Марфинский процесс

Виталий Тарханов

Редактор Мария Александровна Гришина

Корректор Марина Николаевна Любич

Корректор Мария Петровна Протасова

Корректор Николай Фёдорович Пауль

Фотограф Владислав Дмитриевич Акимов

© Виталий Тарханов, 2020

© Владислав Дмитриевич Акимов, фотографии, 2020

ISBN 978-5-4498-2256-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

I

Сергей Иванович Вяземский нащупал в темноте тяжелую дверную ручку, опустил ее и аккуратно толкнул деревянную калитку. К его удивлению, дверь не была заперта. Он с облегчением выдохнул и вошел. Двор не был освещен, в окнах дома тоже было темно. Летнюю тишину села нарушали лишь сверчки и отдаленный редкий лай собаки с соседней улицы на берегу реки.

Несмотря на жаркий климат здешних мест, летняя ночь была холодной. И невероятно темной. Эту особенность Сергей Иванович отметил еще четыре дня назад, когда впервые приехал сюда, в Марфино, и вышел покурить перед сном: ни луны, ни звезд на небе не было, и в тех местах, где улицы не освещались фонарями, на расстоянии вытянутой руки густилась кромешная тьма. Ни в одной точке географии ему еще не приходилось наблюдать подобное явление.

Решив достать мобильный телефон, Сергей Иванович засунул руку в карман, но вынул из него маленькую ветку травы. Выкинув ее, из другого кармана он извлек телефон и убавил яркость дисплея. Затем опустил экран ближе к земле, пытаясь разглядеть предстоящий путь. От калитки вглубь двора вела узкая тропинка, краями поросшая зарослями полыни и чертополоха. Осторожно ступая вперед, короткими шагами он двинулся в сторону дома.

Жители села настоятельно рекомендовали ему, как гостю, не выходить из дома по ночам и уж тем более, ни под каким предлогом, не приближаться в темное время суток к этому месту. Сергей Иванович всегда скептически относился к подобным предостережениям и никак не мог последовать такому совету, поскольку целью его приезда в эту деревенскую глубинку были именно такие места.

Накануне днем проходя по улице, он постарался детальнее изучить обстановку домовладения, насколько это позволяли щели в старом заборе. Теперь же, в сумерках ночи, все ощущалось иначе. Осознание незаконности своего нахождения на частной территории повышало напряжение, а тот факт, что дальше полутора метров, в темноте, могло быть что угодно, будоражил сознание до холодных мурашек.

Когда в поле зрения появилось очертание дома, Сергей Иванович вздрогнул от резко пронесшегося где-то наверху протяжного крика птицы.

«Долбаный филин!» – подумал он и сразу же вспомнил поверье местных жителей о том, что ночами кричащие совы скликают души умерших. Переведя дыхание он взял себя в руки и решил направиться дальше.

Будучи журналистом, Вяземский приехал в село Марфино Астраханской области делать репортаж о происходящей в округе мистике. По определенным, но необъяснимым причинам село считали средоточием колдунов, ведьм и прочей нечисти. Знакомые рассказывали многочисленные истории о происходящих здесь странных событиях, связанных с исчезновениями и гибелью людей.

Кульминация скопившегося интереса к Астраханскому селу у журналиста произошла после того, как в сети он наткнулся на статью об участниках известного телевизионного шоу, которые приезжали сюда расследовать причины загадочных смертей. Медиумы отметили, что это место проклято, люди здесь гибнут очень часто.

Верить экстрасенсам Вяземский категорически отказывался, но не мог скрыть, что любопытство в нем раскалилось до предела, в результате чего согласовал с руководством служебную командировку.

Сергей Иванович остановился, обернулся назад и поднял вперед телефон с тусклым дисплеем, чтобы проверить, не увидел ли кто, как он вошел во двор и не зашел ли следом, но калитка с забором слились в беспросветной мгле. С детства он не боялся темноты, но в этот раз что-то заставляло его испытывать непривычный мандраж по телу. Поняв, что держать ситуацию под контролем бесполезно, он начал поворачиваться обратно, и в этот момент перед его лицом возник вытянувшийся вверх силуэт человека с омерзительно страшной головой. Вяземский от испуга дернулся назад и, споткнувшись, упал на землю. Крепко сжимая в руке телефон, он вытянул его вперед, освещая перед собой преграду. Человек по-прежнему стоял там, но не шевелился. Присмотревшись внимательнее, журналист разглядел в нем пугало, стоявшее на деревянной ноге у тропинки.

Выругавшись, Сергей Иванович поднялся на ноги, отряхнулся и поднес экран мобильника к пугалу. Голова у него была из старого мешка, с которого грозно глядели неровные прорези глаз, а ниже растягивалась дугой вышитая проволокой линия рта. Вяземский резко показал ему средний палец и, не получив ответа, пошел дальше.

По собранной им информации здесь жила ведунья, Агата Никаноровна Хилер, с которой он и познакомился в первые дни своего приезда. На его расспросы сельчане отзывались о ней, как о самой неприятной жительнице округи, рассказывали леденящие кровь истории.

Пожалуй, самой необычной особенностью, о которой все говорили, было то, что здешние ведьмы «водят». Под этим местные понимали ведовскую способность заводить людей в воду ночью, после чего человек либо тонул, либо вовсе исчезал без вести. Некоторые из этих историй касались и Хилер.

Сергею Ивановичу было известно, что в Московском государстве ХVI века ведьмы, несмотря на низкий общественный статус, находились под защитой закона, и согласно положениям Судебника 1589 года за их оскорбление полагалась выплата пени – так называемое «бесчестье»; ведовство само по себе преступлением не являлось. В отличие от славян западное отношение к ведьмам было существенно строже – их массово преследовали и сжигали. Основанием для преследования там было подозрение в апостасии – отношениях с нечистой силой, отступничестве от Бога.

В то же время у славян все процессы против ведьм строились на конкретных жалобах о причинении ими какого-то вреда и начинались только с иска частного лица, что было вызвано отсутствием на Руси тех демонологических представлений, которые вызвали на западе жестокое преследование магов.

Сейчас Вяземскому не на шутку казалось, что славянская школа явно недооценивала значение наших волшебниц в мировой культуре фантастики и незаслуженно ограничилась их упоминанием в фольклоре в виде Бабы Яги и произведениях Гоголя.

Хилер отказалась вести с заезжим гостем конструктивный диалог при первой встрече и, уж тем более, демонстрировать ему свою «избушку». Снять завесу тайны с главной героини сюжета, таким образом, не удалось, и Сергей Иванович решил применить негласные методы журналистского расследования, тайно пробравшись в мистические апартаменты ночью.

Среди рассказов об Агате Никаноровне значительную часть занимали повествования о непонятной активности, происходившей ночами в ее доме. Одни говорили, что, проходя после полуночи мимо по улице, слышали заливистый смех, раздававшийся из дома ведуньи со странными громкими хлопками. Другие рассказывали, как испуганно ускоряли шаг, когда до них доносились громыхающие в доме звуки, похожие на топот празднующего застолья и сопровождаемые визгом свиней.

Ничего похожего на описанные события Вяземский сейчас не слышал. Напротив, кровь в жилах стыла от давящей тишины.

Тем временем он подошел к крыльцу. Деревянная ступень под ногой предательски скрипнула, и Сергей Иванович, замерев на месте, зажмурился, ругая себя за детскую неосторожность. Убедившись, что вселенная никак не отреагировала на сработавший капкан, он посветил телефоном на дверь, а также взглянул в расположенные по ее краям безжизненные окна. Тьма.

Потянув за ручку, он обнаружил, что и эта дверь не заперта. Осторожно открыв ее, Вяземский услышал чей-то голос в глубине внутреннего пространства дома. До этого, в ходе короткой встречи с хозяйкой дома, они перекинулись парой слов, и этого хватило, чтобы запомнить ее весьма неприятный голос, однако в настоящий момент было трудно разобрать, кто и что говорил. Говор был негромким и монотонным. Журналист вошел в коридор и прикрыл за собой дверь. Внутри было еще холоднее, чем на улице. Он невольно поёжился, пожалев, что не надел что-то с длинным рукавом.

Где-то в другом конце помещения едва различимо мерцал тусклый свет, будто за стеной коридора в комнате горела свеча. Медленно ступая к свету и выставляя перед собой руку с телефоном, Сергей Иванович увидел, что погас дисплей. Он остановился посреди коридора и с негодованием заключил, что смартфон не работает. Судорожные нажатия на кнопку включения не привели к успеху и вынудили его в очередной раз мысленно чертыхнуться. Понимание того, что теперь освещать дальнейший путь будет нечем, усугубилось вдруг нахлынувшей мыслью о невозможности вызвать полицию в случае чего. Тут же его осенило, что в селе ночью из состава правоохранителей можно рассчитывать только на участкового, но в тот же момент он подумал, что в ближайшее время скорее проснется Вий, чем участковый. Журналист глубоко вдохнул и успокоил себя напоминанием – Агата Никаноровна в свои семьдесят с лишним лет ввиду больных суставов по дому передвигается с большим трудом и почти всегда в инвалидном кресле. Ухаживающая за ней внучка в доме бывает только до вечера и сейчас должна быть уже у себя дома. Никто никому не причинит никакого вреда, он только лишь одним глазком подсмотрит, чем это там госпожа Хилер занимается в столь поздний час.

Подойдя ближе, Вяземский рассмотрел очертание стены, за которой, похоже, горела свеча. Это был угол с поворотом продолжающегося коридора. Деревянный пол под ногами изо всех сил старался аккомпанировать скрипом каждому шагу, и журналист ступал с предельной аккуратностью. По тому, как становящийся все более отчетливым говор не менял темпа, он понимал, что остается незамеченным.

Теперь совершенно точно можно было сказать, что голос принадлежал хозяйке дома. Она говорила тихо и очень быстро, в одной тональности. Однако конкретных слов разобрать было по-прежнему невозможно. Одновременно с этим оттуда раздавались странные звуки, не поддающиеся описанию. Что-то отдаленно напоминающее хруст ломающихся костей вперемешку с шелестом листьев.

За последние несколько дней Сергей Иванович пришел к убеждению, что Марфинские легенды полны таинственности и романтики. Во многих населенных пунктах имеются «нехорошие» дома. Жители села нарекли мистической славой и дом Агаты Никаноровны. Вяземский с каждой минутой все сильнее ощущал, что приближается к разгадке тайны, но в эти мгновения от подобной романтики волосы дыбом поднимались на теле. Непреодолимое любопытство тем не менее одерживало верх над нараставшим страхом, и вот теперь уже, подходя к краю стены, он видел главной своей целью – узреть, что же там происходит за углом.

Журналист всем телом прижался к стене, и в этот момент голос за углом неожиданно умолк. Сергей Иванович услышал стук своего пульса. Он был таким громким, что, казалось, мог выдать его. С той стороны, откуда мгновение назад раздавался голос, послышался слабый скрип, который стремительно приближался и походил на звук крутящихся колес. В то же время коридор сильнее озарился светом той же мерцающей свечи, но как будто начавшей гореть намного ярче.

Вяземский схватился рукой за сердце, словно боясь, что оно вот-вот выскочит. Левой рукой он осторожно провел по лбу – на нем выступила испарина.

Он повернул голову в сторону приближающегося скрипа и задержал дыхание. Из-за угла стены, у края которой он стоял, по полу выкатилось, скрипя колесами, инвалидное кресло и остановилось рядом с ним. В кресле никого не было.

II

Село Марфино расположено в Володарском районе шестьюдесятью километрами юго-восточнее Астрахани. На территории административного центра – поселка Володарского – размещен районный суд.

Климат региона даже в ноябре позволяет осени быть теплой и солнечной. В Володарском без лишней суеты начинался очередной день.

Работа районного суда началась с утра вялотекуще: охранник в своей коморке сладко зевал, поглаживая увесистое пузо, водитель нехотя заплыл в фойе, волоча почту. Помощник судьи Флюра Ашимовна поправила сползающие с носа очки, постучала пальцем об аквариум, по стенке которого медленно ползла улитка. Быстрее нее в доме правосудия в этот час по коридору передвигалась только секретарь судьи Айгуль – чтобы набрать воды в чайник.

На пороге открытой двери показался высокий молодой человек с кожаным портфелем, в хорошо скроенном костюме, насколько могли судить Флюра Ашимовна и Айгуль. Его белая рубашка ослепила глаза зачарованных женщин, а стильно растрепанная светлая шевелюра на голове говорила о педантичном соответствии модным молодежным тенденциям. Он буквально блестел на фоне покосившегося шкафа с ветхими папками документов и потрескавшейся стены.

«Прямо жених» – подумала Флюра Ашимовна в ответ на его улыбку, замерев в оцепенении, а в сухом кабинетном воздухе зазвенела тишина восхищения. Казалось, даже стоящая на столе медная Фемида опустила весы и приподняла повязку, чтобы выяснить причину воцарившегося молчания.

– Добрый день! Архангельский Максим Андреевич. Я из областной прокуратуры, обвинитель по делу Хилер. Мне бы с судьей поговорить.

Пока Айгуль с усилием, достойным лучшего применения, пыталась вспомнить звуки русской речи, Флюра Ашимовна поправила очки и рукой медленно указала на дверь:

– Да-да, здравствуйте! Проходите, Раиса Рахадимовна у себя.

Максим посмотрел на табличку двери – «Судья Сомова Раиса Рахадимовна», постучал и вошел во внутренний маленький кабинет. Убранство помещения, как и всё вокруг, отражало дух эпохи прошлых лет. Пол застелен ветхим линолеумом, краска на стенах отливала унынием советской государственности. По бокам кабинета стояли два строгих шкафа, с полок которых выглядывали затертые тома законодательных актов с торчащими закладками.

В очередной раз молодой прокурор поймал себя на мысли, что время в провинции остановилось много лет назад, и закрыл за собой дверь.

Напротив входа за старым письменным столом сидела женщина преклонных годов, казашка, с короткими темными волосами и весьма серьезным взглядом.

Она медленно сняла очки, протерла глаза и задвинула подставку с клавиатурой компьютера – пожалуй, единственного здесь предмета, возвращавшего к осознанию настоящего времени.

– Да, проходите, пожалуйста, присаживайтесь. Я вас давно жду, – гостеприимно поприветствовала она, а затем посмотрела в записи раскрытого ежедневника под рукой. – Максим Андреевич, верно?

– Да, Раиса Рахадимовна, очень приятно. Вот поручение на поддержание обвинения.

– Ага, хорошо, – она взяла протянутый ей лист бумаги с печатью, смерила его взглядом и отложила в сторону. – Я сегодня разговаривала с вашей начальницей, и она сказала, что прокуратура всерьез обеспокоена судьбой дела. Очень хорошо, что вы осознаете серьезность ситуации.

Судья встала со стула, немного хромая на одну ногу, подошла к сейфу и извлекла оттуда стопку томов уголовного дела, которые положила на стол рядом с Максимом.

– Сейчас будете смотреть материалы, поймете, о чем я говорю. Доказательства очень слабенькие, надо сказать. На месте прокурора я бы такое дело назад завернула. Не буду вам все перечислять, просто посмотрите сами и скажите мне ваше мнение. Уж сколько лет я работаю, такого на моей памяти еще не было. Сколько вам надо времени? – спросила она у молодого человека.

Посмотрев на документы, он встал, взял их обеими руками и сказал:

– Мне не дали возможности особо увлекаться чтением, поэтому, думаю, мы сможем обсудить к концу дня. Я здесь почитаю материалы и зайду к вам ближе к вечеру.

С этими словами он вышел из кабинета судьи, а она, проводив его взглядом, откинулась на спинку кресла, тяжело вздохнула и подумала, что после этого дела уж точно отправится на пенсию.

Раиса Рахадимовна уже на протяжении сорока лет отправляла правосудие в этом районе и на своем веку повидала бесчисленную массу разношерстных негодяев и потерпевших их злодеяния местных жителей. Ей приходилось отсылать за решетку как спившихся воришек уток, так и хладнокровных душегубов.

Вопреки колким шуткам общественности о гуманности советского суда, она всегда принимала решения по совести. Видя слабый уровень профессиональной подготовки представителей правоохранительной системы, с которыми приходилось работать, она регулярно приглашала их к себе в кабинет и жестко отчитывала за допущенные нарушения, но всегда делала это строго наедине и исключительно в образовательных целях, подробно разъясняя, как следовало поступить и что предпринять, дабы это исправить.

Тщательно разбираясь в каждом материале, отписываемом ей председателем суда, Раиса Рахадимовна объективно подходила к любой ситуации, принимала исчерпывающий комплекс необходимых мер для законных и обоснованных решений, которые лишь в исключительных случаях изменялись вышестоящей инстанцией. В то же время были случаи, когда областной суд выказывал недовольство результатами ее деятельности, поскольку, будучи человеком старой закалки, она имела особое мнение, зачастую разнящееся с позицией руководства, и не брезговала оправдательными приговорами. С досадой видя, что их явление постепенно вымирало как вид, судья часто испытывала глубокое сокрушительное чувство к молодым судьям, которые всячески старались избегать таких решений даже там, где это жизненно необходимо.

В судебных заседаниях ее знали строгим вершителем судеб, который, помимо требований о беспрекословном исполнении регламента, мог открыто отпускать нравоучения в адрес скамьи подсудимых, отличившихся в безнравственном поведении. Они безмолвно стояли, виновато опустив головы, и стыдились показать залитые краской лица. Судья говорила простым языком очень сложные и правильные вещи.

За стенами суда в отсутствие черной мантии внешне она едва ли отличалась от обитателей поселка: ходила в халате с авоськой в продуктовый магазин, подолгу болтала с соседками на скамейке у дома, любила копаться в огороде, пить сладкий чай с молоком и нянчиться с внуками.

Каждый прохожий здесь знал Раису Рахадимовну и безмерно ее уважал. Сельчане время от времени наведывались к ней с неразрешимыми личными проблемами и возникающими междоусобицами – она была своего рода Царем Соломоном местного значения. Благодаря огромному опыту, незаурядному интеллекту, тонкому чувству справедливости и душевной доброте вокруг этой деревенской женщины не оставалось неразрешенных конфликтов.

Несмотря на то, что неделю назад судья отпраздновала свое семидесятилетие, она до сих пор пребывала в трезвом уме и твердой памяти. Кроме больной ноги ее здоровье было вполне исправным. Однако она болела за каждое свое дело всем сердцем, от чего оно бушевало изрядно и в последнее время все чаще подсказывало ей решение уйти в разряд полноценных пенсионеров.

В суде, помимо Раисы Рахадимовны, трудились еще четыре служителя Богини правосудия, но уголовное дело председателю показалось чрезмерно сложным, поэтому решено отписать рассмотрение именно ей, как самому опытному судье.

И вот самый опытный судья, невзирая на все свои морально-волевые качества, теперь сидит и думает, что впервые оказалась в столь затруднительной ситуации. Ведь события произошли в селе Марфино, вокруг которого всегда пугающе клубилась мистика, а подсудимая была чуть ли не главным мистификатором всей округи.

Флюра Ашимовна проводила прокурора в зал для ознакомления с делом. Он начал листать его с легким раздражением, выражая судьбе претензию за ссылку в путешествие по сомнительным красотам региона, населенным не самыми интересными ему людьми.

Получив в столице престижное академическое образование, Максим никак не рассчитывал на переезд в глухую Астраханскую провинцию и работу с ее борющимися за выживание обитателями. Но сложилось так, как сложилось, и вот уже на протяжении нескольких лет он поддерживает государственное обвинение в жарких стенах судов каспийского юга.

Достаточно молодой возраст и пристрастие к кутежу не помешали ему, однако, зарекомендовать себя на службе грамотным специалистом и в скором времени получить повышение до областного звена. Как в поздние годы школы, так и в студенческие времена Архангельский существенную часть быта посвящал дорогим гулянкам с друзьями, алкоголю и прелестным юным леди. Студенты полагали, что их сокурсник заключил сделку с дьяволом и может свободно существовать без еды и сна, подпитывая свою прекрасную успеваемость одним лишь алкоголем (но, надо признать, хорошим). Учеба ему на самом деле давалась легко: стоило лишь раз пробежать взглядом по материалу, как он прочно укладывался в крепкий фундамент памяти и мгновенно активизировался оттуда в случае необходимости.

Отцовские гены позволяли мальчику расти человеком высоких когнитивных возможностей. Учителя видели в нем большой потенциал, но по шкале поведения он всегда балансировал между двойкой и тройкой. Говорил красиво, с ясностью и отчетливостью выражения, изяществом дикции. Ораторским искусством овладел с юных лет, что, безусловно, очень ценили окружавшие его люди, особенно те из них, что были женщинами. Благодаря этому же навыку он без особого труда справлялся с семейными баталиями, разгоравшимися дома по поводу жалоб преподавателей. Находить аргументы к выходу из этих ситуаций ему уже помогали гены матери. Ее интеллект, конечно же, значительно уступал отцовскому, но благодаря особенностям темперамента сильно помог развить хитрость и умение получить желаемое любой ценой. В то же время побочным эффектом оказалось чрезмерное себялюбие и пренебрежение многими моральными устоями.

Работа с криминалистикой пробудила в Максиме Андреевиче дикий интерес к уголовным элементам еще на кафедрах вуза, посему реализовываться в профессии ему было в радость.

Итак, прежде всего, он открыл протокол осмотра места происшествия – на его взгляд, самый интересный материал в уголовных делах о преступлениях против жизни и здоровья. Сразу же перелистав документ до фототаблицы, он стал разглядывать цветные снимки – важную интерактивную составляющую, позволявшую ему достичь максимального погружения в обстановку событий. Если криминалисты старались на славу, фото получались объемными, красочными и информативными.

Вот панорамный снимок домовладения, в котором совершено преступление. Следственно-оперативная группа прибыла на место происшествия к утру, когда лучи солнца уже ясно обрисовали экспозицию обстановки. Большой двухэтажный деревянный дом с тяжелыми ставнями на окнах обвивался сверху огромной ивой, раскидистые ветви которой низко нависали над улицей. В облике самого дома было что-то угрюмое и даже зловещее.

Обзорный снимок двора, заросшего чертополохом с полынью и обнесенного по периметру ветхим частоколом.

Узловой снимок сарая во дворе, рядом с которым на тропинке в мокрой одежде лежит тучное безжизненное тело. И фото самого трупа с бледно-синей кожей, с конечностями, скрюченными в неестественной форме. Следов крови на снимке не было запечатлено, но при взгляде на следующий кадр с крупным планом головы потерпевшего у Максима зашевелились волосы, по телу пробежала холодная дрожь. На сером лице погибшего застыла гримаса ужаса, испытанного в предсмертные секунды. Рот был широко раскрыт в попытке истошного крика, а глаза закатаны вверх. На шее зиял след проникающего укуса от неровных зубов, и проступали багрово-фиолетовые гематомы, похожие на отпечатки душения. Рядом с трупом на деревянной веранде сарая стоял стол, под которым в полу торчал кухонный нож.

На снимках внутренних помещений домовладения отмечено нарушение общего порядка вещей. Столы лежали перевернутыми, поломанные стулья разбросаны по полу, занавески сорваны со стен вместе с карнизами. Двери шкафов выломаны, вещи валяются хаотично на полу вместе с разбитой посудой.

«Да что там произошло в этом Простоквашино?» – безмолвно выкрикнул Максим. Найдя том с обвинительным заключением, он прочел, что Хилер Агата Никаноровна, находясь в период между 4 и 5 часами утра 7 июля 2018 года на берегу реки Конная в селе Марфино, на почве внезапно возникших личных неприязненных отношений с Вяземским Сергеем Ивановичем с целью лишения его жизни, сжимая руками шею, стала погружать последнего в воду, в результате чего он скончался на месте происшествия.

Хилер задержана у себя дома, находилась в инвалидной коляске рядом с трупом. Из акта вскрытия следует, что причиной смерти явилась механическая асфиксия вследствие закрытия дыхательных путей водой при утоплении. Алкоголь в крови погибшего не обнаружен. Один прямой свидетель из местных и несколько очень косвенных. Очевидец был в сильном алкогольном опьянении, но утверждает, что видел, как подозреваемая своими руками топила мужчину в реке. На теле потерпевшего человеческий укус и следы удушения с ранами от ногтей. На одежде подозреваемой обнаружены частицы одежды погибшего, равно как и на его вещах обнаружены волокна ткани одеяния преступницы. Но как потерпевший и Хилер оказались во дворе ее дома – материалы дела не объясняют.

Полицию вызвала внучка обвиняемой, которая обнаружила во дворе труп.

Согласно заключению психиатров обвиняемой диагностирован магифренический синдром.

«А это еще что за болячка? – Максим при виде такого вывода экспертов подробнее остановился на тексте исследования и подытожил – Бабка дошла до старческого маразма, в Вальпургиеву ночь совершила паломничество на Лысую гору и погрузилась в пучину деревенского оккультизма».

За окном уже смеркалось, когда прокурор закончил ознакомление с предстоящей работой. Сформированная привычка скрупулезно изучать каждую страницу дела помножилась на непреодолимый интерес разобраться в этом далеко нестандартном происшествии. Он даже забыл о чувстве голода и поймал себя на мысли, что поторопился, решив сначала быстренько разобраться с бытовым убийством. Собрав разложенные по столу бумаги, он направился обратно к судье.

Раиса Рахадимовна стояла у открытого настежь окна и наливала кипяток в прозрачную чашку с густой заваркой, когда прокурор зашел в кабинет.

– А, ознакомились? Чаю хотите? – спросила она и, не дожидаясь ответа, достала из шкафа посуду, зная, что парень не прерывался на обед.

– Да, спасибо – ответил он, после чего глубоко вздохнул так, что это было сложно не заметить, и обрушился в кресло.

Судья с сочувствием тихо посмеялась и поставила перед ним чашку ароматного горячего чая.

– Понимаете теперь, о чем я говорила, да? – с интересом наблюдая за реакцией молодого человека, она села в свое кресло, напротив него.

Он ничего не ответил, отхлебнул чаю и задумчиво посмотрел в окно. С минуту они молчали, пребывая в ощущении, что им известна тайна, разгадка которой с одной стороны обязана вылиться в одно из многочисленных итоговых решений судопроизводства, а с другой – может так и остаться между строк.

– У нас есть показания свидетеля, который видел, как она его душила – Архангельский выложил единственную идею, которую, как ему казалось, можно положить в основу обвинения.

Судья в ответ улыбнулась, кивнула головой и, сняв очки, спросила:

– Максим Андреевич, а вы в Бога верите?

– Иногда.

– Наверное, это как раз тот самый случай, когда стоило бы к нему обратиться за поддержкой, – заметила она и замолчала, обратив на него выжидающий взгляд.

Молодой человек вопросительно поднял на нее глаза, но не ответил. Она посмотрела в окно и задумчиво продолжила:

– Причем, как за поддержкой сил, так и за помощью в этой непростой истории, потому как доказательственная база собрана, на мой взгляд, сомнительная. Ладно, не буду я шибко демонизировать нашу бабушку. Раз уж ваши решили утвердить обвинительное заключение, давайте работать.

С такой преамбулой они приступили к обсуждению дела. В допущенных неясностях и предстоящих проблемах их взгляды, безусловно, сошлись. Посетовали на качество предварительного расследования, упрекнули действенность прокурорского надзора и поиронизировали над перспективой судебного решения.

– А кто адвокат у нее? – спросил Максим.

– Да наша, местная, Корчагина Анна Сергеевна. Она по назначению работает у бабушки, деньги-то откуда на платного адвоката? Но я вам хочу сказать, чтобы сильно не расслаблялись. Анна Сергеевна давно у нас работает, у нее большой опыт и довольно сильный ум. Когда дела ей интересны, она весьма глубоко проникается ситуацией и активно борется за подопечных.

– Не встречал еще «бесплатных» адвокатов, которые бы на самом деле показали что-то стоящее в суде, – скептически махнув рукой, ответил обвинитель.

– Ну вот посмотрите, как она будет состязаться с вами. В сельских глубинках тоже бывают профессионалы, – добродушно посмеялась в ответ Раиса Рахадимовна.

– Ладно, как вы уже успели понять, бабушка у нас не ходячая почти, – судья надела очки и заговорила более официальным тоном. – Решили ее не заключать под стражу, а содержать под домашним арестом. На коляске в суд будет заезжать.

– Я думал, она в ступе будет прилетать.

– Смотрите, как бы она в этой ступе вас с собой не унесла, – пошутила она в ответ с серьезным лицом и продолжила, – Как вам, наверное, уже сказали, мы проведем выездные заседания в Марфино. У нас участники дела старенькие и больные, им было бы проблематично ездить сюда, поэтому попросили поближе там поработать, и мы пошли им на встречу. Да и так удобнее будет, мы отсюда на служебном транспорте всех легко перевезем туда. Я договорилась с главой сельсовета, нам выделят помещение в марфинской администрации; с утра будем приезжать, садиться в процесс с перерывом на обед и во второй половине дня пару часиков тоже посидим. И домой. Думаю, за неделю мы управимся.

Она выдержала паузу, чтобы убедиться в непротиворечии собеседника, который, в свою очередь, утвердительно кивнул, после чего она продолжила:

– Я вас очень прошу, повнимательнее отнеситесь к анализу доказательств. Все-таки обстоятельства не пустяковые, хотя дело и небольшое.

– Конечно, приложу максимум усилий.

– Тогда я назначаю заседание на четвертое число и на этом с вами прощаюсь.

Максим встал, взял свои вещи и попрощался с судьей, поблагодарив ее за чай. Выйдя на улицу, он сел в свою машину, завел двигатель и медленно направился к выезду из поселка в город.

III

Ноябрьский вечер пятницы в одном из городских кафе исполнился атмосферой гуляний по случаю дня рождения владелицы местного салона красоты. В поздний час от небольшой компании за круглым столиком в дальнем углу заведения остались три женщины. Подруги колко подшучивали над очередным «восемнадцатилетием» виновницы торжества и поднимали бокалы с дорогим шампанским, звонко чокаясь за негаснущую красоту великих женщин, непременно стоящих за каждым великим мужчиной. На их столе разместились изысканные закуски из морепродуктов и различных деликатесов с непроизносимыми названиями.

Великие женщины без умолку обсуждали законодательные тенденции моды, свежие премудрости косметологии и щепетильные подробности своей личной жизни.

– Ой, я тебя умоляю, меньше знаешь – лучше спишь! – сказала именинница, коротко стриженая блондинка в белой кашемировой водолазке, и сделала большой глоток холодного газированного алкоголя. Умудренная жизненным опытом, она считала важным сохранять почтительное неведение относительно вещей, которые, по ее разумению, могли нарушить душевное спокойствие.

– Вот и нет, милочка! – деловито покачав головой, возразила спорившая с ней брюнетка в черном шелковом платье миди, – степень эмоциональной реакции обратно пропорциональна знанию фактов. Чем меньше ты знаешь, тем неистовее реагируешь, Света!

Собеседницы повисли в паузе, обратив на ораторшу вопросительные взгляды.

– Анна Сергевна, а ты у нас сама-то всегда понимаешь, че говоришь? – смеясь, обратилась к ней сидевшая рядом подружка в красной шифоновой блузке с яркими губами, накрашенными матовой, в тон блузке, помадой. Еще со школы она воспринималась другими слишком доброй, даже слегка недалекой и наивной, но по этой же причине любимой всеми.

– Это все пузырики в бокале, Тань, – ответила та. – Начинаю говорить так, как думаю.

– Ладно мы, но перед мужиками бы хоть так не выделывалась, – продолжила Татьяна. – Мы тебя так никогда замуж не выдадим, Корчагина.

– Видимо, мы, старые маразматички, ничего не понимаем, – поддержала ее Светлана. – Аня у нас шальная императрица с претензией на интеллект.

– Эта претензия, – сказала Анна Сергеевна, – подсказывает, что замужем мне больше делать нечего. Последний мой, директор совхоза который, умный и порядочный мужик, отец троих детей, бывший военный. А женушка – толстая, неухоженная, смешная старуха. Со мной был чаще, чем дома.

– Ну да, конечно, – вмешалась Татьяна. – Ты бы потаскалась с ним с молодых лет по гарнизонам, да по горячим точкам, да детей троих родила в отсутствие условий. Посмотрели бы мы.

– Пфф, это ее проблемы! – фыркнула Анна Сергеевна. – Подарил мне белье шикарное «La Perla». Ну а кому еще дарить, не этой же.

– Зря ты так думаешь, – возразила именинница. – У меня знакомая, хозяйка бутика нижнего белья, рассказывала, что многие мужчины, как правило, покупают два одинаковых комплекта разных размеров – один любовнице, другой – супруге. Давайте выпьем уже!

Женщины со звоном скрестили бокалы, и в этот момент в кафе вошел статного вида мужчина, пропуская вперед себя высокую женщину в шерстяном пальто.

– Девки, смотрите-смотрите, Анжелкин бывший пришел. Слушайте, баба у него прям некрасивая какая-то.

– Не некрасивая, а недофинансированная.

– Ну, знаете ли, с лица воду не пить. Может, она в постели – ураган.

– Ага, а на носу у нее не родинка торчит, а точка Грефенберга.

Подружки захихикали, обратив на себя многочисленные взгляды посетителей кафе.

– Кстати, продолжая тему точки G, – подхватила волну Татьяна, которая была гинекологом. – Вы в курсе, что женщина может испытывать целых восемь видов оргазма?

И она начала в подробностях описывать клинические случаи и пути реабилитации. Сидевшие за соседним столиком мужчины прекратили свои разговоры и с нескрываемым удивлением смотрели на женщин.

Между тем, Анна Сергеевна констатировала, что шампанское закончилось. Взглянув на часы, она подумала, что ей пора домой, хотя оставлять приятное общество подружек совсем не хотелось. Обычно девичьи посиделки они заканчивали, когда ресторанные работники уже начинали им намекать на необходимость завершения, но в этот раз ей предстояло много работы на утро.

– Ой, девчат, времени уже полно, а мне еще в свою деревню возвращаться, – сказала она, скрестив руки на груди, предчувствуя неодобрительную реакцию. – С утра в суд, надо готовиться к делу по моей бабке.

– Тьфу, уже мы даже это твое дело наизусть знаем, – ответила Татьяна и, махнув рукой, продолжила, – че уж о тебе говорить. Посреди ночи тебя разбуди, ты речь задвинешь в защиту бабки. Ты мне лучше скажи, не надумала в город перебираться-то? Сколько будешь чахнуть в своем селе? Тут все-таки и люди поинтереснее, и деньги другие водятся. Надо же стремиться к развитию.

– Да не люблю я эту суету городскую, Тань. Меня вполне устраивает работа адвокатом в губернской провинции. И поведение в зоне комфорта не всегда должно стремиться к выходу из нее. Если четко отдавать себе отчет в том, что твой сценарий дает тебе возможность есть, пить и получать другие удовольствия, то можно прекрасно справляться и без вот этих твоих амбиций. Особенно в моем возрасте, – подытожила она, подняв палец вверх. – Кстати, бабку обвинять будет прокурор молоденький совсем. Говорят, страсть какой импозантный юноша. Мне фотки показывали – он прям ух!

Именинница, наблюдая, как томно Корчагина с приподнятой бровью преподнесла последнюю фразу, оживленно возмутилась:

– Аааня! Ты что? Разница между партнерами больше двенадцати лет – это уже педофилия! Он ведь в сыновья тебе годится!

– Фу, Свет, хорош лозунгами вещать, а! Ты у нас двадцать лет безнадежно счастлива в браке – тебе молодых и красивых не понять, – с улыбкой ответила Анна Сергеевна. – Ладно, девчат, я припудрю носик и собираться буду.

С этими словами она встала из-за стола и направилась в другой конец зала. Захлопнув за собой дверь уборной, она оступилась и чуть не упала, подвернув ногу на высоком каблуке. Скорчив лицо от боли, она замерла на минуту, а потом тихо успокоила себя:

– Спокойно, Аня. Все нормально. Это такая жизнь.

В тот же момент она поймала свой взгляд в зеркале на стене и на какое-то время застыла в таком положении. Недаром алкоголь называют усилителем осознанности. В голове прогремело замечание именинницы по поводу того, что они не выдадут ее замуж. Отражение в зеркале скептически усмехнулось, как бы говоря, что не так уж и хотелось-то.

Корчагина в свои сорок лет уже успела пресытиться святыми узами брака, в котором у нее появился сын.

В бурной молодости она долго оттягивала момент замужества, но в тридцать от решения выйти замуж уже не удалось отвертеться: ему помогло состояться назойливое давление со стороны родителей и друзей, считавших своим долгом при каждом удобном случае напоминать ей, что «часики-то тик-так». Позволив будущему мужу пробыть рядом с собой больше положенных двух недель, она убедила себя в том, что любит его и что он отличный кандидат для создания ячейки общества. В отличие от нее, супруг искренне любил, с усердием выполнял обязанности по дому и приносил в него неплохие деньги.

И все вроде было хорошо, однако она не переставала ловить себя на мысли, что муж ей невыносимо скучен. Иррациональность женского сердца не позволила союзу долго просуществовать, и Анна Сергеевна стала изменять мужу. Рыбный промысел и туристический бизнес благоприятствовали наличию в областном районе интересных личностей. Сначала эти щекотавшие нервы мероприятия, казалось бы, вдохнули в нее прежние краски жизни и выровняли просевшие отношения с мужем. Она стала убеждаться, что постоянное удержание себя на грани нервного срыва стабильно защищает ее эмоциональный центр от пролежней. Но со временем неверная супруга пришла к выводу, что измены все же не спасают брак, и, устав страдать от душевных метаний, подала на развод.

Затем наступил длительный период новых краткосрочных романов и растущее убеждение, что впредь уже сходиться с кем-то надолго не имеет глобального смысла. Спустя несколько лет праздной жизни непостоянная женская натура почувствовала где-то в глубине души тягу к стабильности в личной жизни, одновременно испытывая скверные чувства к своим мимолетным интрижкам. Анна Сергеевна перестала исключать возможность вступления в новые серьезные отношения. После этого она регулярно обещала подружкам снова выйти замуж, но космос всегда откладывал это событие на потом.

Корчагина поправила длинные падающие на плечи волосы, оперлась руками на столешницу раковины и ближе склонилась к зеркалу. Расширенные этиловым дурманом зрачки стали разглядывать расходящиеся от уголков больших зеленых глаз морщины. Она знала, что не была красавицей, но многие мужчины находили ее внешность привлекательной, а харизматичное нутро кокетки усиливало это обстоятельство.

Анна Сергеевна устала разглядывать себя и перевела взгляд в угол зеркала, где увидела наклейку с текстом «Отражения в этом зеркале могут отличаться от сложившихся в обществе идеалов красоты».

IV

В день судебного заседания Архангельский отправился в Марфино заблаговременно. Процесс был назначен на десять утра, и несколько предшествующих ему часов прокурор решил посвятить прогулке по окрестностям поселения: ознакомиться с локацией, посмотреть на людей и просто подышать свежим осенним воздухом, свободным от городской загазованности.

Светает в это время года поздно, и в тот момент, когда его автомобиль подъехал к паромной переправе через реку Бузан, рассвет только начал тускло освещать серыми красками открывающийся на том берегу вид села.

Въехав на причал, Максим, не заглушая двигатель, вышел из машины и стал смотреть на темную водную гладь, по которой к нему медленно плыл пустой паром. Утро было холодным, отчего по телу пробежал озноб, и Максим, съежившись, поднял воротник темно-серого драпового пальто. Под ним были классические шерстяные брюки и жилет теплого серого оттенка в крупную, едва заметную, клетку. Белая сорочка завершала образ бирмингемского денди. Каспийское море совсем рядом, и нахлынувший порыв моряны мгновенно пробрался под одежду и заставил Максима пожалеть, что он не надел ватные штаны с бушлатом – безупречный стиль не прибавлял тепла, а наталкивал на понимание опрометчивого выбора гардероба для подобного места.

Река Бузан достаточно широка, оба берега густо поросли камышом, но село на той стороне находилось на возвышенности, а потому хорошо просматривалась пробуждающаяся там жизнь. В окнах домов горел свет, из труб на крышах медленно шел дым, где-то кричали петухи. По берегу катилась четырехколесная повозка с большими металлическими бидонами, сонный возничий едва держал вожжи в такт лениво бредущей лошади. С деревянного помоста на воде рыбак закидывал удочку, рядом с ним спал белый пес. Максим ощутил приятную ностальгию по школьным каникулам у бабушки в подмосковной деревне.

В ходовой рубке приближающегося парома капитан курил сигарету. Архангельский сел в машину и подъехал ближе к причалу. Заехав на баржу, он снова вышел из машины и подошел к выбравшемуся из рубки паромщику.

– Сколько стоит удовольствие? – спросил он, доставая из внутреннего кармана кошелек.

– Двадцать два, – густым басом ответил долговязый, с маленькой черной бородкой и длинным носом капитан судна. От него исходил стойкий запах перегара, перемешанного с сырой рыбой. Из одежды на нем были черный ватник и камуфляжные штаны, заправленные в высокие резиновые сапоги.

Максим почему-то подумал спросить про оплату картой, но сразу же отогнал эту мысль и, достав из портмоне пятисотрублевую бумажку, протянул ее паромщику. Тот посмотрел на купюру, потом на Максима и снова на купюру.

– Это тебе не Питер, – пробасил он и, махнув головой в сторону села, добавил, – а там не Хельсинки.

Убрав деньги обратно, Архангельский вернулся к машине, покопался в бардачке, нашел там сто рублей и отнес их долговязому:

– Сдачу оставьте.

Паромщик, кивнув, охотно взял купюру и быстро спрятал ее в карман.

– Билет надо? – спросил он исподлобья, как бы ожидая отказа.

– Нет. Лучше про село расскажите.

Капитан залез наполовину в рулевую рубку, запустил двигатель и вышел обратно. Он распрямил спину, посмотрел в сторону берега и, прищурив один глаз, почесал затылок.

– Да че рассказывать-то. Село как село, – сказал он, зевая. – Небольшое, за полчаса обойдешь все. Бугор этот – Вшивый, на котором село. Раньше и село было Вшивое, а потом вот Марфино стало.

Баржа тихо тарахтела и плавно двигалась к тому берегу, распуская в стороны по реке ровные волны.

– Люди какие живут тут, добрые? – спросил Максим, тоже повернувшись в сторону бугра, на который указывал паромщик.

– Да всякие люди живут. Тыщи три население, чуть поболе, может. Разный народ. Есть и сносный вполне. Бывает, некоторых и потерпеть придется. А иной раз попадаются и те, что лучше за версту обходить.

– Это кого тут лучше обходить? – полюбопытствовал Максим.

– Да есть тут некоторые. Особенно загадочные. Им тут что медом намазано. Черт их знает, че их тянет сюда. Ведуньи есть, знахари-целители водятся. Тут вот через пару улиц после причала живет ведунья одна. Но она белая, как говорят. Безвредная. Наоборот, лечит даже. Я сам у нее был той зимой, она мне геморрой отшептала. Разные тут есть всякие. Есть и темные. Там вон слева на окраине села есть еще Ватажка, деревня за мостом через речку. Вот недалеко от моста бабка-затворница живет. Она из хаты вообще не выходит. А только все в окошко глядит недобро так. Кровь в жилах стынет, как взглядами с ней, не дай Боже, встретишься. Под судом вот теперь оказалась каким-то делом.

Паромщик прекратил рассказ и перекрестился.

– Какими судьбами-то к нам нелегкая занесла? Ехал бы ты отсюда, – сказал он, закуривая сигарету.

– Вот, видимо, по ее душу-то и приехал, – ответил Архангельский, скрестив руки на груди. – За что повязали ее, известно вам?

Паромщик насторожился и неодобрительно покачал головой:

– Не, не знамо. Это тебе лучше будет спросить вон у Аркадия Степановича Котова. Бывший глава сельсовета. Теперь уж на пенсии давно, но все дела тут знает. Он у школы живет.

Максим попытался вспомнить эту фамилию среди свидетелей по делу, но архивы памяти ответили отсутствием информации.

– А я стараюсь в эту чертовщину не лезть, – продолжил паромщик после паузы. – Мне тут и своих бед хватает. Машины вон с парома то и дело падают. Ты ручник-то дернул у своей?

– Дернул.

– Черт знает что! Всякий раз сам хожу, смотрю, всех переспрашиваю – машинки надежно стоят вроде. А, нет! Скатывались уже сколько в воду. Вода тут страшная. Тот месяц причалил, а крайний жигуль раз и покатился назад. И водитель на месте был, и пассажиров две женщины сидели, и хоть бы хны. Плюхнулись и в минуту под воду ушли. Чертовщина какая-то… Так и не выбрались. Спасатели только потом всех утопленниками вытащили.

– Скверно. Ладно, я пойду. Спасибо! – С этими словами Архангельский пожал руку паромщику, вспомнив Харона, перевозчика душ умерших через реку Стикс в древнегреческой мифологии. Сев в машину, он дождался, пока судно причалило к берегу и опустило аппарель[1], после чего предельно осторожно, держа в голове историю паромщика, начал движение к выезду.

Съехав на берег, Максим посмотрел в навигатор и повел автомобиль по грунтовой дороге узкой улицы в направлении здания сельской администрации, или, как по старой памяти принято говорить за чертой города, сельсовета, где должно проходить судебное заседание.

Администрация располагалась на вершине холма и представляла собой отдельно стоящее здание довольно больших размеров. Припарковав машину у входа, Архангельский запер двери, надел перчатки и направился к домам частного сектора.

С обретающими силу лучами солнца на улице стало заметно светлее, и воздух здесь был не такой холодный, как на реке. Дышалось очень легко в сравнении с городом, как будто сам состав воздуха был иным. Однако стали слышны и земляные нотки навоза.

Путь от сельсовета к жилым домам разделял небольшой пустырь. Недалеко от проселочной дороги, по которой держал путь Архангельский, по земле шли козы, которых, помахивая древесным прутом, конвоировала пожилая женщина в платке и со скрюченной спиной.

Отсутствие в селе асфальтового покрытия на дорогах еще сильнее отдаляло от сопричастности к современной цивилизации и погружало в атмосферу глубокого прошлого столетия. Максим почувствовал себя ближе к пониманию того, почему Москву называют отдельным государством в составе России.

Навстречу шел маленький старик с седой бородой, кативший двухколесную тележку с каким-то хламом. Подойдя ближе, Архангельский замедлил шаг и, поравнявшись с ним, остановился:

– Доброе утро! Подскажите, как мне найти Аркадия Степановича Котова?

– И тебе не хворать! – сиплым голосом ответил старик, тоже остановившись. Щуря глаза и дыша открытым ртом с редкими зубами, он какое-то время разглядывал прохожего, после чего спросил:

– Это бывшего главу, что ль, Степаныча?

– Да-да, его.

– А кто интересуется, коль спрашиваешь? Стало быть, не из местных.

– Мне сказали, что он много о селе знает. Хотелось полюбопытствовать у него.

– Аа… Любопытных-то развелось. Один вон тоже приехал давеча, все любопытствовал ходил. А это, говорит, как тут, а то как. Страсть любопытный был. Да и сгинул.

– Как сгинул? – с наигранным удивлением спросил Максим, понимая, о ком идет речь.

– Да черт его знает, как сгинул. Сгинул и все тут, – безразлично ответил старик, махнув рукой. – Вон Степаныч, небось, и знает. Поди его попытай. Вон за домами школу видишь? По правую руку дом с коричневой крышею – там и живет Степаныч.

– Благодарю. Будьте здоровы! – Максим кивнул головой и пошел в указанном направлении. Старик еще немного постоял, провожая его взглядом, и вернулся к своей тележке.

Следующие попутчики оказались непригодными для расспросов: дорогу перебежала орава гусей, которые оживленно гоготали что-то себе под нос и, судя по всему, были очень заняты. По другую сторону дороги между домами стоял одноэтажный кирпичный магазин с облезлой табличкой «Продукты», на пороге которого полулежа полусидел представитель «местной интеллигенции» лет пятидесяти в рваном тулупе и, похоже, сильном алкогольном опьянении. Грязная шапка, неаккуратно натянутая на голову, закрывала один глаз, второй – размеренно вел мониторинг оперативной обстановки. В перерывах между икотой он подтягивал к себе соскальзывавшую с порога ногу, которая отказывалась служить ему опорой в этой нелегкой борьбе за ожидание открытия магазина.

– Бог в помощь, милый человек! – громко поприветствовал он Максима, неожиданно приободрившись и вытянув вверх качающуюся руку. – Желаю здравствовать и радоваться!

– И тебе привет! – ответил Архангельский, подойдя поближе. – Как обстановка?

– Бееез происшествий, – с усилием протянул мужчина. С трудом поднимая голову, глядя снизу вверх, он спустя секунду продолжил, немного снизив тон, – дай червонец, а? Трубы горят, я того рррот!

Максим, сжав губы, с минуту рассматривал нуждающегося, потом посмотрел на коричневую крышу дома бывшего главы, выглядывающую из-за соседнего дома, и, расстегнув пальто, достал из внутреннего кармана портмоне. После недоразумения на пароме он нашел в машине еще несколько сторублевых купюр и поместил их в кошелек на всякий случай. Вынув одну из них, он сказал мужчине:

– Знаешь Хилер Агату Никаноровну?

– Пфф, яссень пень! – еще сильнее взбодрившись от вида денег, ответил тот. – Бабка поехавшая, у моста на Ватажку живет.

– Почему поехавшая? – заинтересовавшись появлением новых сведений, спросил Максим.

– А какааая? – возмутившись абсурдностью вопроса, протянул мужчина. Поняв, что от него ждут подробностей, он продолжил, – Если не поехала, то как же она полетит тебе?

Максим разочарованно выдохнул, потеряв надежду получить значимую информацию. Но мужчина, не дождавшись ответа, продолжил говорить:

– Я сам видел, отвечаааю! Мы тот раз у кумы были на хате, а она в соседнем доме от бабки живет. Мать кумы была, кум был и я с Иванычем. Эт бригадир наш. Ну сидели дома за столом, выпивали маленько, смеркалось уже. Вдруг слышим: тук-тук! В ставни закрытые за окном постучали. Кум пошел посмотреть, кого там принесло, а мы дальше сидим. Ну и это… Сидим-сидим, а его все нет и нет. Ну кума встала, говорит, пойду схожу, посмотрю, че он там. И уходит, значит. Потом слышим крик с улицы: ааааа! Кума визжит. Мы вскочили и давай все туда бегом, на улицу. И это… Во двор выбегаем, там кум у крыльца на грядке лежит. В отключке напрочь. А кума стоит возле него, визжит, что резаная, и рукой показывает туда, на улицу за забор. Мы смотрим, а там бабка, поехавшая эта, в воздухе висит как бы над забором нашим. Не темно совсем было, сумерки, говорю же. Узнали мы ее, она это. Парит как будто над землей, понял? Ну мать кумы как заорет на нее, прогонять стала ее, типа. И молитвой давай на нее кричать. И все, и та будто на землю опустилась там, за забором нашим и скрылась, понял? И все. А кум преставился. Сердечный приступ. Царствие ему небесное.

Мужчина перекрестился, развел руками в стороны и замолк. Максим еще немного посмотрел на него, нахмурив брови, и, глубоко вздохнув, повторил:

– В воздухе парила, значит…

– Как есть говорю! В ночнушке белой летала над забором! Рожу злую такую скалила.

– А где, говоришь, дом стоит?

Пьяный указал рукой в противоположную сторону села:

– Вон там мост на Ватажку, там, на Васильковой, в конце самом. Он там самый древний.

Не предвидев более интереса от разговора, Максим передал купюру мужчине, после чего спешно развернулся и быстрым шагом продолжил путь. Двоякие чувства остались после этого диалога. С одной стороны, потратил время на бред белой горячки, а с другой – не покидало какое-то жуткое впечатление от услышанного бреда.

Завернув за угол палисадника, обнесенного деревянным частоколом, Архангельский увидел школу, за которой должен был находиться дом бывшего главы. В этот момент из открытой калитки чьего-то двора внезапно показалось металлическое ведро и две державшие его руки. Из ведра прямо перед его ногами на дорогу вылились помои, смачно растекшиеся по земле. Брызги нечистот обильно окатили ботинки Максима, а калитка с грохотом закрылась. Он замер на месте в немом молчании и полифонии экспрессивных эмоций. Единственное, что пришло ему в голову, был вопрос: «Что бы на это сказал Roberto Cavalli?» Максим зажмурил глаза и стал считать до десяти: «Успокойся, ты на их территории. Уважай их обычаи. Играй по их правилам». Вдыхая новый аромат и пытаясь придумать, чем бы протереть брендовую обувь, он не нашел ничего лучше, кроме как смиренно продолжить свой путь.

Открывшаяся панорама школы натолкнула на мысль об известном фильме ужасов «Сайлент Хилл»: облезлая краска на стенах здания, местами выбитые стекла в окнах, руины разрушенных строений на территории, поломанные гимнастические снаряды, обломки строительного мусора. Максим подумал, что на месте режиссера добавил бы еще на прогулочные дорожки дрейфующие по ветру кусты перекати-поле. Следовало бы отметить, что с этого ракурса не было видно, что из окон той стороны школы открывался интересный вид на кладбище.

Со словами: «Бедные дети» он поскорее прошел мимо школьного двора и за углом увидел нужный дом. Скромное одноэтажное строение из серого силикатного кирпича по периметру было обнесено коричневым металлосайдингом. Визуально своим убранством строение не сильно походило на жилище главного чиновника, пусть и бывшего, из чего Максим предположил, что Котов мог быть честным, добросовестным человеком.

У забора на улице стоял старый зеленый четыреста двадцать первый москвич без переднего колеса на кирпичной подпорке. Рядом на четвереньках сидел пожилой мужчина в черном вязаном свитере с высоким воротником и копался в ящике с инструментами. За его действиями бдительно наблюдал сидевший рядом маленький черный пес.

Гармония расчета и интуиции подсказывала Максиму – это и есть Котов. Подойдя ближе, он решил нарушить идиллию процесса:

– Аркадий Степанович?

– Он самый. Чем обязан? – вопросительно ответил мужчина.

– Здравствуйте! Меня зовут Максим Андреевич Архангельский. Я из областной прокуратуры. По делу Агаты Никаноровны.

– Аа, да, наслышан. Приехали бабушку нашу на каторгу отправить – смеясь, ответил Аркадий Степанович. Он явно пребывал в хорошем расположении духа.

– Вижу, вы в курсе событий. На самом деле я хочу разобраться в произошедшем. Понять для себя, действительно ли она виновна в преступлении, – ответил Максим. Заведя руки за спину, он обошел машину по кругу, пристально ее разглядывая. Он намеренно начал разговор с Аркадием Степановичем так, будто знал, что бывшему главе известны подробности истории.

Мужчина посмотрел на него ясными, как небо, голубыми глазами, вытер руки тряпкой и поднялся на ноги. Это был невысокого роста коренастый человек со смуглой кожей, короткими седыми волосами на голове и очень осознанным волевым взглядом. Глубокие морщины у уголков глаз и между бровей, прямая осанка, а также приподнятая и немного склоненная в сторону голова сигнализировали о твердости характера, жизненном опыте и о сложности принимавшихся решений.

– А вам теперь какая печаль, как оно было на самом деле? – спросил Аркадий Степанович. – Дело в суде. Следователи ведь уже тут наработали.

– Неясностей много они тут наработали, – ответил прокурор, продолжая сосредоточенно разглядывать автомобиль. Указав рукой на водительскую дверь, он спросил: «Можно?»

– Пожалуйста, – пожал плечами Аркадий Степанович. – Однако когда они здесь были, разговаривали дерзко. Вам же власть стоит почувствовать, вы же ею пользоваться не умеете, у вас сразу гонор просыпается. Вы с людьми разговариваете свысока, будто с преступниками.

Максим открыл дверь, сел на сиденье, осмотрел с довольной улыбкой салон и положил руки на руль. После этого он глубоко вдохнул и, посмотрев через открытую дверь на хозяина машины, с нескрываемым восторгом произнес:

– Пахнет, как в детстве! Он шестьдесят девятого?

– Да, шестьдесят девятого. Разбираетесь? – Аркадий Степанович немного смягчился.

– У деда моего был такой. Он так любил с ним возиться. И я ему помогал все время. Отличный автомобиль, – по-прежнему улыбаясь, сказал в ответ Максим. – Я, Аркадий Степанович, качество следствия нашего тоже, признаться, осуждаю. И манеры поведения следопытов не всегда одобряю. Только они там долго не работают. Бегут туда за статусом и престижем после института, окунаются в водоворот системы и вскоре рапорты подают на уход, не справляясь с нагрузкой. С людьми не успевают научиться работать должным образом. И все же, в каждой системе есть и хорошие ребята. Кому, как не вам, знать об исключениях в чиновничестве.

– Так-то оно так, – кивнув, признал бывший чиновник. – А вас, стало быть, водоворот системы еще не закрутил?

– Да нет там уже ни статуса, ни престижа. Мне сам характер работы нравится. Я вижу в ней подлинный правоохранительный механизм. По зову сердца хочется помогать и защищать. А вот с Агатой Никаноровной никак не могу понять – ее надо защищать или все-таки от нее. Поэтому и пришел к вам, как к человеку образованному, знающему не понаслышке всю изнанку здешней каши.

Аркадий Степанович улыбнулся и почесал за ухом подошедшего к нему пса, виляющего хвостом. Он достал из кармана пачку сигарет и прикурил одну.

– Я, Максим Андреевич, в ночь событий на месте происшествия не был, конечно. Но могу предположить, что товарищ Вяземский не по своей воле из жизни ушел, – заговорил он, сев на стоявший рядом раскладной стул. – Мы с ним много разговаривали, когда он приехал. Его особенно интересовали паранормальные явления в селе и их участники. Особо его интересовала Хилер. Я, знаете ли, стараюсь не говорить о ней вообще и с ним ее не стал обсуждать. Он тут обошел всех магов и волшебников. Это я утрирую, конечно. А вот она категорически отказывалась с ним общаться. Да что говорить, она ни с кем не общается никогда. Ее же затворницей потому и зовут здесь, что она из дома своего не выходит. В Марфино и в самом деле много людей с силой. Имею в виду, силу особенную. Лечиться сюда приезжают из самых разных мест. Очередями стоят у домов приезжие, в машинах иной раз ночуют, чтобы очередь не пропустить. Но есть и такие, как Хилер. Вроде чернокнижников. Вроде бы, темными делами занимаются. Их лучше обходить стороной. Хотя кто как относится. Многие и общаются с ними спокойно. Они же и в магазины ходят, и в город ездят. Но только не эта гражданка…

Неподвижный взгляд рассказчика устремился куда-то вдаль сквозь дым сигареты. Максим спросил:

– Аркадий Степанович, ну вот вы здравомыслящий мужчина. Не пьющий, я полагаю. Вы тоже верите в эти местные паранормальные явления?

– Слушайте, я вообще человек не суеверный. Но прожив здесь всю жизнь, я и правда сталкивался с необъяснимыми вещами. Вы верно заметили, я не пью. И никогда не пил. Ну вот, например, в июне с другом ездили на рыбалку тут недалеко. У Андрея Николаевича мотоцикл «Урал» с люлькой, мы на нем поехали. Он выпивал, конечно, а я-то – нет. Возвращаемся вечером, уже по темноте, и мотоцикл глохнет на трассе. А село уже вот, рукой подать, огни светятся. Ну километр, не дальше. Каким-то чертом бензин кончился вдруг. А мотоцикл, собака, тяжелый. Его не докатишь вручную. И не бросишь же его там. Я Андрею сказал, чтобы сидел и ждал, а сам взял фонарик и пошел до села за топливом. Он выпивший, я его в люльке оставил и пошел. Иду минут десять. Село как было, там же и осталось. Двадцать минут иду, а огни сельские не приблизились нисколько, представьте? Я остановился, оборачиваюсь, а там уже все, темнота, хоть глаз выколи. Кричу: «Андрей!», он не отзывается. Ну что делать, пошел дальше к селу. Вот, положа руку на сердце, я вам не смогу сказать, сколько я шел. Не знаю, как это возможно, но село на горизонте светилось по-прежнему. В какой-то момент я вдруг понимаю, что вода под ногами каким-то чертом оказалась. Думаю, что же это я, с курса сбился и в речку, что ли, угодил? А не видно ничего вообще вокруг. Вот руку вытягиваешь, а дальше – всё, конец радара. Я вам серьезно говорю, это у нас и в селе тут так же. Если вечером как-нибудь останетесь, обратите внимание. Я, значит, развернулся, чтобы на берег обратно выйти. Иду. Чувствую, воды по колено прибавилось уже. Думаю, в темноте вообще попутал ориентацию. Чуть вправо пошел – по пояс уже в воде. Пошел обратно – по грудь ухожу уже. У меня паника началась, я не знаю, что делать. Вокруг темнота. Тут-то я и вспомнил все здешние легенды про «водящих». И где дух мужицкий, где здоровье мое крепкое – как начало меня трясти от страха, «Отче наш» читать стал, всех святых вспомнил. А дно из-под ног ушло совсем. И я плыву уже в воде весь. Уже попрощался с белым светом, как вдруг слышу, мотор мотоциклетный приближается. Слышу, Андрей меня кричит: «Степаныч! Степаныч!» А с какой стороны кричит – не могу понять. Куда ни повернусь в воде, так с обратной стороны звуки. А сам, представьте, рот разеваю, а крикнуть не могу в ответ. Голос пропал совсем. И, слава Господу, свет фары появился рядом уже. Я давай барахтаться в воде, что есть силы. Не знаю, как он меня нашел, но съехал на берег на мотоцикле, зашел в воду и поплыл за мной. В общем, вытащил меня и расспрашивать меня начал, а я рот открываю, а слова так и не получается сказать. Только на следующее утро проснулся и говорить начал снова. А бензин, как оказалось, и не кончился тогда. Вот как после такого не верить в явления?.. – он испытующе посмотрел в глаза собеседника.

– Звучит, конечно, жутковато, – после недолгой паузы ответил Максим. Он заворожено слушал рассказ и не мог подобрать слов для попытки объяснения услышанного. – Не знаю, может, давление поднялось, просто потерялись в ориентации на какое-то время из-за темноты, – развел он руками. – Мне кажется, всем этим вещам есть простые объяснения вкупе с совпадениями.

– Я, конечно, потом уже приучил себя вспоминать об этой истории со смехом: мол, голова закружилась, но с тех пор с заходом солнца стараюсь из дома не выходить. Чего и вам, кстати, настоятельно рекомендую.

Максим посмотрел на часы и вышел из машины:

– Аркадий Степанович, спасибо вам большое. Очень рад знакомству. Если не возражаете, я к вам еще зайду. Возможно, завтра.

– Да заходите, я не возражаю. Всего хорошего! – ответил Аркадий Степанович, пожав руку молодому человеку.

V

Анна Сергеевна сквозь сон нащупала телефон, прятавшийся от руки на прикроватной тумбочке, и отключила назойливый будильник. Через пять минут она повторила процедуру и решила сделать это еще раз чуть позже, проваливаясь в недосмотренное сновидение. Вскоре, окончательно приняв решение пробудиться, Корчагина нехотя выбралась из постели, обернулась в теплый халат и пошла на кухню.

За окном еще густилась предутренняя темнота, мешающая организму свыкнуться с мыслью, что пора начать бодрствовать и открыться новому дню. Анна Сергеевна сильнее укуталась в халат и медленно выпила стакан воды с лимоном. Затем по стандартному маршруту она отправилась в душ. Учитывая предстоящее мероприятие с участием нового мужчины, она помыла голову. Не просто же так она встала раньше на целый час. Проведя в душе двадцать минут, она высушила волосы и вернулась на кухню, где приготовила завтрак. Ароматный, сваренный в турке, кофе добавил еще очков к бодрости духа. Сын был на осенних каникулах у бабушки, и она в полной мере могла насладиться утренним одиночеством, побыть наедине со своими мыслями и чувствами.

Уделяя время макияжу, она значительное внимание посвятила тону лица, подводкой для глаз аккуратно вывела стрелки, накрасила ресницы и вишневой помадой – губы. Она полагала, что женщина, которая не пользуется косметикой, слишком высокого мнения о себе. После этого она открыла окно на кухне и закурила сигарету. Голову посещали противоречивые мысли. Вроде бы все было хорошо, и день обещал быть интересным: ей безумно нравился публичный аспект ее профессиональной деятельности, предстояло много разговаривать с образованными людьми и демонстрировать им свои достоинства – как по специальности, так и в области миропонимания, в чем, как ей казалось, она, безусловно, преуспевала. Но Корчагина испытывала и некоторые опасения за судьбу дела и свою подопечную, зная ее пылкий темперамент и нелюбовь к правоохранительным органам.

Корчагина не преследовала цели укрепления капитала от дела Хилер. Денег на заключение с адвокатом соглашения у подсудимой, конечно же, не было, но участие в производстве по делу защитника было обязательным по закону, и Анна Сергеевна была назначена ей государственным адвокатом с самого возбуждения уголовного дела.

Ни для кого не секрет, что качество работы, так называемого, «дежурного» защитника по назначению несколько отличается от участия в деле более заинтересованного адвоката по соглашению.

Защиту подозреваемого на следствии можно считать отправной точкой, которая может сказаться на всем развитии дела. Уже на первоначальном этапе расследования может решиться, будет ли оно передано в суд, где основная масса приговоров является обвинительной, или так и останется в кабинетах следователей.

Назначение предполагает, что защитника пригласит следователь, который заинтересован в направлении дела в суд, а сам защитник заинтересован в том, чтобы к его работе прибегали и далее, а потому не желает портить отношения с правоохранителями.

Анна Сергеевна, имея солидный стаж и опыт, знала, что многие адвокаты, чьи услуги бесплатны, зачастую выступают не на стороне подзащитного и могут закрывать глаза на некоторые нарушения, а иной раз и советовать клиенту сознаться в содеянном, не вникая во все тонкости произошедших событий. Она и сама порой избирала подобную линию защиты, однако часто и не шла на поводу у следователей. В отдельных делах она проявляла сочувствие к человеку и искренне желала ему помочь, а иногда просто бралась за дело, если оно казалось ей интересным, так сказать, для кругозора практики.

Дело Хилер с его загадочными обстоятельствами пробудило в Корчагиной большое любопытство, но, в противовес всем россказням, она не верила в мистический характер случившихся событий, а саму Агату Никаноровну, бабушку на инвалидном кресле, обвиняемую в совершении особо тяжкого преступления, ей было очень жалко. Хотя и следовало признать, что с начала ее участия в деле вокруг него периодически происходили некоторые странности.

Следственно-оперативная группа в первый день приезда в Марфино долго не могла провести стандартные процедуры первоначальных следственных действий. Сотрудникам долго не удавалось заполнить документы, поскольку неведомо откуда налетел ветер, и они упали в лужу; в доме не включался свет, что затрудняло осмотр места происшествия. Труп потерпевшего сначала долго не могли поднять, так как он оказался необъяснимо тяжелым, будто притягиваемым к земле. Затем он несколько раз падал с носилок, и история повторялась. Агата Никаноровна все это время сильно ругалась на правоохранителей, требуя немедленно покинуть ее домовладение. Когда же они, наконец, погрузили все вещи в служебную машину, Хилер через забор крикнула им: «Хрен вы отсюда уедете!» Им так и не удалось завести двигатель автомобиля. Пришлось вызывать на подмогу служебный УАЗик местной администрации, который на буксире оттащил их в районный центр.

Отогнав воспоминания, Корчагина потушила докуренную сигарету в пепельницу, закрыла окно и пошла одеваться. Собравшись, она застегнула молнию на высоких ботфортах и, все еще помня холодный уличный воздух, оцепивший кухню через окно, решила надеть полушубок.

Учитывая, что Хилер и на предварительном следствии была под домашним арестом, Корчагина уже ездила к ней в Марфино и знала дорогу. На своем «Ниссане Кашкай» она прибыла в село и, въехав на улицу Васильковую, припарковала машину. Ближе к концу улицы располагался дом ее подопечной, но дальше ехать на машине она не хотела, так как дорога на улице была ужасная, и пройти туда было лучше пешком.

Подходя к дому Агаты Никаноровны, Корчагина увидела двух мужчин в синей камуфляжной форме, которые стояли у калитки и смотрели на нее.

– Доброе утро, Анна Сергеевна! – поприветствовал ее один из них, выбросив сигарету. Второй в это время начал что-то доставать из припаркованного рядом служебного автомобиля.

– Привет, ребят! А че сами не заходите? – ответила она с улыбкой. – Меня ждете, что ль?

– Да что-то не хочется. После того раза мы туда без вас не решаемся заходить.

Корчагина вспомнила, как недавно эти ребята из службы исполнения наказаний, на которую возложена обязанность доставления в суд лиц, находящихся под домашним арестом, приехали сюда за Агатой Никаноровной для сопровождения ее в районный суд, когда стоял вопрос о продлении срока действия меры пресечения. Сначала Хилер не открывала им дверь и нехитрыми жестами в окно давала понять, что не планирует никуда с ними ехать. Не возымели эффекта и слова сотрудников о том, что за такое противодействие следователь поместит ее в изолятор. Когда же один из них, взяв на себя смелость, открыл калитку и вошел во двор, с огромной ивы к нему спикировали две большие черные вороны. С истошными криками они налетели на него, стали клевать и хватать его когтями. Пока одна ворона, хлопая крыльями, нападала на самовольно проникшего во двор, вторая взлетела на дерево и камнем отчаянно бросилась вниз, пробив клювом голову сотруднику. Напарник подбежал к нему и помог выбраться на улицу. Только после этого обе вороны вернулись обратно на дерево. Тогда один из служащих позвонил адвокату и попросил оказать им содействие. С приездом Корчагиной ситуацию удалось стабилизировать, Анна Сергеевна уговорила Хилер подчиниться, убедив ее в гарантии безопасности.

– Да уж, – сказала Корчагина и, подойдя к дому, постучала рукой в окно. – Как коллега-то ваш поживает? С головой в порядке все?

– На больничном до сих пор. Вчера только был у него. Рана очень плохо заживает, и он жалуется, что с того времени кошмары мучают постоянно. Доверительница ему ваша снится, в окошко стучит с улицы и хихикает.

– Господи, страсти-то какие, – она еще раз постучала в окно. Ответа так и не последовало.

– Может, она там это… Того? И сразу все проблемы разом.

– Денис Олегович, вы, видимо слишком крепко спите? – смеясь, сказала она в ответ. – Сны, наверное, давно не видели красочные…

– Сплюньте, Анна Сергеевна, мне семью кормить.

– Вот-вот. Вы бы поосторожнее. Если тоже не хотите в орнитологи. Я сейчас внучке ее позвоню. Может, она знает, в чем дело.

Корчагина достала мобильник и набрала номер.

– Даша, здравствуй! Скажи, пожалуйста, а бабушка дома у себя? А то у нас суд сейчас, мы вот приехали за ней, а она не отвечает нам, мы тут в окошко ей стучим, зовем ее… Ага… А, поняла… Так… Хм… Странно… Даш, а можно я тебя попрошу, дойди до нас, пожалуйста, а? Может быть, мы с тобой зайдем к ней домой, поговорим с ней. А то время уже… Ага… Хорошо-хорошо, спасибо большое, да, ждем тебя тогда. – Она повесила трубку и обратилась к сотрудникам:

– Щас она придет, ребят, мы с ней зайдем. У вас огонек найдется? А то я зажигалку в машине оставила.

К тому моменту, когда они докурили, к дому подошла внучка подсудимой. Это была девушка лет двадцати невысокого роста, с небрежной быстрой походкой, жирными волосами и высоким лбом, со странным отсутствующим взглядом. На ней было старое длинное коричневое пальто и такие же старые черные сапоги. В период расследования Корчагиной неоднократно доводилось общаться с ней. Она производила впечатление простой деревенской добродушной девушки, у которой, как ей показалось, были незначительные психические отклонения. Позже местные и сами говорили, что у внучки Хилер не все дома, да и сама Даша понимала это и чувствовала себя всегда не в своей тарелке. Она увлекалась рисованием, была замкнутой в себе, немногословной, но ни в чем не перечила, покорно соглашаясь на все обращенные к ней просьбы, коих было предостаточно, поскольку ее бабушка не отличалась особой учтивостью и готовностью сотрудничать со следствием.

У Даши было трудное детство: родителей своих она практически не помнила – они разошлись, когда она была еще ребенком, и уехали из села, оставив ее ухаживать за бабкой. Органы опеки из жалости закрывали глаза на эти обстоятельства и не поднимали вопрос о помещении девочки в детское учреждение. Сельчане воспитывали и поддерживали ее, помогая кто чем мог.

Подлинных причин проблемы, произошедшей с ее психикой, никто не знал, но сама она на касающиеся этой темы расспросы всегда рассказывала одну историю: в возрасте семи лет она увидела, как ее бабушка грызла живую козу на берегу. После этого она добавляла: «И вот с тех пор я такая».

Бабушку она очень боялась, но жалела и ухаживала за ней, ежедневно навещая, так как сама жила по соседству.

Даша поздоровалась с Анной Сергеевной и сразу же достала ключи от дома. Не задумываясь, она толкнула калитку и через двор направилась прямиком к крыльцу. Корчагина, опомнившись, быстро проследовала за ней, жестом дав команду сотрудникам ждать их на улице.

Поднявшись к входной двери, Даша уверенно вставила ключ в замочную скважину, несколько раз провернула его и толкнула дверь. В коридоре их по традиции встретили темнота и запах сырости.

– Баушкаааа! – звонко прокричала Даша, но в ответ услышала только эхо своего голоса, отозвавшееся в глубине дома.

Она щелкнула переключатель света, но ответа тоже не последовало, и она выругалась:

– Проклятье! Опять свет отключили, ироды.

Корчагина уже перестала удивляться манере молодой девушки своеобразно изъясняться.

Быстрыми движениями достав из ящика комода две свечи, Даша кинула их в две стоявшие тут же маленькие стеклянные банки, вытащила из кармана коробóк спичек и подожгла фитили. Одну свечу она взяла себе, а вторую передала Корчагиной и, указав рукой на едва видимую в тусклом свете деревянную лестницу, ведущую на второй этаж, сказала: «Пойдите наверх!»

С новым криком: «Баушкаааа!» Даша скрылась из вида за углом коридора.

Не успевая за развитием событий, Корчагина еще с минуту стояла со свечой в руке, пытаясь сообразить, что происходит.

«Пойдите наверх… Как же мне это нравится все, вашу мать!» – она посмотрела на лестницу, силуэт которой размывался в мраке под потолком. Анна Сергеевна медленно поднялась на одну ступень, чему сопутствовал характерный деревянный скрип. Переведя дыхание она сказала себе: «Так! В конце концов, я взрослая девочка, нечего тут замирать! В доме просто нет света». Поднимая ногу на вторую ступень, она вдруг увидела внизу маленькое черное живое существо, быстро пробежавшее под ногами вверх по лестнице и чуть не сбившее ее с ног.

– Господи! Мурка! Черт бы тебя побрал! – через секунду она поняла, что это черная кошка Агаты Никаноровны. И сразу же подумала, что это мозг достроил такое умозаключение, ведь она не успела рассмотреть животное. «Или не кошка?.. Аня, еб твою мать, конечно же, кошка, кто же еще?!»

Отслонившись наконец от стены, она, глубоко дыша, поднялась на второй этаж. Память подсказывала, что тут был еще один длинный коридор, ведущий в несколько больших комнат.

Впервые оказавшись в этом доме, Корчагина поразилась – зачем одной старой женщине такие хоромы. Потом ей стало известно, что особняк был возведен больше века назад местным рыбным промышленником с немецкими корнями Никанором Хилером для проживания со своим семейством. Здесь были поселены и его родители, и двое братьев с женами. Все они, однако, скончались в конце ХIX – начале XX века от распространившейся в провинциальных городах нижнего Поволжья эпидемии холеры. В то время население Астраханской губернии, с ее рыбными промыслами, проживало в антисанитарных условиях, что определялось отсутствием канализационных и водоснабжающих сетей и способствовало распространению заразной болезни, как через открытые ворота.

По рассказам сельчан и самой Агаты Никаноровны, ее мать Агафья была в поселении народной целительницей, спасшей в те годы от разных недугов множество жизней, но в период, когда губерния оказалась крупнейшим очагом страшной эпидемии, ей так и не удалось излечить родню. Дважды они с супругом пытались завести детей, и каждый раз ребенок появлялся на свет мертвым. Агафья при своем могущественном ведовстве, исцеляя больных, тратила слишком много собственных сил и объясняла неспособность родить ребенка именно этим.

Будучи набожным человеком, Никанор вымаливал ребенка, но его обращения к Богу оставались безответными. Агафья же, наблюдая страдания любимого, решила прибегнуть к своему дару и все силы обратила на помощь очередному зачатию. Она стала заметно слабеть, терять здоровье, больше не могла лечить, но третья беременность принесла в семью долгожданного ребенка, однако во время родов Агафья потеряла много крови и скончалась. Отец остался жить с маленькой Агатой в большом доме.

Анна Сергеевна поочередно заходила в каждую комнату – из окон они освещались дневным светом – и все их находила пустыми. По дому гулял ветер, хотя все стекла были закрыты. С первого этажа до нее доносились глухие звуки быстрых шагов Даши. Обойдя весь второй этаж, Корчагина вернулась к лестнице и уже собиралась было спускаться, как вдруг в дальнем конце коридора, прямо напротив себя, она увидела струящийся с потолка столп света.

«Чердак… Да, ладно. Ну, черт с ним, пойду гляну» – подумала Анна Сергеевна и направилась в ту сторону. Чердачный люк был раскрыт, под ним была такая же лестница. Корчагина осторожно поднялась по ступеням, опираясь одной рукой об стену. В противоположной стороне помещения под крышей она увидела большое окно без стекол. После походов по темным коридорам яркий дневной свет из окна слепил и мешал рассмотреть обстановку помещения. Анна Сергеевна медленно пошла по скрипящему полу в направлении окна и, приближаясь, увидела рядом с ним темный силуэт человеческой фигуры в полный рост.

– Агата Никаноровна?..

Подойдя ближе, она еще отчетливее разглядела, что впереди у окна стоит высокая худощавая женщина со сгорбленной спиной.

– Агата Никаноровна, вы… – Корчагина оглянулась по сторонам и не обнаружила коляски, – как вы здесь оказались?

Хилер не ответила, но медленно повернулась и уставилась на нее своим хмурым взглядом с красными от давления глазами. Она была одета в синий фланелевый халат, на голове повязан большой серый шерстяной платок, покрывавший ее по пояс.

Анна Сергеевна крикнула Даше, что они на чердаке. Когда та прибежала, они вместе отвели Хилер вниз, одели ее и усадили в инвалидное кресло. Корчагина обошла кресло сзади и, взяв его за ручки, стала выкатывать подопечную к выходу. Видя, как тяжело ей это удается, Даша сказала, что сама займется этим. Несмотря на свое хрупкое сложение, она с необычайной легкостью и проворством покатила коляску с бабушкой к пандусу, оборудованному на крыльце у входа в дом.

Когда Даша выкатила из калитки кресло с Хилер, сотрудники резко выскочили из машины и кинулись к ним навстречу. Агата Никаноровна бросила на них свирепый взгляд, и сотрудники замерли на месте, как вкопанные.

– Денис Олегович, – сказала Корчагина, – вы, пожалуйста, помогите Даше усадить Агату Никаноровну в машину и довезите их до сельсовета. А я сама доберусь.

– Хорошо, Анна Сергеевна, – ответил он и сразу же скомандовал второму, – Бисембаев, открой задние двери.

Напарник ринулся к автомобилю, а Корчагина, надев темные очки, пошла к своей машине. Подходя к ней, она увидела, как недалеко впереди, в начале улицы, на дороге остановился мужчина. Она немного опустила очки, чтобы получше его разглядеть. У него были светлые волосы, и он был очень хорошо одет. Анна Сергеевна подумала: «Чтобы местные начали так выглядеть, должно пройти еще хотя бы столетие. Должно быть, это наш обвинитель приехал на процесс. Ну, здравствуйте, молодой человек», после чего она поправила очки и села в свой автомобиль. Еще раз взглянув на мужчину через окно, она увидела, что он пошел дальше.

«Какие мы деловые» – сказала про себя Корчагина.

VI

До назначенного времени оставалось чуть больше часа, и Максим шел обратно, к сельской администрации, чтобы помочь в решении организационных вопросов предстоящего судебного заседания. Жизнь в поселении окончательно пробудилась, в небе сияло теплое осеннее солнце. Люди забегали по улице в повседневных хлопотах, животных под ногами стало еще больше. С реки доносился гул моторных лодок, а мимо по дороге даже проехала старая советская Волга с крытым прицепом.

Это было самое обычное село, но Архангельский никак не мог избавиться от зловещего ощущения непонятной тревоги по поводу своего нахождения в этом месте. Он объяснил себе это невольно складывающимися впечатлениями о личности Хилер и рассказами местных жителей о происходящих здесь событиях. К мистическим историям у здравомыслящего человека легко складывается скептическое отношение, если он смотрит их по телевизору или читает в интернете, думал он. Несколько иначе обстоит дело, когда подобные вещи слышишь из первых уст от живых людей, оказавшихся по тем или иным причинам очевидцами этих событий. Эффект вовлечения становится еще сильнее, когда сам вместе с рассказчиками находишься в том месте, о котором идут не укладывающиеся в голове повествования.

Стрелки часов достигли девяти, и одновременно с этим по улицам пронесся перезвон колоколов. В Марфинской Церкви Воздвижения Креста Господня напоминали о Божественной службе и призывали в храм к молитве, почтить память Казанской иконы Божией Матери в знак благодарности за изгнание с русской земли поляков в 1612 году. Архангельский знал, что именно в этот день народное ополчение освободило от иноземных захватчиков Китай-город и вскоре после этого торжественно вступило в Кремль. Но ему не было известно, что с государственным праздником, Днем народного единства, совпадает церковное торжество.

По культуре вероисповедания Максим относил себя к числу православных христиан, но церковь не имела ничего общего с его верой. Он не скрывал свободы от суеверий официальной религии и практически не посещал православные храмы. Большое влияние на его взгляды в этом вопросе оказала наука, которая с детства привлекала внимание, объясняя причины и следствия всех процессов вокруг. Ламарк с Дарвином предположили, что организм видоизменяется под воздействием окружающей среды, и доказали, что жизнь последовательно развивается, но они не могли объяснить, как и почему начался процесс эволюции. Наука предоставляла возможность лишь наблюдать его. Что было до Большого Взрыва – вовсе не ясно. Как и неизвестно, что стало первопричиной процесса эволюции. Попытки ученых научным путем образовать органические соединения, распространенные в живой природе, вне организма без участия ферментов до сих пор не привели к успеху – воспроизвести сложные химические взаимодействия в безжизненной материи науке так и не удалось. Человек произошел от обезьяны, которая эволюционировала из живой клетки. Но ответа на вопрос, как живая клетка могла появиться на свет сама по себе, Максим для себя не нашел. Неорганическая материя не может самостоятельно организоваться в живой организм. И вот здесь, по его убеждению, и была приложена рука Творца, которого, однако, он не видел бородатым дедушкой на облачке, любящим и прощающим всех, но жестоко наказывающим за непослушание ему. Напротив, несостоятельность божественного начала библейских постулатов уже подтверждена. И тот факт, что они полны житейскими мудростями, что неуклонное соблюдение заповедей – это праведный, благодетельный путь, никак не свидетельствует о действительности сына Божьего, а только лишь объясняет религию в качестве результата деятельности человека. Здесь не было никаких сомнений. Но при этом Архангельскому виделись некоторые противоречия в духовной составляющей вопроса.

С одной стороны, он разделял атеистические взгляды, поскольку человек (если он по жизни хороший человек), убежденный в том, что после него ничего не будет, а останется лишь наследие и память, будет брать от жизни все, стараясь прожить ее как можно ярче и совершить на своем пути максимум возможных добрых дел. При этом из соображений благодетели будет стараться вести себя порядочно, сообразно внутреннему убеждению. В то время как человек набожный замаливает свои грехи в надежде прощения Всевышним и, кроме того, в отдельных случаях оправдывает свое бездействие и отказ от принятия важных решений тем, что займется этим в следующей жизни.

С другой стороны, он никак не мог смириться с тем, что величие человеческого мозга, плоды его интеллектуальной деятельности и тонкие материи высокой организации души – все это напрасно, все это не являет собой высшей цели и без последствий закончится с наступлением биологической смерти.

И вот, идя по улице, Максим с удивлением ощутил, как колокольный звон снимает повисшее у него на душе напряжение, что, безусловно, шло вразрез с изложенной позицией. Впервые за время пребывания в селе ему вдруг почувствовалось, что он не один, в хорошем смысле.

Проходя пересечение с Васильковой, на которой проживала подсудимая, он увидел, как из глубины улицы к нему навстречу шла женщина, брюнетка, в коротком черном полушубке и высоких черных сапогах. Было понятно, что ей не очень удобно передвигаться на высоком каблуке по пересеченной местности: поверхность земли была неровной, местами заваленной ветками и покрытой лужами воды. Максим вспомнил, как тут обходятся с помоями.

Подойдя к припаркованному у одного из домов «Ниссану», женщина посмотрела в его сторону, немного сдвинув с глаз большие темные очки, и села в машину.

В конце улицы у деревянного забора, откуда, очевидно, шла женщина, стоял отечественный автомобиль – УАЗ «Буханка», в который садился высокий мужчина в камуфляжной форме синего цвета. Архангельский понял, что сотрудники службы исполнения наказаний прибыли для сопровождения подсудимой в суд.

Увидев дом Хилер, прокурор ощутил пробежавший по коже холодок, развернулся и отправился дальше, к месту проведения заседания.

У здания администрации Архангельский увидел столпотворение сельских жителей. Мужчины и женщины разного возраста в деревенской одежде о чем-то оживленно разговаривали. Увидев, как он подходит, один мужчина толкнул в бок другого и что-то шепнул ему. Все замолчали и уставились на молодого человека. Рядом были припаркованы еще четыре автомобиля. Проходя мимо, Максим пожелал всем доброго утра и, получив ответное приветствие, открыл дверь своего автомобиля, взял оттуда портфель, форменное обмундирование в чехле и вошел в здание сельсовета.

В фойе его встретил мужчина невысокого роста, с короткими темными волосами, в вязаном свитере и черных брюках. Максим объяснил ему цель визита, и мужчина, кивая головой, повел его по коридору. По бокам были открыты двери в несколько кабинетов, заполненных людьми, которые сидели за компьютерами, перекладывали бумаги, разговаривая между собой и по телефонам.

В конце коридора мужчина остановился и отворил дверь с табличкой «Актовый зал», за которой открылось просторное помещение с четырьмя большими окнами, выходящими на сельский пустырь и реку. Максим узнал Раису Рахадимовну, которая стоя накидывала на плечи судейскую мантию и одновременно жестикулировала руками нескольким мужчинам, которые передвигали столы и стулья. Им помогал молодой парень в зеленой форменной рубашке, судебный пристав, приехавший контролировать порядок в судебном заседании.

У дальней стены стоял большой стол, предназначавшийся для председательствующего судьи. Тут же была секретарь суда Айгуль, которая разворачивала ноутбук со спутанными проводами на маленьком столике, поставленном сбоку от большого стола, где стояла судья. Напротив, на расстоянии шести-семи метров, в пять рядов стояли спаренные клубные стулья для посетителей актового зала, на которых, очевидно, предполагалось разместить прочих участников судопроизводства и слушателей. С одной стороны от большого стола поставили стол для защитника и подсудимой. Очень кстати пришлась стоявшая в углу деревянная трибуна, незамысловато сколоченная из нескольких досок, за которой выступали докладчики на заседаниях администрации. Ее переместили в центр зала к стульям слушателей и развернули лицевой стороной к столу судьи. Отсюда будут давать показания допрашиваемые. В помещении был высокий потолок, старый деревянный пол и стены, выкрашенные в светло-бежевый цвет.

– А, Иван Андреевич, здравствуйте! – добродушно поприветствовала она Архангельского, наклонив вниз голову и глядя на него поверх очков.

– Максим Андреевич, – поправил ее Архангельский. – Доброе утро!

– Ой, Максим Андреевич. Совсем плохая стала, – извинилась она и обратилась уже к секретарю, – Айгуль, ну что там у тебя?

– Да блин, Раиса Рахадимовна, он не включается. Я не знаю, че с ним, – обиженно отозвалась девушка.

– Давай-давай, включай! Как же ты работать будешь. Ребят, нет-нет, этот стол – прокурора, его надо вот сюда, по правую руку от меня. Напротив стола стороны защиты. Вот так вот, ага, воо-во, оставляйте так!

Архангельский подошел к ней ближе и поинтересовался явкой лиц, подлежавших допросу.

– Мы вызывали сегодня двоих, вот этих, – она пальцем указала в список обвинительного заключения, – будет еще сестра потерпевшего, и я планировала материалы дела поизучать в оставшееся время. Остальные свидетели в городе, они не могут участвовать. Первый уже ждет, а вот второго пока нет. Может быть, придет попозже.

– Сейчас свяжусь с участковым, попрошу посодействовать.

– Айгуль, ну что там у тебя? – судья обратилась к секретарю.

– Да я не знаю, че с ним. Все перепробовала…

Максим отошел от стола и достал телефон. Он заранее записал из материалов дела контакты здешнего участкового для межведомственного взаимодействия на случай, если возникнут какие-либо проблемы. При неявке свидетелей, как правило, в первую очередь к помощи подключаются участковые уполномоченные, которые знают свой административный участок и, по идее, могут обеспечить явку необходимых лиц.

– Кайрат? Приветствую. Прокурор по делу Хилер – Максим Архангельский. Слушай, у нас тут в Марфино выездное судебное заседание… Ага, знаешь, понял. Не явился свидетель один по фамилии Брагин… Да-да, Павел Игоревич, точно. Помоги, пожалуйста, найти его и сопроводи в сельсовет, а то телефон его не указан в материалах дела… А, нету телефона? Ну, тем более… Да, мы уже начинаем сейчас, ты его тащи сюда сразу, как найдешь… Все, спасибо. Номер мой запиши. На связи.

Максим прошел к своему столу, снял пальто и, открыв портфель, достал из него ноутбук, документы и ручку.

– Иван Андреевич, – снова обратилась к нему судья, – вы не посмотрите компьютер Айгуль? Он отказывается у нас включаться почему-то.

Максим встал, подошел к Айгуль, оценил упорядоченный хаос из проводов и бумаг на ее столе, взял лежавший тут штекер сетевого кабеля, торчавшего из розетки, и вставил его в ноутбук.

– Возможно, теперь получится, – сказал он и нажал на кнопку питания. Экран компьютера засветился.

– Блииин, вот я ващеее! – засмеялась Айгуль, стыдливо закрыв лицо обеими руками.

– С ноутбуками так иногда бывает, – иронизировал Максим. Повернув голову влево, он увидел, как к ним дефилирует женщина в полушубке и ботфортах, стуча по деревянному полу высокими каблуками. Одной рукой она держала сумку, а второй сняла большие темные очки. Мужчины, занимавшиеся обустройством зала заседания, бросили свое занятие и сопроводили взглядом эффектно вошедшую даму.

– А вот и Анна Сергеевна. Доброе утро! – поприветствовала вошедшую Раиса Рахадимовна.

– Здравствуйте, здравствуйте! – с улыбкой ответила Корчагина и поставила сумку на свободный стол. – Погода как хорошо разыгралась, солнышко такое теплое светит, красота! А я с утра замерзла и слишком тепло оделась.

С этими словами она сняла полушубок, положила его на стул и начала вытаскивать из сумки бумаги. Под верхней одеждой она открыла взору окружающих обтягивающее и, пожалуй, слишком короткое для обстановки черное платье.

Максим заключил, что она была одета несколько вызывающе как для судебного процесса, так и для своих лет. Невзирая на свою склонность к сладострастию, он все же предпочитал наряды поскромнее, когда платье позволяет с минимальными усилиями, не опускаясь до демонстрации нижнего белья, обрисовать атлетическую стройность тела. Анна Сергеевна со своей худобой была далека от атлетической стройности, но в то же время было в ней что-то цепляющее глаз и заставляющее остановить взор для более детального изучения ее особы.

– Ой, да, погода замечательная, – подтвердила судья. – Я в таком прекрасном самочувствии сегодня поднялась с утра. А как там наша бабушка себя чувствует? Были вы у нее, Анна Сергеевна?

– Да, Раиса Рахадимовна, я только от нее, все нормально, везут уже ее уфсинщики.

От нее исходил аромат сочетания аккордов экзотических фруктов и ноток свежих цветов. Максим подумал, что запах интересный, но слишком уж обильный для расстояния в пять метров. Он вернулся за свой стол, продолжая смотреть на Корчагину. Она, в свою очередь, тоже подняла на него глаза.

– В новостях пишут, что Генеральный прокурор на пенсию собирается.

– Это уже несколько лет как не новость, – подключился к разговору Архангельский.

– Да уж, ваши на пенсию вообще тяжело уходят, не отпускает система, – посмеялась в ответ Корчагина. – А вот вам, Максим Андреевич, теперь еще сложнее будет уйти: говорят, вашим увеличивают срок выслуги для ухода на пенсию.

– Об этом я планирую начать переживать лет через пятнадцать. Сейчас нервничают те, у кого пенсия должна быть «на носу», но может отодвинуться так, что ею даже пахнуть не будет.

Максим отвлекся на телефонный звонок: он доложил позвонившему начальнику о состоянии готовности к процессу, рассказал о запланированных с судьей мероприятиях на рабочий день, выслушал упрек за несданные в очередной раз отчеты, объяснил, почему до сих пор не рассмотрел жалобу на приговор прошлых лет, и уверил, что успеет к завтрашнему дню подготовить докладную записку в управление Генпрокуратуры. Повесив трубку, он с огорчением представил, как и завтра проснется жутко не выспавшимся. Взяв со стула чехол со своей формой он вышел из зала, чтобы найти место, где можно переодеться.

Когда он вернулся, Корчагина сидела, откинувшись на стуле, и обсуждала с судьей их недавнее совместное дело по бракоразводному процессу, при этом перестукивала по столу длинными ногтями, выкрашенными в вишневый цвет. Максим стал раскладывать свои бумаги и периодически посматривал на адвоката.

«Должно быть, так в селе выглядит независимая и эффектная женщина, обладающая магнетическим шармом, прирожденным обаянием и очаровательной харизмой, перед которой невозможно устоять» – скептически заключил он и погрузился в чтение документов.

В это время входная дверь открылась, на пороге показался высокий крепкий мужчина в синей камуфляжной форме, который громко поздоровался и, распахнув дверь, подпер ее ногой. Следом за ним в зал вошла молодая девушка, катившая перед собой инвалидную коляску, в которой неподвижно сидела подсудимая.

За судейским столом в стене была дверь, ведущая в какой-то маленький кабинет. Раиса Рахадимовна направилась в ту сторону, попутно давая указание секретарю:

– Айгуль, ты приглашай всех, и, как будете готовы, вызовешь меня.

Она вошла в кабинет, закрыла за собой дверь, а Айгуль, быстро встав из-за стола, указала на место за столом с адвокатом, где следует разместить подсудимую, и побежала к выходу из зала. Даша подкатила кресло с Хилер к Корчагиной, и они стали о чем-то перешептываться. Двое сотрудников УФСИН сели на стулья в первом ряду поближе к арестованной. Через несколько минут в зал вошла группа людей, часть которых Архангельский видел при входе в сельсовет. Кроме того, с ними было и человек пять детей на вид от двенадцати до пятнадцати лет. Одну женщину средних лет и пожилого, с трудом передвигавшегося с клюшкой мужчину Айгуль провела вперед и усадила в центре на стульях первого ряда. «Сестра потерпевшего и свидетель» – подумал Максим. Остальной публике Айгуль предложила рассаживаться по желанию. Свободных мест в помещении не осталось, и некоторые даже решили стоять у стены за стульями последнего ряда. Казалось, они считали, будто им повезло, что они могли тут хотя бы стоять.

Дело заинтересовало многих в округе, все сгорали от нетерпения, когда же начнется суд. В местном обществе много говорили, предполагали, восклицали уже несколько месяцев. На лицах слушателей читалось жадное, мучительное любопытство. Кто-то из них стоял за пенсионерку-инвалида и за ее оправдание, проникшись состраданием к односельчанке и ее возрасту. Но Максим видел в зале и строгие, нахмуренные, озлобленные лица, которые были настроены категорически против подсудимой. Многие до суда даже горячо ссорились между собой из-за разности взглядов. Однако некоторые посетители были веселы от происходящего и безучастны к судьбе обвиняемой, но никак не к самому делу. Всех занимал его исход.

Максим посмотрел на виновницу собрания. Ее вид производил не самое приятное впечатление. Когда с нее сняли куртку, она осталась сидеть, насупившись, в большом сером шерстяном платке, который покрывал почти всю ее с головой. Из-под платка было видно только ее недовольное заскорузлое лицо и высунутые иссохшие руки, которые она положила на стол, сцепив скрюченными длинными пальцами. Лицо ее было очень бледного цвета, худым и изрезанным множественными морщинами, выдающими преклонные годы. Особенно выделялись складки между сдвинутых бровей, говорящие о явном неодобрении происходящего. Уголки ее тонких губ, плотно стиснутых под длинным острым носом, были недоброжелательно опущены вниз. Заметив на себе взгляд прокурора, она молниеносно повернула голову от публики на него и сощурила глаза. Архангельский невольно отвернулся в сторону секретаря, испытав исступленное чувство неприязни.

Айгуль, окинув зал внимательным взглядом и убедившись, что все готово к началу, выдохнула и быстрым шагом направилась к двери, за которой ожидала Раиса Рахадимовна.

VII

– Прошу всех встать! Суд идет, – громко скомандовала Айгуль.

Весь зал, за исключением подсудимой, почтенно поднялся со своих мест и замер в молчании. Вошла судья в длинной черной мантии и села на свое место за большим столом.

– Здравствуйте! – обратилась она к залу. – Прошу садиться.

Все покорно заняли места, кроме тех, кто наблюдал происходящее, стоя у дальней стены.

Судья надела очки и раскрыла перед собой один из разложенных на столе томов. Она заговорила медленно, не поднимая глаз от материалов дела:

– Судебное заседание объявляется открытым. Рассматривается уголовное дело в отношении Хилер Агаты Никаноровны, 23 июня 1947 года рождения, обвиняемой в совершении преступления, предусмотренного частью 1 статьи 105 Уголовного кодекса Российской Федерации.

Айгуль объявила, что в судебное заседание явились: подсудимая, ее защитник, государственный обвинитель, потерпевшая и свидетель, а также доложила о неявке еще одного свидетеля. По правилам закона судья потребовала свидетеля удалиться из зала до начала его допроса, а также попросила вывести детей, нахождение тут которых, по ее мнению, было излишним.

Затем она разъяснила, что с учетом состояния здоровья подсудимой ей разрешено давать показания сидя. Хилер нехотя ответила на поставленные ей вопросы, касающиеся биографических данных ее личности. Была установлена также и личность потерпевшей, которая приехала из города представлять интересы погибшего брата.

Потом было предоставлено слово государственному обвинителю, и Архангельский подробно изложил предъявленное обвинение, суть которого состояла в том, что 7 июля 2018 года между 4 и 5 утра из личных неприязненных отношений Хилер умышленно лишила жизни Вяземского Сергея Ивановича, утопив его в реке Конной на берегу села Марфино.

– Агата Никаноровна, прокурор сейчас озвучил, в чем вы обвиняетесь, – обратилась к подсудимой Раиса Рахадимовна. – Вы признаете себя виновной в совершении преступления?

Скрестив руки на груди, Хилер отвернулась от судьи и обратила взгляд вглубь зала, где царила тишина. Немного помолчав, она ответила своим глухим низким голосом:

– Ничего я не признаю. Сдался он мне. Не трогала я его!

Корчагина добавила, что показания по существу дела Хилер будет давать после исследования судом всех доказательств.

Судебное следствие началось с допроса сестры потерпевшего, Вяземской Людмилы Ивановны, которая была филологом и преподавала в университете. Смиренно отвечая на все поставленные ей вопросы без лишних подробностей, она, однако, достаточно емко и красноречиво рассказала об особенностях личности покойного брата. Максим видел, как Людмила Ивановна, отвечая, обращалась к воспоминаниям, от которых прерывала речь, ее губы дрожали, а по щекам скатывались слезы. С момента гибели брата прошло три месяца, и она кое-как начала свыкаться с мыслью о том, что его больше нет, а тут ее вынудили снова участвовать в экскурсии по темным уголкам памяти.

Чувствовалось, что потерпевшая гордилась братом. Она рассказала, что Сергей Иванович был добрым человеком, хотя и немного циничным, никогда не стеснявшимся высказать мнение, даже если оно могло задеть моральный аспект адресата. В целом он любил людей, но когда они, по его убеждению, вели себя безнравственно, совершали некорректные поступки, переходя грани дозволенного, он не демонстрировал снисхождений и открыто подвергал критике всех, невзирая на социальный статус и прочие характеристики. Сестра порой одергивала его, пытаясь убедить в неуместности высказываемых замечаний, но он осекал ее, апеллируя к тому, что всегда выкладывает, о чем думает, и не намеревается умалчивать о несправедливостях. С ранних лет такая прямолинейность часто приводила Вяземского в неприятные ситуации, что, однако, его никогда не останавливало, а, скорее, наоборот, аффектированно раззадоривало импульсивный пыл и строило ему скандальную репутацию.

Профессия журналиста сама выбрала его еще в детстве, и уже тогда предопределила выбор братом специального образования. Отец сначала хотел, чтобы сын продолжил медицинское дело семейной династии по его линии, но как в школьные годы, так и в студенческую бытность Сергей активно участвовал в массово-информационной деятельности, бесперебойно обеспечивая вокруг себя взаимодействие всех и вся в различных общественных сферах. Все свободное время он посвящал факультативной работе то над школьной газетой, то над вестником студенческого обозревателя, интервьюировал интересных, на его взгляд, личностей, деятельность которых так или иначе фигурировала в массовой коммуникации окружающей его жизни. Отец быстро перестал сопротивляться нежеланию сына искать себя в медицине, а мать, всю жизнь проработавшая школьным учителем литературы, только потворствовала его творческим изысканиям, с восхищением наблюдая, как ловко сын задает неудобные вопросы, зрящие в самый корень проблем современности, и освещает тайные стороны актуальной общественно-значимой информации.

По словам Людмилы Ивановны, Вяземского не смущало его тучное телосложение, он не одобрял излишнюю физическую активность, которая, как он говорил, только отбирает жизненные силы и затуманивает чистоту разума изможденностью тела, данного человеку природой для обслуживания потребностей души. Личной жизни у него не было, с чем он, впрочем, всегда охотно спорил, приводя доводы о взаимной любви к дивану, рабочему столу, книгам и макаронам. При этом никогда не употреблял спиртное. Он очень увлекался художественной литературой, а особенно – готической фантастикой и мифами средневековья. В этом разрезе часть работы он уделял малоизученным явлениям природы и поведения людей. За неделю до происшествия они общались по телефону, и Сергей сказал, что собирается поехать в село Марфино за репортажем о местных легендах и былях. Хвастался, что руководство городской газеты, в которой он работал уже долгие годы, разрешило работать над материалом и согласовало командировку. Говорил, что хочет написать про вещи, не близкие к реальной действительности, которые, как правило, находятся в стороне от основного содержания печатных изданий, но видятся ему занимательными своей оригинальностью. Подробностей она у него не выясняла, и больше с тех пор им не довелось пообщаться.

На вопрос адвоката о том, умел ли плавать ее брат, Вяземская ответила отрицательно: покойный с детства боялся воды и так и не овладел навыком плавания.

И судья, и стороны понимали, что очевидцем преступления Вяземская не являлась, а посему не было необходимости в ее подробном допросе касаемо других обстоятельств дела. Дабы не подвергать Людмилу Ивановну излишним душевным волнениям, ее освободили от вопросов, и суд принял решение перейти к свидетелю обвинения.

В зал пригласили пожилого мужчину с деревянной клюшкой. Медленно перебирая ногами, обутыми в расстегнутые боты «Прощай, молодость», он долго шел к трибуне, сопровождаемый молчаливыми взглядами публики. Наконец финишировав у ораторской конструкции, он положил на нее клюшку, рядом же с ней на крышку трибуны поместил не торопясь снятую с головы шапку, расстегнул ворот куртки и, двигая челюстью, внимательно обвел всех сидящих уверенным взглядом человека, четко осознающего свою важность в предстоящем обсуждении вопроса, для которого был приглашен.

– Прохоров Анатолий Семенович, – представился старик.

– Анатолий Семенович, – сказала судья, не отрывая взгляда от своих записей, – вы приглашены в суд для допроса в качестве свидетеля по делу в отношении Хилер. Посмотрите, пожалуйста, на нее и скажите, знакомы ли вы с ней, в каких отношениях состоите?

Свидетель переглянулся через правое плечо в сторону подсудимой и поймал на себе ее холодный взгляд из-под насупленных седых бровей.

– А как же не знаком! Соседушка моя, что б ей… – осекся он, перекрестившись. – Не дай Бог каждому…

– Свидетель, я прошу вас выбирать выражения и не пускаться в словоблудие, – сделала замечание судья, подняв на него глаза. – Давайте будем взаимно вежливыми друг к другу.

Анатолий Семенович виновато опустил голову и несколько раз переступил с ноги на ногу. После соблюдения некоторых формальностей закона судья предоставила свидетеля в распоряжение обвинения. На предложение прокурора рассказать о существе известных Прохорову обстоятельств дела он снова перемялся на месте и положил обе руки на трибуну.

– А че рассказывать-то… Сижу я, значится, на веранде у себя, дымлю цибарку. Смотрю на улицу. У меня там фонарь светит. Дай Бог здоровья Аркадию Степановичу – помог мне фонарь поставить. У нас же тут тьма кромешная, хоть глаз выколи. А у меня под утро иной раз сон как рукой снимает, я выхожу на веранду, у меня там кресло, я сажусь, воздушком подышу, цибарку выкурю. А веранда высоко, мне все видно, че на улице-то творится. Значится, сижу я, сижу. Уж светать начало, но еще плохо видать было за фонарем. Смотрю, под фонарем идет кто-то. Прям подле дому. У меня там палисадничек и забор сеточный такой – через него видать все. Я глядь – не пойму. Будто кто мешок тащит на спине. Идет так мееедленно, в развалку, шатается. Ближе подходит, я смотрю, а то не мешок, а бабу мужик на спине тащит. И когда уже мимо моего палисадника он идет, я вижу, что это Агата Никаноровна на нем верхом сидит.

При этих словах Хилер резко ударила кулаком по столу и злобно выкрикнула своим низким грудным голосом:

– Ты чего несешь, старый черт!

Сидевшая рядом Корчагина от неожиданности подпрыгнула на месте, а Прохоров схватился за сердце. Судья и прокурор удивленно подняли голову на подсудимую. В зале повисло молчание, а за окном громко закричала откуда-то появившаяся, взмывшая в небо, стая ворон.

– Агата Никаноровна, не перебивайте, пожалуйста, свидетеля, – сказала судья, придя в себя. – Вы сможете задать ему вопросы потом, если захотите.

Корчагина положила свою руку на руку Хилер и, наклонившись к ней, что-то прошептала. Та тяжело дышала, но больше ничего не сказала.

Архангельский перевел взгляд с подсудимой на свидетеля и сказал, пытаясь вернуть его к прерванной нити рассказа:

– Анатолий Семенович, продолжайте. Каким образом она сидела верхом на мужчине?

Прохоров выдохнул и осторожно продолжил:

– Руками, значится, так шею его обхватила и сидела. А он, это, руками так с боков ноги ее обхватил и плетется еле-еле. Тяжело же ему, стало быть, баба-то она не маленькая. Я же знаю, она не ходит у нас, вот он ее попер. А куда? Зачем? Никак в толк не возьму. Дай, думаю, спрошу, а не могу. Слова будто забыл все, мысля́ ходуном в голове, так и не сказал ничего. Глазом токмо проводил их по улице и сижу, точно язык проглотил. Апосля уж с кресла поднялся и поглядел туда, куда этот почапал. Присмотрелся, а рассвет только-только занимался же, ну мужик туда, в сторону дома Агаты Никаноровны, побрел и был таков. Там уж я не видал, куда они дальше подевались…

Архангельский быстро записывал за ним его показания и, не поднимая глаз, сказал:

– Вспомните, пожалуйста, Анатолий Семенович, когда все это было?

– А когда оно было-то… – он задумчиво почесал седой затылок и замолчал.

В случае забывания допрашиваемыми интересующих событий Максим обычно применял метод ассоциативных связей. На этот раз обстоятельства сложились удачно, и не пришлось искать сложную точку отсчета для избрания памятного свидетелю события.

– А напомните, когда у вас день рождения?

– Ах, да. Тьфу! Память девичья. Седьмого июля это было. Я родился шестого, а это как раз на утро было. Три месяца назад, стало быть.

– Ага, а время?

– Время… Беремя… Э, а дети же ко мне приезжали с внуками. Мы как раз отпраздновали, они уехали, а мы с женой спать пошли. Потом я проснулся, меня Полкан разбудил – выть начал во дворе, черт бы его побрал! Я, значится, поднялся, дверь отворил уличную, пса зову, а он меня увидел, выть перестал, но скулить начал. Я его опять кличу. Не идет домой, собака сутулая, скулит сидит и на улицу смотрит через забор. Я к нему подошел, отстегнул его от цепи, за ухом так почесал, и в дом вместе с ним воротились, успокоился он. Ну я лег, а сон прошел. Ворочался-ворочался. Собаки еще другие на улице в ту ночь выли сильно. Помню, на время посмотрел еще в тот момент. Пятый час доходил уже, а они воют, будь они неладны. Ну че делать, я оделся и пошел на веранду подымить. Вот так и было.

– Долго сидели?

– Да как сел, так вот сразу и этих увидал. Полкан еще выть начал из дома опять. Он со мной отказался курить идти.

– Вы нам сказали, что Хилер сидела на спине у мужчины. Вы уверены, что это была подсудимая?

– Товарищ прокурор, я хоть и в годах, но рассудка не лишился покамест. Хотя, знаете ли, давеча, когда эту картину узрел, тогда подумал, что уж и лишился.

По залу пронеслись редкие смешки. Архангельский окинул публику серьезным взглядом, и все снова замолчали. Прохоров продолжил:

– Но любезнейшую Агату Никаноровну я за версту узнаю. Всю жизнь соседствуем. Точно вам говорю, она это была. Тем паче, они прямо в сажени от меня были за палисадником.

– В сажени – это сколько?

– Ну, известно сколько – три аршина.

– Не могли бы вы в метры перевести? Нам бы для протокола современную метрическую систему.

– Так пару метров, чтобы не соврать. Ну, может, три, в крайнем случае.

– Хорошо, спасибо. А мужчину вы хорошо рассмотрели? Вам известно, кем он являлся?

– Нет. Мужика не знаю. Не видал никогда.

Архангельский молча постукивал по столу ручкой и смотрел на Прохорова. Тот молча смотрел на него. Максим поднялся и обратился к судье:

– Ваша честь, я прошу изменить порядок исследования доказательств и в присутствии свидетеля исследовать имеющийся в материалах дела протокол предъявления Прохорову лица для опознания по фотографии от девятого июля, содержащийся во втором томе на листах пять-девять.

Не получив возражений от защиты, судья удовлетворила ходатайство государственного обвинителя, и Максим огласил содержание документа, из которого следовало, что Прохорову с целью опознания мужчины, о котором он упоминал в своих показаниях, показали фотоснимок с изображением последнего одновременно с еще двумя снимками, отображавшими портреты других мужчин. В протоколе была запись о том, что Анатолий Семенович указал на Вяземского и пояснил, что видел именно его, о чем уверенно утверждает, судя по его тучному сложению, круглому лицу, темным кудрявым волосам на голове, очень густым бровям и большому носу. Архангельский предъявил протокол на обозрение Прохорову, и тот, ударив себя по лбу ладонью, вспомнил, что все было действительно именно так, и подтвердил изложенные обстоятельства.

Кроме того, по просьбе прокурора Прохоров на удивление точно описал суду одежду, в которой он видел Вяземского в то утро. Описание совпало с данными протокола осмотра места происшествия и фототаблицы, содержавших аналогичное описание одежды, в которой был обнаружен труп.

– А, это, че хотел сказать-то еще, – добавил свидетель, повернувшись к Архангельскому. – Хорошо, про одежду спросили. Этот, когда мимо меня проходил, с одежды его вода стекала или что другое жидкое. Одежка будто мокрая была, и следы на земле мокрые оставались. Да, он, когда ступал, башмаки еще хлюпали у него.

– Следователю вы этого не говорили?

– Не говорил, кажется. Да он и не спрашивал.

– В каком направлении он шел, еще раз скажите нам, пожалуйста?

– Так это, дальше по Васильковой понес ее. Они шли от речки с конца улицы в сторону дома Агаты Никаноровны. Он прямо через дом от моего, на той стороне улицы. Стало быть, там она его и погубила.

Корчагина вскочила из-за стола:

– Протестую, ваша честь! Свидетель может говорить лишь о том, что ему известно наверняка. У него нет права предполагать.

– Протест принят, – отреагировала судья. – Анатолий Семенович, не надо давать в судебном процессе оценочных суждений. Иван Андреевич, – она повернула голову к Архангельскому, – продолжайте.

– Спасибо, Анатолий Семенович, – закончил Максим. – У обвинения пока нет вопросов.

– Защита, – сказала Раиса Рахадимовна, – ваши вопросы к свидетелю?

Корчагина выпрямила спину и взяла ручку.

– Анатолий Семенович, вы на вопрос судьи в самом начале чертыхнулись, когда вас спросили про знакомство с Агатой Никаноровной. Скажите честно, вы испытываете к подсудимой личную неприязнь?

– Так как же не испытывать и не чертыхаться? У меня в огороде все погибло ведь, вся зелень выгорела, малина какая была – испортилась. И персик не цветет опять. Ваша честь, вот такие персики были, с кулак!

– Позвольте, позвольте, – удивленно выпучила глаза Корчагина. – А причем тут, собственно, Агата Никаноровна?

– А она знает, причем. Вы вон Ильиничну спросите, она вам скажет.

– Кто такая Ильинична?

– Соседка ее. У них забор один, – Прохоров внезапно стал очень рассерженным. – У той вообще земля серой стала в огороде, ничего расти не стало. Я когда Ильиничне пожаловался, она мне сразу сказала, что это, дескать, дело рук Хилер. Она там у себя в хате, не знаю, чего делает, и у соседей весь урожай гибнет.

В зале поднялся гул, все стали поддакивать и кивать головами с сердитыми лицами.

– Тише-тише! – подняла голос Раиса Рахадимвона. – Не нарушаем регламент заседания!

– Анатолий Семенович, – продолжила допрос Корчагина, – вы алкоголь употребляете?

– Ваша честь, – вмешался Архангельский, – я прошу снять вопрос, он не имеет отношения к существу исследуемых обстоятельств преступления.

– Ну почему же не имеет отношения, – спокойно возразила Корчагина. – Защита хочет выяснить, нет ли обстоятельств, повлиявших на восприятие допрашиваемым событий происшествия.

Раиса Рахадимвона слегка кивнула головой и посмотрела на Прохорова:

– Свидетель, ответьте на вопрос адвоката.

– Ну кто же не употребляет?.. Коньячком пользуюсь иной раз.

– В тот вечер вы отмечали свой день рождения. Пользовались, должно быть?

– Дурное дело не хитрое. Отмечали, выпивали.

– Сколько выпили, навскидочку?

– Ну… Две бутылочки коньячку с сыном за вечер осушили-с.

– А потом, когда гости уехали, сами не употребляли-с?

Прохоров переступил с ноги на ногу и поправил лежавшую на трибуне клюшку.

– Когда уснуть не мог под утро, опрокинул еще рюмаху.

– А потом еще одну?

– А потом еще одну…

Архангельский прикрыл глаза рукой. Он пожалел, что до этого завел речь о дне рождения Прохорова.

– Но только одну! – увидев его краем глаза, добавил свидетель. – Вот две всего под утро, и вот вам крест, больше все!

– Так, может быть, и не было никакой Агаты Никаноровны-то? Может, рыбак мокрый мешок с рыбой тащил? А вам спросонья и почудилось.

– Э, нет, дочка, – обиженно возмутился Прохоров. – Ты уж из меня пьяницу под белочкой-то не строй! Что видел, то и говорю.

– Поняяятно, – протянула Корчагина, подняв брови. – Вот вы пьете, сказительством занимаетесь. Фантазируете себе, что подсудимая вам ягоды портит, на мужиках катается, а невиновный человек может в острог отправиться после ваших домыслов.

– Уважаемый защитник, – снова вмешался Архангельский, – нет необходимости давать комментарии показаниям допрашиваемого. У вас будет возможность дать им оценку при выступлении с речью в прениях сторон.

– У защиты больше нет вопросов, ваша честь, – проигнорировав замечание прокурора, сказала судье Корчагина.

Когда Анатолия Семеновича поблагодарили за исполненный общественный долг и сказали, что он может быть свободен, он попросил разрешения остаться в зале в качестве слушателя. За дверью это время ждал участковый, который вошел, когда закончился допрос. Публика выжидательно наблюдала, как он прошел к трибуне.

– Добрый день! – сказал он, подойдя к трибуне. – Участковый уполномоченный Кадралиев. Я по просьбе прокуратуры вышел на адрес к свидетелю Брагину, он отсутствовал. После обхода села установлено его местонахождение, но доставить его не представилось возможным. Свидетель в сильном алкогольном опьянении спал на пороге у продуктового магазина. Я составил протокол по двадцать-двадцать один и доставил его в опорный пункт. Пока отоспится, в себя придет, только завтра смогу доставить.

Максим покраснел, вспомнив, как утром пожертвовал деньги на опохмел местному сомелье и, оказывается, испортил свидетеля.

VIII

Отпустив участкового, Раиса Рахадимовна продолжила заседание:

– Что ж, в таком случае, если никто не возражает, перейдем пока к исследованию письменных материалов дела.

Судебный пристав перенес тома дела на стол прокурора, и Архангельский продолжил представлять суду доказательства обвинения. Во время оглашения протокола осмотра места происшествия он на всякий случай попытался найти большие емкости с водой на фотоснимках территории домовладения, но не нашел ничего даже отдаленно напоминающего то, где можно было бы утонуть. Ванная комната, судя по описанию дома, находилась на втором этаже. Но утопить в ней такую махину, как Вяземский, и вынести его потом на улицу, учитывая внешние данные подсудимой, представлялось не меньшим безумием, чем утопить его в реке и каким-то образом оттащить к себе во двор. «Ладно, не будем увлекаться версиями, – думал Максим. – В конце концов, у нас есть какие-никакие, но показания свидетелей. Будем отталкиваться от них, пусть даже они все тут и наглухо заспиртованные в себе, как в кунсткамере. Так удачно сложилось, что все лица, подлежащие допросу по материалам данного дела, склонны его выяснять, а не затемнять. Бессознательно пристрастных и намеренно лжесвидетельствующих не должно быть. Посмотрим, конечно, что еще нового представит адвокат».

На фотоснимках рядом с трупом обнаружен нож, торчащий под столом в полу деревянной веранды сарая. Биологическая и дактилоскопическая экспертизы выявили на ноже следы пальцев рук и потожировые выделения Вяземского, Хилер и ее внучки. Но что делал нож в полу – непонятно.

При исследовании обстановки дома на снимках внутренних помещений было видно нарушение общего порядка вещей. В комнатах на полу лежали перевернутые столы и разбросанные повсюду обломки стульев. Со стен вместе с карнизами были сорваны занавески, которые лежали под окнами. Шкафы стояли с выломанными дверьми и выброшенными на пол выдвижными ящиками. Там же, на полу, лежали разбросанные вещи и побитые предметы посуды. Максим пришел к единственному, на его взгляд, предположению о том, что здесь у подсудимой с потерпевшим, вероятно, произошла борьба. Но попытаться выяснить это иначе, чем у самой подсудимой, ему возможным пока не представлялось. А если принять во внимание, что сторона защиты решила давать показания после исследования всех доказательств, то истина пока останется лишь в подозрении.

Далее было исследовано заключение судебно-медицинской экспертизы, которое однозначно давало ответ на вопрос о причине смерти Вяземского – механическая асфиксия вследствие закрытия дыхательных путей водой при утоплении. Вся одежда на трупе была мокрой. Вероятность убийства до помещения тела в воду исключалась, поскольку в органах и крови погибшего при вскрытии обнаружен диатомовый планктон, что является важнейшим, а иногда и единственным доказательством утопления: эти водоросли имеют специфические особенности, позволяющие сделать вывод о месте наступления смерти, а именно – в воде, вплоть до бассейна конкретного водоема. При истинном типе утопления диатомеи вместе с водой через разорванные капилляры альвеол проникают в русло большого круга кровообращения и с током крови разносятся по всему организму, задерживаясь в органах и костном мозге. К примеру, при смерти в воде от остановки сердца и дыхания, а также в тех случаях, когда человек умирает не в воде, но его мертвое тело сбрасывают в воду, диатомеи не попадают внутрь организма. При утоплении в водопроводной воде ванны планктон тоже не будет обнаружен. Сомнений быть не могло, Вяземский умер от утопления в реке. Но ответ на вопрос – как тело после утопления могло оказаться во дворе Хилер, в двухста метрах от берега – в компетенцию экспертов не входит.

На трупе эксперт обнаружил и ряд других телесных повреждений. Руки в локтевых суставах согнуты, кисти скрючены вовнутрь в неестественной форме, будто парализованные. На шее зафиксирован след укуса, проникающего в мягкие ткани. Здесь же, на шее, были багрово-фиолетовые гематомы, похожие на следы душения, которые, согласно выводам экспертизы, образовались прижизненно. Однако, как уже упоминалось выше, причиной смерти явилось не это. По краям этих следов на шее трупа и на его руках имелись неизвестного происхождения бугорки красно-лилового цвета шаровидной формы размером с горошину, а также едва заметные пятна вишневого оттенка. Механизм образования этих повреждений экспертизой установлен не был.

На шее так же имелись и следы, оставленные, по-видимому, ногтями, однако подтвердить это было невозможно, так как Хилер отказалась представлять образцы для сравнительного исследования – стричь свои ногти для последующего выявления экспертами на них эпителия жертвы. Что поделать – это право обвиняемой. В обычной практике у них никто не спрашивает разрешения в подобных ситуациях: им просто дают ножницы и, не объясняя причин, требуют самостоятельно состригать ногти в конверт. Надо полагать, с Агатой Никаноровной этот фокус не прошел. Но если она настаивала на своей непричастности, почему же следователь не убедил ее предоставить в его распоряжение немного драгоценных образцов? Или просто не смог убедить? Равно, как и не смог назначить экспертизу соответствия следов укуса на шее трупа – зубам обвиняемой. И почему на следствии она отказывалась от дачи показаний, не предложив свою версию произошедших событий? Может, что-то рассказывала не для протокола?

Максим решил, что не мешало бы ему самому пообщаться со следователем. Слишком много вопросов, ответы на которые не содержатся в уголовном деле. Часто бывает так, что обсуждение его подробностей с тем, кто вел расследование, в значительной мере помогает обвинителю разрешить возникшие трудности и определить дальнейший ход судебного следствия.

Так называемая КЭМВИ – криминалистическая экспертиза материалов, веществ и изделий – установила, что на вещах, изъятых с трупа Вяземского, имеются микрочастицы текстильных волокон одежды подсудимой, изъятой у нее при задержании. Это свидетельствовало о том, что их одежды контактировали друг с другом. Опять же, по всей вероятности, в ходе произошедшей борьбы?

При выезде на место происшествия следственно-оперативной группы к работе в первую очередь привлекалась служба кинологов. Из акта применения служебно-розыскной собаки было видно, что, взяв след у трупа, она вывела кинолога с территории двора подсудимой и по улице Васильковой провела его к берегу Конной – протоки Бузана, отделяющей Марфино от Ватажки. Дойдя до воды, собака развернулась и по запаху вернулась обратно во двор, где подошла к Хилер и остановилась.

После этого судья предложила объявить перерыв в судебном заседании и продолжить послезавтра: допросить еще двух свидетелей обвинения – Брагина и внучку подсудимой – и исследовать оставшиеся материалы дела. Архангельский, кроме того, попросил вызвать для допроса судебного психиатра, проводившего экспертизу психического состояния обвиняемой.

Выйдя на улицу, Архангельский позвонил в следственный комитет и попросил связать его со следователем Войловым, производившим предварительное расследование по делу, но там сообщили, что Войлов у них больше не работает. Руководитель следственного отдела рассказал, что после завершения следствия и утверждения обвинительного заключения следователь сильно заболел, его госпитализировали, и в тот же день он написал рапорт об увольнении. Его пытались отговорить, предложили уйти на больничный и затем вернуться к работе, но решение Войлова было непреклонным. Руководитель предложил Архангельскому любую организационную помощь в сопровождении уголовного дела, но Максим вежливо поблагодарил и отказался, сказав, что хотел бы пообщаться лично со следователем.

– Я дам его сотовый, – ответил руководитель, – позвоните, пообщайтесь, он контактный, в принципе.

– Да, будьте добры. Я бы его навестил даже. А в какой он больнице лежит? – спросил Архангельский.

– Он в лепрозории…

Максим на мгновение потерял дар речи.

– То есть как в лепрозории?..

– Ну, вот так вот. Да, он каким-то образом подцепил лепру в селе и сейчас на стационаре в Астраханском лепрозории.

IX

После разговора Архангельский еще долгое время не мог прийти в себя. Ему сложно было представить, каким путем в наше время можно заболеть этим редким заболеванием, название которого – проказа – на протяжении длительного времени держало в страхе всю Европу.

Вернувшись домой, поужинав, Максим откупорил красный сухой «Шираз» и наполнил бокал. В последнее время он остановил свой выбор на этом флагманском австралийском сорте вина со стойким и крепким вкусом, который, как ему казалось, особенно подходил мужчине. Сев за ноутбук, Максим погрузился в просторы поисковика по теме страшного слова «Проказа», о котором ему было известно только из детских сказок.

Лепра известна с давних пор и упоминается еще в письменных источниках древних цивилизаций. В Средневековой Европе проказы или «ленивой смерти» боялись больше, чем современные люди опасаются СПИДа или рака.

Проказа внушала страх, так как долгое время была неизлечима, приводила к неминуемой инвалидности и смерти. Пик заболеваемости приходится на период с XII по XIV века, когда инфекция поражала население практически всех европейских стран. Тяжело уродуя, болезнь вызывала морально-эстетическое потрясение из-за обезображивания тела, а особенно лица, которое покрывалось язвами, неестественно грубело и становилось похожим на «Морду Льва».

Заболевшие неминуемо становились изгоями, их считали проклятыми. Они лишались всех прав, им запрещалось входить в церковь, посещать рынки, мыться в проточной воде, прикасаться к чужим вещам, есть рядом или даже говорить с людьми, стоя против ветра. При появлении первых же признаков проказы человеку устраивали символические похороны: его клали в гроб, служили заупокойную службу, опускали в могилу. Потом гроб доставали, больному давали особую одежду – тяжелый балахон с капюшоном. Прокаженные обязаны были предупреждать о своем появлении с помощью рога, трещотки или колокольчика. Болезнь считалась наследственной: на изгнание были обречены и дети прокаженного.

Утром Архангельский позвонил директору лепрозория и спросил, можно ли навестить Войлова. Директор ответил, что не возражает, если посетитель не будет «шарахаться» от увиденного. Интрига, безусловно, была пугающей, но Максим пообещал приехать в течение часа.

Астраханский научно-исследовательский институт по изучению лепры находится на проезде Воробьева на Паробичевом бугре и представляет собой достаточно обширную территорию, огороженную по периметру высоким синим забором. Максим знал о лепрозории только то, что он находится «у Гранд Ривера». Большинству представителей молодежи и вовсе неизвестно, что за деревянные домики расположены на холме за синим забором. Между тем здесь уже больше века работает единственный в России институт изучения лепры и крупнейший из четырех сохранившихся лепрозориев в стране.

Директор вышел встретить Максима к широким воротам высокого забора учреждения. Поприветствовав друг друга, они направились вглубь весьма облагороженной территории института, которая изнутри оказалась похожей на маленькую деревушку с аккуратными газонами, ровно подстриженными кустами и свежепокрашенными бордюрами. Ни грязи, ни мусора, так ярко характеризующих город снаружи. Глава института, мужчина средних лет, приятной наружности, среднего роста с седыми волосами и лысиной, сказал, что еще полвека назад периметр участка был обнесен колючей проволокой, входы и выходы охранялись милицией, за попытку побега отсюда пациентов даже сажали в тюрьму. Он указал рукой на стоящее за деревянным ограждением здание – на территории лепрозория находилась отдельная тюрьма для нарушителей закона. Рожденных в стенах заведения младенцев, сказал директор, отнимали у матерей и увозили в интернат для детей из лепрозориев за несколько сотен километров отсюда. В рамках госпрограммы помощи больным лепрой в двадцать третьем году прошлого века вышло постановление правительства «О мерах по борьбе с проказой», и астраханские власти выделили для этих целей один из лучших участков, на тот момент почти на границе города – вот этот. По постановлению все больные были госпитализированы, а члены их семей и родственники – взяты на учет. Тогда единственным методом «лечения» была изоляция источника инфекции, то есть больного. После пятидесятых годов появились эффективные методы лечения, физические границы здесь рухнули, но границы психологические остались. Для большинства «лепра» все еще остается черной меткой, ставящей крест на социализации. Больные стараются скрывать диагноз от родственников и сторонятся людей, потому что те сторонятся их. Единственные люди, которые их не чураются – работники лепрозория. Директор показал рукой на один из многочисленных деревянных домиков, расположенных тут в разных местах, и сказал, что этим домам по семьдесят лет, они были построены для «легких» больных, которые жили в этой резервации годами, иногда даже и по двадцать-тридцать лет. Врачи заменили им семью, другие пациенты – друзей. Для тяжелобольных работает стационар. Он поднял руку в направлении большого здания.

– Там ваш пациент. Его привезли сюда около месяца назад, и мы сразу же госпитализировали его по экстренным показаниям.

– Скажите, как вообще он мог заразиться проказой? Может быть, наследство плохое? – спросил Максим.

– Лепрой, – поправил его директор. – А если быть точнее, то болезнью Хансена. Именно так официально называет лепру мировое медицинское сообщество. Еще в сорок восьмом году на международном конгрессе по лепре в Гаване была принята резолюция об исключении из обихода термина «Проказа», дабы это слово не ранило больных. Нет, болезнь не передается по наследству, от больных лепрой рождаются здоровые дети. Лепра – первая инфекция, известная человечеству. Возбудитель заболевания – микобактерия «leprae» была открыта норвежским ученым Герхардом Хансеном в 1873 году. Туберкулез был открыт только спустя шесть лет. Считается, что это болезнь стран с низким социальным уровнем, что заболевают ею лица асоциальные. Но это не совсем так. Обычное инфекционное хроническое заболевание, заполучить которое, однако, чрезвычайно сложно. Но наш регион издавна имел здесь печальную славу. Основные очаги – это как раз Володарский, Камызякский, Икрянинский районы. Там, в селах, раньше было много активных лепрозно-больных. В Астрахани за последний год выявлено семь новых случаев заболевания. Шесть из них – заболевшие впервые, а седьмой – это рецидив у больного, который находится на диспансерном наблюдении. По всей России за год не было зафиксировано других случаев этого заболевания, а в прошлом году – всего два, в Ставропольском крае и в Московской области. У нас на диспансерном учете состоят сто двадцать пять жителей региона, переболевших лепрой. При этом всего таких больных в России двести пятьдесят. Таким образом, шестьдесят процентов всех больных в стране – жители Нижнего Поволжья. Уж не знаю, почему в Володаровке такая активность эндемического очага. И вот теперь – Войлов. Вообще, все заболевшие – люди пожилого возраста, за шестьдесят лет. Поэтому случай, надо признать, уникальный.

Максим разглядывал аккуратные жилые постройки симпатичного городка. Тут повсюду росли высокие деревья, но настораживало полное отсутствие людей. Кроме них двоих в округе больше не было ни души, и это веяло атмосферой постапокалипсиса.

– А сколько у вас сейчас пациентов, кроме Войлова? – спросил Максим.

– Он у нас один, – ответил директор. – Больше никого нет.

Максим ощутил пробежавший под одеждой мороз.

– А как проявилась болезнь? Как он вообще?

– Лепра – хроническое заболевание, протекающее с поражением кожи и периферической нервной системы, а в случае Войлова – еще и глаз, верхних дыхательных путей, а также кистей и стоп. К тому же, поражен лицевой нерв – у него искажено лицо. Из-за этого в средние века их так боялись. Лепрофобия и до сих пор все еще очень сильно распространена. Постарайтесь держать себя в руках, когда увидите его.

– А воздушно-капельным не передается?

– Не переживайте, – улыбнулся в ответ директор. – Лепра является малоконтагиозным заболеванием. Случаи заражения даже персонала от пациентов официально не зафиксированы. Заразиться можно только при длительном тесном контакте и в основном при иммунодефиците. Вы не заразитесь. Но руку лучше не протягивайте.

– Звучит обнадеживающе, – иронично заметил Максим.

– Особенность лепры – длительный инкубационный период, в который ее трудно диагностировать, – продолжил экскурсию собеседник. – Если у гриппа, например, инкубационный период три-пять дней, то у лепры – до тридцати лет. И все эти годы идет медленное вялое развитие болезни, которая никак себя не проявляет. А когда ее обнаруживают – бывает уже поздно, человек становится инвалидом, потому что болезнь поражает клетки нервной системы. Теряется чувствительность, появляются травмы, перестают заживать раны, становится нужен постоянный уход. Сейчас, если больной получает лечение, он внешне никак не отличается от здорового человека. У Войлова же симптомы проявились чрезвычайно быстро. С изобретением лекарств болезнь уже давно не прогрессирует до такого состояния. Вообще же, заразиться лепрой в сто раз меньше вероятности, чем тем же туберкулезом. В этом году наш институт презентовал новейшую тест-систему, позволяющую всего за сутки определить, болеет ли человек лепрой. На следующий же день после госпитализации Войлова у него диагностировали лепру. Сейчас по всему миру ученые работают над тем, чтобы сделать выявление болезни максимально быстрым, и наш научно-исследовательский институт тут выступает одним из успешных первопроходцев.

Они подошли к большому кирпичному зданию. У двери висела табличка с надписью «Welcome to research institute of Hansen’s disease!»[2] Максим вошел вовнутрь. Коридор буквально сиял чистотой. Директор рукой указал на дверь, куда следовало пройти Максиму, после чего удалился. Архангельский вошел в помещение и закрыл за собой дверь. В конце комнаты, обставленной парой шкафов и столов, между двумя кроватями на стуле спиной к нему сидел человек, смотревший в большое окно. Услышав звук закрывшейся двери, человек повернулся вполоборота и посмотрел на вошедшего. Максима окатило волной ужаса. Огрубевшее лицо и руки больного были покрыты множественными ожогами, воспаленными волдырями и ссадинами. Утолщенная кожа обезображивала лицо, которое выглядело свирепым, было без бровей, без перегородки носа и на самом деле очень походило на описанную в интернете «Морду Льва». Максим обратил внимание, что пальцы на руках Войлова были скрючены так же, как были скрючены пальцы Вяземского на фотоснимках протокола осмотра места происшествия.

– Что? Испугались? – хриплым голосом спросил Войлов.

– И тебе привет. Я Максим. Из областной прокуратуры.

– Да, я в курсе. Мне с утра уже сказали, что ты придешь. Алексей.

– Как ты себя чувствуешь?

– В целом терпимо. Слабость по телу сильная. И язвы раздражают, когда лопаются. Хорошо еще, что тут зеркала нет.

Максим подошел поближе и сел на свободный стул.

– Не переживай, сейчас это хорошо лечат, – ободряюще сказал он, пытаясь не подавать вида едва сдерживаемого страха от увиденного.

– Посмотри на меня. Я уродливое чудовище. А мне ведь всего двадцать пять, – обреченно прохрипел Войлов.

– В стране нет места, где тебя бы вылечили быстрее. Медицина сейчас сильно шагнула вперед в этой области.

– Ладно. Ты чего хотел-то?

– Хочу твое мнение услышать. О бабке.

– О бабке… Бабка еще всех нас переживет, – не отводя взгляда, ответил следователь. – Если ты ее не посадишь, конечно. В деле все написано про бабку.

– Это ты мне мог и по телефону сказать, я не за этим сюда пришел, – Максим испытующе посмотрел в его красные больные глаза. – Меня интересует не то, что ты на бумаге напечатал. А как сам думаешь? Только честно.

Войлов повернул голову к окну и немного помолчал.

– Если честно… – сквозь зубы проговорил он, – я бы сжег суку.

Максим, ничего не отвечая, смотрел на него. Еще немного помолчав, Войлов глубоко вдохнул и продолжил:

– Мне ведь никто не верил. А это с ее доброй руки я здесь отпуск провожу. Но если начну сейчас на этом громко настаивать, меня отсюда выпишут сразу в психушку. Если, конечно, вообще выпишут, – сказал он, глядя на собеседника.

– Как ты заразился? – тихо спросил Максим.

– Думаю, когда ваши утвердили обвинительное заключение и я повез вручать ей копию. Это была наша последняя с ней встреча. Ни одна из них не прошла у нас спокойно. Если бы мне в самом начале позволили ее взять под стражу в изолятор, не возникало бы никаких организационных трудностей. С самого начала и каждый раз, когда ее привозили ко мне, у меня руки тряслись, – скрюченными кистями Войлов изобразил тремор рук. – Я не мог нормально ни один документ напечатать при ней. Раздражительная всегда была, на вопросы отвечала гневно, с ненавистью. Не знаю, довелось тебе уже или еще нет пообщаться с ней, но эти ее выпады – просто нежить какая-то. Будто в нее бес вселился. Говорю, бабуль, ну я же знаю уже все, давай сама расскажи, как расправу учинила над журналистом? Как она меня покрыла отборным матом, как все зашаталось в кабинете, как свет заморгал – я думал, землетрясение. Только Корчагиной удавалось более-менее успокоить ее. Каждая подпись в деле с боем давалась. Не знаю, что бы мы делали, если бы не адвокатша. Правда, не могу понять, как все это можно объяснить разумно. Так я ничего и не выпытал у них.

– Мда… У нас вчера первое заседание было, – сказал Архангельский, почесав затылок. – Тоже не самые положительные эмоции испытал от ее компании. Я пока нахожу этому одно объяснение – в заключении психиатров. Завтра в суде хочу допросить эксперта. Может, он объяснит нам подробнее что-нибудь.

– Психиатры психиатрами, они попытались объяснить то, что в башке у бабки происходит. А то, что это проявляется и в окружающей ее действительности, увы, не входит в область психиатрии. Если только бабкин недуг не заразный, и все вокруг нее тоже не поехали. Она-то фантазий никаких не выдает. Это мы все вокруг нее, получается, фантазируем? А сколько про нее местные мне нарассказывали – десятой части в дело не вошло, хрен кто согласился под протокол показания давать. Ее все село боится. Как я их только ни уговаривал. Нет уж, говорят, уважаемый, вот мы тебе рассказали, а ты там давай сам как-нибудь дальше. Пока адвоката еще нет, говорю ей: «Агата Никаноровна, вот ножницы, надо ногти вам подстричь, правила такие». Я тебе, говорит, щас усы-то твои подстригу этими ножницами. И подстригла бы, не сомневаюсь, если бы дальше настаивал. А про зубы и говорить нечего. Но это, сто пудов, она его прикусила! А с каким боем мы у нее эту ночнушку ее забрали…

– Так что там с вашей последней встречей? – Максим не скрывал любопытства.

– Повез я ей копию обвинительного, – продолжил свой рассказ Войлов. – Пока до дома ее доехал, начало смеркаться. Адвоката дергать не стал – дело плевое, по идее, считай, бумажки отдать, да расписку получить. Стучу ей в окна, кричу-зову – ноль внимания, никто не отзывается. А свет в окошке горит. Ну че, думаю, зря приехал, что ль? Дай зайти попробую. Все-таки всю работу по делу провели, осталась ерунда, формальность – бумажку отдать, бумажку взять. Захожу во двор и смотрю, там, впереди на веранде, дверь входная в дом открывается. Медленно так, со скрипом. Я встал, стою и смотрю. Говорю: «Агата Никаноровна, это следователь Войлов. Мне надо вам копию документа вручить». Не успел договорить, как дверь с силой распахнулась, и оттуда из темноты на улицу выпрыгнул здоровый боров. Огромный хряк. Не меньше Вяземского – его ты видел, хотя бы на фото. И ринулся на меня, как дикий кабан. Ты не охотник?

– Нет, я больше по рыбалке.

– Ну вот кабан бежит напролом, не чувствуя никаких преград на пути. Только он визуально даже отличается от свиньи. Это была свинья, но будто бешеная. Там до меня было метров десять, я стоял у калитки и, когда увидел эту чушку, сразу машинально назад быстро выскочил на улицу. Я калитку ногой подпер, потому что, смотрю, она бежит ко мне целенаправленно. Подбежала и давай в калитку всей тушей биться. Чувствую, что не могу больше удерживать дверь, она мордой бьется – меня аж относит назад. Ну че делать, я ствол достал – у меня травмат с собой всегда. Перезарядил, от калитки отпрыгнул и давай бежать куда глаза глядят, подальше от этого места. Оглянулся, а чушка дверь вынесла, на землю шмякнулась, поднимается и за мной начинает нестись. Честно, не соображал в тот момент, куда бегу. Тупо бежал вперед. Там же речка рядом, я на мост забежал, смотрю – подбегает тоже, хрюкает так противно. Я ствол на нее направил: раз, два, три – в башку ей шмаляю, а ей че, ей похеру. Ей пули травмата этого только щекотно делают. Развернулся и дальше бегу сломя голову. Головой-то понимаю, что чушка в любом случае быстрее человека бежит, и стараюсь увиливать в стороны, через преграды какие-то пробегать. Еще не совсем стемнело, но сумерки уже. Там бочки какие-то были, ящики всякие, ограды разные. Где мог – укрывался и отстреливался. Она визжит, спотыкается, падает, но встает и дальше прет за мной. И тут рядом с домами стоял какой-то белый монумент в форме арки метра три высотой. Получилось так, что я на эту штуковину выбежал, а порося за мной, на пятки уже наступает. Ну я под аркой этой пробежал и споткнулся обо что-то. Упал плашмя, разворачиваюсь лицом – свиньи след простыл. Я не видел, пробежала ли она за мной под аркой или остановилась перед ней, но ее не было больше. Вот хочешь, назови меня сумасшедшим, но свинья-то точно была. Я в нее всю обойму всадил до этого, пока убегал. И тут она исчезла.

Я потом уже на следующий день звонил в марфинскую администрацию, спрашивал, че это за постройка у них там возведена. Сказали, что это часовенку такую построили давно, потому что до церкви далеко было.

В общем, я поднялся с земли, отряхнулся. К херам, плюнул на эту расписку, бросился бегом к машине своей и пулей из этого проклятого Марфино! В контору вернулся, двери позапирал. Звоню руководу своему, говорю, что не смог вручить объебон[3] и что пишу рапорт на увольнение. Ебитесь со своей старой базлой сами дальше, как хотите, говорю. Мобилу выключил, водяры накатил и спать вырубился. Всю ночь ворочался как в бреду, просыпался в холодном поту, опять в сон проваливался. Все казалось, что в дверь с улицы кто-то ломится, будто барабанит громко. Под утро просыпаюсь, трясет всего, температура шпарит, чувствую. Руки зудят, рожа чешется. Включаю свет, смотрю в зеркало, а там – вот эта красота, собственно, что ты сейчас имеешь радость наблюдать.

Только вот что интересно. Наши потом участкового напрягали, чтобы он ей копию вручил, так он несколько дней до бабки достучаться не мог. Потом внучка ее из города вернулась, они вместе в дом зашли, а бабка там с постели встать не может, больная валяется. Рожа в синяках, руки в синяках. Упала, говорит. Ага, упала она, бедолага. Жалко, ножа у меня не было в тот вечер. Я бы свинье под ухо засадил пару раз и посмотрел бы потом, как они бабку нашли дома с колото-резаными. Я тебе говорю, это она на меня порчу навела.

– Да почему ты решил, что твоя болезнь – ее рук дело? – нахмурившись, спросил Максим.

– А чьих же еще?! Посмотри на мои болячки! – Войлов вытянул вперед скрюченные руки. – Ты видел фото Вяземского? У него на шее и на руках такие же. А руки-то, руки видел его? Посмотри на мои – они так же уродливо скрючены. Поражена нервная система, от изъязвлений мышц и костей развился полиневрит. Она и на него лепру наслала, Макс, понимаешь?! Только мне повезло, а ему спастись не удалось. Он «отъехал» сразу почти, и болячка не спрогрессировала, как у меня. Бабка его добила!

– Бабка его утопила! Если верить тому, что вы там понаписали, и тому, что вам алкота местная наплела, – возразил Архангельский.

Войлов с трудом уже держал себя в руках и перешел на повышенный тон, что усиливало свирепость его внешнего вида.

– Она его кончала, понимаешь?! Все методы из своего волшебного арсенала использовала. И душить пыталась, и кусалась, и проклинала, как могла, в итоге нашла управу на него и утопила. Даже розыскная собака бабку уличила, ты сам видел. Какими бредовыми тебе бы ни казались показания свидетелей, но это единственное, что у нас есть. И лично у меня после всего произошедшего нет оснований им не доверять.

– Лично у тебя – прекрасно! Но этого недостаточно! – выпалил Максим, всплеснув руками. – Зачем вы направили дело в суд? Вы же видели, что доказательственная база практически никакая. Почему не продлить срок, он же не был критичен? Может, еще что накопали бы. Как мне поддерживать обвинение?!

– У каждого следaкá есть в практике нераскрытое дело, которое терзает его потом еще долгие годы, не давая спокойно жить. Для меня дело Хилер стало таким грузом. Да, я не смог доказать ее вину объективными доказательствами. Но я уверен, что бабка завалила толстого. На сто процентов убежден, что это она. Под конец расследования я возил дело на заслушку к руководству в управление. Говорил, что его рано направлять в суд с такими уликами, но мне больше не дали времени. Решили, что продление срока следствия нецелесообразно, что комплекс проведенных мероприятий является исчерпывающим, что нам не удастся получить других подтверждений виновности. У меня не было выбора, пришлось заканчивать следствие с тем, что удалось накопать. Да и куда еще там можно было бы копать? Розыскную собаку допросить разве что… Я на самом деле не знаю, как тебе поддерживать обвинение, и как суду принимать решение. Но бабка виновна!

X

На следующий день судебное заседание началось после обеда с приглашения в зал прибывшего судебного психиатра. Все места снова были заняты многочисленной публикой. Жители села получили мощный заряд интриги от первого процесса, и в этот раз в зале их было еще больше после бурного обсуждения соседями судебного следствия. Такую аудиторию Архангельскому до этого не приходилось наблюдать ни на одном из своих самых громких судебных разбирательств в городе.

За окном обнаженные ветви деревьев врезались в ясное, холодное голубое небо.

В полной тишине зала Архангельский изучал статно подходящего к кафедре мужчину интеллигентного вида. Он был стройным, ростом чуть выше среднего, с худощавым лицом и короткими темными волосами. Костюм коричневого оттенка и белоснежная сорочка с темным галстуком сидели на нем как фрак. Казалось, он заставлял все вокруг себя выглядеть значительным, хотя он всего лишь стоял за кафедрой в сельском актовом зале. Положив на стойку темно-коричневый кожаный портфель, он медленно извлек из него бумаги и надел очки в тонкой оправе. В манере его поведения чувствовался профессионал, движения его были плавны, разумно экономны.

Судья задала ему несколько вопросов, касающихся установления личности.

– Заместитель главного врача по экспертной работе областной клинической психиатрической больницы, – мягко отвечал он. – Маевский Константин Владимирович.

В его голосе прослушивалась размеренная серьезность. Он был вежлив, но не улыбался.

– Сколько времени вы занимаетесь психиатрией? – спросил обвинитель.

– Двадцать один год, – ответил доктор. Его холодные, проницательные глаза, казалось, говорили, что он видит здесь всех насквозь.

– В комиссии экспертов вы проводили комплексную психолого-психиатрическую судебную экспертизу в отношении Хилер Агаты Никаноровны?

– Да, это так.

– Из заключения следует, что у подэкспертной вами обнаружен магифренический синдром.

– Совершенно верно, – подтвердил эксперт, посмотрев в свои бумаги.

– Не могли бы вы подробнее объяснить, что из себя представляет этот диагноз?

– Это психическое расстройство. Магифрения представляет собой специфическое нарушение сознательной психической деятельности, при котором в мышлении преобладают идеи и представления мистического содержания, противоречащие научным представлениям. На самом деле это достаточно широко распространенное в обществе явление.

В психиатрии это считается палеомышлением – оно эволюционно предшествовало появлению логического, концептуального мышления и еще в девятнадцатом столетии было описано как патология. Тогда уже выделяли эпидемии бесоодержимости, демономанические обманы восприятия, компульсивные ритуалы, членовредительство, целительство, ясновидение и прочее. Но психопатологические феномены более предпочтительно различать не по их содержанию болезненных идей, а по клинико-психопатологическим признакам.

– Можете объяснить, как проявился этот синдром у подсудимой в поведении?

– Вообще, на поведенческом уровне, – ответил Маевский, поправив очки, – магифрения проявляется в формировании своеобразного маги-ориентировочного жизненного стереотипа, для которого характерны в нашем случае: ориентация в определении своей жизни на астрологию, экстрасенсорные предсказания; концентрация внимания на эзотерических психотехниках управления жизненным потенциалом и способах его развития; отказ от самостоятельности и ответственности за собственные поступки и их результаты. На психологическом уровне магическое мышление у Хилер сначала имело характер стойкого заблуждения, что могло быть такой формой переработки стресса. Далее, на клиническом уровне развития заболевания, синдром стал психопатологией в виде доминирующих идей, которые не поддавались коррекции. Дальнейшее прогрессирование магифрении повлияло на поведение подэкспертной, установки и весь уклад ее жизни.

Максим в очередной раз поймал себя на мысли, что допросы экспертов в суде часто вызывают у него головную боль на физическом уровне. Ему казалось, что с не меньшим успехом он понимал бы их, если бы они говорили на китайском. Но в то же время слишком часто переспрашивать, о чем они сказали, ему было неловко – боялся выглядеть глупо в глазах участников процесса. В таких случаях он зачастую опрометчиво успокаивал себя тем, что в суде теперь всегда ведется аудиозапись, и секретарь все верно отразит в протоколе, к которому в дальнейшем можно будет обратиться за уточнением показаний.

– Константин Владимирович, все это не образовало у Хилер психотических расстройств? – аккуратно спросил он эксперта.

– Нет, выраженного слабоумия или психотических расстройств у Хилер не обнаружили и поставили магифренический синдром, так как были выявлены соответствующие ему признаки: сверхценные идеи мистического содержания, сильная эмоциональная вовлеченность в мистические убеждения, формальность критики к ним, сужение интересов за пределами своих магических идей и ограничение в связи с этим социальных контактов.

– А почему магифрения не классифицируется как клиническая психопатология? Эти расстройства, вообще, не исключают вменяемости?

– Магифрения не имеет морфологических признаков в головном мозге, и выражается только через идеи и мировоззрение, что не позволяет однозначно классифицировать ее как клиническую психопатологию. Вменяемости она не исключает. Она, скорее, несет остросоциальную проблематику. У нас миллионы таких пациентов, которые тормозят прогресс общества. Если наступила засуха и урожай гибнет, надо брать в руки лопаты и копать ирригационные каналы, а не танцевать с бубном. Когда человек болен, нужно лечить его, укреплять его здоровье, а не молиться богам и доверять гомеопатии.

– Значит, в период инкриминируемого деяния Хилер осознавала фактический характер и общественную опасность своих действий?

– Совершенно верно, и могла руководить ими.

– Доходчиво, спасибо. У обвинения нет вопросов.

– Защита, – судья посмотрела на Корчагину. – Ваши вопросы эксперту.

– Спасибо, ваша честь, – сказала Анна Сергеевна судье и обратилась к психиатру. – Константин Владимирович, скажите, пожалуйста, человек с таким синдромом представляет опасность для общества?

– Если вы спрашиваете про обвиняемую, то, конечно же, ведь она человека убила.

– Нет, подождите, – возразила Корчагина. – У нас еще не доказано, убивала ли она кого-то или нет. Давайте будем исходить не из фабулы постановления, которое вам следователь направил вместе с делом на экспертизу, а из фактических данных. Я ведь правильно понимаю, в вашу задачу входило определить психическое состояние моей подзащитной как на день исследования, так и на момент вменяемого ей деяния?

– Да, это так, – согласился эксперт.

– Тогда ответьте еще раз на мой первый вопрос, не принимая во внимание, что ей вменяет следователь.

– Здесь все строго индивидуально. В этом случае – нет, опасности для общества не представляет. Но если уровень сверхценных идей у Хилер трансформируется в бредовый, то может и представлять опасность.

– Ну это уже будет совсем другая история, – заключила Корчагина. – Спасибо, у защиты нет вопросов.

На этом допрос эксперта был завершен, он покинул зал заседания, и следом за ним в дверь вошел участковый, который привел с собой мужчину потрепанного вида. Архангельский сразу же узнал в нем одного из обитателей села, с которым ему довелось познакомиться в свой первый день прибытия в Марфино. Это – свидетель Брагин. Накануне вечером Архангельский сфотографировал копию протокола его допроса и скинул фото участковому Кадралиеву, попросив показать Брагину, чтобы освежить в памяти его показания во избежание возможных эксцессов в суде. Не самый честный прием в прокурорской практике, но зачастую это существенно укрепляет процесс представления доказательств стороной обвинения. Кадралиев уверил, что исполнит просьбу, поэтому сюрпризов не должно было быть.

Брагин был очень высокого роста, но сильно сутулился и шаткой походкой поплелся между рядов к центру зала после того, как участковый придал ему ускорения, слегка толкнув в спину. По инерции с каждым новым шагом набирая скорость, Брагин в один момент чуть было не упал на сидевших рядом слушателей. В зале раздался громкий гул негодования, смешанный с короткими смешками.

– Головной убор снимите! Вы где находитесь? – возмутилась судья, подняв голову на прибывшего.

– Извиняюсь, ваше высокопревосходительство, – виновато улыбнулся Брагин и стянул с головы грязную шапку. На нем по-прежнему был тот же рваный тулуп и старые поношенные ботинки. Кожа на его лице была сморщенной и обветренной. На его подбородке торчала белая, как высохшая трава, щетина.

– Как вы себя чувствуете? – серьезно спросила судья, глядя на него из-под очков.

– Благодарю, ваше высочество, прекрасно себя чувствую, – Брагин вцепился обеими руками в трибуну и на полтона ниже добавил, – правда, это, поясницу вот дергает уже неделю…

«Адвокатша сожрет его своими вопросиками о коньячках…» – обескураженно подумал Максим, почесывая рукою лоб и искоса глядя на доставленного, от которого исходили скверные запахи.

– Участковый, скажите, пожалуйста, – крикнула судья стоявшему в дальнем конце зала сотруднику, – свидетель в алкогольном опьянении?

– Никак нет, ваша честь! – отрапортовал участковый. – Третьи сутки у меня в опорке сидит. Уже и старых дрожжей не должно было остаться.

Установив личность явившегося, судья предупредила его об ответственности за дачу ложных показаний.

– Буду говорить только правду. Клянусь, ваше преосвященство! – изрек в ответ Брагин, торжественно подняв ладонь, а вторую руку положив на грудь. В зале снова раздался смех, и Максиму показалось, что взглядом он поймал косую усмешку даже на лице Агаты Никаноровны.

– Тишина в зале! – громко крикнула судья, после чего она обратилась к свидетелю, – Брагин, немедленно прекратите паясничать, вы прибыли в суд, перестаньте строить из себя шута! К судье следует обращаться – «Ваша честь»!

Но на лице Брагина не было и тени улыбки, он не шутил и старался быть серьезным, насколько ему позволяло его состояние:

– И не собирался паясничать, ваше благород…

– Прокурор, приступайте к допросу! – прервала его судья.

– Павел Игоревич, – начал Максим, – расскажите суду все, что вам известно по существу дела.

– Да а че мне известно, – почесал Брагин густую шевелюру затылка, – особо-то и неизвестно ниче.

Архангельский глубоко вздохнул и озадаченно посмотрел на свидетеля.

– Вас следователь допрашивал? – с укоризной спросил он.

– Ну, было дело.

– Помните, что говорили ему?

– Припоминаю, – мешкаясь ответил Брагин.

– Припомните вслух, пожалуйста.

Еще раз почесав затылок, свидетель, видимо, собрался с мыслями и начал говорить:

– Ну это, шел я с Ватажки домой под утро. Заря только занималась. Но я село как свои пять пальцев знаю, дорогу искать не надо. Подхожу, значит, к мосту. А там два фонаря рядом стоят: на одном берегу реки и на той стороне моста один. Слышу, вода плещется, возня какая-то на берегу. Свет от фонаря как раз падал на берег у моста и на воду. Смотрю, стоит баба, вроде как. По колено в реке задом ко мне стоит и будто полощет в воде что-то. Думаю, белье стирает, что ль. Я, значит, поближе. За дерево встал и приглядываюсь стою. И тут у меня глаза на лоб полезли: там человек у нее барахтается в воде.

Публика зала, перешептываясь, синхронно повернулась к окнам. Небо стремительно затягивалось тяжелыми тучами.

– Потише-потише, – остановила судья поднимавшееся волнение. – Продолжайте, свидетель.

– Ну человек тот, вроде как, руками машет, а баба его голову туда ать, значит, под воду! Ага, под воду обратно рукой так. И хохочет стоит. Ну а это там мужик был. Он голову высунет из-под воды, че-то бурлит, кричать пытается, а она опять ать его под воду! И опять хохочет. Заливисто так, будто развлекается. А я точно онемел. Мне страшно до чертиков. Особенно от смеха этого ледяного. Пошевелиться не могу, стою, глаза выпучил, хочу крикнуть, рот раскрываю, а голоса нет и все тут. Вот, смотрите, ваша светлость, волосы аж дыбом встали, как вспоминаю, – с этими словами Брагин засучил рукав тулупа и протянул в сторону судьи обнаженную руку.

Архангельский быстро записывал на бумагу показания и, закончив, спросил:

– А когда это было, можете точнее сказать?

Брагин нахмурил брови и несколько секунд смотрел в пол.

– Так это, Ивáнов день был! Седьмое июля же.

– А время?

– Вот время не скажу, не знаю. Но после четырех уже.

– Хорошо. Вы сказали, что женщина стояла по колено в воде. Во что она была одета, вы видели?

– Ну да, видел. В рубашке ночной. Длинной. Белой, вроде как. Ну светлой точно.

– Рубашка по длине ниже колена? Получается, в воде был низ рубашки?

– Да-да, в воде рубашка была снизу.

– На каком расстоянии от вас это происходило?

– Да не знаю. Ну метров десять, не больше. Метров семь-восемь до берега было, и они метрах в двух-трех от берега в реке барахтались.

– И вы отчетливо все видели?

– Да вот как вас щас вижу, так же и их видел.

– А кто это были? Может, удалось вам рассмотреть и вы узнали?

Брагин на время замолчал. По нему было видно, что он начал нервничать. Своей шапкой он вытер пот со лба и продолжил:

– Ну нет, не узнал. Она же задом ко мне стояла…

– Что дальше было?

– Дальше? – его нижняя челюсть задрожала. – Этот притих под водой, барахтаться перестал. Она, значит, разворачивается и тянет его за руку к берегу. Да так легко, с такой силой, будто и не баба вовсе. Подтянула его к берегу и бросила. Ну а он и лежит.

– А когда она развернулась, лицо ее не рассмотрели?

– Да не рассмотрел, – Брагин виновато опустил голову. – У нее волосы длинные были очень. До пояса почти. Они лицо закрывали.

Максим посмотрел на подсудимую, которая сидела с платком на голове и грозно исподлобья наблюдала за Брагиным. Тот же за все время ни разу не обратил на нее взор и, даже наоборот, всячески старался не смотреть в ее сторону.

– А телосложение ее можете описать?

– Высокая очень была. И худощавая, – тихо проговорил свидетель.

– Павел Игоревич, – сказал Архангельский, пристально глядя на Брагина, – посмотрите на подсудимую. Не ее ли вы видели в ту ночь?

Брагин не шевелился и с глуповатой улыбкой молча смотрел на прокурора, словно умоляя не просить его об этом. В зале воцарилась гробовая тишина. У стекла одного из окон зажужжала муха.

– Павел Игоревич? – нарушил тишину Архангельский, не спуская глаз со свидетеля. – Я напоминаю вам об уголовной ответственности за отказ от дачи показаний и за дачу заведомо ложных показаний.

За окном в затягивающееся свинцовыми тучами небо вспорхнула с земли стая ворон, которые, звучно хлопая крыльями, стали кружить над пустырем.

Брагин хотел сглотнуть слюну, пытаясь протолкнуть ком в пересохшем горле, но не смог. Переминаясь с ноги на ногу, он медленно повернулся к столу, за которым сидели Хилер с Корчагиной. Взглянув на подсудимую, он мигом отвернулся обратно к прокурору:

– Не знаю, господин начальник, не помню. Хоть убей, не вспомню.

– Хорошо, – с досадой выдохнул Максим. – Что было потом?

– Потом? А вот потом было совсем странное дело. Она, значит, над мужичком стоит и что-то бормочет. Что – уж я не слышал. Ну и утопленник встал… Вот взял и встал на ноги. Уж не знаю теперь, утопленник он был или они просто купались там. Но тогда я, честно, так перетрусил, что в обморок там за деревом и свалился. Земля из-под ног ушла от этой картины. Хотя у нас тут в селе чего только не насмотришься.

После этих слов Брагин трижды перекрестился.

– А как выглядел мужчина? – спросил Максим.

– Мужик здоровый был. Упитанный такой. За центнер-то, небось, точно весил. А физиономии его я тогда не видел.

Когда Архангельский закончил свои вопросы, слово было предоставлено защите.

– Павел Игоревич, скажите, – начала Корчагина, – а что вы ночью делали на Ватажке?

– В гостях был у товарища. Он пенсию получил.

– Таак, хорошо, – Анна Сергеевна записала что-то на бумаге. – Напитки, наверное, распивали с товарищем спиртосодержащие? Ивáнов день как никак – такой праздник хороший.

– Не без этого, – ответил Брагин, пожав плечами. – Литрушку самогона за вечер скушали.

– Ну! Разве ж кто спорит. Святое дело, – не унималась Корчагина в задорном упоении ехидничеством. – А вечер ваш с какого времени тогда начался?

– С какого, с какого, – снова пожал плечами Брагин. – Часов с пяти вечера сидели, не раньше.

– Ого, это ж почти одиннадцать часов трапезничали! Скажите-ка, Пал Игорич, положа руку на сердце, нормально хватает литрушки-то на одиннадцать часов?

Брагин замялся и заерзал на месте.

– Да пили и пили, – подбодрила его Корчагина, – никто же вас не осуждает за это.

– Наверно, две… литрушки, – сдался Брагин.

– Ага, все-таки две литрушки, – повторила она, не скрывая нравственного удовлетворения. – Наверное, и закуска хорошая на столе была?

– Да че там, – махнул рукой Брагин. – Палка колбасы была, да булка хлеба. На три литра маловато.

– Мда. Не густо. Особенно, если на три. А до этого выпивали? За день.

– Не припомню, товарищ облакат.

– Запои бывают у вас?

– Да не сказал бы…

– Вы уверены, что отчетливо видели происходящее на берегу? Может, это белочка была, а не эти купания, о которых вы рассказали нам сейчас?

– Ну нет, какая белочка. Говорю, что сам видел.

– Я почему спрашиваю-то. Вы сказали, что у вас в селе чего только не насмотришься. Это вы что имели в виду?

– А чертовщина разная тут делается. То летают тут колдуньи, то в хатах шабаши устраивают. Всякое бывает.

Максим вспомнил, как в день знакомства с Брагиным тот рассказал ему, что видел, как Хилер парила над забором его родственников. Совсем не хотелось бы, чтобы адвокат задавала сейчас уточняющие вопросы об этом. Это окончательно дискредитировало бы свидетеля и поставило под сомнение все его показания.

Но заведенной Корчагиной, очевидно, хватило уже и этого.

– Ваша честь, – обратилась она к судье, поднявшись с места, – у защиты ходатайство. Я прошу представить суду на обозрение характеристику с бывшего места работы свидетеля Брагина, подписанную руководителем рыболовецкой артели «Челюскинец».

Тут Архангельский уже не выдержал и, несмотря на то, что не придумал, как возразить, тоже вскочил с места:

– Возражаю! В предмет доказывания по уголовному делу входят обстоятельства, характеризующие личность только обвиняемого, но никак не свидетеля.

– Ваша честь, – спокойно продолжила Корчагина, не обращая внимания на прокурора, – в предмет доказывания входят все факты и обстоятельства, установление которых необходимо для правильного разрешения дела. У защиты возникают сомнения в адекватности показаний свидетеля, который говорит об обстоятельствах, имеющих существенное значение для дела. Закон позволяет приобщать к делу любые документы, имеющие отношение к разбирательству. Препятствие защите в сборе характеризующего материала на свидетеля ограничило бы подсудимую в праве на защиту и уж никак не способствовало бы всестороннему, объективному рассмотрению уголовного дела.

К удивлению Архангельского судья отказала защитнику в удовлетворении ходатайства, сославшись на то, что характеристика личности свидетеля все же не относится к делу. Максим понял, что судья переживает за показания Брагина не меньше, чем он.

– Хорошо, ваша честь, – смирилась Корчагина, – тогда разрешите вопрос к свидетелю?

– Пожалуйста, – Раиса Рахадимовна указала рукой на Брагина.

– Пал Игорич, за что же вас уволили из рыбартели?

– За пьянку, – едва слышно пробубнил Брагин, обреченно опустив голову.

– Понятно. За-пьян-ку, – торжествующе повторила Корчагина так, чтобы ее услышал весь зал. – Спасибо, у защиты больше нет вопросов.

По настоянию Архангельского сразу после допроса свидетеля был исследован протокол выемки у Хилер одежды, в которой она находилась в момент задержания на месте происшествия. Из текста протокола следовало, что изъятая у нее ночная рубашка была влажной в нижней области, примерно до уровня колен. Это доказательство сыграло ощутимую роль на чаше весов правосудия против обвиняемой, о чем Архангельский посчитал нужным упомянуть публично:

– Прошу обратить внимание суда на данное обстоятельство. Смерть потерпевшего от утопления, мокрая до колен рубашка подсудимой и показания Брагина о том, что женщина топила мужчину, стоя в ночной рубашке по колено в воде, позволяют утверждать – он видел, как Хилер утопила Вяземского.

В этот же момент Хилер резко поднялась со стула и, сильно ударив ладонью по столу, громко пробасила загробным голосом:

– Врррёшь! – ее лицо скривилось в свирепой гримасе ненависти, а налитые кровью глаза, уставившиеся на Максима, едва не лопались от кипящей злости. – Черта лысого он видел, дурак пьяный!

Едва не потерявшая сознание Корчагина вскочила и попыталась усадить подзащитную на место, успокаивая ее и аккуратно придерживая за руку. Судебный пристав подпрыгнул с места в попытке броситься к столу защиты, но замер на месте и не смог двигаться. По залу прокатилась волна испуганных вскриков. Одновременно за окном раздался оглушительный раскат грома и ярко засверкали молнии. На село обрушился сильнейший ливень, громко барабаня по козырькам окон. Кружившие над землей под темными мрачными тучами вороны в истошных криках врезались друг в друга, сбиваемые налетевшим шквалистым ветром. Под его порывом распахнулось одно из окон в зале – створки с грохотом ударились о стены, звеня стеклами. На сквозняке со столов разлетелись бумаги, в зале отключился свет. Следующим порывом ветра с улицы в окно занесло ворону, которая, крича и врезаясь в стены, начала летать под потолком по всему помещению. В зале началась паника.

Слушатели пронзительно кричали от страха и, толкаясь, щемились к выходу. Судья, тяжело дыша, схватилась за сердце. Секретарь, закрыв глаза, визжала изо всех сил. Пристав с сотрудниками УФСИН бегали по залу, снося стулья, в попытках поймать беспорядочно мечущуюся ворону. Максим слез со стула на пол и в растерянности начал собирать разлетевшиеся документы. Бросив взгляд в сторону стола защиты, он увидел Корчагину, испуганно съежившуюся на своем месте и прикрывающую голову руками. Сверкнул разряд молнии, и в ее свете Максим увидел Хилер, неподвижно сидевшую за столом рядом с Корчагиной. Из-под нахмуренных бровей она, не моргая, смотрела прямо ему в глаза и что-то бормотала. С улицы раздался очередной удар грома.

В зале загорелся свет, пристав поймал душераздирающе вопившую ворону, которая отчаянно пыталась вырваться из его рук. Поднеся птицу к окну, он выпустил ее на улицу. Оставшаяся часть публики, собрав вещи, спешно выбиралась из зала в коридор здания. Максим повернул голову на Хилер – она по-прежнему смотрела на него и тихо смеялась. Ее внучка подбежала к ней и что-то спешно говорила ей. Корчагина сидела на своем месте с выпученными глазами и, глубоко дыша, растерянно смотрела прямо перед собой.

Пристав с секретарем подбежали к судье и стали обмахивать ее платками, пытаясь привести в чувства. Придя в себя, Раиса Рахадимовна провозгласила, что в судебном заседании объявляется перерыв до завтра.

Когда все немного успокоились, Максим собрал с пола разлетевшиеся бумаги. Пристав закончил разговаривать с кем-то по телефону и сказал, что паром вышел из строя. В зале на тот момент был также глава сельсовета, который пришел наладить порядок. Он добавил, что другим путем, кроме паромной переправы, выбраться из села было невозможно. Корчагина начала возмущаться и попыталась кому-то дозвониться по сотовому.

– Раиса Рахадимовна, – сказал глава сельсовета, – я предлагаю вам с секретарем остаться у меня до утра. Остальных мы сейчас тоже придумаем, где разместить. Вернуться домой сегодня в такую непогоду, боюсь, у вас не получится.

После недолгих размышлений было решено остаться в селе на ночлег. Сотрудники службы исполнения наказания доставили домой подсудимую, после чего отправились спать домой к участковому, а Архангельскому и Корчагиной предложили переночевать у местного жителя, Сансызбая Ризековича, который периодически сдавал пустующие комнаты в своем большом доме. Анна Сергеевна, немного помявшись, смирилась с затеей, осознавая безвыходность ситуации. Дождь на улице, судя по всему, прекращаться не собирался.

– Ребят, а что, вообще, с погодой по прогнозу, кто-нибудь выяснял? – спросила она, когда все собрались выходить на улицу.

– Я не знаю, что за дела, – ответил судебный пристав, – но на той стороне реки вообще ни намека на осадки. Я звонил своим в район: там сухо, как и в городе. В ближайших селах, на север и вниз по реке, тоже тишина. Шторм только в Марфино и на Ватажке.

– Прекрасно просто, – сказала Корчагина, покачав головой.

– Вам вещи если надо какие из машин забирать – бегите сейчас. А я УАЗик подгоню пока – на своих вы не проедете, у нас дорог нет, а там уже размыло солидно.

С этими словами пристав открыл входную дверь и скрылся в холодных мокрых сумерках. Архангельский побежал следом за ним, чтобы взять из машины свои вещи, а Корчагина осталась наблюдать за ними у окна в коридоре.

Запрыгнув в свою машину, Максим достал с заднего сиденья сумку, в которой у него лежал теплый свитер и другая гражданская одежда на смену служебной форме. Открыв бардачок, он вытащил из него полную бутылку виски «Jack Daniels», которую покрутил в руке и бросил в сумку.

Закрыв машину, он бегом вернулся обратно в администрацию. Корчагина ждала на том же месте.

– Максим Андреевич, – сказала она, внимательно вглядываясь в окно, – что-то пристав долго в своем УАЗике ковыряется. Кажется, не заводится.

Максим подошел к ней и, встав рядом, тоже посмотрел в окно. Фигура пристава действительно возилась в салоне машины с зажженным светом. Было похоже, что он и правда не может завести двигатель.

– Вы никогда не ночевали в машине? – с иронией в голосе спросил Максим.

– Если только с вами, – с улыбкой ответила она, посмотрев на него. – Одна в этой глуши я в машине ночью не останусь.

Машины стояли в больших лужах, которые под проливным дождем, казалось, увеличивались на глазах.

– Я громко храплю, – сказал Максим, немного помолчав.

– А вы и не будете спать, – снова улыбнувшись, ответила она, глядя на него. – Вы будете меня охранять. Все-таки по вашей вине мы тут застряли.

Максим повернул голову на нее, вопросительно подняв бровь.

– Что вы на меня смотрите, Максим Андреевич? Вы же довели Агату Никаноровну до нервного срыва. Вот и распогодилась стихия.

– Ах, вот оно что, – возмутился он, посмотрев на УАЗик пристава. – Ну да, а после моей речи в прениях сторон Третья Мировая нагрянет?

– Ох, Максим Андреевич, однажды вам предстоит узнать, что обиженная женщина несет собою очень страшную силу. Мысль ведь материальна. А на женскую мысль вселенная крайне отзывчива.

– Беспрекословно доверять могуществу своих мыслей может лишь человек с примитивным мышлением, – сказал Максим, подойдя еще ближе к Корчагиной. – Святая инквизиция плачет по вашему мракобесию, Анна Сергеевна.

С улицы раздался звук заведенного мотора, и у УАЗика зажглись фары.

XI

Судебный пристав остановил машину у большого двухэтажного деревянного дома на берегу реки.

– Добро пожаловать в резиденцию Сансызбая! – мрачно проговорил он, заглушив двигатель, и вышел на улицу.

Максим посмотрел в окно. На первом этажа дома горел свет. На крыльце под козырьком стоял пожилой мужчина в клеенчатом дождевом плаще. Под капюшоном виднелось его смуглое лицо с узким разрезом глаз и улыбающимся редкими зубами ртом.

– Я передумала, – сказала Корчагина, сидевшая на заднем сиденье, – я поеду ночевать к приставу.

Максим ничего не ответил и нехотя открыл дверь автомобиля. Пристав подошел к нему с раскрытым зонтом и взял его сумку. Из-за проливного дождя на улице темнело еще быстрее. Под одним зонтом они быстро пошли в сторону дома.

– Тоже мне, джентльмены. – Корчагина через спущенное стекло окинула взглядом лужи, потом посмотрела на шпильки своих сапог. Повернув голову обратно к окну, она вскрикнула, подпрыгнув на месте от неожиданности: из-за стекла на нее смотрело то самое улыбающееся лицо, оказавшееся уже за дверью.

– Ас-саляму алейкум! – весело поприветствовал мужчина и, открыв дверь, протянул Корчагиной руку.

– И вас туда же, – натянуто улыбнулась она в ответ.

Мужчина тоже стоял с раскрытым зонтом. Корчагина подала ему руку и выкарабкалась из машины. Он помог ей добраться до крыльца дома.

Максим увидел, как в дверь вошла его спутница и хозяин резиденции.

– Я тогда поеду, – сказал пристав. – Оставляю вас Сансызбаю Ризековичу. Утром в девять тридцать заеду за вами.

С этими словами он вышел на улицу. Сансызбай Ризекович закрыл за ним дверь и снял капюшон, оголив лысую голову. Он был казахом низкого роста с узкими плечами и худыми конечностями. Его хорошее расположение духа говорило о радости новым гостям.

– А я один живу, – улыбаясь, начал он. – У меня квартирка тут на этаже, а сверху пустуют две комнаты. Я туда и пускаю постояльцев, когда кто вот так приезжает. Айда наверх, я вам покажу ваше жилье.

Архангельский взял свою сумку и кивнул Корчагиной в сторону поднимавшегося по лестнице хозяина дома:

– После вас.

На втором этаже был просторный коридор с большим окном, выходящим на реку. На стенах висели антресоли, в углу стоял большой стол с четырьмя стульями, рядом – холодильник и диван. Напротив лестницы в стене было две двери и круглая голландская печь между ними от пола до потолка. Еще одна дверь была в стене сразу у лестницы. Она была открыта, хозяин щелкнул выключатель, и там зажегся свет. В небольшом помещении, оборудованном под душевую, был цементный пол со сливным отверстием, поверх которого лежал деревянный поддон из паллеты супермаркета. Под потолком на армированных распорках висел объемный квадратный бак со ржавыми стенками, из которого к потолку шел пар. Из нижней части бака торчала душевая лейка с краном.

– Тут ванна с туалетом. Воду я нагрел, вам хватит на двоих. Вот ковшик висит, вот в тазике холодная вода, если шибко горячо будет. Свет есть, в ваших комнатах свет тоже есть, а тут – гостиная, тут света пока нет. С проводкой беда. Но на столе вон свечка стоит в баночке, вы зажигайте, если надо вам. Но когда двери открываешь в комнаты, тут хорошо видать все, светло становится. Чайник есть электрический тоже на столе, он работает, я переноску протянул от розетки в комнате. Можете чай пить. И плитка с ним электрическая. Там в холодильнике есть колбаска, сыр, чай попейте – с улицы, озябли же.

Он прошел к дальней стене и открыл правую дверь.

– Это вот, я думаю, девушке. Тут комната побольше, и трельяжик имеется с зеркальцем. В комнатах тепло, я печь затопил.

– Вы первая в ванную? – спросил Архангельский свою спутницу.

– Нет, Максим Андреевич, вы идите. Я после пойду, мне маме позвонить надо, пока меня в федеральный розыск не объявили.

Стоявший за открытой дверью хозяин добродушно засмеялся.

– Дааа, в такой ливень у нас бывает, что не выберешься из села. Ну ничеее, завтра паром починят и все. А сегодня переночуйте спокойно, нормально все будет.

Максим вышел из комнаты и последовал за ним во вторую. Хозяин включил свет и вышел из комнаты.

– Вдвоем тесновато, проходи один, – по-прежнему улыбаясь, сказал он. – Тут у меня этот жил. Сергей. Да.

Максим ощутил неприятную дрожь при мысли, что остановился в комнате покойного. Но, тут же успокоил он себя, «отъехал-то» Серега не здесь, и хорошо.

Комната оказалась в несколько раз меньше предыдущей, но потолок был высоким, как и во всем доме. Слева от двери в стене было окно, выходящее туда же, куда и гостиное. У окна стоял письменный стол со стулом. На столе – тяжелая лампа с большим плафоном. Справа от двери вдоль стены стояла одноместная кровать, над которой висела прибитая к стене полка. Между кроватью и письменным столом у стены напротив входа стоял старый платяной шкаф.

Сансызбай Ризекович развернулся и пошел к лестнице.

– Ну, все. Постельки у вас чистые, полотенчики чистые, купайтесь, чай пейте и ложитесь отдыхайте. Добрых снов!

– Спасибо вам большое, – ответил Максим. – Спокойной ночи!

– Спокойной ночи! – крикнула из-за стены Корчагина.

Дойдя до лестницы, хозяин остановился и посмотрел на Максима.

– И это. Че хотел сказать-то. Вы бы на улицу не выходили ночью. Темнота недобрая ночами тут.

Максим вернулся в комнату из душа и обрушился на кровать. Расслабленное тело отказывалось двигаться и медленно погружалось в сон. Даже несмотря на беззвездочность апартамента, ему сейчас было чертовски уютно в этой маленькой, но теплой и сухой каморке. Мысли хороводом носились в голове, но теперь этой стихии было недостаточно для проблемы с засыпанием. Глаза тяжело моргали в сторону темного потолка. Светильник на стене тускло освещал кровать и одиноко висевшую на стене полку с несколькими книгами. Среди них стояла записная книжка в кожаном переплете с надписью «DIARY JOURNAL».

«Что, интересно, записывает в ней старый Сансызбай? Или, скорее, ее оставил кто-то из постояльцев…» – с этой мыслью Максим вскочил с кровати и схватил с полки книжку. Развернув обложку, на форзаце он увидел надпись «Сергей Вяземский. Дневник».

Сердце застучало в груди, сон сняло как рукой. Быстро пролистав блок исписанных страниц до последней, он увидел запись «6 июля 2018 г., пятница…» и следующий за ней текст, после чего быстро захлопнул дневник.

Подняв голову на окно, он тихо произнес в пустоту: «Как вы проводили осмотр комнаты потерпевшего? Дебилы…»

Бросив дневник на кровать, он быстро вышел в коридор, проверил воду в чайнике и включил его греться. В коридоре было темно, свет падал только из комнаты. Из щелей закрытой двери ванной тоже сочился свет – Корчагина уже забежала в душ. Открыв дверцу антресоли, Максим взял банку с кофе и насыпал две ложки в винтажную эмалированную кружку. Пока чайник начал журчать, он подошел к окну. За стеклом на улице по-прежнему шумел ливень, капли дождя громко барабанили по металлическому козырьку окна. Беспросветная марфинская мгла прерывалась частыми разрядами молний, на мгновения озаряющими берег и широкую реку. Чайник громко щелкнул, Максим налил кипяток в кружку и отправился с ней обратно в комнату.

Усевшись за стол, Максим сделал глоток кофе, положил перед собой дневник и снова открыл его на последних страницах. «Так, он приехал в Марфино второго июля. Гляну для начала предыдущий день». Почерк у Вяземского был очень каллиграфичным, даже по-женски красивым…

1 июля 2018 г., воскресенье.

Традиция славянских народов практически не сохранила следов верховных божеств, в то время как «низшая» мифология (верования в чертей, водяных, домовых, ведьм, духов животных, демонов болезней и т.д.) отличается единством и устойчивостью. Несмотря на принятие в Древней Руси христианства, языческие культы, традиции и умонастроения никогда в населении не исчезали, даже во времена Советского союза с его политикой просвещения.

Уже завтра утром выезжаю в Марфино. От города полтора часа езды, поеду на своей старенькой Хонде. Набрал вещей на всякий случай на неделю, но рассчитываю набрать материал за два-три дня.

Уже несколько дней активно изучаю историю становления села. При посещении в городе научной библиотеки читал архивные статьи газеты «Астраханские известия». Изначально Марфинский бугор, на котором расположилось село, именовался Вшивым. В 1772 году жене умершего генерал-поручика Петра Федоровича Балка, Марфе Васильевне, были пожалованы «в вечное потомственное владение для поселения крестьян» земли по берегам Бузана. На Вшивом (ныне – Марфинском) бугре, где находилась ватага купца Кудрина, она и приказала селиться своим крестьянам. По имени помещицы селение и получило свое название.

2 июля 2018 г., понедельник.

С утра приехал в Марфино. Тихое, спокойное село, ничем не отличающееся от остальных. На улице пасмурно, но душно. Ненавижу Астраханское лето. Сначала повальный рой назойливой мошки весь июнь, в июле не можешь себе позволить расстаться с кондиционером дома или в офисе и стараешься максимально оградить себя от необходимости выбираться на улицу, а в августе начинается жуткая аллергия на всевозможные травы, которая не кончается до середины сентября. Зато у нас – Столица Каспия, рыбный край, черная икра. Да эта рыба сейчас в столице дешевле, чем у нас. Икру я ел в последний раз лет двадцать назад. Уже и не помню, каково это на вкус. Но зато у нас арбузы! Да подавитесь вы своими арбузами, сроду их не любил.

Паромщик на переправе подсказал обратиться к некоему Сансызбаю, у которого большой дом на улице Фрунзе с несколькими пустующими комнатами. Говорит, он часто пускает на ночлег приезжих.

Дом Сансызбая на самом деле оказался внушительных размеров. Хозяин без разговоров согласился разместить меня в одной из комнат на втором этаже.

Бросил вещи, захватил блокнот и сразу же отправился гулять. Прогуливаясь у обрыва бугра, в земле нашел фрагмент какого-то надгробия. Читал, что такие плиты здесь находили часто – они обнажались, когда ветра выдували песок, и образовались, вероятно, задолго до колонизации края. По-видимому, большую часть поверхности бугра раньше занимало кладбище, но об этом тут никто не помнит.

Расспрашивал на улице жителей села, что им известно о происходящих здесь необычных явлениях. Все в один голос говорят, чтобы по ночам не выходил на улицу. Заявляют, что здесь какая-то особенная темнота, отличающаяся от прочих мест географии. А еще тут якобы долгое время живут колдуны и ведуньи. Добрые творят полезные чудесные знамения, как, например, исцеление болезни и тому подобное. Знамения же, творимые ведьмами, они относят к вредительским и пустым: летание по воздуху, наведение паралича и т. д. Отдельные умеют обращаться в животных. Ведьмы несут некую службу Сатане, промышляя злыми делами, в которых они используют и животных. Видимо, поэтому местные связывают частые случаи гибели скота с деятельностью местных ведьм.

На пустыре разговорился с пожилой женщиной, пасущей коз. На протяжении многих лет периодически находили в загоне по одной мертвой козе. Трупы всегда оказывались будто иссушенными изнутри, на теле всегда обнаруживались следы проникающих укусов. При этом других повреждений не было, поэтому на работу волка не похоже. Обращались за помощью к властям, но разобраться так никто и не смог.

Странно, что эти россказни подтвердил батюшка в сельской церкви. Я не мог не обратиться к местному духовенству за разъяснением о происходящих тут событиях. Служитель пояснил, что те из сельчан, что здесь относят к так называемым белым ведуньям, действуют усердными молитвами и благоговейным произнесением имени Господа, действия их служат укреплению веры и добрых нравов. Колдующие же, по его словам, призывают демона. Все чудодеяния ведьмарствующих называет ложными, поскольку они совершаются для обмана. Их деятельность вредит чистоте веры и благопристойности жизни.

Рассказали о старой женщине, затворнице, проживающей в доме у моста на Ватажку (село в составе Марфинского сельсовета на другом берегу протоки Конной). Говорят, она ведьмарствующая и очень неприятная. Как мне объяснили, она «водила людей». Я понял, что таким образом местные называют способность здешних колдунов воздействовать на воображение человека для его обмана, в результате чего он по беспамятству и дезорганизации в пространстве сам заходит в воду и тонет. Изучая соответствующую этому вопросу литературу, я предположил, что это касается и обращений ведьм в животных. Поскольку воображение зависит от органов чувств, на которые, вероятно, как-то могут оказывать влияние колдуны, на околдовываемого насылается наваждение, изменяющее восприятие так, что колдун всем представляется животным, хотя на самом деле он остается тем, кем и был раньше. Заключенные в воображении и направляемые ведьмами представления звериных обликов, достигая нашего зрения, рисуются как действительность. В свою очередь, измененные внутренние органы влияют на внешние чувства. Например, испорченный вкус приводит к тому, что сладкое ощущается горьким. Такие изменения могут производить и обычные люди с помощью некоторых естественных составов. Так что, думаю, ничего волшебного тут быть не может.

Фамилия затворницы, всячески избегавшей контактов с сельчанами, – Хилер. Агата Никаноровна. По словам очевидцев, в ее доме, где кроме нее и ухаживающей за ней внучки (кстати, нездоровой умом) быть никого не может, по ночам иногда происходят очень странные вещи, наблюдаемые с улицы. Слышен заливистый смех с громкими хлопками, похожими на взрывы хлопушек. А случалось и вовсе, из дома доносились звуки празднующего застолья с криками и визгами свиней. Всякий раз очевидцы старались как можно быстрее миновать оказавшийся на пути таинственный дом, и никто ни разу не решился проверить, что же там на самом деле происходит. Было непонятно, кто же веселится ночами в доме Хилер, не позволявшей никому нарушать свое добровольное затворничество.

Выяснил точный адрес, но сельчане категорически не советуют к ней ходить.

Пошел к ней.

Двухэтажный просевший в землю дом с полусгнившей двускатной крышей стоит в конце улицы, за три других дома от берега реки. Хотелось бы смотреть на этого старожила прошлых лет с уважением, но получается с трудом. Чувства прекрасного перебиваются мрачными впечатлениями от экстерьера и архитектурного стиля дома, наталкивающего на мысли о минувшей эпохе и тайнах прошлого. Темно-серые стены и крыша из деревянных досок не окрашивались, видимо, с начала прошлого века. На улице прямо у дома растет высокая раскидистая старая ива, крона которой с одной стороны нависает над всей улицей, а с другой – покрывает дом и часть двора.

И в самом деле, находясь рядом, ощутил неясный страх и желание поскорее покинуть это место. Двор обнесен ветхим частоколом, через который просматриваются густые заросли растительности и… Сегодня – определенно, мой день! У застекленной веранды стоит молодая девушка в цветастом халате и галошах, перед которой на земле – инвалидная коляска. А в ней – предмет моего нового интереса собственной персоной. Говорили, что Хилер с трудом передвигается на ногах и основное время проводит в кресле на колесах. Даже сидя она производит впечатление высокого человека. У нее длинные худые конечности, высокая шея, вытянутое лицо. Выражение этого лица, надо признать, не самое приятное. Читается немотивированная ненависть ко всему вокруг. Почувствовал какое-то непонятное волнение внутри. Энергетика рядом с этим домом какая-то плотная, мощная, яркая. Одним словом – бешеная.

Подошел к забору (он мне по высоте чуть выше груди), поприветствовал. Сказал, что из редакции, что готовлю репортаж о жителях села, попросил аудиенции. Хилер что-то сердито проговорила, глядя на меня, после чего девушка громко сказала, что нечего мне тут делать и что мне следует идти своей дорогой, интервью мне давать они не собираются. Попросил разрешения войти и просто посмотреть на дом со двора, сказав, что очень он мне понравился своей внешней причастностью к истории. Был звучно послан «к черту» уже самой Агатой Никаноровной. И правда, неприятная женщина. Ну, любопытство – способ образования, решил немного поспособствовать образовательному процессу, раз уж она вступила в контакт. Спросил, правду ли говорят, что она промышляет волшебством и владеет сакральными техниками. В грубой форме пригрозила показать мне волшебство, если не оставлю их в покое. Одновременно начал все явственнее ощущать атмосферу враждебности, исходившей, впрочем, не только от самой женщины, но и откуда-то со стороны, от окружавшей меня обстановки, от ветхого забора и темных стен этого мрачного дома. Попрощался. Сказал, что еще зайду как-нибудь. Хилер в ответ крикнула, чтобы ноги моей здесь не было больше, иначе поплачусь здоровьем. По всей видимости, информацию придется собирать окольными путями.

Уходя, еще какое-то время ощущал преследующий эффект постороннего проникновения взгляда. Еще эта исполинская ива жути нагоняла. Я слышал отчетливый скрип ветвей и шорох листвы, хотя воздух вокруг был абсолютно неподвижен – ни малейшего дуновения ветра; будто неведомая враждебная сила отталкивала, гнала меня прочь от этого дома.

До своих апартаментов добрался в совершенно разбитом состоянии. Вне всякого сомнения, я был подвергнут сильнейшему психическому воздействию. Иного объяснения происшедшему я просто не находил. Словно вторгся в некую запретную область. И все же, вынужден признать, такие эмоции вызвали во мне значительный интерес.

Вышел ночью на улицу. Звезд на небе нет вообще. Видимо, атмосферный фронт еще не разогнал дневную облачность. Фонарей на улицах мало, почти ничего не видно вокруг. Слышен только лай собак, да стрекот сверчков. Несколько раз слышал филина. Ничего, что вызвало бы особый интерес, не происходит. Вернулся в дом. Пили чай с Сансызбаем по казахской традиции – с молоком. Угощал меня «Казы» – традиционной у тюркских народов колбасой из конины, считающейся деликатесом. Безумно вкусно. Пообещал завтра приготовить для меня бешбармак. Уже поскорее хочется завтра.

Дом старый. Так сказать, с притушенной цветовой гаммой интерьера, но очень уютный и элегантно аутентичный. Обветшалые покрытия местами обшарпанных стен с ретроспективной голландской печкой напоминают настроенческую метафизику атмосферы декаданса, пессимистический антураж увядания которого современные fashion-дизайнеры используют для оттенения нарочито роскошных элементов декора туалета. Только они намеренно создают эффект монументальной запущенности, а здесь – настоящая романтика с подлинными элементами антиквара.

Максим оторвался от дневника и с улыбкой осмотрел комнату. Почему-то теперь она выглядела по-новому. Винтажное покрывало на высокой кровати с металлическими стенками, большая перьевая подушка. «Ну да, текстиль с богатой фактурой. Ладно, продолжим…»

3 июля 2018 г., вторник.

По настоянию прохожих познакомился с бывшим главой сельсовета Котовым Аркадием. Наиприятнейшее впечатление. Строгий, но справедливый, рассудительный. По всем вопросам имеет четкую устойчивую позицию, сформированную советской закалкой, приправленною большой библиотекой книг на втором этаже дома и, пожалуй, чрезмерно наивной честностью, не свойственной современному времени. Жена Аркадия, очень приятная женщина с платком на голове, говорит, что супруг очень ответственный и уж больно правильный. Таких принято называть настоящими мужчинами. В доме чисто и приятно пахнет прошлой эпохой, но кроме любимой библиотеки с самыми разными книгами, плотно уставленными на полках, других предметов роскоши, свидетельствующих о чиновничьем положении, не имеется.

Супруги занимаются хозяйством, разводят всякую живность, держат внушительных размеров огород и категорически отказывают детям в предложении переезжать в город. Говорят, что они здесь выросли и родители их здесь выросли, а в городе им душно и тесно.

Котов рассказал, чем дышит село, обозначил основных активистов развития населенного пункта. Поведал о легендах и былях села, однако, информации, представляющей особый интерес в этой сфере, не предоставил.

Подтвердил, что вчера мне довелось встретить ту самую Хилер. Отозвался о ней не самым приятным образом, настоятельно рекомендовал обходить стороной ее дом, особенно по темноте. Да и вообще, сказал, что с заходом солнца лучше не выходить из дома. Подробностей об Агате Никаноровне не дал, но посоветовал расспросить Кузьмину Марфу Николаевну, белую ведунью, живущую на другом краю села. Она на протяжении всей жизни занимается целительством и может поведать что-то об интересующих меня фактах.

Снова гулял в районе проживания Хилер. Среди домов наткнулся на странную монолитную конструкцию из каменной кладки, которую, видимо, по-старинке обмазали глиной и покрасили побелкой, создав эффект отштукатуренной стены. Метра три высотой из двух массивных колонн и с такой же белой арочной перегородкой между ними, по дуге возвышающейся вверх. Сверху по изгибу крыши постройка обшита жестяным листом с резными краями. А поверх крыши установлен деревянный крест с церковной символикой. Какое-то религиозное с виду сооружение, все в крестовых знамениях и в иконах. Будто входные ворота в церковь, но стоит на земле отдельно, поблизости ни заборов, ни строений. Не понял предназначения. Вся кривая, как наспех клали, будто хотели как можно скорее от чего-то отгородиться. За аркой метров через триста располагалось кладбище.

У дома неподалеку на лавочке сидел старик и смотрел на меня. Подошел к нему и спросил об этой конструкции. Рассказал, что ее построили одновременно с тем кладбищем и раньше через нее проносили покойниц, которых подозревали при жизни в ведовстве. Якобы после этого те уже не возвращались.

Вспышка молнии заставила Максима оторваться от дневника и посмотреть на часы. Он вспомнил рассказ Войлова про арку и бежавшую за ним свинью. Тут же последовал сокрушительный раскат грома за окном. Ливень зашумел еще сильнее. Сквозь щели в старой оконной раме просквозил холодный ветер. Максим почувствовал, что тепла печки в углу стены не хватает, чтобы согреться. Он взял с кровати шерстяное одеяло и накинул его на плечи. Сделав глоток крепкого кофе, он вздрогнул от пробежавших по телу мурашек.

4 июля 2018 г., среда.

С рекомендации Котова отправился навестить Кузьмину Марфу Николаевну. Пожилая женщина лет семидесяти живет в небольшом доме на окраине села на берегу Бузана. Встретила весьма радушно, оказалась на удивление гостеприимной и доброй бабушкой. Напоила чаем с конфетами. Сказала, что люди приукрашивают жителей села и их дела. Все истовые тайны, о которых так много рассказывают, являются в действительности не более чем буйством мрачной фантазии любителей детских сказок.

Творимые же ею чудеса называют сверхъестественными, поскольку совершаются они вопреки естественному порядку и лежат вне пределов действия естественных сил. Например, возвращение зрения слепому совершается вопреки естественному порядку, но в пределах естественных границ. Знахарка производила лечение с помощью наговоров.

Когда спросил про Хилер, резко поменялась в лице и в противовес сказанному ответила, что «эта нечистая сила самого черта на поводу водит». На расспросы реагировала уклончиво, назвала ее богоотступницей. В унисон Котову запретила мне ходить к ней и напророчила, что «накажет господь супостатку трёхипостатною силою». Она коров и коз попортила в селе много. Спрашиваю, как это – попортила? А она начала рассказывать, что, оказывается, чтобы корову уберечь, надо «когда ты в квашне тесто приготовишь для выпечки хлеба, вот как в квашне взошло тесто, нужно взять маленький комочек теста – початок – и испечь его. И его в первую очередь из печи вынуть и отдать корове, чтобы корову не испортила никакая ведьма». Ушла в соседнюю комнату, вернулась – что-то в руках принесла. Подходит ко мне, карман на брюках оттягивает и ветку травы туда кладет. Это, говорит, чернобы́льник, пусть лежит. Потом иголку в шов кармана воткнула. И главное, так шустро все делает, будто в порядке вещей.

Почувствовал, как в груди у меня нарастает напряжение из-за этих недомолвок. Вместе с этим все сильнее возрастал и интерес к персоне Агаты Никаноровны.

В завершение беседы одной фразой окончательно разрушила всю только что крепко выстроенную в моей голове стену разубеждения в мистике. Провожая до калитки на улице, спросила: «Милок, у тебя день рождения не в ноябре?» Остановился как вкопанный. Повернулся, сказал ей, что двадцать первого. Говорит: «Милок, зря ты приехал сюда. Беда тебя большая ждет. Езжай подобру-поздорову, пока цел. Да молись, милый, не запамятуй». Калитку за мной закрыла, перекрестила меня через забор, развернулась и пошла к дому. Я еще минут пять стоял, не мог вспомнить, как ходить.

«Какой еще знак тебе надо было послать, чтобы выбить из головы эту идиотскую затею? – подумал Максим. – Как в американских фильмах ужасов: тебе чуть ли ни дорожный баннер вешают перед дверью в подвал с надписью о том, что там жопа будет, но ты все равно туда прешься. Готов поспорить, если бы ты приехал с напарником, то предложил бы ему разделиться и пойти поодиночке».

XII

5 июля 2018 г., четверг.

«Они – те самые, которые с Божьего попущения приводят элементы в беспорядок и смущают нравы людей, мало надеющихся на Бога»

Блаженный Августин Аврелий

епископ Иппонийский

Толкования канона «Nec mirum», qu. 5, XXVI

Ведьмы были предметом тщательных исследований еще со времен средневековья. Изучая просторы интернета на предмет исследования ведовства в XV – XVI веках, наткнулся на интересную работу доминиканского монаха, главы церковного трибунала Генриха Крамера и профессора богословия Кельнского университета Якоба Шпренгера, которые на основе опыта тех времен составили практическое руководство по борьбе с колдовством и охоте на ведьм. Очевидно, что трактат основан на жутких фантазиях, состоит в основном из страхов и суеверий, но все же содержит довольно интересные описания ведьм, процессов их изобличения и суждения.

К вопросу об обращениях в животных. Еще святой Фома Аквинский говорил, что облик зверя, в который облекается околдованный, не находится ни в окружающем воздухе, ни в действительности, но считается лишь зарождающимся во внутренних чувствах людей и переходит вследствие сильного воображения на наши внешние чувства. Что, по сути, подтверждает ранее мною описанное. Облик, попав предварительно извне в область внутренних чувств и сохраненный там, поднимаясь до внешних чувств и, главным образом, зрения, воспроизводит действительный облик, заложенный туда ведьмой.

Ведьма выступает неким посредником, связующим звеном, между демоном и человеком. По словам авторов трактата, Бог никогда не допустил бы демону без посредства ведьмы причинить кому-либо ранение. Демон сам по себе никогда не решился бы нанести ранение человеку. Если демону угодно нанести вред человеку, он сделает это через ведьму. Если же ведьма сама решила навредить человеку, она сделает это посредством обращения к демону, которому служит[4]. Служит ли демону Хилер? Какому и для чего?

Ведьмы редко чего-то боятся, но самые могущественные из них боятся «испортиться» или «отойти ко злу». Чем могущественнее ведьма, тем проще скатиться в мелочную жестокость, лишь на том основании, что у тебя есть власть над людьми, и прийти к выводу, что другие люди ничего не значат (удивительная штука, все как у простых смертных).

«Отошедшие ко злу» ведьмы убеждены, что стоят выше понятий «правильно» и «неправильно». Показателем такой испорченности у ведьм, как правило, является «хихиканье» (англ. cackling). «Хихиканье» для ведьмы означает не только неприятный смех, но признак того, что она начинает терять рассудок.

По самому известному способу проверить, является ли женщина ведьмой, правую руку подозреваемой привязывали к левой ноге, а левую руку к правой ноге. Затем колдунью бросали в глубокий водоем. Если она тонула, то все обвинения с нее посмертно снимались. Если же она спасалась, то считалась ведьмой, за что ее сжигали на костре.

Максим представил, как в следующем судебном заседании по указанию Раисы Рахадимовны судебный пристав привязывает руки хихикающей Агаты Никаноровны к ее ногам, и сотрудники УФСИН прямо с Марфинского бугра сталкивают ее вместе с креслом в Бузан. Хилер почему-то не всплывает, а он попадает на передовицу всех СМИ и в следственный изолятор. Отогнав от себя бредовые мысли, он продолжил чтение.

Канонизированный католической церковью теолог и князь философов Святой Фома Аквинский утверждал, что ведьмы разными путями вредят людям и их имуществу. Считалось доказанным, что ведьмы с помощью демонов могут насылать различные болезни. Имелось затруднение в том, считать или не считать возможным наслание ведьмами проказы и эпилепсии. Обе болезни обычно возникают из-за предрасположения к ним и из-за недостатков внутренних органов, однако часто они насылаются чародеяниями. В период деятельности Святой инквизиции прокажение ведьмами людей было рядовым делом, в чем последние сознавались без особых дознаний. В трактате описано множество зафиксированных инквизиторами случаев наслания проказы.

Максим поднял голову и уставился в окно. «Нет, ну это же все ересь. Я бы сам поджег того, кто сейчас сказал бы мне подобное с серьезным лицом». Он прочитал несколько страниц дневника с выдержками об иных насылавшихся болезнях и снова наткнулся на проказу.

Среди способов излечения болезни описывали обнаружение (выявление) сведущими людьми в доме больного спрятанных кем-то различных предметов, которые в своей общей совокупности вызывали подозрение. Это могли быть свертки ткани с завернутыми внутри зернами, семенами, стручками и костями. Местом выявления, как правило, были сараи, хлев, коровники, половики и входные веранды. Обнаруженное необходимо было сразу же бросить в огонь, после чего здоровье больного стремительно улучшалось. Случаи заболеваний, в которых подобные методики не применялись, чаще всего не поддавались излечению известными средствами медицины и скоропостижно заканчивались летальным исходом.

Больных, в домах которых находили «закладки», опрашивали о возможно произошедших накануне с кем-либо конфликтах. Те из них, что вызывали подозрение, брались в разработку, устанавливались личности второй стороны конфликта, которые подвергались допросу, в ходе чего они сознавались в подброшенных заговоренных объектах, подробно описывая их признаки и место закладки.

Максим схватил смартфон, нашел в телефонной книжке контакт следователя Войлова и судорожно настрочил ему сообщение: «Привет, инквизитор! Есть идея по твоему недугу. Где ты жил последнее время, пока дело расследовал, перед тем, как заболел?» Нажав «отправить», он встал из-за стола и вышел из комнаты, чтобы включить чайник. Непогода за окном бушевала по-прежнему. Раздался звук входящего сообщения. Максим вернулся в комнату, разблокировал экран и включил голосовое сообщение: «Добрый вечер! Извиняюсь, что голосом, просто пальцами сложно печатать – ты их сам видел. Я до больницы почти все время жил на работе. Несколько месяцев точно. Дел было по горло. У меня там каморка есть, хаты не было в поселке, а ездить в город неудобно каждый день. По выходным мотался в город. А что?» Дослушав, Максим набрал номер Войлова. Через несколько гудков тот хрипло ответил:

– Да, слушаю.

– Лёха, где у вас там контора находится в Володаровке?

– Да в здании редакции газеты местной.

– Вы там прям с ними сидите в одном помещении?

– Не, у нас разные входы. Не соединены помещения.

– А сколько у вас там следаков сидит?

– Вообще, как правило, два. Но я в последние три месяца работы один был. Второй уволился, а смену так и не прислали. Тянул один всю нагрузку. Поэтому из конторы почти не выбирался.

– То есть там и ночевал в одиночестве?

– Да, а че мне, там диван стоит. Я двери запирал, часа три спал и дальше работать.

– Слушай внимательно! Срочно свяжись с коллегами, кто там работает сейчас, пусть вдоль и поперек облазят пороги, дверные косяки, перекладины, особенно с уличной стороны двери. С фонариками, хуяриками все полости прошмонают пусть, как их учили на криминалистике. Возможно, найдут какие-то свертки, ткани, коробки, бутылки. В общем, на вашем языке, все, что можно изъять и во что можно упаковать. Понял?

– Ну… Да, в общем, понял. А что случилось-то?

– Возможно, твои подозрения верны насчет бабки. Если что-то найдете, сообщи мне, окей?

– Окей, понял. До связи.

Повесив трубку, Максим испытал прилив воодушевления. Конечно же, не было никаких гарантий, что этот внезапно нахлынувший водоворот мыслей окажется реальностью и что задуманное сработает, но он искренне хотел помочь попавшему в беду коллеге. Пусть даже из этой затеи ничего и не выйдет, все равно останется надежда на грамотных специалистов медицинского центра, которые вылечат Войлова. Архангельский открыл лежавшую на полу сумку и вынул из нее бутылку Джека. Откупорив крышку бутылки, он налил полкружки янтарно-золотистой жидкости. Уже только от этой короткой процессии Максим всем телом ощутил, что в комнате стало теплее. Поднеся кружку к носу, он всей грудью глубоко вдохнул насыщенный древесно-карамельный аромат любимого напитка и приготовился в который раз испытать его мягкий дымный вкус. В ту же секунду со стороны двери раздался женский голос:

– А я думала, вы уже спите.

Максим повернул голову и увидел Корчагину. Она стояла у открытой двери, укутавшись в плед, и зевала.

– А я думал, у меня чуткий слух, – ответил он, поставив кружку на стол.

– Прошу прощения, что без стука.

– Ничего. Здесь достаточно прохладно, поэтому я одет.

– Да уж, – еще сильнее укутавшись в плед, сказала она. – Я вообще согреться не могу никак.

Опустив взгляд, он увидел, что она стоит босиком, поднявшись на носочки, и ему снова стало холодно.

– Проходите, забирайтесь, – указал он рукой на свою кровать.

Не успел он договорить, как она уже залезла на кровать и уселась в позу лотоса к нему лицом. Максим взглянул на торчащую из комка пледа голову Анны Сергеевны, пристально смотревшую ему в глаза, потом перевел взгляд на стоявшую на столе бутылку. Кивнув на нее, он спросил:

– Греться будете?

– Нууу, от пары горячих глотков не отказалась бы, – заискивающе промурлыкала она в ответ.

Максим закрыл дневник, отодвинул его на край стола к стене, поднялся со стула и вышел на кухню. Пока он искал шкаф в темноте, Корчагина говорила из комнаты:

– Я лежала в постели, мерзла под шум ветра, а потом вдруг услышала ваш голос за стенкой. Решила выяснить, нет ли у вас в комнате еще одного одеяла.

В свете вспышки молний Архангельский открыл посудный шкаф и взял другую стоявшую там металлическую кружку, после чего вернулся в комнату. Дождь за окном ни на секунду не переставал напоминать о себе. Крупные капли часто барабанили по стеклу, а раскаты грома сотрясали его, угрожая разбить и впустить шторм в дом. И все-таки стены внутри старого дома внушали чувство безопасности, которое в сложившейся обстановке из теплых пледов и горячительного алкоголя обретало особую романтику.

Сев на стул у кровати, Максим вдруг ощутил приятный свежий аромат, исходивший от компаньонши. На этот раз она пахла мягче и уже вовсе не приторно, как тогда, в зале суда, – на самом деле вкусно. Бросив на нее беглый взгляд, он только сейчас заметил, что она без косметики, и даже на мгновение счел ее весьма привлекательной. Взяв бутылку, он наполнил еще одну кружку и протянул ее своей гостье.

– Благодарю, Максим Андреевич, – высунув руку из-под пледа, она взяла кружку и подняла ее вверх. – За обстоятельства!

– И за знакомство! – он поднял свою кружку к ее, и, чокнувшись, сделал несколько глотков.

По телу пролилась теплая волна пьянящей неги. Он на несколько секунд закрыл глаза, с легкой улыбкой наслаждаясь ритуалом, но тут же открыл их от возгласа Корчагиной, разом осушившей налитое.

– Ииииу! – она скривила гримасу и помахала рукой возле лица, отгоняя обжигающие пары. – А колу вы с собой не взяли?

– Анна Сергеевна, не гневите Бога! – обескураженно выдавил он из себя. – Вы же светская дама. Это лучший в мире купажированный вискарь. Я за него душу дьяволу продам! Все смертные грехи – ничто по сравнению с кощунственным запиванием Джека. Тем более колой. Хороший напиток пьют в чистом виде.

– Ну хорошо-хорошо, я обучаемая, у меня получится.

– Это еще не все. Вы не должны кривить физиономию от приема амброзии. Это пища Богов! Проявляйте уважение и незначительно демонстрируйте наслаждение после глотка.

– И, как там, вознести хвалу Всевышнему за благодать? А историю этого добротного пойла мне тоже надо выучить?

– Достаточно выучить, что не надо опустошать всю тару разом. Его надо пить небольшими глотками. Оцените аромат, потом несколько секунд подержите напиток во рту и сделайте глоток – это усиливает приятное послевкусие. Полноценное восприятие вкуса возможно только при совмещении вкусовых рецепторов и обонятельных. И да, у него действительно богатая история. Но можете ее не учить. Научитесь испытывать чувство, близкое к оргазму, от самого процесса употребления. Устремлять разум далее пока не следует. Сохраняйте почтительное неведение по поводу остального.

– Кажется, чувство простого человеческого оргазма мне испытывать легче.

– Нашли, чем хвастаться, – с укоризной заметил он и налил ей еще напитка. Стукнув свою кружку об ее, он отпустил тост, – за искусство в гастрономии и душевную атмосферу в компании! Давайте, вы первая. Я проконтролирую.

Он испытующе наблюдал за Корчагиной, которая все это время, не отводя от него взгляда, внимательно вслушивалась в инструкции и плавными движениями покорно демонстрировала готовность действовать по предлагаемым правилам. Она осторожно понюхала содержимое своей емкости и сделала глоток. На этот раз все получилось красиво: без комментариев она закрыла глаза, но не от удовольствия, а чтобы опять не скорчить дилетантскую мину. Через несколько секунд она, хлопая ресницами, посмотрела на коллегу и восторженно заключила:

– Вы так мастерски разбираетесь в алкоголе!

Он непроизвольно следил за пухлыми губами Анны Сергеевны, которые сейчас придавали ее острым чертам лица какой-то непонятный ему милый вид. А манера растягивать слова, произносимые на томном выдохе, особенно в этом комплименте, делала ее речь соблазнительно манящей. Максим поймал себя на мысли, что в эти минуты лучшей компании ему бы, наверное, и не хотелось.

– Да я готов защитить кандидатскую диссертацию по этой теме, – деловито ответил он.

– Даже так. И как озаглавите работу? – с искренним интересом спросила она и выжидающе уставилась на его сильные жилистые руки, в одной из которых он держал бутылку, а в другой – кружку. Сделав из нее большой глоток, он продекламировал: «Единство химической организации живых организмов на Земле. Спирты».

– Ой, как хорошо-то становится, – сказала Корчагина, тоже выпив и широко раскрыв глаза. Ее накидка расслабилась и оголила бледное плечо. Изобразив смущение, она поправила плед, вернув его обратно.

– Я обожаю это чувство, – кивнул Максим, заметив это, и долил в кружки. – Осушаю полбутылки и удаляюсь в абсолютное спокойствие, равновесие и невмешательство. Позволяю вещам изменяться в соответствии с их собственным путем.

– Ммм, какое дивное соцветие всевозможных достоинств, – зачарованно проговорила Корчагина, с улыбкой глядя на Максима. – Вы прекрасно владеете языком, Максим Андреевич.

Архангельский уставился на нее. Немного помолчав, он отвернул голову и сказал в сторону:

– Хотел пошутить, что еще рано для такого вывода, но не буду.

Корчагина засмеялась, откинувшись спиной к стене и, немного расправив плед, высунула ноги, распрямив их вдоль кровати. Ее бархатный смех показался Максиму благородным и вполне сообразным леди, поддерживающей светскую болтовню на рауте.

– Кажется, я почти согрелась.

Увидев это, Архангельский искоса пробежал взглядом по ее обнаженным ногам, элегантно скрещенным друг на дружке, но тут же дал себе внутреннюю пощечину с требованием взять себя в руки: «Ну, нет! До таких высот разврата я еще не добрался. Она же в мамы мне годится».

Вместе с тем он начал вскользь осознавать, как греховное помышление укореняется в сердце.

«Ничего, – думал он, – образ мысли не наказуем. Это все чертов алкоголь. Возможно, она и мила, но не настолько, чтобы нарушить мой душевный покой».

Корчагина заметила взгляд Максима и нарушила молчание:

– Как думаете выходить из положения с Агатой Никаноровной?

– А куда мне надо из него выходить? – возмутился он вопросом и посмотрел в окно, за которым бушевала непогода. – Я собираюсь отправить ее на каторгу.

– За что же? Вы же сами понимаете, что она невиновна, – приподняв бровь, возразила Корчагина. – И поэтому же вы понимаете, что у вас ничего не получится.

– Вздор! Вот увидите, как получится, – тоже приподнял он бровь, передразнивая ее. – Или вы думаете, что он все-таки самостоятельно утопился?

– Я не знаю, как он утопился, – Корчагина отхлебнула из чашки. – Но Хилер его не топила. Это вы мне должны рассказывать об истинных причинах его смерти.

– А я надеялся, что это вы мне расскажете, как ваша подопечная кудесница воскрешает мертвецов и катается на них верхом.

– Ой! Не будете же вы воздвигать крепость подозрений на услышанном слове. Ваши свидетели изысканно перекатывают по нёбу далеко не ваш купажированный виски. А вот к дегустации прибегают почаще вашего. Провоняли ароматами божественного боярышника и технического спирта. Как говорится «В вашем алкоголе кровь не обнаружена». Как можно им доверять? Ой, что я вижу! Вы, оказывается, умеете улыбаться?

– Да обычные свидетели. Обычные сельские мужики. Кто сейчас не пьет? И что делать, брать в расчет только трезвенников, а колдырей по бороде пускать? Вам знакомо правило свободы оценки доказательств? Статья семнадцатая уголовно-процессуального кодекса: никакие доказательства не имеют заранее установленной силы. Как я, так и следователь, так и Раиса Рахадимовна должны оценивать их по своему внутреннему убеждению, основанному на совокупности имеющихся в деле других доказательств, руководствуясь при этом законом и совестью. Так вот показания этих свидетелей получены без нарушений закона, в деле нет сведений, что они больны по линии наркологии, и я по совести внутренне убежден, что оснований им не доверять нет. Я вашу бабку, Анна Сергеевна, в острог чалиться сошлю.

– Перестаньте, Максим Андреевич, – склонив голову набок, сказала Корчагина, – не в каждом процессе решается судьба империи. Надо уметь проигрывать.

– Это мы еще посмотрим.

– Что, – с театральной паузой спросила она, – эго зачесалось?

Двумя пальцами, изображая шагающего по кровати человечка, Максим подвел руку к бледной коже бедра Корчагиной. Остановился. Взял кончиками пальцев край пледа и накинул его на ее голые ноги.

– Это у вас, Анна Сергеевна, – с ухмылкой тихо произнес он, – кажется, зачесалось.

Опешив от такой хамской выходки, она подобрала под себя ноги, отвела взгляд и обиженно уткнулась в стену. Этого было вполне достаточно, чтобы разом перечеркнуть все достоинства, которые она успела в нем насчитать. После короткой паузы она молча поднялась с кровати, звучно поставила кружку на стол и устремилась к двери со словами: «Спасибо за компанию».

Секунду провожая ее взглядом, Максим вскочил со стула и бросился за ней. Настигнув ее у двери, он схватил ее за руку и развернул к себе. От неожиданности она раскрыла рот, пытаясь что-то сказать, но не нашла сил. Он прижал ее к стене своим телом, опустил руку вниз под плед и взял ее ногу под коленку, подтянув выше к себе. Она попыталась вырваться, но силы, очевидно, были не равны. Он еще сильнее прижался к ней и рукой проскользил по ее гладкой коже от колена к бедру. Корчагина почувствовала жар внизу живота и перестала сопротивляться.

XIII

Вернувшись из душа в комнату, Максим посмотрел на кровать: Корчагина укуталась в плед, отвернулась к стене и уснула. Она, видимо, не нашла сил вернуться к себе в комнату. Или просто не захотела. Ну что ж, подумал он, пусть спит, не стоит тревожить. Часы показывали два ночи. Силы покидали его, ноги стали ватными, а зрение теряло резкость. Он взял со стола бутылку, встряхнул ее и налил в кружку виски. Жадно выпив все до дна, он налил еще и, сев за стол, открыл дневник. Осталась последняя запись, и он просто не мог позволить себе оставить ее на потом. Любопытство брало верх над усталостью и не покидающими голову размышлениями о только что произошедшем с Анной Сергеевной.

6 июля 2018 г., пятница.

С утра решил еще раз прогуляться в окрестностях берега Конной, где живет Хилер. Но вся береговая линия покрылась туманом. Над водой подобные явления, конечно, не редкость, но тут дымкой окутались и все дома в районе берега. На Васильковой, так вообще, ни черта не видно дальше носа. В сторону дома колдуньи даже двигаться смысла не было – сломал бы себе что-нибудь, врезавшись в чей-нибудь забор.

Туман – в среднеевропейских сказаниях часто объясняется действиями демонических существ (кипячение, варка, прядение и т.д.), – состояние в котором обычные органы чувств не состоятельны, символ сокрытости грядущего и потустороннего.

Что-то мне подсказывает, будто источник этого потустороннего кипячения именно там, где я думаю. Вечером, если туман рассеется, попробую пробраться к ней во двор. Возможно, через окно что-нибудь нафоткаю интересного.

На всякий случай решил поискать в сети способы защиты от околдований, чем черт не шутит. Во множестве рекомендаций выявил ряд тождественных, встречающихся в разных источниках. Особый интерес вызвало предложение поместить в одежду ветку полыни (чернобы́льника). Не буду лукавить, ожидал найти что-то похожее, ведь позавчера Марфа Николаевна учтиво снабдила меня этим инструментом. Почему-то именно это растение с древних времен наделено особыми магическими свойствами: считается, что полынь, являясь одной из мощнейших антидемонических трав, которые воздействуют на энергетику всего организма, способна восстанавливать гармонию с природой. В религиях ароматный дым тлеющей полыни использовали при проведении культовых действий. Колдуны и шаманы применяли полынь при проведении обрядов и ритуалов, изготовлении зелий, амулетов и оберегов. В древности жрицы Богини плодородия и материнства Изиды носили венки из полыни и украшали храмы ее веточками. Кроме того, ритуальные венки из полыни всегда плели в ночь на Ивана Купала. Нечисть боится горького запаха полыни.

В качестве менее распространенного, но также действенного способа защиты в случае предполагаемой встречи с ведьмой советуют заблаговременно воткнуть иголку в свою одежду. Считается, что острые предметы ими воспринимаются магически болезненно.

В случае, если столкновение с ведьмой все же произошло, рекомендуется взять нож и в присутствии колдуньи воткнуть его в стол. Это должно дезориентировать и задержать ведьму.

Ладно, достаточно уроков защиты от темных искусств. Завтра утром поделюсь результатами экскурсии в обитель ведьмарствующей.

На этом записи закончились.

«Что же случилось с тобой на экскурсии?» – спросил Максим, глядя в окно на освещаемую молниями реку.

Закрыв дневник, он убрал его к себе в сумку, чтобы Корчагина не наткнулась на него, если вдруг проснется раньше. Он выключил настольную лампу, поднялся из-за стола и лег на кровать, аккуратно подвинув к стенке свою спящую спутницу. Размышляя над прочитанным, он медленно проваливался в сон. Закрыв глаза на какое-то время, он резко поднялся от внезапного сильного грохота. Комнату озарило тусклым светом. Только сейчас она была в разы больше своих прежних размеров, а Корчагиной рядом уже не было. Комната была похожа на длинный коридор с высокими потолками. Максим понял, что лежит на полу. Он огляделся по сторонам: вдоль стен стояли старинные шкафы, которые он уже где-то видел. Обстановка была до боли знакомой, но это точно не был дом, в котором он остановился на ночлег. Присмотревшись в глубь коридора, у дальней стены Максим увидел пустое инвалидное кресло. Сердце в груди бешено застучало, к горлу подступил ком. Он всеми силами пытался понять, что происходит, но разум отказывался подчиняться. За коляской коридор сворачивал вправо, где не было ничего видно, но оттуда раздавались громкие непонятные звуки, словно там что-то падало и как будто кто-то шел. Звуки шагов слышались промежуточно, медленно, но они, определенно, приближались. Судя по темпу, складывалось впечатление, что шли двое тяжелых людей. Собрав в кучу усилия, Максим оторвал спину от холодного пола. Ноги не реагировали на попытки подняться. Напряжение в висках пульсировало так сильно, что мешало дышать. Он смотрел на пол рядом с коляской в конце коридора, ожидая увидеть тех, кто должен был вот-вот появиться из-за угла. В тот же момент его взгляд переключился с пола наверх – то, что должно было выйти сюда по полу, выползло по потолку.

В неярком свете было невозможно разобрать в подробностях, что именно это было, но очертания походили на силуэт человека, который, худым длинным телом волочась по поверхности, медленно выполз по потолку из-за поворота, перебирая руками и ногами, как ящерица, и почему-то не падал. Каждый раз, когда его длинные руки и невероятно гибкие ноги резкими перебирающими движениями вцеплялись в скрипящий деревянный потолок, по дому гулко разносился глухой раскатистый стук.

Максим в ужасе оцепенел на месте, уставившись на это существо, которое, повернув голову в его сторону, тоже замерло наверху, как вкопанное. Присмотревшись внимательнее, он разглядел в этом существе женщину. С ее головы свисали длинные седые волосы.

Да это же… Нет. Не может быть…

Картина вызывала ужас, выходящий за рамки всех человеческих представлений. В полной тишине Максим почти физически слышал свой пульсирующий внутренний голос: «Твою мать… Пожалуйста, это сон. Пожалуйста…»

Уставившись на него зловеще поблескивающими глазами из сумрачной глубины потолка она, широко раскрыв рот, издала протяжный утробный вой и, сделав стремительный рывок, быстро поползла к нему.

Вскочив на ноги, Архангельский изо всех сил кинулся в противоположную сторону. Ноги по-прежнему плохо слушались, бежать получалось с трудом, тело почему-то было невероятно тяжелым, словно чужим, от чего усиливалось чувство непреодолимого страха. Шкафы у стен задрожали, у них стали открываться дверцы, из которых вываливалась одежда, на пол падала и разбивалась посуда. В попытке хоть чем-то вооружиться он заметил кухонный нож, выпавший из шкафа на комод, и схватил его на бегу. Он бежал в темную пустоту, но оглядываться не осмеливался. С окон падали карнизы с занавесками. Сзади с потолка раздавались приближающиеся гулкие стуки – она явно двигалась быстрее. Прошли секунды, но казалось, этот кошмар тянется вечность. В полумраке Максим наткнулся на дверь в стене. Навалившись на нее всем телом, он выскочил на улицу и с веранды упал на землю.

На улице светало, дождя уже не было. В суматохе размахивая руками, он кое-как поднялся на ноги, но в тот же момент ему на спину обрушилось что-то очень массивное. Он пошатнулся, но сохранил равновесие и побежал прочь от дома. Что-то, что было на спине, крепко обвило его шею, будто в тиски. Максим снова услышал протяжный замогильный вой, но уже возле своего уха. В глазах стало темнеть, он не мог дышать, воздух перестал поступать в легкие. Архангельский понял, что она сидит у него на спине. Сзади вокруг него по воздуху развивались ее длинные седые волосы.

Вспомнив, что в руке у него был нож, он начал размахивать им, пытаясь ударить то, что было за спиной, но ничего не выходило. Вдруг он почувствовал резкую боль в шее, что-то острое вонзилось в нее. Что-то укусило его. Вцепилось зубами глубоко в шею и не отпускало. Такого первобытного ужаса ему в жизни испытывать не доводилось. Замедлив шаг, он увидел перед собой сарай с верстаком. Чувствуя, что теряет сознание, он упал на колени перед верстаком и, обессиленно роняя воздетые к небу руки, воткнул нож в стол. В то же мгновение он ощутил, что на спине у него больше ничего нет, шею ничто не сдавливало. Упав спиной на землю, он стал жадно глотать воздух.

Запрокинув голову, Максим увидел, что к нему кто-то подошел. Пытаясь сфокусировать зрение, он пристально всматривался в лицо подошедшего. Это была молодая девушка.

Из другого конца двора протяжно раздался сдавленный каркающий голос: «Вытащи нооож!»

Девушка посмотрела на верстак, взяла за рукоятку торчащий в нем нож, расшатала его и вытащила. Сев на корточки у головы Максима, она посмотрела ему в глаза.

«Даша?» – с изумлением сказал он про себя, но вслух не смог выдавить ни слова.

Она в замахе подняла руку с ножом вверх и воткнула его в деревянный пол под верстаком рядом с головой Максима. В тот же момент Максим внезапно провалился в воду. Холодные потоки волнами нахлынули со всех сторон, накрыв его с головой. Архангельский быстро начал тонуть. Откуда здесь появилось так много воды – непонятно, но было глубоко. Начав размахивать руками, он стал всплывать к поверхности. Сквозь темную водную рябь сверху мельтешил какой-то свет, будто светил фонарь. Вынырнув, но не успев набрать в легкие воздух, он под тяжестью чего-то надавившего на голову вскрикнул и снова ушел под воду. Что-то сильно давило сверху и не позволяло всплыть. Единственное, что он мог рассмотреть наверху, были плавающие в воде длинные волосы. Их было так много, что они закрывали пробивающийся сквозь воду свет фонаря. От безысходности он попытался кричать, но голос раздался только у него в голове. В панике выдавив из себя с пузырями остатки воздуха, не имея больше сил задерживать дыхание, Максим стал глотать воду. Ощущая ее уже в легких, он понял, что теряет сознание. В глазах потемнело.

Какое-то время он находился в абсолютно черной пустоте без звуков и мыслей. Через несколько секунд он открыл глаза и в полном безумии понял, что быстрыми, но неровными и заплетающимися шагами идет по улице. На спине он снова ощутил ту жутко давящую ношу. Она снова сидела у него на спине.

Еще через несколько секунд Максим вновь провалился в небытие и очнулся на кровати. В темноте он все равно узнал свою комнату в доме Сансызбая. Рядом, отвернувшись к стенке, спала Корчагина. Встав с кровати, Максим посмотрел в окно. В нем не было видно ничего, но от него исходил звук стекающей воды. Зрение привыкало к мраку, и, подойдя ближе к окну, Максим разглядел, что сквозь щели оконной рамы в комнату сочится вода. Всмотревшись в окно, он понял, что за ним все в воде, как если бы дом утонул. Сзади раздался приглушенный смех Корчагиной. Максим, не оборачиваясь, включил настольную лампу, после чего стал медленно поворачиваться назад. Корчагина не могла остановиться и уже громко смеялась. Повернув голову на кровать, он увидел вместо своей спутницы заливающееся смехом морщинистое лицо Агаты Никаноровны. Попятившись назад, он споткнулся и упал, задев рукой настольную лампу. В комнате погас свет.

Через мгновение Максим открыл глаза, лежа на кровати в холодном поту и тяжело дыша. Сердце сильно стучало в груди, ритмично пульсируя в виски. Он резко подскочил и упал с кровати.

– Господи! Максим Андреевич! Вам еще детские кошмары снятся? – проснувшись, растянуто пробубнила лежавшая на кровати Корчагина. После этого она отвернулась к стенке и опять уснула.

В ушах у Максима все еще стоял звон, ему до сих пор были слышны отзвуки ужасного шума, сопровождавшего сновидение. Он чувствовал себя разбитым и постаревшим. Пытаясь надышаться, он повернул голову к окну. На улице уже светало, но дождь по-прежнему беспрестанно барабанил по стеклу.

«Грёбаное Марфино…»

XIV

Заседание назначено на десять утра. Судебный пристав на служебном УАЗике вез Архангельского и Корчагину в администрацию. Максим смотрел, как за окном автомобиля молнии разрезали тучи. Косые капли дождя, гонимые ветром, яростно стучали по стеклу. Похоже, сегодня вернуться домой тоже не удастся. Корчагина сидела сзади, отвернувшись к окну, и о чем-то думала, зевая и кутаясь в пальто.

Максима не отпускали впечатления от ночного кошмара. Он терялся в догадках по поводу пережитых в нем событий, таивших в себе нечто ужасное, наполнявшее душу гнетущим страхом, который исходил от каждой доски древнего дома, так отчетливо отпечатавшегося в памяти. Даже если увиденное и могло оказаться правдой, ее никак нельзя было перенести в реальность и облачить в форму доказательств вины Хилер. Как бы там ни было, но сон только приблизил его к убеждению в том, что Агата Никаноровна – не рядовая подсудимая, а именно то, что о ней говорят. Суд над Хилер обретал мистический характер исторических процессов XVII века.

В 1692 году в Новоанглийской провинции Салем произошли трагические события, которые впоследствии прогремели на весь мир – там велась одна из наиболее знаменитых в истории охот на ведьм.

Это началось в январе, когда у дочери и племянницы пастора Сэмюэла Пэрриса – девятилетней Элизабет Пэррис и одиннадцатилетней Эбигейл Уильямс – обнаружили симптомы неизвестной болезни. Девочки находились в постоянно истерическом состоянии: беспричинно выкрикивали непонятные слова, издавали странные звуки, прятались за мебелью, выворачивали себе руки, царапали свое лицо, их тела принимали необычные позы[5]. Дети жаловались, будто их кто-то колол булавкой и ножом, а когда пастор пытался читать проповедь, они затыкали уши, не желая его слушать. Причиной заболевания обозначили воздействие ведьмы – после длительных расспросов из спутанных рассказов девочек стало ясно, что таким образом им вредит служанка в доме Пэррисов, которую в результате арестовали. Количество заболевших девочек увеличилось, и их показания в последующем распространились дальше, на других женщин, так или иначе подозреваемых в служении дьяволу. Допрашиваемые утверждали, что во сне к ним являлась женщина, заманивала их на сторону зла и «сживала их со света».

В последующем одна из осужденных перед казнью обратилась к священнику, вовлеченному в судебный процесс, со словами: «Я не бóльшая ведьма, чем ты – колдун. Отбери у меня жизнь – и Господь напоит тебя кровью!» Это предсказание сбылось в буквальном смысле: священник вскоре умер после апоплексического удара от кровотечения через рот.

Участники Салемской инквизиции основывали свои действия на работе американского проповедника, религиозного моралиста, биолога и медика Коттона Мэзера «Memorable Providences Relating to Witchcrafts and Possessions» (1689).

В ходе Салемского процесса над ведьмами в течение полутора лет по обвинению в колдовстве были преданы суду и казнены четырнадцать женщин, около двухсот человек подверглись судебным заключениям. Обвиненных в ведовстве вешали на каменистом холме в районе Проктор Ледж – дальней окраине Салема, ныне территории штата Массачусетс. Это увековеченное скорбью место до сих пор привлекает туристов, интересующихся мрачными событиями тех лет.

К окончанию Салемских процессов власти запретили судам использовать в качестве доказательств видения потерпевших, дали указания прекратить аресты и освободить оставшихся обвиняемых. Приведенные в исполнение смертные приговоры были признаны незаконными, судьи признали свои ошибки, власти штата Массачусетс публично подтвердили невиновность жертв охоты на ведьм.

Поучительность дела Салемских ведьм состояла в недопущении осуждения на основе одних лишь показаний без всестороннего анализа общей совокупности других доказательств. Итогом Салемского процесса называли высказывание президента Гарвардского университета Инкриса Мэзера (отца Коттона Мэзера) о том, что лучше несколько ведьм выживут, чем один невиновный будет казнен.

В пыточном инквизиционном процессе целью судебно-следственной деятельности была истина. А для ее достижения могут быть оправданы любые средства, в том числе не связанные с доказательствами. Например, подмена результатов оперативно-розыскной деятельности или даже применение насильственных методов получения признания. Целью же современного процесса судопроизводства в правовом государстве следует считать не истину, а доказанность, которая под собой не подразумевает обязательное соответствие реальности, но с успехом может способствовать разрешению конфликтной социальной ситуации, а именно, по разумению Максима, вынесению обвинительного приговора и направлению Хилер в места лишения свободы. Хотя с доказанностью в этом деле проблем не меньше, чем с истиной.

Архангельский рассуждал, что дело Хилер построено на показаниях двух свидетелей, которые на самом деле больше походят на нездоровые видения. Иные полученные доказательства лишь косвенно подтверждают обвинение. Непонятные события, пережитые Максимом во сне, могли бы дать какие-то более или менее понятные объяснения инциденту, случившемуся в Марфино, но в форму доказательств их не обличить и к делу «не пришить». Внутри зрело убеждение, что по настоянию Мэзера невиновная не будет «казнена» и ведьма выживет.

Тишину нарушил зазвонивший телефон Архангельского. На экране высветился входящий вызов от следователя Войлова.

– Слушаю.

– Макс, привет! Это Алексей. Короче, следаки в конторе под порогом входной двери нашли узелок из ткани. Развернули, а там – маленькая фигурка из воска, просверленная насквозь. По бокам в ней торчат две иглы. Еще там какие-то зерна или семена насыпаны и кости мелкие лежат. Не знаю, от птицы или от змеи, че-то такое, в общем.

У Максима застучало в висках. Он настороженно оглянулся, не смотрят ли на него, и на всякий случай убавил громкость телефона.

– Надо сжечь, понял? – тихо сказал он в трубку. – Пусть где-нибудь костер разведут и кинут туда. Нужно срочно сжечь это, слышишь?

– Понял, хорошо. До связи!

Положив трубку, Максим машинально обернулся назад и поймал на себе испытывающий взгляд улыбающейся Корчагиной.

– Что это вы хотите сжечь? – полюбопытствовала она.

Отвернувшись к окну, Максим ответил:

– Агату Никаноровну.

Когда Максим вошел в актовый зал администрации, там шла подготовка к заседанию. Раиса Рахадимовна перебирала на столе какие-то бумаги и выглядела полностью оправившейся после вчерашнего казуса. Айгуль сосредоточенно смотрела в монитор компьютера, который на этот раз был подключен к розетке. Сотрудники УФСИН уже разместили Хилер за столом защиты и расположились рядом на стульях. Подходя к своему месту, Максим, не выпуская из головы своего сна, пристально смотрел на подсудимую, которая, в свою очередь, почему-то тоже не спускала с него глаз. Ее взгляд с прищуром из-под нахмуренных бровей сейчас выражал особенную озлобленность. Максиму казалось, что она либо читает его мысли, либо на самом деле виделась с ним этой ночью.

Достав из портфеля свои документы, Максим осмотрел зал. Публики было значительно меньше, но слушатели все же пришли. Если бы не события последних дней, он бы усмехнулся суеверности непришедших жителей села, но теперь и сам думал, что стал мнительным. Это немного мешало сосредоточиться и в целом создавало атмосферу напряжения. Разглядывая людей в зале, он не мог понять, что его смущает. Будто здесь кого-то не хватает.

Объявив заседание суда продолженным, Раиса Рахадимовна довела до сведения участников процесса, что в зал не явилась внучка подсудимой, допрос которой был запланирован на сегодняшний день. Тут Максима осенило, кого он не досчитался. Даша являлась свидетелем обвинения, поскольку обнаружила труп потерпевшего и вызвала полицию.

Судья сообщила, что рано утром свидетель потеряла сознание у себя дома и была госпитализирована в Марфинскую больницу, где впала в кому. Врачи пока не установили причину, но говорят, что у нее были проблемы с мозговой деятельностью. Никаких прогнозов дать не могут.

Откладывать заседание до появления возможности допросить Дашу было бессмысленно при таких обстоятельствах. Оставалось только огласить в суде показания, данные ею на предварительном следствии. Максим был обескуражен. Он планировал воспользоваться ее простодушной прямолинейностью и получить у нее ответы на вопросы, возникшие у него после этой ночи. Просто какой-то злой рок.

Из имеющегося в деле протокола допроса стало ясно, что Даша проживает по соседству с Агатой Никаноровной и каждый день приходит к ней рано утром, чтобы покормить и проследить за приемом лекарств.

Седьмого июля она пришла домой к бабушке, как обычно, в пять утра. На улице уже почти рассвело. Открыв калитку и войдя во двор, Даша увидела, что возле сарая на земле лежит мужчина. Рядом с ним в своей инвалидной коляске сидела бабушка. Подойдя ближе, в лежавшем Даша узнала человека, который приходил к ним в понедельник, второго июля, и хотел написать статью про бабушкин дом. По просьбе Агаты Никаноровны, не любившей гостей, она попросила мужчину уйти. Он сказал, что в любом случае напишет статью про бабушку, даже если она не согласится на интервью, так как на нее жалуются жители села. С того раза Даша его больше не встречала.

Поняв, что мужчина не подает признаков жизни, она испугалась и стала расспрашивать бабушку о случившемся. Хилер ей сказала, что мужчина, наверное, пьян. Он, по словам бабушки, якобы ворвался в дом, начал ломать мебель и бить посуду. Она его выгнала, он вышел на улицу и упал. Тогда Даша позвонила в службу спасения и сообщила о произошедшем.

Ни о какой воде, ни о ноже в тексте протокола не упоминалось. Максим выругался про себя на Войлова: «Ведь на ноже нашли пальцы внучки, как можно было не допросить ее об этом?»

Других доказательств виновности подсудимой в материалах дела не было, и обвинитель решил, что пришло время явить публике свою ночную находку.

– Ваша честь, – произнес он, поднявшись с места, держа в руке дневник, – у обвинения имеется дополнительное доказательство. Из-за погодных условий я был вынужден временно поселиться в одном из местных домов. Случилось так, что меня разместили в комнате, которую накануне своей смерти снимал Вяземский. Это помещение было исследовано нами в протоколе осмотра. Однако я обнаружил там предмет, выпавший из поля зрения следственного органа. На книжной полке стоял дневник Сергея Ивановича. Прошу представить его на обозрение суду и стороне защиты, исследовать и приобщить к материалам дела в качестве вещественного доказательства.

Раиса Рахадимовна, не отрываясь, наблюдала за Архангельским, сняв очки. Корчагина от удивления открыла рот, но через какое-то время собралась с мыслями и неуверенно возразила:

– А откуда обвинению достоверно известно, что этот дневник принадлежал именно Вяземскому?

– Это можно легко увидеть из его содержания, – ответил Максим, пожав плечами. – Он подписан и в нем имеются характерные записи. Но если все же возникнут сомнения, я обеспечу в суд явку Сансызбая Ризековича, собственника жилого помещения, который подтвердит принадлежность дневника потерпевшему.

– Пристав, – сказала судья, – передайте дневник защите для ознакомления.

Несколько минут Корчагина скрупулезно изучала лежавший перед ней блокнот, вчитываясь в рукописные тексты. Хилер с любопытством заглядывала в него через плечо адвоката.

– Защита возражает, – заключила в итоге она. – Доказательство получено не процессуальным путем, и следует провести почерковедческую экспертизу для идентификации почерка потерпевшего.

Следующие несколько минут блокнот крутила в руках Раиса Рахадимовна.

– Суд постановил удовлетворить ходатайство государственного обвинителя.

Дневник был исследован и приобщен к делу. Максим акцентировал внимание на записях Вяземского, касающихся его знакомства с Хилер, а также намерений посетить ее домовладение.

– Ну что ж. Сторона обвинения закончила представлять суду свои доказательства, – сказала Раиса Рахадимовна, посмотрев на прокурора и повернув голову на адвоката, она спросила, – защита? Готовы ли вы давать показания?

– Да, ваша честь, мы готовы, – ответила Корчагина, перекладывая бумаги на столе.

Перешептавшись со своей подзащитной, Корчагина поправила волосы и взяла ручку, приготовившись вести записи:

– Агата Никаноровна, где вы были вечером шестого июля этого года?

Все присутствующие в зале как по команде устремили взгляды на Хилер. Неудивительно, ведь за все время судебных заседаний она почти не говорила, если не считать коротких возгласов возмущения в адрес свидетелей и той взрывной тирады к прокурору, после которой на село обрушилась гроза, не прекращающаяся до сих пор. Даже судья, которая до этого не отрывала глаз от разложенных на столе бумаг, сняла очки и, сцепив пальцы, внимательно смотрела на подсудимую. Хилер сидела за столом в своей коляске, спрятав руки под большим шерстяным платком, покрывавшим ее с головы до пояса. Сдвинув седые густые брови, она смотрела прямо перед собой.

– Дома, конечно, – ответила она защитнику, – где ж мне быть, дочка, я же не хожу никуда. Спала.

– Хорошо, – сказала Корчагина, кивнув головой. – Когда ложились спать, дома был кто-то еще, кроме вас?

– Нет, откуда. Я одна живу, – с некоторой жалостью в голосе возразила подсудимая. – Внучка навещала вечером, потом ушла, и я спать легла.

– Когда проснулись, вспомните, пожалуйста?

– Пятый час уж доходил. Тогда и проснулась. Я всегда так встаю. И внучка приходит к пяти.

– Расскажите, что было дальше?

– Дальше я поднялась, в коляску села и на кухню. Пока по коридору катилась, слышу, на кухне кто-то шумит. Посуда гремит, дверцы шкафов хлопают. Из-за угла выглядываю, а там мужик какой-то рыщет в вещах моих. Я перепугалась, думаю, воры забрались, кричать начала, что милицию щас вызову. Смотрю, а рожа-то знакомая. Это, оказывается, тот мужик, что намедни заявлялся. Когда он? В понедельник, что ль, до этого приходит и говорит, написать хочу про вас в газету, дескать. Или куда-то там. Ага. Я внучке и сказала, чтобы она его метелкой в шею гнала. Ишь ты, развелось писателей. Без ваших газет жили и дальше проживем.

Он услыхал, что я крикнула, и наутёк давай. Из дому выбежал, а я за ним. Пока до двери доковыляла на тележке своей, открываю ее, а он во дворе, смотрю, лежит. Как внучка говорила, так и было. Спускаюсь, значит, с крыльца. И к нему…

– Я прошу прощения, что перебиваю вас, – сказала Корчагина. – Объясните нам, как вы спускались?

– Как как. У меня ж пандус на крыльце. По нему и спускаюсь в коляске.

– Тааак, – протянула Корчагина, записывая за подопечной. – Агата Никаноровна, а вы все время на инвалидной коляске передвигаетесь? Какое у вас заболевание, расскажите суду?

– Так у меня полиомиелит[6] в детстве был, я ж инвалид, дочка. Ноги парализованы были, не зажили до конца. Я без коляски еле-еле по дому только могу двигаться на ногах. А так все время на ней. Даша вот меня всегда в ней возит.

– Понятно. Как дальше события развивались? После того, как вы спустились в то утро с крыльца.

– А никак не развивались. Внучка же пришла и говорит мне: «Ой, бабушка, что случилось?» А что случилось, то и случилось. Я ей и поведала, как все было. Пьяница, небось, напился и залез в чужой дом. От него и воняло спиртом. Аль своровать чего хотел. Черт его знает, че он приперся. А только как шмякнулся, так больше и не встал. Дашка в милицию и позвонила. Вот и все.

– Конфликта никакого не было с потерпевшим в этот день или до этого? Кроме того, что вы рассказали про его первый визит. Обвинение утверждает, что у вас с Вяземским были личные неприязненные отношения.

– Да вот он мне уперся, конфликтовать с ним еще. Не было никаких неприязней, дочка.

– Применяли вы к нему какие-либо насильственные действия, о которых пишет следователь? Душили или топили?

– Что ты, милая, меня саму хоть топи. Пальцем не тронула его. Да и не смогла, ежели б захотела. Он вон здоровый какой. А я куда, я старая, я больной человек, у меня ноги больные не ходят.

– Свидетель Прохоров суду говорил, что видел, как Вяземский нес вас на спине мимо его дома. Что можете пояснить по этому поводу?

– Ересь-то какая! А то мне на старости лет заняться-то больше нечем, как на мужиков залазить.

По залу пронеслись приглушенные смешки слушателей. Максим с пониманием посмотрел на них, потом посмотрел на подсудимую, рассказ которой походил на правду сильнее, чем все доказательства этого уголовного дела. Здравомыслящему человеку этот больной немощный «божий одуванчик» никогда не покажется хладнокровной убийцей. Да, у нее скверный характер, сварливый нрав, вспыльчивый темперамент. Но не слишком ли обычные это качества для простой деревенской бабки, которая небезосновательно не терпит алкоголизированное до невозможности окружение и которую без видимых причин поместили на скамью подсудимых, обвинив в тяжелейшем грехе?

– Агата Никаноровна, – продолжила Корчагина, – были ли вы в ту ночь на берегу реки? И видели ли Брагина Павла Игоревича?

– Да как же я, дочка, в своей тележке по нашим буйракам до речки-то доберусь? Да и делать мне там нечего. Не была я ни на каком берегу и никакого Брагина в ту ночь не видела.

– Спасибо. Ваша честь, у стороны защиты больше нет вопросов.

Раиса Рахадимовна, глубоко вздохнув, кивнула и передала эстафету допроса Архангельскому:

– Гособвинитель, прошу, ваши вопросы.

– Агата Никаноровна, – начал он, посмотрев на подсудимую, – как вы можете объяснить обнаружение на вашей ночной рубашке волокон одежды Вяземского? И как мы помним, экспертиза выявила и на его одежде волокна вашей одежды.

Выражение лица Хилер снова стало грозным. С минуту она молча смотрела на Архангельского ледяными глазами, после чего с надрывом ответила:

– Сыщика своего спрашивайте! Не знаю, че он там с одеждой делал.

– Понятно, – сказал Архангельский. – А почему ночная рубашка мокрой была до колен, расскажете? Или это сыщик намочил, когда изымал ее у вас?

Максиму показалось, что Хилер зарычала, глядя на него исподлобья.

– Юморишь, сопляк?! – агрессивно выпалила она.

– Подсудимая! – вмешалась судья. – Не надо оскорблять прокурора! Ответьте на его вопрос.

– Ничего я ему не отвечу! – процедила сквозь зубы Хилер.

– Ваше право, – сказал Максим, чувствуя, как растет напряжение в зале. – А как вы думаете, почему розыскная собака по следу прошла от трупа до берега реки и вернулась к вам?

– Да кто ж ее знает, эту собаку, что у нее в голове, – ответила подсудимая. – Ее и допросите.

– Резонно, – заключил прокурор. – А вы хорошо рассмотрели человека у себя в коридоре? Сразу узнали в нем Вяземского?

– Как он посмотрел в мою сторону, когда я про милицию закричала, так сразу и поняла, что он. В десяти шагах от меня копошился.

– В тот момент были на нем какие-то телесные повреждения? Укусы, синяки на шее?

– Ниче не знаю. Не было ниче.

– А на улице, когда вы обнаружили его лежащим на земле, кроме вас с внучкой, подходил к нему кто-то до приезда полиции и скорой помощи?

– Никто не подходил.

– Вы все это время находились рядом с ним?

– Конечно. Во дворе были.

– Мы видели, что в заключении судмедэкспертов на трупе отмечены след укуса и гематомы в области шеи. Если он пришел к вам без этих повреждений, и вы видели, что до прибытия полиции никто к нему не подходил, значит, эти повреждения нанесли ему вы?

– Я ж тебе сколько раз уже говорила, что не трогала я его.

– Кто же тогда их ему нанес? Кто, по-вашему, его укусил? Или об этом тоже собаку надо спрашивать?

– Не знаю я, – Хилер отвернулась в сторону и замолчала.

– Ну, хорошо, – сказал Архангельский. – Другой вопрос к вам, Агата Никаноровна. Вы вот в платочке в судебные заседания всегда прибываете. Он все время на вас?

– Все время в платке, – непонимающе буркнула Хилер.

– И дома тоже в платке бываете?

– И дома в платке, – еще сильнее нахмурила она брови. – Как проснусь, накидываю. Так до самого сна в нем и хожу.

– А где оставляете на ночь, когда спать ложитесь?

– Тьфу! На спинке кровати. Ложусь – вешаю, просыпаюсь – надеваю сразу. Мерзну я без него, старая я. А что? Причем тут платок-то?

– Да простое любопытство, не переживайте, – ответил Архангельский и затем обратился к судье. – Ваша честь, я бы хотел на минутку вернуться к протоколу осмотра места происшествия и дополнительно его исследовать.

– Пожалуйста, – Раиса Рахадимовна указала рукой на дело. – Пристав, передайте прокурору первый том.

– Спасибо, – сказал Архангельский и отлистал материалы до нужной страницы. – Ваша честь, я прошу обратить внимание на фототаблицу протокола осмотра, проведенного с участием Хилер. На фото во дворе домовладения: следователь, понятые, эксперты и вот тут Агата Никаноровна в коляске. Без платочка.

Выдерживая паузу, Максим поднялся с места, взял дело и поднес его к судье, указывая карандашом на фотоснимок.

– Агата Никаноровна, – продолжил он, возвращаясь на свое место, – почему без платочка были?

– Так этот ж приперся, – нервно выпалила Хилер, – я в суматохе и не успела накинуть. Прицепился к этому платку-то!

– Если я правильно вас понял, отвечая на вопросы защитника, вы говорили, что суматоха началась в коридоре. Где вы неожиданно наткнулись на Вяземского. А до этого вы проснулись как обычно, спокойно поднялись с кровати, перебрались в коляску. После чего направились в кухню. А платочек вот, у изголовья. Как вы сказали? На спинке кровати.

– Да не одела и не одела! Не помню я. Забыла.

«Или просто в платке неудобно по потолку ползать?» – подумал про себя Максим.

В тот же момент в зале на потолке заморгали лампы. От перебоев напряжения освещение сначала резко потускнело, а затем отключилось вовсе. В слабом уличном свете, падающем из окон сквозь свинцовые грозовые тучи, по залу пошел испуганный гул взволнованных слушателей. Над пустырем за администрацией ярко просверкали молнии. Тут же прогремела серия раскатов грома. В моргнувших вспышках Максим с неподдельным ужасом заметил, что кресло подсудимой пустое. В сумерках зала он испытал волну промчавшегося по всему телу страха от мысли, что Хилер может быть где-то совсем рядом. Эти мгновения в состоянии тревожного ожидания и боязни неизвестного лишали рассудка.

Секунду спустя свет в лампах снова загорелся, Максим резко бросил взгляд в сторону стола защиты – обвиняемая была на месте и враждебно смотрела на него. Очевидно, никто, кроме него не заметил этого эффекта галлюцинации.

Шум в зале прекратился, и Максим в который раз услышал в голове громкий стук своего сердца.

– Продолжайте, обвинитель, – скомандовала судья.

– Да, ваша честь, – сказал Архангельский, но его голос пропал. Открывая рот, как рыба, он не мог выдавить из себя ни слова. Сидя на месте, он глубоко дышал, смотрел на стол прямо перед собой и не мог вспомнить, о чем только что спрашивал допрашиваемую.

– Максим Андреевич? – вопросительно посмотрела на него Раиса Рахадимовна.

– А… Да. Прошу прощения, – сказал он, пытаясь успокоиться. – Мы установили, что в ходе осмотра места происшествия во дворе Хилер под верстаком обнаружен кухонный нож, торчавший острием в полу. Он приобщен к делу в качестве вещественного доказательства. Я бы хотел продемонстрировать его суду сейчас.

Судебный пристав вынес из подсобной комнаты черный мешок с вещественными доказательствами и положил его на пол перед столом судьи. Архангельский встал со стула, подошел к мешку и вытащил из него небольшой черный пакет с биркой. Распаковав из него нож, он взял его в руки и повернулся к Хилер:

– Скажите, Агата Никаноровна, этот нож… Он принадлежит вам? Для чего он использовался?

– Мой ножик. На кухне был.

– Кроме вас кто-то еще им пользовался? – спросил он, заметив, что подсудимая разволновалась, увидев распакованный нож.

– А как же. Внучка моя готовила с ним, – ответила она взяв себя в руки.

– Будьте добры, скажите, пожалуйста, эээ… – ему никак не удавалось собрать мысли в кучу. – Как он оказался на улице торчащим под столом верстака, не могли бы вы объяснить?

– А мне почем знать. Этот, небось, и утащил с кухни.

– В какой момент во дворе вы увидели Дарью? Видели, как она вошла в калитку? Где в это время находился Вяземский, где были вы?

– Спустилась с крыльца, подобралась к нему. И Дашка вошла тогда же.

«Как умно было отказаться от допроса на следствии, послушать, что будет в суде, и уже потом давать показания. Все сходится теперь. Или так и было на самом деле?» – подумал Максим. Понимая, что на отвесной скале обвинения становится все меньше выступов, за которые можно цепляться, а защита уже приближалась к вершине правосудия, он решил сбросить тягостное снаряжение процессуальных ограничений и попробовать карабкаться с тем, что есть.

– Зачем вы попросили внучку вытащить нож из стола верстака? – спросил он подсудимую, выйдя в центр зала.

Хилер открыла было рот, чтобы ответить, но замерла, как восковая фигура. Корчагина, подумав, что ослышалась, в непонимании повернула голову на подсудимую, потом на судью. Раиса Рахадимовна надела очки и выпучила глаза на Архангельского.

В ходе этой немой мизансцены в кармане Максима завибрировал сотовый. Достав его и посмотрев на экран, он увидел входящее сообщение от Войлова: «Сожгли все, как ты сказал». В ту же секунду Хилер с раскрытым ртом схватилась за сердце и стала задыхаться. Удерживая нож за рукоятку, Максим подошел к своему столу, не отводя взгляда с подсудимой.

– Зачем Дарья вытащила нож из верстака и воткнула его в пол?! – повысив голос, громко спросил Архангельский и, бросив вытянутую руку с ножом вниз, воткнул его острием в свой стол. К всеобщей неожиданности Хилер, хватая ртом воздух, вдруг встала со своего кресла, от чего оно словно пушечным выстрелом отлетело назад и с грохотом врезалось в стену.

– За что вы утопили Вяземского?! – крикнул Максим. Все присутствующие в зале в недоумении устремили взгляды на Агату Никаноровну, которая, задыхаясь, схватила себя обеими руками за горло и обрушилась на пол без чувств.

XV

Судья объявила перерыв в заседании. В зал вызвали врача, и, пока подсудимую приводили в сознание, Максим вышел на улицу подышать свежим воздухом. Скрестив руки на груди, он стоял под навесом веранды сельсовета и смотрел на серую землю, тонущую в непрекращающемся ливне. Мысли целиком занимала реакция Агаты Никаноровны на его провокации в судебном процессе. Не будь Хилер причастна к смерти Вяземского и ко всему, что ему открылось, она бы сочла его поведение за проявления бреда и отмахнулась от подобных притязаний. Неужто Войлов прав относительно ее сущности? Возможно ли, что способы защиты от ведьм с этими ножами в столах, которые отыскал Вяземский, имеют право на существование? В то же время он испытывал тяготящее чувство вины за приступ подсудимой. Как бы ему не хотелось докопаться до истины, будет не очень хорошо, если она не переживет этот день.

Сзади открылась дверь и вышла Корчагина. Трясущимися руками она достала из кармана пальто зажигалку и пачку сигарет. Прикурив одну, она глубоко затянулась и протянула пачку Архангельскому.

– Мне кажется, ты должна быть там, – сказал он и тоже взял из пачки сигарету. – Кроме тебя она тут никого не воспринимает.

– Я не могу больше, надо перевести дух срочно, – стуча зубами, ответила Корчагина.

– Здесь холодно.

– Там холоднее, – кивнула она назад.

– Как она, отошла?

– Еще несколько твоих дебильных вопросов и точно отошла бы. В мир иной. Что это было, Макс? Что за шоу ты там устроил?

Архангельский отвернул от нее голову и посмотрел вдаль, где в небе над селом сверкали молнии.

– Все равно не поверишь, – выдохнув струю дыма, ответил он.

– Я уже не знаю, чему верить. Ты, судя по всему, хочешь не доводить дело до приговора и прекратить его за смертью подсудимой? Кстати, судья просила передать тебе, чтобы ты готовился к прениям сторон. Она хочет сегодня уйти на приговор.

– Скажи честно, – сказал он, стряхнув пепел, – ты все еще искренне веришь в ее невиновность?

– Я тебе честно могу сказать, – немного помолчав, ответила она, – что после этого дела я завязываю с уголовкой и открываю флористический салончик.

Выбросив сигарету, она развернулась и вошла обратно в администрацию.

Максим достал из кармана зазвонивший телефон, на экране которого светился входящий вызов от Войлова.

– Слушаю.

– Макс! У меня болячки затягиваются прямо на глазах! Магия какая-то! Ты не поверишь, но я, кажись, оживать начинаю.

– Я уже не знаю, чему верить.

На стадии судебных прений стороны выступают с заключительной речью, в которой подводят итоги судебного следствия и выражают окончательную позицию по делу. Возможность выступить в первую очередь судья предоставила прокуратуре. Слушатели замерли на своих местах в ожидании заключения обвинителя. Максим поднялся с места, раскладывая на столе свои записи, и приступил к анализу:

– Ваша честь, уважаемые участники судебного процесса, нам предстоит выступить в судебных прениях по уголовному делу, которое привлекло к себе общественное внимание и освещалось в прессе, что неудивительно, ведь преступления в отношении журналистов всегда получают широкий резонанс. Значимость свободы массовой информации в общественной жизни невозможно переоценить. С помощью СМИ формируется общественное мнение, население информируется о событиях, происходящих в нашей стране, и представители журналистики, выполняя повседневные профессиональные обязанности, порой подвергаются преступным посягательствам, так как при освещении различных актуальных тем выступают с разоблачительными публикациями по результатам собственных расследований.

Мне хотелось бы еще раз остановить внимание на самых значимых, на мой взгляд, обстоятельствах дела, высказать свою позицию относительно доказанности вины Хилер, квалификации ее действий и меры наказания, которой она подлежит.

Агата Никаноровна обвиняется в том, что 7 июля 2018 года, находясь на берегу протоки Конной в Марфино, умышленно лишила жизни Вяземского Сергея Ивановича, прибывшего в село для подготовки репортажа об объекте своего журналистского интереса. Государственное обвинение считает, что по итогам судебного следствия вина подсудимой в совершении преступления установлена и доказана представленными суду доказательствами обвинения.

Как показала суду сестра потерпевшего, он часто критиковал людей, отпуская неуместные критические замечания в их адрес, всегда искал правды и справедливости. В своем дневнике Сергей писал, что собрался наведаться к Хилер за отысканием правды о ходивших по селу слухах и что при встрече с ней у него произошла перебранка, в ходе которой она в грубой форме угрожала его здоровью.

Вяземская также рассказала, что брат не умел плавать и с детства боялся воды. Это позволяет мне с известной долей достоверности утверждать, что Вяземский не полез бы в реку по своей воле. Кроме того, его сестра сообщила нам, что он никогда не употреблял спиртное. В то же время подсудимая в ходе своего допроса почему-то утверждала, что от Вяземского, цитирую: «Воняло спиртом». Хочу заметить, из заключения судебно-медицинской экспертизы трупа следует, что алкоголь в крови не обнаружен.

Свидетель Брагин ближе к пяти утра седьмого июля шел домой с Ватажки и в свете фонаря увидел на берегу реки высокую худощавую женщину с длинными волосами в белой ночной рубашке, которая стояла по колено в воде и держала в этой воде голову барахтающегося мужчины, не давая ему выбраться. Когда мужчина перестал сопротивляться, она вытянула его из воды. Мужчина был тучного сложения, по описанию Брагина походил на Вяземского. О сходстве женщины с подсудимой, думаю, даже смысла нет говорить – оно очевидно.

Напомню, изъятая у Хилер в ходе выемки ночная рубашка, в которой ее застигли на месте происшествия, была по колено влажной.

И так, экспертами установлено, что смерть потерпевшего наступила от утопления в воде. Причем не в водопроводной. В речной. Нет сомнений, что это – протока Конная, про берег которой рассказал Брагин. Вся одежда Вяземского была мокрой.

На его шее эксперт обнаружил телесные повреждения – гематомы от душения, следы ногтей и укус. Подсудимая сама же сказала, что потерпевший пришел к ней без этих травм. На его одежде нашли фрагменты волокон одежды Хилер. Все это говорит о том, что Хилер физически контактировала с Вяземским.

Служебно-розыскная собака, взяв след у трупа, провела кинолога до берега реки и обратно к трупу, где находилась Хилер. Внучка подсудимой, придя к ней домой, увидела ее во дворе рядом с трупом и вызвала полицию. Выходит, потерпевший больше нигде не был во время преступления – только у Хилер и на берегу реки. Никакие другие лица в исследуемых событиях не участвовали.

Обращаясь к юридической оценке содеянного Хилер, считаю, что представленные суду доказательства в их совокупности определенно устанавливают наличие в ее действиях состава инкриминируемого ей преступления. Вину в предъявленном обвинении Хилер не признала, пояснив, что не применяла насилия к Вяземскому, незаконно проникшему в ее дом, и вообще не прикасалась к нему.

Считаю, что данное утверждение подсудимой является реализацией ее права на защиту и мотивировано желанием уйти от ответственности за содеянное, поскольку противоречит установленным обстоятельствам – как я сказал, между ней и потерпевшим шла борьба.

Подходя к вопросу о мере наказания, полагаю, что уместным будет остановиться на сведениях, характеризующих личность подсудимой, которая ранее не судима, к уголовной и административной ответственности не привлекалась, на учетах у врачей нарколога и психиатра не состоит, соседями по месту жительства характеризуется с посредственной стороны. Хорошо о ней не отзываются, но и ничего плохого не сказали. Или побоялись сказать… Участковый, в свою очередь, дал Агате Никаноровне удовлетворительную характеристику, отметив, что компрометирующей информацией в отношении нее не располагает. По данным психолого-психиатрической экспертизы у Хилер имеется психическое расстройство в форме магифренического синдрома, проявления которого не повлияли на ее способность осознавать фактический характер и общественную опасность своих действий и руководить ими.

Возраст и состояние здоровья Хилер следует учесть в качестве обстоятельств, смягчающих наказание.

Подводя итог сказанному, прошу признать Агату Никаноровну виновной в убийстве Вяземского и назначить ей наказание в виде лишения свободы сроком на восемь лет с отбыванием в исправительной колонии общего режима.

После этих слов Архангельский увидел, как обессиленная Хилер, глядя стеклянными глазами в стену перед собой, рукой схватилась за сердце. Корчагина успокаивала ее и обмахивала платком. Еще бы несколько дней назад эта сцена несомненно вызвала бы в нем гнетущий приступ жалости. Бывало, ему приходилось поддерживать обвинение в отношении людей, которые, по его убеждению, не совершали вменяемого им деяния, но оказывались на скамье подсудимых по ошибке или с фабрикованной подачи следственного аппарата: когда чувствуешь – человек не совершал преступления, но доказательства собраны так, что от обвинительного уклона никуда не уйти. Факт приходилось считать доказанным, в силу того, что на него указывали все имеющиеся в деле доказательства, несмотря на то, что непроцессуальный опыт Максима оставлял место и для иного объяснения. В такой ситуации вполне доказанный вывод одновременно являлся и недостоверным. Но не всегда есть возможность отстаивать свою внутреннюю позицию, приходится отстаивать интересы системы, которая у нас пока еще далека от аналогии развитых стран, где, к примеру, оправдательный приговор – это такой же справедливый порядок развития вещей, как и обвинительный. За время работы Максим еще не глубоко профдеформировался, и нередко его внутреннее убеждение о невиновности человека доходило до внутренней истерики. Но только не сегодня. Этот процесс оказался ярким примером обратной проблемы. В англоязычной аналитической философии сознания есть термин «Квáлиа», используемый для обозначения невыразимых чувственных явлений интуитивной природы. Эдакое сырое ощущение, которое чувствуешь, но никак не можешь описать. И невзирая на скудность фактических данных, содержащихся сейчас на столе Раисы Рахадимовны, Максим всем нутром чувствовал, что эта хватающаяся за сердце старушка, обмахиваемая платком Корчагиной, оказалась на скамье подсудимых вовсе не случайно. Ему трудно было вообразить, что еще мог сделать следователь, но об одном он сокрушался – что нельзя адекватно описать и подтвердить события, явившиеся ему по неведомой причине во сне.

– Слово для выступления в прениях, – сказала Раиса Рахадимовна, посмотрев на адвоката, – предоставляется защитнику подсудимой.

– Ваша честь, – оживленно начала Корчагина, встав рядом со своим столом, – выслушав сейчас Максима Андреевича, я в очередной раз убедилась, что наша правоохранительная система сильно страдает пониженным стандартом доказанности. Следствие почему-то считает, что прокуратура и суд должны идти у него на поводу и на веру принимать в качестве доказательств надуманные сведения. Печаль в том, что главный надзорный орган, не разбираясь в качестве материала, охотно соглашается принять у горе-строителей следствия эти зыбкие кирпичики псевдофактов, едва удерживаемые подобием причинно-следственной смеси; кое-как строит на них сомнительный каркас видимого обвинения, а потом еще и пытается сдать этот объект под видом надежного оплота правосудия, настаивая на том, что туда непременно надлежит поселить истину.

Почему-то у нас действует не презумпция невиновности, а презумпция достоверности фактов, изложенных следствием в уголовном деле.

Мы все с вами взрослые адекватные люди, и, я думаю, без толики сомнений понимаем, что доказательства обвинения, так красочно представленные нам прокурором, в действительности доказывают лишь то, что Агата Никаноровна оказалась на скамье подсудимых по ошибке и не совершала никакого убийства.

Насквозь проспиртованные свидетели обвинения несли здесь, извините, чушь под действием белой горячки. Для такого вывода не надо обладать специальными познаниями, мы сами все видели и слышали. После того количества алкоголя, которое употребил тогда Брагин, вообще сложно остаться в живых. Не удивительно, что ему время от времени мерещатся небылицы, как и в то раннее утро на берегу, когда непонятно кто весело смеялся и купал в реке непонятно кого.

История Прохорова и подавно не соотносится со здравым смыслом. Утопленник на своей спине понес свою убийцу домой? Ну это же абсурд, ваша честь. К показаниям этого свидетеля, конечно же, следует отнестись критически и не принимать их во внимание.

Проведенные по делу экспертизы ровным счетом ничего не доказывают, как и акт применения розыскной собаки.

Никто не отрицает, что незадолго до смерти Вяземский повздорил с подсудимой. Но нам доподлинно известно, как протекал этот короткий разговор. Уж извините, но эта перебранка никак не свидетельствует о наличии мотива для убийства. Характер конфликта был явно недостаточным для того, чтобы вменяемый человек за такое лишил жизни. А судебно-психиатрическая экспертиза нам показала, что Хилер вменяемая. Да и все ее поведение в суде – вот она, ваша честь, рядом, вы сами ее слышали – не вызывает никаких сомнений в том, что она в своем уме.

У меня нет версий насчет того, что произошло с потерпевшим. Я не знаю, каким образом он захлебнулся. Однако я уверена, что моя подзащитная к этому не имеет никакого отношения. Агата Никаноровна – пожилой больной человек, инвалид. Она ни при каких обстоятельствах не могла лишить жизни взрослого здорового мужчину, превосходящего ее физически по всем показателям. Она лишь стала свидетелем того, как Вяземский незаконно проник в ее дом. Выяснять, от чего он умер – это не моя задача, в этом должно разбираться следствие. И следствие в этом, как мы убедились, не разобралось.

А между тем обвинение в этом ужасном преступлении продолжает тяготеть над головой подсудимой, и неосторожно брошенное в нее подозрение подхватилось прокурорской властью, которая поспешно возвела его в степень бесспорного факта, не остановившись при этом ни перед средствами, ни перед выражениями.

Как бы там ни говорили, что обвинители у нас объективные и беспристрастные, все-таки это люди, которые обвинение предъявляют, и, таким образом, получают процессуальный интерес это обвинение отстаивать.

Но нельзя вот так вот просто взять любого человека и обвинить в совершении преступления. А по разумению наших следопытов, это очень даже можно, стоит им просто захотеть. Им легло на душу считать, что если мы ходим на свободе, а не сидим в тюрьме, то это не наша заслуга, а их недоработка.

Ваша честь, поскольку оценка доказательств должна производиться судом по внутреннему убеждению, прошу вас подойти к этому вопросу со всей тщательностью и все неустранимые сомнения, оставшиеся по итогу рассмотрения дела, истолковать по Конституции – в пользу подсудимой. Уверена, вы примите законное и обоснованное решение об оправдании моей подзащитной. Ведь оправдательный приговор – это не дискредитация государства, не следует идти по этому порочному пути наследия советского правосудия.

В конце концов, лучше ошибиться в милосердии, чем в казни. Однако я убеждена, что, приняв решение о невиновности Агаты Никаноровны, вы не ошибетесь, ваша честь, ибо она не совершала этого преступления. Я прошу оправдать Хилер по предъявленному ей обвинению. Спасибо, у меня все.

После того, как Корчагина вернулась на свое место, подсудимой было предоставлено последнее слово.

– Что говорить? Мне нечего сказать, – дрожащим голосом ответила Хилер на устремившиеся в ее сторону взгляды. – Я больной человек, у меня больные ноги. Я всю жизнь мучаюсь. И внучка со мной мучилась. А теперь вон сама слегла, – голос Агаты Никаноровны срывался, глаза намокли от слез. – Покоя нам с ней не дают. Ну пригрозила я ему, чтобы он ушел, и все тут. Не убивала я никого и не могла убить. Отпустите вы меня домой, отстаньте от меня. Ничего не хочу говорить, всё.

С таким итогом судья удалилась в совещательную комнату для принятия решения.

XVI

«Хилер Агату Никаноровну по предъявленному обвинению в совершении преступления, предусмотренного частью 1 статьи 105 Уголовного кодекса Российской Федерации, признать невиновной и оправдать в связи с непричастностью к совершению преступления. Меру пресечения – содержание Хилер под домашним арестом – отменить и освободить ее из-под стражи в зале суда. Признать за Хилер право на реабилитацию и возмещение вреда в порядке, предусмотренном…» Дальнейшие слова судьи в голове Максима постепенно заглушились и сменились протяжным гулом. Он неподвижно стоял за своим столом, бессмысленно смотрел куда-то в пустоту и не видел ни обрадовавшуюся Корчагину, поздравляющую свою подзащитную, ни обескураженных лиц пристава и сотрудников УФСИН, обреченно озирающихся по сторонам, ни покатившуюся по залу волну возмущения оживившейся публики. Слушатели бурно переговаривались, в недоумении разводя руками и не обращая внимания на призывы судьи к порядку. Рухнули многочисленные надежды жителей на ссылку державшей в страхе все село в места лишения свободы и начало спокойной жизни.

– Приговор может быть обжалован, – продолжала судья, перекрикивая гудящую толпу, – в апелляционном порядке в Астраханский областной суд в течение десяти суток со дня его провозглашения. Судебное заседание закрыто.

Когда все покинули здание администрации, Архангельский еще стоял на веранде и смотрел в вечернее небо, которое теперь заметно смягчилось и просветлело. Ливень прекратился, но воздух еще не избавился от холодной мороси.

Корчагина подошла, прикурила сигарету и протянула открытую пачку своему оппоненту. Он охотно вытащил одну и тоже закурил.

– Вот и дождик кончился, – радостно начала она разговор, посмотрев вверх.

– Угу. Прозаично, – угрюмо поддержал он.

– Да перестань ты, ну! У тебя первый оправдос, что ль?

– Я просто не понимаю, – немного помолчав, ответил он, – что же у нас в итоге произошло с потерпевшим? Ведь всё, что в деле есть, указывает только на бабку. Да, этого мало, но какие еще доказательства можно было представить?

– Максим, ты же знаешь, что недоказанная виновность приравнивается к доказанной невиновности. Вот у нас презумпция невиновности и проявилась в самой своей сути. В конце оказалось, что советский суд еще не окончательно утратил хваленую в прошлом гуманность.

– Это не конец, Анна Сергеевна, – ответил он, посмотрев на Корчагину. – Мы еще встретимся в апелляции.

– Ой, а пораньше никак нельзя? – кокетливо улыбнулась она в ответ. – Я соскучилась.

Он посмотрел на нее и ничего не ответил.

– Из больницы звонили, – продолжила Корчагина, выдохнув струю сигаретного дыма. – Дашка оклемалась. Как будто ничего и не было – абсолютно здорова. Вскочила, говорят, и начала домой собираться. Кое-как успокоили.

– Рад за нее.

– Ага, только бабулька вот у нас без радости. Даже не улыбнулась. На нее, видать, сильное впечатление вся эта история произвела. Как я ей сказала, что внучка в сознание пришла, так она меня чуть ли не умолять начала сразу, чтобы ту домой сегодня же вернули. Помирать собралась, представь? Я, говорит, умру сегодня. Совсем с кукушкой плохо стало у бедняжки. Судебные тяжбы в таком возрасте жизненных сил не прибавляют.

– А ты что? – внимательно слушая, спросил Максим.

– А что я? Ни звонить же мне в больницу сейчас с такими требованиями. Дашка опять рассудка лишится. Поеду сейчас к Никаноровне, посижу с ней до вечера. У нее больше нет никого, боюсь ее одну оставлять в таком состоянии. Пусть успокоится немного. Ну, а ты чем займешься теперь?

– Буду покупать коньяк и импровизировать, – отвернувшись, ответил он.

– Забей. Прими этот процесс как хороший урок и должный опыт. И мудрость войдет в сердце твое, и знание примет душа твоя.

– Ладно. Пристав сказал, что паром починили. Поехал я домой.

Судебный пристав на своем УАЗике привез Корчагину к дому Хилер и проводил ее под зонтом до калитки. На улице уже стемнело, и в одном из окон дома горел мерцающий свет свечи.

– В общем, номер мой у вас есть, – сказал пристав. – Звоните. Я живу недалеко, минут через десять подскочу, как позвоните.

– Спасибо большое, – улыбнулась в ответ Корчагина.

Закрыв за собой калитку, она под редкими каплями дождя через двор пробежала к крыльцу дома. Когда она поднималась по деревянным ступенькам, входная дверь перед ней неожиданно распахнулась. На пороге стояла Даша. Она смотрела испуганными глазами и часто дышала.

– Даша? – опешила Корчагина. – Что ты здесь…

– Анна Сергеевна, – быстро сказала она, – проходите скорее, бабушке плохо.

Даша заперла дверь за Корчагиной и побежала по коридору вглубь дома.

– Ты врача вызвала? – крикнула Корчагина, следуя за ней.

– Никак нельзя, Анна Сергеевна, – ответила Даша, не останавливаясь. – Нельзя врача нам.

– Что значит нельзя? – непонимающе спросила Корчагина, перебивая дыхание.

– Ой, Анечка Сергеевна, милая, я совсем не знаю, что делать, – сквозь слезы выдавила из себя Даша, остановившись у закрытой двери в спальню.

– Да в чем дело-то, объясни? – заметно начала нервничать Корчагина. – И что у вас опять со светом, почему везде свечи горят?

– Анна Сергеевна, к бабушке нельзя никак подойти сейчас, – Даша взволнованно схватила руки Корчагиной и крепко сжала их своими. – И врача нельзя позвать. Это хорошо, что вы пришли, мне при вас покойнее будет. Но к бабушке не подходите ни за что на свете, слышите? Как бы там ни разыгралось, что бы ни произошло, не ходите подле нее и ни в коем случае не касайтесь ее, заклинаю вас! Просто побудьте рядом со мной, прошу. Поверьте мне, я знаю, про что говорю, Анечка Сергеевна.

Корчагина озадаченно смотрела на нее и не знала, что ответить. Даша отпустила ее руки, повернулась к двери, взялась за ручку и, закрыв глаза, несколько раз глубоко вдохнула, после чего толкнула дверь.

Через плечо Даши Корчагина увидела Агату Никаноровну, лежавшую на кровати в дальнем конце комнаты. Рядом с кроватью стояло инвалидное кресло. По всему было понятно, что Хилер очень слаба и находилась в жару. Ее грудь часто и высоко поднималась, она хватала воздух ртом и что-то бормотала под нос. Из одежды на ней была только ночная рубашка. Ее длинные спутанные седые волосы были разбросаны по кровати до самых ног. Кроме кровати в комнате у стены стоял еще платяной шкаф и стол возле окна, на котором в большом старинном подсвечнике горели три свечи. Их тускло мерцающий свет дополнял в комнате тревожную атмосферу.

– Бабуля, я тут, все хорошо, слышишь? – прокричала Даша, подходя ближе.

Корчагина осторожно вошла в комнату следом за Дашей. В тот же момент Хилер подняла голову и, устремив взгляд на нее, вдруг замерла.

Даша резко обернулась на Корчагину и крикнула ей:

– Выйдите из комнаты! Не входите, слышите! Стойте там!

Быстро сделав шаг назад, Корчагина ухватилась руками за дверной косяк и встала за порогом, как вкопанная.

– Аня! Дочка! Это ты? – слабым голосом прохрипела Хилер. – Подойди, дочка!

Корчагина было ринулась вперед, но Даша выставила в ее сторону руку с раскрытой ладонью, дав понять, что следует оставаться на месте. В то же время сама Даша медленно приближалась к Хилер.

– Бабушка, мы с Анной Сергеевной здесь, рядом с тобой. Все будет хорошо, бабушка, слышишь, я обещаю, все будет хорошо!

– Внученька, дорогая моя, подойди ко мне, – Хилер медленно протянула руку к Даше. – Дай мне руку, радость моя. Плохо мне очень.

Даша остановилась в нескольких метрах от кровати.

– Вот она я, бабуль, тут, рядышком, – Даша заплакала.

– Подойди, – едва слышно прошептала Хилер, – дай ручку.

– Здесь я, здесь, бабушка, – так же тихо ответила Даша сквозь слезы. – Все хорошо.

– Живо подошла сюда, собака!!! – вдруг зловеще заорала Хилер жутким каркающим голосом, пытаясь подняться.

Корчагина вздрогнула от испуга, а Даша отпрыгнула назад.

– Анна! – все тем же угрожающим голосом пробасила Хилер, с ненавистью смотря на Корчагину. – Иди сюда! Иначе я тебе с того света жизни не дам! А ну подойди быстро, кому сказано!

Корчагина не по своей воле не могла отвести глаз от старухи и нутром чувствовала всю силу чудовищной, неукротимой злобы, которую источал ее взгляд.

– Анечка Сергеевна, не бойтесь, слышите, только не бойтесь, – тихо бормотала Даша, повернувшись к Корчагиной.

Анна Сергеевна с содроганием наблюдала за происходящим и не могла пошевелиться, дрожа крупной дрожью, загипнотизированная ужасом. Хилер уже не выглядела немощной пожилой женщиной, которой была до этого. Она казалась пугающим существом, исполненным жуткой, противоестественной злобности. Даша быстро подошла к Корчагиной, взяла ее под руку и через коридор увела в соседнюю комнату. Дверь комнаты была открыта и располагалась прямо напротив двери комнаты Хилер. В этой комнате у стены стояли два кресла, между которыми на столе стоял такой же старинный подсвечник с горящими свечами.

Даша усадила Корчагину на одно из кресел, а сама села на второе. В открытые двери они видели освещенный коридор, а также было видно стол и окно комнаты, из которой только что вышли. Кровать с Хилер осталась скрытой за стеной. Она продолжала оттуда сыпать проклятия в их адрес, требуя подойти к ней.

– Это скоро пройдет все, я вам говорю, Анна Сергеевна, – успокаивала ее Даша. – Надо только потерпеть немножко. Я знаю, верьте мне, Анна Сергеевна.

Корчагина судорожно кивала головой, пытаясь взять себя в руки, с опаской глядя в сторону той комнаты.

– Так бывает, – продолжала тараторить Даша. – Я знаю это точно. Вы молитвы знаете, Анна Сергеевна? Помолитесь, это хорошо будет. Только не за бабушку, за себя помолитесь, милая. За бабушку не надобно молиться.

В это же время Хилер из соседней комнаты начала истошно кричать. Она больше не произносила слов, она просто издавала нечеловеческий загробный вопль. Было слышно, как трясется, стуча на полу, ее кровать.

Корчагина с ногами забралась на кресло, с силой вжавшись в его спинку. Этот вой приковал ее к месту и, было похоже, что оставил в ее душе печать страха, от которой ей не избавиться вовеки. Она начала вспоминать известные ей молитвы, и в голову пришла единственная – «Отче наш». Она сразу же стала читать ее про себя.

Спустя мгновение шум в соседней комнате стих, Хилер замолчала.

Корчагина аккуратно вытянула шею, чтобы получше всмотреться в открытую дверь. На столе той комнаты откуда-то нахлынувшим порывом ветра задуло свечи. Комната погрузилась во мрак.

Они вдвоем неподвижно сидели в мертвой тишине и сверлили взглядами дверной проем темной комнаты.

Внезапно из комнаты донесся звук заскрипевшей кровати, за которым поочередно последовали два гулких стука, будто что-то тяжелое упало на пол. Через несколько секунд оба звука последовательно повторились, но уже ближе. Еще через секунду в темноте послышался скрип колес и из полумрака комнаты в коридор выкатилось пустое инвалидное кресло. Страх настолько парализовал Корчагину, что отчаянный крик застрял у нее в горле.

На косяке дверного проема под самым потолком показались две сморщенные иссохшие руки, которые обхватили косяк, вцепившись в него длинными черными ногтями.

Корчагина взвизгнула от ужаса, Даша в тот же момент бросилась к двери, молниеносно захлопнула ее и заперла на замок. Раздался сильный удар в дверь, от которого Даша отлетела назад. Затем громкие удары в дверь посыпались градом. Корчагина испытывала немыслимое головокружение.

– Отопри дверь! – послышался грозный рёв Хилер, совершенно непереносимый для человеческого слуха. – По-хорошему не хотела, будет по-плохому!

Корчагина телесно ощутила, как погружается в настоящую пучину ужаса. Даша подбежала к двери и стала кричать, чтобы бабушка успокоилась и оставила их в покое, но Хилер продолжала стучать в дверь, требуя открыть ее. Даша уже сквозь слезы просила не трогать их.

– Ты знаешь, что надо сделать, чтобы я оставила вас в покое! – кричала с той стороны двери старуха.

Корчагина зажмурила глаза и начала проговаривать вслух:

– Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя твое, да приидет царствие твое…

Неожиданно стуки прекратились, и они услышали похожие стуки из глубины дома. Стучали в другую, металлическую, дверь.

– Даша, что это? – дрожащим голосом спросила Корчагина.

– Это входная дверь. Пришли.

– Кто… пришли… – пропищала Корчагина.

– Шшш! – прошипела Даша, приложив палец к губам.

Через дверь в коридоре стал слышен удаляющийся скрип колес кресла Хилер.

Даша осторожно отперла замок.

– Что ты делаешь, ты с ума сошла?! – бросилась к ней Корчагина.

Даша повернулась к ней и взяла ее за плечи:

– Тише-тише! Все. Уже можно.

– Да как же это можно, ты что говоришь! – надрываясь шептала перепуганная Корчагина.

Но Даша уже не слушала ее и открыла дверь. Они обе осторожно вышли в коридор, в дальнем конце которого увидели катившееся кресло с Хилер, сворачивающее за угол обветшалой стены.

Корчагина с ужасом наблюдала, как Даша уверенными шагами направилась по коридору к тому месту, где только что скрылась из вида Хилер. Осознав, что оставаться здесь в одиночестве она не согласится и под дулом пистолета, Корчагина, приложив огромные усилия, чтобы сорваться с места, бросилась вслед за Дашей. Настигнув ее уже в конце коридора, она прижалась к ней всем своим дрожащим телом. Даша выглянула за угол и пошла дальше, потянув Корчагину за собой. Когда они вывернули в продолжение коридора, Анна Сергеевна увидела в глубине дома Хилер, которая сидела в своем кресле у входной двери, но не открывала ее. В дверь продолжали громко барабанить со стороны улицы.

Когда Даша с Корчагиной подошли ближе, Хилер заметила их. Она сидела в кресле в своей ночной рубашке, ее растрепанные волосы свисали с головы до самого пола.

– Отворяй дверь! – скомандовала она, сердито уставившись на Дашу. – Сама знаешь, если не открыть, потом всем худо будет.

Даша высвободилась из объятий вцепившейся в нее Корчагиной и послушно направилась к двери, стук в которую по-прежнему не прекращался. Анна Сергеевна чувствовала, как на голове седеют волосы.

Щелкнул затвор замка, Даша открыла дверь. С улицы в дом хлынул порыв морозного ветра с прелым запахом. Стук прекратился, но за дверью никого не было. Корчагина перепугалась еще сильнее.

Ветер стих, и Хилер безмолвно вывалилась из кресла, упав на пол. Даша подбежала к бабушке, и Корчагина машинально кинулась к ним. Агата Никаноровна лежала неподвижно с открытыми стеклянными глазами и не подавала признаков жизни.

Вдруг в одной из комнат раздался оглушительный грохот. Корчагина с Дашей подпрыгнули на месте от неожиданности. Было похоже, что упал большой шкаф. Затем где-то еще в доме прогремела падающая мебель. Корчагина бросилась к Даше, обхватила ее руками и зажмурила глаза. Были слышны звуки раскидываемой одежды и бьющегося стекла.

Они сидели на полу, прижавшись друг к другу, и не знали, что делать.

Через какое-то время шум прекратился, все стихло. В доме появилось электрическое освещение, и в свете ламп стали отчетливо видны следы погрома: перевернутая мебель, разбросанные вещи и побитое стекло.

XVII

– Слушаю.

– Макс, ты уже в городе? Где ты?!

– Домой только зашел.

– Макс, Агата Никаноровна умерла!

– Как умерла… Зачем? А как же апелляция?

– Максим, не смешно! Если бы ты знал, что нам с Дашей сейчас довелось пережить, тебе было бы не до шуток!

– Кажется, я после Марфино вообще больше шутить не смогу.

– Я… Я просто не знаю, как это рассказать! Сейчас, секунду подожди. Денис Олегович, спросите у Даши, она должна знать… Не знаю где, тут же была недавно… В общем, Макс, это нечто невообразимое, это не поддается разумному объяснению!

– …

– Ты меня слышишь?!

– Погоди.

Максим сначала подумал, что ему показалось, но, прислушавшись, он понял, что в спальне кто-то стучит в окно. Немного странно для шестнадцатого этажа. Не вешая трубку, он остановился в дверном проеме и посмотрел в окно, выходящее на балкон. В полуночной темноте ничего не видно. Включив свет, он пристальнее всмотрелся в окно. На перилах незастекленного балкона сидела большая черная ворона и смотрела прямо на него.

– Ань, я перезвоню через минуту.

– Давай быстрее, я жду.

Положив телефон на кровать, он медленно подошел к окну. Птица по-прежнему сидела на месте, слегка колыхаясь на ветру, и, наклонив голову, смотрела ему в глаза – Максиму показалось, что у нее человеческое лицо с пронзительным взглядом. Он открыл балконную дверь, и в тот же миг ворона резко взмыла в воздух, растворившись в уличной мгле.

Максим вышел на балкон, облокотился на перила и глубоко вдохнул холодный осенний воздух. Далеко внизу по дороге мчались автомобили, разрезая рыхлую темноту улицы. Сверху они казались маленькими светлячками, которые, объединившись в общий поток и потеряв всякую индивидуальность, проносились по трассе. Точно так проносились и мысли его в голове. Они роились, перебивая одна другую. Это было чувство усталости, даже опустошенности, смешанное с притупленным облегчением, оттого что все благополучно закончилось, пусть и не так, как он изначально рассчитывал. Во всей этой истории Агата Никаноровна сделала хоть что-то хорошее – преодолела глубоко укоренившееся упрямство жить. Теперь Марфино может спать спокойно.

– Но истина так и останется в подозрении… – сказал он в пустоту.

Неожиданно прямо за его спиной раздался заливистый женский смех, пронзивший его до мозга костей. Обернувшись, он увидел стоявшую перед ним улыбающуюся звериным оскалом невысокую девушку с лохматой копной волос. Она смотрела на него взглядом, полным потустороннего холода и бесконечной черноты. Узнав эти глаза, он испытал прилив ужаса.

– Даша?..

Примечания

1

Аппарельное устройство – подъемно-опускающий механизм в носовой и хвостовой частях парома, посредством которого осуществляется въезд и выезд с судна на берег.

2

Добро пожаловать в исследовательский институт болезни Хансена.

3

Обвинительное заключение по уголовному делу (уголовный и профессионально-следственный жаргон).

4

См.: Шпренгер Я., Инститорис Г. Молот ведьм. – М.: Эксмо, 2018. С. 236.

5

Исследование Питера Дж. Грунда показало, что аналогичные симптомы могли быть вызваны синдромом Гентингтона (или Летаргическим Энцефалитом). Подробнее см. Интервью с Питером Грундом о новых сообщениях и фактах Салемского дела.

6

Полиомиелит – острое инфекционное заболевание, при котором в ряде случаев поражаются нервные клетки спинного мозга и другие отделы центральной нервной системы с развитием параличей.

Content

Марфинский процесс
Виталий Тарханов

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

Примечания