускники хваленой академии, вцепляетесь в знания, данные вам наставниками, но не желаете пробовать ничего нового, не пытаетесь испытывать другие подходы. Право, жаль… Вы сами ослабляете себя, лишаете более эффективных методов расследования.

— На то, чтобы найти и взять вас, хватило и наших испытанных методов, — прервал Курт. — Посему вернитесь к ответу на заданный мною вопрос. Чем оказались так уникальны те бедняги, коим не повезло заслужить ваше одобрение?

Будь майстер инквизитор на пару десятилетий помладше, он, быть может, потратил бы время и силы на подробный разговор с обвиняемым и изучение его так называемой методики, сейчас же господин следователь желал получить ответы, а заниматься препарированием души и сумасшествия изловленного ими маниака предпочитал самостоятельно, без одобрения или помощи оного.

— Стойкостью, майстер Гессе, — вздохнул Клостерманн. — Это же совсем просто. Стойкостью и противостоянием соблазнам. Каждый из них в своей жизни смирил себя, отказался от чего-то доступного, манящего и желанного. Петер Шварц, мой студент, о коем вы столь дотошно меня расспрашивали, майстер Гессе, по меньшей мере дважды отказался от участия в развеселой школярской пирушке ради подготовки к экзамену, хотя он не был чужд мирских радостей; Ульрих Кляйн, подмастерье мясника, ни разу не оскоромился ни в один из постов — при его-то работе! Теперь понимаете? Каждый из них — щит на пути соблазна. Я же — меч Господень, разящий богомерзких демониц, коварных лилим, оскверняющих похотью чистоту рода человеческого. Но что есть меч без щита? Видит Бог, я пытался! Я смирял себя, я крепился, но слаб я перед соблазном адским без защиты. Ни одну дочь Лилит не смог я убить. И тогда я взял щит из рук Его и вобрал в себя. Так стало мне под силу распознавать и уничтожать их.

— Лилим — это убитые вами женщины? — уточнил Курт.

— Они, — подтвердил «меч Господень». — Вы же наверняка собрали достаточно сведений об этих тварях и заметили, что каждая из них источала и распространяла похоть, предаваясь сему греху и ввергая в него добрых христиан. Попустительство же в отношении подобных созданий ведет к тому, что в мире прибавляется демонической силы, кою лилим накапливают при каждом соитии, выпивая часть жизни из своей жертвы.

— И как же вы определяли, что перед вами дочь Лилит, а не простая смертная, погрязшая во грехе? — предчувствуя очередную порцию первостатейной ереси, продолжил допрос майстер Великий Инквизитор.

— Надежнейшим из способов! — воскликнул Клостерманн. Он вообще говорил охотно, будто не сознавался в преступлениях, а дозволял недалеким ученикам причаститься своей гениальности. — Ни одна смертная не сможет обольстить укрепленного щитом Его, дочери Лилит же это под силу, как ни тщился я устоять перед соблазном.

— Id est, вы заставляли женщин вас соблазнять, и если им это удавалось — убивали?

— Да. Ибо beatus vir, qui suffert tentationem, quia, cum probatus fuerit, accipiet coronam vitae, quam repromisit Deus diligentibus se[88].

— Господи, — устало вздохнул Курт, — отчего каждый еретик считает своим долгом переспорить инквизитора при помощи цитат из Писания?

— Много ли сможет инквизитор возразить доктору богословия? — пожал плечами арестованный.

— А как же «Unusquisque vero tentatur a concupiscentia sua abstractus et illectus»[89]? — не выдержал Куглер. — И разве не сказано: «Et si scandalizaverit te manus tua, abscide illam: bonum est tibi debilem introire in vitam, quam duas manus habentem ire in gehennam, in ignem inexstinguibilem[90]»?

— Satis[91], — чуть повысил голос Курт. — Итак, Клостерманн, с сердцами и печенью все понятно. А бедро подмастерья мясника вам для чего понадобилось?

При этих словах истребитель лилим вдруг смутился, порастеряв изрядную долю своего апломба.

— Вкусно, майстер Гессе, — развел он руками с чуть виноватой улыбкой. — Молодое мясо с красным вином и бобами… Через три дня начинается Великий пост, хотелось побаловать себя напоследок.

***

В рабочей комнате Висконти догорали свечи.

— Куда дел не обнаруженные нами тела, обвиняемый указал легко и охотно, и те из них, которые не были выброшены в реку, извлекли и похоронили, как полагается. Смотреть на казнь явился весь город, едва ли не с шутками и плясками. И в кои-то веки я с ними полностью солидарен. Остхоф с подчиненными теперь разгребают кипы агентурных отчетов с богословского факультета, хотя, по-моему, после столь доходчивого контраргумента как казнь за убийства и человекоедение, сторонников у идей профессора, если таковые и появились, должно поубавиться.

— А ведь кое в чем он был по-своему прав, — заметил Висконти. — Например, в том, что касается отказа от чего-то важного для тебя, а не от того, к чему и не тянуло.

— Был, пока не начал излишне вольно трактовать то, чему должно бы просто следовать, — покривился Курт. — Только избавь меня от дальнейших обсуждений персоны сумасшедшего убийцы. Этого я еще в Хайдельберге наслушался с избытком. «Как же так, такой разумный человек! Ах-ах, наш консультант. О Господи, кому теперь доверять…»

— Как скажешь. Хотя я бы нашел что-нибудь более оригинальное.

— Ad vocem, — сменил тему Курт, — Томаш Немец, молодой следователь из прошлого выпуска, отменно показал себя на этом деле. Подробности посмотришь в отчете, но я бы сказал, что третий ранг он честно заслужил.

— Отчет? — притворно удивился кардинал. — Вот так сразу, без долгих увещеваний, окуриваний должностными инструкциями и молений о ниспослании совести? Мнится мне, что сидение над бумагами благотворно на тебя влияет, Гессе. Ты как, уже готов вернуться к делам Совета или опять станешь сотрясать кулаком мой стол?

— А что, у нас кончились сложные дела? — в свою очередь удивленно поднял бровь Курт.

— Нет, — качнул головой итальянец, беря со стола явно заранее заготовленную стопку бумаг. — Зато на твое счастье у нас временно кончились срочные темы для обсуждения на заседании Совета. Так что держи, знакомься. Зайдешь утром, если будут вопросы.

Ночные ведьмы

Автор:Александр Лепехин

Краткое содержание: Мировая война равнодушно перемалывает жизни. Казалось бы, что делать лётчице, единственной выжившей из всего звена? Наверное, как и всем прочим: попытаться принять свершившееся, пережить горе и стиснуть зубы. Но тут растерзанная в жерновах войны судьба достает из рукава «джокер».

Вода ударила жестко, словно бетон. Ударила — и тут же расступилась, втянула скрюченное тело в свои теплые, мутные недра. Рев и свист воздушного боя тут же обложило ватой, словно стеклянные рождественские игрушки в коробке. Тишина и покой. Тишина и покой…

Анна повторяла последние слова про себя, пока от гипоксии не поплыли круги перед глазами. Тогда она разрешила паникующему телу сделать осторожный гребок. Голова в летном шлеме поднялась над ночным лиманом — едва-едва, только чтобы вдохнуть. По небу пронеслась стайка заполошных трассеров, где-то вдалеке утробно ухнуло. Тишина и покой…

«Покой, который ты не заслужила».

Стараясь не думать, не вспоминать, не присутствовать ни в материальном, ни в тонком мире, девушка медленно потянулась к берегу. Буквально через пару гребков под сапогами ощутилось вязкое, но почти твердое: лиман оказался ожидаемо мелким. Кромка воды плеснула совсем близко — и тут навалилась тщательно сдерживаемая усталость.

Едва не рухнув в заросли рогоза, Анна удержала равновесие и шепотом выругалась. Следовало тщательно избегать богохульств и проклятий: не дай Мироздание, та тварь почуяла бы… Образ, будто въевшийся в сетчатку магниевым блицем, вновь мелькнул перед взглядом. Девушка дернулась — но это снова оказались всего лишь трассеры. Надо было выбираться к своим.

Берег встретил неприветливо. Она пыталась не шуршать, не скрипеть, не хлюпать и не думать лишнего. Конечно же, вокруг и хлюпало, и скрипело, и шуршало, и мысли носились по периметру головы, жаля не хуже озверелой местной мошки. Будь рядом кто-то из своих, обязательно бы подошел и хлопнул по комбинезону: «Анька, фонишь!» Вот только никого не было. Все остались там, в черном безжалостном небе, разорванные в клочки вместе с техникой…

Луч фонаря оглушил не хуже близкого разрыва. Он смел все лишние мысли, заставил замереть одеревеневшее, разбитое тело. Дублетом звякнули антабки на винтовках.

— Стой, кто идет?!

— Младший лейтенант… — горло перехватило, язык не слушался, колени уверенно подкашивались. — Младший лейтенант Высоцкая… Анна Высоцкая… Сорок шестой гвардейский…

— Отставить, рядовой. Ведьма?

Второй голос оказался увереннее, команднее. Понятно, усиленное охранение — ну так фронт близко. «Чертова «Голубая линия». Черт, не удержалась от «чертовой». Черт, черт…»

— Ведьма, — криво ухмыльнулась Анна. — Хочешь, солдатик, приворожу?

Ответ она услышать не успела. Земля наконец потянулась к девушке голосами миллионов жизней, вышедших из нее и в нее вернувшихся. Сознание щелкнуло, словно затвор, и заклинило во тьму.

«Тишина и покой...»

***

Допрос проходил прямо в лазарете и оказался донельзя мягким. Строгая, насупленная Марина Чечнева, «теть Марина», как ее звали в звене за то, что была старше прочих на два года, сидела возле койки и волчицей зыркала на особиста. Тот и не лютовал: факты интересовали невысокого, сухого капитана сильнее необходимости найти виновного.

— Значит, вы почувствовали?..

— Боль. Не свою, а… Как вам объяснить…

— Я понимаю. Сосредоточьтесь, вспомните учебник, пожалуйста. «Терминология и составление отчета по сверхчувственному восприятию».

— Капитан, не давите на пилота! — даже рык у Марины выходил немножко звериный. В полку шутили, что без оборотней в роду не обошлось, но это, конечно, было неправдой. Оборотни служили в спецподразделениях и в десанте.

Капитан устало щурился и поправлял фитиль «коптилки», сделанной по фронтовой традиции из гильзы.

— Я не давлю. Просто пытаюсь помочь с формулировками. А вы мешаете, товарищ Чечнева.

Снова рычание. Анна улыбалась половиной лица и честно старалась сосредоточиться.

— Да. Боль. Пытки. Смерть. Много смертей.

— Массовое жертвоприношение? — особист стучал карандашом по планшету, снова щурился. «Коптилка» потрескивала.

— Кажется… Похоже, да. А еще Хиуаз начала за неделю где-то жаловаться, что ее подташнивает. Мы шутили, мол, нечего было бегать… — Анна прерывалась, кашляла, осознавая, что по сути сдала подругу, но капитан даже бровью не вел.

— Продолжайте. Важна каждая деталь.

— Правильно. Вот… Ее мутило. И сны. Мне перед вылетом тоже снилось… Кто-то умирал, и что-то рождалось. Но на войне столько смерти… Никто из наших не придал значения.

— Возможно, зря.

Еще одна строчка в протоколе, еще одна морщина на лбу офицера. Внезапно Анна подумала о том, сколько на этом маленьком человеке лежало ответственности. Захотела было потянуться, смахнуть с него лишнее — и не стала. Не время. Не ее ноша, не ее выбор. Да и сил нет.

— Хорошо, теперь — что вы видели непосредственно. Что вас сбило?

Вспышка. Блиц выжигает глаза, как настоящая молния. Только это не молния, это женщина. Белая кожа, белые волосы, белые глаза. Как она висит в воздухе без парашюта?

Через секунду Анна замечает за спиной у женщины крылья. Уродливые, кожистые, перевернутые; на таких не смог бы парить и кажан. А еще через секунду накатывает та же волна, что уже приходила перед атакой: боль, смерть, ужас и какая-то извращенная, безумная радость, «дьявольское ликование». Та же — только во много раз сильнее. На порядки. Сминающая, срывающая с неба, изничтожающая любую помеху. Свобода, долгожданная свобода принадлежит лишь ей, белой крылатой, и более никому, никому! Никто не смеет указывать...

Потом обломки биплана, истошный крик Гали Докутович, вертящаяся волчком земля внизу. Удар. Вода. Тишина и покой.

С шумом втянув воздух, Анна поняла, что комзвена держит ее за руку и мерным, железным голосом диктует все то, что мелькало перед внутренним взором пилота. Правильно, интроекция всегда выходила у Марины на высший балл. Да и вообще, не зря же их полк прозвали «Ночными ведьмами». Не-одаренных среди девушек не служило. По всему Союзу набирали.

— Благодарю, товарищ Чечнева. Благодарю, товарищ Высоцкая, — особист засовывает карандаш в кармашек планшета. Значит, допрос окончен. Значит, можно расслабиться и выдохнуть. Только теперь Анна замечает, что одна из рук у капитана искусственная: дерево, металл, кость. От руки явственно тянет чарами и знакомым запахом машинного масла; а сначала не заметила. Плохо дело. Пилот без нюха не пилот.

— Служу Советам и Высшим Силам! — почти одновременно произносят девушки. Дверь лазарета глухо стучит, Марина, вставшая для уставной фразы, опускается обратно. Хлопает по одеялу.

— Ну, Анька, поправляйся. Лежи, регенерируй, тянись к земле-матушке. Силы надо восстанавливать, враг небомбленный ходит. О твари не думай, мы на нее «ястребков» натравим. Чудо, никак не меньше чем чудо, что ты жива осталась, а?

Анна не отвечает. Дверь стучит еще раз, и перед глазами снова вспыхивает блиц: крылья, лицо. Глаза. Полные ярости — и неужели зависти? — глаза.

«Чудо? Нет, просто не заслужила. Оставила своих, живи теперь с этим».

Тогда девушка хватает подушку и, накрывшись ей, истошно кричит.

***

Анна сидела на траве и теребила в руках льняную ленточку. Даже вечернее августовское солнце на Кубани жарило, и пришлось уйти под крыло ближайшего биплана. Прислонившись к шасси, девушка раздергивала ткань на нитки, связывала их в узелки и бормотала наговор, а если по-уставному — «защитную формулу парапсихического воздействия». Тоже дело полезное, если подумать.

Нормально сесть за штурвал она так и не смогла. В первый раз ее из кабины буквально вытащили, отпоив и «отшептав» тут же, за фюзеляжем. Во второй — смогла вылезти сама, но полюбовавшаяся на это дело Марина цокнула языком и отправила «в предполетную подготовку». Так что теперь Анна готовила обереги, проверяла деревянную конструкцию «этажерки» на плотность чар, следила, чтобы чуткое к тонкому воздействию дерево не принесло на себе никаких сюрпризов с той стороны фронта. Работы было много, работа требовала сил… Но полностью голову занять все равно не выходило.

Закончив с ленточкой и повязав ее на стойку, Анна постояла рядом, послушала. Все правильно, все верно — и по уставу, и по совести. Сзади раздались легкие быстрые шаги, потянуло теплом и степными травами. Хиуаз обняла подругу, положила голову на плечо и прошептала:

— Наколдуй мне, ведьма, парня, чтоб раскосые глаза…

— Сама наколдуй, шаманка, — смех зародился в груди Анны словно сам собой. Рядом с живой, энергичной казашкой улыбались даже вечно хмурые интенданты. — Летишь?

— Лечу, — просто ответила та. — Да не мурыжься, и ты полетишь. Я тебе голову той «жезтырнак» привезу, за летным полем на кол посадим.

— Дура, — Анна развернулась и щелкнула сослуживицу по носу. — Не лезь к этой твари. Просто не лезь. Ты меня слышишь?

— Я-то тебя слышу, — фыркнув и как-то совсем по-заговорщически ухмыльнувшись, пропела Хиуаз. — А вот услышит ли тебя комполка… Топай, там по твою душу прибыли. И не мурыжься, говорю!

Вздрогнув, Анна широко распахнула глаза и попыталась ухватить подругу за рукав, но та уже унеслась обратно в сторону землянок. «По твою душу…» Формулировочки у некоторых! Стряхнув травинки и приведя форму в надлежащий вид, девушка побежала «являться».

В штабной землянке, тянувшей уже скорее на полноценный бункер, было внезапно людно. Присутствовали командиры эскадрилий, звеньев, некоторые пилоты и штурманы. Начштаба, Ирина Вячеславовна, сидела на единственном, темного вытертого дерева табурете и хмурилась, поглядывая на часы.

— Высоцкая! Как самочувствие?

— В норме, товарищ майор! — отчеканила Анна. — К несению службы готова!

Воздух звенел от могучего запаха табака и смутных предчувствий. Ведьмы переглядывались. Кто-то отчетливо «шептал».

— Вот и славно, — резюмировала Ирина Вячеславовна и встала с табурета. — Товарищи, все в курсе, какая у нас тут сложилась ситуация. Враг задействовал некие оккультные меры противовоздушной обороны. Командование получило все рапорты: и мой, и особого отдела, и разведки. По решению сверху нам прислали эксперта. Прошу сдерживать эмоции.

Последнее предложение произвело строго противоположный эффект. В подземной клетушке резко стало невозможно дышать, на тонком плане забурлило так, что у Анны затрещала голова. «Напихать ведьм в ящик, закупорить, встряхнуть. Надеяться, что не рванет». Занавеска на двери в соседнюю комнату дернулась, и на свет вышагнула долговязая, нескладная фигура в черном.

Неслышный гомон стих в момент. Кто-то из девушек ойкнул, кто-то закашлялся. Тоненький голосок изумился:

— Батюшки, никак инквизитор?

— Кардинал-подполковник Отто Скорцени, — представила Ирина Вячеславовна. — Командующий диверсионными спецподразделениями Святой Инквизиции…

— В изгнании, — дополнил подполковник. Акцент в русском почти не ощущался. — Временно командирован в расположение вашего полка на правах консультанта.

— Ага, а с ним полный транспортник бойцов, — прошептала снова подкравшаяся сзади Хиуаз. — Спецгруппа как есть. Такие морды…

Слух у кардинала оказался великолепным. Он обернулся на шепот и так же негромко заметил:

— Возможно, понадобится не только консультация.

Ведьмы зашушукались. Переглянувшись с Ириной Вячеславовной, Скорцени сложил длинные руки за спиной.

— К сожалению, когда преступный режим этого самозваного Вождя одновременно атаковал ключевые объекты Империи, мы оказались не готовы. Да вы и сами знаете… Ни Император, ни Инквизиция никогда бы не допустили предательского нападения на Союз. Но Император… мертв. Мы не смогли его защитить, — шрам на левой щеке дернулся, глаза потемнели. Знакомо так потемнели: где она могла такое видеть? «Ах, да. В зеркале».

Гость помолчал секунду, словно прислушиваясь к чему-то, потом продолжил:

— Часть архивов, тем не менее, удалось спасти. Более того, мы смогли организовать эвакуацию Папы Римского в Москву. Весь католический мир благодарен Союзу Советских Многоконфессиональных Республик за помощь. Я, — кардинал подчеркнул ударением, — я благодарен. И хочу отплатить добром за добро. Est qui benefacit ex Deo, est qui malefacit non vidit Deum... Простите: «Кто делает добро, тот от Бога; а делающий зло не видел Бога».

Некоторые из летчиц благочестиво перекрестились, другие с уважением кивнули. К чужой вере в Союзе относились с пониманием, а существование Высших Сил считалось частью естественного порядка вещей. Скорцени оправил укороченную форменную сутану и переступил с ноги на ногу.

— Теперь, когда вам лучше ясны мои мотивы, перейдем к делу. Наши архивисты совместно с вашими оккультными историками смогли с высокой степенью достоверности выяснить, что именно произошло той трагической ночью. Похоже, враг задействовал древних духов лилим…

— Нет, подождите, подождите! — Хиуаз подняла руку так резко, что толкнула Анну, и та чуть не вылетела под ноги кардиналу. Скорцени вежливо протянул ладонь, чтобы удержать девушку от падения, но ответного жеста не дождался. — Лилим, я же читала, лилим… Это иудейские ночные духи, дочери самой Лилит! Как-то не стыкуется. Вождь же вовсю заявляет о торжестве германской нации и почитании старых северных богов!

— А вы удивлены, что Вождь врет?

Подполковник улыбнулся, задорно, совсем как мальчишка, и Анна вдруг ясно смогла представить его молодым. До этого она, почти не мигая, смотрела на черную форму, на малиновую с серебряными полосками петлицу, на кожаные перчатки. И вспоминала «похоронки»: «Высоцкий Леонид Григорьевич, геройски погиб…», «Высоцкий Антон Григорьевич, геройски погиб…» Стоящий перед ней инквизитор был немцем, и братья погибли от рук немцев, и что бы ни говорили про «одурманивающую идеологию», про «союзные силы», про «общую борьбу»…

Локоть подруги опять влетел ей в спину. Похоже, теперь уже нарочно: по крайней мере, когда Анна обернулась, Хиуаз сделала ей большие глаза и дернула челюстью: мол, слушай, что говорят, а не думай, чего не следует. Встряхнувшись, девушка вернулась к собранию.

— Сам Вождь даже не малефик — или, как вы говорите, «чернокнижник». Он харизматичен, он амбициозен, напорист: факт есть факт. Но без поддержки Hexerei, без колдовства его заговор развалился бы, словно карточный домик. Совершенно не могу себе представить ситуацию, в которой люди добровольно пошли бы за этим демагогом, добровольно стали бы подозревать соседей во всех возможных смертных грехах, сгонять «лиц неарийской расы» в лагеря и устраивать массовые гекатомбы…

Кардинал выглядел неподдельно возмущенным. Сходство с мальчишкой только усилилось. Анна вздохнула и мысленно выписала себе пощечину — слева, чтобы проникнуться сильнее.

— Что же касается «иудейскости» или «германскости» тех или иных сущностей… Это большой и сложный вопрос, — плечи подполковника поднялись и опустились. — Нас же с вами интересует техническая сторона. А она состоит в следующем…

Ведьмы обратились в слух. Кто-то даже достал командирский планшет, готовясь записывать.

— Для того чтобы наделить духа телом, воплотить его — или ее — в нашем слое реальности, колдуну требуется две вещи. Первая — это, конечно же, сила. Самый простой и самый эффективный способ ее получить — жертвоприношения. Вот почему враг сгоняет население захваченных территорий в лагеря и старается брать пленных. Впрочем, вам это известно.

Он закашлялся и попросил воды. Пара фляг чуть не столкнулась в воздухе, но Ирина Вячеславовна шикнула и протянула стакан с командирского стола. Кардинал благодарно кивнул, снова дернул шрамом и продолжил:

— Второе, что нас интересует особо, это некий артефакт. «Якорь», к которому изначально был привязан дух. Конечно, можно попытаться приманить лилим и на чистую силу, но это…

Скорцени поболтал пальцами в воздухе. Морщась и переглядываясь, собравшиеся закивали. С теорией вопроса были знакомы многие одаренные. Некоторые даже сталкивались с практикой. Повторять не тянуло никого из пробовавших.

— Так что артефакт. И я абсолютно уверен: работает наш Beschwörer… Эм, «заклинатель», верно? Так вот, он держится где-то неподалеку. Закон обратных квадратов никто не отменял.

Девичьи смешки стали ему ответом. Современная наука значительно обогатила современную магию — и наоборот. Образованная ведьма работала уже не по наитию, а на четком фундаменте конкретных знаний.

— А значит, — подполковник дождался, пока оживление стихнет, — нам придется работать вместе и синхронно. План операции, предложенный мной и утвержденный вашим командованием, — кивок Ирины Вячеславовны, — такой: ваш полк производит массированный ночной налет на один из ближайших аэродромов Luftwaffe. Враг просто не сможет не воспользоваться подобным шансом, чтобы, простите за цинизм, «проредить ряды».

— Они и проредят… — буркнул кто-то сзади. — Чем мы отбиваться станем, табельными ТТ? Нет, если хорошенько сконцентрироваться и «ударить»…

— Боюсь, против лилим это станет не слишком эффективно, — снова пожал плечами Скорцени. — Мы имеем действительно древний и сильный дух, еще и подпитываемый колдуном. Но, насколько я в курсе, на ваши У-2 решено поставить пулеметы.

Ведьмы загалдели. Общий тон сводился к тому, что из бомбардировщиков в штурмовики — это самое оно, и вот ужо мы им зададим. Ирине Вячеславовне даже пришлось скомандовать «смирно!» и «равнение на центр!»

— Но вся эта атака, — дождался тишины кардинал, — по сути, большой отвлекающий маневр. Пока вы будете выманивать лилим, мы с моей группой скрытно перейдем линию укреплений, отыщем артефакт и уничтожим его. А заодно постараемся взять пленных. В конце концов, информация лишней не бывает.

Теперь замолчали все. И во всех взглядах отчетливо читалось интуитивное, даже не ведьминское, а простое солдатское понимание: подполковник бравирует. Спецгруппа шла на верную смерть, шансы вернуться из-за «Голубой линии» считались пренебрежимо малыми. Фраза про пленных означала лишь, что в докладе Высшему Начальству кардинал станет виновато морщиться и щелкать ногтем по нимбу: «Ну да, не все задуманное удалось. Но что должны были — сделали».

«Вот оно. Вот. Оно».

— Я иду с вами, — раздался голос Анны.

Шорох и стук двух десятков переступивших ног. Сзади в плечо впились пальцы Хиуаз, раздалось яростное: «Дура, ой, дура, куда ты лезешь, слышишь меня?..» Девушка подошла к Скорцени вплотную и посмотрела тому прямо в глаза.

— Я иду с вами. Без одаренного вы там провозитесь всю ночь. Половина полка, если не все, окажутся порваны этой тварью. А я знаю, что искать. Я почувствую. В конце концов, ведьма я или где?

Ирина Вячеславовна открыла было рот. Закрыла. Снова открыла. Кардинал-подполковник вытянулся во весь свой немалый рост, снова оправил сутану — и вскинул ладонь в перчатке к виску.

***

— Я полностью поддерживаю ваше решение, Fräulein Анна.

Облаченный в пятнистый степной камуфляж, обретший грузность фигуры в этом бесформенном балахоне, но в движениях неожиданно ставший почти грациозным и трудноуловимым для досужего взгляда, подполковник еле слышно шептал в самое ухо летчице. Та, тоже сменив пилотский комбинезон на маскировочный, лежала рядом и старалась копировать поведение спутников. Получалось плохо.

— Без одаренного нам за «Голубой линией» действительно практически нечего было делать. К сожалению, мы не уберегли своих сотрудников данного профиля: атака вышла внезапной, многие из них прикрывали отход буквально собственными телами. И душами… Что творилось в Риме… — он скупо, одними пальцами перекрестился. — Я планировал просить ваше начальство. Удачно, что вы вызвались сами.

Анна слушала и мысленно прилежно стирала из памяти: «Высоцкий Леонид Григорьевич, геройски погиб…» Натурально представляла себе ластик, пляшущий по треугольному конверту фронтового письма, с печатями полевой почты. «Высоцкий Антон Григорьевич…» Буквы на клетчатой бумаге упрямо не хотели таять.

— …Охранные круги?

— А? — девушка поняла, что утратила нить беседы. Скорцени приложил палец к губам.

— Тише, прошу вас. Fräulein Анна, я плохой душевед, но хороший командир. Вам неловко рядом со мной. Вас что-то гнетет.

— Отто, давайте на «ты»? — неожиданно для самой себя предложила летчица. Тот помолчал и кивнул. Анна кивнула в ответ и, запинаясь, глядя на ползущего по травинке прямо перед носом муравья, продолжила:

— Я… понимаешь… я немцев не люблю. Три брата… На двоих уже «похоронки»…

— А я не немец, — знакомая мальчишеская улыбка снова углом врезалась в шрам слева. — Я австриец. Предки так и вообще из Речи Посполитой. «Скоженый» наша фамилия.

— «Скаженный…» — пробормотала Анна и уткнулась лицом в рукава, чтобы не расхохотаться на все предполье. Образы писем перед внутренним взором никуда не делись, но словно сдвинулись в сторону. — Прости. Прости, я прослушала. Что с кругами?

— Враг активно использует оккультные технологии, — охотно, но все так же тихо повторил кардинал. — Вполне может статься, что помимо колючей проволоки, пулеметных площадок и дотов нас ждут сторожевые символы или клипот-ловушки. Ты сможешь их ощутить?

Девушка снова кивнула и, подумав, уточнила:

— Это мой основной профиль. Нюх для пилота чуть не важнее зрения. Я же ту дрянь почуяла раньше, чем увидела…

Оживившись, Скорцени сверкнул белками глаз.

— Этот «запах»… Ты его узна́ешь?

Муравей добрался до вершины травяного стебля и неожиданно спрыгнул куда-то в темноту. Анна втянула воздух между зубами и в который раз утвердительно опустила голову. Почти одновременно с этим вдалеке прокричала ночная птица. Теперь улыбка подполковника напоминала девушке волчий оскал.

— Патруль прошел. Ну, как вы говорите, «с Богом». Deus vult!

***

Ночь длилась, и длилась, и длилась. В основном Анне приходилось лежать: в траве, в прибрежной грязи лимана, между витков колючей проволоки, на дне траншеи. Бойцов спецгруппы она почти не видела — те возникали, словно призраки, беззвучные, почти неощутимые даже вплотную, и пропадали во тьме. Один раз в десятке метров впереди раздался тихий, тут же заглушенный чьей-то бдительной рукой стон, и мимо проволокли тело в серой форме. «Еще одна похоронка. Но их сюда никто не звал. Я не должна их жалеть, но не могу перестать. Но перестану. Мы оплачем все смерти потом, когда победим». Братья молча кивали ей с треугольных страниц.

В какой-то момент девушка начала предугадывать тихие команды Скорцени. Похоже, неприязнь к «немцу» прошла, и ведьминская натура взяла свое: Анна настроилась. Настолько, что даже успела перехватить кардинала за локоть и указать взглядом вперед, на кажущийся безопасным спуск в распадок между поросшими кустарником всхолмьями. Тот замер в момент, а затем издал знакомую птичью трель. «Призраки» беззвучно образовали полукруг.

— Что там?

— Что-то… голодное, — Анна прикрыла глаза и сосредоточилась. — Но не то, что нам нужно. Просто сидит, ждет. Лучше обойти.

Бойцы переглянулись и снова исчезли. Подполковник дотронулся до ее плеча:

— Знаешь, я ведь слукавил тогда, в вашем штабе, — голос звучал глухо, скрипуче. — Я вполне могу представить себе, как вся эта мерзость творится людьми без участия черной магии, парапсихики или чаровства. Каждую ночь я вижу странные сны о том, что никакой Империи никогда не было, что Мировая Война далеко не первая, что я — я! — добровольно служу режиму Вождя, пусть того и зовут иначе, и за его спиной стоят совсем не колдуны и не темная потусторонняя воля. Быть может, это наказание мне за то, что я здесь не уберег...

Он замолчал, дотронулся до шрама и, пригнувшись, поманил ведьму за собой, в обход холмов.

Когда, казалось, должно было уже давно наступить утро, и словно лишь по недоразумению затянутое тучами небо оставалось черным, с флегматично рыскающими желтыми пятнами прожекторов, Анну вдруг скрутило. Она начала заваливаться в некстати ломкий сушняк, отчаянно замахала руками…

Пальцы, горячие и твердые даже через перчатки и ткань комбинезона, перехватили запястье, дернули. Скорцени замер, плотно прижав летчицу к себе, обежал взглядом окрест, потом вопросительно двинул подбородком: «Оно?»

«Оно», — взглядом ответила ведьма. Пояснений не требовалось. Спецгруппа в той же призрачной манере выросла из-под земли, окружив командира и одаренную. Ждали только направления и приказа.

Успев «закрыться» раньше, чем справиться с вестибулярным аппаратом, Анна осторожно «приоткрылась» обратно. Еще немного, еще… Вот. Дальний курган явно выглядел свежим, и несло оттуда так, что низ живота едва снова не заплело узлами. Широко раскрыв рот и медленно, размеренно продышавшись, девушка вытянула указательный палец. Большего и не требовалось.

Кардинал достал из-под балахона карболитовую коробочку с витым шнуром, прижал к уху, отогнул стальной усик, оканчивающийся темной бусиной. Летчица восхитилась: целая рация в таком маленьком корпусе! Скорцени тем временем подмигнул ей и громче обычного прошептал:

— Над всей Германией безоблачное небо.

Где-то вдалеке застрекотали моторы, зашуршали пропеллеры, заскрипело дерево фюзеляжей. Анна не могла всего этого увидеть, не могла даже почувствовать, но она знала: «Ночные ведьмы» вылетели на шабаш. Подполковник сложил устройство, убрал обратно за пазуху и ровно произнес:

— Десять минут. Вторая готовность.

***

Бункер сочился кровью. И жертвенной, и вражеской… и «своей». Спецгруппа оказалась выше любых ожиданий, даже выше всего того, что пересказывали об этих сверхчеловечески тренированных солдатах в рядах союзников. Но увы, порой неостановимая сила все же сталкивается с непреодолимым препятствием. Такое нашлось здесь, глубоко под землей Тамани.

Караул на входе, наверное, даже не заметил, как отправился к «древним германским богам» — или во что там верили эти парни с рунами на касках. Коридор за добротной дверью, вскрытой аккуратным подрывом, оказался один и почти не ветвился; зачистили его так же споро. А вот в облицованном кирпичом зале, куда пришлось спускаться по круговому пандусу, их ждали.

Похоже, насчет жертвоприношений угадали и особист, и кардинал. Вот только тела, лишенные vitae, не стали сжигать или скидывать в ров, пересыпая известью. Навстречу спецгруппе поднялась исполинская горбатая фигура, неуклюжая только на первый взгляд. В лучах нагрудных фонарей мелькнули перекрученные, свитые наподобие канатов конечности, разорванные и слепленные в противоестественном порядке торсы. Подполковник обнажил зубы:

— Fleischgolem! Achtung! Голем плоти! — последнее явно дублировалось для Анны. Впрочем, та и сама успела почувствовать извращенную не-жизнь в конструкте. Почувствовать — и заполошной синицей порскнуть в сторону. Такая махина была ей не по силам…

И, как оказалось, не по силам даже спецгруппе. Бойцы мелькали вокруг обманчиво медлительной туши, словно хорьки вокруг птичника, поливали ее свинцом из пистолетов-пулеметов и десантных винтовок, кто-то даже пустил в ход ружейный гранатомет… Но то одно, то другое человеческое тело в камуфляже отлетало к стене и замирало там навсегда. Голем же лишь скрипел подгнившими связками и не пропускал никого к себе за спину.

Поначалу оглушенная плотностью смерти на единицу времени и знакомой потусторонней вонью, Анна вдруг ясно увидела нити — они шли от чудовища дальше, в глубину зала. Она сосредоточилась, потянулась… И, укрываясь за опорными колоннами, кинулась к Скорцени.

— Он там!

— Кто? Где? — тот тоже нырнул за одну из опор.

— Там, дальше и глубже! Кукловод этой дряни!

К чести кардинала, пояснять не пришлось. Он рявкнул на латыни — Анна пожалела, что уделяла древнему наречию мало времени, — и тройка бойцов синхронно атаковала правый фланг конструкта. Тут же раздался жирный, мясной хряск: еще один труп повалился на залитый бетоном пол. Скорцени не дал этой жертве стать напрасной. Он сграбастал девушку за шкирку, рванул…

Пилотов ночного бомбардировочного обучали не только чуять врага без радаров, не только плести обереги от случайного близкого разрыва или заговаривать фюзеляж на крепость. Фирменный ведьминский «отвод глаз», как выяснилось, при должной тренировке выходило растянуть и на весь биплан, и даже укрыться им от случайного, пришедшего вскользь луча прожектора. В луче прямом становилось кислее, но были в полку виртуозы, которые умели надурить и его. Анна умела.

Еще когда она почуяла, куда именно ведут нити, направляющие неживую марионетку, в кончиках пальцев и на мочках ушей у нее закололо и заискрило холодом. А после рывка Скорцени девушка мысленно «щелкнула». Мир вокруг едва заметно помутнел, подернулся слабо уловимой даже для одаренного рябью. Подполковник перекатился, взял спину голема в прицел своей FG-42, повертел головой — и удивительно споро сделал правильные выводы.

— Мне досталась лучшая из ведьм… Ну, — он снова укрылся за следующей колонной, не искушая судьбу, и Анна проделала то же самое, будучи полностью согласной, — пора на охоту. Малефик сам себя не сожжет.

Но охота выдалась до отвращения короткой. В темноте зала проступили огоньки явно ритуальных свечей, между которых, сложив по-восточному ноги под себя, спокойно сидел человек. Он был одет в простую серую полевую форму, без знаков различия или родов войск, даже без головного убора. Мягкая, оплывшая, совершенно не солдатская фигура угадывалась под брюками и рубашкой; заметный животик нависал над ремнем. Лицо у человека оказалось приятным — той приятностью, которая вызывает инстинктивное доверие, но совершенно не откладывается в памяти. Никаких амулетов, зловещего вида кинжалов или расшитого тайными знаками плаща — только сложенные на коленях пухлые ладони и прикрытые глаза. Анна даже почувствовала легкое разочарование.

Длилось оно недолго. Из темноты за человеком ударила сдвоенная очередь, Отто полоснул из винтовки в ответ и ушел перекатом. Ведьма шмыгнула в другую сторону — в тени у стены. С недоверием послушала воздух, повела рукой… Да, «отвод глаз» развеялся, а она и не заметила.

Впрочем, реакция подполковника не подвела: два тела по очереди рухнули на самой границе освещенного пространства. Но их атака оказалась слишком внезапной. Анна разобрала сдавленный хрип и ругательства на немецком. Скорцени встал, заметно шатаясь.

Сидящий открыл глаза. Улыбнулся. Свечи вспыхнули ярче, словно карбидные лампы, и девушка чуть не вскрикнула.

Между магом в Feldgrau, Анной и зажимающим живот кардиналом оказалась широкая круглая выемка в полу — словно воронка от бомбы-»сотки». Вся она была заполнена маслянистой, темно-красной жидкостью; почему кровь до сих пор не свернулась — спрашивать, наверное, не стоило. Посреди же воронки стояло яйцо.

Другое определение сложно выходило подобрать. Округлый, вытянутый кверху кожистый мешок поблескивал и, казалось, слегка пульсировал. На верхнем торце оболочку прорезали складки и швы, словно это жутковатое вместилище могло раскрыться подобно цветочному бутону. На ведьму вдруг накатило мимолетное видение: вот она подходит ближе, протягивает руку, мясистые «лепестки» расходятся в стороны, между ними что-то мерзко, суетливо шевелится, потом прыжок…

Скорцени снова пошатнулся, с трудом поднял ствол, прицелился… Маг повел ладонью, и винтовка улетела куда-то назад, в темноту, из которой раздавались теперь уже редкие потрескивания выстрелов.

— Не надо, — голос оказался такой же нейтрально-приятный и незапоминающийся. — Не поможет.

— Не поможет, — согласился кардинал. Скрючился сильнее — и вдруг зачем-то дернул себя за комбинезон. В руках у него блеснул проволочный тросик с нанизанными на него предохранительными кольцами. Анна догадалась и повалилась на пол.

Вовремя: пол ритмично задрожал, воздух рвануло, как от проносящегося мимо поезда. Голем перехватил устремившегося было к яйцу подполковника, клешневатой рукой сорвал «сбрую» со взрывчаткой, которая, как оказалось, и грузнила фигуру диверсанта, отбросил человека в сторону…

Мир сказал «Ох!» Мира не стало.

***

В ушах звенело. Анна сказала: «Мамочки», — но не услышала своих слов. Повторила: «Мамочки, мамочки». Зачем-то добавила: «Вот дура». «Дуру» уже удалось разобрать. Значит, перепонки целы.

Кирпичная пыль набилась под веки, в нос, между зубов. Хуже того: пыль оказалась влажной. Анну чуть не стошнило, когда дошло. Но тошнить было некогда и не по уставу. Поэтому девушка застонала от боли, выругалась и поднялась на локтях.

Ошметки плоти разметало по всему залу. Кровь из воронки тоже выплеснуло — на дне едва виднелось влажное. Удивительно, но свечи продолжали гореть ровно и ярко: их словно что-то прикрыло на момент подрыва. Возможно, так оно и вышло, ведь маг в сером тоже стоял там же. Только теперь он спокойным не выглядел и не улыбался.

— Идиоты! — звук голоса стал резким, даже скрипучим. — Bist du bescheuert? Вы долбанулись? Думаете, что-то хорошее сделали? Повергли зло, добро восторжествует, ja?

Ведьма повела взглядом. У противоположной стены нескладной куклой сгорбилась человеческая тень. «Отто», — пропечаталось в мыслях, и рядом с треугольно-бумажными братьями встала долговязая фигура в камуфляже.

Маг тем временем продолжал орать. Он даже принялся ходить из стороны в сторону и размахивать руками в такт гневной речи. На ногах у него при этом обнаружились не уместные на фронте сапоги, а какие-то совершенно домашнего вида тапочки.

— Это же вам не сказки! Как там… — щелчок бледными, толстенькими пальцами вышел на удивление звонким. — «Преломил Иван-царевич иголку, и помер Кащей», ja? Наивность и дилетантизм! «Лоно Лилит» не привязывало дочь демоницы к материальному миру, оно привязывало ее ко мне!

Последние слова снова едва не оглушили. Анна оперлась на холодные, влажные кирпичи, попыталась встать, переждала краткое головокружение. Хотя нет, это ощущение пришло не изнутри. Что-то приближалось. Что-то знакомое.

Не выходя за круг свечей, маг вдруг резко оборвал свою речь, тоже к чему-то прислушался. Потом затараторил, сбавив тон на порядок:

— Ты же из Nachthexen, ja? «Ночные ведьмы»! Точно, точно, дар-то чувствуется… Слушай, она сейчас вернется. Лилим ужасно мстительны, они терпеть не могут, когда кто-то ограничивает их свободу… Конечно, я беспокоюсь за свою жизнь — видишь, честность! лучшая политика! — но и тебе живой не уйти. Жрать эта сука хочет всегда, ja... А когда закончимся мы с тобой, как думаешь, что станет дальше?

Боль. Смерть. Ужас. Ликование. Анну снова начало стягивать в тугой, визжащий внутри комочек. Она едва слушала паникующего колдуна, а тот продолжал объяснять, доказывать и убеждать:

— В каждой из одаренных есть кровь Лилит. Пара капель, ja, но есть. Вы что, вправду думаете, что ваш талант — свыше? Dummheit, чушь! Опасное заблуждение! И я знаю, зачем вам его внушают: чтобы вы не думали о той власти, которой потенциально наделены. Например, мы с тобой можем, так сказать, «вернуть» лилим туда, откуда она «вышла»... Не смотри так, словно не понимаешь. Конечно же, я о женском лоне! О твоей утробе! Только представь, какие силы тебе это даст!

Что-то приближалось. Что-то приближалось, и этот чудной, полубезумный человек предлагал способ избежать неизбежного. В его диких словах определенно имелся свой странный, но привлекательный смысл…

— Ave, Maria, gratia plena; Dominus tecum… — раздался еле слышный хрип с другой стороны. Кардинал, живой не менее чем чудом, даже не разлепляя спаянных кровью и грязью век, нашел в себе силы на последнюю молитву. — Benedicta tu in mulieribus, et benedictus fructus ventris tui, Iesus…

«Плод чрева твоего, Иисус…»

Его длинная, сильная рука медленно поднималась. В изодранной перчатке был зажат метательный нож. Маг недовольно фыркнул, дернул кистью, и лезвие потянулось к горлу молящегося.

— Sancta Maria, Mater Dei, ora pro nobis peccatoribus… — где-то над потолком гулко ухнуло, зарокотало. Человек в сером засуетился. Нож покинул ослабевшие пальцы хозяина, взмыл в воздух и ткнулся в шею над ключицей Скорцени. Последние слова тот буквально прошипел: — Nunc et in horа mortis nostrae… Amen.

«Молись за нас грешных в наш смертный час».

С последним звуком сверху в пустой бассейн осыпался целый камнепад. Анна отшатнулась, закашлялась…

Вспышка. Блиц. В клубах пыли висела знакомая фигура. Белая кожа, белые волосы, белые глаза. Крылатая женщина смотрела прямо на ведьму. Потом медленно, как-то даже торжественно развернулась, не двигая ни единым мускулом, и уставилась на мага.

Дальнейшее Анна помнила отрывками. Вроде бы маг снова что-то заорал, на этот раз — на совершенно незнакомом, гортанном и глухом языке. Между ним и белой женщиной запульсировало фиолетовое: не то щит, не то ловушка. Гостья распахнула крылья, засверкала холодным яростным огнем... Пригибаясь и старательно чаруя «отвод глаз», в надежде, что развеивать никому в голову не придет, ведьма бросилась бежать.

Потом был мертвый Отто. На этот раз точно мертвый: сердце не билось, жизнь не дышала. Зато коробочка со шнуром под балахоном оказалась цела. «Твой долг уплачен, а вина искуплена. Теперь мой черед». Мысленно отдав честь ушедшему на доклад к Высшему Начальству подполковнику, Анна снова пригнулась и рванула дальше.

Выход из бункера напрыгнул теплеющим от близкого рассвета проемом. Нащупав кнопки, девушка привалилась к косяку и прижала карболит к уху.

— Меня кто-нибудь слышит? Прием, это Анна Высоцкая, слышит кто?

Неожиданно через скрежет помех пробилось знакомое:

— Высоцкая? Где Скорцени? Почему прямым текстом, не шифруясь?

— Ирина Вяч… — Анна осеклась. Действительно, что это она, как девчонка совсем. Дыхание сбилось, восстановилось со всхлипом. — Докладываю. Объект операции уничтожен, но сущность цела. Спецгруппа потеряна полностью. Пеленгуйте мои координаты: вызываю огонь на себя.

Тишина. Сверчки в траве, далекий рокот разрывов, шорох разрядов в динамике. Затем неуверенный, непривычный голос:

— Повторите последнюю фразу.

— Повторяю, — послушно сказала Анна. — Вызываю огонь на себя. Нужна плотная бомбардировка, а потом хорошо бы артиллерией проутюжить…

— Принято, — медленно уронили с той стороны. — Приказ передан эскадрильям в воздухе. Кстати, все целы: это ваша заслуга. Слышите? Вы. Спасли. Всех. Оставьте рацию и уходите оттуда немедленно.

Тишина. Теплый степной ветер. Неотвратимая утренняя заря. Как же хочется жить…

— Не могу, — девушка пожала плечами и рассмеялась сквозь кашель, понимая, что жест все равно не увидят. — У врага возник… внутренний конфликт. Требуется проследить, что сущность связана боем. Или самой, если придется...

— Что? Не порите чушь, Высоцкая, ноги в руки и ходу! Это приказ! — закричали в эфире, но Анна лишь аккуратно положила рацию на землю. «Пошептала» над ней, присыпала землей, надвинула кучку листвы.

Развернулась и медленно пошла обратно вглубь кургана, только сейчас вспомнив, что так обычно называли древние могилы.

Братья и Отто кивали и улыбались ей.

«Тишина и покой».

***

— За проявленные героизм и отвагу, за личные заслуги перед Советским государством и мировым сообществом, связанные со свершением подвига во имя будущей победы и установления грядущего мира, а также ради свободы веры и торжества объективного добра над объективным злом, награждаются!

— Высоцкая, Анна Григорьевна: званием Героя Советского Союза, орденом Ленина, медалью «Золотая Звезда» и грамотой Президиума Верховного Совета ССМР, а также званием рыцаря Верховного ордена Христа от имени Святого Престола в изгнании. Посмертно!

— Скорцени, Отто: званием Героя Советского Союза, орденом Ленина, медалью «Золотая Звезда» и грамотой Президиума Верховного Совета ССМР, а также званием рыцаря Верховного ордена Христа от имени Святого Престола в изгнании. Посмертно!

— К салютационной стрельбе — товьсь! Караул! Залпом! Пли! Залпом! Пли! Залпом! Пли!

Хиуаз обнимала биплан за крыло и старалась, чтобы сдавленные грудные стоны не превратились в совсем уж безобразный вой. Степной ветер лез под мундир, хватал за короткие локоны, гладил по спине. «Все проходит, и это тоже пройдет», — пытался донести он до летчицы древнюю мудрость. Но мудрости и слезы редко складываются в одно.

Пальцев коснулось мягкое. Один из оберегов на стойке расплелся и съехал, почти падая с крыла. Хиуаз потянулась бездумным, автоматическим движением: поправить, проверить, перечаровать. И застыла.

На ее глазах разошедшиеся узелки затянулись сами собой. Ленточка сделала пару витков вокруг распорки и аккуратно сошлась, край к краю. Ветер, утихший почти тут же, дернул за волосы в последний раз и прошептал:

— Лети, шаманка.

Спрячь малефичку под древним собором…

Авторы: Александр Лепехин, Дариана Мария Кантор

Краткое содержание:Курт Гессе рассказывает о своих похождениях в песенной форме

Ветер по Кёльну ночному

Мрачной гуляет походкой.

Спрячь за решеткой

Босяцкую волю —

Выкраду вместе с решеткой!

Спрячь за решеткой

Босяцкую волю —

Выкраду вместе с решеткой!

Травы хмельные и солод;

Сны про огонь не случайны.

Спрячь тайну сына

В далекой деревне —

Выкраду все твои тайны!

Спрячь тайну сына

В далекой деревне —

Выкраду все твои тайны!

В Бога не верил и в черта,

Свиделся с чертом и с Богом.

Спрячь малефичку

Под древним собором —

Там и спалю пред собором!

Спрячь малефичку

Под древним собором —

Там и спалю пред собором!

Темны предвечные воды,

Вотчина Крысолова.

Спрячь меж костей

Азатотову флейту —

Я не уйду без улова!

Спрячь меж костей

Азатотову флейту —

Я не уйду без улова!

Тени на улицах Ульма,

Тени за замка стенами.

Впейся клыками

В невинную душу —

Вышибу вместе с клыками!

Впейся клыками

В невинную душу —

Вышибу вместе с клыками!

Вьюга лютует в округе,

Люди звереют, как волки.

Спрятан вервольф

В осажденном трактире —

Так завербую верфольфа!

Спрятан вервольф

В осажденном трактире —

Так завербую верфольфа!

В сердце созрела измена,

Скользки предателей планы.

Сколько обмана

Ни строй вокруг принца —

Вырву из сети обмана!

Сколько обмана

Ни строй вокруг принца —

Вырву из сети обмана!

Город под Хаоса властью,

Всадник на волю стремится.

Молота просит

Темница из камня —

Жахну кувалдой темницу!

Молота просит

Темница из камня —

Жахну кувалдой темницу!

Древо на камне и крови

Папа-Антихрист посеял.

Спрячь магистериум

В центре Предела —

Я и Предел тот развею!

Спрячь магистериум

В центре Предела —

Я и Предел тот развею!

Примечания

1

Cледовательно (лат.)

2

То есть (лат.)

3

Философский камень (лат.)

4

О Боже (итал.)

5

Хорошо (итал.)

6

Должность, служба (лат.) — в данном случае кабинет, рабочая комната

7

Помощник (лат.)

8

Анонимный труд (лат.) — донос, «анонимка»

9

Согласно предписаниям (лат.)

10

Действие, акт (лат.)

11

Окружающая обстановка, антураж (фр.)

12

Абракадабра. На арамейском буквально: «что сказано, должно свершиться»

13

Лист, фольга (лат.)

14

Содержание, сюжет (фр.)

15

Элементы, детали (фр.) — точнее, части представления, пьесы

16

Театр (греч.)

17

«Написанное» (лат.) — то есть, сценарий

18

Или, если на английском, Shakespeare

19

Cогласно предписаниям (лат.)

20

Должен, значит, можешь (лат.)

21

Делай, что делаешь (лат.)

22

Извращения (лат.)

23

Загородный дом (нем.)

24

Замок (нем.)

25

Личная жизнь (лат.)

26

Малефик, злой колдун или колдунья (лат.)

27

Вскрытие (лат.)

28

Покойся с миром (лат.)

29

О Боже! (лат.)

30

31

Держи друзей близко, а врагов — еще ближе (лат.)

32

Предупрежден — значит, вооружен (лат.)

33

Ты глупее осла! (лат.)

34

Крайне неприличная брань, граничащая с богохульством (ит.)

35

То есть (лат.)

36

Прости, Господи (лат.)

37

И явились им разделяющиеся языки, как бы огненные, и почили по одному на каждом из них, // и исполнились все Духа Святого (лат.), Деян., 2:3.

38

Город в южной Германии на реке Драйзам. Управлялся патрициатом: наиболее богатыми людьми города, закрепившими за собой особые права и привилегии

39

Подобие, воспроизведение, подражание (др.-греч). Здесь — мимикрия

40

«Не убоюсь зла» (лат.). Фраза из двадцать второго псалма

41

Пляска смерти (нем.)

42

Сицилийская улыбка (итал.)

43

Смерть на немецком мужского рода — der Tod

44

Воробей (нем.). Здесь — информатор, «стукач»

45

Lepida (греч.) — клинок ножа. Традиционное сардинское оружие, схожее с кавказской шашкой

46

Каратель (итал.)

47

Регион на северо-западе Италии

48

Западная часть Будапешта на правом берегу Дуная, бывшая изначально отдельным городом

49

Сидон, один из древнейших городов Финикии

50

Финикийская богиня Танит, именуемая «лицом Баала». Есть мнение, что ей приносили в жертву детей

51

Детская считалка на английском. Литературный перевод: «Я считаю раз, я считаю два. Начинается игра». Кроме этого, пенни и дайм — монеты разного достоинства

52

Одно из семи королевств так называемой англосаксонской гептархии на севере Британии

53

Валхерен — остров на юге Нидерландов, Мидделбург — город и община на острове

54

Прозвище служителей доминиканского ордена

55

Монашеское одеяние

56

Armor (брет.) — прибрежные территории Бретани

57

Zeeland (нидерл.) — провинция на юго-западе Нидерландов

58

Я преследую врагов моих и настигаю их… (лат., Псалом 17)

59

Не проворным достается успешный бег, не храбрым — победа… но время и случай для всех них. (лат., Екклесиаст)

60

Лау — уменьшительно-ласкательное от Гийом (брет. Gwilhem)

61

Книги в средневековой Европе зачастую продавались в аптеках

62

К слову (лат.)

63

Кроме шуток (лат.)

64

Helm — шлем (нем.), в данном случае также сокращение от имени Willhelm

65

Luder — манок (нем.)

66

Puppenspieler — кукловод (нем.)

67

Вывод (лат.)

68

Kopf — голова (нем.)

69

прости, Господи (лат.)

70

Выпуск с отличием (лат.)

71

Четвертое, в-четвертых (лат.)

72

Удушье (лат.)

73

Отлично (лат.)

74

75

Ого! (лат.)

76

По долгу службы (лат.)

77

Что и требовалось доказать (лат.)

78

Маньяки-убийцы (лат.)

79

Упаси, Господи (лат.)

80

В прямом смысле слова, буквально (лат.)

81

Вечный покой даруй ему, Господи (лат.)

82

Помоги вам Господь (лат.)

83

Соитие (лат.)

84

Кстати (лат.)

85

На месте преступления (лат.)

86

От рождества Христова (лат.)

87

Я (лишь) человек (лат.)

88

Блажен человек, который переносит искушение, потому что, быв испытан, он получит венец жизни, который обещал Господь любящим Его (лат.), (Иак., 1:12)

89

Но каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственною похотью (лат.), (Иак. 1:14)

90

И если соблазняет тебя рука твоя, отсеки ее: лучше тебе увечному войти в жизнь, нежели с двумя руками идти в геенну, в огонь неугасимый (лат.), (Марк 9:43)

91

Хватит (лат.)

Content

Архивы Конгрегации - 3

Один раз — случайность, два — совпадение…

Тонкий расчет

Другой чулан

Убей дерево

Темные мысли

Шаг в прошлое

Камень преткновения

Маски и кинжалы

Где трупы, Гессе?

Старые четки

Наш дом — Империя

Toss a Coin to Your Inquisitor

Лесной вервольф

Конгрегация и пророк

Будь проклят

До последней капли

Бежать поздно

Кровные узы

Огонь. Пепел. Свет

Penny and Dime

Пес Господень

Непричастность отца Брауна

Фантасмагорический допрос

По делам их

Пустота

Незримая война

Ночные ведьмы

Спрячь малефичку под древним собором…

Примечания