Барин-Шабарин 6

Глава 1

Адольфус Слейд решил не отставать и высадиться на берег. Он вылез из своей шлюпки и тут же плюхнулся в воду, поскользнувшись на камне. Слейда сразу подхватили двое английских офицеров, что были вместе со Слейдом на турецкой службе.

— Я в порядке! — воскликнул турецкий адмирал, или капудан-паша.

Слейд покрутил головой, заметив, что на него многие смотрят. Причём смотрели не только матросы и офицеры, которые были вместе с англичанином в шлюпке, но и те, кто встречал адмирала уже на берегу. Падение командира — не самый лучший знак для суеверных турок. Слейд, сориентировавшись, припал к земле, усеянной камнями, и поцеловал эти самые камни. Мол, таков и был замысел.

— Целую камни и землю, которым предстоит стать турецкими! — воскликнул адмирал.

Он надеялся, что, превратив досадное падение в этот жест, нивелирует то якобы предзнаменование, что если адмирал упал, то и всему десанту несдобровать.

Вдали звучали ружейные выстрелы, уже грохотала артиллерия. Но адмирал понимал, что дело сделано. Высадка десанта шла полным ходом. Не лучшим образом, с большими проблемами. И если бы рядом действовал русский флот, то и верно несдобровать бы.

Всё складывалось как нельзя лучше для турок. Английская разведка сработала, и пришли сведения, что на поиск турецкого флота отправляется усиленная эскадра под началом вице-адмирала Павла Степановича Нахимова. Адольфус Слейд имел в своём распоряжении личностные характеристики всех флотоводцев Российской империи. Он не хотел себе в этом признаваться, но именно встречи с Нахимовым турецкий адмирал хотел бы всячески избежать.

Слейду нужно было сохранить турецкий флот до того момента, как в Черное море полноценно войдут английские и французские эскадры. И если для этого придется убегать от русских, то Адольфус Слейд был готов это делать. Впрочем, по количеству вымпелов турецкий флот был мощнее, ну а уж по количеству залпов, если подвести корабли из Эгейского моря, турки куда как превосходят русских.

Турецкий флот, казалось, всяко был сильнее русского. Вот только, как ни старался Слейд сделать из турецких матросов отличных воинов, у него это не получалось. У англичанина складывалось впечатление, что турки уже загодя, на каком-то подсознательном уровне боятся русских.

Наверное, череда военных успехов, которые ещё некогда осуществил русский адмирал Фёдор Фёдорович Ушаков, напрочь испарила веру у турок в собственную победу. И даже назначение англичан на ключевые должности в турецком флоте пораженческих настроений не пресекали.

— Нам удалось! — навстречу англо-турецкому адмиралу вышел Осман-паша, командовавший турецкими силами десанта.

— Не хватает шлюпок, чтобы быстро перебросить весь корпус на берег. При таком темпе высадки нам придется десантироваться до завтрашнего утра, если ночью продолжать. Или до полудня, — англичанин, шурша галькой, всё-таки остудил победный жар у турецкого вельможи.

Слейд не стал говорить пока о том, что флот, который стоял на рейде недалеко от Сухум-Кале, сейчас более чем уязвим. Ведь большая часть матросов и офицеров занята в высадке десанта. В данном случае остаётся только молить Христа или Аллаха, чтобы он позволил спокойно высадиться туркам и взять приступом Сухум-Кале. Иначе просто будет некому отражать атаку русского флота, так как даже некоторых канониров и тех посадили на вёсла в шлюпки.

— Не хотите ли кофе? — спросил Осман-паша у турецкого адмирала.

— Пожалуй, не откажусь, — принял решение Слейд.

Английский флотоводец старался не показывать вида, но, будучи в мокром мундире, испытывал невыносимый холод, особенно учитывая, как здесь пробирал ветер, который дул со стороны моря. Конечно, личные слуги адмирала уже спешно направились на флагман флота, чтобы взять чистую сухую одежду для своего командующего. Но доставка мундира займёт едва ли не целый час. Потому горячий кофе — то, что доктор прописал. Хотя Слейд с радостью бы выпил хорошую порцию виски. Вот только пить алкоголь в присутствии высокопоставленного мусульманина — это равно проявлению враждебности к религии. Он обязательно это сделает, но после.

На берегу уже было поставлено несколько больших шатров, где копошились слуги. Уже были разведены костры, установлены конструкции, чтобы жарить мясо и мясной фарш на углях. Казалось даже, что для Османа-паши десант — это что-то вроде пикника, отдыха на природе в сопровождении изрядного количества охраны.

Между тем Адольфус Слейд уже привык к этому размаху и одновременно вальяжности, принял поведение османских военачальников, хотя и не одобрял его. Более того, в подобной расхлябанности и самоуверенности английский флотоводец видел одну из причин поражений турок от русских.

— Сразу же войти в Сухум-Кале не удалось. Но не стоит ваших сомнений — к вечеру, как только мы соберём достаточно сил и переправим оставшуюся артиллерию на берег, у этого городка и его защитников не будет никаких шансов, — возлегая на мягких подушках, выложенных на расстеленном большом ковре вёл светскую беседу Осман-паша.

Он взял маленький стеклянный бокал без ручки и с изгибом и отпил оттуда горячего кофе. Только после этого задумчиво воздел палец кверху.

— Забыл сказать, — будто опомнился Осман Паша. — В Сухум-Кале стоит какой-то… Даже не знаю, как и назвать. Весь в железе, ядра на нем только лишь оставляют отметины. То ли корабль, то ли плавучая батарея. Решите завтра с ними вопрос. В решающий момент, когда мы уже думали, что вошли в город, этот монстр поддержал обороняющихся огнем. Но это завтра…

Адольфуса Слейда аж передернуло от такого отношения к войне. Вот он — враг, есть проблема, которую может решить флот, но нет. Корабли тут только в качестве перевозчика. Ну да и англичанин не стремился лезть под береговые батареи Сухум-Кале. Слейду еще немного продержаться бы, не потерять ни одного вымпела. А потом… Вместе с английским флотом гонять русских по всему Черному морю, до последнего кораблика северян.

* * *

Павел Степанович Нахимов стоял на капитанском мостике своего флагмана в задумчивости и почти не шевелился. Он знал, что опоздал. Пришли сведения о том, что турки концентрируют свой флот в Синопской бухте и готовят десантную операцию.

Третьему Отделению, которое с начала войны действовало уже более решительно, удалось взять одного из английских шпионов, который смог передать через купеческое судно информацию туркам.

Так что было непонятно, в чём причина того, что Черноморский флот опоздал и подошёл к Синопу, когда там уже были жалкие остатки турецкого флота. Может быть, англичане подтолкнули турок к более решительным действиям и помогли организовать десантную операцию. Русские флотоводцы привыкли к тому, что турки — медлительные, ещё больше им нужно времени на раскачку, чем русскому флоту. А тут — надо же, какая прыть.

Или вовремя выйти помешало то, что на свой флагман Нахимов вытребовал установить четыре пушки новейшего образца, которые флоту подарил вице-губернатор Екатеринославской губернии Алексей Петрович Шабарин. Это оказалось нелёгкой задачей, но инженеры Черноморского флота справились с ней. И теперь по две пушки на каждом из бортов флагмана Нахимова обладали столь разрушительной силой, что можно было даже пересматривать тактику боёв. Самое главнее — это дальность полёта снарядов из новых пушек.

И теперь, как искренне считал Павел Степанович, в мире нет кораблей или пароходов, которые могли бы соперничать с русским флагманом, 80-ти пушечным линейным кораблем «Императрица Мария».

Именно этот корабль выбрал в качестве своего флагмана Нахимов. Не пароход, а линейный корабль, парусник. Вице-адмирал прекрасно осознавал, что за пароходами будущее в морском деле. Более того, он неоднократно управлялся с этими машинами, оттачивая свои навыки.

Но линейный корабль «Императрица Мария» был венцом парусного кораблестроения Российской империи. Лишь только при очень неудачной розе ветров флагман Черноморской эскадры мог уступить современным пароходам. Но по огневой мощи сейчас равных «Императрице Марии» не было. Ведь решало не просто количество пушек — на флагмане были новейшие орудия, да и канониры лучшие из лучших.

— Ваше превосходительство, эскадра ждёт приказа, — доложил контр-адмирал Фёдор Михайлович Новосильский.

Новосильский привёл ещё одну эскадру, что влилась в отряд Нахимова, и теперь Черноморская эскадра русского флота представляла собой более чем грозную силу. И этой грозной силой можно было бить врага. А в Синопе, несмотря на то, что основной турецкий флот ушёл, оставались ещё корабли, которые можно, а по мнению Нахимова, и нужно потопить.

— Фёдор Михайлович, приказ командующего Александра Сергеевича Меншикова вам знаком? — твёрдо спросил Нахимов.

Новосильский ответил не сразу. Он прекрасно понимал, куда клонит контр-адмирал. Перед тем, как эскадра ушла в Чёрное море на поиск, Меншиков отдал свой приказ, чтобы скорее, демонстрировать свою силу и решимость, чем вступать в непосредственное соприкосновение с противником. Нахимов не разделял подобный подход к войне, не поддерживал желания командования воевать в белых перчатках.

— Мирные люди и порт не должны пострадать от залпов русских орудий, — напутствовал Павла Степановича Нахимова при выходе в море недавно прибывший в Севастополь Александр Сергеевич Меншиков.

— Отправляйтесь на свой «Париж» и приблизьтесь к берегу. Не атакуя! — принял теперь решение Нахимов.

— Правильно ли я вас понимаю, что моя задача заключается в том, чтобы принять на себя огонь береговых батарей? — уточнил Фёдор Михайлович.

— Командующий князь Меншиков дал приказ, что огонь можно открывать только в случае провокаций. Вот нам и нужен хотя бы один выстрел со стороны безусловного врага, — прояснил свою позицию Нахимов.

— Бах, ба-бах! — прозвучали примерно через час выстрелы, которые стали усладой для ушей контр-адмирала Нахимова.

— Приказ по всей эскадре: уничтожить вражеские корабли, а также купеческие суда, на кои даже с нашим прибытием продолжают грузить турецкий десант! — громко распоряжался Нахимов.

Он спустился с капитанского мостика, подошёл к двум орудиям по правому борту, которые условно назывались «шабаринскими». Если бы имя Алексея Петровича Шабарина не так громко звучало в Севастополе, где его всячески превозносили за ту помощь, что он оказывал прибрежным русским городам, то, возможно, мало кто и вспомнил бы о том, кто именно предоставил такие пушки флоту. Кроме Нахимова, никому они и в пору не пришлись. Мол, тут должны быть особенные снаряды. Ну разве же мало снарядов, по сто пятьдесят штук на одну пушку? Для боя столько и не потребуется.

— Заряжай, братцы! — самолично приказал контр-адмирал канонирам.

— Это мы сейчас, ваше превосходительство, это мы скоро, — проговорил уже пожилой матрос, открывая казённую часть орудия и закладывая в неё остроконечный заряд.

— Ба-бах! — ударило орудие, и снаряд отправился в полёт.

Уже скоро Нахимов улыбался. Пусть не первым, но четвёртым снарядом удалось накрыть одну из артиллерийских батарей противника. Учитывая скорострельность новых орудий, это получилось сделать очень скоро — уже через две минуты. А через час бомбардировки Синопский порт пылал, как и все большие и малые суда, что здесь стояли. Один только корабль Нахимов приказал взять на абордаж, но этого не случилось — турки сдали свой фрегат.

— Господа, считаю, что нам необходимо отправиться к Сухуму. По словам пленных, там уже должна идти десантная операция, — сразу, без прелюдий, заявил на скоро созванном военном совете контр-адмирал Нахимов.

Все собравшиеся стали переглядываться. А созвано было немало людей, поэтому военный совет проходил на палубе линейного корабля «Императрица Мария». Были здесь все десять капитанов линейных кораблей, а также заместитель командующего эскадрой Фёдор Михайлович Новосильский.

— А как же пароходы? Хватит ли у них угля, чтобы добраться до места? — задал вопрос контр-адмирал Новосильский.

— До Сухума хватит. А там — смотря какой бой. В любом случае, мы должны либо победить, либо сложить головы свои. Никто не собирается оставлять пароходы на съедение туркам, — решительно отвечал Нахимов.

Вот в этом и была слабость пароходов. Да, запаса угля хватало, чтобы из Севастополя приплыть в Синоп, оттуда в Сухум, а потом вернуться обратно. Но это если не курсировать вдоль побережья, выискивая турецкие корабли. А без парового двигателя пароход становится весьма уязвимым: на тех незначительных парусах, что имеются на нём, далеко не уйдёшь, если за тобой устремится погоня.

— Какой бы ни был бой, расклад имеем следующий… — вопреки обычному порядку военных советов, Нахимов, скорее, не совещался с присутствующими, а ставил боевую задачу капитанам.

Он посчитал, что советоваться можно лишь в случае, если существует какая-то реальная альтернатива, другое мнение, которое могло бы оказаться правильным. Но он увидел в деле новые орудия и хотел именно на них сделать ставку. Жаль, что их только четыре! А готовых их применять расчётов — можно было сказать, что три. Не выработана система прицеливания, почти нет опыта применения. Но до чего же они были хороши.

— Вот и выходит, господа: мы вперёд выдвигаем брандеры, мой флагман становится напротив противника и начинает обстрел. Вы его, по мере приближения врага, усиливайте. Если поймаем неприятеля на моменте высадки десанта — будем атаковать решительно. Они будут стоять на якорях, часть их команд будет задействована в десантных работах. А турки не такие расторопные, чтобы быстро на нас отреагировать. Так что, как только видим цель, максимально быстро к ней приближаемся. Да и ветер должен нам благоволить, — сказал Нахимов и перекрестился. — И да поможет нам Бог!

* * *

Поддавшись всеобщему расслаблению, радости от удачно проведённого, ну или почти уже проведённого десанта, Адольфус Слейд и сам немного разомлел. Он всё-таки позволил себе выпить виски, исключительно чтобы согреться. Ну а после того, как ему слуги привезли новый мундир, когда он уже отогрелся у костра, англичанина на турецкой службе и вовсе сморил сон.

На военном совете, который собрал Осман-паша, было принято решение, что десант лучше продолжить с самого утра. В ночи началась такая неразбериха, что даже умудрились столкнуться и потопить одну шлюпку. При горящих кострах теряли ориентиры, шлюпки отбрасывало в сторону. Тридцать человек были потеряны, когда одна из шлюпок пристала к берегу далеко от места высадки.

Русские казаки совершали разведывательный рейд и попутно уничтожили неготовых к бою турецких солдат. Неприятеля отогнали, частью уничтожили, а после было выставлено охранение, посты, все тропы и дороги перекрыты. Всё сделано по уму и воинской науке. Можно и спать. Вот он и спал.

— Сэр, просыпайтесь! Сэр! — адмиралу Слейду показалось, что он только-только уснул, а теперь его тормошит адъютант.

— Катись хоть к дьяволу, Митчел! Что ещё могло произойти? — выкрикнул адмирал и даже пнул своего адъютанта ногой.

— Русские! Они ещё вне зоны досягаемости бомб, но они уже здесь! — выкрикнул адъютант турецкого адмирала Майкл Митчел.

— Что? Как? — Адольфус Слейд встрепенулся и резко поднялся с кровати.

Да, он любил хорошо спать, поэтому на его флагмане всегда была отличная кровать. Мысленно Адольфус поблагодарил себя за то, что, несмотря на выпитое вечером, всё-таки отправился ночевать на свой флагман.

— Почему же тревога не звучит? — выкрикнул адмирал.

— Уверенности нет, что это русские. Жду ваших приказаний! — отрапортовал адъютант.

— Бейте тревогу! — выкрикнул Слейд и без привлечения слуг натянул мундир турецкого адмирала.

— Бах-бах-бах! — раздались вдали приглушённые звуки выстрелов не более чем четырёх пушек.

Опытный англичанин лишь ухмыльнулся. Он знал, как разносится звук по морской глади. Стреляли явно издали, так что попасть было невозможно: не менее морской мили оставалось до русских. В том, что это русские, Слейд уже не сомневался. И пусть себе переводят снаряды.

Зазвучала рында, следом сигналы тревоги послышались и на других турецких кораблях. Русские шли на всех парах и при попутном ветре. Но адмирал был уверен, что русский флот не посмеет атаковать сходу. Как минимум, нужно время, чтобы выстроить корабли в линию.

Значит, и у него, Слейда, есть время.

— Бах! — неожиданно снаряд прилетел прямо по флагману адмирала Слейда.

Адольфус пригнулся, но тут же, выпрямившись, с гордо поднятым подбородком стал подниматься на палубу. А там уже была пробоина и начиналась борьба за живучесть корабля. Нет, от одного попадания корабль не пойдёт ко дну, но это попадание уже случилось! Как это вышло?

— Открыть ответный огонь! — прокричал адмирал Слейд, устремляясь на капитанский мостик.

Вот только стрелять было не по кому. Русские корабли шли почти без света и фонарей. Лишь на корме каждого русского вымпела тускло светил огонь. Это было сделано лишь для того, чтобы корабли в темноте могли видеть сигналы друг друга.

— Бах-бах-бах! — почти половина левого борта флагмана турецкого флота разрядила свои орудия.

Слейд, взбежав на капитанский мостик, стал рассматривать врага в зрительную трубу. Тусклые очертания русских вымпелов уже виднелись, но они были ещё слишком далеко, чтобы русские могли вести огонь. Он недоверчиво обернулся туда, где видел пробоину, но тут же вновь вернул взор вперёд. Адмирал достал дальномер и стал делать вычисления. Его флагман произвёл ещё один залп, но было видно — снаряды более чем на морскую милю не долетают до русских.

— Бах! — ещё один прилёт русского снаряда пришёлся прямо по ватерлинии турецкого флагмана.

— Дьявол их побери! У русских не может и не должно быть таких орудий, чтобы стреляли так далеко! — прокричал адмирал.

— Вижу силуэты вражеских кораблей, совершающих манёвр обхода! — выкрикнул один из турецких офицеров.

Возможно, самый толковый из всего турецкого флота.

— Срочно отправьте шлюпку на берег! Нужно потушить все сигнальные огни, костры! Русские ориентируются на них! — последовал приказ от адмирала.

Но весь его опыт, всё его теперь сознание кричало о том, что он, Адольфус Слейд, уже проигрывает это сражение. Сдаваться он не собирался. Нужно было придумать, как действовать дальше.

Русские взяли полную инициативу на себя, и теперь приходилось лишь подстраиваться под их тактику.

Глава 2

— Ну, в добрый путь! — сказал я, поднимая рюмку с екатеринославской водкой.

— Всем нам в добрый путь! — произнёс Вовчик Лопух, в смысле, Владимир Лопухин, жандармский полковник.

Мы сидели в отдельном кабинете ресторана «Морица» и уже откровенно пили водку. Я не падок на крепкие напитки, но иногда можно себе позволить, особенно после большой проделанной работы. Да и скрепляет, пусть редкая, но меткая пьянка отношения.

А у меня только наметился союз в Третьим Отделением. Уже скоро Лопухин отправляется в Петербург и везет с собой большой улов в виде английского шпиона. Мирский… При побеге помер. Неожиданная и нелепая смерть: напоролся на нож и так десять раз. Вообще люди не следят за своим имуществом, разбрасывают ножи где не попадя.

Если серьезно, то Мирский был тем, кто мог немало каких глупостей наговорить при следствии. А еще… Я не был намерен прощать ему предательство и то, что Святополк действовал против моей семьи. С англичанином немного проще. Он действовать в национальных интересах своей стран. Все равно тварь, но такая… Недостаточная, чтобы я собственными руками убил. Да и в интересах страны оставить в живых шпиона, ну и в моих интересах, если Лопухин не обманет и мое имя будет звучать так, как у него в бумагах.

— Алексей Петрович, вы только не злоупотребляйте хлебным вином. Послезавтра мы с вами выдвигаемся, смею вам напомнить, — с улыбкой, полушутя, наставлял меня профессор Пирогов.

— Завтра отсыпной день перед отъездом! — произнёс я в своё оправдание, словив на себе укоряющий взгляд жены.

Намекает, что перед уходом на фронт она мне спокойно поспать не даст. А я могу быть не в той кондиции. Да я и не против, обеими руками за. И не только этими частями тела. Я человек достаточно прямой, потому после обследования Лизы Пироговым напрямую спросил у Николая Ивановича, можно ли мне исполнять свои супружеские обязанности. Ответ был: «Можно, но осторожно».

В связи с последними событиями Лиза ощущала недомогание. Но, слава Богу, всё обошлось.

— И всё же, Алексей Петрович, не будет ли вам много славы? — спросил Лопухин.

— Вы о том, что обо мне написали в Петербургских ведомостях? — догадался я, к чему клонит жандарм.

— В том числе. А ещё я уже отправил доклад графу Орлову, как вы ловко справились с английским шпионом, — сказал полковник.

Я лишь усмехнулся. Пакет, который был отправлен Лопухиным, был ловко вскрыт моими людьми, переписан и доставлен мне. Должен же я знать, что пишет ещё недавно бывший мне неприятелем полковник. Может те бумаги, что мы с ним составляли все же фикция, а Лопухин все равно ведет свою игру против меня.

Жизнь по принципу «доверяй, но проверяй» — наверное, единственно правильная. Однако, это единственное правило, которое я не хочу использовать в отношении жены. Нет для того повода. Да и должна быть у каждого человека в жизни своя отдушина. Свой тыл. Домик, в котором можно спрятаться от всех невзгод, напитаться силами, чтобы продолжить свою борьбу.

В докладе том, к моему удивлению, была похвала и почти правдивое изложение того, какой я молодец. Наверное, это моё упущение, что более чем за четыре года знакомства я только сейчас нашёл общий язык и точки соприкосновения с губернским жандармом. А нужно было вот так, в русской традиции, пару раз напиться и высказать друг другу все обиды. Для общего дела это было бы полезно. Ну да лучше поздно, чем никогда.

— Господа, дамы, позвольте сказать мне! — со своего стула привстал полковник Новгородского пехотного полка Пётр Евграфович Нижегородский. — Не думал, господа, милые дамы, что встречу здесь столь неравнодушных людей, кои уже воюют с супостатом. То, что вы делаете — великое начинание. За вас!

Нижегородский залпом махнул рюмку водки и лихо подхватил на вилку солёный груздь. Выпили и мы. Лишь Елизавета Дмитриевна украдкой, но так, чтобы было заметно только мне, с укоризной посмотрела, как очередная порция прозрачной, как слеза, водки отправляется в мой организм. Волнуется, что буду не в состоянии предаться утехам любви? Зря.

Присутствующая тут супруга Лопухина, Настена, дочка моего крестного, пили шампанское.

— Господа, милые дамы! Мы начинаем наш благотворительный аукцион. Все средства, собранные на нём, пойдут в Фонд Благочиния и будут использованы для закупок всего необходимого для наших доблестных войск, — услышали мы в отдельном кабинете, как в общем зале громогласно вещал Миловидов.

— Господа, не желаете принять участие в аукционе? — с лукавством спросил я.

Господа и дамы желали. Не знаю пока, будут ли они участвовать в аукционе, но пропустить это шоу не хотели.

Я бросил очередной взгляд на стопку газет, лежащих на маленьком столике в углу обеденного кабинета, и поспешил вслед за остальными гостями в общий зал.

Мне придётся проставляться Хвостовскому. Это же благодаря ему в главной российской газете — «Петербургских ведомостях» — вышла большая и пространная статья про меня и про то, как я уже помогаю фронту.

Хвостовский, получив от меня ещё два стихотворения Есенина, отправился в столицу Российской империи, чтобы уже издать свой небольшой сборник стихов. И в этом я оказываюсь с ним в соавторстве. Весь ряд песен, которые уже вовсю исполняются не только в Екатеринославской губернии, также будут опубликованы в том сборнике.

И отплатил мне русский поэт предобрейшим. Он смог выйти на редакцию «Петербургских ведомостей» и заказать даже не одну, а, что следует из его письма, сразу три статьи про меня и про Екатеринославскую губернию. Ну или про меня, частью про генерал-губернатора Новороссии Фабра.

И да, утверждая, что Хвостовский — поэт, я нисколько не насмехаюсь над ним. Те стихи из будущего, которые я ему подарил, — это лишь небольшой процент среди всего того творчества, которое уже начинает привлекать читателя.

Какие-то стихи моего друга хороши, какие-то не очень. Но навык стихосложения у Хвостовского растёт. Кто знает, может быть, я чуть подтолкнул будущего Пушкина к творчеству и росту? Кстати, он всё-таки женился на Прасковье. Не смутился мезальянсом, как и весьма бурным прошлым девушки, всё больше превращающейся в великосветскую даму. Насколько я знал, с ней уже на протяжении трёх лет работают разные учителя и не без успеха. Хотя я все же избегаю сидеть за одном столом с Параской.

Для себя же я решил: буду и дальше двигаться по карьерной лестнице. В Екатеринославской губернии, ставшей мне родной, становится тесно несмотря на то, что она сейчас самая большая из всех губерний европейской части России.

Пришло осознание, что ту энергию, которая всё ещё никак не иссякает, нужно направлять на правое дело — строительство будущего нашего Отечества. Даже некоторые кадры в Екатеринославской губернии уже имеются. Можно привлекать свою команду для обустройства ещё какого-нибудь региона необъятной Родины. Опыта также уже хватает.

Что же касается Екатеринославской губернии, то здесь, на мой взгляд, дела настолько налажены, что можно быть спокойным: угаснуть мои начинания не должны. Логистика, насколько возможно в этом времени, отлажена. Производства развиваются.

Есть надежда, что конструкторские бюро начнут в итоге выдавать нечто абсолютно новое и прогрессивное в области станкостроения, оружейного дела, сельскохозяйственного инвентаря. Мои знания в этих направлениях либо иссякли, либо такие, которые ещё долго невозможно будет воплотить в жизнь. Ну не получится в этом времени производить автоматы Калашникова. А вот над трёхлинейкой мы уже задумываемся.

— Итак, первый лот, — вещал Миловидов. — Дамская сумочка из крокодиловой кожи, любезно предоставленная на аукцион фабрикой «Две Лизы». Начальная стоимость двести рублей.

— Тысяча рублей! — прокричал мой тесть Алексей Алексеев.

Да, после того, как прямо у него в усадьбе выкрали моего сына, тесть будет стараться всячески мне угодить. Тем более, что меня уже называют «губернским господином». И власть моя в регионе только укрепляется, вот и с последней операцией я вошел в сговор с Третьим Отделением, которое не должно более чинить мне препятствий и интриговать против меня.

А ведь я ещё даже не закреплён в статусе губернатора! Да мне это сейчас и не особо нужно. Я жду, что мне пришлют какого-нибудь деятельного человека, чтобы была помощь в управлении губернией. Я-то всё-таки на фронт отправлюсь. И пришлют человека уже тогда, как я буду на войне. Но тут останется мой корпус помощников. Справятся. Нет, так за мной пришлют.

— Две тысячи за кракадилу! — прокричал мой крёстный Картамонов.

Матвей Иванович, как и многие другие помещики Екатеринославской губернии, прибыл в указанное время и явно хотел потратить немало денег. Благо, что его поместье, особенно в кооперации с моими землями, развивается и приносит существенную прибыль. Ну и также присутствие крёстного нужно было, чтобы он принял полк ландмилиции, правда, сразу же его передал. По здоровью Матвей Иванович уже не вытянет даже службу в милиции.

И всё-таки сумочку из крокодиловой кожи купил Алексеев почти за четыре тысячи рублей. И на кой-ляд она ему сдалась? Хотел бы вложиться в Фонд, мог бы сделать это и напрямую.

Мы с Лизой сидели на стульях почти в центре общего зала ресторана. У меня даже складывалось впечатление, будто я какой-то удельный князь со своей женой. В сравнении с императорской фамилией я себе такого не позволял. А… нет, всё же позволил. Но могу же я немного пофантазировать?

Я взял Лизу за руку и посмотрел в её глубокие глаза, словно окунулся с головой в прорубь. Нужно было прожить уже вторую жизнь, чтобы именно здесь найти ту единственную. А ведь наши отношения начинались отнюдь не по любви. Хотя я всегда хотел Лизу как женщину, но только сейчас могу точно сказать: я её люблю.

Более часа длился аукцион, а в моей голове работал калькулятор, несмотря на то, что я периодически отвлекался то на жену, то на визиты в отдельный обеденный кабинет, чтобы там чуть ли не украдкой выпить.

Недавно мы выскребли из Фонда Благочиния всё до последней копейки. Если посчитать только по количеству телег, которые отправляются вместе со мной на фронт, то это больше четырёхсот пятидесяти полностью гружёных подвод. И на данный момент Екатеринославская губерния выдохлась, все, что было собрано, отдала. Но пока мы в строю, пока я на фронте, есть расчёт, что ещё будут в дальнейшем собираться новые и новые обозы.

— Господин Шабарин, не желаете ли выпить славной екатеринославской водки? — заговорщицки шепнул мне на ухо полковник Нижегородский.

— Всенепременно, — так же тихо и украдкой ответил я. — Сам же ее и произвожу, к вашему сведению.

Полковник одобрительно закивал.

— Я всё слышу, господа, — шепнула Елизавета. — Будьте, пожалуйста, умеренны в питии.

— Да мы же понемножку. Мы же по чуть-чуть! — улыбнулся я, поцеловал руку супруги и, под песню «А на том берегу», мы спрятались с полковником.

А нет. Заприметив, что мы с Нижегородским отправились в кабинет, туда потянулись и другие мужчины. Какой-то сегодня особый день. За все время, что я живу вторую жизни такого душевного распития алкоголя еще не было.

— Алексей Петрович! А как же без меня? Крестник, уважаешь старика — выпей со мной! — бурча на ходу, быстро засеменил за нами и Картамонов.

— Ещё раз, господин Шабарин, хотел бы выразить вам превеликую благодарность за то, что помогли моему полку. Время нынче непростое, и то, что вы делаете — великое дело, — с рюмкой водки в руке сказал Нижегородский.

— Будет вам, Пётр Евграфович. Одно дело делаем! — ответил я и следом за полковником махнул рюмку водки в себя.

Нашему примеру последовали и остальные выпиваки.

Новгородский пехотный полк прибыл в Екатеринослав две недели назад, аккурат после того, как мы до конца раскрутили дело с английским шпионом. И был этот полк не в самом благовидном виде. Элементарно — у солдат была потрёпанная обувь, старые мундиры, даже оружия не хватало. Со всем этим я решил помочь.

Оказывается, что даже сейчас на Тульском оружейном заводе вполне можно купить гладкоствольные ружья, пусть и не в большом количестве. Я до конца так и не понял, почему есть полки, необеспеченные всем необходимым, если даже на заводах есть на продажу ружья. Головотяпство, не иначе.

Так что в полк было пошито на фабрике в Екатеринославе четыреста мундиров, закуплено для них пятьсот пар сапог и столько же валенок. И всё это за счёт Фонда Благочиния было передано в полк. А ещё полк получил шесть десятков новейших штуцеров луганской выделки с пулями Менье к ним. Немного, но с учётом старого оружия, как бы не эпохи Наполеона, которое было на вооружении полка, и такие подарки значительно усилят Новгородский пехотный полк. Для таких моментов я и жил последние пять лет — иметь возможность усилить русскую армию.

Вдруг веселье закончилось. Миловидов прервал своё исполнение очередной песни.

— Что случилось? — сказал я и вышел из обеденного кабинета.

В центре общего зала ресторана стояли десять человек. Они были явно с дороги: грязные, с усталым, но всё равно решительным видом.

— Прошу простить, господа, дамы! — громко говорил один из военных, чьё появление в ресторане, да ещё в таком неопрятном виде, удивило собравшихся. — Мне нужен полковник Нижегородский.

— Вас, Пётр Евграфович, требуют, — озвучил очевидное Алексеев.

— Ротмистр, представьтесь, — потребовал Нижегородский.

Он вышел к прибывшим офицерам. Полковник всем своим видом показывал, кто здесь хозяин. Впрочем, поведение прибывших выглядело вызывающим.

— Ротмистр Конопатский, — представился офицер, не уточняя, к какому воинскому подразделению принадлежит. — Полковник Новгородского пехотного полка?

— Я, полковник! — сказал Нижегородский, горделиво осматривая всех присутствующих, которые наблюдали за разговором.

— Вам пакет. Не имею времени, потому, господин полковник, прошу вас, извините, но проследуйте в место, где вы можете в моём присутствии прочитать донесение.

Все присутствующие в зале стали перешёптываться. Подобное поведение офицера перед вышестоящим могло быть объяснено только тем, что случилось что-то очень важное.

Полковник и ротмистр проследовали на второй этаж, в одну из вольных комнат гостиницы. Миловидов не начинал новую песню. В воздухе витало напряжение. Минут через двадцать, извинившись передо мной и всеми присутствующими, Нижегородский в сопровождении своих людей направился в сторону выхода.

— Прошу простить меня, господа, но служба. Завтра же мой полк выдвигается. Не думаю, что будет тайной, если я вам скажу причины…

Вот как так получается? Я же ведь явно делаю благо для России, сил своих не жалею, вооружаю, снабжаю русскую армию. А всё пока что выходит не в лучшем виде. Высадка турецкого десанта, которая в иной реальности была сорвана Черноморской эскадрой под командованием Нахимова, состоялась. Или почти состоялась, так как вроде бы разгром турецкого флота случился. Но сведений об этом точных не было.

Впрочем, в ситуации ещё нужно разобраться. Всё ли действительно так плохо, или же турки своим десантом всё-таки попали в ловушку? Флот-то турецкий Нахимов разбил. Подробностей ещё никаких не было, но я надеюсь, что эта победа была не менее грандиозной, чем в одной истории при Синопе. Впрочем, и в бухте Синопа русский флот тоже порезвился.

— Вот, господа, теперь меня требуют на Кавказе. У нашего командования есть мысли о том, что турки попробуют усилить свой десант и начнут развивать наступление, возможно, в сторону Дербента, — расстроенным голосом рассказывал полковник Нижегородский.

В этот раз я не стал говорить о том, что болтун — находка для шпиона. Надеюсь, что в той компании, в которой я нахожусь, никаких шпионов уже нет. Впрочем, та информация, которую довёл до наших ушей полковник Новгородского пехотного полка, вряд ли представляет особое значение для разворачивающейся войны. Разве что сам факт: Новгородский полк отправляется на Кавказ.

— Так что уже завтра… — с глубоким вздохом огорчения сказал полковник.

В какой-то момент я даже подумал, а не переправиться ли мне подальше от Паскевича, на кавказский театр военных действий? Но, даже будучи не совсем трезвым, я размышлял о том, что на Кавказе как раз-таки всё у России должно сложиться.

Да, Сухум отдали. Но без существенных подкреплений с моря турецкий десант обречён. В Чёрном море их пока нет. Это, конечно, не значит, что они не появятся и не будут помогать туркам развивать успех на Кавказе. Но там достаточно крепостей, чтобы сдерживать натиск, да и территория не так стратегически важна для России на первом этапе войны. Если что, сбросим десант позже.

— Я отправлю вместе с вами треть от всех своих служб, — решительно сказал Пирогов.

И возражать в этом не было никакого смысла. Мы готовы совершить революцию в военно-полевой медицине. Если на Кавказ отправится две сотни сестёр милосердия, медицинских братьев, а также часть врачей — это будет правильно. В конце концов, уже вот-вот начнёт действовать школа по подготовке сестёр милосердия и медицинских братьев в Петербурге.

— Знаешь, а я иногда даже буду позволять тебе пить водку, — с задумчивым видом сказала Лиза, когда мы уже последовали совету Пирогова про «можно, но осторожно».

— А ты беспокоилась, что усну пьяным? — усмехнулся я.

— Я не хочу, чтобы ты уезжал, — сверкнув влагой в глазах, сказала Лиза.

Я ничего не ответил. Надо… Это же моя цель — не допустить поражения России!

Лиза сползла с кровати, села на её край и стала рыдать. Гормоны шалят у любимой.

— Я вернусь, и всё будет хорошо. Ты ещё в Петербурге блистать будешь, — сказал я, приобнимая жену.

— Когда? — спросила Лиза. И я понял, о чём она.

— Неделя. Не больше. И я отправлюсь. А на тебе сын и хозяйство. Смотри, когда пришлют из Петербурга моего заместителя, чтобы он не баловал. Да и ты… Первая красавица…

— Дурак? Я же в тягости! — усмехнулась Лиза, толкнув меня кулачком.

— И только это тебя останавливает? — я скорчил рожу удивления.

— Дурак и есть… Тебя люблю…

От автора:

Я уже прожил жизнь. Но получил второй шанс.

Снова 1966 год. Я живу в СССР… https://author.today/reader/439376/4070983

Глава 3

Иван Федорович Паскевич находился на борту парохода «Прут». Он с рассвета решил еще раз рассмотреть все укрепления турок в крепости Силистрия и со стороны реки Дуная. Это нужно было сделать обязательно уже потому, что с другой стороны так и не получилось охватить даже не крепость, а целый укрепленный район.

Генерал-фельдмаршал был раздражен. Он понимал, что взять Силистрию будет крайне сложно, если вовсе возможно. Только если отрезать крепость полностью от снабжения, тогда да, шансы есть. Но рядом с крепостью и внутри нее находилось войско, сопоставимое русскому, по крайней мере, по количеству. Да и по качеству, выучке и вооружению турки в этой войне не сильно уступали.

Французы и англичане, несмотря на то, что больше уделяли внимания собственному перевооружению, смогли и туркам подкинуть новых винтовок и старых гладкоствольных ружей. А вот российская армия оказалась дутой, пузырем, который, если и не лопнул, то стенки у него крайне тонки, того и гляди, что катастрофа случится.

— Что скажете, Михаил Дмитриевич? — обратился Паскевич к сопровождавшему его Горчакову.

— Задача несоизмерима с силами, задействованными в ее решении! — быстро ответил Горчаков, командующий русскими корпусами в Валахии и Молдавии.

Паскевич с укоризной посмотрел на бывшего начальника своего штаба. Он надеялся, что Горчаков все же предложит какое-то решение проблемы. Уже один штурм стоил русским войскам почти тысячи убитыми, и теперь штурмовать крепость Паскевич… боялся. Да, он боялся, хотя и постоянно находил отговорки, что это не так. Он боялся сравнений с Суворовым… Вот же он — «Измаил Паскевича», докажи, что достойный внук великого Суворова. Ведь сколько звучало лестных фельдмаршалу слов. «Был Суворов, есть Паскевич!» — примерно такой лейтмотив звучал в хвалебных одах, посвященных генерал-фельдмаршалу.

Груз ответственности давил на пожилого фельдмаршала, который уже растерял свой боевой запал и больше обращал внимания на свои болезни, чем думал на перспективу. А из Петербурга требовали, там не видели всего того ужаса, что творился в русской Южной армии. И отказаться от назначения Иван Фёдорович не посмел. Всё же государь и вся Россия на него рассчитывает. Из Петербурга казалось, что турок можно бить, причём очень быстро и качественно, что русская армия — всё ещё такая же грозная и всесокрушительная сила.

И вот ещё один страх Ивана Фёдоровича Паскевича: он боялся признаться в себе в том, что почти четыре года, которые прошли со времени венгерского похода, именно он, как главный военачальник Российской империи, почти ничего не сделал для того, чтобы как-то армию преобразить. Ведь, зачем менять то, что и так одерживает великие Победы?

— Так что же по моему вопросу? Из вашего письма, ваше высокопревосходительство, я так и не понял, как мне поступить, — вернулся к своему вопросу Горчаков.

— Вы вернётесь в расположение своих войск, еще некоторое время там побудете. Но, боюсь, что нам придётся покинуть Валахию и Молдавию, — отвечал Паскевич.

Горчаков с видимой горечью вздохнул. Приходили неутешительные сведения, что австрийцы концентрируют свои войска именно в направлении Молдавии и Валахии. Более того, есть косвенные сведения о том, что они ведут тайные переговоры с Османской империей.

И вот это ещё один страх Паскевича: если Австрия вступит в войну на стороне турок, то и без того слабое русское войско потерпит сокрушительное поражение. Это ещё месяц назад казалось, что османы испугаются, что всё-таки сдадут назад. А выходило так, что Россия блефовала.

— Вы отдаете себе отчет, что это будет бегство, и румыны с болгарами и молдаванами нам не простят? — спросил Паскевич.

Горчаков позволил себе промолчать. Он прекрасно это понимал. И Михаилу Дмитриевичу было не менее стыдно, чем самому командующему. Снова Россия взбаламутила народы Балканского полуострова, но опять отступает. Как еще тогда, при Екатерине Великой, когда обещали грекам независимость, но… Хотели, как лучше, а вышло, как всегда!

— Ваше высокопревосходительство, разрешите обратиться! — вдруг крепким и сильным голосом прокричал стоящий неподалеку генерал-лейтенант Дмитрий Дмитриевич Сельвин.

На контрасте практически шепчущих Горчакова и Паскевича громкий голос генерала Сельвина прозвучал, как гром среди ясного неба. Паскевич поморщился, мучавшая его мигрень обострилась, и генерал-фельдмаршал чуть было не схватился за виски.

— Обращайтесь, Дмитрий Дмитриевич, но прошу вас, тише, а то ещё турки испугаются и прежде времени покинут Сильстрию, — Иван Фёдорович нашёл себе силы не показать, что у него разболелась голова, и даже пошутить.

Дружно, словно по команде, все стоящие неподалёку генералы рассмеялись. Ходили обрывочные фразы, а также и их головы заражали уныние и обречённость. Всё же командующие войсками — это тот образец, на который равняются все офицеры.

— Вы ограничили деятельность медицинского батальона и полка господина вице-канцлера Екатеринославской губернии Алексея Петровича Шабарина. Дозвольте им деятельно участвовать в будущем штурме, а также принимать участие в лечении больных, — сказал генерал-лейтенант Сельвин.

И всё же Паскевич поморщился, частью от головной боли, частью от того, насколько ему надоел уже этот Шабарин, который пытается вмешиваться во все дела, куда его не звали. И ладно бы он сам находился в расположении войск, но общаться с его командиром, мужиком, командующий точно не собирался.

Что же касается и медицинской службы, так и здесь был протест от тех докторов, которые были в расположении южной армии. Они коллективно не принимали новые методы военно-полевой медицины. Прежде всего, протест выражался в том, что большинство докторов были против участия женщин в лечении больных. В своих протестах опирались они и на нормы морали, когда женщина не может видеть мужчину, который справляет нужду или предстает перед ней обнажённым.

Конечно, в большей степени это была даже зависть.

— Вы действительно считаете, что у этих мужиков, ряженных под солдат, что-то получится? — под всеобщие смешки, не выбирая уже слов и выражений, спрашивал командующий.

— Я бы дал им шанс проявиться. Позвольте а вверенных мне войсках использовать медицинскую службу Шабарина! — продолжал настаивать генерал-лейтенант.

— Делайте, как посчитаете нужным, — сказал, будто отмахнулся, командующий.

— Всепокорнейшие благодарю вас, — сказал генерал, поклонился, и отошёл в сторонку, подальше от командующего, будто бы тот мог передумать.

Так вышло, то полк Шабарина располагался недалеко от дивизии, которой командовал генерал-лейтенант. Бывало, за чашечкой утреннего кофе генерал-лейтенант Сельван наблюдал за тем, как тренируются те, кого командующий назвал «мужиками». Да, необычно. Да, театрально. Однако было что-то в этом лихое, казацкое. Что-то подобное генерал видел на Кавказе у тех, кого кубанцы называли «пластунами».

Однако, пусть в этом и не хотел даже сам себе признаваться генерал-лейтенант, но он также был в растерянности, как организовывать следующий штурм крепости. И если полк вице-губернатора Шабарина может сделать полезного для общего дела хоть что-то, то пусть делает. А нет, так по лягут они, но не солдаты и офицеры выверенных генералу подразделений. И так санитарными потерями армия теряла людей, словно вела нескончаемые кровопролитные бои.

— Бах! — послышался выстрел со стороны крепости, потом ещё.

Паскевич стоял ровно, даже не сморщился. Если фельдмаршал и растерялся и не знал, как вести военную компанию, то это не значило, что он праздновал труса.

— Хрясь! — ядро попало прямо в палубу парохода, никого не задев.

— А-а! — вскрикнул командующий, заваливаясь на бок.

Большая щепа попала фельдмаршалу в спину. Он упал и ещё ударился головой. Пусть история уже поменялась, но она, как будто стремится наверстать упущенное. В той реальности русский командующий пострадал от турецкого ядра, что послужило поводом или причиной отставки Паскевич. В этой реальности нашлось свое ядро… Может мироздание так стремиться восстановить ветвь истории?

* * *

— Говори! — потребовал я, когда на подступах к расположению дивизии генерал-лейтенанта Дмитрия Дмитриевича Сельвана, меня встретил Тарас.

— Простите, ваше превосходительство, но не достучался я до разума генералов. Сидим сиднем, в разведку коли и ходим, так шарахаемся и своих и чужих. Как пленные, чтобы не увидели нас свои же, православные, — сходу стал жаловаться командир моего полка.

— К командующему письмо или какую записку посылал? — спрашивал я.

— Так точно… Офицеры штаба приходили… Вы простите, ваше превосходительство, но я мужиком не был и становиться им не желаю. А они называют нас «мужицким полком», — что-то Тарас и вовсе расклеился, жаловался, как мальчик.

Сказал бы он такие слова в будущем… «мужиком не был и становиться не желаю». Ведь имеет ввиду совсем другое. Ну а на что я мог рассчитывать, когда оставлял полк? Хотя, мог. Думал, что уже покрыл себя славой. Вон, четыре года назад, как генералов вражеских отстреливал, да в плен брал! Но, видимо, без моего присутствия и вовсе ничего не получилось бы. Не пойдет же Тарас к генералу, не станет хитрить и что-то требовать. Жаль, очень жаль, что офицеры воспринимают мой полк, как ряженных театралов, как в будущем я бы сказал, клоунов.

— Значит, нужно показать, что мы не лаптем щи хлебаем. Есть мысли? — отбросив уныние, спрашивал я.

— Как не быть? Есть! — отвечал Тарас.

Мы ехали верхом уже по территории русского лагеря. Вокруг царило какое-то уныние. Некоторые солдаты ходили, словно тени, сгорбленные. Не слышалось ни то что смеха, а и громких бодрых разговоров.

— А что происходит? — спрашивал я у Тараса.

— Хворых много, болеют солдаты. Уже более тысячи…

— И отказались от помощи моего медицинского батальона? — уже хотелось рвать и метать.

Я знал, что в армии много закостенелого, что это она консервативная. Но не настолько же… Больше тысячи санитарных потерь! Получалось, что я еще читал источники в будущем, которые приукрашивали ситуацию. На самом деле, хоть снимай осаду и уходи зализывать раны.

— Какие в нашем полку потери? — поспешил спросить я.

— Так и никаких, почитай. Были, что маялись животами, там вылечили, а одному, так доктор что-то вырезал в животе, он и живехонек, уже тренируется. Травмы есть. Двое со сломанными руками, один ногу сломал. Ничего более, — сказал Тарас, задумался, а после, будто вспомнил: — Есть один, Макаром кличут. Так этот… гад ползучий, где-то схватил болезнь срамную. И мало того, так заразил еще и одну сестрицу милосердия. Так я даже высек его, кабы на баб даже и не смотрел. Ну и приходилось защищать баб… женщин наших, милосердных. Зарится на них солдатня. Да и офицеры… Но те хоть с политесом, благородно, хотя все едино понятно, чего хотят.

Я не стал комментировать такие случаи. Что касается срамной болезни, то нужно было не только высечь солдата, но и выгонять. Ну а что до того, что к сестрам милосердия пробуют пробраться солдаты, как и офицеры, тоже прогнозируемое явление. Зова природы к размножению никто не отменял. Нужно только смотреть, следить, чтобы никто не обижал девушек. Ну и нечего им общаться. На гражданке найдут себе женихов.

— Как чувствует себя его светлость князь Паскевич? Не знаешь? А то мне как в Одессе рассказали о его ранении, так и других вестей не получал. А в Одессе еще и не того могут рассказать.

Было видно, что Тарас поморщился и сдержался, чтобы не наговорить чего лишнего. И он понимает, что теперь Паскевич покинет расположение русских войск. Не только Тарас думает, что Иван Федорович Паскевич только искал повода, чтобы избавиться от груза ответственности за армию. А тут щепа в спину. Наверняка только поцарапала, но повод же…

Навещу Паскевича, сделать это необходимо. Уже просто будет неприлично, если я прибуду и не представлюсь о прибытии. Он же еще никуда не уехал. И как так вообще получается? Действительно ли что-ли история решила отыграть назад? В прошлой реальности… в этой…

— Эльза, я рад тебя видеть! — сказал я, обнимая подругу.

— Алексей, они вообще ничего не дают делать. Своих… Твоих казаков только и лечим. Слушать меня не желают, советы только раздают, чтобы уезжала детей рожать, — Эльза засмеялась. — А есть и такие ушлые, что предлагают помочь забеременеть. Благо, что Саша тут тоже.

Я знал, что Александр Николаевич Садовой отправился к своей жене в расположение Южной Армии. Сам ему это позволил сделать. Кроме того, архитектор уверял меня, что очень даже знаком с наукой фортификации и может помочь. В чем, впрочем, я и убедился, когда въезжал в расположение моего полка. Целую земляную крепость построили со сложной системой окопов. Кстати, про окопы говорил Садовому я, хотя они уже вполне известны, но считаются не нужными.

— Да, у Саши есть идея, как подобраться к фортам крепости. Он говорил про окопы, что будут подходить вплотную к фортециям неприятеля, — с огоньком в глазах говорила Эльза.

И все-таки у них любовь. И я рад и за Эльзу и за Александра. Оба заслужили.

— Значит, Саша тебе говорил… — улыбнулся я.

На самом деле, это я размышлял с архитектором, как можно подбираться к вражеским статичным позициям. Окопы, исполненные зигзагами — вот один из вариантов. Нынешняя артиллерия менее точная, чем та, с которой я имел дело. Нужно еще постараться, чтобы попасть в окопы. Но даже не в этом дело.

В Великую отечественную войну блиндажи выдерживали попадания снаряда, если бревна были в три наката. Так почему же не делать блиндажи прямо под крепостными сооружениями? Один? Да, размотают в итоге. А множество? Да еще когда стрелок с оптикой залег и ждет начала действий противника? Если окопы будут подбираться близко к укреплениям, так и снайперы, стрелки, могут эффективно работать. Учитывая нашу скорострельность и дальность стрельбы… Должны перещелкать изрядное количество врага в итоге.

— Готовьтесь принимать больных. Но только чтобы в масках были. Как бы какую холеру не принесли в полк. Мрут же солдатики! Я буду договариваться, чтобы вы начали работу. Следом за мной, чуть отстал, едет профессор Пирогов. Так что еще один лазарет будем ставить. Хватило бы, — сказал я, уже заходя в командирский шатер, который я забираю у Тараса.

«Все, папочка приехал!» — именно так можно было заявить, с немалой долей сарказма. Ну так полк — мое дитя, а его, получается, что обижают. Разберемся, но и начнём уже сами обижать неприятеля.

— Я к генерал-лейтенанту Сельвану, — сообщал я Тарасу. — Военный Совет полка будет сразу по моему возращению. Жду предложений по действиям.

Я зашел в шатер, умылся, переоделся в свой мундир действительного статского советника. Чем не генерал! Мой чин, в принципе соответствовать чину генерал-майора. Так что я уступал генералу Сельвану только одну ступень в Табеле о рангах.

И вот я, уже через полчаса, в шатре генерал-лейтенанта Дмитрия Дмитриевича Сельвана, о существовании которого в будущем только знал, что он такой был. А теперь вот… Познакомимся поближе.

— Ваше превосходительство, как только прибыл в расположение, то сразу к вам. Доктора не пускают к его высокопревосходительству светлейшему князю Ивану Федоровичу Паскевичу-Эриванскому. Посему, не сочтите за труд, примите меня и выслушайте! — сказал я с легкой, приветливой улыбкой.

— Рад познакомится. Я знаю, сколь много вы уже сделали для армии. Главный интендант Южной армии рассказывал. И сразу же у меня для вас новость… Да вы присядьте, господин Шабарин, — улыбнулся Сельван.

Я присел, не рассказывать же ему, что задницу отбил при последних двух переходах верхом так, что и сидеть на мягкой подушке не комфортно.

— Так вот, до того злополучного ранения командующего я получил от него дозволение использовать ваш полк по своему усмотрению. Я рассчитываю, что у вас будет свое усмотрение, как действовать. Можете мне уже об этом рассказать? — генерал казался мне весьма приятным человеком.

Но не хотелось ошибаться, потому я пока что говорил уклончиво, утверждая, что еще не решил, как именно действовать.

— Одно спрошу у вас, на данное время: я могу пошуметь на дорогах, через который в крепость поступает подкрепление и провизия? — спросил я. — И вовсе начать действие на дорогах противника?

— Это пытались делать и до вас. Сложная там местность, Дунай с его ручьями и протоками, камыш, болотистость. Большим отрядом не пройти, а малые турки всяко бьют, имея охранение. Но мне было бы любопытно, если вам что-то удастся. Я видел, как обучаются ваши люди. Покажите же нам всем, армейским занудам, что вы не зря здесь, — улыбаясь говорил генерал.

— Покажу. Но и вы направьте своих больных солдат в мой лазарет. Не идите на поводу лекарям, что сами не могут излечить раненых. У меня доктора, которые экзамен сдавали самому профессору Пирогову. Между прочим, он уже и сам вот-вот прибудет, — сказал я, получил приглашение на обед и обещание попробовать сотрудничать.

Пришлось немного перенести Военный Совет. Но он все равно состоялся и я принял решение, с чего начать свой боевой путь в этой войне.

От автора:

Исправить исторические ошибки, реформировать империю на пятьдесят лет раньше, спасти мир от надвигающейся катастрофы. Попаданец в императора Николая I: https://author.today/reader/161917/1320499

Глава 4

Мы залегли в зарослях камыша и пребывали в ожидании появления обоза противника. Недаром уныние царит в русской армии. Мало того, что крепость, действительно, кажется неприступной, так ещё и погода сырая, унылая и крайне опасная для здоровья.

Как бы после уже первого рейда в том отряде, во главе которого я выдвинулся на разведку боем, не оказалось больных с воспалением лёгких. Всё же ноябрь. С учётом того, что рядом болото, большая река и низина, холод ощущался будто мы не на юге, а в сыром и прохладном Петербурге. И это ведь ещё хорошо, что в моём полку нет никаких проблем с обмундированием. У нас хватает плащей, даже плащ-палаток, тёплой одежды. Можно рассчитывать и на то, что бойцы закаленные. Мы тренировались, разведчики проводили днями в лесу, когда одни прятались, а другие их искали. Учились и залегать на часы без движения. Выдюжим.

— Что предлагаешь? — спросил я у Тараса, когда он вернулся с разведки и доложил о приближении достаточно крупного обоза турок.

— Работать плотно и пробовать утащить то, что у них в телегах! — сказал Тарас.

— Это понятно, какая задумка?

— Обычная работа, как вы, ваше превосходительство, изволите говорить. Зачем выдумывать что-либо, если есть проведенный план? — резонно заметил Тарас.

Я лишь развел в разные стороны руки, мол, работай. И был полностью согласен. Если условно выдумывать велосипед, если ситуация неординарная. Но когда все складывается именно так, как и предполагается, к чему готовились, то лучше всего использовать наработанные схемы.

Несмотря на то, что среди слов Тараса затесалось «попробовать», командир полка говорил уверенно и жёстко. Сильно было задето его самолюбие, что не было доверия к моему полку, даже насмешки. Тарас не был дворянином, благодаря мне приобрёл статус купца, бывший до того мещанином. Но гордости и самоуважения ему было не занимать. А тут сплошные шуточки и издевательства со стороны белой кости офицерства.

— Ты точно видел в том обозе оружие? — спросил я, но, уловив реакцию человека, поставленного на командование полком, решил сгладить. — Я верю в то, что так оно и есть. Но мы пропустили уже два обоза, выбирая более жирную добычу. Больше выжидать нельзя.

Уже почти шесть часов, с рассвета, как мы лежали в засаде, в холоде, подкрепляясь лишь тушёнкой, сухарями и холодной водой, не имея возможности даже использовать примусы, чтобы не демаскировать себя. Вот-вот, и даже у меня начнут сдавать нервы.

Крепость Силистрия оказалась крепким орешком. С востока и частично с севера сложно было к ней подобраться из-за болот. Южнее крепости протекала река Дунай, тут так можно было только обстреливать с кораблей и не саму крепость, а форты. По сути, лишь только северо-западное и западной направления и были удобными для подхода к цитадели. Но именно здесь и находились выдвинутые вперёд многочисленные форты неприятеля.

Как почти безнаказанно обстреливать турок, засевших в Силистрии, я уже знал. Дальнобойные пушки под унитарный снаряд двигались в том обозе, в котором ехал, да всё никак ещё не доедет, профессор Пирогов. Я уже посчитал, что расстояние, на котором можно было бы расположить артиллерийскую батарею и обстреливать крепость, при этом не страшась получить в ответ, было достаточно.

Так что я ещё заставлю уважать и себя, и своих бойцов, когда начну бить по самой крепости. Более того, в течение двух-трёх недель подойдёт, наконец, и дивизия, сформированная Воронцовым за счёт его же средств. Ну и немного моих денег. Потому как в дивизию я передал две сотни револьверов и ещё три сотни штуцеров. Есть договорённость, что дивизия будет действовать по согласованию со мной и участвовать в тех операциях, которые я разработаю. Если разработаю.

Не то, чтобы я в себе сомневался. То, что закостенелая система русской армии может тормозить мои начинания, — это проблема. Но то, что я уже здесь и вот-вот начну свою войну, вселяло надежду.

Порядка тридцати семи телег, которые я назвал бы, скорее, «арба», медленно, не боясь ничего, с сонной охраной, приближались по вполне приличной дороге к крепости. Почему бы не воевать, если крепость имеет возможность беспрепятственного снабжения и пополнения личным составом? Но будем эту ситуацию исправлять.

— Командуй! — сказал я Тарасу.

Я понимал, что в такие вылазки постоянно ходить не могу и не должен. Потому пусть привыкает Тарас командовать, как и другие командиры полка. А я посмотрю, послушаю, сделаю выводы.

— Ты, — Тарас указал на одного из бойцов, — ползи до метких стрелков, укажи, чтобы начинали они — вывели прислугу на первой и последней телеге.

Рядом с Тарасом, а получается, что и возле меня, находились сразу пять бойцов, задачей которых было обеспечить связь со всем остальным отрядом. Вот им и давал распоряжения командир. И пока я не слышал в его приказах ничего такого, что смутило бы меня или что я посчитал бы неправильным.

Нам бы ещё глушители сделать.

Поднялся небольшой ветерок, раскачивающий камыш, рядом с которым и в котором мы лежали. Плескалась рыба. Я бы сюда, да на лодочке, да с хорошими удочками… Не сказать, что фанат рыбалки, но вот прямо сейчас очень сильно захотелось порыбачить.

Впрочем, я почти это и делаю. Рыбка только жирнее любой обычной. Я уже рассмотрел, что в телегах действительно лежат ящики, в которых, по логике вещей, должны быть винтовки. Когда получилось контрабандой вывести из Англии ящик винтовок Энфилда, то они были точно в таких же ящиках.

Сложно придётся нам, если в крепость будет поступать такое вооружение. Силы то или равны, или русских меньше. Под Силистрией наших войск стоит может быть чуть больше пятидесяти тысяч, из которых немалая часть болеет. В крепости находится гарнизон порядка семнадцати тысяч турок, а в охранении дорог к крепости, недалеко от Силистрии, находится турецкий корпус в более сорока тысяч штыков. Итого, сумарно турок больше, у них же в руках и крепость. Если турки будут вооружены новейшими английскими винтовками и особыми пулями к ним, поражения русских войск не за горами. Или, как и в иной реальности, придется поло

Может быть, и в реальности была похожая ситуация, поэтому и случилось это стояние под Силистрией, вместо того чтобы продвигаться вглубь турецких территорий? В итоге оставили крепость и оттянулись на север. Исправим ситуацию.

— Бах-бах! — два десятка наших особых стрелков, вооружённых винтовками с оптикой, начали работу.

Моментально была выбита вся прислуга у первых двух телег, а также и передовое охранение обоза. Перезарядка винтовок унитарным патроном позволяла делать шесть прицельных выстрелов в минуту, а если ускориться и бить просто в сторону врага, то и того больше. По современным меркам — это просто шквал огня.

— Бах-бах-бах! — после начала работы особых стрелков стали разряжать свои винтовки и все другие.

Турки метались. Численно их было больше, чем моих бойцов, выдвинутых на эту операцию. Только охранение обоза состояло из человек ста пятидесяти. Все были конными, вооружены не только старыми пистолетами, но я увидел и револьверы. Вот таких турецких офицеров и отстреливали в первую очередь.

Трофеи уже будут неплохими. Жаль, что коней придется оставлять, а, скорее, так и стрелять, чтобы и этим ослаблять противника. Провести табун копытных тропами, где мы чуть прошли, вряд ли получится. Впрочем, можно было попробовать.

— Вперёд! — прокричал Тарас, первым поднимаясь с сырой земли.

Отложив винтовки в сторону, взяв револьверы в руки, бойцы устремились к обозу, поливая всех и каждого огнём из револьверов. Турки, только-только собиравшиеся избавиться от шока и растерянности, вновь были ввергнуты в эти состояния.

Уже были и те, кто убегал с дороги в сторону крепости или в обратную сторону от неё по дороге. А я беспокоился за то, что в таком яростном бою у нас не будет достойных «языков». А была речь о том, чтобы оставить двух-трёх офицеров из числа турок, чтобы всё подробненько у них разузнать. Догонять же беглецов было не на чем. Если только пулей.

Я также встал, но не побежал, а отряхнулся от налипшей к плащ-палатке грязи. Звуки выстрелов уже становились редкими, а звон стали прозвучал только в двух местах. Но поединщикам не дали возможности разобраться друг с другом в честном бою на холодном оружии. Кто-то из револьвера пристрелил турок, успевших обнажить свои ятаганы и сабли.

Дело было сделано. Если судить по тому, как операция завершалась. Хотя ещё нужно было уйти. Могло показаться, что нам удалось устроить засаду просто, будто походя, в перерыве между чаепитием.

Нет, и ещё раз нет! За тем, как отработали мои люди стояли годы тренировок и подготовка к различным операциям. Тут же подготовка экипировки, изменения для удобства и функциональности жилетов, поиск и покупка за бешеные деньги каучука, чтобы иметь в своём распоряжении хотя бы две сотни прорезиненных плащ-палаток. Десятки тысяч рублей, потрачены только на то, чтобы бойцы научились отлично стрелять. И много, очень много ещё проведено работы, чтобы вот тут мы не потеряли ни одного бойца убитыми и могли взять достойную добычу, показать, что полк Шабарина — это грозная сила.

— Вы есть бандит. Отпустить меня за плата золотом! — кричал один из трёх наших «языков».

Как нетрудно догадаться, мы взяли англичанина. Их в крепости было немалое количество, как и французов. Наше командование, видимо, считало, что мы всё ещё воюем с турками, оттого и впадало в полное уныние, что воевать с ними стало очень тяжело. На самом деле, мы уже воюем со всей Европой, а не только с турками. И даже те страны, которые выражают свой нейтралитет, экономически, да и в военной сфере, уже помогают Турции. Потому-то и нужно было принять ситуацию, что мы воюем против всего мира.

А, нет! Китайская империя Цин — наши союзники. Греческие повстанцы, абхазы, черногорцы, тоже с нами. Персы ещё имеют дружественный нейтралитет. Так себе компания. Так что, да — мы воюем против всего мира. Может быть, если бы Соединённые Штаты Америки были рядом с нами и имели возможность более деятельно помогать на Европейском театре военных действий, то они бы это сделали. Сейчас отношения с американцами хорошие.

И я попробовал задействовать и американцев. Правда на ситуацию повлиять не могу, могут и обмануть. Но я вернусь с войны, я обманщикам уши-то надеру!

— Сэр, можете не утруждаться разговаривать на моём родном языке. Мне не хотелось бы, чтобы вы его марали своими речами, — пока все мои бойцы занимались тем, что мародёрствовали и готовились к отходу с награбленным в обозе, я позволил себе поговорить с англичанином.

— Вы убили всех! Это варварство! Среди обозников были болгары и румыны. Вы и их убили! — сокрушался англичанин.

Я звонко, заливисто, но, как показалось, зловеще, рассмеялся.

— Вы мне будете говорить о справедливости? Представитель той нации, которая просто уничтожает миллионами ирландцев? Те, которые убили десятки миллионов индейцев, индусов? Нет большего зверя и предателя, низменного человека, чем англичанин! Вы обещали моему государю поддержку и союз, но предали нас. Подлые мелкие гадёныши, прикрывающиеся несуществующим английским благородством! — зло высказывался я, между тем находя, что мой английский всё-таки на приличном уровне.

— Если бы я не был связан, я бы дал вам пощёчину и вызвал бы на дуэль! — выкрикнул англичанин.

— Дуэль — это поединок с достойным! И я понимаю, что если отдам вас в руки русским офицерам, то они будут пылинки с вас сдувать, кофе и чаем поить с русскими пряниками. Но я не такой. За то, как вы поступили вероломно с моим Отечеством, я буду грызть ваши подлые глотки! — сказал я англичанину, затем буднично, словно только что и не кричал, и не злился, обратился к Тарасу: — Всё? Готовы к выдвижению?

— Так точно! — отвечал командир полка.

Да я и сам видел, что бойцы уже разбились по двойкам, чтобы нести ящики с оружием. Получалось забрать их все одним заходом. Мы даже брали с собой четыре подводы с оставшимися в живых конями. Придётся всё равно коней пустить в расход, но примерно с километр лошадки пройти смогут, а дальше такая местность, что только человек и протиснется.

— Вижу кавалерию противника! — выкрикнул десятник, который должен был следить за дорогой по левую от нас сторону.

Конный отряд шёл из крепости, которая находилась примерно в пяти верстах от того места, где мы хулиганили. Вряд ли успел кто-то доскакать до крепости — могли и услышать, что тут происходит интенсивная стрельба. В низине и по реке звук разносится далеко, пусть и ветер был со стороны крепости.

— До двух эскадронов! — уточнил численность конных турок наблюдатель.

Я посмотрел на Тараса, ожидая, что он сейчас скажет.

— Первый, третий, пятый десятки — заслон. Десять метких стрелков в помощь. По два выстрела — и уходите! — командовал Тарас.

И вполне грамотно он решил, прямо по моим заветам. Десятка снайперов хватит для того, чтобы серьёзно проредить вражеских набегающих конных. Если грамотно стрелять, а винтовки с оптикой получают только те бойцы, которые точно не дураки, то и десяток стрелков может остановить сотню, если не больше, конных. Достаточно стрелять таким образом, чтобы подбивать коней, которые бы мешали другим продвигаться, сбивая ритм атаки неприятеля, выбивая у него офицеров.

Я шёл рядом с англичанином и двумя другими нашими пленными турками. Мы передвигались достаточно споро, несмотря на то, что ноги периодически липли к земле, уходя в грязь по щиколотку. Звуки стрельбы за спиной придавали чуть больше мотивации бодро передвигать ногами.

Бойцы ещё тащили тридцать длинных ящиков и порядка двадцати ящиков поменьше. В длинных были винтовки, в других ящиках — пули, скорее всего, те, которые назывались пулями Минье. Но я не рассматривал, решил ящики пока не вскрывать, чтобы по дороге не растерять трофеи. Учитывая то, что в каждом ящике было по двенадцать винтовок (если судить по тому, какой ящик с винтовками Энфилд когда-то оказался в моих руках), то суммарно у нас должно оказаться триста шестьдесят новейших винтовок. И это такой улов, ради которого стоило пролежать шесть часов в грязи.

Скоро к нам присоединились все стрелки, которые остались преграждать путь к погоне. К великому сожалению, двое погибших, трое раненых.

— Жалко животину, — с полной горечью в голосе сказал Мирон.

Я промолчал. Дальше коням пройти будет крайне сложно, и лучше уже прибить лошадей здесь, чтобы не достался врагу, чем животные будут мучиться и утопать в болоте.

— Ваше благородие, дайте оного коняку, лошадку хоть бы! Пройдём мы через эти болота! — взмолился Мирон.

— Бери! Но, как только начнёшь отставать от отряда, бросаешь коня и догоняешь! — отдал приказ я.

И Мирон провёл коня. В принципе, как оказалось, это не было таким уж сильно сложным заданием. Потому у меня даже начинали зарождаться в голове завиральные мысли, чтобы пробовать работать в том числе и конными отрядами, проводить тропами казаков, чтобы и они начали шалить на дорогах, ведущих к крепости.

— Тарас, по приходу в лагерь организуй сразу два десятка бойцов, чтобы они исследовали все подходы, где можно пройти и выйти к крепости через болота. В этом ты недоработал. Если можно пройти с одним конём, то там можно попробовать пройти целым эскадроном! — вместо того чтобы похвалить старательного Тараса, я его отчитывал.

Ну, я и раньше был убежден в том, что хвалить можно, даже нужно, но всё это должно быть по итогам военной кампании. А все остальные боевые действия — это работа, которую нужно выполнять, не ожидая наград. Впрочем, все в полку знают, что за мной не заржавеет. А ещё и трофеями могут обзавестись. Вот, к примеру, я сам дам по итогам уже этой операции на полк тысячу рублей, чтобы, так сказать, выплатить им часть от недостающих трофеев. Ведь винтовки пойдут на усиление русской армии.

Так я могу превратиться в русского Робина Гуда, ну или Алешку Молодца, который забирает у турок и англичан с французами, а отдает русским. Ничего, прорвемся. Если враг лишился винтовок, а мы приобрели, то это выгода вдвойне.

И, самое главное, что действовать можно. Потому уже завтра на свою охоту отправятся уже две группы. Без меня, но и со мной тоже. Ведь с ними будут те знания и навыки, которые я смог в бойцов вложить и развить.

От автора:

Он оказался в августе 1941 года. Враг рядом и нужно сражаться. Потому что он — советский человек из двадцать первого века. Сильный, умный, беспощадный и милосердный https://author.today/work/438284

Глава 5

— Вот, господин генерал-лейтенант, первая наша вылазка — и первая удача, — сказал я Дмитрию Дмитриевичу Сельвину, когда тот прибыл в расположение моего полка.

Именно так. Не я к нему пришёл, даже не лично пригласил, а лишь послал за генерал-лейтенантом. Субординацию я соблюдал, но показывал, что особого пиетета перед высшим командованием я не имею. Да и устал я, помыться нужно, согреться. В грязи сколько провалялся!

— Мда… Взяли сразу больше шести сотен штуцеров, да ещё и с расширяющимися пулями для них! — ходил и причитал генерал Сельвин. — У меня во всей усиленной дивизии не более трёх сотен штуцеров!

И по этому поводу у меня сразу же возник вопрос: какого чёрта? Почему в дивизии, которая прямо сейчас воюет нет штуцеров? Я отдал армии шесть с половиной тысяч штуцеров Южной армии. Где они? Понимаю, что этот вопрос мне следовало бы задать интендантам или самому командующему, который сейчас болеет и собирается покидать армию. Потому я не стал показывать свою нервозность перед генералом.

— Я готов поделиться. Вот, триста штук вам отдам, — Сельвин опешил.

— У меня дивизионная казна почти пуста. Чем же я расплачусь? Всё — ваш трофей. Пока у вас вышло сделать то, чего иным не под силу было, — Дмитрий Дмитриевич лукавил.

Он всем своим видом намекал, что был бы не против получить штуцеры и просто так. Я, конечно, хотел бы за них хоть что-то выручить, но винтовки не могут лежать без дела, тем более, когда такая удручающая обстановка около крепости Силистрии. Вся русская общественность считала, что к этому времени русские войска будут уже любоваться проливами из султанского дворца. Давят и на Паскевича, может это одна из причин его «ранения», с признаками депрессии.

— Я дам вам эти штуцеры, но с одним условием… — дождавшись вопроса «каким?», я продолжил. — Это оружие не должно лежать на складе. Оно должно стрелять, стрелять часто и убивать много врагов.

— Я обещаю вам! — усмехнулся Сельвин.

Оставшееся оружие я также планировал передать, но только уже в Воронцовскую дивизию, когда посмотрю, чем она укомплектована. Воронцов более тысячи штуцеров закупал, в том числе и через меня, и в Бельгии. Так что я почти уверен, что эта дивизия будет наиболее укомплектованной, наиболее профессиональной, чем любая из тех, что сейчас находятся в Южной армии.

— У меня к вам очень серьёзный разговор, — подумав, сказал я. — А не желаете иметь под своим началом не усиленную дивизию, а почти полноценный корпус?

— Простите, я не понял. Господин Шабарин, извольте изъясниться, — хмурясь, силясь понять, что я имею в виду, спросил генерал-лейтенант.

Я объяснил. Дело в том, что и мой полк, и дивизия Воронцова, которую он собрал и словно выкинул, должны чётко вливаться в структуру Южной армии. Я не спешил этого делать по той причине, что не видел адекватных генералов, под крыло которых я мог бы забраться и творить свои дела. Примерно та же ситуация, с Воронцовской дивизией, которая должна входить в состав корпуса.

Наверное, стоило объяснять, чем может быть чревата ситуация, когда командир дивизии или командир корпуса, в состав которого войдёт мой полк или дивизия Воронцова, окажется неадекватным. Вот я почти уверен, если бы мой полк стал частью какой-то дивизии, то командующий этой дивизии непременно бы наложил руку на мои магазины, склады, возможно, даже посчитал необходимым перевооружить моих воинов во что-нибудь дедовское, может, даже с фитильными запалами.

Вот для того-то и нужен был адекватный командующий. Генерал, который не будет лезть в имущественные дела и с которым можно только согласовывать свои действия, но не подчиняться. Не то чтобы я хочу проявить какую-то независимость, самостоятельность, строптивость, нет. Как показывает практика, нынешние генералы просто не умеют воевать по-новому. Но для меня то, что для них «по-новому» — это уже давно «по-старому». Я уже знаю, как можно воевать, предвосхищая военную науку лет на пятьдесят вперёд. Мои бойцы частью научены такой войне.

— Сие я должен согласовать с командующим, — после того, как я высказал свои предложения, генерал-лейтенант Дмитрий Дмитриевич Сельвин всё же проявил некоторый скепсис.

— Генерал Дибич ещё не прибыл. Паскевич ещё не отбыл, но уже собирается. Подчиняйте мой полк и дивизию Воронцова. Чин генерал-лейтенанта вам это позволяет сделать, — сказал я, дальше улыбнулся и предложил. — Вчера вы меня угощали, сегодня хотел бы вас пригласить отобедать со мной.

— С превеликим удовольствием! — ответил мне генерал.

Рябчиков с ананасом к столу не подавали, но даже в полевых условиях я нашёл, чем удивить трёх генералов. Прежде всего, это были тушёнка, офицерский сухой паёк, сгущённое молоко. Ну и пожарили шашлыков из забитого специально по этому случаю барана.

Генерал-лейтенант Сельван пришёл на обед не один, а в сопровождении ещё одного генерал-майора и полковника. Естественно, я не был против такой компании. Мне нужно как-то устраиваться в военном обществе. И без того у меня наблюдаются не самый лучшие отношения, например, с генералом Шидлером, инженером, который считает, что я лезу не в свое дело.

Вместе с тем, слава об успешном рейде моего отряда на коммуникациях врага быстро обошла всю Южную армию, ту её часть, которая осаждала Силистрию. Это был очень важный момент, так как это был, наконец, пример удачного действия против неприятеля. Может, и не сильно, но немного боевой дух даже такие новости должны были приподнять. Хотя, все же вряд ли. От английского офицера я узнал принеприятнейшее известие, способное добавить уныния.

— Господа, не хочу быть вестником дурных новостей, но необходимо и вам знать, что французы и англичане высадились в Варне, — сказал я после того, как мы выпили по бокалу вина за русскую победу.

— Откуда сведения? — резко подобрался генерал-лейтенант Сельван. — Я ещё не знал об этом. Это событие резко меняет характер войны.

— У меня в пленных есть английский капитан. Я его захватил в ходе засады на обозы, которые направлялись в крепость, — сообщил я.

Конечно же, господа, если не потребовали, то убедительно попросили, чтобы я этого самого англичанина им предоставил. Что и было сделано. И сразу же английская гадина попыталась воззвать к русскому благородству. Причём на французском языке, мол, англичане — такие же образованные, цивилизованные люди, как и другие генералы, которые, безусловно, должны знать язык Вольтера.

— Господин Шабарин, вы отдаёте себе отчёт, что ведёте с пленным дворянином себя словно с мужиком? Вы же представляете все русское офицерство! — из-за стола резко поднялся генерал-майор Антон фон Штедт.

— Я не потерплю в отношении себя каких бы то ни было оскорблений и обвинений. Сударь, прошу присесть за стол, выслушать и понять ситуацию, — сказал я генерал-майору, приметив, что англичанин ухмыляется.

Посеял раздор в нашу компанию, вот и радуется, скотина. А до моего вызова на дуэль генерал-майора оставалось только одно небрежно брошенное словно, или даже жест.

— Давеча я был на аудиенции у Его Императорского Величества… — я решил сразу бить из крупнокалиберной артиллерии.

А самая мощная пушка в России — это государь. Кто его знает, о чём именно мы разговаривали с государем Николаем Павловичем! Так что я могу, лишь для общего блага, немного приукрасить, пофантазировать на предмет моей прошедшей аудиенции у императора.

— Английский посол обещал всяческую поддержку Российской империи, давал слово, что Англия с нами. Да и вы все, господа, в том числе и я, заблуждались, что Англия нам союзник, — решив всё-таки убедить офицеров, рассказывал я. — Так что слово они не держат. А посему, кто слова своего не держит и не может отвечать за поступки и обещания для меня уже не дворянин.

И с этим было сложно поспорить. Несмотря на то, что дворянство уже начало разлагаться, что уже имели место и трусость, и отказ от службы, всё же в своей массе люди были благородны, жили по своим правилам, когда нужно держать слово, выполнять обещания. Время дуэлей ещё не закончилось, хотя их становится всё меньше.

— Мсье, вы же понимаете русский язык? — обращался генерал-лейтенант к моему пленнику на французском языке. — Если так, то вы слышали эти обвинения, которые выдвинул против вашей страны хозяин этого чудного стола. Есть что ответить?

— Этот варвар, которого вы называете «господином», не может привести ни одного документа, который бы свидетельствовал о том, что Англия обещала России союзнические отношения, — только этими словами англичанин себя полностью утопил в болоте.

Не понимают европейцы, что, несмотря на то, что русское дворянство всячески подражает европейскому, есть некоторые незыблемые основы русской души, отличимой от той же английской. Мы, русские люди, почти всегда не за формальность, не за закон, мы за справедливость! Не скажу, что подобный подход русского человека правильный. Всё-таки законы нужно соблюдать, или хотя бы писать их не под копирку людей, живущих другими понятиями и смыслами, а исходя из русского менталитета. Но такова реальность. У нас нет свободы, у нас воля! И я разделяю эти понятия.

— Господа, слова моего пленника подтверждают ту истину… Английский джентльмен — хозяин своему слову. Захотел — слово дал, захотел — забрал обратно. А ещё у англичан есть такая поговорка: если джентльмен проигрывает в игру, то он начинает менять правила этой игры, — сыпал я на головы моих гостей афоризмами, которые почерпнул из будущего.

— Это весьма остроумно… — сказал генерал-майор, затем вновь резко встал, щёлкнул каблуками и поклонился. — Прошу простить меня, господин Шабарин, за вспыльчивость. Мы все под этой чёртовой крепостью уже сходим с ума.

— Я нисколько вас не виню, — тепло сказал я и обратился уже ко всем гостям: — Господа, находиться за одним столом с английскими предателями своего слова я не могу. Не серчайте, но я увожу пленного в его временную тюрьму.

Господа уже ничего не имели против моего решения. Им ещё предстояло обдумать тот факт, что можно вот так джентльмену взять и отказаться от своих обещаний. Ведь, по сути, получается, что предали, оскорбили основу основ русского государства — нашего императора. Так что тут не до политесов. Правда, сомневаюсь, что офицеры остались бы довольны, если бы на их глазах я выпорол англичанина. Нет, пороть не буду. Я придержу у себя англичанина. Мало ли… Война только начинается. Было бы неплохо иметь свой обменный фонд пленными.

— Итак, господа, положение наше такое: англичане и французы находятся в Варне, перекрывая нам путь на Константинополь. В то же время Австрия концентрирует свои войска на границах с Валахией и Молдавией, недвусмысленно говоря о том, что готова воевать против России. Пруссия помогает Австрии вооружением, и можно сказать, что враждебно-нейтрально настроена. Швеция на все это смотрит и потирает руки, сомневается, не решается на действия. Но надолго ли эти сомнения? И в это время мы сидим возле крепости, — уже после того, как мы отведали две смены блюд, я решил продолжить серьёзный разговор.

— Не от нас зависят стратегические решения, — с сожалением в голосе произнёс генерал-лейтенант Сельван.

— Безусловно, Дмитрий Дмитриевич, я с вами полностью согласен. Но мы можем взять Силистрию, и достаточно быстро! — решительно и громко заявил я.

— Простите, Алексей Петрович, не сочтите за обиду, но ваши слова звучат, словно бравада. Сколько мы уже не можем её взять? А штурм, что был проведён не так давно, лишил нас тысячи солдат и офицеров, — высказывал свой скепсис полковник Юшневич.

— Господа, у меня есть план. Я предлагаю вам вместе со мной его окончательно проработать и выдать предложение в штаб армии. Думаю, если иного способа взять крепость, чем тот, что я буду предлагать, не будет, то с ним, при помощи моего плана… нашего плана, господа, если вы будете со мной согласны, нам все удастся, — говорил я. — К моему величайшему неудовольствию, я не могу найти общий язык с генерал-инженером Шидлером. Мне нужно, чтобы он не мешал.

Безусловно, генералы и полковник согласились поучаствовать в разработке плана, который я уже, в принципе, разработал. Оставались частности: где и как начать копать, по сути, даже проходы под землёй. Не думаю, что они вдруг преобразились, поверили мне.

Нет, тут другая психология. Генералам претит стоять и ничего не делать. Командующий… Не будем о нем… А тут я предлагаю хоть что-то, пусть и в качестве развлечений.

Предлагаемый мной план, я в этом более чем уверен, сочли бы сущим прожектёрством, если бы я его предлагал в самом начале осады крепости Силистрия. Тогда ещё казалось, что русская армия возьмёт крепость походя и устремится уже прямиком через перевалы Шипки на Варну, ну и дальше на Константинополь.

Сейчас, когда наступил кризис командования, когда наступил кризис идей, когда русская армия санитарными потерями теряет в день до восьми десятков солдат и офицеров… все командиры, которые ещё окончательно не отчаялись, хотят зацепиться хотя бы за какую-то соломинку. Я же, по моему скромному мнению, предлагаю им не соломинку, а вполне прочный канат.

— Извольте пройти на стрельбище. Я хотел бы показать, на что именно способны мои бойцы. Сразу говорю, что взамен я хотел бы, может не сейчас, но в будущем, всех своих воинов легализовать хотя бы по казачеству. А то… башибузуки без роду и племени. И в этом я жду от вас поддержки, — сказал я, увлекая своих гостей на полигон.

Может быть, и зря Тарас и архитектор Александр Садовой решили сделать полноценный, по современным меркам даже слишком продвинутый полигон, чтобы он по большей части скрывался от глаз посторонних. Да, нельзя показывать наши тактики врагу, а также демонстрировать те умения, возможности, которыми мы обладаем. С другой стороны, командование не видело и не знает, на что мы способны, потому и всячески затирает, не даёт действовать.

— Для начала, господа, я хотел бы, чтобы вы взглянули на те винтовки, штуцера, коими пользуются в моём полку, — сказал я и подал знак Мирону, чтобы он принёс все образцы нашего оружия, кроме, правда, одной винтовки.

Я объяснял принцип унитарного патрона, сам стрелял и давал пострелять генералам и полковнику. Правду говорят, что мужчина никогда не выходит из детского возраста, даже с приобретением морщин. Офицеры были словно те пацаны, дорвавшиеся до уникальных игрушек, которых ни у кого не то что во дворе, во всём городе, нет.

Удивительно было то, что английский шпион, которого уже отправили в Петербург, знал о существовании, по крайней мере у меня, оружия под унитарный патрон. Он знал, а свои, родные, русские, об этом не знали. Хотя, не сказать, что я бы скрывал эту информацию.

Теперь я готов заявлять не только русским офицерам, что такое оружие есть, и оно, пусть не в больших масштабах, но производится в Екатеринославской губернии, прежде всего, на Луганском заводе. Пусть и враги знают. Они не успеют быстро наладить массовое производство. А вот испугаться должны.

Крымская война, которая ещё пока не получила такого названия, была для России судьбоносной. У меня даже есть своё предположение, что нарастание народовольческого движения, как и других протестных движений, в том числе в рядах интеллигенции — это следствие не только внутренних проблем, но также проблем во внешней политике. Униженный народ — это разрушитель, стремящийся смести старое и строить новое.

Я знаю, меня так учили на курсе политологии, что победы государства зачастую влияют и на державу. Даже самому дремучему крестьянину, как только он осознаёт себя русским человеком, приятно, что его страна великая, что она способна бить любого врага. Эта причастность к великим победам зачастую порождает патриотизм, и он не позволяет человеку проявлять внутри себя низменные чувства.

Конечно, без решения ещё и внутренних проблем, с тем же самым крестьянством, невозможно создать общество, чтобы оно смогло, широко шагая, переступать через многие критические точки в истории и не скатиться в пучину революции и гражданских войн.

— Это просто превосходно! Мы можем подойти к крепости, опасаясь только ядер либо дальней картечи. И уже с расстояния в четыреста шагов обстреливать неприятеля, — сделал вполне грамотный вывод полковник Юшневич.

— Я не разделяю вашей радости. Все едино легко Силистрию не взять! — заметил генерал-майор фон Штедт

— Мои лучшие стрелки уже сегодня ночью начнут работать по неприятелю. Пока ещё турки и их союзники не пуганые, могут даже караульные курить на посту, мы будем их отстреливать. По огонькам! — заявил я, серьёзно посмотрел на своих гостей и сказал. — Господа, донесите до личного состава, что курить нужно так, чтобы прикрывать огонёк. Если в крепость уже приходят европейцы, то у них, похоже, есть вооружение, сравнимое с моим. Они будут стрелять на огонёк, и немало наших солдат положат.

— Вы говорите так, как будто всё это знаете наперёд. А ещё эти слова… «театр военных действий», «личный состав»… Я склонен верить, господин Шабарин, что ваши успехи в 1849 году, когда вы пленили польского генерала, не случайность, а скорее, как вы изволите говорить, «работа», — сказал генерал Сельван с таким тоном, будто разоблачил во вне преступника.

— Я не верю в удачу, лишь только в промысел Божий. Но сейчас господа, я предлагаю перейти к тому плану, который хотел бы представить для штурма крепости Силистрия. Для этого мне нужно было бы пригласить ещё одного человека. Это главный архитектор Екатеринославской губернии Александр Николаевич Садовой. Мы с ним уже разрабатывали план, как можно захватывать современные крепости, — сказал я, рукой показывая направление в сторону моего шатра.

Работа над планом велась одновременно с тем, как велась и работа по его осуществлению. В моём полку была почти тысяча лопат, кирки, возможность быстро сколотить тачки или носилки. При этом генерал-лейтенант Сельван предоставил мне сразу тысячу солдат-землекопов. Они пошли в распоряжение Александру Николаевичу Садовому.

Окопы копались на расстоянии чуть менее чем в километр от ближайшего форта к крепости, с западной стороны Силистрии. И редко днем, чаще все же ночью и почти без освещения. Днем же бойцы ползали и прокладывали по требованию Садового веревки. Именно на них после и ориентировались копатели.

Мы сразу же столкнулись с большой проблемой, когда уже на глубине более метра проступала глина и вода, что сильно осложняло землеройные работы. Однако грамотно расставленные по участкам тысяча солдат — это много десятков метров окопов даже за одну ночь.

На каждые сто метров ставились точки, где могли отдыхать бойцы либо же пережидали артиллерийский обстрел группы стрелков. Блиндажи становились главными укрытиями, а еще и небольшими складами, где можно было складировать и боеприпасы, и провизию.

Окопы копались не только зигзагообразно, казалось, что это было хаотичное рытьё. Вот только учитывались многие моменты, включая и те, чтобы не случалось столпотворения, если солдатам придётся идти либо в атаку, либо, напротив, отступать.

Острая нехватка древесины, конечно же, портила общую картину и снижала темпы строительства. Были разобраны многие близлежащие дома, чтобы не только строить блиндажи, но и досками укреплять сами окопы, чтобы они не обрушивались после первого дождя или от недалёких прилётов вражеских бомб. И этого не хватало. Рубили акации, которых вокруг было очень много. Но это такое дерево, что сложно обрабатывать.

Прибыли «воронцовцы». Мы были готовы действовать.

Глава 6

— Сударь, позвольте представиться, инженер-майор Эдуард Иванович Тотлебен, — представился мне статный высокий мужчина с зализанными волосами и аккуратно подстриженными усами.

Эка какую птицу ко мне занесло! Тотлебена я знал из послезнания. Ничего плохого о нём сказать не могу. Наверное, всё-таки даже больше хорошего. Узнал, что в иной реальности Александр Сергеевич Меньшиков отмёл проект Тотлебена по укреплению Севастополя. В том, что англо-французским войскам всё-таки удалось взять Севастополь, была в том числе и это было причиной.

— Давно хотел с вами познакомиться, инженер-майор, — сказал я, протягивая руку.

— Так уж вышло, что мы с вами разминулись. Когда вы уехали из Севастополя, я только туда прибыл. И могу сказать, что был весьма впечатлён теми материалами, кои вы предоставили для укрепления города, — сказал Тотлебен, а я указал ему на стул.

Мы сидели в моём тёплом шатре, из которого не хотелось выходить без особой надобности. Печки-буржуйки сделали своё дело, а двойная плотная шерстяная ткань, сверху даже немного прорезиненная, создавала ощущение уюта. Уверен, если бы подобными шатрами можно было бы обеспечить всю армию, болезней было бы кратно меньше.

— Я рад, что мы наконец-таки с вами имеем возможность встретиться. И чего же хочет ваш начальник генерал Шильдер? — не без язвительности спросил я.

— А вам не кажется, господин, что для общего дела нам нужно быть терпимее между собой? — с металлом в голосе сказал Тотлебен.

— Будет об этом. Давайте сделаем! — сказал я, подзывая Мирона, чтобы он принёс карту наших инженерных сооружений.

Я имел некоторую обиду на генерала Карла Шильдера. Уже то, что главный инженер Южной армии каждый раз оказывается занятым, либо больным, но не хочет со мной общаться. При этом я к нему со всей душой и почтением. Видимо, что-то у Шильдера не ладится с генералом Сельваном. Впрочем, с этой осадой крепости все на взводе. Генералы ссорятся по-своему, полковники по-своему, среди солдат также участились случаи нарушения дисциплины.

— Ваши трубчатые мины весьма пригодятся. У меня тоже есть в наличии фугасы на бездымном порохе. Нам уже давно нужно было объединить наши усилия. Чтобы не сидели в палатке, а обедали в крепости, — сказал я.

Генерал Шильдер, как и его ученик инженер-майор Тотлебен — гении своего дела. На мой взгляд, если оценивать полезность офицеров, то они чуть ли не самые важные из тех, что есть в Русской императорской армии. Инженерными методами, которые уже разработаны этими двумя гениями, можно успешно воевать.

— Не желаете пройти на позиции, чтобы мы не только на словах с вами разговаривали, но и прочувствовали то, как можно действовать? — мои слова звучали как вызов.

— Труса никогда не праздновал и не собираюсь это делать, — гордо заявил Эдуард Иванович.

— Нам нужно с вами друг друга понимать лучше. Я нисколько не сомневаюсь в вашей смелости. Я хотел бы, чтобы вы прочувствовали возможности моего полка. Видите ли, никто не верит, что мы можем добиваться больших результатов, — сказал я, наливая из чайника горячий кофе.

Мы пробирались вперёд по извилистому лабиринту окопов, минуя один за другим блиндажи. И всё-таки одно из главных оружий любой войны уже в этом времени — это лопата. Уже на подступах к передовому форту, который носил имя Араб-Табия, окопы уходили вглубь земли, и некоторое расстояние можно было пройти даже под землёй.

— Уже здесь можно заложить мины! — рассматривая позиции врага невооружённым взглядом, находясь буквально в трехстах шагах от передового форта, восклицал Тотлебен.

— Хоть сегодня вечером, — бахвалился я.

— Как же не вовремя случилось это ранение с командующим. С кем же согласовывать взаимодействие между генералами при штурме? — сокрушался Эдуард Иванович.

— Увы, сударь, но сие нужно решать вам. Со своей стороны, я обещаю, что выстрелов с форта будет крайне мало. Может, удастся и вовсе их избежать, — сказал я и подозвал к себе одного из лучших стрелков моего полка — Елизара.

— Да, вашбродь! — отозвался молодой казак.

— Троих наблюдателей на башне видишь? Один стоит посерёдке и всё никак не отложит свою подзорную трубу, нас рассматривает. Убери его. Надоел, аж спасу нет, горше горькой редьки, — куражился я.

Елизар отошёл немножко в сторонку. Стрелок облокотился о край окопа, навёл резкость в своём оптическом прицеле.

— Бах! — последовал выстрел, потом ещё два.

Два мужских тела кулем свалились с башни, а один — это было отчётливо видно в зрительную трубу — завалился назад, во внутрь башни. Страйк! Жаль только, что в бою так может и не получиться. Волнение, спешка.

— Господин инженер-майор, я вас убедил? — спросил я после того, как Тотлебен высказал своё восхищение меткостью стрелка.

— И много у вас таких стрелков? — задумчиво спросил Тотлебен.

— Такой один. Но есть другие, тоже стрелять умеют, — сказал я, наблюдая, как Эдуард Иванович морщит лоб и прикусывает нижнюю губу — наверняка о чём-то размышляет.

— А вы можете убедить генерала Сельвана, чтобы он сразу после взрыва направил своих солдат занять обрушенную башню? — спросил Тотлебен.

— Нет, но моё прошение Горчакову и Паскевичу уже доставлено им обоим. Если армия не будет штурмовать форт, это будет делать мой полк. И не будет ли тогда стыдно всей армии, что я возьму передовые турецкие укрепления? Я могу обеспечить прикрытие, бесперебойно стрелять меткими стрелками в защитников крепости. Но я не хочу, чтобы мои солдаты шли на приступ в одиночку. Не для того они тысячами патроны расстреливали и учились стрелять так, как никто в Европе не умеет, — высказался я, давая команду сотне своих стрелков, чтобы они продолжили работу и прорядили как можно больше защитников форта Араб-Табия.

На самом деле, вновь бахвалился. Защищались турки крепко. Я только положил бы весь полк в бессмысленной атаке. Нужно не менее двух дивизий, чтобы с напряжением сил, но сковырнуть турку. А еще учитывать, что турецкий корпус стоит недалеко, не позволяя полностью охватить Силистрию, чтобы морить ее голодом и снарядным и продовольственным. Умно устроились турки, или не они, а европейцы подсказывают.

* * *

— Это сущее безумие! — кричал генерал-фельдмаршал Михаил Дмитриевич Горчаков. — Вы готовы подступиться к самому форту и взорвать его? А дальше что — идти на саму крепость?

— Да, Ваше высокопревосходительство! — принципиально держал я ответ.

— Что скажете, генерал Сельван? Это вы просили, чтобы господин Шабарин присутствовал на Военном Совете со своими прожектами. Вы все должны понимать, что я здесь случайный человек. Под моим командованием армия Валахии и в Молдавии, но не здесь, не в Селистрии. Завтра его светлость князь Паскевич отбывает на излечение. Нам нужно дождаться нового командующего. И тогда только предпринимать решительные действия, — распылялся Горчаков.

Понятно, что никто не хочет брать на себя ответственность за очередной штурм Селистрии. Предыдущий закончился столь плачевно, что известие о его итогах повергло даже императора в уныние. Вот и выходит, что Горчаков хочет сослаться на нового командующего, которого ещё не прислали в расположение русских войск. Или не утвердили. Я знал, что это будет, скорее всего, генерал Дибич. Но кроме меня такой информацией никто не обладал.

— Тогда дайте мне разрешение на штурм. Я пойду на него силами дивизии светлейшего князя Воронцова, а так же своим полком. Если дадите ещё солдат, которые только и делают, что умирают прямо здесь не от ран, а от болезни, то буду вам признателен! — всё так же решительно, с металлом в голосе, говорил я.

Собравшиеся генералы смотрели на меня с недоумением. Скорее, даже как на того, которого завтра уже не будет в живых. Эти люди уже пробовали взять крепость, у них это не получилось. Они не знали, как подступиться к Селистрии.

— Мы ударим с двух сторон. Если будет поддерживать пароход «Прут» и другие корабли Дунайской эскадры, то можно брать крепость уже с рассветом! — продолжал напирать я.

— Идите отдохните! Взять крепость — это не устроить засаду на почти безоружные турецкие обозы! — пытался отшить меня Горчаков, но я никуда не собирался уходить. — Засада вам удалась, но тут иное дело.

— Да дайте же взять эту чёртову крепость! От вас требуется только одно — послать в бой те войска, которые вам не принадлежат, которые ещё не влились в состав Южной армии! — настаивал я, понимая, что если и сейчас произойдёт отказ, то у меня уже не будет никаких доводов.

— Имейте терпение и выдержку! Не вы один желаете победы русского оружия! Победы, господин Шабарин, а не рек русской крови! — попробовал одернуть меня Михаил Дмитриевич.

— Ваше высокопревосходительство, дозвольте идти в атаку! Две-три недели — и моя дивизия сточится до полка санитарными потерями. Нам нужна победа, или пусть случится смерть, но не позор стояния на месте и ничего не делания! — сказал генерал-лейтенант Сельван.

Все взоры обратились на него. Ведь то, что сейчас сказал генерал, должен был произнести каждый из собравшихся. Возможно, и хором.

— Да чёрт… Бог с вами! Приказываю взорвать передовой форт неприятельской крепости! Далее действовать по обстоятельствам! — скомандовал Горчаков, юридически остававшийся офицером в самом большом чине, потому и принимал командование на себя.

И ведь Паскевич ещё не уехал. Он только изготовился, его обоз лишь формировался, чтобы рано утром отбыть на север. Мне кажется, что Александр Васильевич Суворов в такой ситуации был бы с войсками до конца, даже если бы у него случился сердечный приступ, и он прямо здесь бы и умер при осаде, а, скорее, штурме крепости. Так что Паскевич — не Суворов. По крайней мере, по моей системе ценностей.

Несмотря на то, что стояла изрядно холодная погода, а в шатре, где проходил военный совет, не так чтобы и тепло, выходили все в поту. Казалось, что не было оскорблений, что Военный Совет не скатился в мужскую драку, а во что-то такое, что у многих генералов даже тряслись руки. Совещание утомила всех.

Я тоже был на взводе, правда, тремора в конечностях не ощущал. Ощущал я другое — решимость. Я здесь для того, чтобы изменить ход Крымской войны. Я уже убивал в этом мире, я участвовал в интригах, я метался по всей Екатеринославской губернии, чтобы наладить производство, порой, работая ночами в мастерских, и пытаясь хоть что-то сделать, что изменит ход истории, привнести в этот мир новые орудия убийства. Только лишь чтобы не было убийства веры в Россию, в ее великое предназначение и судьбу.

Так что я готов был брать эту крепость хоть собственным полком. Понимая при этом, что даже всех тех новшеств, всего того передового оружия, которое имелось у нас на вооружении, не хватит, чтобы захватить такую твердыню.

— Признаться, я был худшего мнения о вас, господин Шабарин. Прошу простить старика, не вините меня в заблуждениях! — недалеко от шатра командующего меня нагнал генерал Шильдер.

Легендарный генерал, создатель подводной лодки, военный инженер, предвосхитивший время. Вот он сейчас извинялся за то, что высказывал в мой адрес пренебрежение. Такие моменты дорогого стоят.

— Я не могу держать зла на такого гениального человека, коим вы, безусловно, являетесь. Я уже забыл все те слова, которые вы говорили в мой адрес. Давайте же возьмём эту чёртову крепость! — сказал я, выжимая протянутую руку генерала.

— Такой настрой мне нравится больше всего! — сказал Шильдер. — Отужинаете со мной?

От такого приглашения я не мог отказываться, несмотря на то, что уже ночью начнём действовать. Ужин был больше похож на перекус во время обсуждения военной операции. Если мы меньше, а все больше вскакивали из-за стола к карте, доказывая друг другу правоту выводов и решений. И, несмотря на старость, генерал Шильдер, не уступал мне в прыти.

— У меня будет час. После этого мы выдвигаемся. Ещё нужно пересечь болото, чтобы ударить по противнику и с той стороны, с которой он не ждёт, — озвучивал я часть плана, который мы разрабатывали с генералом Сельваном. — Я уже договорился с казаками, они пойдут с моим отрядом и будут отсекать крепость от дороги.

— Так и есть… Ступайте, Алексей Петрович к своему полку и да поможет нам Бог! — сказал Шильдер, только что не перекрестил.

Ночью Петро повёл часть нашего полка, а также два эскадрона казаков через те тропы, которые были разведаны нами буквально вчера. Мероприятие более чем опасное. Даже не тем, что сравнительно небольшой отряд окажется практически в тех местах, где турки считают себя вольными делать, что угодно. Опасность представляла сама местность — болото, через которое нужно было пройти большой массе людей и даже протащить две пушки.

Но уже скоро прибыл вестовой, сообщив, что болотистую местность преодолели нормально, только трех коней потопили. Вот такое у нас «нормально»!

Я сидел в окопе и наблюдал за брезжащем рассветом. Красиво, ничего не скажешь. Багряно-красное зарево было пока что тонкой полоской, чтобы уже скоро расшириться и явить этим местам алый рассвет. Алый — от крови. И я очень надеюсь, что крови наших врагов.

Жаль, что не я отдаю приказ о штурме. Хотелось бы… Но между тем, чтобы оставаться в тени других людей, при этом эффективно действовать либо же пожирать себя самолюбием и обидами, я, конечно, выбираю первый вариант. Но и мне имеется, кем командовать. Своим полком. Пока что, именно в этом штурме. Дивизия Воронцова, собранная из ветеранов (где он только их набрал) и в меньшей степени из рекрутов, представляла грозную силу, тем более вооружённую новейшими образцами оружия. И вот эти ребята вошли в состав временно сформированного корпуса генерал-лейтенанта Сельвана.

— Ракета, ваше благородие! — сообщил мне Тарас, но я и сам видел, что знак к началу штурма получен.

— Работай, Тарас! — сказал я, оглядываясь.

Нет, ни в коем случае я не собираюсь драпать, прикрываться спинами своих бойцов, а после говорить, что это я шел в атаку. Я так же приму свой бой. Но Тарас будет впереди, на нем оперативное командует. Я же буду рядом, тактические установки полк получил. Вот и выходит, что я «играющий тренер».

Я посмотрел на изготовившихся медицинских братьев. Они располагались буквально в ста метрах позади — были готовы уже вытягивать раненых с поля боя. Ещё в метрах пятидесяти дальше стояли приготовленные телеги, чтобы раненых сразу же на них грузить. Там же находился и доктор, который ответственен за первоначальную сортировку раненых прямо на месте.

— Огонь! — приказал я.

Это не был приказ на начало штурма. Мы уже приучили турок, что ночью открываем охоту на них. И, как раз, молчание от нас было бы признаком выбивающимся из общей картины происходящего.

— Бах-бах-бах! Сперва отработали снайперы, чуть позже разлетелись орудия и те две пушки, которые мы притащили с собой через все окопы ночью.

Наверное, только при помощи мата, сказанного шёпотом, и удалось затащить орудия, поставить их в приготовленные капониры и сейчас бить практически в упор по врагу.

Цели, огневые точки, расположение пушек были нами разведаны заранее. И теперь бойцы посылали снаряды даже в ту часть форта, с которой даже и не стреляли. Но мы знали, что там есть пушки врага.

— Бах! Бах! — включился в бой и флот.

Два парохода и три фрегата поливали крепость из орудий, способных достать крепостные стены.

— Справа чисто! — выкрикнул Петро, отвечавший за правый наш фланг.

Именно здесь были сконцентрированы лучшие наши стрелки. Они выбивали каждого, кто показывался в поле зрения. Мало того, стреляли не только в людей, но и в места, откуда они могли появиться.

— С Богом! — сказал генерал Шильдер и скомандовал своему отряду выдвигаться.

Как ни отговаривали и я, и Тотлебен генерала не идти лично и не укладывать своими руками заряды, не послушался старик. Я не хотел ссориться с генералом, с которым только объяснились, потому не упирался. Тотлебен испытывал пиетет перед своим учителем, потому не осмелился перечить.

Я знал, что Шильдера в иной реальности так и убили турки, когда генерал сам отправился ставить заряды под этот же форт Араб-Табия, который мы сейчас и штурмуем. Дай Бог, пронесёт.

Как минимум мои бойцы выбивают каждого, кто высунется из форта. Работают и солдаты Воронцовского полка, где есть два десятка метких стрелков с винтовками с оптикой.

Я не знал, вернётся ли Шильдер живым. Не знал, сколько наших ребят останется на этом пепелище. Но знал одно: эта ночь не будет забытой. Мы пришли не умирать, а сражаться за то, чтобы Империя не отступала, даже когда отступают генералы. И пусть пламя этого рассвета станет первым знаком новой победы.

Шильдер шагнул в дым, будто в другой мир. Я молчал, хотя сердце сжалось. Вот-вот и я шагну в этот мир, в мир, где или ты, или тебя, где нужно презреть смерть, но сражаться за жизнь, за величие, за честь.

Глава 7

Окоп пах порохом, гарью, страхом и потом. Кто-то крестился, кто-то молчал. А я просто смотрел на рассвет и думал: сколько таких рассветов ещё нужно, чтобы однажды никто не стрелял на заре. Но сейчас — не время для таких мыслей. Сейчас — время добивать вражину.

— Бах-ба-бах! — форт Араб сложился, как карточный дом.

Все, дорога на крепость Селистрия была открыта.

Бежать, бежать! Не до конца понятно зачем, но нужно бежать! Хороший командир — штучный товар. Чтобы его обучить, нужны годы, и не каждому дано. Но все командиры полков, даже генералы — все бегут! И я не мог поступить так же.

Из крепости начала палить артиллерия. Я уже видел, что есть погибшие и среди моего полка. Сожалеть о павших будем после боя! Сейчас — бежать!

— Бах-бах-бах! — стреляли мои бойцы.

Не могу сейчас судить с уверенностью, как работают все бойцы моего полка, не имея полной картины боя. Но те воины, которые были рядом со мной, действовали так, как на учениях. Они пробегали пятьдесят-шестьдесят метров, досылали патроны в патронник и стреляли в сторону врага. Никто не смотрел затем, попал или нет. Опытный стрелок всегда знает, что он не промазал. Сейчас же нужно отвечать туркам, чтобы они не чувствовали себя безнаказанными.

— Снайперам залечь! Цель — офицеры противника и орудийная прислуга! — выкрикнул я.

И опять это слово вырвалось. Ну привык я называть стрелков с оптикой снайперами. На учениях воздерживаюсь, здесь же, на нервах, не получается.

— Бах-бах! — привставая со своей винтовкой, я услышал, что стреляли мои пушки.

Артиллеристы моего полка должны сейчас работать на износ. Они находятся вне досягаемости вражеских ядер, могут отрабатывать, не боясь получить пулю или картечь в ответ. И на них большая надежда, что смогут подавить хотя бы часть огневых точек врага. У турок было очень много пушек. Сто крепостных орудий, по крайней мере столько, казалось, орудий стреляет в нашу сторону. У страха глаза велики, наверняка, я преувеличиваю. И уже есть результат работы и снайперов, и моих артиллеристов. И всё равно свистело рядом.

Да, я боялся. Я нормальный человек, организм которого адекватно оценивает опасность. Я и в прошлой жизни не стал адреналиновым наркоманом, которому страх только в радость. Но я научился побеждать страх, жить с ним. Так что, как бы я ни боялся, я буду выполнять ту работу, которая необходима прямо здесь и сейчас.

— Бах-бах-бах-бах! — вся моя сотня, все мои ближние телохранители, как только я остановился, вместе со мной разрядили свои винтовки в сторону врага.

Я сделал это дважды. Да, у меня на руках была магазинная винтовка. Изделие сырое, требующее доработки. Сразу десять пружин имелись в запасе, плохая у нас ещё пока сталь, чтобы их менять, чтобы замахиваться и на такие смертоносные игрушки. Но один экземпляр всё же есть, и он у меня в руках.

Как только поднялся я, поднялась и вся моя сотня. Некоторые отряды полка уже были на несколько десятков метров впереди нас. Потому ускорилась и ближняя ко мне сотня. Работали на износ.

Мой полк не был впереди всех тех солдат и офицеров, которые пошли на штурм крепости. Вместе с тем, Воронцовская дивизия и дивизия Сельвана, не считаясь ни с какими потерями, перла напролом, встречая вражескую картечь грудью или другими частями своего тела. Мы точно не досчитаемся немало людей после боя. Но это война. И мы близки к тому, чтобы победить в этом бою. Точка невозврата пройдена. Теперь только вперёд, отступление нам обойдётся едва ли меньшими жертвами, чем продолжение атаки.

Вот она — стена! Мы стояли у её подножья. Теперь уже, на удивление, меньше свинца летело в наши головы. Да и турки стреляли реже. По сто рублей выдам каждому из артиллеристов! Это и они в том числе смогли погасить ряд очагов сопротивления врага на нашем участке.

— Лестницы! Кошки! Шесты! — кричал я, но это было, скорее, для самого себя и в угаре боя.

Бойцы и так уже приставляли лестницы и начинали на них подниматься вверх, к нашей победе. Цепляли кошки и, наученные лазить по веревкам, бойцы взбирались наверх. Были и такие умельцы, которые, с помощью щитов, опираясь на них, будто взбегали по стене. Эти воины были с гранатами, которые закидывали на стену и за нее.

И всё-таки мы опередили всех остальных. Мы можем стать первыми, кто взойдёт на крепостную стену, казавшуюся неприступной. Я видел, как впереди всех бойцов наверх лез Тарас. Хотелось выкрикнуть ему, упрекнуть, чтобы этого не делал, что мне просто не кем его заменить. Но я понимал, что такие крики будут неуместны. Я собью у него концентрацию, а ещё и покажу себя не наилучшим образом, как паникёра.

— Стреляйте же, поддерживайте штурмовиков! — кричал я на стрелков.

Мы могли сделать так, чтобы тем бойцам, которые уже взбираются на крепостную стену по верёвкам, по лестницам, которые прислоняют к стене, на шестах, чтобы в них меньше летело свинца.

— Бах-бах-бах! — разряжал я один из четырёх своих револьверов.

Я стрелял не в людей. Турки уже не вылазили, не показывали свои головы, чтобы дать нам возможность отстрелить их. Я стрелял для острастки, чтобы ни один защитник крепости не чувствовал себя комфортно и не мог прицельно стрелять в моих бойцов.

— Он наверху! — выкрикнул Мирон, неизменно находящийся рядом со мной.

Я посмотрел на стену и увидел, как там, уже замахиваясь шашкой, которыми были вооружены в моём полку все до десятников, стреляя с левой руки из револьвера, Тарас прорезает просеку из турок, делая проход для бойцов, которые поджимают ему спину.

Я продолжал стрелять, свалил одного турка, когда увидел, как тот замахивается своим клинком, намереваясь ударить Тараса в голову. И тут… Тарас, получая пулю, картинно расставив руки в стороны, падает вниз, прямо в то место, где уже столпились мои бойцы, выжидая своей очереди к лестницам. Его падение должны были смягчить стоящие внизу побратимы, которым также досталось от летящего вниз командира. Но те, кто был внизу, встанут, отряхнутся и пойдут в атаку. А жив или мёртв Тарас было непонятно.

— Мирон! Отряди двух бойцов! Пускай Тараса срочно несут к медикам! — сказал я, расталкивая своих бойцов, чтобы начать восхождение по лестнице.

Краем зрения замечаю, что Тараса уже подхватили двое медбратьев. Правильно. Так и должно быть. Воин должен воевать, но должны быть и те, кто доставит его к медицине, если воин ранен.

Конечно, нам ещё нужно будет переосмыслить тот опыт, который прямо сейчас приобретаем. Я замечал случаи, когда медбратья, даже сестрички, оказывались на самом передке, порой, мешая бойцам делать свою работу. Видел я и то, как медбратья, выхватывая положенный им револьвер, увлекались боем больше, чем поиском раненых и доставкой их к медицинским телегам.

Тарас… Я уже взбирался по лестнице, но мысли были о нём. Что же подвигло этого воина нарушить правила и полезть первым на стену? Я не поверю, что он это сделал из-за той премии, которая была обещана первому бойцу, который взойдёт на крепостные стены крепости.

— Бах-бах! — взбиравшийся на стену впереди меня Мирон увидев врага, начинал опустошать барабаны своих револьверов.

Это наше преимущество — наряду с винтовками и малочисленной, но передовой нарезной артиллерией. Револьверы здесь и сейчас играли большую роль. Когда взбирался на стену один боец из моего полка, он отрабатывал сразу за шестерых, опустошая обойму в защитников.

— Флаг! Передайте флаг! — кричал я вниз уже с крепостной стены.

Вражеские пули то и дело пролетали недалеко от меня, попадали в моих бойцов, но мы расширяли плацдарм, выкашивая противника. Не было флага над крепостью, нашего двуглавого орла, но мы уже здесь, здесь Россия и все должны видеть нашего двуглавого орла. Он вцепился своими когтями в басурманскую твердыню и уже сейчас не оставляли туркам шансов на победу.

Уже через минуту у меня был флаг, которым я начал размахивать, сигнализируя всем русским воинам, чтобы они поспешили, что турецкая крепость становится русской. И за это переименование прямо сейчас дерутся мои бойцы, льётся русская кровь — сильная, мужественная, лишь только немного растерявшаяся под стенами турецкой твердыни. Но сейчас мы мстим за свою растерянность, за те преступные мысли, которые уже стали появляться в головах русских офицеров, за пораженчество, которое ещё неделю назад пожирало русскую душу.

И была уверенность, что турецкой крови, а также крови всех европейцев, которые сейчас то и дело мелькали среди защитников крепости, прольётся ещё более бурным потоком, чем кровь православная.

— Бах! — артиллерийский снаряд ударился в метрах ста от меня.

Опасный разрыв. Наверняка даже могло прилететь осколком в кого-нибудь из моих бойцов, но группа турок, которые концентрировались для контрудара, чтобы смести нас с участка крепости, потерпела куда больше. Отличная работа моих артиллеристов. Они ударили прямо поверх стены, точно попали в скопление врага. Недаром всё-таки израсходовали неприлично много снарядов для подготовки артиллерийских расчётов.

— Ура! — завидев русский флаг над турецкой крепостью, воспряли духом другие русские бойцы.

И я стоял, окружённый своими воинами, видел, как русские богатыри с удвоенной силой шли на приступ других участков крепости. Фигурки бойцов то и дело падали, но другие, не обращая внимания, двигались. Шаг за шагом, метр за метром, приближая нашу победу.

— Готовы выдвигаться! — сообщил мне Мирон.

Взобравшись на стену, мы сделали небольшую паузу. Благо, это было возможно, так как по обе стороны от нас уже шло продвижение бойцов моего полка, расширяющих плацдарм. Воины спешно перезарядили свои револьверы, поправили экипировку. И теперь мы можем двигаться дальше.

— Они взошли! Воронцовские на стене! — закричали мои воины.

Я улыбнулся. Вот, теперь скажут, что пришёл Шабарин, привёл с собой головорезов, что они воюют лучше, чем другие русские подразделения. Как бы в связи с этим не заполучить себе в недоброжелатели основную массу офицеров. Впрочем, это будут их проблемы. Мы делаем то, что русская армия должна была сделать ещё месяц назад.

— Петро, берёшь командование полком на себя. Продвигаетесь влево. Задача — соединиться с бойцами Воронцовской дивизии! Выполнять! — отдал я приказ.

— Есть, выполнять! — ответил мне заместитель командира полка.

— Мирон, твоя задача расставить метких стрелков и бить во всё то, что движется внутри крепости! — приказал я своему ближнему сотнику.

Безусловно, мы могли бы сейчас спускаться по лестницам вниз, во внутрь периметра крепости. После — дальше идти и отрабатывать уже на улицах и около внутренней цитадели Селистрии. Но делать это силами только своего полка я не собирался. Я уже предполагал потери убитыми и ранеными не менее, чем в две сотни.

При штатной численности моего полка в тысячу сто пятнадцать человек — это много, очень много. И потери почти что и невосполнимые. Когда я научу других бойцов так воевать? Но насколько же больше было бы потерь, если бы у нас не было новейшего вооружения? Кратно больше. Весьма вероятно, что мы не смогли бы и на стены взобраться.

— Бах-бах! — раздался оглушительный взрыв справа, где располагался ещё один мощный форт крепости.

— Ай да Шильдер, ай да сукин сын! — улыбаясь, произнёс я. — Пироман, маньячина!

И как я не смог раньше завести приятельские отношения с таким человеком? Героический же мужик! Только бы ему этого не сказать, на «мужика» точно обидится. Но лучше поздно, чем никогда, завести нужные знакомства, возможно, даже дружбу. Теперь пускай они с Тотлебеном только предлагают свои решения по укреплению русских приморских городов. Из кожи вон вылезу, но предоставлю все нужные материалы. Вот только, там уже и сейчас идёт строительство.

— Бах-бах-бах! — развёрнутые внутрь турецкие пушки поливали картечью и ядрами в сторону турок, концентрирующихся внутри периметра для контратак.

Было бы глупо не использовать то, что нам досталось от врага. Кроме того, таким образом мы расчищали себе дорогу, чтобы начать продвижение вглубь крепости. На других участках это уже происходило.

— Пошли! — решительно сказал я, когда увидел, как ещё на двух участках крепости уже были подняты русские флаги.

Внутри Селистрии уже шли ожесточённые схватки — за каждый дом, за каждый метр крепости. Если турки также будут продолжать воевать в эту войну, нам придётся сложно. И я, празднуя русскую победу, даже подниму тост за уничтоженную сильную турецкую волю. И пусть я скажу про то, что нам пришлось тяжело, но главный акцент будет сделан на слове «уничтоженную».

У крепостных стен я оставил один отряд дожидаться нашу артиллерию, использовать которую предполагал в крепости. Наши два казнозарядных орудия с нарезными стволами были достаточно компактными, чтобы пара десятков бойцов смогли их передвигать.

* * *

Муса Хулуси-Паша, комендант крепости Селистрия, а также командующий всеми турецкими войсками рядом с крепостью, недоумевал, что происходит. Русские будто взбесились, как будто опились тех напитков, которые в древности делали из человека берсерка — несокрушимого воина.

Атака, начавшаяся с первыми лучами солнца, застала командующего врасплох. Турки уже знали, что в лагере русских царит уныние, были они осведомлены и о том, что командующий русскими войсками князь Паскевич ранен, собирается покинуть расположение войск. И всё это указывало лишь на то, что русские скоро должны снять осаду и уйти. Об этом же говорили и английские с французскими офицеры.

— Что вы предлагаете? — кричал на французского советника комендант крепости.

Пьер-Мишель Леруа не знал, что предложить. Разве что, если только не учитывать вариант с бегством, который можно было бы назвать тактическим отступлением, и даже послать в газеты формулировку: ' отошли на более выгодные позиции'. Хотя более выгодных позиций, чем являлась сама крепость Селистрия, придумать сложно, если только не держать оборону уже непосредственно на горных перевалах, ведущих вглубь Балканского полуострова.

— Лишь только в одной цитадели, если вся остальная крепость будет взята, мы не удержимся. Английское оружие досталось русским, и они им пользуются. Заметили, как издали они выбивают и орудийную прислугу, и офицеров? — ударился в пространные размышления француз.

— Леруа, вы идиот⁈ — уже не считаясь с приличиями, выкрикнул Муса Хулуси.

— Я попросил бы вас! — выкрикнул француз и дёрнулся в сторону коменданта крепости.

Два револьвера и три ятагана были направлены в сторону француза. Личная охрана турецкого военачальника не дремала. И не было у турок особого пиетета перед французскими офицерами. Все прекрасно понимали, что именно турецкими трупами французский император хочет выложить себе дорогу к величию.

Отступив на пару шагов назад, сделав пару вздохов-выдохов, француз взял себя в руки и сказал:

— Мы не удержим больше крепость. Уже более четырёх тысяч защитников просто уничтожены. Русские захватили большую часть орудий. Они очень умело действуют внутри крепости, уже обстреливают цитадель. Муса Хулуси-паша, время уйти ещё есть. Вы можете отправиться в расположение корпуса западнее Селистрии и начать сразу же контратаку на крепость, приказав защитникам держать её до последнего. Только так…

Комендант задумался. Русским так и не удалось перекрыть западную дорогу, ведущую вдоль Дуная к турецкому корпусу. По этой дороге он относительно спокойно может быстро перейти в расположение корпуса, предварительно послав туда своего адьютанта, чтобы изготавливались к бою. А после можно нанести сокрушающий контрудар. Русские будут уже уставшими, они погрязнут в сражениях внутри крепости…

— Я прошу простить меня, мсье Леруа. Был резок с вами, но такие обстоятельства, что не до приличий. Вы правы. Мудрое решение — отступить, чтобы после победить, сокрушить, уничтожить русскую армию, — всё более торжественно и пафосно говорил комендант крепости Селистрия Муса Хулуси-Паша.

Турецкий военачальник, как и большинство людей, испытывал жуткий страх. Он понимал, что крепость уже сдана. Дело только во времени, когда именно русский флаг будет развеваться над цитаделью. И да, комендант хотел бежать. Он хотел сохранить свою жизнь, а также очень большую казну. Французы и англичане не поскупились, и в крепости было столько денег, сколько никогда бы не позволили себе турки тратить. И маркитантов здесь также хватало, чтобы было что и у кого покупать.

Муса Хулуси-паша, отдав приказ держаться до последнего, с небольшим отрядом самых верных воинов, численностью уже менее двух сотен, отправился в расположение корпуса. Уже прибыл вестовой, разминувшийся с тем посланником, которого отправил комендант. Был запрос, как поступать турецким войскам, расположенных в пятнадцати и двадцати верстах от крепости, прикрывавшим главную дорогу снабжения турецкой цитадели.

Пять карет были полностью гружены серебром и золотом. Пришлось даже использовать и телеги, на которых так, на всякий случай, чтобы не достались врагу, комендант вёз некоторые флаги турецких полков.

Комендант стремился быстрее оказаться в лагере своих войск, его люди нещадно били всех, кого встречали на дороге и кто мешал продвигаться отряду Мусы. И тут…

— Бах-бах! — в семи верстах от крепости, как раз между Селистрией и тем корпусом, который базировался недалеко от турецкой цитадели, на отряд Мусы Хулуси-Паши напали.

— Уходите, господин! Это казаки, их три сотни! — выкрикивали охранники турецкого военачальника.

Муса Хулуси посмотрел за спину, туда, где была оставленная им крепость. Он почувствовал, а потом и резко извлек из тубуса зрительную трубу, и, несмотря на то что воздух вокруг был наполнен свинцом, в нее смотреть.

— Это полное поражение! — удручающим голосом произнёс турецкий военачальник. — Русские взяли цитадель сходу.

К коменданту крепости пришло понимание, что он теперь уже не комендант. Так как крепость Селистрия теперь русская. Расчёт на то, что штурм будет продолжаться ещё не менее пяти-шести часов, не оправдался. Видимо, сегодня русским благоволит их Бог, а Аллах наказывает Мусу за какие-то его прегрешения.

— Уйти? Ты, сын самки шакала, предлагаешь мне уйти⁈ — выкрикнул турецкий военачальник, подгоняя коня, на котором восседал.

Он хотел уйти с честью. Муса Хулуси понимал, что ему не простят и того, что он потерял крепость, и того, что русские заберут деньги. И лишь только героическая смерть может обелить имя, дать возможность семье не переживать весь тот позор, который может вылиться на родных турецкого военачальника, который всё сдал буквально за несколько часов, поставив большой вопрос в той войне, которую турки уже считали не проигрышной.

Муса Хулуси-паша летел навстречу ветру, туда, где залегли русские стрелки, откуда брали разгон для кавалерийской атаки сразу два эскадрона казаков. Да, это были те самые стрелки, о которых говорил Леруа, оставшийся в крепости и давший обещание, что сдавать её не собирается.

Турецкий военачальник извлёк ятаган, служащий ему раньше, скорее, как дань героическим предкам, чем оружием. Но именно так, с ятаганом в руках, он и решил умирать. Ещё хотя бы одного, двух, трёх русских забрать с собой на тот свет, чтобы показать Аллаху, что умер воин с честью, что можно ему предоставить девственниц и развлечения в раю.

* * *

Сотник Вакула прильнул к винтовке с оптическим прицелом, но всё никак не выжимал спусковой крючок. Что сказать, он откровенно плохо стрелял. Но и идти сейчас в атаку с шашкой наголо тоже не стоило. Казаки должны сработать так, как и нужно, не стоило им мешать. Казакам было нелегко организовать атаку. Вокруг было много турок, которые бежали из крепости, убегали в разные стороны от дороги, потеряв всякий интерес к сопротивлению, но приобретя животное желание выжить. Это была толпа, обезумевшая в одном желании — выжить. Они бросили тяжелое оружие, чтобы было легче убегать, и представляли для русских воинов не опасность, а неудобство.

— Бах! — всё же решил выстрелить Вакула.

— Я попал! — словно ребёнок закричал рослый, на голову выше большинства людей, боец.

Хулуси-Паша, картинно распластав руки, и получив остроконечную пулю прямо себе в лоб, свалился с коня.

Глава 8

Лазареты были полными. Крики, стоны людей из этого места были слышны задолго до подхода к медицинскому лагерю. Поэтому, наверное, живые и невредимые солдаты сторонились лазарета. Страшно слышать крики боли, от которых Бог отвел в этот раз, но которые могут случиться после следующего боя.

Но мне не привыкать.

— Как он, Николай Иванович? — спросил я у профессора Пирогова.

Гений медицины посмотрел мне в глаза. И была в его взгляде усталость; одновременно, непостижимо, эта усталость сочеталась с жаждой деятельности. Я будто увидел перед собой маньяка — пусть и сравнение крайне некорректное, — который только что заполучил свою жертву, за которой долго и упорно гонялся.

— О ком именно вы печетесь? Алексей Петрович, крепость сдалась нам большой кровью! И много офицеров мной прооперированы, — констатировал Николай Иванович Пирогов.

В этот момент мне даже стало немного стыдно. Почему-то я имел в виду только Тараса. Это было проявление моего собственного эгоизма. Голову не покидали мысли, кого поставить на командование полком, если Тарас умрёт либо надолго из-за своего ранения выйдет из строя.

— Если у вас есть минутка, то расскажите и о ранении инженер-майора Тотлебина, и ранении генерал-лейтенанта Сельвана… — стал я перечислять всех генералов, которые получили свои раны в ходе, но кровопролитного сражения.

Генерал-инженер Шильдер погиб. История-злодейка всё-таки взяла свою жертву, пусть и оставив в живых генерала Сельмана, который в иной реальности также погиб при штурме крепости.

Нет, все же бывает так, что героизм лишний, что нужно проявить больше рационального мышления. Как бы это жестоко ни звучало, но смерть рядового бойца инженерных войск не шла ни в какое сравнение с тем, что погиб выдающийся генерал-инженер Шильдер. Да мы бы с ним… Попробовали довести его подводную лодку до ума. Мало ли…

Карл Андреевич Шильдер подвёл группу инженеров к внутренней цитадели крепости и лично руководил закладкой взрывчатки, чтобы подорвать это препятствие на пути к Великой победе. Когда оставалось лишь поджечь трут, он своим приказом отправил раненого в ногу Тотлебина и всех остальных. Сам же погиб в том взрыве, который обрушил цитадель и позволил русским войскам окончательно взять под свой контроль Силистрию.

— Сельвин стабилен. Думаю, что его ранение позволит ему остаться в расположении войск. Тотлебина тоже можно оставлять, но в ближайший месяц он с костылей не слезет. Пуля прошла по касательной, но он сломал ногу. Походит в гипсе. Что же касается вашего командира, Тараса, то пока он жив. Не берусь ничего обещать. Как только будет возможность нужно отправлять в госпиталь в Александровске, — рассказал мне состояние здоровья наиболее важных для меня и для всего русского войска людей.

Прошли уже сутки с того момента, как мы взяли Селистрию. Сейчас что-то громыхает по направлению к до конца не разбитому турецкому корпусу, который зажали в клещи и не выпускают. Русская армия преобразилась, поверили офицеры и солдаты в свои силы. Теперь у турок, которые располагаются рядом, нет никаких шансов. И все только говорят о том, что нужно ещё немножечко надавить на турецкий корпус, оставшийся без командования, — как он сдастся. Может, потому турки ещё и сопротивляются, что у них нет командира, который бы взял на себя ответственность начать переговоры с нашим командованием.

— Николай Иванович, могу ли я вас спросить, каково на самом деле состояние у генерал-фельдмаршала Паскевича? — спросил я.

Профессор не спешил отвечать — и это уже было своего рода ответом.

— Не только телесное здоровье важно, но и душевное, — ответил профессор, всем своим видом показывая, что тема ему неприятна.

— Сколько раненых поставите на ноги? — сменил я тему для разговора.

— Из четырёх сотен восьмидесяти трёх поступивших почти половина будет в строю уже через неделю. Вовремя оказанная помощь — вот залог того, что мы смогли вытащить такое количество русских воинов из лап смерти, — сказал Пирогов. — Простите, Алексей Петрович, но то время, которое я смог выделить себе на отдых, закончилось. Меня ждут операции.

Я вышел из шатра профессора Пирогова, направляясь в расположение своего полка. Нужно было посмотреть на то, что хоть чуть-чуть, но сгладит общее моё уныние, которое накатило в связи с большими потерями как в моём полку, так и во всём войске.

— Посчитали? — спросил я у своих интендантов, входя в свой шатер.

— Как есть, ваше превосходительство, — отвечал мне старший.

— И? Я буду клещами тянуть из вас информацию? — вызверился я.

— Триста три тысячи серебром! — поспешил доложить мне старший интендант.

Я ничего не ответил, вышел из шатра, где происходил подсчёт наших трофеев. Сумма очень приличная. И эти деньги я отправлю в Екатеринославскую губернию, чтобы продолжить закупки всего необходимого как моему полку, так и дивизии Воронцова. Может быть, перепадёт что-то и армейцам.

Как минимум нужно пополнить свои запасы патронов, снарядов. В бою за Силистрию расход боеприпасов был таков, что даже мне, человеку из будущего, пришлось удивиться. Ведь из пулемётов мы не стреляли.

— Господин Шабарина требует к себе его высокопревосходительство князь Горчаков! — кричал вестовой, как только приблизился к моему лагерю.

— Если буду задерживаться, каждые полчаса присылай ко мне людей с докладом о здоровье наших бойцов. Разрешаю увеличить норму выдачи продовольствия, а также выдать всем бойцам шоколад! — отдавал я приказ Вакуле, ставшему временно исполняющим обязанности заместителя командира полка.

— Будет сделано, ваше превосходительство! — лихо ответил мне бывший когда-то кузнецом, ставший заместителем командира полка, мужчина.

— И ещё, Вакула, я очень доволен твоими действиями. Если Отечество не найдёт, как тебя наградить — это сделаю я. Знай, но не зазнавайся, что ты решил многие проблемы, убив коменданта крепости.

Похвала, как говорится, и кошке приятна. Вот и расплылся в улыбке Вакула. А может, уже предвкушает раздачу трофеев? Ведь даже если поделить те деньги, которые были у коменданта крепости, то получится всем бойцам почти по триста рублей. Большие деньги, учитывая, что бойцы полка уже и так на этой войне несколько заработали.

Несмотря на то, что придётся делиться трофеями с казаками, — прежде всего отличными и дорогостоящими лошадьми — если не считать семидесяти четырех погибших и более ста раненых, то этот бой оказался даже прибыльным. Только английских и французских винтовок мы смогли собрать более двух сотен, примерно столько же револьверов системы Кольт. Пушек много взяли, но на эти трофеи я не претендую. Пускай все переходят в русскую армию.

Мне бы дождаться того, чтобы пришла полноценная партия артиллерии — моей, краснозарядной, нарезной. Я себя сейчас корил за то, что не разделся до трусов, не продал последние свои ботинки, чтобы только сделать больше этих невероятно дорогостоящих пушек.

Да, в серию их не пошлёшь — армия не купит такие орудия, одно из которых будет стоить как пять иных, гладкоствольных. Но это армия. А я — всё-таки немножечко иное, имею возможность потратить на свою безопасность и во имя будущих побед хоть бы и все те деньги, что получилось заработать за последние пять лет.

— Ваше высокопревосходительство, действительно статский советник Шабарин по вашему приказанию прибыл! — по-армейски чётко доложился я.

— Действительный статский советник… А словно вижу перед собой армейского офицера. И ведь знаю уже, что вы ранее нигде не служили, если только не считать ваши партизанские действия во время Венгерского похода… — генерал-фельдмаршал Горчаков встал с кресла, прошёлся ко входу в свой шатёр, где я и стоял, и неожиданно для меня, обнял.

Вот так мы и стояли, обнявшись, молча, будто бы я должен был всё понять этим жестом русского военачальника. Впрочем, наверное, я всё-таки разгадал эмоциональный посыл Горчакова.

Русская армия, начиная эту войну, пребывала в каком-то сонном состоянии, считая, что лишь своим появлением на поле боя будет разметать турков в разные стороны. Офицеры бравировали тем, что в Стамбуле весьма даже недурственный кофе. Вот только свиных сосисок там нету, поэтому нужно как-то заботиться с поставками в русский Царьград этого продукта.

А на деле же оказалось всё иначе. Потенциальные союзники стали реальными врагами: Англия и Франция максимально вооружают турок, занимаются их обучением. Как показал штурм крепости, до двух тысяч французов и англичан были в Селистрии и принимали деятельное участие в обороне крепости. А тут ещё высадка европейцев в Варне, небеспочвенные слухи о том, что Австрия собирается оккупировать Валахию и Молдавию…

Царило уныние, которое я — ну или с моей помощью — было развеяно. Теперь можно планировать дальнейшую Балканскую кампанию. На крайний случай — усиливать русские группировки войск в Молдавии и Валахии, демонстрируя австрийцам свою решительность и готовность биться.

Да, это временно перечеркнёт возможность прорыва к Константинополю, но позволит не допустить активного участия Австрии в войне. На мой взгляд — как я думаю, — нужно рваться к русскому Царьграду, пусть даже если на горных перевалах будут стоять английские и французские войска и не пускать нас к столице Османской империи. Взяли бы Константинополь, с нами совсем иначе бы заговорили, уже и переговоры бы просили.

— Ну полноте… — сказал Горчаков, оставляя меня без своих объятий.

Чему, если уж быть честным, я оказался даже рад. И в прошлой жизни редко обнимался с мужиками — если только с боевыми товарищами и по поводу радости встречи, — и в этой жизни не хочу начинать.

— Я буду представлять вас на награду. Вы первый взошли на крепостные стены, увлекая за собой других русских богатырей, — сказал Горчаков и сделал паузу, видимо, ждал, что я сейчас начну его сердечно благодарить за милость.

Я поблагодарил, но скупо. Это, конечно, хорошо — если бы моё имя прозвучало на всю Российскую Империю как человека, который первый взошёл на стены неприступной турецкой крепости. Уверен, что мой друг, надежда российской журналистики Хвостовский, смог бы из этого сюжета создать целый мой образ — несокрушимого, презирающего смерть сына Отечества. Но…

— Смею заметить, ваше высокопревосходительство, что первым на стену взошёл командующий моим полком. Не могли бы вы именно это указать в рапорте на предоставление награды? — спросил я.

Генерал-фельдмаршал посмотрел на меня с удивлением. Наверняка ему было непонятно, почему я отказываюсь от такой величайшей милости, как получить награду — в том числе и в виде расположения самого Горчакова.

Да я и не отказывался — с удовольствием бы её принял, как и расположение такого человека, коим является и которым может стать Горчаков. Вот только как я потом поведу своих бойцов в бой, если буду приписывать все их заслуги только себе? Я и так считаю, что заслужил награды, но её же заслужил и Тарас. Я создал полк, сделал и старался из него того, кем он сейчас является — отличным бойцом и командиром. Так что мы вдвоём могли бы получить свои плюшки.

— Вы ещё скромный человек, который печётся о своих солдатах, — говорил Горчаков, многомудро кивая головой. — Хорошо. Я могу скомпилировать те списки на награды, которые вы мне предоставите, но…

И почему во многих разговорах всегда звучит это «но»? Ведь я армии почти за так отдаю огромные ресурсы, которые стоят невообразимо больших денег. Да, я мог бы стать одним из богатейших людей России, купить себе какое-нибудь имение под Петербургом и давать каждый день в нём балы.

И я понимаю, что Отечество не потянет оплатить всё то, что я предлагаю. Что те же самые строительные материалы, винтовки, или что-то ещё из того, что я уже отдал на алтарь нашей Победы, просто не были бы закуплены в армию. И это бы делало мою Родину слабее.

— В чём более всего вы нуждаетесь? — выдержав некоторую паузу, скрывая своё огорчение, спрашивал я.

— Пушки. Мне нужны ваши пушки. Я наблюдал, как они воюют. Мне нужно сто таких пушек! Мне нужны револьверы для всех офицеров, мне нужны такие штуцера, коими вы пользуетесь, в том числе и со зрительными трубами… — Горчаков перечислял, видимо, слишком даже увлекаясь.

Я не перебивал его, хотя изнутри так и лезла фраза: «А губа у тебя не треснет?» А еще я смотрел себе под ноги, чтобы ненароком не наступить на ту самую губу, которую раскатал фельдмаршал.

— Ваше высокопревосходительство, не сочтите за грубость, но мне хотелось бы знать более конкретно, в чём у вас есть нужда. Вы же говорите о несбыточном, перечисляете всё то, в чём нуждается армия, но чего я не смогу предоставить в должном объёме. Смею также заметить, что одно такое орудие, коих у меня всего четыре, обходится одно в семь тысяч рублей. И это без учёта снарядов, которые к пушке обязательны. Выходит, что такая пушка с достаточным числом снарядов обойдётся казне не менее чем в 15 000, — опускал я на землю господина Горчакова.

Как будто мне не нужны такие пушки, которые будут бить с расстояния, недоступного для удара противника. Или такие пушки, которые обладают феноменальной по нынешним временам точностью. Пушки, под которые уже рассчитаны таблицы…

— Что уже сегодня вы можете мне предложить? Я знаю, что у вас должны быть штуцера. Я догадываюсь, что к вам уже в скором времени может прийти обоз из Екатеринославской губернии, в том числе и со штуцерами, которые изготовляются в Луганске. Сразу говорю, господин Шабарин, не взыщите, но я не смогу оплатить. Сейчас — не смогу оплатить… Но дам вам слово, что не уйду в могилу, или что мои дети будут должны вам, — эмоционально высказался Горчаков, а я сам себя мысленно ударил по щеке.

Ну и почему я постоянно в последнее время начинаю думать о людях только с негативом? Может, потому, что постоянно в них обманываюсь?

Вот он — человек, командующий, который хочет побед для себя и для своего Отечества! И он разговаривает со мной не столько свысока, сколько даже выступает в роли просящего. Так что…

— Если позволите, ваше высокопревосходительство, я пришлю уже через два часа своего человека, у которого будут списки, что именно я могу передать безвозмездно в армию. Или же можете прислать ко мне главного интенданта господина Затлера. Мы нашли с ним общий язык, потому полагаю, что никаких трудностей не возникнет, — произнёс я.

Пока Горчаков распылялся в благодарности, я подумал о том, говорить ли ему, какие именно трофеи были взяты в крепости. Всё же стоило. Несмотря на то, что этот трофей по договорённости с казаками вроде бы как их, доложиться я обязан.

А почему именно казаков? Да потому, что им разрешено трофеить всё то, до чего доберутся их руки. И никто не имеет никакого права покушаться на законные трофеи казаков. Думаю, что и на мои трофеи покушаться не стоит, но мой статус всё так же не определён.

— Ваше высокопревосходительство, у меня будет две ответных просьбы к вам. Прошу официально зачислить мой полк в состав русской армии, как и дивизию Воронцова. При этом полагаюсь, что мы останемся под командованием генерал-лейтенанта Сельвана. И второе — я очень вас прошу, чтобы всё то оружие, которое я вам безвозмездно передам, чтобы оно стреляло и убивало врага, а не пылилось на складах и магазинах!

— Я обещаю посодействовать и в первом вашем вопросе, и во втором, — после некоторой паузы, глядя мне прямо в глаза, ответил он.

* * *

Елизавета Дмитриевна Шабарина стояла, раздевшись, у зеркала и крутилась, рассматривая свой округлившийся животик. Сегодня выдался день более-менее спокойный, и Лиза позволила себе немного отдохнуть и выспаться. Напомнила себе данное мужу обещание, что будет беречь себя и будущего их ребёнка, как и пристально заниматься воспитанием старшего сына.

— Как ты там, любимый? — тихо задала вопрос Лиза.

Ответа она не получила, хотя чувствовала, что с её мужем всё в порядке. Позавчера ей было тревожно, сегодня же настроение отличное.

Несмотря на свою беременность, Лиза работала, сделала всё, что только от неё зависело, чтобы все начинания мужа не остались без внимания. Даже требовала отчёты от Емельяна Даниловича, доверенного лица её мужа, чтобы тот постоянно отчитывался о делах в поместье, как и на заводах.

— Барыня, к вам посетительница. Госпожа, — после того как постучалась и, как Лиза накинула халат, в комнату вошла служанка.

— Охрана с ней? — спросила Лиза, не забывая о том, что у неё могут быть враги — скорее враги мужа — и поэтому наличие охраны обязательно.

Уже через пару минут в комнате стояла холёная девица, всё-таки скорее молодая женщина, которая всем своим видом демонстрировала гордыню и даже презрение.

— Чем обязана? Признаться, у меня не так много времени, чтобы принимать вас, — сказала Лиза, злясь на то, что вошедшая даже не представилась.

Впрочем, охрана должна была переписать все её данные, только после этого сопроводить в комнату Елизаветы Дмитриевны.

— Я любовница вашего мужа, только… и так уж вышло… после всех страстных ночей, которые мы провели, я беременна, — надменно заявила гостья.

От автора:

Читайте цикл «Отморозок» в жанре назад в СССР. Что будет если мастер единоборств из 2024 года попадет в тело щуплого девятиклассника в 1983 год. https://author.today/reader/370258/3421377

Глава 9

— Я вас услышала. Что-то ещё? — с невозмутимым видом спросила Лиза.

Женщина, стоящая напротив, явно ожидала иной реакции от жены Шабарина. Оттого и растерялась. Однако Анну Владимировна Шварц взяла себя в руки.

— И этот факт станет известным всему обществу! — произнесла гостья.

— Даже если и так, то сколько бастардов, выродков рожают дворяне от блудниц? — всё же голос Елизаветы Дмитриевны дрогнул.

Она старалась вовсе не верить в то, что её муж мог каким-то образом иметь связь с этой женщиной. Да, Алёша был в Петербурге, и столица Российской империи нравами не блистала. Алексей Петрович теперь казался самым красивым и самым интересным мужчиной из всех тех, кого она знала, или даже тех, о ком она читала в романах.

Так что появиться могут разные охотницы на её супруга. И Елизавета была к этому готова. Она старалась быть идеальной женой: помогала мужу всегда и во всём, не стремилась заполнить всё его жизненное пространство собой, стремилась стать опорой, а не проблемой. А ещё Лиза привязывала своего супруга своим телом, всем тем, что она не стеснялась делать в супружеской постели. Правда, не сказать, что ей самой это не нравилось, отнюдь. Но главное, что нравилось мужу. Но…

— Для того, чтобы вы носили ребенка от моего мужа… У вас живот должен быть слишком большой, или вовсе родить должны… — Лиза прямо просияла, поняв, что по времени не совпадает.

— Впервые мы встретились в Петербурге и у нас была незабываемая ночь. Вы же должны знать, сколь ваш муж неутомимый любовник. А после… Еще встречались. И Господь даровал нам… Я в тягости, — гостья прямо наслаждалась ситуацией.

— Будьте добры, не тратьте ни моё, ни своё время на бурные фантазии, достойные разве что крайне скверных романов, развращающих, но не учащих ничему. Нынче война, и все верноподданные должны заниматься лишь тем, чтобы работать на благо Отечества, а не путешествовать в поисках отца для своего будущего ребёнка, — жёстко сказала Елизавета, показывая рукой на дверь.

— Вы, как женщина, которая также носит ребёнка от этого мужчины… — гостья попробовала расплакаться.

— Пошла вон, шалашовка! — всё же Елизавете Дмитриевне не удалось остаться полностью спокойной в такой ситуации.

— Да как вы смеете! Безродная девица! Казацкая дворянка! — сказала гостья, делая два решительных шага навстречу Елизавете.

Лиза отступила, но лишь для того, чтобы дотянуться до места, где под подушкой лежал револьвер.

— Ещё один шаг — и я пристрелю вас. После чего разорву на себе халат, порежу себе руку, вложу в ваши руки нож. На нашу семью уже покушались, это у всех на слуху. Не удивлюсь, что у вас найдут письма с инструкциями английского шпиона. Так что примите мои угрозы, как предупреждение и не дёргайтесь, — жёстко произнесла Лиза.

— Я уйду. Но мой муж, принимаемый при дворе человек, будет требовать наказания для вашего супруга, который меня изнасиловал, — дрожащим голосом сказала женщина.

Теперь Лиза поняла, на что рассчитывает пришедшая к ней женщина. Да, было видно, что она беременна, животик уже стал проступать. Отрицать не сто́ит. От кого она беременна — вопрос второй на данный момент, не столь важный, так как любую беременность можно выдать за результат порочной связи Шабарина с этой девицей.

То, что связь была, Лиза уже не сомневалась. Настолько блефовать и приходить с обвинениями к ней жене видного человека во всей империи было невозможно. Наверняка у этой девицы вполне нормальная репутация, и она не имеет связи со всеми подряд. Иначе все не имеет смысла. Но что имеет смысл, зачем все это?

Очевидно и то, что обвинение в изнасиловании — это очень серьёзное обвинение. Если простую порочную связь её мужу могут простить в обществе — с кем не бывает — то насилие прощать не будут. Алексей Петрович Шабарин может даже стать изгоем, порицаемым всем высшим светом.

— Я хотела договориться. Мне не так много нужно, лишь только ваше содействие и содействие вашего мужа. Вы сами вынудили меня действовать иначе, — сказала Анна Шварц, с надеждой посмотрев на Шабарину.

Нет, не было отклика у Елизаветы. Причем для нее было не столь важно сейчас, зачем именно понадобилась такая многоходовка, ловушка для мужа. Сам он говорил о «медовых ловушках», в которые могут попадаться важные люди, которых после заставляют делать что-то дурное. Еще много чего Алеша рассказывал. Но и сам попался в такую ловушку?

«Приедете, убью… А потом привяжу к себе и больше не отпущу никуда!» — думала Лиза, накапливая в себе злость.

Баронесса Шварц пошла прочь. Первым желанием Лизы было сесть на кровать и разрыдаться. И она обязательно это сделает, но чуть-чуть позже. Пока ещё нужно действовать.

— Охрана! — выкрикнула Лиза, и в комнату моментально вошли два человека.

— Что прикажете, госпожа? — спросил десятник Платон, как только вошёл в комнату барыни.

Мужчина пожирал глазами Елизавету, не в силах оторвать взгляд от этой красивой женщины, в которую был искренне влюблён. Он понимал, что эти чувства не могут быть взаимными, видел в Елизавете Дмитриевне идеальную женщину, которая никогда бы не стала разменивать свои чувства к мужу с кем-либо другим. Но от этого любил её ещё более страстно.

— Платон, ты слышал наш разговор? — строго спросила Елизавета.

— Да, госпожа, как и положено по правилам, — ответил мужчина.

— Проследи за тем, где и как, с кем общается эта женщина. По возможности постарайся напоить её, или подмешать то, что я вам передам, и сотворить с ней разврат. Об этом обязательно должен кто-нибудь узнать, — озвучивала свою месть Елизавета. — Нет… Твоя задача пока что проследить за ней.

В Лизе проснулась тигрица, которая будет защищать свою семью, пока не сточит острые когти и зубы. Убивать женщину было нельзя — это преступление. Мало того, что в системе мировоззрения Елизаветы подобное было недопустимым, так ещё и могло бы повлечь за собой последствия. Всем станет известно, что баронесса Шварц приходила к Елизавете Дмитриевне и что у них состоялся нелицеприятный разговор. А вот опозорить…

— Ко мне пригласить Хвостовского и Миловидова! — выкрикнула Лиза, в голове у которой уже полностью созрел план.

Уже через полтора часа Елизавета Дмитриевна знала многое о том, чем занимается и даже, что ест баронесса, прибывшая в Екатеринослав со своим мужем. Мало того, она знала, что супруг этой дамочки уже вчера имел связь с одной из элитных проституток города, которые, естественно, не могут работать без полного контроля и полиции, и службы безопасности Шабарина. Так что зря они… Да и была ли эта связь ее мужа? Это еще бабушка надвое сказала.

— Господа, то, о чём я вас попрошу, может показаться слишком жестоким, преступным и даже может ударить по вашей чести. Посему предлагаю вам прямо здесь и сейчас сделать свой выбор. Вы можете уйти, так и не услышав предложения, или же… друзья моего мужа, как я надеюсь, и мои друзья, — решительно говорила Елизавета, когда в кабинет её мужа, где она и расположилась, пришли журналист и редактор Хвостовский, как и певец Миловидов.

Елизавета Дмитриевна Шабарина только минут пятнадцать назад смогла взять себя в руки и перестать рыдать. Всё же гормоны не позволяли быть сконцентрированной до конца. Но сейчас, несмотря на то, что глаза супруги почти что губернатора Екатеринославской губернии были красными от постоянного вытирания слёз, Лиза являла собой жёсткую барыню — чуть ли не царицу, не прощающую обид.

Мужчины задумались. Да, они вдвоём прекрасно осознавали, что их карьера складывается во многом благодаря именно Шабарину. Особенно Миловидов, послушать которого приезжали уже и из Киева, и из Харькова, бывало даже и из самой Одессы. Да и Хвостовский стал знаменит стихами, которые ему презентовал Шабарин. Теперь же, во многом даже подражая тем стихам, что были написаны Алексеем Петровичем, Хвостовский уже издается.

— Я с вами. Но, осмелюсь заметить, Елизавета Дмитриевна, что уже намереваюсь через неделю, не позже, как только передам все свои дела заместителям, отправиться на войну, куда меня звал ваш супруг, чтобы писать репортажи с мест сражений, — первым всё же согласился Хвостовский.

— Располагайте и мной, Елизавета Дмитриевна, — поспешил согласиться и Миловидов.

И у Хвостовского, и у Миловидова уже были разговоры с Алексеем Петровичем Шабарином, что он их возьмёт в Петербург и что там они освоятся ещё лучше прежнего. Миловидову Шабарин обещал столичную сцену; Хвостовскому — собственное издание в Петербурге. А все это — абсолютно новый уровень. Оба не могли отказаться.

— Прежде всего, я обращусь к вам, господин Миловидов. Не хотелось бы разрушать вашу семью, потому, насколько ваша супруга воспримет вашу мнимую измену? — поинтересовалась Елизавета, стараясь, как её учил муж, уловить истинную реакцию собеседника.

Миловидов смутился, предполагая, что, возможно, зря дал своё согласие на авантюру. Но отступать он уже не был намерен. Более того, он уже думал о том, что именно стребовать с господина Шабарина, ну или с его супруги, за участие в таком преступлении.

Песни… Именно новые песни — всё то, что нужно Миловидову, ну и желательно пересмотреть договор с Шабарином, сделать его менее кабальным. Он уже упивался своей славой, привык, что каждая подаренная Шабарином песня практически моментально становится популярной. Миловидов мнил себя уже столичным певцом, знаменитым, с огромным репертуаром. А что до его жены… Так у них и так не сказать, что сильно консервативные отношения. Миловидов, пользующийся необычайной славой у женщин, периодически пользовался своей популярностью. Не сказать, что его жена сильно отстаёт в этом от супруга.

— А вам, господин Хвостовский, остаётся лишь описать то, что случится, в своём женском журнале, — заканчивала озвучивать свой план Елизавета Дмитриевна Шабарина.

Оба смотрели на неё с нескрываемым удивлением. Для многих уже был известен образ Елизаветы Дмитриевны как женщины по-особенному милостивой, женственной и доброй. Сейчас же перед ними сидела валькирия, которая готова убивать всех своих врагов. И да — это будет убийство. Но не физическое, а уничтожение соперницы морально, как, впрочем, и мужа соперницы.

* * *

Пауль ван Дейк считал себя чуть ли не коренным американцем. Нет, он никаким образом не ассоциировал себя с индейцами. Но именно его предки когда-то переселились в город Новый Амстердам, лишь только позже ставший Нью-Йорком. Голландский американец был предприимчивым человеком, при этом до недавнего времени не обладал главной возможностью, которая даёт любому человеку в Америке стать больше, чем он есть по праву рождения.

У него не было в достаточной мере денег. Теперь эти деньги есть. Немало денег. И мужчина долго думал над тем: достаточно ли ему этих средств, или всё же попытаться сделать то, что обещал, и после получить доход ещё в три раза больше. Американская мечта говорила о том, что всегда нужно следовать за прибылью, иначе можно в одночасье потерять все.

И эта сделка, которую все же стал реализовывать предприниматель, казалась более чем выгодной. Нужно держать слово, данное Паулем, когда он был по торговым делам в Нидерландах. Тогда на него вышли люди из представительства русского князя Воронцова в Бельгии. Главный вопрос был: нужно ли держать слово, или обмануть доверчивых русских.

Триста пятьдесят тысяч полновесных русских рублей серебром! Такую сумму передали ван Дейку, чтобы он организовал под прикрытием своей торговой компании, по сути, частную военную организацию, которую условно можно было назвать охотничьим клубом. Это вполне допустимо, если заявить, к примеру, что компания собирается заниматься охотой на пушного зверя, к примеру, южнее Аляски. Да, многие сочтут проект провальным, но почему и нет? На западном побережье Америки еще хватает диких мест с многими животными.

Мало того, если Пауль ван Дейк это сделает, ему обещали дать денег, так ещё и участвовать в разработке какого-то необычайно богатого золотого прииска на Аляске. Американский голландец не сомневался, что те люди, которые могут потратить почти в никуда, без жёстких гарантий, триста пятьдесят тысяч серебряных рублей, имеют право и распоряжаться золотыми приисками, которые принадлежат Российской империи. Он вовсе был уверен, что к нему обратились из русского правительства. И думал сыграть на этом и со своим правительством, может наладить неформальные связи.

И вот он, собрав большую команду, используя в один свой пароход, еще два других корабля, взятых в рассрочку, прибыл к берегам России.

— Господин, нас не пропускают в бухту Петропавловска-Камчатского, — сообщил капитан парохода «Екатеринослав» Фрэнсис Ламер. — Не мешало бы пополнить запасы воды.

— Это нормально. Американское правительство уже посылало русским сообщения, что к ним идёт английская и французская эскадры с десантом. Подождём их приглашения, или я спущусь на лодке и отправлюсь в город, чтобы передать нужные бумаги, — спокойно, даже немного радостно сказал владелец компании «Ван Дейк и друзья».

Под друзьями здесь понималась Россия. Пауль прекрасно знал, на кого сейчас работает. И это абсолютно не противоречило его пониманию американского патриотизма. Более того, перед самым отплытием двух пароходов и одного торгово-военного судна от берегов Америки, из Бостона, все американские газеты разразились проклятиями в сторону англичан, чуть меньше — французов. Вероломное предательство Англии по отношению к России считалось

Американское общество вспоминало, что в том числе и из-за позиции Российской империи стала возможна независимость североамериканских колоний. Вспоминали они и о том, что Россия всегда позиционировала себя как надёжный и верный друг Америки. Оказывалась русскими и помощь американцам в ходе Второй войны с Англией, тайно, но те, кому положено, знали, что единственная европейская страна, которая пока что не меняла своё слово в отношении американских территорий — это Россия.

* * *

Василий Степанович Завойко, военный генерал-губернатор Камчатки, не был мистиком, не верил во всяких духов, провидцев. Но и не сказать, что он оставался ярым поборником православия. Впрочем, все нужные религиозные обряды он исполнял. Но после прочтения одного письма, которое распаковал генерал-губернатор, его взгляды на мистику могли измениться.

— Не имею чести быть с вами знакомым, ваше высокопревосходительство, но пал бы я в бесчестии, ежели не сделал бы всё, чтобы укрепить оборону Петропавловска. К великому сожалению, не имею возможности отправить свой полк к вам на усиление, как и вооружение. Оно просто может не дойти. Но я искал иные пути… — вслух уже третий раз подряд Завойко читал письмо, в нём говорилось от имени вице-губернатора Екатеринославской губернии, господина Алексея Петровича Шабарина.

Генерал-губернатор Завойко уже выпил кофе, чтобы взбодриться, умылся. Мозг генерал-губернатора работал предельно слаженно, и всё равно рационального объяснения действиям Шабарина не было никаких. Да и как можно было добиться добиться… Два парахода, военно-транспортное судно… Для Первопавловска это очень много.

— Может, ему стало известно о каких-то планах англичан задолго до того, как началась война? — вслух высказал предположение Василий Степанович.

О том, что началась война, Завойко ещё до конца и сам не верил. Буквально две недели назад из Петропавловска отправилось торговое судно англичан, а в это время уже шла война, и Англия уже стала врагом России. И теперь становится понятным, почему английские купцы были столь любознательны и зачастую смотрели именно в сторону тех немногочисленных береговых батарей, которыми обладал Петропавловск.

А после пришло сообщение из Америки, что в Петропавловск направляется небольшая эскадра англо-французского флота с десантом. Более того, сообщалось и о побеге русского корабля «Аврора», который направляется в Петропавловск, преследуемый англо-французами.

И тут прибывают три корабля и из Америки с вооружёнными людьми и с артиллерией на бортах. Как утверждал в своём письме некий нанятый американский купец Пауль ван Дейк, среди всех прибывших более трети выходцы из России. А в целом получается всех бойцов, что привел с собой купец, суммарно больше, чем всех вероятных защитников Петропавловска.

— Игнат Васильевич, — вызвал к себе в кабинет своего адъютанта генерал-губернатор. — Приготовьтесь к обороне города. Я впущу один пароход в бухту.

Уже тот факт, что американцы стояли у входа в бухту, но не пытались прорываться вперёд, хотя своими орудиями могли бы это сделать, говорил о том, что, скорее всего, во всей этой истории не всё так, как выглядит на поверхности. Может, действительно, американцы прибыли помочь?

Генерал-губернатор, в свете предстоящих событий, не мог отказаться от оружия, которого в Петропавловске было крайне мало. Несмотря на всю решительность, Василий Степанович отчётливо понимал, что противостоять англо-французской эскадре ему просто нечем.

Пароход вошёл в бухту и стал на якорь. Генерал-губернатор потребовал прибытия в город американского купца. Остальным же велено не подходить к корабельным пушкам ближе, чем на пару шагов, иначе те две батареи, что направлены на гостей, откроют огонь.

Глава 10

Генерал-губернатор Камчатки Василий Степанович Завойко смотрел на своего гостя и пытался в нём увидеть… воина, могущественного человека, благородного господина. Нет, это был мещанин, больше, наверное, бывший похож, по тому как его воспринимал Завойко, на еврея. Такой… из богатых иудеев. Не верилось Василию Степановичу, что такой, на вид невзрачный человек смог провернуть такое большое дело, как прислать в распоряжение генерал-губернатора наёмников.

— Хорошо, допустим, что я поверил вам… Хотя, признаюсь, меня смущает, в том числе, и вопрос, откуда у вице-губернатора русской губернии такие большие деньги, чтобы оплатить ваши услуги, — говорил Завойко, прекрасно владеющий английским языком. — Но как вам позволили в США набрать и вооружить такое количество людей?

— В моём благословенном отечестве это сделать куда проще, чем найти деньги на подобное мероприятие, — отвечал Пауль ван Дейк, с превеликим удовольствием попивая горячий чай. — Более того, американцы с русскими братья на века.

— Ну да… С англичанами мы так же думали, — пробормотал Завойко.

Стояла морозная погода, и, если не получится расквартировать все те шесть сотен бойцов, что привёз с собой ван Дейк, они рисковали вовсе замёрзнуть. И это был один из факторов, который говорил в пользу того, чтобы принять такую своевременную помощь. Тем более, что все документы, как и удостоверение предпринимателя, у ван Дейка были в наличии. Не будь гостей так много, так и проблем не возникло.

Генерал-губернатор Камчатки Василий Степанович Завойко молчал. Он прекрасно понимал, что император не простит того, что Петропавловск будет сдан англичанам. Это же не просто потеря города, хотя и подобное — есть урон чести. Это потеря Россией всего Дальнего Востока. Да, есть ещё и Николаевск-на-Амуре, но эта крепость играла ещё меньшую роль, чем Петропавловск, от которого шло соединение с Аляской.

Так что Россия получит удар, и придётся скатываться на запад на тысячи километров, не имея возможности защищаться от вероятной экспансии англичан и французов. Тут же — сдача и Русской Америки. Нет, нужно использовать все силы. И даже бабы, проживающие в Петропавловске, — тоже боевые единицы. Но какие бабы вояки! А тут подарок… Письмо от русского чиновника, радеющего за славу Отечества.

— Вот мои условия… — поразмышляв, стал говорить генерал-губернатор. — Все корабли примут мои призовые команды. Сходить на берег ваши люди будут без оружия и небольшими партиями. Вы будете расположены. На тысячу человек в очень стеснённых условиях место будет. Питание пока за ваш счёт. А окажетесь полезными — я даже найду деньги на дополнительное ваше вознаграждение. Казармы будут расположены в разных концах города, чаще всего на складах, но мы найдём, как и чем их отопить. Над вашими людьми будут мои командиры. Только так. И ещё — половина от всего артиллерийского оснащения ваших кораблей перейдёт на берег. И, в целом, корабли буду считать своими и распоряжаться ими по своему усмотрению. Любое неповиновение или пьяный дебош в трактире — выгоняю вас и отписываюсь и вашему нанимателю и вашему правительству.

Пауль ван Дейк жевал желваки. Он, конечно, сам видел себя в роли флотоводца, который под русским флагом будет бить англичан — ненавистных для всей его команды. И выходцы из России, и ирландцы, которых было большинство, — все ненавидят Англию. В Америке до сих пор живёт ненависть к прежним угнетателям из Европы, которые и сейчас не преминут подгадить молодому американскому государству. Но ничего не оставалось. В конце-концов проделать такой большой и опасный морской переход и не сойти на берег? Да и деньги…

— Я согласен со всеми вашими правилами. В моём договоре указано, что я, скорее, доставщик вам вооружения и людей, а вы вольны распоряжаться ими. Но корабли… Вы ими пользуетесь, но напишите мне бумагу, что Российская империя обязуется в случае утраты возместить мне ущерб, — слукавил американский голландец.

На самом деле, в том договоре, что прописывался ещё в Нидерландах, было указано и возмещение расходов, и компенсация в случае потери кораблей. Дорого обошлись два парохода Ван Дейку. Цены на такой транспорт взлетели ещё задолго до войны.

Бизнес тонко чувствует, где рвётся политика — вот и реагировал. И не купи Пауль корабли раньше, так сегодня уже мог бы и не потянуть подобные траты. А так, когда окончится война, у него уже будет внушительный частный флот. И почему бы не наниматься к разным государствам, в том числе и для войны? Ну или русским предлагать свои услуги по торговым операциям?

Так что ван Дейк видел, какие перспективы открываются перед ним, и готов был ухватить шанс.

— Договоримся, мистер ван Дейк, — улыбаясь, сказал русский генерал-губернатор. — Я предпочитаю договариваться. Ну а что до вооруженных людей?.. Разоружим. Это отчаявшиеся люди, они прибыли, чтобы получить себе деньги и такие, что можно будет освоится в Америке. Но они каждый знают с какого боку подходить к оружию.

* * *

За обеденным столом в ресторане «Марица» сидела обычная парочка. Он — пожилой мужчина, явно не бедный и благородного положения. Она — прелестная женщина, сильно младше своего спутника, сияла красотой и молодостью. Вполне обычная супружеская пара. Такие мезальянсы встречаются повсеместно.

Необычного в них было то, что они больше внимания уделяли не друг другу, а рассматривали всё, что происходит вокруг. Эти двое явно ожидали опасности.

— Она будет мстить, — настаивала на своём Анна, как только присела за столик в ресторане.

— Прекрати выдумывать! Все знают, что госпожа Шабарина — милейшей души женщина. Она будет сидеть в своей комнате и рыдать. И уже скоро согласится на все, что я ни попрошу… Надо же всего-то посетить их поместье. Завтра утром будет мой выход — разъярённого, обиженного и обманутого мужа. Я добьюсь у неё того, что нам нужно, — с уверенностью произнёс господин Шварц.

Казимир Шварц был пропитан ненавистью к Российской империи. Он искренне тосковал, пусть и не застал те времена, по Речи Посполитой. Фамилия отца — Алоиза Шварца — была отличным прикрытием для делающего хорошую карьеру в Российской империи чиновника.

Вот только Казимир ощущал себя скорее Чижевским, по имени своей матери, Катаржины Чижевской. Именно она занималась воспитанием Казимира. Будучи полячкой, мать вбила в голову своему сыну идею Возрождения Великой Польши. Ещё к этому руку приложил и родной брат матери. И теперь он ненавидит все русское, противопоставляя все светлое польское. Но делает это хитро, тайно, оберегая и себя и свою супругу.

В восстании 1830 года Шварцу удалось не проявить себя, но искренне работать против России. Уже тогда он служил скорее Франции, чем даже несуществующей Речи Посполитой. Все наработанные связи с французами удалось сберечь. И сейчас, когда французский император Наполеон III уже решил воевать с Россией не только тайно, а всерьез, Казимир Шварц получил свои задания.

— Милая Анна, нам нужно увидеть то производство, которое существует у Шабарина. Нам нужно выкрасть его лучшего мастера. Ты должна понимать, что если война затянется и на Шабарина наконец обратят внимание русские власти, а они это сделают, то крайне сложно будет свалить этого русского медведя. Мы должны будем забыть о возрождении Великой Польши, — в очередной раз пытался мотивировать свою жену Шварц. — Сильная Россия, победившая в этой войне — это приговор для всех поляков-патриотов.

Анна была по происхождению русской, что также работало на создание образа их семьи как верноподданных русской короны. Но по своей натуре Анна Владимировна Шварц была авантюристкой, до любовных приключений женщиной. Так что идея тайной войны её забавляла, а порой и возбуждала. Ну и на неокрепший ум еще девчонки, а в жены Шварц взял Анну, когда той только исполнилось пятнадцать лет, действовали убеждения мужа. А его маниакальная вера в непреложность суждений подкупала.

И вот… На выходе дама, которая русская, но ненавидит Россию и мечтает жить в Польше. Пусть до конца так и не могущая объяснить, почему именно так.

— Может, ты сегодня обойдёшься без проститутки? — спросила Анна. — Это сильно тебя дискредитирует. Елизавета может воспользоваться.

— Не придумывай Шабариной тех качеств, которыми она владеть не может. Ещё от её мужа можно было бы ожидать интересной игры, но она — не он. Так что сегодня я буду с Катаржиной, — последние слова Шварц произнёс мечтательно.

— Её зовут Екатерина. Даже для меня это гадко — что ты называешь проститутку именем своей матери, — брезгливо скривилась Анна.

Казимир ничего и не ответил. Он и сам до конца не понимал, зачем стремится всех куртизанок, с которыми спит, называть именем своей матери. Матери — сильной, властной женщины, которая одним взглядом заставляла содрогаться своего сына. Крик Катаржины Чижевской — до сих пор самый страшный сон Шварца.

— Господин, дама. Меня зовут Андрей, я буду вас обслуживать. Но вы можете называть меня как будет вам угодно. Что могу вам предложить? Может, на аперитив — хорошего французского вина? — половой склонился возле уха Шварца. — У нас есть неплохой выбор французских вин.

— Ни в коем разе! И не смейте мне это предлагать! Я — русский чиновник и, как все нынче, ненавижу Францию! — нарочито громко отвечал Казимир Шварц.

— Тогда господин может предпочтёт крымские вина? — половой, казалось, ни грамма не стушевался.

— Пожалуй, что крымское, — сказал Шварц.

Официант ушёл, но у супругов больше разговор не клеился. Анна пребывала в раздумьях. Чувствовала своим женским нутром, что Елизавета Дмитриевна Шабарина может выкинуть какой-нибудь фортель. Как считала госпожа Шварц, её муж по-другому бы оценивал Шабарину, если бы видел те глаза и слышал тот тон, с которым разговаривала жена вице-губернатора Екатеринославской губернии.

А вот Шварц фантазировал себе следующую страстную ночь с куртизанкой, которая ловко узнала любимое имя своего клиента… правда, не додумала и назвалась Екатериной.

* * *

Платон зашёл на кухню ресторана и чуть было не сплюнул — или на пол, или в кастрюлю, где варился буйабес. Ему претило отыгрывать роль полового, при этом улыбаться и казаться тем, кем он не являлся на самом деле. Платон научился себя уважать.

— Добавляйте опиум в крымское вино! — приказал Платон.

— Когда мой выход? — спросил Миловидов.

— Вот выпьют по бокалу вина — можете начинать петь, — сказал Платон, которому было поручено вести эту операцию от начала и до конца.

— А я, пожалуй, пойду поужинаю, — сказал Хвостовский, направляясь к столику в ресторане, который был оставлен именно для него.

Через полчаса, когда уже пел красивые романсы Миловидов, начал работать один жулик по кличке Красавчик. Он томно смотрел на «чуточку» беременную Анну Шварц. И что было противным даже для жулика, который умел притворяться великосветским франтом — Анна отвечала ему взаимностью.

— Сударь, могу ли я пригласить на танец вашу даму? Благоразумие обещаю, — Красавчик всё-таки решил пойти в атаку и ангажировал Анну.

— Сударь, а вы считаете, что это уместно — танцевать с дамой, что пребывает в тягости? — якобы недоумённо спросил Шварц, которому было, в принципе, всё равно, чем занимается его жена.

Тем более что и ребёнок явно не от мужа. Вероятно, сама Анна теряется в догадках, кто же ее так…

— Это всего лишь невинный танец. Я, знаете ли, спешу на войну. Дозвольте представиться! Стряпчий интендантской службы, статский советник Никифоровский Артемий Иванович, — представился Красавчик.

— И что же вы, сударь, везёте? — преобразился Шварц, полагая, что попутно может решить ещё какие-нибудь вопросы. — Неужто особо ценные документы?

Бывает такое, что у стряпчего могут быть очень важные документы, говорящие об уровне снабжения армии, по которым даже можно было бы определить и направление ударов крупных воинских соединений. Так что Казимир с удовольствием приобрел бы такие бумаги. А его французские кураторы могли бы только ускорить перевод Шварца во Францию.

— Сперва танец, если вы не возражаете, — максимально улыбчиво говорил мошенник. — Опосля разговоры.

У Анны живот был чуть только заметен, поэтому можно было даже сказать, что женщина просто не носит корсетов, а также чуточку располнела. Правда, беременность нисколько не сказалась на её красоте. Она всё также была привлекательной и манила мужчин.

Анна знала себе цену и верила в то, что нет ни одного мужчины, который бы устоял перед её женскими чарами, даже если она находится в тягости. Более того, у неё уже давно не было никаких интрижек. А что до ребёнка — не был он для женщины никакой помехой, кроме как некоторое время ей придётся побыть с большим животом.

— Простите, но я не смог удержаться перед вашими чарами. Ваши глаза… Они так и манили меня к вам. И я прямо сейчас уйду из этого ресторана, чтобы только не сорваться, чтобы не одаривать вас своими взглядами боле… — Красавчик напевал свою уже на многих отточенную песню.

Деятельности этого жулика почти никто и никогда не мешал. Иногда он выполнял небольшие, даже забавные поручения, связанные с пребывающими в Екатеринославе женщинами, но чаще всего он дарил женщинам свою кратковременную любовь, платил за это особые налоги, а женщины, как правило, оставляли в Екатеринославе очень немалые деньги, скупая всё в подряд и проживая задорого в лучших отелях города.

Так что пока Красавчик не переходил черту, или, строго говоря, только продавал себя — на это в целом закрывали глаза. Он не воровал. Как говорил Шабарин: «Отрабатывал с бабами, ну и брал плату за свою работу бычка».

— У неё даже не помутнённые глаза были. Добавьте опиума! — сразу после танца альфонс направился на кухню, чтобы доложиться, так сказать, в штаб операции. — Она и ее муж трезвы. Нужно подбавить.

— Рыбка клюнула, так? — спросил Платон.

— Безусловно. Но я хотел бы ещё раз спросить о своих гарантиях. Когда всплывёт моё имя, я должен быть вне всех этих интриг, — поспешил потребовать гарантий Красавчик.

— Ты уже два года промышляешь в Екатеринославе и заработал себе достаточно, чтобы обеспечить безбедную жизнь и стать, наконец, человеком. Барин тебе ещё перед его отбытием на войну говорил, чтобы ты присмотрел себе невесту, — строго сказал Платон.

— Разобрали добрых, а злая мне не нужна, — пробурчал жулик, нацепил приторную улыбку, отправился отрабатывать свой хлеб.

А вечер набирал обороты. Уже когда и у Казимира, и у Анны были глаза стеклянные, в ресторане появилась и та, которую сегодня будут называть Катаржиной. Причём для Хвостовского, всё также находящегося недалеко от приезжей парочки, будет ещё один пикантный момент: теперь стало известно, как звали мать этого полного, лысоватого, пожилого, похотливого чиновника.

И пили и веселились, снова пили, танцевали. Миловидова обнимали, Хвостовскому угрожали…

* * *

— Ты? — Анна открыла глаза и увидела обнажённого мужика, не сразу вспомнив, что сама его взяла за руку и, прилюдно поцеловав, повела в номера.

Мало того… Она прямо в ресторане и предложила совершить адюльтер.

— Я, любимая! — страстно произнёс Красавчик, поглаживая женские бёдра.

Она вспомнила, что они творили в этой постели, и даже ей стало стыдно. Всё-таки материнский инстинкт начинал в ней просыпаться, как и стыд за то, что она делает в постели с мужчинами.

— Пошёл вон! — прошипела Анна, замахиваясь рукой, чтобы дать пощёчину мужчине рядом с ней.

— Нет, ещё разочек! — словно разъярённый тигр прорычал мошенник. — И ты сопротивляться не будешь. Ты сама меня целовала вчера прилюдно в ресторане, взяла за руку и не только за руку прямо там, в зале. Мне было стыдно. Ты меня опозорила… Отрабатывай!

Мошенник накидывал и накидывал новых подробностей вечера, женщина всё злилась и злилась. Но только больше на себя. Анна знала, что похмелье может натворить многие глупые поступки, потому почти никогда и не пьёт даже вина. И она верила в то, о чём говорил сейчас этот мужчина. Так что он добился своего, у них снова все было. Ну а потом… Красавчик буднично поднялся с кровати, оделся и вышел.

— Ты кричала? Что-то случилось? — дождавшись, когда мимолётная интрижка жены уйдёт, в апартаменты зашёл муж.

Он так же вот только что отпустил свою Катаржину и хотел поговорить о девушке с женой, чтобы взять местную умелицу с собой.

— Тебе не кажется, что мы всё-таки что-то упустили? Ты вызывал к себе ту куртизанку Катарину? — пытаясь собрать мысли в единое целое, хотя это получалось с трудом, голова шумела, но всё-таки Анна размышляла.

— Нет, не вызывал. Я хотел к ней отправить уже после того, как закончится ужин. Да и сделать это не с центрального входа, конечно же… — задумался и Казимир. — И она, куртизанка, сама приходит в приличный ресторан, её обслуживают, будто бы барыню… А ведь не могут не знать, кто она такая… А я ей еще и душу изливал…

— Нас обыграли. То, на чём мы хотели поймать Шабарина, сработало нас. А ещё этот редактор екатеринославских газет, господин Хвостовский… Думаешь, он случайно сидел прямо рядом с нами, так, что мог даже слышать некоторые наши разговоры?

Анна встала, абсолютно голая, не стесняясь мужа, и стала умываться. Хотелось как можно быстрее смыть эту грязь, которая налипла на неё после такой ночи. Ну и после утра.

— Отвернись же, охальник! — потребовала Анна, и Казимир резко отвернул голову.

— Да будет тебе! Я муж! — сказал Шварц, но голову не поворачивал.

Анна ничего не ответила, продолжая заниматься своими водными процедурами. Убраться из этого города, чтобы уже не навредить сенбе, а не то что выполнить какое-то там задание — вот задача.

— Пригрози журналисту Хвостовскому вызовом на дуэль, если он хоть что-то напишет в своих газетёнках! — потребовала Анна. — Не думаю, что он смел и отчаянный.

— Ты с ума сошла? И он меня пристрелит? — возмутился Шварц.

Нет, он не был трусом. Если бы вопрос касался публичного характера, то непременно бы вызвал на дуэль и Хвостовского, да пусть бы и самого Шабарина, о котором уже жила слава бретёра. Все свои вопросы и проблемы Казимир привык решать больше обходными путями, хитростью, изворотливостью, нежели твёрдолобыми вызовами на дуэль.

— И что же может случится? — все равно сомневался Шварц.

— Думаю, что уже скоро, сегодня, мы поймем весь замысел, — отвечала дамочка и была права.

От автора:

НОВИНКА от Дамирова!

Матёрый опер из 90-х очнулся в теле субтильного штабного лейтенант в наше время. В Отделе его всерьёз не воспринимают. Но он знает, как работать по-настоящему. Он снова в строю — чтобы стать опером и достать своего убийцу. Вот только тот стал олигархом: https://author.today/work/450849

Глава 11

«О времена, о нравы!» — так звучал заголовок в газете «Екатеринославские ведомости». И там в красках, с ярым осуждением, описывались похождения одной развратной пары, прибывшей из Петербурга в Екатеринослав для блуда.

Сегодня газета выходила с некоторым опозданием. Лишь только к десяти утра утра было напечатано нужное количество экземпляров. Хвостовский никак не мог дописать свою статью, которая должна была быть на первой странице газеты. Не то, чтобы журналист в чем-то сомневался. Просто статья получалась слишком большой и пришлось даже сокращать, чтобы уместить в формат газеты. А вот в женском журнале будет более подробный материал.

«Господин N, пожилой чиновник, сладострастный похабник, приехавший только несколько дней назад в Екатеринослав, а также его молодая и весьма привлекательная супруга в пикантном положении…» — начало статьи подготавливала читателя к тому, что будет пикантный рассказ.

И обязательно народная молва заинтересуется: кто же такие этот пожилой чиновник и эта дама? Более того, всё, что происходит в ресторане «Морица», часто разносится главными новостями по всему городу. И люди уже заприметили, как явно пребывавшая в тягости женщина танцует с тем, о котором в городе уже и так бытуют различные пикантные легенды. Своего рода Красавчик стал достоянием Екатеринослава. Ну, а также с кое-какими барышнями из города он имел непродолжительные связи.

'…Называя женщину низкой социальной ответственности именем своей матери, господин N… Впрочем, дорогой читатель, стоит ли вдаваться в такие подробности нам, жителям славного города, для которых мораль и целомудрие ещё хоть что-то значат… Вот, что сообщил нам всеми почитаемый соловей нашей губернии господин Миловидов: 'Да, я был удивлён тем, какие предложения непристойные мне посыпались от дамы, но она же была тягостной… Не могу более говорить на эту тему, ибо сам люблю свою семью, и являюсь поборником православной морали…

И после этого дама провела бурную ночь, вследствие чего появились многочисленные жалобы от постояльцев гостиницы — будущая мать своими страстными криками не позволяла спать добропорядочным верноподданным его императорского величества…' — писал Хвостовский, конечно же, прикрываясь псевдонимом, просто размазывал, как масло по тарелке, обидчиков четы Шабарина, прежде всего Елизаветы Дмитриевны.

Скоро, как только почти молниеносно газета разлетелась по всему городу, «поборники морали» стали собираться у ресторанно-гостиничного комплекса Морица. Конечно большинство из этих людей и сами… грешат. Ну а часть была и вовсе проплачена. Но кричали все громко, обзывая семейство Шварцев такими похабными словами, что хоть записывай, как пример грязной брани.

Сквозь толпу, словно императрица, чинно и гордо шла Елизавета Дмитриевна Шабарина. Все ей кланялись, мужчины снимали картузы, прижимая их груди. Шла хозяйка города, однозначно.

— Я требую, чтобы вы покинули наш город! — сказала Елизавета Дмитриевна Шабарина, когда лично прибыла в гостиницу, чтобы под всеобщее одобрение выгнать из города развратников.

— Это тебе так с рук не сойдёт! — прошипела Анна.

— А тебе за твой обман. Смотри, чтобы ещё живой остаться, — всё же не получилось у Лизы оставаться в образе хладнокровной уничтожительницы своих обидчиков. — Мне же достаточно только шепнуть и все… На куски разорвут вас, охальников.

— Мы уходим, — поспешил Казимир встрять, оттягивая свою жену, которая только что шипела от злобы.

Шварцы успешно собрали свои вещи и направились прочь. Их провожали улюлюканьем и свистом. Толпа была столь многочисленной, что Елизавета Шабарина удивилась, что в Екатринославе вовсе проживает так много людей. Многие хотели поглазеть на тех развратников, о которых было написано в газете.

А в сторонке стоят и недовольно посапывал серьезный мужчина. Он понял, что происходит, он один из умнейших и догадливых людей в Российской империи. Он опытный управленец.

— В следующий раз, любезная Елизавета Дмитриевна, прошу вас согласовывать со мной хотя бы некоторые свои действия. Я нисколько не собираюсь враждовать или соперничать с вашим мужем, но коли прислан сюда исполнять роль вице-губернатора, то я буду это делать с честью и достоинством. На сим честь имею! — произнёс стоявший всё это время в стороне назначенный вице-губернатором Екатеринославской губернии Сиверс Александр Карлович.

* * *

Взятие Селистрии открывало путь в Болгарию. И по всем законам логики, да и военного искусства, мы должны уже совершать быстрые переходы, чтобы не дать туркам опомниться, а ещё и нагнать остатки их разгромленных сил. Но логики сейчас было много и она.

Русское войско стояло уже две недели, после того, как произошла битва, даже разведка проводилась вяло. Мы зализывали раны, лечили, хоронили, считали приобретенные трофеи и доставшееся продовольствие с фуражом и конями.

Часть русской армии осваивалась уже внутри взятой крепости. Где-то даже и отъедались. Запасов крепости было просто невообразимо много. Турки со своими союзниками могли бы просидеть в Селистрии и год, и даже больше.

Может, всё же и был какой-то смысл в том, чтобы дать войскам передохнуть, а также иметь возможность частично освоить новые виды вооружения, доставшиеся в виде трофеев. Научиться пользоваться почти тремя тысячами новейшими английскими винтовками с пулями к ним — не тривиальная задача. И она требовала особого внимания со стороны русского командования.

Отрадно, трофейное стрелковое оружие досталось дивизии генерал-лейтенанта Сельвана. Всё же он мне показался командующим и решительным, и грамотным. Уже тот факт, что в качестве инструкторов по стрельбе из новых штуцеров Сельван взял моих лучших бойцов, говорит о правильном прагматичном подходе к делу. Не чурается генерал-лейтенант мужичья, которое будет учить солдат и даже офицеров правильно стрелять. Ведь мои бойцы в сознании армейских офицеров явно мужики.

А еще мы некоторое время были без командующего. Лишь только через две недели после сражения в крепость пришло сообщение, что это все-таки Горчаков. Ему предписывалось взять полное командования всеми силами. Кроме того, пришло сообщение о том, что к нам на усиление движется дивизия князя Василия Осиповича Бебутова.

И вот последнему назначению я был не рад даже больше, чем первому. Нет, о Бебутове я знал только хорошее. Но кто же тогда будет громить турку на Кавказе? Надеюсь, что найдется.

А Горчаков, еще не успевший добраться до ввереных ранее ему войск, решил, вернулся под Силистрию разъяренным тигром. Будто мы все виноваты в его назначении. Я и вовсе рассчитывал, если признаться, что оставят генерал-лейтенанта Сельвана. Вот тогда можно было бы уже работать и думать даже об больших операциях. А это…

— Господа офицеры! — произнёс новый командующий, созвавший сразу по своему возвращению Военный Совет.

Назначенный к началу войны фельдмаршалом, Михаил Дмитриевич Горчаков, поправив свое пенсне, коснулся меня своим взглядом, и я это почти материально почувствовал. Понятно, что фельдмаршал, обращаясь ко всем как к офицерам, цеплялся взглядом за мой мундир. По случаю первого общения с официально назначенного новым командующим, я облачился в мундир действительного статского советника. Он строгий, как и все мундиры Николаевского времени, но явно не военный.

На самом же деле большую часть времени я выглядел по местным понятиям чуть ли не ряженым на ярмарке. Я носил камуфляжную форму с разгрузкой, кобурой для двух револьверов. Так что мог вызывать ассоциации с каким-нибудь пиратом. Уверен, из того, как на меня искоса посматривает Горчаков, мне будет указано на наш внешний вид. Сам-то он выглядел безупречно.

— Всё гладкоствольное вооружение, кое-было добыто в крепости и после разгрома турецкого корпуса, оставить в магазинах… — требовательным тоном говорил командующий.

И ни для кого не было секретом, зачем вместо того, чтобы вооружить более лучшим оружием русскую армию, приходилось оставлять порох, свинец, да и сами ружья. Планировалось все это отдать и не русским воинам.

Всё-таки победа при Селистрии имела свой резонанс, в том числе и среди покорённых османами народов. Если раньше румыны и болгары, которые встречались в русском лагере, были, скорее, маркитантами, стремившимися заработать как можно больше серебра на русской армии, то буквально уже через четыре дня после победы в крепость стали прибывать разрозненные отряды валашских и болгарских повстанцев.

Само партизанское движение в Болгарии пока было слабое, намного меньше, чем рассчитывало русское командование. Но это и не мудрено. Простояли бы русские войска под Силистрией и ушли бы в небытие, так и вовсе не нашлось бы тех, кто решился бы взяться за оружие и бороться за свою свободу. А теперь присматриваются, будет еще хотя бы один успех, так найдутся те, кто станет и вливаться в русскую армию, и формировать партизанские отряды. Представители балканских народов должны видеть, что их не предадут, не уйдут.

— Есть мнения? — обратился Горчаков после того, как в красках рассказал сказочку про то, что русским войскам практически и не нужно никуда идти, что болгары, валахи, сербы и все остальные уже скоро сметут османов.

Сказка, потому что уже что-то подобное проходили и семьдесят лет назад, когда так и не был реализован Екатерининский проект по покорению Османской империи. Тогда тоже считали, что как только русские займут условную Добруджу, или Бухарест, так и восстанут все угнетенные народы. Нет, массового восстания не случилось, а те, кто и осмелился, горько пожалел об этом, когда русские войска оставили тот же Бухарест.

Я не хотел выпячиваться, но обстановка требовала.

— Позволите, господин командующий? — спросил я, привставая со своего места.

С собой Горчаков привёз просто огромный шатёр, больше похожий на полевой дворец. Уместиться сразу двум десяткам офицеров не составило трудности, кроме того, было ещё достаточно свободного места. Размером шатёр был даже чуть более привычных моему глазу полевых палаток из будущего.

Генерал-фельдмаршал скривился, но указал мне рукой, что я могу говорить.

— Если мы желаем действительное массовое и деятельное партизанское движение среди народов Балканского полуострова, мы должны не только им помогать, но и контролировать все действия. Посему необходимо создать отдельный штаб партизанского движения, который бы имел под своим управлением и склады с боеприпасами, и продовольственные склады, а также направлял все подчинённые отряды для взаимодействия и помощи Русской императорской армии… — я говорил уверенно, стараясь не обращать внимания на то, насколько были наполнены скепсисом глаза всех присутствующих.

Был яркий опыт партизанского движения — это Великая Отечественная война. Конечно, такой масштабной партизанской войны вряд ли получится добиться. Но есть к чему стремиться, как и откуда брать решения.

Но даже у генерал-лейтенанта Сельвана, становящегося на данный момент практически заместителем командующего, понимания во взгляде не было.

— Если партизанское движение не будет подконтрольно нам, то это, скорее, будет бандитизм под прикрытием идеи национального освобождения, а также они станут паразитами, которые будут требовать от нас всё больше и больше денег, при этом будут малоэффективны… — продолжал я говорить, понимая, что использую формулировки явно не из этого времени.

Но подбирать правильные слова в то время, когда само понятие партизанского движения ещё не имеет чёткого оформления, — это быть неуверенным в своих словах или вовсе скатиться до того, что меня начнут высмеивать. А так, решительно, без запинок, чётко формулируя свои мысли, может быть, используя не совсем принятые выражения, я доносил суть своей идеи.

— И кто же, по-вашему, может стать, как вы выразились, «кураторами» в этих партизанских отрядах? Предлагаете русским офицерам идти к болгарам и валахам, покидая армию? — задал резонный вопрос Дибич.

С офицерами в Южной армии было не так, чтобы и хорошо. Ещё перед началом войны не сказать, что сюда рвались на службу. Всякому было сподручнее располагаться где-нибудь на северо-западе большой страны, в развитых польских регионах, и ждать там, пока прусаки начнут концентрировать свои силы. Хотя дела с офицерами ещё хуже должны обстоять на Кавказе, где как бы не треть офицерского состава состояла из ссыльных — всяких дуэлянтов, дебоширов, пьяниц. Впрочем, они там, действительно, чаще всего перевоспитывались и с честью выполняли свой долг.

И тут было только два варианта.

— Это могут быть казаки, более привычные к такому делу. Частью, я готов посылать таких инструкторов в болгарские партизанские отряды для обучения партизан, а также для корректировки их деятельности, — сказал я, но внутренне поморщился.

Мне очень не хотелось расставаться со своими десятниками, а, возможно, в ближайшее время уже сотниками. Пять лет интенсивной работы, когда из бывшего крестьянина получалось сделать, пусть и с особым отношением к войне, но офицера, и после всей этой работы ослаблять свой полк и направлять парней в партизанские отряды… Это решение непростое.

Вот только я понимал, что партизанское движение, массово развитое в подконтрольных османам территориях, — это в том числе и определённого рода мотиватор для русской императорской армии идти вперёд. Уже и так становится понятным, что после победы при Силистрии немалое количество болгар, румын, сербов и других балканских народов затаили в своей душе надежду, что вот он, их час, пришёл.

Я уже общался с некоторыми болгарами и могу сказать, что они мужественные люди, которые понимают, что ничего бесплатно им добиться не получится. Что они должны пролить в том числе и свою кровь для того, чтобы с гордостью потом говорить о своей свободе. Они же и утверждают, что многие смотрят на события, которые происходят здесь, под Силистрией.

И в послезнании у меня есть обрывочные сведения, что даже в том варианте истории, который я знаю, партизанское движение в Болгарии имело место быть. И, когда русская армия покидала отвоёванные у османов территории, так и не взяв Силистрию, следом, за русскими, потянулись также и обозы болгар и румын. Они уходили, понимая, что ту борьбу против османского ига, которую они только-только начинали, турки не простят.

— Я не склонен вам не верить, — после некоторой паузы, взятой командующим на раздумья, Горчаков удивил меня своими словами. — Вы, не будучи офицером, проявили себя в бою, а также смогли предоставить некоторое количество вооружения, недостающего в наших войсках. Не удивляйтесь, господин Шабарин, я знаю о том, сколько вы уже передали безвозмездно в армию. Генерал-интендант Затлер предоставил мне весьма любопытные сведения.

Генерал-фельдмаршал замолчал, видимо, подбирая слова, и через минуту продолжил:

— Я полагаю, что воины, состоящие в вашем полку, более склонны к тем задачам, которые вы поставили. И есть в этом немало разумного. Уже то, что партизаны нам могут предоставлять разведывательные данные, многого стоит. А еще и действия на коммуникациях врага, необходимость у турок держать больше войск в тылу, чтобы иметь меньше по фронту. Так что… — генерал-фельдмаршал посмотрел в сторону генерал-лейтенанта Сельвана. — Лично просмотрите тех людей, которых предложит для озвученного дела господин Шабарин. Присутствуете и дополняете все те инструктажи, которые эти люди получат. Ваша задача вам ясна?

— Так точно, ваше высокопревосходительство! — со своего стула, с перевязанной после ранения правой рукой, резко поднялся генерал-лейтенант.

И эта часть Военного Совета, на мой взгляд, была самой продуктивной из всего того, что было сказано после.

Глава 12

Мы стояли в Силистрии и рядом с ней, но не двигались вперёд. Инженерам было поручено восстановить крепость и создать из неё опорный пункт русских войск. Генерал-фельдмаршал, князь Михаил Дмитриевич Горчаков говорил о том, что французы и англичане, высадившиеся в Варне, не пропустят нас вглубь Болгарии.

И рваться туда, по мнению Горчакова, было бы преступным решением, которое повлечёт за собой неминуемую погибель Южной армии. Я не был согласен с этим и даже позволил себе высказать некий скепсис. Но в отличие от того, когда меня слушали по поводу партизанского движения, в вопросе дальнейших действий всей русской армии в вежливой форме попросили оставаться в стороне.

Между тем, где-то в Варне сейчас бушует холера и наши противники уже терпят серьезные санитарные потери. Ведь не только рядом с ними опасная болезнь. У них еще и нет своего профессора Пирогова. А я вот рискнул бы, при жесточайших мерах карантина внутри нашего войска, все равно продвинуться вглубь Балкан. По крайней мере, наше движение могло бы выбить из голов французов и англичан мысль о десанте в Крыму, они бы прикрывали выход к Константинополю, терпели еще большие санитарные потери, и стачивались количественно без активных боев.

Но я и понимал все те резоны, которые были у прибывшего командующего, чтобы не растягивать русскую армию и не углубляться в Болгарию. Австрийцы, эти подлые предатели, уже не намекали, да уже говорили прямо, что, если русские продолжат движение, то они будут вынуждены… Не уточняли, что именно. Но и так понятно.

Не хотят они отдавать нам первенство на Балканах. Ну так можно было договориться. Разделить сферы влияния. Ну нам… Болгария, Сербия, Валахия и Молдавия, а им… Холодец дребезжащий и обязательно с хреном.

Была бы хоть Пруссия настроена к нам нейтрально-дружелюбно, так можно было бы перенаправить все те силы, что стоят на границе с германцами. И тогда пусть австрийцы ещё хорошенько подумают, стоит ли им входить в клинч с Российской империей.

Но, я думал и о том, что нужно сделать для лучшей позиции в переговорном процессе. Для завершения этой войны русской армии следовало бы совершить героический рывок к Константинополю. Флаг над православной Софией — вполне себе аргумент, чтобы начать деятельное урегулирование всей европейской политики.

Ведь это только на первый взгляд англичанам и французам крайне выгодна война. И те, и другие сейчас терпят огромные убытки из-за того, что лишились русского рынка сбыта своих товаров. Англия являлась крупным экономическим партнёром Российской империи, продавая нам невероятное количество своей продукции, тем самым поощряя расширение производства внутри Англии. Французская текстильная отрасль, как и винодельческая, также сильно страдают от войны.

А еще на них давит пресса и общественность. Все ждут показательной порки русского медведя. Если газетчики начнут писать о том, что французская и английская армии имеют большие санитарные потери, что они ничего существенного сделать пока не могут, а русские взяли непреступную Силитрию, да еще и убили, пленили почти две тысячи европейцев… Кому бы дать денег, чтобы это напечатали? Вот не пожалел бы, озолотил бы. Но, зная английскую прессу, такие статьи скоро могут и сами появиться.

Так что война будет длиться лишь до того момента, пока у французов и англичан будут оставаться надежды, что они в обязательном порядке победят. Что вот-вот и начнется показательная порка, а русский медведь будет готов сделать все, чтобы только его отпустили обратно в берлогу, в спячку.

— Господин Шабарин, попрошу вас ненадолго задержаться, — когда уже генерал-фельдмаршал объявил окончание Военного Совета, князь Горчаков обратился ко мне.

Генералы уходили из шатра командующего, оборачиваясь в мою сторону, проявляя излишнее любопытство. Я для всех был непонятной фигурой. Все, кто больше думает, чем наслаждается собственным эго, знали, что взятие Силистрии — в немалой степени моя заслуга. Уже то, что мой полк первым зашёл на крепостные стены турецкой твердыни, вызывало у многих зависть. А тут ещё командующий хочет поговорить со мной лично и без посторонних.

— Из того, что, я понял о вас, господин Шабарин, то не могу сомневаться — вы, действительно, — сын нашего русского Отечества и яркий верноподданный его Императорского Величества, — начал разговор Горчаков, когда его комнату, или даже зал, в крепости, покинули все генералы. — Вы должны понимать, что наша армия находится не в лучшем состоянии, чтобы идти вперёд. И мне горько об этом даже говорить. Вместе с тем я хотел бы от вас увидеть подробные списки всего того, что вы сможете поставить в Южную армию для её укрепления.

Генерал-фельдмаршал сделал паузу, изучая мою реакцию. Я же старался быть невозмутимым, но спокойствие давалось большой ценой. Сколько я уже отдал армии! Есть ли человек, группа людей, кто мог бы по этому показателю сравниться со мной?

Это непреложная истина, когда одариваешь подарками, будь то женщину или русскую армию, в обоих случаях ожидаются подарки ещё более существенные, возрастающие в стоимости и количестве по экспоненте. А вот заикнёшься о том, что за каждый подарок необходима плата, ты можешь стать врагом пуще того, кто никогда и ни в чём не помогал безвозмездно.

Но не для того ли я прожил почти пять лет в этом мире, чтобы не иметь возможность помогать армии, даже в ущерб своему собственному карману. Это не означает, что я полнейший бессребреник. Я всерьёз рассчитываю монетизировать все свои вложения в русскую победу. Сделать это хотя бы уже тем, что и после войны мои предприятия будут иметь стабильный государственный заказ.

А ещё мне стало «королевство маловато». Екатеринославская губерния, я уверен, останется в моём сердце, а также будет в дальнейшем наполнять мои карманы, но я хотел бы принимать решение на самом верху. Уже серьёзно устаю от того, что мне приходится лавировать, ухищряться, действовать исподволь. Что мой голос, если и слушается, то в пол-уха. Я хочу иметь доступ к принятию судьбоносных решений. Я хочу оказаться подле государя.

Да, я собираюсь занять кресло в Петербурге. Уверен, что все мои действия уже не проходят мимо всевидящего ока императора. Более того, уже на днях я ожидаю приезда Хвостовского, который будет исполнять роль военного корреспондента, но и писать статьи, в которых в обязательном порядке я буду показан с наилучшей стороны.

Так что я рвусь к власти. Я хочу участвовать в проектах по освобождению крестьян от крепостничества. Я хочу запустить в России масштабную программу индустриализации, основанную на строительстве железных дорог. Я много чего хочу… И я иду к своим целям, в том числе и подставляясь под вражеские пули.

— Уже сегодня, ваше высокопревосходительство, вам будут переданы все те списки, позвольте употребить это слово, «номенклатура» поставок в армию. Здесь и сейчас я не потребую денег. Но хотел бы заручиться распиской, что после нашей победы мне будет возвращена хотя бы часть потраченных средств. Не выгоды собственной ради. Дело в том, что ещё три-четыре месяца таких поставок, и мои предприятия будут вынуждены брать кредиты в банках, чтобы покрывать расходы. После они станут убыточными и в долгах. Все производства попросту будут вынуждены закрыться, — объяснял я ситуацию Горчакову.

На самом деле, обстоятельства не столь плачевные. Насколько я знал, из Петербурга, где было создано своё Общество вспомоществования русской армии, почти полмиллиона рублей были переведены в Екатеринославский Губернский банк. В самой губернии увеличились сборы с теневого рынка и со всяких жуликов, что тоже формирует финансовую подушку для моих предприятий при распределении этих, не совсем легальных средств.

Но даже с этой помощью максимум, на что можно рассчитывать — поддерживать производство на нынешнем уровне. Не говоря уже о том, что реализуется программа резкого увеличения количества выпускаемой продукции. Всех средств, что сейчас собираются, мало. Конечно, нужно еще понять, как там обстоят дела в Петербурге и насколько сейчас выгодно распродавать купленные мной английские и французские товары по завышенным ценам.

Вот и нужны гарантии от государства, что после войны нам вернут хотя бы себестоимость части произведённой и поставленной в армию продукции. Ведь не только Луганский завод, моя мастерская или другие предприятия губернии работают на войну. Мы плотно сотрудничаем, в том числе, и с Тульскими заводами, которые отгружать продукцию себе в убыток не желают.

— Ещё генерал-фельдмаршал, светлейший князь Иван Фёдорович Паскевич, подавал Его Величеству прошение, чтобы вам, в соответствии с Табелем о рангах, присвоили армейский чин генерал-майора. Не могу осуждать действия предыдущего командующего, тем более, что через неделю-другую должен прийти ответ из Петербурга. Я почти не сомневаюсь, что он будет для вас положительным, не без стараний вашего покровителя, светлейшего князя Михаила Семёновича Воронцова, — сообщил мне приятную новость Горчаков.

Наконец-то! И всё же я был несколько неправ по отношению к Паскевичу. Он хоть меня и недолюбливал, но, видимо, увидел то, что я так стремлюсь показывать все пять лет своего пребывания в этом мире. Я двигаю Россию к победе!

* * *

Андрей Яковлевич Фабр стоял на набережной Одессы и наблюдал за тем, как к городу подходят англо-французские корабли. Генерал губернатор новороссийских территорий не был военным человеком. Оттого для него, как и для многих других, было неожиданным, когда император назначил именно Фабра на эту ответственную должность.

Это уже немного позже стало понятно, что Фабр на самом деле поставлен сюда не для того, чтобы воевать. Он стал во главе Новороссии для того, чтобы предоставлять максимальное удобство для военных, которым по долгу службы и положено вести войны. Логистика, дороги, обустройство складов, лазаретов, и многое другое — вот сфера деятельности Андрея Яковлевича.

И государь не ошибся с выбором. Да, Андрей Яковлевич Фабр в последние годы несколько разленился, всё больше передавая полномочий своему заместителю. Однако, как только он узнал о том, что ему предстоит большое дело, Андрей Яковлевич, словно птица Феникс, воспрял духом засучил рукава и начал работать.

И тут обнаружилось, что он в какой-то мере даже подражает Шабарину. Все подходы, которые использовал в своей работе Алексей Петрович Шабалин, чаще всего оказывались наиболее эффективными, что позволяло Фабру решать немало, казалось бы, сложных вопросов.

— Что скажете, Дмитрий Ерофеевич, выдюжим? — спросил генерал-губернатор у командующего Одесским гарнизоном Дми́трия Ерофе́евича О́стен-Са́кена

— Мы убрали всех людей и всё самое ценное с прибрежных территорий. Батареи готовы к бою, восемь торговых судов под прикрытием мониторов и четырёх новейших шабаринок, — доложился генерал-адьютант.

Фабр улыбнулся. Он не был честолюбивым человеком к успехам того молодого своего вице-губернатора Алексея Петровича Шабарина. Напротив, чтобы сохранить присущее ему эмоциональное спокойствие, принял для себя, как истину, что это именно он выпестовал такого замечательного управленца, как Шабарин.

Да и, в конце концов, Андрей Яковлевич, не имея собственной семьи долгое время, женившись в весьма преклонном возрасте на матери своего же «ученика», то и дело ловил себя на мысли, что относится к успехам Шабарина, будто бы это успехи его собственного сына.

Супруга генерал-губернатора во многом остепенилась, когда стала генерал-губернаторшей, даже занялась сейчас такой модной забавой, как благотворительность, направленной на помощь армии и флоту. Опять же, в этом деле пионером был Алексей Петрович Шабарин. Так что, когда Андрей Яковлевич узнал о том, что новые пушки, присланные из Луганска в войсках называют «шабаринками», счёл это забавным и даже гордился, что именем его пасынка называют новейшее оружие.

— Дмитрий Ерофеевич, вы же понимаете, что я лишь своей волей и властью перехватил эти орудия, которые были изготовлены за деньги Алексея Петровича Шабарина и для него же. Так что будьте любезны, используйте эти пушки так, чтобы я не жалел о своём решении об изъятии отличных четырёх орудий у своего пасынка, который нынче героически сражается у стен Силитрии, — сказал Фабр, замечая, как, простояв несколько часов на рейде, к городу начинают выдвигаться английские и французские корабли.

О том, что англо-французская эскадра направляется к Одессе, узнали загодя, за день до прибытия врагов. В Севастополь был отправлен наиболее готовый к длительным переходам небольшой новейший пароход «Луганск-2», изготовленный совместно с Луганским заводом и Николаевской верфью, который может выдавать скорость до двадцати узлов, оснащённый шестью пушками. Так что была надежда на то, что, если англичане и французы простоят у Одессы больше трёх дней, то на помощь городу может прийти ещё и Черноморский флот.

— С Богом! — сказал Фабр и два генерала перекрестились.

* * *

Фердинанд Альфонс Гамилен, французский адмирал, стоял на капитанском мостике парохода Магадор. Фердинанд понимал, какая ответственность сейчас на нём. Ведь немалых сил стоило, чтобы именно француз командовал большой англо-французской эскадрой, ну или уже полноценным флотом союзников.

Англичане до последнего бились за то, чтобы командующим был именно их флотоводец. Однако император Франции Наполеон III, будучи хитрым и изворотливым человеком, предвидел некоторые обстоятельства совместной с Англией войны против Российской империи. Уже когда основная часть пароходов и парусников отправилась к берегам Османской империи и России, Наполеон III своим указом назначил Гамилена адмиралом.

Таким образом, получалось, что французы имели в своих рядах флотоводца высшего чина, в то время, как англичане довольствовались вице-адмиралами и контр-адмиралами. Вот и вышло, что назначили командующим именно француза, хотя англичане не перестают высказывать свое негодование. Правда, делают это тихо и только рядом с доверенными людьми. На английском флоте всё-таки не забыли, что такое дисциплина и субординация. Да и все знают, что даже искра в союзе Англии и Франции может привести к пожару. Уж больно недолюбливали, порой и ненавидели друг-друга эти страны.

— Сообщите на пароход «Тигр», чтобы он как можно ближе подошёл к тем торговым кораблям и пароходам, которые русскими отведены в сторону от порта, — приказал Фердинанд Альфонс.

Он не показывал вида своей радости, своего злорадства, что именно британский пароход станет тем живцом, на которого французский адмирал решил поймать русских. Именно «Тигру» предстоит подойти как можно ближе к портовой одесской инфраструктуре, чтобы выманить на себя те немногие русские военно-морские силы, как и обозначить все артиллерийские огневые позиции русских.

К большому удивлению и англичан, и французов было то, что часть русских батарей просто была недоступна, не видна. Можно было предположить, что раскинувшееся вдоль побережья каменные строения, крытые бастионы — это и есть русские орудия в защите. И тогда не такая уж и радужная картина вырисовывается.

Адмирал Гамилен предполагал, что эти бастионы должны выдерживать ни одно и не два прямых попадания, в то время, как они могут вести огонь в основном по незащищённым пароходам. Но не вязалось то, как русские будут стрелять в таких помещениях. Ведь дым от сожженного пороха позволит сделать лишь один выстрел.

А ещё сильно смущали доступные в поле видимости русские «ля монитор». Кое-какие данные о том, как турецкий флот встретился буквально с двумя такими мониторами при высадке десанта в Сухум-Коле, достигли и французского адмирала. Турки, конечно, любят преувеличивать, как считал французский флотоводец, но он решил всё-таки взять в расчёт то, что эти малышки-пароходы с одной трубой, полностью одетые в железо, могут доставить некоторые неприятности англо-французскому флоту.

— Девяти кораблям, согласно ранее полученному приказу, выдвинуться на предельную дальность огневого поражения противника! — отдал приказ французский адмирал.

На реях парохода моментально стали появляться нужные флажки, сигнализирующие всем капитанам кораблей, выбранных для первого этапа бомбардировки Одессы, что нужно делать. Но и так был понятен план.

Как только флагман англо-французского флота выдвинулся вперёд к городу, за ним последовали и остальные восемь кораблей. В целом же, англичане с французами привели под Одессу шестьдесят восемь вымпелов, военных кораблей и частью транспортников, так как в них находилось английская морская пехота, как и два батальона пехоты французской. Задача, которая стояла перед флотом, заключалась в том, чтобы принудить Одессу к сдаче.

И у англичан, и у французов, да, чего там греха таить, и у русских, всё ещё было мнение, что эта война достаточно скоротечная, что каждая из сторон в обязательном порядке уже скоро победит, потому как русские начнут сдавать свои крепости одну за одной.

Ведь так принято, когда подходит большой флот к почти незащищённому портовому городу, то этот город либо стирается с лица земли, либо, а воюют всё же цивилизованные люди, капитулирует на радость завоевателям. Такое мнение поддерживала также и французская, и английская пресса. Европейский читатель, которому уже внушили, что самый главный враг человечества — это русские, ждал только героизма своих воинов, но такого, как сказали бы русские, «одним взмахом семерых убивахом!».

Так что Фердинанд Альфонс Гамилен ещё вчера был уверен, что, как только начнётся бомбардировка, и он пошлёт русским сигнал о том, что они, французы и англичане, не хотят лишних жертв и пролитой русской крови, то сразу же начнутся переговоры и город будет сдан.

И придумать лучшей базы для действий англо-французского флота, чем Одесса, сложно, может быть, только Севастополь мог бы стать вторым вариантом. А вот оттуда русские вряд ли уйдут просто. Это был бы для них уже сущий позор, поэтому нужно взять Одессу, Николаев, Очаков, высадиться на Кимбургской Косе, а после просто перекрывать любые поставки в Севастополь, да и вообще вообще в Крым. Пусть даже для этого потребуется высадить десант и закрыть Крымский перешеек.

Но так думал адмирал, у военных же были несколько другие планы. Они понимали, что удержать Крымский перешеек будет просто невозможно, потому как русские будут атаковать со стороны Екатеринаславской губернии. Так что высадка в Крыму, которая планируется сразу же после взятия Одессы, это как раз-таки та войсковая операция, которую армейцы и планируют сделать на данный момент основной.

— Командующий, наблюдаю движения русских цельнометаллических лодок, по направлению к выстраивающимся в линию нашим кораблям. Наблюдаю выдвижение двух небольших пароходов, а также одного парохода-фрегата и парусного фрегата! — посыпались доклады на флагмане англо-французского флота.

Адмирал оставался невозмутимым. Напротив, ему даже во многом было интересно, что русские вообще могут противопоставить такому мощному европейскому флоту, используя всего лишь два относительно полноценных корабля. Да и то… Два парохода нельзя было назвать фрегатами, скорее, это были пароходокорветы.

— Не прекращай движение, следовать ранее полученному приказу! — решительно с металлом голосе воскликнул адмирал.

От автора:

Цикл из 8 книг «Гридень»: XII век, Русь, князья воюют меж собой, сдабривая Землю-матушку русской кровью. Не гоже Русь изнутри терзать! Не зря меня судьба сюда забросила — мне и наряд держать.

На всю серию хорошая скидка:

https://author.today/work/380161

Глава 13

Капитан третьего ранга Фёдор Сергеевич Керн стоял на палубе пароходофрегата «Одесса» и пребывал в нетерпении. Он настроился сегодня отдать всего себя, но только пароход Одесса не должен позволить захватить город Одессу.

Да, этот корабль имел в своём вооружении всего лишь шестнадцать орудий, но зато почти все они были бомбическими и могли стрелять довольно далеко, при этом иметь внушительную разрушительную силу. Лишь только две карронады, стоящие на вооружении пароходофрегата, были для ближнего боя.

Фёдор Сергеевич, получив буквально два месяца назад повышение, став капитаном третьего ранга, даже не предполагал, что, по сути, под его командованием окажется небольшая, но всё же эскадра. Керн в ходе проведённых буквально две недели назад учений смог оценить возможности небольших однотрубных пароходиков под общим названием «монитор». Именно на них он и хотел сделать ставку в этом сражении.

Именно так! Капитан третьего ранга русского Черноморского флота Фёдор Сергеевич Керн был готов бросить вызов всей англо-французской экспедиции. И это не было бравадой. Если англичане и французы вдруг решат отойти от Одессы, то, конечно же, Керн не даст приказ их преследовать. Но он и не собирался сдавать Одессу. Пока живой… До последнего. Вот такой был настрой не только у Керна, но и у всех причастных к обороне.

На последнем Военном Совете чётко была поставлена задача генерал-губернатором — Одессу врагу не сдавать! Хоть бы и костьми лечь, но сражаться за каждый дом, тушить любое здание, глотки грызть интервентам. В городе повсеместно вводились пожарные правила, которые уже были апробированы в городах Екатеринославской губернии. На каждом переулке, у многих домов стояли бочки с водой, рядом же находились кучи песка, строительный инструмент.

Воровали… Инструменты то там, то в ином месте, но пропадали. Одесса… Она такая… Мама! Но введённый в городе комендантский час и частые патрули военных пресекали воровство и бочек, и инструмента. Были также назначены ответственные по каждому кварталу города за противопожарные действия, набраны команды из горожан, которые должны были слаженно тушить любые пожары. Так что… Враг не пройдёт!

Заместитель командующего одесским гарнизоном Иван Карлович Брандт уже отправился за подмогой в Александровск Екатеринославской губернии, где, по сведениям генерал-губернатора Фабра, должен находиться полк Екатеринославской ландмилиции.

Оттуда же можно было пополнить, пусть и незначительно, но стрелковое вооружение имеющихся сил гарнизона. А ещё на протяжении последних двух лет Одесса понемногу, а в последние полгода — так и ускоренными темпами — обрастала различными оборонительными укреплениями. С приходом генерал-губернатора шестьдесят пять устаревших орудий, которые были основой обороны Одессы ранее, частично заменены новыми бомбическими орудиями.

Так что враг пришел не внезапно, Одесса готова. Готов ли враг?

— План сражения все помнят? — спросил Керн у присутствующих офицеров его флагмана.

— Так точно, ваше превосходительство! — почти хором отозвались решительно настроенные воины.

— Тогда передавайте на остальные корабли все необходимые сведения, — сказал командующий эскадрой и стал ожидать того самого первого выстрела, который и должен был начать всю эту бойню.

Стрелять должны первыми с береговых орудий. Ну или «гости» начнут первыми. В обоих случаях это будет сигнал к началу сражения.

* * *

Капитан-лейтенант Степан Артамонович Калитин командовал монитором «Белуга». Это был один из самых первых построенных в Российской империи цельнометаллических пароходов. Его главным достоинством являлось не только наличие стальной брони, но и обтекаемость корпуса, а также расположение пушек на носу и корме.

Да, броня по меркам двадцать первого века была бы смехотворной, да и вооружение не такое многочисленное, как у английских линейных кораблей. Но у «Белуги» был один крайне важный параметр — её почти невозможно было потопить. Даже если пробить обшивку, монитор продолжал держаться на воде, ведь внутри были установлены переборки, выполненные из парусины, пропитанной смолой и засыпанные камышом и торфом.

Калитин накануне получил приказ, что именно «Белуга», как передовой монитор небольшой эскадры однотрубных пароходолодок, пойдёт на максимальное сближение с неприятелем. Его задача — атаковать флагман, либо тот корабль, который посчитает самым важным в боевой линии противника. Он даже провёл короткое, но предельно честное собрание с экипажем, где предупредил, что, возможно, все они погибнут. Никто не отказался.

— Господа офицеры, я не собираюсь становиться ни героем России, ни её позором. Я просто хочу, чтобы после сражения англичане и французы поняли: мы не сдадимся. Пусть и погибнем, но покажем, что с Россией надо считаться, — сказал тогда Калитин.

Экипаж ему ответил троекратным «ура», после чего началась подготовка. Все понимали, что завтра утром может начаться бой. Предполагалось, что прибывшие европейцы сперва запросят переговоры. И была задача — максимально их растянуть по времени, чтобы выиграть ещё один день. Но оказалось — раньше…

Первые выстрелы раздались с английского пароходофрегата «Тигр». Это был пробный залп, скорее, пристрелочный. Снаряд пролетел с характерным воем над русскими кораблями, упал в воду, вызвав внушительный фонтан, и ушёл вглубь, не причинив вреда. Но это был знак, что бой начался. Теперь не стоило ждать выстрела со стороны береговой батареи. Нужно действовать.

* * *

Адмирал Гамелен видел, как выдвигаются русские металлические лодки на паровой тяге, но почти и не реагировал на это. Задача стояла чёткая: нужно определить огневые позиции береговой артиллерии, а после уже уничтожить русские «ля монитор».

— Ударьте пятью пушками для острастки! — приказал французский адмирал, когда его флагман вышел на достаточную дальность стрельбы, чтобы попадать в строения на самом берегу моря.

— Бах-ба-бах! — раздались выстрелы, и француз с удовлетворением увидел, что две бомбы практически разорвали в клочья одно деревянное строение в порту Одессы.

— Бах-ба-бах! — прозвучал ответный залп из трёх орудий русских.

И… Это был выстрел из каменного, закрытого бастиона. И не было дыма. Смятение поселилось в сердце французского адмирала. Он явно растерялся. Что это? Новое оружие русских? А какие ещё сюрпризы ожидают европейцев на этой войне?

Смятение Гамелена усилилось, когда он понял…

— «Наполеон» получил пробоину и течь. Одно попадание, но сильный разрыв в районе ватерлинии, — доложили адмиралу.

— «Наполеон»? Но как? — Гален спешно прошёл к другому борту корабля, дальнему от города.

Новейший пароходофрегат «Наполеон» французского флота находился во второй линии. Там, куда русские орудия ну никак не должны были добивать.

— Бах-ба-бах! — прозвучало уже четыре выстрела, всё с тех же бастионов.

— Есть попадание в «Наполеон»! — не скрывая своего удивления, закричал офицер.

На корабле, названном именем императора Наполеона I, начались работы за живучесть корабля. Вот только… Статичность пароходофрегата подразумевала, что он обречён. Русские пристрелялись и просто целенаправленно топят «Наполеона» особо точными пушками.

— Открыть огонь со всех орудий по городу! Ударить заградительным огнём по приближающимся русским лодкам! — взял себя в руки француз и начал командовать.

Гамелена отрезвил взгляд английского контр-адмирала, который находился на флагмане союзного флота, как наблюдатель за действиями своего французского коллеги. Теряться в присутствии лайма? Нет, француз не доставит такое удовольствие своему извечному врагу и лишь временному союзнику.

* * *

Александр Петрович Щеголев кричал. Он, ещё молодой прапорщик, получивший под своё командование батарею № 6 на оконечности Практического Мола, попал. Уже три попадания по кораблю с названием «Наполеон». Это была юношеская выходка — ударить именно по «Наполеону». Явные сравнение с той Отечественной войной были и в России и во Франции. И потопленный «Наполеон»… Что может быть лучше для русского уха! Тем более, был приказ бить по вражеским кораблям второй линии, вот и бил Щеголев [в реальной истории Щеголев также отличился, выбив из боя французский фрегат «Ваубан»].

— Давай, братцы! Поднажми! — кричал прапорщик, понимая, что нужно не только радоваться, но и работать, использовать явные преимущества «шабаринок», в том числе и в быстрой системе перезаряжания орудий.

Никто не согласился менять свои, уже пристрелянные орудия, на шабаринки. Нет, многие понимали ценность орудий, но артиллеристы опасались не оправдать возложенное на них доверие. А вот у прапорщика и выбора-то не было. Вчерашнего выпускника кадетского корпуса просто назначили командовать новыми пушками, из которых ещё вчера стреляли, тренировались, пристреливали сектора.

— Готов! Готов! — уже меньше, чем через минуту докладывали командиры расчётов.

Щеголев мотнул в разные стороны головой, будто избавляясь от наваждения. Так быстро зарядились! Хотя…

— Быстрее можно перезаряжать! — вместо похвалы солдаты получили выволочку.

Щеголев с блокнотом и английским прибором для точной стрельбы прошёлся вдоль всех четырёх орудий. Он сам не спешил. Сверился…

— Бей, братцы! — в предвкушении выкрикнул Щеголев.

— Бах-ба-бах! — прозвучали выстрелы.

Стены бастиона ещё больше усилили звуки. Но выручали специальные беруши, как и открытый рот Вот только всё равно в ушах и расчётов, и командира звенело.

— Три попадания! — закричал Щеголев, аж подпрыгнув на месте и ударившись в потолок бастиона.

Пару минут, не имея возможности оторвать глаз, Александр Петрович, как и все солдаты бастиона, наблюдали, как вдали начал тонуть новейший французский фрегат.

— Что стоим? Перенаправляем орудия на следующий корабль! — опомнился молодой прапорщик. — Напьемся после боя. Сейчас работаем.

* * *

Капитан третьего ранга Керн стоял на палубе пароходофрегата «Одесса» и на силу закрыл рот, который был раскрыт от удивления.

— Шестая батарея Щёголева потопила французский пароходофрегат, — не верящим голосом произнёс капитан третьего ранга, — а потом уже громко, для всех офицеров флагмана русской эскадры, выкрикнул: — Господа, вы это видели?

Конечно же, видели все. Но, глядя на реакцию своего командующего, также молчали, держа в себе те бурные эмоции, которые появились, как только фрегат «Наполеон» стал заваливаться и уходить под воду.

— Ура! — разнеслось по фрегату «Одесса».

Керну пришлось приложить ряд усилий, чтобы взять себя в руки, все только начиналось нужно и дальше следить за разворачивающимся сражением. Да, уже не избиение русских кораблей, а полноценное сражение. Весь порт практически не был поврежден, если не считать одного деревянного склада, заранее опустошённого.

* * *

А ещё своё слово не сказали мониторы. Мониторы, как серые низкие тени, медленно приближались к вражеским позициям. Их силуэты терялись в утреннем тумане и пороховом дыму. «Белуга» шла впереди всех, как и положено флагману маскитного флота.

Калитин стоял, опершись на перила. Его глаза светились маниакальной решимостью.

— Бам! — прилетела в монитор «Белуга».

Присутствующая в нём команда из шести человек, несмотря на то, что в их ушах были беруши, схватилась за головы. Крайне неприятно. Без лёгких контузий в этом бою точно не обойтись. Но… при прямом попадании французской бомбы монитор, хоть и немного, лишь на время, потерял ход, но остался на плаву и может дальше двигаться и воевать!

— Носовыми — огонь! — на разрыв голосовых связок проорал Калитин.

— Бах-бах! — разрядились два орудия, а канонир сразу же закрыл металлическую дверь, чтобы пороховые газы не заполнили всё внутреннее пространство монитора.

Безусловно, на таких кораблях должны стоять «шабаринки». Но подобных пушек всё ещё крайне мало. Глухо, но всё равно было слышно, как и другие мониторы начали разряжать свои орудия.

— Есть попадания! — прокричал помощник капитана монитора.

После того, как строй мониторов разрядил свои орудия, на правом фланге построения флота сразу загорелись два английских корабля.

— Разворот! Отходим! — прокричал Калитин.

«Белуга» стала разворачиваться, её примеру последовали и другие мониторы. Тактика была простой, но, как уже понятно, вполне действенной. Перезарядка пушек в условиях боя — сложная задача. Но есть ещё и кормовые орудия. Вот и получалось, что после разворота нужно ударить двумя кормовыми, а в это время как раз перезарядить носовые. Вот так и нужно бить врага, прикрываясь береговыми батареями.

— Бах-ба-бах! — ударили с берега, как только два уцелевших французских фрегата устремились в погоню за мониторами.

— Бах-ба-бах! — это уже мониторы разрядили свои орудия.

И были попадания. Они не могли не быть с такого близкокого расстояния. Попадания были и в мониторы и крайне непросто приходилось командам внутри, у некоторых уже носом и из ушей сочилась кровь. Но они жили, они сражались. А враг все меньше имел возможность стрелять по мониторам. Они были низкими, неудобными для пушек с кораблей.

* * *

Адмирал Гамилен недоумевал. Один фрегат потоплен, три борются за выживаемость. При этом были попадания в русские «ля монитор» — и ничего. Они остались на плаву, кроме одного, которому удалось сбить трубу, и он сейчас дрейфует. Вот только все береговые орудия, которые только были в зоне поражения, стали бить по французскому флоту.

Особенно докучал один бастион. Тот, где стреляли порохом, что не оставлял дыма. И стреляли удивительно, поразительно точно. Складывалось впечатление, что лишь дело времени, пока этот бастион перестреляет о потопит весь англо-французский фло.т

— Бах! — в корму флагмана союзного флота прилетел один из снарядов именно с того бастиона.

— Пожар! Команды! Тушить! — кричали вокруг.

— Нужно уходить! — вслух сказал адмирал, понимая, что уже скоро, если пристрелочный русский снаряд, один из четырёх, попал, то сейчас начнутся попадания.

— Похоже, это их главный козырь, — усмехнулся Гамилен, но без веселья. — Передайте на «Тигр», пусть займёт позицию и откроет огонь по этому железному уроду.

Адмирал указал на разворачивающийся монитор русских «Белуга», который нацелился на английский пароходофрегат «Тигр», который уже застопорил движение и не мог выйти из боя, обстреливаемый сразу двумя русскими бастионами.

— Бах! Бах! — прозвучали выстрелы с французского флагмана.

Попадание было, по касательной бомба прошла, задев обшивку «Белуги», но несущественно.

— Бах-бах! — прозвучали ответные два выстрела, но не французу.

Русские добивали «Тигр». Точнее сказать, уже и не добивали, а окончательно делали так, что этот пароход придётся оставлять или брать на буксир, но подавляться другими кораблями.

— Бах-ба-ба-бах! — разрядился французский парусный линейный корабль сразу сорока пушками.

Пять мониторов получили серьёзные повреждения. Вот только для того, чтобы линейный корабль вышел на ударную позицию, ему пришлось подставляться и самому. А еще часть мониторов вошли в «слепую зону», настолько приблизились к кораблю, будучи низкими, почти скрываясь в воде, что высокопоставленные пушки на линейном корабле не могли достать.

* * *

— Огонь! — счастливо закричал капитан третьего ранг, а Керн, когда увидел, насколько качественно подставился французский парусник, вышедший со второй линии на охоту за мониторами.

— Бах-ба-бах! — сразу пять бомб полетели в сторону деревянного парусного флотского анахронизма.

— Есть! Есть попадания! — кричал помощник капитана.

Решение… Нужно было волевое решение. И Керн наблюдал за разворачивающимся сражением, прикидывая расклады. Пароходофрегат «Тигр» и линейный парусник врага были наиболее близки к берегу, они уже обездвижены, парусник почти обездвижен, потеряв часть парусов и получив серьёзную пробоину по ватерлинии. А в это время на двух торговых кораблях, которые вооружили на скорую руку лишь десятью орудиями, да ещё и старыми, были абордажные команды. И есть шанс захватить сразу два вражеских корабля и вовсе прославить себя.

— Нет, позже! — Керн всё же не решился отдавать пока приказ на выдвижение транспортников с абордажными командами.

В это время на другом английском пароходофрегате «Один» наблюдали, как монитор «Белуга» приближается слишком близко. Англичане не стали ждать приказа, начали палить из всех доступных орудий. Но «Белуга», как и «Осётр», и «Карп», словно не замечали попаданий.

Тяжёлые снаряды рикошетили от их корпусов или оставляли вмятины, не нарушая целостности. И пусть внутри мониторов уже были потерявшие сознание и серьезно контуженные, они вели бой. В ответ отряд мониторов дал залп носовыми, и один из его снарядов угодил в надстройку «Одина», вызвав пожар. Англичане замешкались, пытаясь потушить огонь, и на короткое время прекратили стрельбу.

Керн всё это видел. Он только подумал о том, что эту атаку мониторов было бы хорошо поддержать с берега, а ещё лучше — из Шабаринок. И…

— Бах-ба-бах! — четыре снаряда шестого бастиона прапорщика Щеголева устремились на помощь русским мониторам.

— Ай да сукин сын! Молодец! Дочку за него отдам! — выкрикнул в порыве радости Керн.

И в этот момент капитан даже не думал, что его Аннушке, дочке всего-то одиннадцать лет.

Щеголев видел бой. Он на время оставил французский флагман и перенаправил орудия на помощь уже несколько потрёпанным мониторам. И… Ещё один «минус» в союзном флоте.

Вражеский флот стал разворачиваться и разрывать дистанцию. С «Одессы» тем временем начали стрелять залпами. Если раньше Фёдор Сергеевич Керн приказывал вести прицельный огонь, то теперь, когда дистанция сократилась до полутора вёрст, важно было подавить врага количеством и плотностью огня.

И результат не заставил себя ждать. Два снаряда угодили почти одновременно в один из французских бомбардирских пароходов. Один попал в дымовую трубу, разорвался уже в топке, вызвав сильнейший пожар, другой пробил палубу, угодив в трюм, где находились боеприпасы.

Раздался взрыв, который слышали даже в центре города. Народ, собравшийся на возвышенностях и крышах, не понимал всего происходящего, но, когда в небо взметнулось пламя и столб чёрного дыма, и один из вражеских кораблей исчез, взорвавшись, разошелся в радостных возгласах.

Попадание в крюйт-камеру, как финальный аккорд всего сражения — это было песней, героической одой, но всё же больше уму и труду тем… тому, кто создавал мониторы, пушки, кто готовил Одессу к войне.

* * *

Гамилен смотрел в подзорную трубу и понимал — всё. Слишком много сюрпризов, нового вооружения, которое ещё нужно осмыслить. Потери ужасные… Не вернуть четыре корабля, хотя и линейный корабль в парусном оснащении «Брест» ещё мог уйти. Это сложнейшая задача, чреватая потерей ещё пяти вымпелов.

— Сигнал: отходим! — приказал он.

Сигнальные флаги появились практически одновременно на нескольких кораблях. Все поняли: французский адмирал отдал приказ на отступление. Все ждали этого приказа. Союзники столкнулись с таким сопротивлением, о котором не догадывались.

Гамилен не считал это поражением. Точнее сказать, убеждал себя в этом и уже мысленно готовил доклад, оправдывающий его действия. Адмирал хотел думать, что это всё была разведка боем. Он хотел понять, на что способны русские, оценить их силу и подготовленность. И теперь он знал. Но всё же внутри адмирала жгло разочарование. Он надеялся на быструю победу, на демонстрацию мощи европейского флота. А в итоге — потеряны корабли, есть повреждения ещё у пяти вымпелов.

И это повод для того, чтобы англичане поставили вопрос о компетентности французского адмирала.

* * *

— Ура! — понеслось с пригорков.

Как ни старались убрать любопытствующих горожан, часть Одессы всё равно пробиралась на крыши домов, пряталась, но наблюдала за боем.

Фабр, находящийся в здании портового управления, стоял у окна и тоже видел взрыв вражеского корабля, как и всё остальное. Он тихо перекрестился и сказал:

— Господи, спасибо!

На «Одессе» Фёдор Сергеевич Керн, наблюдая за отступающим вражеским флотом, уже не чувствовал эйфории. Он прекрасно понимал, что это лишь первый бой. Что враг вернётся. Что не удалось потопить флагман, не удалось нанести решающего удара. Да и опустошенные были все. Столько эмоций выплеснули во время боя, что все, поголовно, хотели выпить по стакану водки и лечь спать. Сил не было.

Но задача была выполнена. Одессу не сдали. Более того — враг отступил.

— Передать всем кораблям — прекращаем огонь. Спасать выживших. Поднять флаги. Сегодня наша виктория. Даст Бог, так будет и впредь! — спокойно сказал Керн.

С берега начали аплодировать. Народ кричал «ура», бросал вверх шапки. Женщины плакали, обнимая друг друга. Кто-то даже упал на колени, молясь.

Фабр вышел из здания и, опираясь на трость, пошёл в сторону порта. Он не торопился. Он чувствовал себя уставшим, но живым. И впервые за последние месяцы — нужным.

— Что стоите? Быстро к героям и опрашивать! Нам нужна серия репортажей о бое! — кричал Хвостовский на своих подчинённых.

Он направлялся в расположение Южной армии и лишь случайно задержался в Одессе ещё на день. А тут такое…

Глава 14

Впервые за более, чем два месяца лицо императора Российской империи Николая Павловича с визитом посетила улыбка. И сразу же ожил весь Петербургский Императорский двор. Уныние и разочарование схлынуло, уступая дорогу сдержанному оптимизму и надеждой на будущее.

Взятие крепости Силистрия оказалось тем глотком свежего воздуха для российского общества, который проступил и несколько развеял смрад пораженчества. После того, как рухнули надежды, как стало понятно, что Россия воюет с половиной Европы, а вторая половина европейского континента смотрит, выжидая момент, когда присоединиться к бойне и урвать свой кусок от России. В этих условиях взятие турецкой твердыни стало тем объединяющим фактором, который консолидировал русское общество.

Да и сам император стал вести себя более публично. Вот и сейчас, не без уговоров сестры, Николай Павлович все же посетил салон Анны Павловны, предав мероприятию особенную торжественность и статусность.

— Мои верноподданные, братья и сестры во Христе. Я вместе с вами прославляю этих русских воинов, которые в череде предательств нашего Отечества, добились Великой Победы. Сея турецкая твердыня считалась неприступной, как когда-то неприступным считался Измаил. Только Александру Васильевичу Суворову забыли об этом сказать, как и нынешних его последователей не убедили, что Силистрию взять невозможно, — государь-император сделал паузу, позволив себе и ещё одну улыбку.

Все люди, собравшиеся в доме Великой княгини Анны Павловны, растерялись. Они уже и забыли, когда государь шутил в последний раз. Так что сейчас даже и не знали, смеяться им или нет. Лишь только заливистый смех любимой сестры императора, Анны Павловны, разрядил атмосферу на собрании Петербургского фонда благочиния и содействия армии и флоту. И уже скоро сдержанный смех позволили себе большинство гостей.

— Слава русскому флоту, разгромившему османский флот у Сухум-Кале и оставив неприятельский десант без поддержки! Слава русской армии, захватившей Силистрию! — провозгласил император и осушил свой бокал с шампанским до дна.

Люди, собравшиеся в доме у Анны Павловны, стоявшие и внимавшие слова, мимику, жесты своего государя, последовали примеру императора. И даже мало кто поморщился от непривычного вкуса напитка. Пили не обыкновенное в таких случаях Шампанское, не французское, а произведённое на Крымских заводах светлейшего князя Михаила Семёновича Воронцова.

Да, придя домой, многие из собравшихся обязательно откроют бутылку-другую французского шампанского, продающегося в Петербурге сейчас по заоблачным ценам. Но сейчас гости солона вкушали вкус патриотизма. И вкус этот был с некой горечью, будто чего-то в нём не хватало, но свой, оттого и вынуждал к употреблению.

Идея собрать многих богатых людей Петербурга, а также и пригласить некоторых купцов и промышленников из Москвы, чтобы они поделились своими деньгами на общее дело победы в войне, к Анне Павловне пришла уже достаточно давно. Но она всё никак эту мысль не реализовывала, уговаривая своего брата, императора Всероссийского, своим присутствием резко поднять до недосягаемых высот статусность мероприятия.

И вот император здесь, здесь же и журналисты газет и журналов, в том числе и шведских, и прусских. Идея пригласить представителей иностранных изданий принадлежит Анне Павловне. Она посчитала нужным показать, прежде всего, Пруссии и Швеции, что Россия никоим образом не сломлена, напротив, происходит единение народа вокруг своего императора и стремление бороться до конца.

Уже только продажей одних входных билетов получилось собрать в фонд более пятидесяти тысяч рублей. Однако, по расчётам Анны Павловны, данное мероприятие должно было принести не меньше полумиллиона рублей. Это будут деньги, половина из которых пойдёт исключительно на медицину, а вторая половина — на пошив обмундирования и на закупку вооружения для формирующейся дивизии, шефство над которой взяла на себя сама Великая Княгиня.

И это было небывалое событие, когда женщина решила принимать самое деятельное участие в вопросе формирования крупного воинского подразделения. Но удивляться могли лишь те, кто не знал Анну Павловну лично. Эта женщина обладала такими качествами, как: стойкость, принципиальность, решительность. Вряд ли она уступала в этом своему венценосному брату.

Формирование собственных, вернее за собственные деньги, воинских подразделений стало своего рода модным новым явлением в русском обществе. Многие считали, что первопроходцем здесь оказался светлейший князь Михаил Семёнович Воронцов. Однако, посвящённые люди знали, что есть в Екатеринославской губернии вице-губернатор Алексей Петрович Шабарин, который задолго до того, как появилась тенденция экипировать и обучать полки и дивизии за счёт богатых людей, уже имел собственный полк.

— Я вижу, Николай, ты стал улыбаться, — уединившись в отдельном кабинете со своим братом за чашкой кофе, завела беседу Анна Павловна.

— Аннушка, до взятия Силистрии у меня уже сложилось мнение, что как бы мне не войти в историю тем императором, при котором Россия стала на колени. А нынче, особливо после таких раутов, что ты устраиваешь, я наполняюсь решимостью, — расслабленно, даже несколько излишне, облокотившись на спинку кресла, говорил император.

Однако любимая сестра была тем человеком, пожалуй, что и единственным, с кем Николай Павлович мог позволить себе расслабиться. Брат и сестра чувствовали друг в друге родственные души, они были во многом похожи. Даже тот тигриный, жёсткий взгляд, который был присущ русскому императору, имелся в арсенале и Великой Княгини.

— Знаешь, Николай, меня всё не оставляет мысль, что был в нашем Отечестве один человек, который словно предугадал всё то, что сейчас должно происходить. Николай Алексеевич Милютин гостил у меня в салоне, когда и Алексей Шабарин был в Петербурге. Так вот, Милютин по моей просьбе разговорил Шабарина, чтобы знать, что это за человек. У меня просто в голове не укладывалось то, насколько быстро он смог поднять Екатеринославскую губернию, создать новое оружие, принести столько новшеств, которые у меня только созревали, а у него уже вышли спелыми ягодами, — Анна Павловна замолчала, отпив кофе и позволив себе прикусить шоколадной конфетой.

Эта женщина отлично знала своего брата. Если сейчас Николай Павлович не заинтересуется темой, не спросит её, так что же она имела в виду, когда начинала такой разговор, то и продолжать не стоит. Император же слушал её ранее лишь из вежливости, «в пол-уха», без каких-либо последствий и дальнейших размышлений. А теперь интерес проснулся.

— Аннушка, снова твои приёмы! Говори уже, негодница! — усмехнулся Всероссийский государь.

— Так вот, Николай, и Фонд, который я возглавила, и то, что первый полк за свой счёт создал Шабарин… Я имела разговор с профессором Пироговым. Тот в восхищении от этого чиновника, от Шабарина. Милютин говорит, что у молодого Шабарина мысли, будто бы у седого, прожившего целую жизнь старика… — уже задумалась и сама Анна Павловна.

— Ты думаешь, что в нашем отечестве появился новый Авель? — с интересом спросил Николай Павлович [Авель — монах-предсказатель конца XVIII — начала XIX века].

— Или просто умный человек, который может предвидеть на будущее. Представляешь, Николай, он проговорился Милютину, что Россия вела свою внешнюю политику, будто медведь-шатун, что проснулся в конце зимы, сонный шагает по лесу и ломает ветки, до конца не понимая, что он делает.

— Крамола. За такие слова Третье Отделение мне бы уже предоставило отчёт, — с серьёзным видом сказал Николай Павлович.

— Я тебя прошу… Шабарина не корить нужно, не обвинять, его нужно возвышать. У тебя же вокруг одни старики, да сплошь военные. Посмотри на Англию! Сколь много производств там развито! И сколь много стало производств в Екатеринославской губернии за последние несколько лет! — в словах Анны Павловны проскочили нотки беспокойства.

Она знала своего брата, понимала, что он сейчас может стать, как та охотничья собака в стойку, и потребовать, чтобы за Шабариным пристально наблюдали жандармы. Вот только Великая Княгиня и сама видела всё то, что сейчас происходит с Россией. Православная империя начинает сильно отставать от европейских держав в экономическом отношении. И война, не так давно начавшаяся, показывает это отставание.

— Не беспокойся, я имел разговор с Шабариным и меня в нём не так, чтобы многое смущает. Вот только то, что он прямо сейчас наживается на войне, вот это меня беспокоит. В момент его приезда в Петербург, люди, знакомые с Шабариным, начали скупать все европейские товары. И теперь они торгуются по таким ценам, что только поистине небедные люди могут позволить себе, — с задумчивым видом сказал Император.

— А я вот попросила того же самого Милютина примерно посчитать, сколько Шабарин уже потратил собственных средств на войну…

— Не томи, мне это тоже интересно! — император стал проявлять несвойственное ему нетерпение.

— Точно более трех миллионов рублей, если учитывать ещё и тот Фонд, что он создал! — ошарашила императора Анна Павловна. — Вот, я подготовила записи, где изложено то немногое, что сделал Шабарин. Ты уж меня не кори за то, что я попросила нынешнего вице-губернатора Екатеринославской губернии господина Сиверса поспособствовать подсчёту трат Шабарина… — Анна Павловна взяла паузу, но прежде, чем император что-то сказал, она продолжила: — Николай, мы вдвоём с тобой не заметили истинного патриота нашего Отечества.

— А ещё он первым забрался на крепостные стены Силистрии… — с задумчивым видом сказал император. — А ещё и пушки создал, которые уже распробовали в армии и требуют в огромном количестве… Да, Аннушка, я выделю из собственных денег в твой Фонд сразу пятьсот тысяч рублей. Я бы хотел, чтобы все эти деньги пошли Луганскому заводу, где пока производят крайне мало тех пушек, о которых написал мне адмирал Нахимов. Да и Паскевич писал, что в полку у Шабарина есть четыре пушки, что бьют настолько далеко, что можно обстреливать неприятеля, не боясь получить взамен. Револьверы…

— Вот видишь, Николай, сколь деятельный муж появился в нашем Отечестве. Не обидь его, обозначь, может, в чине повысить…

— Он и так уже нынче действительный статский советник. Впрочем, я намеревался ставить его губернатором Екатеринославской губернии…

— Он вырос из этой колыбели. А Сиверс, коего ты назначил вице-губернатором, уже дорос до того, чтобы стать губернатором. Думаю, что он не порушит то, что сделал Шабарин. А для Екатеринославской губернии и это немало, — сказала Анна Павловна.

— И отчего ты девкой родилась? Не раздумывая, поставил бы тебя заместо Чернышова! — усмехнулся Николай Павлович.

— Была бы я мужем, так правила бы всей Россией заместо тебя! — рассмеялась Анна Павловна.

Уже на следующий день император Всероссийский Николай Павлович читал донесение от Третьего Отделения, а также расследование ревизоров, которые чаще, чем в иные губернии, ездили с проверками в Екатеринославскую. С утра ещё государь поговорил с князем Воронцовым, чтобы окончательно убедиться в том, что Шабарин для всех уже стал неким гением. Или только государь, будто замутнёнными глазами, не замечал огромного вклада Алексея Петровича Шабарина в общее дело?

Это было отрадно для Николая Павловича, человека, прожившего уже жизнь и видевшего многих чиновников, которые стремятся льстить, стараются отлынивать от работы, пуская пыль в глаза, ища во всём себе выгоду. Алексей Петрович Шабарин раздавал огромное количество собственных средств, встречался с немалым числом преград и проблем, которые сам же и решал, но двигался вперёд. Так что есть за что награждать.

— Вот так будет лучше… — проговорил Николай Павлович, поставил свою подпись под документом.

«За великия заслуги перед Отечеством и троном Российским, за умелое управление Екатеринославской губернией, а также за несомненные ратные подвиги и в ознаменование Великой победы взятия Силистрии… Повелеваю… Быть отныне вице-губернатору Екатеринославской губернии Алексею Петровичу Шабарину тайным советником на гражданской службе, а також генерал-лейтенантом на службе в армии».

Император ещё раз прочитал текст своего волеизъявления, прислушался к собственным чувствам, нет ли какого-то внутреннего конфликта. Нет, конфликта не было. Более того, Николай Павлович всерьёз стал присматриваться и к другим молодым людям. Ну, или не совсем молодым, но точно не старым, чтобы было на кого оставлять Империю.

Его, николаевская, команда сработала не лучшим образом. Русский Император не станет публично об этом говорить. Напротив, он будет всячески выгораживать своих высших чиновников. Но это их вины — Нессельроде, Чернышова, Орлова… Это они допустили такую ситуацию, когда России приходится воевать практически со всей Европой. Практически…

— Ваше Императорское Величество, вы повелевали пригласить на аудиенцию прусского посла! Он прибыл, — сообщил секретарь императору.

Не сразу, через час, специально, чтобы прусский посол немного потомился в приемной и понял, что государь Российской Империи не сильно жалует позицию Пруссии, посол все же был принят.

Пруссак Теодор Генрих Рохус фон Рохов фон Брист, несмотря на свой уже почтенный возраст, показывал отменную армейскую выправку. Впрочем, это не мудрено, так как до того, как стать послом в Российской Империи, фон Брист долгое время служил в прусской армии и даже деятельно участвовал в разгроме наполеоновских армий.

Прусскому послу, а также являвшемуся генерал-лейтенантом прусской армии, было крайне неуютно находиться в кабинете русского императора. Теодор Генрих искренне считал, что его Отечество, благословенная Пруссия, в какой-то мере даже предаёт Россию. А прусский король, родной брат жены Николая Павловича, ведёт себя нерешительно и в угоду Англии.

— Что скажете, господин фон Брист? — спросил русский государь, показывая, что отношение к послу в значительной степени изменилось.

Прусак внутренне поёжился, ему было неприятно. Десять лет безупречной службы во имя дружбы России и Пруссии, полученные из рук русского императора награды… Теодор Генрих был человеком честным, потому прямо сейчас давил в себе порыв снять все те награды, в том числе и орден Андрея Первозванного, и отдать обратно русскому императору.

Может быть, ещё лет пятнадцать-двадцать назад он так бы и поступил, но сейчас, умудрённый сединами, Теодор Генрих не позволил дрогнуть ни одному мускулу на своём лице, не показал, сколь ему тягостно быть послом Пруссии в России, в то время как прусский король уже прямым текстом угрожает России войной.

— Присядьте, Теодор! — вдруг голос русского императора сменился даже на приветливый.

Фон Брист, явно растерявшись, в кресло не присел, а словно плюхнулся, не переставая смотреть прямо в глаза русскому государю. Посол явно не понимал, почему произошла такая метаморфоза с Николаем Павловичем. Теодор Генрих Рохус ждал выволочки от русского императора, возможно, даже редкого, но от этого ещё более тяжёлого для окружения, гнева Николая Павловича. А тут…

— Я хотел бы, чтобы вы лично донесли до моего венценосного брата, короля Пруссии Фридриха Вильгельма, следующее послание…

Разговор с сестрой вчерашним вечером натолкнул императора на такую мысль, что Россия может попробовать тайно договариваться с разными игроками в Европе. Прежде всего, это касается Пруссии. Да, чаще всего Англия поступала именно таким образом, когда в глаза говорила одно, а за спиной делала совершенно другое.

Наверное, рыцарский дух переходит по наследству, на каком-то генетическом уровне. Убиенный отец нынешнего русского императора считал себя последним рыцарем Европы. Его сын, Николай Павлович, также всеми силами старался соответствовать тому определению «рыцаря» и проводить честную политику.

Единственный раз, когда Николай Павлович позволил себе несколько иную политику — это предложение Великобритании начать делить умирающую Османскую империю, а предложение это, не сказать, чтобы было особо тайным. Ведь оно заявлялось и английскому послу, и были депеши в Лондон, этот вопрос обсуждался также и с французами, да со всеми, кто был хоть немного заинтересован.

— Я правильно вас понимаю, Ваше Императорское Величество, что вы предлагаете Пруссии возвести контрабанду в ранг государственной политики? — не возмущался, скорее, удивлённо уточнял прусский посол.

— Определённо мне не нравится, как вы это преподносите, и какими словами называете. У нас общая граница с Пруссией. Мы можем сообщаться даже по Гродненскому водному каналу, уж точно скрытому от любых посторонних глаз, не пропуская никого, кто мог бы быть заинтересован в увиденном… И торговать. Единое, что не станем говорить о нашей торговле иным.

Да, после взятия Силистрии русский император немного воспрял духом. Он затребовал от Чернышова точных и искренних, выверенных докладов по состоянию дел в армии. И то, что прочитал русский государь… В былые времена за такое состояние дел того же самого Чернышова посадили бы на кол. Однако Николай Павлович, понимая, что он может и вовсе остаться без сколь-нибудь опытных чиновников в разгар тяжёлой войны, оставил Чернышова и дал ему возможность на исправления.

Русской армии нужно обмундирование, вооружение, даже порох, ядра, бомбы… Всё нужно, а взять это практически неоткуда. Уже начался массовый набор рекрутов, чтобы в скором времени создать трехсоттысячную группировку войск, уже отозваны многие офицеры-отставники, чтобы они проходили ускоренные курсы, вспоминали все свои навыки и становились в строй [подобное было сделано и в реальной истории, вот только крайне медленно, так и не успели до окончания войны вооружить, одеть и ввести в строй новых рекрутов].

— И за всё это я даю письменную расписку о том, что не буду считать Пруссию страной, враждебно настроенной против России в ходе нынешней войны. Если мой венценосный брат верит в победу русского оружия, пусть задумается об этом… А вот у Австрии уже нет шансов на реабилитацию… — государь замолчал, чуть скосил глаза, пристально посмотрел на посла, силясь увидеть, понял ли Теодор Генрих тот намёк, который только что прозвучал.

— Я понял вас, Ваше Императорское Величество, — поспешил заверить русского императора прусский посол.

Пруссия уже начала программу перевооружения, кроме того, на территориях, подвластных немецкому Бранденбургскому правящему дому, повсеместно развивается тяжёлая промышленность, прежде всего, связанная с производством артиллерии. Многим было понятно, что прусаки намереваются побороться за лидерство в Центральной Европе, но, прежде всего, перехватить это лидерство у Австрии.

А русский император недвусмысленно намекал, что, если Пруссия, пусть и тайно, когда официально Фридрих Вильгельм будет высказывать враждебные слова в сторону России, но поможет православному государству… Вот тогда и Россия, возможно также тайно, или явно, но поможет утвердиться Пруссии в Центральной Европе.

Кроме того, направленные деньги на строительство фабрик, заводов, прежде всего, военного назначения, сыграли злую шутку с Пруссией. Там сейчас наблюдается серьёзная нехватка продовольствия, решить которую Россия вполне в состоянии. Так что русский император рассчитывал на бартер, так как наличных денег в Российской Империи пока было мало. А вот той же картошки, которую заставляли выращивать в Привислинских регионах, оказалось весьма много, даже, порой, большей частью она гниёт. В Пруссии же, если не считать Ирландию, более всего любят картофель.

— Я услышал вас во всём, Ваше Императорское Величество. Со своей стороны могу сказать, что если мой король примет ваше предложение, то вряд ли найдётся более счастливый человек, чем я. Я — верный слуга своего государства, но за те годы, что провёл в России, я полюбил и вашу страну, — Теодор Генрих прямо расцвёл, у него даже появился румянец на щеках.

Прусский посол понимал, что король Фридрих Вильгельм должен пойти на эту сделку. При перевооружении остаётся огромное количество оружия, которое проще отдать кому-то бесплатно, чем утилизировать. Ну, а если получается продать или обменять на столь необходимые продукты питания…

Так что тайная сделка между Россией и Пруссией вполне вероятна.

От автора:

✅ Вышел 3-й том Грома

✅ Непримиримая война с преступностью продолжается, но за группой ГРОМ ведут охоту кавказские ОПГ и продажные политики

✅ На 1-й том скидка — https://author.today/work/439421

Глава 15

Пытающийся быть суровым, но с явной хитринкой в глазах, рядом со мной сидел болгарин. Он был один из многих присутствующих на встрече. Но именно этот мужик задавал больше остальных вопросов и был даже излишне активным.

— Живко Войкович, я, конечно, обсуждать ваши возможности не могу. Но то, что вы наобещали, возможно сделать лишь если работать будут многие и многие люди, когда будут налажены поставки оружия и боеприпасов, а ваши воины будут владеть новыми видами вооружения, которые мы можем передать, если будет единый центр и вы станете ему подчиняться… — я посмотрел на болгарина, окинул взглядом всех остальных присутствующих. — И этих условий предполагается ещё огромное число. Все они сводятся к одному — подчинению! Нет… И не надо, найдутся иные. Это всё, господа. Если мы не собираемся много и упорно трудиться, то всё это не имеет никакого смысла. И вы должны понять, что просто так деньги Россия вам давать не будет. Она вам даст деньги на борьбу, на вашу борьбу за вашу же свободу.

Я закончил свою речь, осмотрел присутствующих. Есть некоторое разочарование у них на глазах, но в целом, не критично. Явного отрицания всем тем словам, которые только что прозвучали, я не наблюдал.

Собрание проводили в Силистрии, в помещениях, что были заняты командующим Горчаковым, которого в расположении войск не было — он отбыл в Бухарест прояснять ситуацию с активностью Австро-Венгрии. Так что собрание, или слёт, даже конференция партизанского движения среди балканских народов проходило под надзором заместителя командующего, генерал-лейтенанта Дмитрия Дмитриевича Сельвана. К сожалению, греки были никоим образом не представлены, но и то, что были здесь румыны, болгары, сербы, даже хорваты — уже большой плюс.

Сложностей уже хватало. Но моим людям удалось максимально распространить слух о том, что русские зовут на разговор всех тех, кто готов бороться с турецким игом. Безусловно, об этом наверняка уже знают и турки, и англичане, и французами.

Ну и пусть боятся. Пусть думают о том, что под каждым деревом будет скрываться партизан. А мы ещё и вооружим их таким образом, что страх этот будет не беспочвенным. Однако партизанское движение — это не просто пострелять из-за угла. Это нужно иметь с чего пострелять, иметь пути отхода, иметь базы для кормления и оснащения, медицину и многое-многое другое.

А ещё очень важно, чтобы был координационный центр, штаб, где анализировались бы все возможности партизанского движения, а также поступающая от отрядов информация. Место, откуда поступали бы в партизанские отряды приказы.

И так в этом мире ещё никто не работает. Поэтому и было некоторое отрицание и у товарищей как славянского, так и румынского происхождения, и у командования также я не встречал воодушевленного согласия со всем, что предлагалось.

Но я давил на тех «народных мстителей», что пришли за деньгами и оружием. Демонстрировал и своим поведением и словами, что бесконтрольно стричь Россию, а в данном случае лично меня, не получится. Если я даю деньги, оружие, даже снабжаю по большей части и провиантом, причём таким, что и в русской армии мало кто пробовал, следовательно, я над ними командир, я имею право и обязательства требовать с этих партизан тех действий, которые будут нужны мне.

А ещё я отдаю своих людей. Сотня моих бойцов, а ещё и дюжина кубанцев-пластунов отправятся с этими вероятными партизанами, чтобы учить их, чтобы помогать планировать операции, осуществлять их, демонстрировать возможности нашего вооружения.

И вот не дай Бог сделают какую-либо каверзу моим людям! Я буду не я, костьми лягу, но никакой автономии тогда у Болгарии или Румынии, не говоря уже о независимости, не будет. Вспомнилось выражение: «Всё — Россия, кроме Косово. Косово — это Сербия!»

Так вот, если будут проблемы с сербскими партизанами, которым, между прочим, весьма вероятно придётся партизанить ещё и против австрийцев, то никакого Косово в Сербии не будет. И эту мысль, как мне показалось, я доходчиво донес. Свобода балканских народов должна рождаться не только русской кровью.

— Сейчас прошу пройти всем за прикреплёнными к вам людьми из русской императорской армии. Они в подробностях расскажут вам, что и как предполагается делать. После мы соберёмся и ещё раз обсудим предложения, чтобы в дальнейшем не возвращаться к обсуждениям, а лишь только делать своё богоугодное дело! — сказал я.

Инструктора встали, следом, нехотя, поднялись и представители от партизан.

Я прекрасно понимал, что здесь сидели и те люди, которые могут быть просто случайными. Возможно, были те, кто пришёл из любопытства, или попытать судьбу на то, чтобы получить помощь от русских, ну а потом за эту помощь не турок стрелять и резать, а поросят да коров себе накупить, справить новый дом.

Будут среди собравшихся и те, кто уже завтра поспешит удрать, чтобы сообщить союзникам, нашим врагам, принеприятнейшее известие о начале финансирования русскими партизанского движения. Но работать без того, чтобы все начинания оставались в тайне, в данном деле просто невозможно. Слишком плохо развита коммуникация, нет у нас и специалистов. Третье Отделение в этом отношении вообще не помощник.

— Вы считаете, что это сработает? — спросил генерал-лейтенант Сельван, когда мы остались с ним наедине.

— Мы должны попытаться. Больше, чем здесь сказано, мы предложить не можем. Отбрасывать в сторону вероятные выгоды от нарастающего сопротивления в тылу врага также нельзя. Так что в нашем случае лучше действия, пусть и сопряжённые с риском, чем бездействие, — отвечал я.

Сельван не мог со мной не согласиться. Мы вместе с ним, а также с привлечением генерала-инженера Шильдера составляли своеобразный «Устав мстителя». А Шильдера с Тотлебеном еще и просили провести ряд мастер-классов подрывного дела.

Мои бойцы умели работать с фугасами, но явно не настолько профессионально и дельно, как инженерная служба. Я вообще уверен, что Россия имеет явное преимущество в этой войне — инженеров и подрывников. В ином варианте истории Тотлебин погиб, но есть надежда, что он ещё скажет своё слово сейчас.

— Это все понятно. Но что делать? Стоять на месте мочи больше нет! — после продолжительной паузы неожиданно взорвался Дмитрий Дмитриевич Сельван. — Уже перешли Дунай, Силистрия наша. А дальше? Я запрашивал Горчакова… Нет, стоять.

Я слушал и не мог ничего особо дельного сказать. По моему мнению, нужно идти вперёд. Но не так легко решиться на это. И вопрос не в том, что есть страх поражения, и не только вероятное вступление в войну Австро-Венгрии сдерживает. Против них как раз сконцентрирована немалая группировка войск, куда отбыл Горчаков. Есть чем встретить австрийцев, которые не кажутся принципиальным и сильным противником.

Но есть ещё и фактор болезней. Турецкая армия, да и англичане, и французы, серьёзно страдают из-за эпидемии холеры. Пойдём дальше — спровоцируем болезни в своём войске. Пока профессору Пирогову и его команде получается даже осуществлять некоторые карантинные мероприятия, чтобы не допустить эпидемии. Вот и прибывших на собрание день проверяли на наличие всяких симптомов. Кого-то даже отправили, не пустили в расположение наших войск.

— Дмитрий Дмитриевич, — обратился я к Сельвану, он разрешал общаться без чинов, когда мы наедине. — Нам нужно говорить с профессором Пироговым. Нам нужно двигаться дальше и занимать горы. Он сможет не допустить эпидемии. А мы только в выигрыше окажемся. В этой войне решают не только пушки, но и медицина. Сколько удалось поднять после взятия Силистрии! Такого нет ни в одной армии!

— Это да… Но без приказа командующего двигаться? — со снисходительной усмешкой спросил генерал. — Нет у вас воинской дисциплине. Все более походите на казачьего атамана. Не извольте только обижаться.

Дмитрий Дмитриевич уже привык к тому, что я каждый раз побуждаю и его, да и если бы был Горчаков, так и командующему пришлось бы слушать мои воззвания, что нужно идти вперёд. Враг не сильнее, мы не настолько ослабли после взятия Силистрии. По вооружению уже нет такой катастрофы, как раньше. Уже те пушки и винтовки, что были захвачены в Силистрии, сильно изменили ситуацию. Так что стояние на месте все же не правильно. Ну а начнет Австрия… Успеем развернуться и уйти.

— Уж коли сравнили меня с казачьем атаманом, так дайте казаков из того пополнения, что прибыло давеча. Станичники в бой рвутся, да прибыли после взятия крепости. Сбегаем до Альфатара, — сказал я. — Городок этот ну так и просится…

— Вы… Алексей Петрович, так это в стороне к Варне? Желаете на французов с англичанами нарваться? — удивился направлению удара Сельван.

— Нет, мы свернём на Тутракан! — усмехнулся я, видя, как непонимающе крутит головой генерал-лейтенант. — Но пусть все думают, что пойдем на Альфатарт

Альфатар — это не сильно большое поселение на юго-востоке от Силистрии, куда и побежали остатки разбитых турок. Они там обустраиваются и чувствуют себя преспокойно, наверное, удивляются, почему мы не преследуем.

Но если провести рейд на Тутракан, который от нас на юго-западе, так и австрийцам можно показать, что там они вольготно войти не смогут. А я и думаю, что если Австрия и решится, то это будет вход австрийцев на пока еще турецкую территорию. В ту же Валахию сейчас не рискнут.

— Отпустите погулять по болгарским землям! Предлог найдём. Скажем… — я сделал вид, что задумался. — Что были сведения о наступлении турок, вот и упредили. И что это всего-то разведка боем.

Дмитрий Дмитриевич Сельван задумался. В русской армии, недавно одержавшей победу, вновь начинает поселяться уныние. Движения нет, враг окапывается, значит, снова придётся столкнуться со сложностями и так и не пройдём вперёд.

— Какими силами? — спросил генерал-лейтенант.

— Мой полк, казачий полк, сборный полк из Воронцовской дивизии, — я вновь усмехнулся и достал из обшлага моего пиджака бумаги. — Вот тут план операции.

— Кто бы сомневался, господин Шабарин, что уже и план операции готов!

Сельван стал вчитываться. Я не мешал ему. По сути, мы немалыми силами показываем своё присутствие в регионе. Причём, я не беру ни одного пехотинца, не будет у меня и больших обозов. Максимальная мобильность с возможностью удрать, как и наносить быстрые удары с отступлениями.

Но у нас даже артиллерия будет в виде крытых фургонов с малыми пушками, способными за один выстрел послать на триста — триста пятьдесят метров тридцать картечин. Я рассчитываю что такие «точанки» станут одним из главных аргументов в этом рейде. В них же, в фургонах, будет перевозиться и еда. Только сухпаи, ну и немного тушёнки со сгущенкой. У каждого бойца будут на боевом коне, как и на заводном, припасы на три дня. И всё. Больше никакого продовольствия.

Потому достигается максимальная мобильность большой массы войск. Почти три тысячи солдат и офицеров — это много. Есть возможность ставить задачи вплоть до захвата небольших городов. Если получится взять Тутракан, а это почти на границе с Австрией, то будет хорошо.

— А партизанский штаб? — спросил Сельван, явно уже готовый дать добро на рейд.

— А вот партизаны смогут нас провести, помочь. Ну и мы покажем своё присутствие, так многие болгары встанут на нашу сторону, а из валахов можно будет набирать дивизию, — отвечал я, уже предполагая, что план моей операции будет принят. — И я оставляю своего заместителя. Он еще до конца не оправился после ранения, но выполнять штабную работу сможет.

Через два дня я уже выдвигался в сторону хлипких турецких укреплений, что располагались всего в сорока вёрстах от нашего расположения.

Кто-то стоит и ждёт с моря погоды, или пока австрийцы, шведы, или пруссаки вступят в войну? Опасаются такого же обмана, как это сделали Франция и Англия? Пусть ждёт. Я могу и буду воевать. Для этого же я здесь?

* * *

— Какая всё же красивая жена у Алексея Петровича! Вы, Елизавета Дмитриевна, могли своим присутствием украсить императорский двор! — усмехнулся мужчина, чей приезд в Екатеринославскую губернию поставил всё с ног на голову.

— Благодарю, ваше императорское высочество! — будто бы смущаясь, опуская глазки, отвечала Елизавета Шабарина.

— Вас благодарить нужно, госпожа Шабарина. Сколь много вы и ваш муж сделали для Отечества и Трона. Сие похвально и надлежит иметь примером для многих верноподданных его величества, — отвечал Александр Николаевич, наследник трона Российской империи.

Екатерина Дмитриевна вновь искала и находила слова, чтобы продолжать выражать свою благодарность. А голову женщины никак не хотела покидать мысль о басне про то, как кукушка хвалит петуха, за то, что он хвалит кукушку. Вот только с венценосной особой нельзя иначе.

— Ваше высочество, не соизволите ли отобедать? — это уже вице-губернатор Сиверс встрял в разговор.

Впрочем, если разобраться, то встряла, как раз Елизавета Дмитриевна. Встречать такого гостя мог только глава Екатеринославской губернии и на данный момент — это Сиверс Александр Карлович.

— Всенепременно. Мне уже говорили, что в Екатеринославе готовят потат так, как нигде в иных местах. Это также заслуга Алексея Петровича Шабрина? — сказал наследник престола, пристально изучая реакцию вице-губернатора.

— Безусловно, ваше высочество. Я был удивлён, сколь много успел сделать деятельный господин Шабарин и, конечно же, Андрей Яковлевич Фабр, — без тени раздражения отвечал Сиверс.

И такой тон понравился его высочеству. Ну и к сведению слова Александра Карловича приняла Лиза.

— Милая Елизавета Дмитриевна, я не могу вас более томить. Вы в тягости… И я рад за вас и вашего мужа, — сказал Александр Николаевич, поцеловал ручку Шабариной и отвернулся от неё.

Было понятно, что его высочество таким образом в мягкой форме попросил жену Шабарина не мешать разговорам. А вот Сиверс остался. Во время переездов наследник престола не мог обедать один, если только на то не будет отдельной воли Александра Николаевича. Уже запланирован на вечер прием, уже Лиза дала нужные распоряжения, впервые вошла в кооперацию с женой Сиверса. И все готовится к этому приему.

Ресторан «Морица» был закрыт на спецобслуживание, но могло сложиться впечатление, что гостинично-ресторанный комплекс находился в осаде. Уже сотни людей прибыли к «Морице», чтобы хоть краешком глаза увидеть будущего императора. Всё же венценосные особы не слишком радуют Новороссию своими визитами. Пока не получается им ездить в отпуск в Крым. Но этот час близок.

— Прежде всего, я спрошу… — его высочество усмехнулся. — Ну не считаете же вы, что я, остановившись в Екатеринославе всего на два дня, буду лишь говорить о погоде? Или вкушать обеды? Да, приготовьтесь отвечать.

— Я готов, Ваше Императорское Высочество, — с показной уверенностью в голосе сказал Сиверс, при этом внутри него горел пожар.

«Всё пропало!» — кричало сознание вице-губернатора. Однако по прибытии в Екатеринославскую губернию, да ещё и заручившись всепозволительным письмом от Шабарина, Александр Карлович Сиверс, как никогда ранее, деятельно включился в работу, прежде всего направленную на осознание и понимание всего того, что в губернии уже сделано.

Сиверс, ранее считавший себя одним из наиболее работоспособных чиновников Российской империи, решил подтвердить этот свой, родившийся лишь в мозгу Сиверса, титул. Он заочно стал соревноваться с Шабариным в работоспособности и эффективности работы.

— Итак, у меня первый вопрос к вам, Александр Карлович… — дождавшись, когда половой под чутким контролем придворного линейного лакея расставит еду, начал предметный разговор Александр Николаевич. — Когда будет достроена железная дорога от Киева на Екатеринослав и от Екатеринослава на Херсон?

Первый вопрос удивил Сиверса, но он не подал вида. Дело в том, что такое по нынешним меркам масштабное строительство железной дороги — это частная инициатива, прежде всего, графа Бобринского, Шабарина, Алексеева и купеческого товарищества Киевской и Екатеринославской губерний.

Когда ещё четыре года назад проект строительства был подан на высочайшее рассмотрение, он был отвергнут под предлогом необходимости скорого окончания строительства железной дороги от Петербурга в Москву.

Когда уже начались не только проектно-сметные работы, но и расчистка и подготовка к укладке рельсов, а московская-петербургская железная дорога была сдана в эксплуатацию, император вновь отказал в деятельной помощи в строительстве железной дороги на юго-западе империи. Денег не было на это в казне.

— Через полгода планируется достроить железнодорожный мост через Северский Донец. Вся дорога будет сдана не раньше, чем через год. Но до Александровска железная дорога будет построена ко времени возведения моста, — на одном дыхании выпалил Александр Карлович.

— Какие возникают трудности и чем лично я могу помочь? — спросил наследник российского престола, уловил аромат от знаменитой екатеринославской телятины с картофельными дольками и артишоками под «красным» соусом, не удержался и начал есть.

Это дало немного времени для того, чтобы Сиверс смог сформулировать все те просьбы, которые могли бы возникнуть, если бы Александр Николаевич спрашивал человека, занимающегося строительством этой железной дороги. Это ещё повезло, что Александр Карлович не так давно имел разговор и с самим графом Бобринским, который отправился с большим обозом в направлении Крыма.

Глядя на то, как Екатеринославская губерния активно помогает армии и флоту, губернаторы иных губерний, только лишь для того, чтобы их не обвинили в бездействии, также стали вносить свою небольшую лепту в только нарастающие потоки помощи на фронт.

— Ваше Императорское Высочество… — продолжил было разговор Сиверс, как только император насладился несколькими кусочками телятины.

Но Александр Николаевич жестом руки остановил вице-губернатора.

Меньше, чем через минуту сразу два секретаря наследника российского престола стояли возле стола и были готовы записывать в свои блокноты волю будущего императора.

— Прошу! Теперь можете продолжать, — милостиво позволил будущий самодержец.

— После начала войны большая часть иностранцев, что были выписаны из Англии и Бельгии на строительство чугунной дороги, попросились уехать, досрочно разрывая договора. Нынче не хватает инженеров, а также и рабочих рук. Паровозы из Санкт-Петербурга доставили до Нижнего Новгорода, а дальше они не идут уже три месяца… — откровенно жаловался Сиверс на сложности, что возникают при строительстве железной дороги.

Александру Николаевичу уже докладывали, что Екатеринославская губерния лучше всего подготовлена как тыл. Здесь есть уже построенные казармы, в основном пустующие. Здесь же, а также в Александровске развита медицина, много складов, причём, как правило, загруженные провиантом и фуражом. Была бы еще и железная дорога, превосходство которой наследник смог определить, то подобное положение дел сильно бы облегчило задачи армии и флота.

— Я услышал. Есть иные вопросы. Сколь много денег будет обходиться постой дивизии у Екатеринослава, если снабжение будет проистекать с ваших складов? — выпив не менее знаменитого екатеринославского пива, запивая практически полностью съеденную телятину, спросил наследник престола.

— Я уточню, ваше высочество. Этими вопросами занимается доверенное лицо Алексея Петровича Шабарина — Емельян Данилович. Но смею заверить вас, что стоимость постоя при увеличенных нормах выдачи довольствия в полтора раза будет обходиться не намного дороже. Может даже, что и дешевле, чем если полк или дивизия будет вести провиант и фураж с собой. Здесь же можно справить и мундир. Нынче на три тысячи солдат и унтер-офицеров имеются мундиры и сапоги. Наши фабрики продолжают шить, — гордо, может даже горделиво, говорил Сиверс, в какой-то момент забыв, что заслуги во всём этом лично его пока что мало.

Александр Николаевич слушал и старался не показывать вида, насколько он удивлён. Перед отъездом сына император Всероссийский Николай Павлович проронил фразу, суть которой сводилась к тому, что Екатеринославская губерния подготовилась к войне лучше, чем где бы то ни было в России.

Александр Николаевич посчитал слова своего отца преувеличением, а сейчас думал о том, что Шабарин должен быть необычайно обижен на императорскую фамилию, да и на всех высших чиновников России, что весь тот титанический труд, что был проделан им, оказался практически не замечен в Петербурге.

— Будьте внимательны и обстоятельны, Александр Карлович. Не загубите, а приумножите все те начинания, что были совершены до вас, — сказал наследник престола Российской империи.

Александр Карлович Сиверс позволил себе около минуты пребывать в шоковом состоянии. Будущий государь в это время с аппетитом ел. Те слова, что сейчас произнёс его высочество, означали принятое решение — поставить Сиверса во главе Екатеринославской губернии. Александр Карлович не сомневался, что Шабарин в этом случае, но если вернётся живым и здоровым с войны, отправится на повышение в Петербург.

От автора:

Союз-77, том 2

Я служил в ГРУ, попал в 1977 в жёсткий вихрь событий. Разрулить будет нелегко, но тот, кто хочет меня убрать будет найден и устранён. А СССР мы спасём! https://author.today/work/452833

Хорошие скидки на другие книги

Глава 16

— Бах-бах-бах! — сразу тридцать пушек отправили свои ядра в сторону турок.

— Бах-бах-бах! — ещё двадцать пушек ударили дальней картечью.

Стальные шарики достигали врага на излете, но турки решились и выдвинули часть своей артиллерии вперед, наверное, даже не думали, что мы можем привести просто ошеломляющее количество орудий, часть из которых турецкие трофеи. Так что был смысл и в дальней картечи.

А в это время не переставая били четыре моих орудия, начавшие расстреливать османские укрепления ещё задолго до того, как выстроилась остальная артиллерия.

По задумке, мой рейд должен был являться максимально мобильным. И это так и будет, но уже после того, как мы прорвём хлипкую турецкую оборону при помощи артиллерийских орудий. Выставленные по фронту почти две сотни пушек, не оставляли туркам ни единого шанса. А еще иногда, но точно и метко, «стреляли кусты и трава». Это мои снайперы выдвигались по-пластунски, и редко, но метко, отстреливали турецких офицеров.

— Бомбы заряжай! — кричали на ближайших ко мне артиллерийских позициях.

Работали пушкари на износ, но слаженно, во всех смыслах, с огоньком.

— Бах-бах! — пустили в полёт свои снаряды две из четырёх скорострельных, казназарядных пушек.

Говорят, что солдаты прозвали эти орудия «шабаринками». И это, чёрт возьми, мне крайне приятно!

— Как же отрадно видеть, когда всё на своих местах: русские бьют турок, льётся турецкая кровь, — улучив момент между залпами, прокричал генерал-лейтенант Дмитрий Дмитриевич Сельван.

Я усмехнулся. Для того, чтобы убедить исполняющего обязанности командующего русской группировкой войск в Силистрии, и он помог максимально бескровно для моего отряда пробить бреши в турецкой обороне… Для того, чтобы обосновать участие моего отряда в атаке на турок, пришлось пойти на подлог. Причем, подлог был в большей степени со стороны генерал-лейтенанта.

У Сельвана имеется ряд донесений, сделанных якобы разведывательными разъездами, что турки планировали отбить у нас крепость. Так что и выходило, что нынешний бой — вынужденный. Мы, вроде бы, как расстраиваем планы противника. Потому номинально приказ командующего Южной армией не нарушается. Горчаков, отбывший на границу с Австрией, строго-настрого приказал Силистрию держать крепко. Вот в рамках обороны и гремят русские пушки.

— Бах-бах-бах! — звучали новые залпы.

В этот раз били бомбами из всех орудий, которые только могли добивать до вражеских позиций.

— Первому и третьему отряду выдвинуться на двести шагов вперёд! —приказал генерал-лейтенант.

На секторах, которые обстреливались артиллерийскими отрядами под номером один и три, уже были расстреляны почти все турецкие передовые позиции. Так что их выдвижение — это вполне закономерное развитие боя, или даже избиения.

У одной из сторон, у нас, конечно, пятикратное преимущество и в количестве, и в качестве пушек, как и в профессионализме расчётов. Сражение протекает будто обыденность, без надрывов и лишних эмоций. Холодный расчёт и методическая работа по уничтожению противника.

Вся артиллерия была нами разделена на пять отрядов, у каждого был свой сектор. И теперь все отряды, которые справились со своей задачей и разгромили выдвинутую турками вперёд артиллерию, могут перемещаться ближе, чтобы начинать бить уже непосредственно по лагерю противника и по тем скоплениям вражеской силы, что турки пытаются концентрировать для удара своей пехотой и кавалерией.

— Бах-бах! — вновь ударили две шабаринки, расположенные на искусственно созданном холме чуть позади меня и генерал-лейтенанта Сельвана.

Мои ребята работали по собственному усмотрению. Учитывая скорострельность и точность стрельбы из нарезных пушек, шабаринки отрабатывали по наиболее активным огневым позициям турок. И этот сильно помогало. Уже шесть турецких расчетов были уничтожены, как и часть их орудий.

— Выдвигается вражеская кавалерия! — сообщил один из офицеров, наблюдавший в подзорную трубу за правым флангом противника.

— Предсказуемо! — несколько настороженно произнёс Дмитрий Дмитриевич Сельван. — У них ее может быть много. Разведка сообщала, что до семи тысяч.

— Там мои тачанки и меткие стрелки! — голосом, полным уверенности, произнёс я.

Сельван недоверчиво посмотрел на меня, но не стал ничего говорить. Он пока ещё не видел в деле те самые тачанки, расположенные по фронту движения между артиллерийскими расчётами. Да и снайперы с винтовками с оптическим прицелом все еще не могут быть оценены всеми, кроме меня. Неизвестное оружие. Эх… Еще бы сладил Козьма по нашим общим чертежам картечницу, по типу Гатлинга! Срочно нужно увеличивать производство патронов. Если еще введем картечницу, со скорострельностью до шести сотен выстрелов в минуту… Это какой расход боеприпасов!

Турки сделали единственное, что могло бы им помочь хоть как-то выйти из роли всего лишь наших мишеней, а заставить воевать всерьёз. Они отправляли в бой кавалерию.

— Кавалерии быть готовыми к атаке на левому фланге! — выкрикнул приказ генерал-лейтенант.

Что ж, этот бой входил в свою финальную стадию. Я не сомневался в том, что нам удастся остановить кавалерийскую лавину противника, а потом, по всем правилам военного искусства, необходимо наносить уже удар и собственной кавалерией, а также начинать выдвигать пехоту. Так и вовсе зачистим турок. Сколько их тут? Тысяч тридцать? Нас примерно столько же. Но результат сражения для меня уже ясен.

Несмотря на непрекращающиеся выстрелы и взрывы бомб, отчётливо был слышен топот огромной массы вражеских коней. Наблюдая за тем, сколь много кавалерии враг направляет в атаку, невольно задумался о том, что не такой уж и подлог мы совершили, когда предположили, что турки могут пробовать отбить Силистрию.

Шесть или даже семь тысяч вражеских кавалеристов — это та сила, которую концентрируют для быстрой и лихой атаки. Столько кавалерии не держат для обороны, это просто в крайней степени неэффективно и затратно. Потому атаковать Силистрию турки точно собирались. Может не саму крепость, но рядом с ней, наверняка.

Действительно, можно предположить, что турецкое командование, может быть и с подсказки англичан или французов, решило наскоком подойти к уже русской крепости. Иначе зачем здесь, при обороне дороги на Константинополь, так много кавалерии? Тут пехоте вгрызаться нужно, да артиллерии.

Звучит красиво — Константинопольская дорога! Жаль, что сразу за ней начинаются горные перевалы, а потом ещё и не менее двух линий турецкой обороны. В том числе и англо-французский экспедиционный корпус. Но то, что мы двигаемся в правильном направлении, не может не радовать.

— Бах-бах-бах! — отрабатывали бомбами наши артиллеристы, направляя смертоносные подарки в сторону разгоняющейся вражеской кавалерии.

Немало бомб имело недолёты, пока ещё достаточно далеко были турецкие всадники. Но даже то, что по фронту атаки неприятеля образовывались воронки, уже в плюс. Немало коней поломает ноги на этих ямах.

Генерал-лейтенант Сельван взял зрительную трубу, развернулся в сторону нашего лагеря и стал пристально наблюдать за тем, как изготавливаются для атаки все имеющиеся у него кавалерийские полки.

Это была сборная солянка из казаков, уланов, были даже два эскадрона кирасир и полутысячный отряд калмыков. Отрабатывать такой пёстрой конной командой можно только лишь в одном случае, когда есть необходимость гнать врага.

Я тоже отдал приказ на то, чтобы все мои силы, не задействованные в бою, изготавливались на выход. Три тысячи моей куницы — это достойнейший ответ даже той кавалерийской лавине, которая уже приблизилась метров на пятьсот к нашим позициям на левом фланге. Так что предполагаю, что и по правому и по левому нашим флангам уже скоро придется туркам наблюдать русские кавалерийские атаки.

— Бах-бах-бах! — полетела дальняя картечь в надвигающуюся конницу врага.

Вот и началась потеха! Первые ряды, уже перешедших в галоп турок, скосило, будто опытный крестьянин только что отработал остро наточенной косой по мягкой траве. Задние ряды противника несколько замешкались.

Нет, они не собирались пока ещё удирать, у них были шансы, как они считали, прорвать почти что незащищённых русских артиллеристов. Заминки случались из-за того, что передние ряды образовывали завалы людей и животных, создавая трудности продолжать атаку туркам, идущим позади.

— Бах-бах! — сквозь какофонию криков, ржание коней, разрывов бомб и свиста картечи, я расслышал и одинокие выстрелы из винтовок.

Начали работать мои снайперы. Теперь они должны будут выбивать турецких командиров, высматривать тех всадников, которые, если попасть в их коней, создадут препятствия для других конных. Будут работать над тем, чтобы максимально замедлить кавалерийскую атаку противника.

Конная атака, если она не на скоростях, сильно теряет в своей мощи.

— Бах-бах-бах! — последовала ближняя картечь русских артиллеристов, а им в помощь отправились остальные шарики, выпущенные с моих «тачанок».

— Весьма занятно! С этаким оружием можно биться, — прокомментировал работу моей мобильной артиллерии генерал-лейтенант Сельван. — Вы, когда доберётесь до Константинополя, Алексей Петрович, так уж сделайте милость, подождите меня денёк-другой, не захватывайте в одиночку этот город!

Я усмехнулся. Исполняющий обязанности командующего изволили пошутить. Уже немножечко зная Дмитрия Дмитриевича, я понимал, что в его голове, как впрочем, и у меня, сложилась полная безоговорочная победа русского оружия. Иначе он стоял бы хмурым и сосредоточенным.

И нужно было, наверное, применить правило, когда не стоит быть уверенным в победе, пока ещё враг идёт в атаку. Но, судя по всему, это не тот случай. Я не вижу, как туркам можно изменить существующее положение дел. Артиллерию их мы почти полностью в контрбатарейной борьбе уничтожили, уже часто взрываются бомбы в боевых порядках турок, которых турецкое командование не решается пускать в бой, пока не будет ясен результат их лихой кавалерийской атаки.

Не упрекну турецких воинов в трусости. Даже не стал бы кричать о том, что они намного хуже подготовлены, чем русские солдаты, может, только в артиллерии османы в данном сражении изрядно от нас отстают. Но случаются такие моменты в истории, и они не редкие, когда даже неплохо вооружённая и выученная армия, когда противник показывает новую тактику ведения сражения, теряется, начинает паниковать и проигрывать бой.

Так что сейчас турки проигрывали. И командиры уже должны были биться в агонии, судорожно ища решение.

— Бах-бах-бах! — очередной залп всех пушек левого фланга, а также и моей мобильной артиллерии был всесокрушающим.

— Мясо! — не сдержался я и прокомментировал наблюдаемую мной картину.

Вражеские кавалеристы будто бы ударились о стену, поголовно сражённые русской картечью и шрапнелью. Я не заметил ни одного всадника, который продолжал бы своё движение с той линии, на которую и обрушился шквал из стальных шаров.

В это время не переставали бить по туркам и меткие стрелки, и все те, кто имел в своём арсенале винтовку и скорозарядную пулю. И это было избиением. Пусть мы не успели построить добротные оборонительные укрепления, но вырыть небольшой ров вокруг своих позиций, как и натыкать рогаток, не забыли. И даже до этих укреплений турки не добрались. Их атака захлебнулась, оставшиеся в живых пытались развернуть своих коней, но в толчее не у всех это получалось.

— Да что же медлят! — отдав приказ атаковать вражескую кавалерию, Сельван негодовал, что это не было сделано в сию же секунду.

Но для атаки нужно ещё изготовиться, нужно пройти через три узких дефиле, которые были оставлены для русских резервов, потом ещё выстроиться по фронту, и только тогда атаковать врага.

И все эти движения уже производились, уже вытекали из-за холмов, из-за передовых позиций конные русские отряды, которые выстраивались и ждали своих товарищей. А в это время не переставала бить артиллерия, перемалывая в кровавый фарш всех тех турок, которые рискнули, но проиграли.

— Ваше превосходительство, я отправляюсь на правый фланг и забираю всех своих… — сказал я, намереваясь уже уходить в свой прорыв.

— С Богом, Алексей Петрович, я верю в вас. И позвольте мне иметь честь считать вас своим близким другом! — сказал Дмитрий Дмитриевич и обнял меня. — Эх, жаль, что вы женаты… Вот такого зятя я хотел бы себе!

Усмехнувшись, на такой доброй человеческой ноте, я пошёл заниматься тем, что человеку не должно быть свойственно, но без чего истории человечества никогда бы не было, а вид человеческий был бы уничтожен. Это парадоксально, но то, насколько лихо люди научились убивать себе подобных, позволяет им выживать в суровых условиях природы, и в итоге стать венцом мироздания. Вот и я отправляюсь уничтожать себе подобных.

У меня не было особого предубеждения к туркам, так, может быть, некоторая нелюбовь, во многом связанная с тем, что они мои противники, и нам по положению необходимо нелюбить друг друга. Тут я бы даже предпочел пристрелить рыжую наглавскую морду.

Было турок несколько даже жаль. Они теряли свою империю, они, имея великое прошлое, держа некоторое время в страхе всю Европу, сейчас — больной человек. Ведь я знаю, что такое чувствовать горечь, когда твоя империя, твоё Отечество уходит в небытие.

Что-то такое думали люди в начале 90-х годов, когда осознали, какой ужас произошёл, и что никакого светлого демократического будущего не существует, но есть лишь светлое прошлое, не безоблачное, проблемное, но, между тем, великое.

Так, наверняка, и у турок. Но нет, это нисколько не значит, что я не буду их убивать, или даже жалеть. Жалость в имперской политике — последнее дело. На пути к величию Россия уже перемолола немало держав, способных, если только не моё Отечество, стать империями. Орда, Литва, Польша, Швеция… Не пора ли этот список пополнить ещё и Османской империей?

— Сообщить о готовности к выходу! — потребовал я, как только возглавил выстроенный в атакующие порядки свой отряд.

— Ждём, Ваше превосходительство, только возвращения стрелков и тачанки с левого фланга. Они на подходе! — доложился мне войсковой старшина Фрол Демидович Семёнов. — Не чаял никогда и не гадал, что мне придётся когда-нибудь идти в бой вновь под командованием Шабарина. Батюшка ваш гордился бы сыном.

Фрол Демидович уже который раз после нашего с ним знакомства не устаёт повторять одну и ту же фразу. Пожилой, но всё ещё молодцеватый казак рассказывал мне, как он плечом к плечу воевал с моим отцом ещё в Персии. И нужно себе признаться, что мне это было приятно. Да, Пётр Никифорович Шабарин — мой отец, которого я никогда не видел и отцом-то он мне вовсе не был. Но какая-то метафизика всё-таки между нами была. И мне нравилось, когда о моём отце вспоминали с теплотой.

— Команда на атаку! — на выдохе сказал я.

Поправил кирасу, которую надел на всякий случай, проверил поочерёдно все четыре свои револьвера, и сделал первый шаг — не к своей погибели, но, очень надеюсь, к тому эпизоду, который приумножит мою славу.

Сперва мерно, будто бы с ленцой, мы выдвигались в сторону врага. Но, вот прошли метров сто, и войсковой старшина Семёнов задал новый темп, переводя своего коня на рысь. Я не командовал этой атакой. Вернее, я осуществлял общее командование, но не лез туда, где я не силён. Войсковой старшина намного лучше справлялся с задачей поддержания строя, как и контролем общего ритма движения.

Уже скоро меня обошли казаки. Причём, сделали это даже как-то в наглую, за что могли бы после боя и отхватить. Войсковой казацкий старшина, как будто бы увидел во мне сына, сразу после знакомства стал опекать. Но я не столь безрассуден, чтобы лезть в самое пекло. Хотя уже так получалось, что на ленточке побывал. От меня очень многое зависит. Намного больше, чем получилось бы пристрелить из моих револьверов, пусть даже сотню врагов.

— Аллюр три креста! — предупредил старшина и первым пустился в галоп.

Скоро и всё наше воинство перешло на этот бег. Где-то там, в середине казацкой лавины, бьющей сейчас полукругом, должны нестись и крепкие фургоны. Наверное, им сейчас должно быть тяжелее всего, чтобы не отстать. Мы проводили учение, так что была надежда, что никакая из тачанок не отстанет во время атаки.

— Бах-бах-бах! — прозвучали оружейные выстрелы со стороны неприятеля.

Артиллерию на этом участке мы выбили, как и постарались навести предварительно шороху на всех, кто может нам ещё противостоять. Вот и выстрелы были не залпами, хаотичными, будто турки стреляли, бросали свои ружья и устремлялись прочь.

— Бах-бах-бах! — разряжали свои револьверы союзные всадники.

Мы прошли через турецкие позиции, как раскалённый нож сквозь свежее сливочное масло. Взяли свою кровавую жатву и внесли лепту в разгром турок.

Я уверен, если бы где-то там не было французов и англичан, которых, возможно, наше командование воспринимает даже слишком серьёзно, если бы австрийцы не собирали армию на своих южных границах, то Константинополь был бы русским. Мало ли, может, ещё будет!

А навстречу к полной победе стремилась остальная кавалерия. Генерал-лейтенант Сельван может записывать эту победу на свой счёт. Я не претендую. Тем более, что было бы крайне неплохо, чтобы Дмитрий Дмитриевич стал командующим. С ним, я уверен, можно и кашу сварить, и раскалённый металл в глотку турецкую залить. Да и не только в турецкую!

А мы в рейд, по тылам!

Глава 17

Никита Савельевич Лукашов тяжело вздохнул и распластался на большом диване. Идти домой не хотелось, да и что там делать, если живёшь один. Какая разница, где сухари есть, а в кабинете диван так и поприятнее будет, чем в доме кровать.

Минут пять Никита Савельевич отдыхал, стараясь отринуть все мысли и найти душевное спокойствие. Нет, не получалось. Парень подхватился, подошёл к своим чертежам, ещё раз стал всё перепроверять. Он сделает ее, трехлинейную, по рисунку благодетеля Алексея Петровича.

— Ладная винтовка выйдет! — удовлетворённо сказал сам себе конструктор. — Патронов на нее нет… Значит нужно их производить.

Если бы кто-то знал Никиту Савельевича в достаточной мере, то удивился бы непременно. Дело в том, что молодой мужчина крайне редко бывает доволен собой или своей работой. Настолько нечасто это случается, что, пожалуй, это произошло впервые.

Лукашов оглядел кабинет. Небольшое помещение, относительно конечно (у главного инженера раза в три побольше будет каждый из его трех кабинетов), но здесь как-то необычно. Вроде бы и небогато, но всё, что нужно, всё как у людей, имеется.

Добротный стол, опять же диван, красный угол с двумя иконами — работы местного мастера иконописца. Тут же на стене и две картины с изображением красивых мест, которые так и не удосужился посетить молодой мужчина, чтобы насладиться красотами воочию, а не лицезреть их на картинах, пусть и мастерски написанных. А ещё плохо сложенный пиджак, чашка с недопитым кофе, да и еще и немного разлитым, блюдце с недоеденным пряником… Холостяцкая берлога, не иначе.

Парень был тем, кого хозяин этих мест мог бы назвать фанатом своего дела. Он редко вообще смотрел по сторонам. Лишь только, когда видел одну особу, да и то украдкой, пока эта особа не заметит взгляда. Верными друзьями для него были чертежи, его детища. И лишь одна мечта была у Никиты, чтобы всё то, что он чертит в своём личном кабинете, всё это было воплощено в жизнь, в металле. Но почти что одна мечта… Были и другие, но такие личные…

Стук в дверь прервал опустошённое настроение молодого мужчины. Неожиданно, но нарастающая меланхолия и усталость сменились интересом. Кто это мог прийти, да еще и под вечер, в субботу, когда в городке веселье полным ходом?

— Войдите! — пригладив пятернёй давно нестриженные волосы, как будто бы это могло хоть как-то повлиять на растрёпанный вид молодого мужчины, сказал Никита Савельевич.

В кабинет молодого конструктора-инженера вплыла лебёдка. Парень сразу же спрятал свои глаза, не смея смотреть на ту единственную, кто его отвлекал от работы. Причём отвлекала Марья не только своим присутствием, но и когда её не было рядом, когда образ девицы всплывал в фантазии молодого мужчины.

— Никита Савельевич, да что ж с вами делать-то, а? — запричитала Марья, бывшая при Конструкторском Бюро делопроизводителем.

Светлая, как лучик солнца, Марья Макаровна сразу заполнила всё пространство берлоги увлечённого своей работой молодого специалиста. Никита молчал. Он не смел. Он, молодой и напористый специалист, имел мужество возражать самому управляющему Емельяну Даниловичу. Да чего там Даниловичу! Сколько раз Никита уже спорил с человеком, которого принял за собственного отца, с самим главным инженером Козьмой Ивановичем.

А вот с какой-то девкой не может и слова проронить. Лишь только украдкой будет ею любоваться, а после, перед тем, как лечь спать, с глупой улыбкой вспоминать о Марье.

— Что ж вы, Никита Савельевич, такой пригожий мужчина, а не стрижены, не бриты… Не позволительно вам пребывать в подобном состоянии! — протирая со стола разлитый кофе, причитала Марья.

Никита Савельевич молчал. Так уж вышло, что недосуг ему было с девицами общаться. Не умел это делать. Никита уже четыре года как доказывает всем вокруг, а может быть, прежде всего, даже себе, что те огромные деньги, которые были за него оплачены, чтобы выкупить из крепости, потрачены благодетелем Алексеем Петровичем Шабариным не зря.

Уже больше, чем четыре года назад в поместье помещика Камаринцева, что под Курском, проездом в Тулу остановился благодетель Шабарин. Никитку тогда показывали как какую-то диковинку. Он, будучи ещё пятнадцатилетним парнем, уже собирал разные механизмы, в основном на потеху своего барина.

То шкатулку, из которой выпрыгивает чёртик, сладит то часы составит, да с кукушкой. При этом Никита учился только лишь в приходской школе, да дядька его, разорившийся часовых дел мастер, спившийся почти что полностью, приучал парня к работе с механизмами.

Дядька тоже был крепостным, но при этом имел своё дело, большую часть заработанного отдавая помещику. Но не это разорило и подкосило светлый ум родственника Никиты Савельевича, а горелка, к которой пристрастился родственник.

А после Шабарин Никитку выкупил аж за шесть сотен рублей серебром. Немыслимые ранее для Никиты деньги. А нынче у него уже немногим больше лежит на личном счёте в Губернском банке.

За три года Никита Савельевич закончил Харьковский университет. И здесь без участия Шабарина не обошлось. Ну никак у Никиты не шли науки словесности, иностранные языки… А вот по механике, математике, физике, да и по химии, которую Никита Савельевич сам в университете выбрал в качестве факультатива, всё шло настолько хорошо, что руководство Харьковского университета закрывало глаза на низкую успеваемость Никиты по другим предметам.

А еще, как после понял парень, на многих людей от Шабарина, закрывали преподаватели глаза, если словесность плохо шла, но пристально наблюдали, чтобы точные, реальные, науки были на уровне у студентов-шабаринцев.

И вот он приезжает в Шабаринск, городок в центре огромного поместья Алексея Петровича Шабарина. Городок не официальный, но так вышло, что все уже величают Шабаринском, сравнивая с иными городами, причем неизменно в пользу Шабаринска. Так что город, как есть город.

И Никита был уверен, что жить будет в какой-нибудь лачуге, в лучшем случае, в общежитии, которые имелись тут для рабочих. А ему сразу по личному распоряжению Алексея Петровича Шабарина отдельный кабинет.

Но был свой нюанс. Никите Савельевичу прямо сказали, что если он не будет выдавать результаты, то через год лишится кабинета и может просто перейти в рабочие или в мастеровые. Перестанет быть элитой, коей являются конструкторы. И старался Никита, выдавал тот самый результат, старался во всех сферах что-то создать, изучал рисунки Шабарина, который обладал удивительным виденьем многих предметов. Барин видел, как вещи выглядят, ну а конструкторы пробовали это воплотить в металле.

— Хотите, Никита Савельевич, я сама остригу вам волосы? — поинтересовалась Марья и покраснела как помидор.

Никита прямо получил электрический заряд, впал в ступор, боясь пошевелить даже пальцем. Стрижка волос для него показалась таким интимным делом, а слова прозвучали, будто бы Марья прямо сейчас предложила себя.

Девушка смотрела на того, кто ей искренне нравился, и начинала ненавидеть. Правы люди, когда говорят, что от любви до ненависти один шаг. Несколько дней девица, которая и не должна приходить к Лукашову в кабинет, уж тем более не обязана в нём убираться, настраивалась на признание. Она уже поняла, что от Никиты не дождаться даже того вожделенного взгляда, который она ощущает на себе каждый день от многих, но не подпускает никого. Марья — завидная невеста!

И вот она, настроившись на то, чтобы признаться, видит, что делает это зря, что выглядит, будто те девки, которых хватает и в Шабаринске, готовые за полушку… А Марья цену себе знала. Она одна из немногих, всего из пяти, женщин, работающих на предприятиях Шабаринска. Сама выучилась, поступила на женские курсы при Киевском университете. Ну как сама… Отец немного помог, души не чаявший в дочери, ну и деньги имевший.

Уже потом девушка приехала в Екатеринослав и попробовала устроиться на работу. И устроилась, вот только не в Екатеринославе, а в бурно развивающемся Шабаринске. Отец настоял, чтобы была все же девка подле него, да под присмотром братьев.

И всё было Марье недосуг, да и к замужеству относилась несерьезно. Хотя её уже не меньше десятка раз звали в жёны, уж больно она ладная девица была. Приходилось даже старшим братьям вмешиваться, чтобы Марью не скрали. И тут она сама…

— Вы! Никита Савельевич! Вы действительно думаете, что я прихожу сюда, чтобы убрать за вами? Я прихожу, чтобы увидеть вас! И более подобного унижения для себя я не потерплю! Прощайте! — сказала Марья и со слезами на глазах выбежала из кабинета Лукашова.

Никита опешил. Он не понимал, почему девушка — солнце в его тёмном царстве — вдруг обиделась. Меньше всего на свете он хотел двух вещей: упрёка за плохую работу от благодетеля Шабарина и инженера Козьмы Ивановича, а так же огорчить Марью. И теперь парень даже не знал, чего больше в своей жизни он хотел бы избежать.

— Я же ничего не ответил… Да и не против я, чтобы постригла меня… — сам себе сказал Никита Савельевич и ужаснулся своим мыслям.

У него моментально всплыла картинка, фантазия: в бане она стрижёт ему волосы… Она… Парень сморщился. Он считал, что все эти фантазии только мешают ему жить. Что такая девушка, как Марья, никогда не выйдет за такого, ещё не так давно бывшего крепостным крестьянином, как Никита.

— Ану, Никитка, почто Марью обидел? — в кабинет вошёл Потап, своего рода завхоз всего Конструкторского Бюро, снабженец, а бывает, так и кашевар, это если Никита на выходной день остается. — Дурья твоя башка. За девкой ентой жеребцы табунами ходют, а она прибирается за тобой, как за дитём несмышлёным. А ну, сукин сын, вертай девку назад! Да сядьте и поговорите. Вкахались, стало быть, влюбились, а языка общего и не найдёте. Жёнку бери! Девка справная, семья добрая, из мещан работящих.

Потап, уважаемый всеми человек, ставленник Емельяна Даниловича, был уже пожилым человеком. Он из тех, кто видел когда-то, как в колыбели лежал ещё Алексей Петрович Шабарин. И с такими людьми не принято спорить. Они свою преданность Шабариным уже доказали, а вот новоприбывшим ещё предстоит показать свою полезность.

— Да что ж я за муж такой! — выкрикнул Никита.

Потап улыбался, был до нельзя доволен собой. Пристроил, стало быть он Марью за очень перспективного парня. А девка, и впрямь что надо. Пробивает себе дорогу в жизнь не телесами своими, не сговором о замужестве, а умом и трудолюбием.

Пожилой мужчина поймал себя на мысли, что ещё лет шесть тому назад он бы посчитал такую девку пропащей, которая выбрала вместо того, чтобы быть покорной женой, карьеру и образование. И что-то сейчас изменилось.

Да многое изменилось. Усадьба, в которой ранее проживало не более полутора сотен человек, сейчас уже именуется городом, тут, ну и в округе, больше восьми тысяч живет. В Шабаринске только на одном военном заводе уже работают более шести сотен мастеровых. А есть ещё и консервный завод, два свечных завода, заводы по производству бытовых приборов, прежде всего, примусов и керосинок… И ещё много предприятий.

Большое скопление людей, которые имеют достаточный доход, а также и относительная близость к Луганску, который за последние четыре года увеличился втрое, привлекают в эти места и немало других предпринимателей. Вот, к примеру, в Шабаринске есть уже один ресторан и аж три кафе. Работают здесь люди и на других местах: например, есть библиотека, есть клуб.

Клуб — это место для отдыха молодёжи, и не только. Там устраиваются танцы, там исполняются песни на гитаре и на фортепиано. Там читают стихи знаменитых русских поэтов. Многие из тех, кто записан в клубе, получают право посещать его лишь только за определённые заслуги на производствах, сразу после своих смен на заводах бегут для развлечения, для общения со сверстниками, за ухаживаниями за приглянувшимися девицами.

И Марья уже как месяц не посещала клуб. Она, как бабочка… А самой девушке казалось, словно муха, крутилась вокруг Никиты Савельевича.

Девушка убежала в парк, который начинался в метрах трехстах от мастерских. Она сидела в парке, в той его части, которую молодёжь прозвала «Ласковый уголок». Где в кустах и за деревьями часто милуются молодые влюблённые пары. Но это место подходит и для того, чтобы обиженная девушка, при этом с сильным характером, позволила себе немного порыдать о несбывшихся надеждах.

— А? Кто там? — испугалась Марья, когда услышала шорох и треск веток, будто бы медведь подкрался.

— Я, Марья Васильевна, — грустно, медленно, из-за кустов, как тот медведь-шатун, вышел Никита.

Он подошёл к Марье, резко отвернувшейся и состроившей вид обиженной женщины. Между тем, она мысленно молила Бога, чтобы сейчас этот неловкий парень, который, не понять почему, так запал в её сердце, вновь не испугался, чего-то недопонял и не ушёл.

— Марья, я тебя… вас… тебя, — парень всё равно растерялся. — Прости, я остолоп и не видел… Но я тебя…

Девушка ждала. А потом на неё нахлынула такая злость, такая решимость, разум застлало. Она встала с лавки, сделала решительные два шага и сама впилась своими губами в те мужские губы, которые не умели петь красивых речей, но были для девушки слаще мёда.

Они оба стояли и неловко целовались. Единожды Марье приходилось уже целоваться. Несмотря на всю целеустремлённость девушки, она искала любви, она хотела замужества, и чуть было один раз не обожглась. Вовремя остановилась. А теперь девушка, наверное, поймала себя на мысли, что останавливаться не хочет, что, если надо, она сама на аркане поведёт этого парня под венец.

Впервые за годы Никита забылся обо всём на свете, поддаваясь зову природы, растворяясь в чувствах и эмоциях.

— Ой! Ты куда руками шаловливыми? — опомнилась Марья, когда парень, ведомый инстинктами, стал распускать руки.

— Простите…

— Да я и не против… — сказала Марья и зарделась, отвернулась навстречу начинающемуся закату. — Но я ж… не девка лёгкая какая-то.

— А замуж пойдёшь за меня? — выпалил Никита, как в омут головой.

— За такого небритого, колючего и не стриженного? — Марья мило улыбнулась. — Пойду! Побегу! Лишь батюшка… Все ж родитель мой!

Счастье? Оно есть. Никита Савельевич сейчас это отчётливо понимал. Он не радовался так даже, когда прошли довольно успешно испытания картечницы, когда он смог сформулировать и расписать для патронного завода систему производственной ленты, называемую Алексеем Петровичем Шабариным «конвейер». И тогда тоже были эмоции и радость, но не столь всепоглощающая.

— Через две недели я отправляюсь на войну… — с огорчением сказал Лукашов, не смея даже пошевельнуться, чтобы только Марья не сбежала от его объятий.

И всё же девушка отстранилась. Её глаза, только что налитые влагой от счастья, теперь плакали от огорчения. Девушку потряхивало от избытка эмоций. Двое молодых людей, только-только обретших истинное счастье, уже горевали. Вот такое оно — счастье человеческое, мимолётное за обыденностью жизни, или перед долгом.

Лукашову предписано самолично, с ещё двумя мастеровыми, отправиться на войну, чтобы испытать в полку Шабарина картечницы. Если будет необходимость, так исправить недоработки на месте. Для чего даже один станок Лукашов повезёт на фронт, за запасников много.

— Через месяц нельзя? И… отказаться нельзя? — дрожащими губами спрашивала Марья.

Не в силах сказать хоть слово, Никита только покачал головой.

— Не отдам! — выкрикнула Марья и стала расцеловывать своего небритого, заросшего мужчину.

Они стояли и целовались. Марья уже и не одёргивала руки своего любимого человека. Она не одёрнула бы его даже если… вот прямо здесь… как срамную девицу… Впрочем, разве есть срам в любви?

— Идём! — придя в себя, решительно сказал Никита и, взяв за руку Марью, потянул её на выход из убежища.

— Куда? — рефлекторно поинтересовалась девушка, которой было сейчас абсолютно безразлично, куда именно, — главное, что с ним.

— К отцу твоему и братьям! — решительно сказал Никита Савельевич, подумал… — Сперва зайдём в отделение банка.

Лукашов собирался не только снять свои шесть сотен рублей, хотя и это были огромные деньги. Он хотел ещё и взять кредит на четыре сотни. Парень решил, что нужно сыграть свадьбу, что нельзя ему уезжать на войну, не обвенчавшись. И свадьбу играть завтра… максимум послезавтра.

Макар Янович Марченко, управляющий винокуренным заводом в Шабаринске, смотрел не на зятя, он прожигал взглядом свою дочь. Конечно же, уже были присмотрены сразу два потенциальных зятя, оставалось только выбрать дочери. Девка-то уже перезрела, двадцать годков, хотя в таком соку, что братья умаялись отгонять воздыхателей от хаты.

— Выбирала-выбирала, да и выбрала! — иронично заметил Макар Янович, удостоив своим оценивающим взглядом Никиту. — Из выкупленных, стало быть, крепостных?

— Так и есть, — решительно сказал Лукашов.

Это он с Марьей такой… тямтя-лямтя. А вот с мужиками не робеет, а надо, так и подраться может. Благо, что проходил обязательный курс боевой подготовки в шабаринской дружине.

— Нет! — жёстко сказал Марченко, посчитав, что Никита не подходящая партия для его дочери.

Ну что можно взять с конструктора? Многое, но не с такого же молодого! Макар хотел породниться с сыном самого главного управляющего Емельяна Даниловича. Да, там сумасброд, пусть и с образованием, но дурень непутевый, всё никак не может ладно работать, все меняет места. Но это же перспектива!

— Да! Будем венчаны мы! — строго и решительно возразил Никита, отодвигая за спину свою возлюбленную.

— А-ну, сыны! — решил Макар проучить наглеца.

Но не тут-то было. Протянутую руку старшего из братьев Лукашов принял на болевой, повалив бугая. Второй брат нацелился правой рукой в голову Никиты, но парень увернулся, и могучая, а все три сына Макара были здоровцами, рука прочертила воздух.

— Будет! — выкрикнул Макар Янович. — Станешь человеком, так приходи. Полгода тебе. И всё… Марью отдам другому!

Решение, как показалось самому Марченко, было в пользу Никиты. Понравился Макару этот парень: не струсил, а старшего так и вовсе уложил на пол. Но всё равно, за нищего, только начавшего работать, молодого парня отдавать?

— Отец! Я сбегу! — решительной была и Марья.

Макар Янович не обратил внимания на возгласы дочери. Он и так считал, что не сыщется более податливого родителя, чем он. Вон и дочка училась на курсах при университете, работает в Конструкторском Бюро. Многое позволялось Марье, но не в деле замужества. Это его, отцовская задача — всё сладить.

— Пошли, зять… не дать ни взять… до Козьмы Ивановича. Спытаю про тебя, — сказал Макар еще больше растаявший, видя, как настроена его дочка, его любимица.

Макар внешне будучи суровым, увидел в глазах дочери такие эмоции, как… у жены своей покойной. Вот так же она, Оксана, была готова за своего мужа, за своё счастье бороться. И скажет Козьма Иванович Проташин, главный инженер Военного завода, что Никитка — парень с перспективой, так может быть и срастётся.

Никита Савельевич шёл к своему главному начальнику нехотя. Козьма Иванович для Лукашова — это недосягаемая высота, уважаемый человек. Проташин был уже не только главным инженером, Козьма Иванович казался идеалом. Многое знал, уже многое изобрёл, был рукастым и сам умел выточить любую деталь. Но ради своего счастья… Никита был готов потревожить и Проташина. Понадобилось бы, так и к Шабарину пошёл бы, если тот оказался б в поместье.

— Ну, и чего пожаловали? — спрашивал Проташин, вытирая руки от масла и отходя от станка.

— Тут такое дело… — говорил Макар.

Козьма Иванович слушал историю и улыбался. Он всё понял. А то, что Никитка кроме чертежей ещё нашёл время, чтобы с девками миловаться, так для Проташина то только в радость. Лукашов стал для Козьмы не просто учеником, словно сын. И Проташин не сомневался бы… Отдал бы свою Соломею за парня, но дочка уже венчана.

— Поди-ка сюда, Макар! — усмехаясь, сказал Козьма и увёл Марченко в свой кабинет, из тех, что в мастерских.

Никита остался у станка, где только что работал Козьма. Профессиональный интерес вновь взял верх у Лукашова. Новый пистолет, магазинный. Его уже год как пытаются собрать. И, как видел Никита, дело движется к скорым испытаниям.

А в это время Козьма Иванович отчитывал своего товарища, Макара Марченко.

— Вот не дурень же ты, Макар, но всё едино… Такого парня отшить хочешь? Да любой родитель будет счастлив на такого зятя. Денег у него, как у барина, молодой и сирый. А ещё и скоро станет дворянином, как и я. Но это по тайне великой тебе говорю, — сказал Козьма, разливая «Екатеринославку» по рюмкам.

— Только свою пью, со своего завода, «Шабаринскую Элитную»! — сказал Макар и тут же опроверг свои же слова, махнув рюмку в рот.

— Да… Только свою! — с усмешкой прокомментировал Козьма.

— А денег-то сколь у него? И когда дворянство получит? Личное али потомственное? — посыпались вопросы.

— Денег… Да почитай десять тысяч у парня есть. Дворянство… Так ты о том пока не думай, то Алексей Петрович не обещал, но будет справлять опосля войны. Ну а за что благодетель Шабарин берется, все и ладится.

— Десять тысяч! В бумаге? — удивился Макар.

— В серебре. За три изобретения. А ещё он будет на доли от продаж. Вот так… Где ты завиднее жениха справишь, дурья твоя башка⁈ — Козьма наслаждался видом ошеломлённого товарища. — Не отдал я ему деньги только из-за того, что знал, что Никитка всё в Фонд Шабаринский отдаст, на войну. А парень и так, поболее многих для войны сделал.

— Венчаться! Вот соберём урожай — и венчаться! — решил Марченко.

— Завтра и венчаться. Никитка уедет до барина нашего, с новым обозом и с новым оружием. Так что завтра… И пусть молодые внука тебе смастерят до отъезда Лукашова, — сказал Козьма.

— Побегу я к жиду Науму, он за деньги хоть сегодня столы накроет. Ой, дел-то сколько! — выкрикивал обрадованный Макар, выбегая из кабинета Козьмы Ивановича. — Чего, зять, стоишь? Беги до отца Иоанна, проси, моли его, но кабы завтра венчал! А я до жида Наума. Деньги есть?

— Тыща. Хватит? — спросил Никита Савельевич, выуживая из кармана ассигнации.

— Ну, ты зять! Тыща! Да мы за неё весь Шабаринск три дня поить и кормить будем! Но и я в долгу не останусь. За дочку дам дом добротный, да пять коров, свиней с десяток, — Макар уже даже подумал, что такой зять сорвётся с крючка, так что накидывал в приданое всё, что на ум приходило.

И, нет, не сорвётся Никита, разбудила Марья в нём мужчину. И теперь уже никуда, только под венец. И быстрее. А то, как вспомнит парень, как целовались они с Марьей, так в дрожь бросает. Быстрее бы повенчаться и быть с ней. А потом… Можно идти на войну. Теперь ещё больше появилось мотивации сделать такое оружие, чтобы ни один супостат не решился продолжать воевать с Россией.

Глава 18

Севастополь готовился к отражению вражеской атаки с моря. Начальник штаба Черноморского флота вице-адмирал Владимир Алексеевич Корнилов был преисполнен уверенностью, что, раз Одесса так героически и эффективно отбилась от французского флота, то Севастополь, где сконцентрировалась большая часть Черноморского флота Российской империи, сможет это сделать и подавно.

В Одессе был один отряд мониторов, в Севастополе их сразу три общим числом в двадцать один монитор. А ещё Корнилов даже не собирался сравнивать севастопольскую артиллерию и одесскую, искренне считая, что в Севастополе артиллерийские расчёты выучены лучше, офицеры грамотнее и решительнее.

Так что в городе царило предвкушение радости. Понравилось всем радоваться за Одессу, сообщение об отражении атаки на которую пришло почти одновременно с прибытием англо-французского флота. Так что офицеры Черноморского флота уже забавлялись, когда обсуждали, как и где они будут праздновать русскую победу уже сегодня вечером.

Севастопольские рестораторы и лавочники, предполагая в ближайшее время большую прибыль, отправляли своих приказчиков незамедлительно изыскать возможность для дополнительных поставок как продуктов, так и горячительных напитков.

Но вот прошёл час, второй, а противник будто замер. Или не враг это, а мираж? Нет, не может быть настолько массовой галлюцинация. Ничего не предпринимали англичане с французами после того, как выстроились в линии, будто бы имели возможность бомбардировать Севастополь с такого большого расстояния. Замерли в бездействии.

— Что думаете, господа? Есть мнения? — спрашивал собравшихся на военный совет Александр Сергеевич Меншиков.

А господа офицеры пребывали в замешательстве в не меньшей степени, чем и сам командующий Меншиков. Да, французские и английские корабли отчётливо просматривались в нескольких милях от выстроенных по фронту русских кораблей, в пяти милях от Балаклавской бухты. Но бой никак не начинался. И самим русским вступать в сражение без дельного прикрытия береговых батарей и с медлительными мониторами, не с руки.

И вот уже полдень, но признаков скорой атаки французов и англичан не наблюдается. В то же самое время и Меншиков, и Корнилов, и Нахимов, и ряд других офицеров — все понимали, что главным преимуществом в морском сражении для русского флота может быть только тактика сражения от обороны. По такому сценарию происходили учения, такие разрабатывал планы штаб.

— Вице-адмирал Нахимов, вы хотите что-то сказать? — спросил Меншиков, перенося груз ответственности за предположения и поиск решений на героя бомбардировки Синопа и сражения у Сухум-Кале.

Павел Степанович Нахимов степенно встал, одёрнул мундир. Среди собравшихся он резко выделялся тем, что имел на своём лице эмоции, никак не связанные с растерянностью. Вместе с тем вице-адмирал с трудом скрывал своё раздражение.

Дело в том, что после положенных почестей как герою-флотоводцу Нахимов встретился с другим явлением. Ему явно завидовали. Морские победы сразу же возвышали Павла Степановича, а между собой другие высокопоставленные морские офицеры говорили, скорее, о никчёмности турецкого флота, чем о заслуге Нахимова в двух успешных сражениях.

— Я могу атаковать вражеский флот. Считаю необходимым подвести ближе мониторы. На моём флагмане установлены четыре шабаринских пушки, которые могут ударить по неприятелю с недосягаемой для него дальности. И только так мы поймём, почему неприятель бездействует, можно пробовать вынудить его на атаку, — Нахимов не отвёл взгляда, когда Меншиков стал прожигать его глазами.

— Мы не можем действовать против англичан и французов в отрыве от береговых батарей, — словно гардемарину во время обучения тоном произнёс Меншиков. — А четыре пушки… Я рассчитывал на более дельные предложения.

— Господа, а что, если нас с одной стороны вынуждают выйти в открытое море и дать бой, с другой же стороны отвлекают от действительно важного? — с видом человека, который только что сделал величайшее научное открытие, спрашивал адмирал Корнилов.

В дураках никому не хотелось оставаться, поэтому идею, что французы пошли на хитрость, присутствующие морские офицеры изгоняли из своих голов. Но всё говорило именно об этом. В голове Корнилова мысль пробила плотину, он убежден.

— Я уже послал подполковника Панаева в расположение корпуса генерал-лейтенанта Кирьякова. Если наши враги планируют высадку в Крыму, то именно Кирьякову их и встречать. Его корпус насыщен оружием в достаточной мере, чтобы отразить атаку англичан и французов, — с уверенностью сказал командующий Александр Сергеевич Меншиков.

Оставалось только развести в стороны руки, но они воздержались от подобных жестов. Оставалось лишь ждать. Безусловно, можно было бы дать морское сражение с выходом из бухты Балаклава всего имеющегося Черноморского флота. Но у командования не было чёткого представления, с какими силами пожаловали враги.

На передних линиях стояло соизмеримое по численности с вымпелами Черноморского флота количество вражеских кораблей. Однако ветер был неблагоприятный для того, чтобы разворачивать парусники. А число вражеских пароходов было явно больше, чем подобного типа кораблей у русского Черноморского флота.

Кроме того, достаточно продолжительная якобы дружба с Англией вбила в головы русских морских офицеров понятие, что лучше английских морских офицеров, как и качества английских кораблей, в мире нет. Так что бесславно погибнуть в пучине сражения с лучшими кораблями противника никто не хотел. И этому всеобщему преклонению перед европейскими и английскими флотами был даже подвержен Нахимов, который видел, насколько могут быть беспомощными англичане, служившие на турецких кораблях, которые Павел Степанович так удачно топил. Сложно перебороть нарративы, которые вдалбливали с самой юности.

— Ждём, господа! — недовольным, даже пренебрежительным тоном сказал Меншиков, как будто бы уличив присутствующих в трусости. — Если возникнут дельные мысли, я открыт для разговора.

Александру Сергеевичу, позиционирующему себя как решительного, без страха и упрёка командующего, было психологически важно найти виноватых хоть в ком-нибудь, но только не в себе.

Так что всё же сегодня ресторанам Севастополя, как и маркитантам, что запаслись большим количеством выпивки и скоропортящихся продуктов, придётся обождать с подсчётом своих прибылей. Ну, а русским морским офицерам, как и армейцам, поводов для праздника к вечеру не будет.

* * *

Аркадий Александрович Панаев с рассветом, как только стало известно, что напротив Севастополя выстраивается англо-французский флот, был отправлен в сторону Евпатории. Именно там располагалась наиболее удобная для высадки десанта часть побережья Крымского полуострова.

Русская команда не предусмотрела, что противник может осуществить или попытаться осуществить высадку в Крыму. Всё говорило о том, что если этого не сделают англичане с французами, то они окажутся в существенном проигрыше. На Дунае турками сдана крепость Силистрия, которая была главной опорой для сдерживания русских войск и недопущения их наступления вглубь Балканского полуострова.

Было не секретом для русского командования и то, что англичане и французы сразу же после высадки в Варне попали в эпицентр распространения холеры. Европейцам нужно было придумать что-то, чтобы, с одной стороны, не оставить турок один на один с русскими на направлении к Константинополю, с другой — чтобы английские и французские войска не уничтожались болезнью, так и не вступив полноценно в войну.

Поэтому и напрашивалось решение — высадка в Крыму или же высадка на Кавказе. Второй вариант рассматривался союзниками уже давно. Обсуждался он и русским командованием, которое всерьез готовило к обороне Севастополь, как ключ к Крыму.

В обоих случаях высадка на Кавказе считалась вероятной в том случае, если французам и англичанам удастся что-либо предпринять в Крыму. Достаточно лишь только обвалить горные дороги, чтобы не пустить англичан и французов через Кавказ на Кубань.

— Ваше превосходительство, вижу дымы и паруса! — к решившему отдохнуть и попить кофе Панаеву подскочил казачий хорунжий, сопровождавший своим отрядом адъютанта командующего Меншикова.

Степенно, чтобы не показать своего раздражения или страха, сделав ещё пару глотков кофе, Аркадий Александрович встал с походного и направился к обрыву, с которого можно было рассмотреть гладь Чёрного моря. Панаев увидел очертания транспортных кораблей противника, которые направляются как раз-таки в ту сторону, куда полковника и отправили.

И нет, Аркадий Александрович не испытывал какого-то излишнего волнения, паники. Казалось, что сейчас он должен был не дожидаться того, когда двое слуг сложат столик, стул, всё это привяжут к карете, когда возница подведёт коней и станет их запрягать. Он ведь должен был взлететь в седло своего красавца жеребца и, рассекая ветер, устремиться к генерал-лейтенанту Кирьякову.

Но Панаев решил выждать. Спокойно, не спеша, как и жизнь в России. В конце концов, десантные операции проводятся долго, мучительно. А Кирьяков должен был быть готовым к такому развитию событий. Так что только через полчаса Панаев продолжил свой путь. А ещё через полтора часа дороги Аркадий Александрович понял, что несколько ошибся.

Нужно было всё-таки донесения отправлять как можно быстрее. Где-то там, вдали, недалеко от Евпатории уже раздавались пушечные залпы. Англо-французы решились на десантную операцию. И, судя по всему, она им удается.

* * *

Василий Яковлевич Кирьяков вместе с Онуфрием Александровичем Квицинским, офицером, имевшим такой же чин генерал-лейтенанта, как и сам Кирьяков, наблюдали за тем, как французы и англичане высаживаются в Крыму. Оба офицера со знанием дела отмечали особую выучку противника и то, как налажено у них управление.

И это происходило в то время, когда управление в русском корпусе было из рук вон плохое. По сути, существовали лишь отдельные полки, задача которых состояла в одном, им нужно было удержать свои позиции. И, что характерно, сами позиции были выставлены очень удачно, с использованием рельефа местности, а также реки Альма.

Так выходило, что французы и англичане сейчас высаживаются на равнине, чуть ли не на пляже, а русские стоят на некотором удалении, на возвышенностях, и частично под прикрытием небольшой речки.

Так что не стоит огульно обвинять Кирьякова или Меншикова, который ранее инспектировал эти укрепления. Всё выглядело так, что сейчас французов и англичан подпустят ближе, а после их просто расстреляют с высоты. Ну и отправятся частью в Севастополь, чтобы там отметить победу. Всё-таки в Евпатории было лишь одно питейное заведение, и то в нём пребывали морские офицеры лишь вынужденно. А в Севастополе можно было отобедать вполне достойно.

— Бах! Бах! — раздавались выстрелы в западной части русских укреплений.

Да, на русских позициях было одно очень уязвимое место. Холмистая возвышенность через шесть верст сплошных оборонительных укреплений резко прерывалась, и там образовывалось дефиле шириной метров в двести. А дальше вновь русские укрепления, на не очень большом холме, где невозможно расположить много войск, но без этого холма оборона по реке становилась дырявой. А ещё нельзя было держать позиции на ряде холмов, которые примыкали к берегу. И вот именно они сейчас и подвергались бомбардировке.

Но это на первый взгляд, единственные уязвимые места, если только посмотреть в зрительную трубу и оценить рельеф местности и то, как русские подготовились к сражению. На самом же деле проблем в русском корпусе было куда как больше, чем у англичан и французов, находящихся, казалось, в крайне невыгодном положении. Управления в русском корпусе никакого, да и эта уверенность в наилучшем исходе дела!

Но если бы только у русских были те самые пушки, что стреляют далеко, то и вовсе десанта этого не было бы, потому как все орудия, которые русские прячут на холмах, не могут добить до места концентрации англо-французского десанта.

Длинная оборона, практически до десяти верст, — это тоже очень сложный момент. Не получается полноценно насытить войсками линию. Тем более что корпус имел в своём распоряжении всего лишь восемьдесят четыре пушки. И артиллерия была «размазана» по всей линии обороны. То есть была везде, одновременно, нигде.

— Онуфрий Александрович, мы не можем с вами проиграть этот бой. Взгляните сюда! — с усмешкой сказал генерал-лейтенант Кирьяков, рассматривая то, что у него было за спиной.

А там — словно гулянье. Ярмарка. Собрались зрители, как в театре, многие приехали на каретах, чтобы посмотреть воочию, как будет сражаться русская армия, как она разобьёт французов и англичан. Ну и как после этого будет русская армия гулять. Были здесь и дамы, которые приехали разузнать обстановку, и маркитанты, жаждущие подзаработать. Так что толпа собиралась приличная. При этом они запрудили ряд дорог, которые были необходимы для более качественного управления войсками и даже маневрирования резервом.

* * *

Пьер Франсуа Жозеф Боске высаживался с дивизией на берег у Евпатории первым. У него уже появились свои счёты к русским. А по своим счетам французский генерал привык платить. Транспортник, в котором находился близкий друг Пьера Франсуа во время боя под Одессой, получил несколько чувствительных попаданий. В числе семнадцати погибших был друг, родственник и протеже генерала Боске.

Усиленная дивизия генерала Боске была готова к выдвижению. Генерал вполне здраво расценил обстановку и настаивал перед своим командованием, что не обязательно дожидаться следующего утра, когда, согласно плану, под прикрытием тумана он должен был подойти к русским позициям и отвлечь их. Нужно проводить разведку боем, а возможно, даже и сходу взять удалённые холмы, которые сейчас подвергаются бомбардировке с моря. Из того, что видел Боске, русский правый фланг имел сильно уязвимые участки.

И вот к тому месту, куда и намечалась атака усиленной дивизии, подошли два парусных корабля, французский и английский. И у них началось своеобразное соревнование: кто быстрее и больше пустит ядер и бомб в сторону русских позиций.

Наверное, природа решила выдать последние благоприятные дни, чтобы после показать всю мощь своих капризов. Так что стояла удивительная для начала октября тёплая погода, и поэтому земля была сухой, отчего поднимались большие облака пыли, закрывавшие русским обзор.

И это, как посчитал французский генерал, ещё сможет скрыть выдвижение его усиленной дивизии лучше, чем даже утренний туман. Французские солдаты, даже стараясь идти без лишнего шума, спешно продвигались в сторону холмов, которые русские и с дефиле не могли качественно прикрывать своей артиллерией. Периодически генерал Боске запрашивал у своих офицеров доклад об обстановке и действиях русских.

Француз приходил в замешательство, когда ему раз от раза сообщали одно и то же: русские ничего не предпринимают и не готовятся противодействовать выдвижению французской дивизии. При этом у русского командования была возможность ударить по французам со стороны Телеграфного холма, частично примыкающего к тому участку русской обороны, куда и устремился генерал Боске. Пушки… русским просто не с чего бить, если только с трех-четырех пушек. А подтащить еще артиллерию вряд ли московиты смогут.

* * *

— Ануфрий Александрович, не пора ли вам уже включиться в дело? — залихватски и горделиво спросил генерал-лейтенант Кирьяков.

Оба генерала видели, как французы начали выдвижение в сторону русских позиций. Причём они решили атаковать дальние укрепления, которые на данный момент подвергались бомбическим атакам. Да, с моря достать все те фортеции, которые настроили русские, было сложно, и вражеские бомбы, примерно одна из десяти, прилетали даже не по русским позициям, а рядом с ними.

Вот только там, в пылевой завесе, которая образовалась от попадания ядер, уже полностью закрывался обзор для русских офицеров, не участвующих в бое, а только думающих, что вообще делать. Мало того, на позициях солдаты начали дышать воздухом, наполненным пылью, отчего некоторые уже отхаркивались кровью. И никто не додумался дать приказ урыть лица смоченными в воде тряпками.

— Бах-бах-бах! — три пушки, которые располагались на участке русской обороны, подвергавшейся атаке, разрядились.

Шрапнель на излёте, но всё-таки сбивала французских солдат, идущих первой линией. Вполне запланировано, и даже слабо, как для того, чтобы остановить пятнадцать тысяч решительно настроенных французов, ну или не только французов, но и тех, кто за них воет.

— Вперёд! — прокричал генерал Боске, уличая момент между перезарядкой русских пушек, и первым рванул в сторону холма.

По причине своей не такой уж и хорошей физической формы ему удалось пробежать в высоком темпе лишь только сто метров, после чего начало колоть в боку. Но общий ритм и задор атаки генералу передать удалось. А большее и не нужно. Сперва солдаты расчистят холм, а уже после на него взберется генерал.

Французские штуцеры, стрелявшие новейшими французскими пулями Минье, стали засыпать гребень холма смертоносными подарками. В то время, как иные солдаты дивизии Боске, поднимались по склону. И выстрелы со стороны десанта прозвучали намного раньше, чем могли чем-то ответить русские солдаты. Превосходство нарезного оружия налицо. Были и тут у русских штуцеры, но мало.

Между тем, желая хоть что-то противопоставить врагу, офицеры обороняющихся православных отдали приказ об открытии ответного огня. Мало того, что русские пули, пущенные из гладкоствольных ружей, если и достигали французов, то на излёте, сбивая противника с ног, но не убивая. Перезаряжаться, не говоря уже о том, чтобы хоть как-то прицельно стрелять, было крайне сложно. Русские солдаты жмурили глаза, которые забивались пылью и начинали болезненно резать.

— Черти! Черти лезут! — закричали в суете боя где-то, не разобрать из-за пыли, рядом со склоном холма.

В бой шли французские зуавы. В дивизии Боске негроидов было даже больше, чем белых. Но это не означало, что африканцы плохо сражались, нет, их вышколили похлеще французов, ибо не жалели во время учения совершенно, забивая до смерти.

И явным преимуществом зуавов был как раз цвет кожи. Немало русских воинов опешили, когда из пыли, словно и на самом деле черти, возникали черные зуавы. Но не было той паники, которая ведёт к поголовному бегству. Русские солдаты сражались, кидали гранаты по склону, ещё больше подымая пыль. Штыки, порой, возникали из ниоткуда, из пыли, и разили французов и тех, кто сражается за Францию, не будучи даже белокожим.

Прогулкой атака для дивизии Боске не оказалась. Он сам растерялся, его дивизия осталась без управления. Но был расчёт на то, что русских на этом участке обороны в разы меньше, а потому и победа на здесь должна быть за французами.

А в стороне, как и положено цивилизованным офицерам, и русские, и французы с англичанами, несмотря на то, что могли бы достать друг друга штуцерной пулей, всматривались в сторону «облака пыли войны», силясь хоть что-то рассмотреть. Тщетно.

Они могли только слышать выстрелы, доносились крики, чаще всего от боли раненых солдат. И вот только сейчас приходило понимание, что эта война не будет ни лёгкой прогулкой для европейцев по русским землям, ни скорой победой для русских. Обе стороны оказывались решительными, умными воинами, выученными лучше, чем где бы то ни было в мире. Дух… воинский дух был и у французов и у русских, да и англичан в этот раз нельзя было обвинить, что они за спинами прячутся.

Через час, когда опала пыль, стало понятно… Русские не сдали позиции. Нет, они все умерли на своих боевых постах, но не отступили. Нельзя было сделать и пяти шагов на верху холма, чтобы не споткнуться о лежащее тело убитого воина.

Стоявший хмурым, чернее тучи, генерал-лейтенант Кирьяков видел в зрительную трубу, как зуавы, да и сами французы, ходили по холму, на русских оборонительных позициях, как сонно, с ленцой, добивали раненых русских солдат.

Заметил он и как некоторые православные воины, даже с раздробленной ногой или с ранением в живот, всё равно, раненными, умирающими, стремились поднять своё ружьё с примкнутым штыком и ударить европейца. И в голове Кирьякова, как и других русских офицеров, только начинало происходить осмысление всей той жестокой принципиальности, с которой разгорается эта война.

Но позиция потеряна… Правый русский фланг оказывался под ударом. И только дело времени, когда французы развернут и захваченные русские орудия, и затащат свои пушки, чтобы начать обстрел остальных русских позиций уже и фланга, расчищая проходы. Неожиданно для Кирьякова встал вопрос, уходить ли или умереть здесь, защищая русские рубежи?

Глава 19

— Ваше превосходительство, — мои мысли прервал Мирон. — Чисто всё. В городе не более двух тысяч турок, а, скорее, и того меньше. На пристани стоят четыре парохода. Австрийские, да галеры турецкие.

Вот уже вроде бы и не в возрасте малолетства пребывает Мирон, а как на войну пошёл, так ведёт себя, будто подросток, наполненный романтикой войны. В голосе моего, считай, адъютанта, отчетливо прослеживалась жажда деятельности. После явных успехов, Мирон теперь старается делать исключительно то, чего турки от нас ну никак не ждут. Это я своими делами приучил, что многое, что было невозможное, возможно и исключительно эффективно уже потому, что противник не ожидает подвоха.

Я понимал, что происходит с Мироном, а также с немалым количеством моих бойцов. Они становятся адреналиновыми наркоманами. Теперь без дозы опасности этим людям живётся некомфортно. Вот и стремятся в самое пекло, ну или под носом у врага крутиться. Надо будет обязательно подумать о том, как с этим впоследствии бороться. Адреналиновые наркоманы, как правило, плохо уживаются в мирной жизни, а может быть и такое, что пойдут по кривой дорожке.

Но подумаем об этом после, когда обязательно победим. То есть крайне нескоро. Все признаки говорят о том, что вот-вот, скорее всего, по весне, австрийцы всё-таки решатся на одну из самых серьёзных глупостей в своей истории. О том, что они собирают ударный кулак по направлению к Валахии, ни для кого не секрет. Да и в этом времени такие секреты ещё не научились сохранять в тайне.

— Что предлагаешь? — спросил я. — Только дельное. Не про то, чтобы опасное.

Ответ Мирона не удивил.

— Заходим в ночи, поджигаем казармы. Берём город под свой контроль. Захватываем пароходы, — не задумываясь, выпалил мой адъютант. — Ваше превосходительство, а разве иные предложения могут быть?

Я улыбнулся. Плотное общение со мной для Мирона не прошло бесследно. Вот и выражение применяет те, которые и русские офицеры не стали бы употреблять. «Взять под контроль» — эту фразу он мог «украсть» только у меня.

— Зови полковника Москалькова и всех, кого я определил в военный совет. Будем принимать решение, — сказал я, высматривая в свой бинокль город Рощук.

Наш большой отряд располагался в гористой местности, обильно сдобренной растительностью. При этом мы выбрали своеобразный полуостров, который с одной стороны омывался Дунаем, с двух других сторон затоками и протоками, мелкими озерцами. И только одно направление, на сам город и было относительно свободно от воды, болот, густого леса.

Выставленные посты должны были минимизировать вероятность обнаружения даже такого большого скопления наших войск. И мы могли день отдохнуть, оправиться, поесть. И мои стрелки и казаки умеют разводить костры без дыма, вернее отводить дым. Воронцовских научат. Так что я разрешил, но под строгим надзором командиров, разжечь костры, чтобы немного согреться, ну и приготовить за несколько дней горячую еду.

Хотя и затягивать с операцией нельзя. Всё же три тысячи конных, да ещё и с фургонами — такая масса войск, что не пройдёт и пару дней, как всё-таки о нас узнают, как не хоронись. Нужно бы сходу идти на Рущук, или уходить отсюда, но усталость накапливалась.

Когда мы прорвались через турецкую оборону и не спеша направились к Варне, вряд ли кто-то мог предполагать, что после одного дневного перехода мы вдруг «исчезнем». Ночью, через день после прорыва, я отдал приказ резко сменить направление движения моего отряда и уйти сильно западнее. Мы совершили два перехода, когда шли в основном ночью и ранним утром. Даже тех крестьян, обывателей из болгар, что встречались на пути, приходилось забирать с собой, чтобы они не имели возможности рассказать, как видели русскую армию достаточно глубоко в тылу турков.

Впрочем, пожелай турецкое командование нас обнаружить и разбить, у них бы некоторое время, думаю, недели две, ничего бы не получалось. Чтобы нас настичь и уверенно ударить по моему отряду, туркам необходимо сконцентрировать большие силы.

А после разгрома южнее Силистрии, я сомневался, что вплоть до Варны у османов будут действительно крупные воинские соединения. Кроме того, та атака нашей группировки войск на позиции турок, которая по сути была осуществлена только потому, чтобы дать мне с отрядом уйти, могла была рассматриваться противником как начало дальнейшего продвижения русских войск на Стамбул. И у меня были сведения, что турки, а также две дивизии французов и англичан спешно готовились к обороне константинопольской дороги. Так что всем было недосуг ловить мой отряд.

Я помнил из истории про «лисовчиков» — это польско-литовский отряд во времена Смуты. Они шастали по Руси сколько-то лет и никто ничего им сделать не мог. Просто чтобы выловить такой отряд, а лисовчиков было более двух тысяч, нужно привлекать уже целую армию. Неповоротливую армию, в то время, как лисовчики не имели обозов и все были конными.

Вот и я так же, мобильный, без обозов… Пусть бегают за нами. Мы будем быстрее, непредсказуемыми, наглыми. У нас все получится.

— Всё так, Алексей Петрович. Но, что будем делать с речными проходами? — спрашивал Антон Иванович Москальков. — Коли они груженные…

Полковник из Воронцовской дивизии был близок мне по духу, насколько это вовсе возможно с учётом специфики мировоззрения и опыта армейских офицеров этого времени. По крайней мере, он почти никогда не выступал с критикой моих решений, которые могли бы выглядеть, как авантюра, да и были таковыми по мерилам нынешнего времени.

— Я считаю, что нужно действовать очень жёстко по отношению к командам этих судов, — с задумчивым видом сказал я и предоставил слово Мирону. — Нам нужно пароходы довести до Силитрии.

— Сами отправитесь? — спросил Маскальков, будто предвкушая что-то для себя радостное.

— Если мы с вами, полковник, решим, как и куда двинется отряд, — обломал я Маскалькова.

Разговоров о том, что я покину рейд, хватало. И они имели под собой основу. Если я не повлияю, то уже очень скоро моему полку просто не будет чем воевать. Патронов мало, снарядов к пушкам почти и нет. А так же должно уже прибыть в Одессу пополнение, в виде ланд-милиции. И мне нужно перехватывать и этих ребят. А то чувствую, что найдутся те, кто моих екатеринославцев захочет прибрать к рукам. А они — мое детище, экипированы за мой счет.

— Договоримся, Алексей Петрович, не волнуйтесь за это, — усмехнулся Маскальков.

«А у тебя иных вариантов, кроме как со мной договариваться, и нет!» — подумал я, но не стал усугублять.

— Берем Рущук! — решительно сказал я.

В нашем отряде было несколько болгар из тех, которые создали собственные партизанские отряды. Но я им предложил несколько иное занятие. Они помогали нам во всём, прежде всего, в разведке.

Так что вчера вполне обыденно Мирон, трое бойцов, а также болгары посетили город Росе, ну или Рощук, находящийся вверх по течению Дуная, примерно в ста верстах от Силистрии. Разведчики, естественно в гражданской одежде, спокойно погуляли по городу, поспрашивали людей. Нашлись и дальние родственники одного из болгар, которые рассказали, что было известно всем горожанам. И, что в этом времени вполне обыденное, знали люди немало.

На речных пароходах прибыли австрийские инструкторы, которые привезли с собой немало вооружения. Все горожане, даже малые дети, и те знали, что австрияки осматривают здания и сооружения, которые они могли бы использовать, когда сюда прибудет австрийский контингент войск.

Во избежание неприятностей и того, что турки могут просто разграбить всё то добро, что было привезено на австрийских речных пароходах, они так и стоят в порту, не разгружаются. И оставлять такой приз для меня не представляется никакой возможности.

— Сразу говорю, чтобы не было после недомолвок и осуждений. Если действовать так, чтобы захватить пароходы, то нужно поступать жёстко. Команды судов жалеть нельзя. Вплоть до того, что некоторых австрийцев, чтобы других запугать и заставить вести пароходы в Силистрию, расстрелять на месте. Иного способа, чтобы австрийское вооружение досталось нашему командованию, я не вижу. Убеждениями и уговорами делу не поможешь, — решительно сказал я, оглядывая армейских офицеров, которые присутствовали на военном совете.

Для них такой подход мог быть причиной, чтобы рассориться со мной, может быть, даже вызвать на дуэль. Несмотря на то, что в этой войне уже появилось немало грязи, а никакая война не может проводиться в белых перчатках, большая часть русского офицерства всё ещё играет понятиями чести, достоинства, милосердия.

— Я принимаю ваше решение, — явно нехотя признался полковник Москальков.

Как офицера с наивысшим чином после моего, мнение полковника играло важную роль.

Прямо на земле, здесь же, под навесом, где проходил военный совет, я разложил небольшую карту. На четырех склеенных листах был начерчен план города. Такие карты, сделанные на скорую руку, уже размножены до количества двадцати и будут переданы ротным и сотникам.

Нельзя допускать, чтобы по вхождению в спящий город подразделения из моего отряда стали плутать или вовсе заблудились. Хотя и с картами это не мудрено сделать. Но можно хотя бы ориентироваться в городе, определяя, если не точный путь, то направление, куда следует двигаться.

— Две сотни Мирона идут вот сюда! — я пальцем указал направление к турецким казармам. — Их задача — сжечь всё дотла и не допустить организованного сопротивления турок. Ты, Мирон, видел эти казармы, знаешь местность. Обойдёшься без болгарских проводников. Поставишь лучших стрелков на крыши ближайших зданий, штурмовым отрядом отработаешь казармы. Резать… Не щадить турку, или кто еще там будет. Помнить о том, что пленных мы брать не можем и каждый оставленный солдат противника — это вероятно убитый русский солдат в будущем.

— Алексей Петрович, я это понимаю! — раздраженно сказал полковник Маскальков, когда я направил свой взгляд на него.

— Потому вы здесь, потому у нас будет успех со славу императора и Отечества! — сказал я.

Улыбнувшись, чтобы сгладить недопонимание, я вновь стал жестким и продолжил раздавать приказы. На передке будут мои бойцы, в то время, как воронцовским предоставлялась роль резерва. В них я уверен. Мы отрабатывали действия в городе, причем не раз условно захватывали городки, разбирая после ошибки. Помню как «брали» Павлодар и местные подумали… Не важно. Умеем работать, значит будем это делать.

Главный удар будет нанесён даже не по казармам, а по административным зданиям и банку. И как сладко понимать, что банк этот английский. А так же возьмем под контроль три важнейших дорог в Рущуке. Так что деваться вражинам будет некуда. Ну а когда одна дорога будет освобождена для выхода мирного населения, которое решит уйти с нашим приходом, так и очистим временно город от буйных элементов.

Я помнил «русскую весну» 2014 года. Тогда ряд городов на юго-востоке Украины брались под контроль именно таким образом. Условно ополченцы входили в город, занимали административное здание, сооружали огневые точки и постепенно, если того требовала ситуация, начинали патрулировать улицы города. Вот подобное мы намереваемся сделать сейчас.

— Петро, ты свою задачу понял? — спросил я исполняющего обязанности командира моего полка.

— Так точно! Выдвинуться двумя колоннами: одна по направлению к порту, другая — к административным зданиям города. Занять позиции и к утру контролировать управление города. Постепенно рассылаем патрули для отлова и уничтожения вероятных остатков турецкого гарнизона, — повторил приказ Петро, что он понял и принял.

В это время полковник Москальков, как и два майора, присутствующих на военном совете, недоумённо переглядывались. Петро, может быть, где-то и красуясь перед армейскими офицерами, или не желая показать себя лапотником, говорил чётко, спину держал прямо, являя собой офицера.

Он, как и другие, будут в скором времени офицерами, или я не я. Боевые задачи мой полк выполняет такие масштабные, и уже должен быть прославленным, чтобы привести всё к порядку и назначить офицерами и унтер-офицерами всех тех моих бойцов, которые и так пока неофициально занимают эти должности. Это дело моей чести. Но я пока тяну с прошением на имя командующего Южной Армией Горчакова. Хотел сделать так, чтобы у генерал-фельдмаршала просто не было выбора, как признать моих командиров офицерами. А это произойдет только после громкой акции, достойной пера последнего русофоба в последней английской газете, не говоря о первых полосах крупных изданий.

Да, вероятнее всего придётся чуть позже, когда будет пауза в войне или вовсе мы победим, сдавать какие-то экзамены. Ведь, если Петро дать даже ротмистра, то это уже дворянство. И с такими моментами не шутят. Но Петро сдаст почти любой экзамен. Его бы подтянуть во французском, ну и привить немного манер, так и вовсе получался вполне себе дворянчик из новых.

— Господа, всем ли понятна задача? Лучше задайте даже самый глупый на ваш взгляд вопрос, чем промолчать, — говорил я, желая уже заканчивать военный совет, так как через часа три нам предстоит выдвигаться к новому этапу нашей боевой жизни.

— Алексей Петрович, может, банковских работников не будем трогать? — спросил Антон Иванович Москальков. — Мирные же.

Я с самого начала общался с офицерами своего отряда по имени-отчеству, по крайней мере, на военных советах и в личном общении. Мне показалось, что такое панибратство в условиях почти партизанского отряда — вполне себе уместная история. В бою, конечно же, лишь только уставной тон и обращения, как и в присутствии сторонних лиц.

Что же касается банковских клерков… Я отвечал предельно откровенно, говоря о том, что если будет хоть какое-то сопротивление, пусть даже от гражданских, то необходимо это препятствие решать кардинальным образом. Если мы будем миндальничать, играть в милосердие, то потеряем динамику операции, что может привести к её краху. Между жизнью своих солдат и тех, кто решил сопротивляться, я выберу солдат, однозначно.

Главными козырями у нас были не столько новейшие винтовки, револьверы или картечницы. Основное наше преимущество — это мобильность, скорость, напор, решительность. Я собирался действовать по принципу «и невозможное возможно». Или, как сформулировал ещё когда-то китайский стратег Сунь-цзы: «делай то, чего твой враг от тебя никогда не ожидает».

Китаец был мудр. Его стратегемы актуальны даже для XXI века, не говоря уже о середине XIX века. Хотя я считаю, что Сун-цзы говорил вполне логичные вещи, никакого особенного откровения в его изречениях нет, лишь констатация фактов и правильный набор слов для выражения непреложных истин.

Был конец октября, но погода стояла такая, что можно было бы сравнить с серединой сентября. Ясно, тепло днем, красота. Но не нужно ошибаться, считая, что в Болгарии лишь только солнышко светит да постоянно тепло. Нет, и здесь бывает холодно. Не настолько, чтобы носить полушубки, но достаточно, чтобы всё-таки периодически ночью укутываться в плотные шерстяные, выделанные из оренбургских коз, легчайшие накидки. Лёгкие, но согревают и тело, и душу. Мягкие, насколько мягким и душевным может быть присутствие рядом любимой женщины. Дорого… да, но оно того стоит.

Вот же чёрт! Опять вспомнил о своей Лизе. Теперь придётся тратить немало усилий, чтобы временно выгнать её из своей головы. Нельзя идти в бой, когда в голове каша, разбавленная любовным сахаром.

Первым в стору Рущука ушёл Мирон. С ним было две сотни моих бойцов, причём большая часть из них — снайперы. При удачном планировании и управлении этот отряд мог бы и сам разгромить те две тысячи турецких войск, которые должны находиться в городе.

Я и вовсе не уверен, что эти турки в какой-то степени боевитые. Они и вооружены должны быть по остаточному принципу. Не верю я, что у турок так много передового вооружения, с которым нам пришлось столкнуться при взятии Силистрии, да и потом, когда мы с генерал-полковником Сельваном разгромили турецкий корпус по дороге на Варну.

Не могут французы и англичане настолько спонсировать турецкие войска, чтобы европейского оружия хватило на долгие месяцы войны, с учётом того, что изрядную часть вооружения мы уже перехватили.

Правда, тот фактор, что более деятельно включается в войну Австро-Венгерская империя, будет туркам в пользу, в том числе, и для дополнительного снабжения турецких войск. Они же у европейцев как мясо, которое будут гнать вперёд, чтобы чистенькие и цивилизованные могли уже нас добивать, а не воевать глаза в глаза. И для этого «мясу» нужно дать ружье и пушку.

Впрочем, я могу и ошибаться. Образ европейце, сложившийся у меня в будущем, сейчас скорее, вызывает сомнения, чем подтверждение. Всё же даже те французы, которые были в Силистрии, сражались отважно, и у нас всего лишь было до сотни пленных, причём, большая часть из них была ранеными и взяты в плен, порой, без сознания.

— Пошли! — буднично сказал я, обращаясь к одному молодому казачку, Елисею.

И мы, отставая от Мирона и Петро на полчаса, выдвинулись к Рущуку.

Елисей — сирота из потомственных донских казаков уже успел проявить себя и при взятии крепости, и после. Под командование всего лишь семнадцатилетнего парня я уже поставил полусотню. И понимаю, что ещё немного подучится, наберётся уверенности, и из Елисея вполне вырастет сотник, если не более высокий командир.

Так что я взял его временно на место Мирона, чтобы пристально приглядеться к парню и решить судьбу Елисея. Если бы он не был семнадцатилетним, а имел за душой хотя бы четверть века, то я бы даже не раздумывал, дал бы ему сотню. Всё-таки не сказать, что кадровая проблема в моём полку полностью решена. Но меня смущал юный возраст парня.

Да, я понимаю, что тот же самый Константин Рокоссовский, будущий маршал, в Гражданскую был семнадцатилетним, но уже важным командиром. Или Артём Голиков, который в семнадцать лет командовал целой дивизией. Но такого цейтнота всё-таки у меня в полку не было, поэтому нужно к кадровым вопросам подходить основательно.

— Бах-бах-бах! — раздавались выстрелы уже в городе.

Нечастые горожане, а в Рущуке проживало где-то пятнадцать тысяч человек, скоро начнут просыпаться. Улицы для прохода могут быть запруднены, что сильно усложнит задачу.

Я не лез вперёд, с тремя сотнями я выдвигался сразу за отрядами Воронцовской дивизии. Дело в том, что у меня появилась мысль: если на этом участке военных действий так и будет происходить тягонина, то после своего рейда по тылам противника мне нужно будет уйти в Одессу или в Крым, если там уже что-то происходит.

Да и боеприпасов хватает для того, чтобы дать два полноценных боя, не больше. Ещё есть немного в Силистрии на складе, а больше почему-то и не приходит. Письмо Затлеру я уже отослал. Может быть, это главный интендант каким-то образом не пропускает обозы к Дунаю.

— Бах-ба-бах! — уже во многих участках города шла перестрелка.

Я не особо волновался. Огневое преимущество мы имели. Револьверы в городских условиях — это действенный аргумент.

Я направлялся в сторону порта.

Глава 20

Пётр Николаевич Кузнецов, которого больше знают под именем Петро, прямиком к «главным» домам привел отряд, за который был ответственным в ходе операции в городе Рущук. Его отряд был разделен надвое, и больший числом, после непродолжительного боя за один из домов, отправился в порт, где стрельба все еще была слышна. Петро было уже понятно, что город взят и был этому несказанно рад, но и необычайно удивлен. Оказывается, как и говорил Командир, если действовать не шаблонно, дерзко, но не безрассудно, что можно добивать удивительных результатов. Рущук стал на время, может и не продолжительное, но русским.

Мало кто знал, что у заместителя командира Шабаринского полка, Петро, есть фамилия, он и сам это узнал только недавно, просто нужно как-то записать, кроме что по имени, вот и записали… Кузнецов. Хотя в тех местах, откуда Петро больше кузнецов называли ковалями.

И вот этот человек, который за последние пять лет приобрёл себе вполне благозвучное имя, а вместе с этим и немало материальных ценностей, включая существенные доли в сахарных заводах в Шабаринске. Он первым вошел в болгарский городок. Хотя, следовало бы назвать этот городок турецким, всё-таки он под контролем Османской империи.

Решительно, каким Петро всегда и был со своими подчиненными, он шагал по коридору достаточно просторного дома. Самого большого и, видимо, самого богатого, среди прочих в Рущуке. Это в присутствии барина, Командира Шабарин, Петро все равно терялся, так и не смог он выбить из себя крепостного. А вот с другими… Наверное, даже был излишне жестким, компенсируя свое неискоренимое раболепие. Такое отношение к командиру и другим, чужим офицерам, как был уверен Петро, и не позволяет ему стать действительным командующим полком.

Кузнецов ходил по всем комнатам первого этажа самого большого дома в городе и лично смотрел, что интересного там есть. Барин-Шабарин позволяет бойцам немного, но прикарманить добра. Так что Петро высматривал, что он возьмет лично для себя.

— Господин командир, там это… — десятник замялся, растерялся, когда подошел к командиру.

Пётр Кузнецов не сразу понял, почему обычно бодрый и решительный десятник сейчас мямлит, будто новобранец, воспринял заминку бойца неправильно. Петру Николаевичу нравилось, что уж греха таить, когда его называют «господин» и когда перед ним робеют. Для бывшего когда-то крестьянина, а после кузнеца, для Петра барское обращение было слаще мёда.

Правда, он старался избегать общения с собственными подчинёнными в присутствии Шабарина. Наверняка командующий не оценит желание Кузнецова таким вот образом самоутверждаться за счёт своих подчинённых.

— Что там? — собравшись с мыслями, решительно спросил Кузнецов. — Доложить по существу!

— Так энта… господа там какие. На иноземном лопочут, лаются на чём свет, — говорил всё тот же десятник бывший уверенным и решительным ещё десять минут назад, когда в последний раз был замечен Петром.

И всё же сложно выкорчёвывать страх из человека, которого с малолетства воспитывали в покорности и раболепии перед всем барским, дворянским. Бывший крестьянин, за четыре года превратившийся в матёрого бойца, с уверенностью пойдёт на пули, будет воевать за совесть, вести в бой солдат. Но когда он видит гладких, с зализанными волосами, уверенных в себе, манерных панов, то вот… растерялся.

Петро решительно направился в то крыло здания, откуда пришёл десятник. Он с ноги распахнул двери так, что от удара большого и сильного воина массивная дверь слетела с петель. Кузнецов увидел и опешил.

За богатым столом, уставленным различными яствами и вином, восседали трое. Один был турок, явно не из простых — даже награды, усыпанные камнями, были на его груди. А в те знаки различия, что видел Петро и которые ранее изучал, он не верил. Нет, разве такое возможно?

Двое других были одеты в гражданскую одежду, но Пётр уже научился различать богатые одеяния. Так что он понял, перед ним очень важные люди. Ну а выправка, которую сложно спрятать даже под гражданской одеждой, говорила о том, что и эти люди имели отношение к службе.

— Кто такие? — на ломаном французском спросил Петро.

Ему отвечали, но командир понимал через слово. Понял он лишь то, что перед ним один из австрийских посланников. И он требовал, чтобы его, австрийца, отпустили и даже извинились.

Растерянность, которая завоевала сознание десятника, стала покорять и голову Петра Николаевича. Он попал на переговоры с австрийцев и турок, где находились посланники австрийского императора, договаривавшиеся о том, что уже достаточно скоро, в течение месяца, австрийские войска войдут в город и возьмут его под свой контроль, не допуская русских.

— Вяжи их, братцы! — крутанув головой, словно прогоняя наваждение, приказал Петро. — Пущай командир разбирается с этими гоголями!

— Вы не сметь! — на русском языке сказал турок.

Петро замахнулся на этого турецкого, если правильно понял, фельдмаршала. Но… Взгляд Омера-Паши был таким волевым, от него так и сочилась сила. Кузнецов замялся, убрал руку с замаха. Вот поэтому он и не командир. Тарас бы влепил затрещину осману, чтобы тот был посговорчивие.

* * *

Я направлялся в сторону порта, именно здесь был своеобразный административный квартал. Несколько особняков, служивших для местных городских элит домами, стояли у порта, но чуть особенно, на возвышенности. Словно турецкая администрация всегда была готова удирать по реке.

После того, как минут пятнадцать громыхало в той части города, где в основном располагался гарнизон города, выстрелы стали редкими, а появление моих отрядов в поле видимости частым. При этом не сказать, что город не был укреплён. Огневые позиции, как и некоторое количество пушек, располагались по периметру городских застроек.

Однако, насколько я уже изучил характер и менталитет турок… Вот если русских брать за эталон расхлябанности, головотяпства, то те же самые качества в отношении турок можно помножить на двое, если не на три. Не ошибешься, если в некоторых случаях и на десять умножить.

Посты турки выставили, это да. Но что такое пять человек на дорогу? Причем, когда все пятеро спят? Да и если бы город не спал, а готовился к отражению штурма, вряд ли это помогло туркам. Только что могло прибавить наших потерь. Имел место только небольшой заслон из турецких войск северо-восточнее Рущука. На это и рассчитывали, наверное, турки, не ожидая такого подленького нашего удара.

— На силу отыскал, ваше превосходительство. Уж нечаял найти, — причитал запыхавшийся от бега боец, когда вывалился из одного поворота прямо к нам под копыта коней.

Чуть не пристрелили нарочного.

— А ну, стервец, докладывай по существу! — потребовал я. — Чего искал?

— По существу, стало быть по делу… — задумался боец, а я задумался о том, что нужно его наказать, научить палкой, раз не умеет докладывать. — Господин командир Петро Миколыч Ковале… Кузнецов послали меня, да ещё иных, кабы нашли вас, ваше превосходительство. Сказать нужно, что он взял неких особливо важных персон. Говорил, стало быть, что вам сие будет важным…

— Где? — раздражённо спросил я.

— Так там! — боец показал рукой за спину. — В городской управе.

— Коня ему! — выкрикнул я, а потом вновь обратился к недоученному докладывать бойцу: — Сопровождай и показывай!

Ещё предстояло понять, почему боец в одиночку бегает по городу, да ещё и не конный, если сообщение действительно важное. Впрочем, неплохое решение. Боец не был похож на солдата. У нас вовсе камуфляжная форма. Не было у него и ружья. Так что если кто из врагов наших и видел одинокого, одетого не по военному, человека, то не трогал этого бедолагу.

Мы ускорились, быстро заполняя узкие улочки города. У меня уже были мысли, кого именно мог найти Петро. Наверняка, австрийцы тут. Кто-то же должен был сопровождать те пароходы, которые привезли оружие для турок. А также здесь, в Рущуке, должно располагаться и австрийское, и английское консульства.

Уже при приближении к головной управе, словно черти из огромной табакерки на дорогу высыпали солдаты. Это точно были не мои бойцы. Однако сложно узнать в них и австрийских солдат. Если на ком и были элементы мундира, то неопрятные, не застёгнутые. Явно эти австрияки проскакивали со своих кроватей, не понимая, что происходит, не успели одеться. Но, к их чести, оружие прихватили.

— Бах-бах-бах! — одновременно со мной начал разряжать свои револьверы Елисей.

— Бах-бах! — удивительно споро сориентировались, открывая беспорядочный, но ответный огонь.

— Сникерс! — воскликнул я, понимая, что одна из пуль попала в шею моего жеребца, и он начинал заваливаться. — Умница моя! Спасибо! Нет… Не умирай! Я всегда больше из шоколадок Сникерс.

Я приговаривал, продолжая стрелять в толпу австрийских солдат, к которым присоединились и турки. А в это время медленно, давая мне возможность и пострелять и сползти с седла, ложился мой конь.

Я любил своего Сникерса по-особенному, как друга, как истинного боевого товарища. Умный конь, послушный, но лишь со мной. А других так и покусать мог. Даже слеза навернулась. Не думал, что когда-нибудь смогу настолько проникнуться дружбой к животному.

— Прикрыть командира! — прокричал Елисей, придерживая Сникерса, чтобы тот не завалился окончательно и не подмял под себя меня.

Я все еще не высунул ногу из стремян.

Но это не конь — это умница! Сникерс дал мне с себя слезть, даже выждал, когда я снял с него мою немудрёную поклажу. А после… мой боевой товарищ рухнул на мостовую болгарского города.

Мне хотелось рвать и метать, пойти в атаку с голыми руками, чтобы услышать, как рвётся плоть на моих врагах. Такого коня загубили! Нужно будет обязательно отправить кого-нибудь в поместье, чтобы привели жеребцов годков двух-трёх — потомство от Сникерса.

Между тем бой подходил к концу. Наши противники не сумели должным образом организоваться, в то время как мы шли практически в боевых порядках и были готовы открывать огонь моментально. Кроме того, у нас были револьверы, что сразу же позволяло создать недосягаемую для противника плотность огня.

— Потери! — жёстко и решительно потребовал я от Елисея отчета.

И в этот момент мне было абсолютно плевать, что он возился со мной и, находясь рядом, отстреливался, ведя практически заградительный огонь.

— Сию же минуту, ваше превосходительство! — Елисей не растерялся под моим уничижительным взглядом, напором и требовательностью.

Да, нервишки мои немного сдали. Жалко Сникерса неимоверно. Вот и готов отрываться на людях. Вот и на Елисея кричу. Но ничего, пускай будет. Для молодого парня — это проверка на психологическую устойчивость и исполнительность в условиях стресса и цейтнота. Да… Пусть будет так: все мои истерики и вероятные неадекватные действия я буду объяснять проверками на устойчивость Елисея. Удобно же!

— По десяткам доложить о потерях! — прокричал Елисей, голос его дал петуха.

— Командный голос вырабатывать надо! — пробурчал я, между тем понимая, что действует парень решительно, абсолютно не растерялся.

Пять убитых, девять раненых — такой результат нашего скоротечного боя. И все убитые, как и большинство раненых — это результат первых выстрелов противника. Потом врагу просто не дали ничего сделать, когда начали палить из двух десятков револьверов, быстро разряжая барабаны. По плотности огня подобное можно было бы сравнить с работой пулемёта на узкой дороге. И это было более, чем убийственно для врага.

— Быстро проверить ближайшие дома, чтобы не получилось новых нежелательных встреч! — потребовал я, добавляя о том, что нужно бы и оружие собрать так, чтобы даже гладкоствольного, не то, что нового ружья у врага не осталось.

На самом деле, мы шли по улицам, которые уже проходили иные отряды. Так что встретить тут организованное сопротивление было сложно. Но, как вышло, встретили.

Мы «трофеили» все, любой пистолет, ятаганы и шпаги, сабли. Как бы это грубо ни звучало, но у России достаточно крестьян, которых можно было бы забрать в рекруты. В России не хватает обмундирования и вооружения, чтобы создавать новые армии, может быть, ещё и офицерский состав в некотором дефиците.

Но этот вопрос, как я думаю, вполне решаем, если начинать прямо сейчас выдвигать на верх новых командиров из отличившихся в боях. Я даже дал бы командирскую должность Елисею и поставил бы его на полк, если бы это было возможным. Видел я полковников… Все манерные, грамотные, знают в военном искусстве, казалось, что все. Но… Воевать почему-то не получается. Так как кроме знаний, истинный командир должен обладать и рядом других качеств.

А вообще, с самого начала войны я сделал воззвание ко всем мужчинам Екатеринославской губернии, кто хоть какое-то отношение имел к армии. А также и к тем, кто никакого отношения к военной службе не имел. В Екатеринославе уже должен был заработать центр переподготовки для таких вот изъявивших желание служить Отечеству людей.

Причём, как я понимаю, насколько до меня доходит информация, с определением места службы для таких вольноопределяющихся офицеров проблем не возникнет. Даже Анна Павловна Романова должна или завершить, или уже сейчас завершает формирование собственной дивизии. Не лично она, конечно, но под её покровительством и шефством это должно происходить прямо сейчас. Не думаю, что у любимой сестры императора могут возникнуть кадровые вопросы при формировании дивизии. Но не она одна такая.

Своим примером мне всё-таки получилось хоть как-то всколыхнуть, показать, насколько можно любить своё Отечество. И, пускай некоторыми людьми двигают даже низменные чувства: зависть, желание не оказаться у обочины в тот момент, когда становится модным всячески помогать армии. Порой, даже пороки могут аккумулироваться в нечто хорошее, правильное.

— Вперёд! — недовольным тоном сказал я, когда были расчищены от тел участки дороги, чтобы там могли пройти мои конные.

Не доволен я был тем, что тот жеребец, который сейчас вёз меня, ни в какое сравнение по послушанию не шёл со Сникерсом. Этому хаму до умницы ещё далеко, ну везёт и везёт. Теперь это главное.

Уже через десять минут я спешился у небольшой площади, примыкающей к зданию, которое можно было бы условно назвать городской управой. Трёхэтажный особнячок выглядел уютным, и я даже некоторое время прожил бы в нём, если бы представилась такая возможность.

Поймал себя на мысли, что обязательно вернусь сюда и обязательно в этом доме пребуду на небольшом личном отдыхе. Но это когда война закончится. И обязательно победно для нас!

— Где важные персоны? — спросил я у солдата, который нашел меня в городе.

Уже через минуту я стоял у разломленной двери. Видать, громила Петров постарался. Он может, в нем дури и силы на пятерых хватит. Я зашел во внутрь, минуя караульных.

— Вы смеете вместе со своими бандитами держать меня, посланника Австрии, взаперти и выслушивать всю ту грубость, что льётся на меня! — обратился ко мне на французском языке явно австриец.

— Не смейте со мной разговаривать в требовательном тоне. В противном случае вы будете мертвы. Мне не интересно оставлять вас в живых, — отвечал я и верил своим же словам.

Австриец пожевал желваками, посмотрел на турецкого фельдмаршала, на… Скорее всего, англичанина, не нашел в них решимости. Так что и австрием замялся.

Есть у многих австрияк, как и у некоторых немцев, такая отличительная черта, как грубые челюсти, выступающие скулы. Вот и сейчас напротив меня сидел человек, некоторыми своими чертами лица напоминавший пресловутого Арнольда Шварценеггера. Причём, даже причёска — очень коротко стриженные волосы, и та была схожа на прическу голливудского актёра. Однако телосложение у этого «Шварценеггера» на минималках было отнюдь не героическим. Даже та цивильная одежда, в которой был австриец, и та мешком висела на костлявом теле.

— В ходе правомерных военных действий, проводимых представителями русской армии в моём лице, я как и мой отряд были подвергнуты нападениям австрийских войск. Мои потери составили более десяти человек. Считать ли этот инцидент непосредственным участием Австро-Венгерской империи в войне? — не обращая внимания на претензии австрийца, задал я вполне уместный вопрос.

Напали на меняя австрийцы? Факт, напали. Убили моих людей? То же было. А у нас с османами официальная война. Мы, как бы можем друг друга убивать, но австрийцы тут пока не причем.

И ответ мне в принципе и не нужен был. Этим вопросом я сбивал накал австрийца, делал ему подсечку, чтобы он в дальнейшем меньше дурил мне голову своими претензиями. А подумал о том, как ему самому выкручиваться.

— Я ничего не знаю об этом нападении. Вероятнее всего, сотрудники консульства вынуждены были защищаться от ваших бандитов! — выпалил австриец.

И даже сидящий рядом с ним турок, явно высокопоставленный, поморщился, понимая всю несуразность ответа австрийского посланника. А такие глупости могут звучать только лишь в одном случае: когда хочется и рыбку съесть и… при этом почувствовать удовольствие. Австро-Венгрия у меня сейчас ассоциируется с девицей, которая хочет всем вокруг доказать, что она целомудренная, при этом работая на две ставки в публичном доме.

— Господа, не советую сопротивляться, иначе, словом чести русского дворянина, я пристрелю вас лично, как тех, кто покушались на мою жизнь и на жизнь моих подчинённых. Нынче же вы арестованы, и пусть моё командование решит вашу участь, — сказал я и, не собираясь продолжать разговор, вышел из просторного помещения, чтобы отдавать новые приказы.

Когда статусные пленники осознают, куда они попали, наполнятся страхом, что я могу их лишить жизни, и не факт, что сделаю это быстро и относительно безболезненно, они обязательно захотят более откровенно со мной разговаривать.

— Ох, и нажил же я себе проблем! — выходя из особняка, который, если правильно была нарисована карта города и я её хорошо изучил, выводил на здание отделения английского банка.

— Елисей? Ты помнишь те спектакли, что мы создавали? — спросил я, когда уже вдыхал свежего, почти что морозного, утреннего воздуха.

— Исполнить? Ваше превосходительство? Так это мы быстро!

Я имел ввиду, и Елисей это понял, организацию звукового спектакля. Сейчас рядом, чтобы слышали, но не видели пленные, будут кричать люди, словно их пытают и делают это жестко. Это несомненно посеет в умы пленников, что я какой-нибудь сумасшедший и точно буду пытать и их. Если не станут сотрудничать.

Работа по разграблению города шла своим чередом. И теперь оставалось организовать выход из города. У меня свои планы, возможно и даже более опасные, чем продолжать рейд по тылам противника. А вот Маскальков должен еще «пошалить». Ох! И нашалил же я!.. Не нажил ли проблем? Впрочем, подумаю я об этом лишь когда буду на своей, русской земле. А пока еще поработаем.

Глава 21

Меня терзали сомнения. Не хотелось наживать лишние проблемы. Почему проблемы? Потому что официально, всё-таки, мы ещё не вступили в войну с Австро-Венгерской империей. Русское правительство, командование войсками, будет готово отдать мою голову на украшение венских въездных ворот, чтобы не отменить, а немного отсрочить вступление Австро-Венгрии в войну.

У меня раньше, в другой жизни, было чёткое убеждение, что австрийцы не встряли в Крымскую войну только из-за своей трусости. Нет… Это в корне не так. Теперь я это отчётливо понимаю. Какая трусость может быть, чтобы послать свои войска в бой, когда Россия уже подвергается со всех сторон ударам? Скорее, трусость или страх о том, что в какой-то момент можно оказаться с Российской империей один на один. Вот это и подвигнет дать приказ австрийским войскам на выдвижение.

В иной истории русские войска были выведены из Валахии и Молдавии. Сразу же туда ввёл свои войска неблагодарный и двуличный император Австро-Венгрии. Так зачем нужно было полноценно вступать в войну, если и так всё складывалось удачно для Австрии? То-то. Они единственные, на мой нынешний взгляд, кто полноценно поимел с этой войны. Удивительно… Обычно вот так, в сторонке, получалось отсидеться и не участвовать в полную силу британцам.

И наше правительство будет стремиться сделать всё, чтобы только не допустить войны ещё и с Австро-Венгрией. Так что у меня закрадывались мысли о том, что, может быть, всё-таки отпустить австрийца на какой-нибудь лодке, чтобы он убыл в свою Австрию? Но малодушие было очень быстро поборото решимостью. Делай, что должно, и будь, что будет!

— Банк наш! — констатировал я, обращаясь даже не столько к сопровождавшему меня Елисею и десятку бойцов, как к самому себе.

Это было очевидно, так как из здания, которое занимал английский банк, уже выносили ящики, возможно, даже с драгоценностями или с денежными знаками Великобритании. По тому, как некоторые ящики несли по четыре бойца с явным напряжением, — деньги в металле также были.

Не думаю, что капитализация этого отделения банка будет больше, чем полмиллиона фунтов стерлингов. И эта сумма казалась очень большой, но я предполагал, что должно быть всё же не меньше, потому как через такие отделения банка удобнее всего финансировать войну. Если имеются пароходы, которые привезли оружие, возможно, это и не первая сделка подобного рода, так что будут и деньги в банке.

А вообще, меня удивляет ситуация, что под боком у Южной Русской армии идут масштабные поставки туркам вооружения, вероятно, и многого другого. Ведь уже на другом берегу Дуная территории, условно занятые русскими войсками. Условно, по тому, что как ни всматривались, мы не видели своих соплеменников. Не было видно и русских лодок, не говоря уже о пароходах. И почему после штурма Силистрии наши пароходофрегаты были отправлены в Севастополь? На Дунае сейчас такая красота для работы флота, а сама река достаточно глубока, в этих же местах широка. Можно плавать, ну, или ходить по ней. Очень много у меня возникает этих «почему».

— Берём всё ценное, пленников, выдвигаемся к пароходам! — это я уже отдавал приказ Петро, который, когда узнал, что я прибыл, даже отвлёкся от разграбления банка.

Ещё через двадцать минут я был на борту одного из пароходов. Взятие под контроль кораблей не представляло никакой сложности. Единственное — необходимо было послать два отряда вперёд и согласовать время атаки. Пароходы должны были быть взяты ещё до того момента, когда в городе началась бы стрельба. В принципе, мирную тишину города разорвали выстрелы именно отсюда. Караульные на кораблях, когда здесь уже были мои бойцы, решили организовать сопротивление. Тщетно, пусть и героически.

— Потери! — не останавливаясь, шагая уверенно и быстро по причалу, спрашивал я у двух командиров, которым было поручено взять пароходы под свой контроль.

— Пятнадцать убитыми и ранеными в двух отрядах, — скороговоркой выпалил один из командиров.

— Много! — сказал я. — Как только будет время, я жду объяснений, почему так произошло.

Быстро забравшись на палубу одного из пароходов, на вид почти вдвое меньше, чем пароходофрегаты, которые мне уже приходилось видеть, я обратился к связанной команде корабля на немецком языке:

— Кто капитан?

— Капитанов на кораблях нет. Я помощник капитана, — сказал мне один из связанных, с наиболее разбитым лицом.

Наверное, он же был и самым строптивым.

— В ближайшее время корабли будут загружены, в том числе и солдатами, и вы отправитесь в Силистрию. Если поступит хоть какое-нибудь возражение, я стреляю на поражение, — жёстко, решительно сказал я.

— Это невозможно! — разбитыми губами сказал помощник капитана. — Вы ведёте себя, как пират. И не можете указывать…

— Бах! — прозвучал выстрел из моего револьвера.

Ближайший к капитану мужик заорал, схватившись за ногу.

— Я крайне не люблю, когда мне возражают. Но до определённой степени ценю мужество в противнике. Поэтому я сделал только что ещё одно предупреждение. В дальнейшем я начну расстреливать членов команды, — решительно, состроив зверское выражение лица, сказал я.

Особо играть злость мне не приходилось. Я на самом деле чувствовал раздражение, обиду, досаду. Всё ещё никак не отойду от гибели моего жеребца, что был мне очень дорог и считал я его старшим для меня другом. Поэтому я злился на всех, уж тем более на тех, кто пробует мне перечить. А ещё злость была на потери. В одном отряде, который возглавлял Петро, уже двадцать человек.

А это ещё я не знаю, какова ситуация у Мирона. Ведь именно ему пришлось больше остальных пострелять, его отряд брал и жёг казармы турецкого гарнизона. Можно было прогнозировать потери в целом до ста человек. Вроде бы и немного. Но… в итоге до сегодняшней операции мой полк потерял сто девяносто три бойца. Теперь ещё под сто…

Так и сточится полк за полгода военных действий. Мне нужно пополнение, и не столько это может быть Воронцовская дивизия. Мне нужны бойцы, воспитанные по моим методикам и готовые выполнять ту работу, задачи, которые ставлю я. А Воронцовская дивизия… Они всё же больше армейцы, пусть и отлично вооружённые.

— Я выдержал паузу, не услышал ответов, — сказал я и направил револьвер в голову ещё одного члена команды парохода.

— Нет! Прекратите! Я готов говорить! — подхватился помощник капитана.

— Мне не нужен разговор. Мне нужно лишь ваше согласие, ну и начало работы, — сказал я, не убирая револьвер со лба трясущегося в страхе и смотрящего умоляющими, наполненными влагой глазами на главного человека на судне.

Поправка… Главный человек на судне теперь я.

— Я согласен… Но вы же нарушаете все возможные законы! — сделал очередную попытку вразумить меня помощник капитана. А когда я направил револьвер в голову раненого члена команды парохода, помощник капитана выставил руки вперёд: — Нет, нет! Остановитесь! Не нужно! Я буду выполнять ваши приказы. Не нужно больше никого калечить и убивать.

Помощник капитана был уверен в том, что я стану стрелять. В этом был уверен и я, хотя разум и говорил, что лучше избежать подобного. И без моего участия вышло так, что не избежал. Смерти среди австрийцев уже случились. Я не знал на тот момент, но двое членов команды судна были убиты. Они попытались вырваться и прыгнуть в голубые воды Дуная, но не вышло.

Кстати, нисколько эти воды не голубые. Я в прошлой жизни был в Измаиле, посещал музей-диаграмму, мог стоять на тех холмах, где раньше располагалась крепость. Даже рискнул поплавать на речном пляже, который, к слову, был организован буквально в ста метрах от единственных сохранившихся ворот крепости. Так вот… Тогда было противно и грязно, и воды Дуная были скорее коричневыми, казались необычайно грязными. И сейчас вода может быть только чуть светлее, чем в будущем.

— Хорошо. Я не буду больше убивать, если вы станете делать всё, что я скажу. Что до правомерности моих действий, то вы нарушаете международное право, перевозя контрабанду одной из воюющих сторон. Так что разводите пары, запускайте колёса, если попутный ветер, то и паруса. Отправляемся через сорок минут! — сказал я и отошёл в сторону от связанных австрийцев.

Я давал возможность им даже перекинуться парой слов. Да, могут договориться и о сопротивлении. Но и у меня накал спадал. Не нужно много разговаривать. Нужно уже готовиться к отбытию. И важно, чтобы этот пароход показал своим примером и другим, чтобы не артачились и там, а спокойно поработали на благо России. В конце концов, Россия на их благо четыре года назад поработала.

— Возражений больше нет? — спросил я у Елисея, который остался смотреть, как начинают развязывать членов команды, и как они, пусть и нехотя, зло зыркая на моих бойцов, под дулами револьверов отправились на свои рабочие места.

— Так точно, начали готовить корабль к отходу! — доложился Елисей.

— Так чего стоишь? Отправляй гонцов к Мирону, к турецким казармам. Мне нужно знать, как у него ситуация, какие потери. А ещё он должен передать контроль полковнику Маскалькову, а сам быстро прийти на корабль.

— Так точно! — поспешил сказать Елисей.

— Это не всё! Не спеши! Тебе отдельное задание. Иди и договаривайся с другими пароходами, чтобы делали то же самое. Пусть начинают подготавливать свои корыта к отплытию. Действуй умеренно жёстко, постарайся никого не убить. Говори о том, что один пароход уже согласился на все наши требования, — давал я инструкции Елисею.

Если парень справится с этим поручением, то быть ему во главе одной из сотен точно. Похоже, что я нашёл самородка. Может, только чуточку торопыга, но это молодость. Как известно, она обязательно проходит.

Выйти из порта, как я рассчитывал, через сорок минут не получилось. Случились некоторые сложности на других пароходах, пришлось Елисею пострелять. Не убивая, но две ноги строптивцев, по моему примеру, он прострелил. Действовали мы очень жёстко, но это если по местным меркам. Однако предельно эффективно. Это тоже по местным меркам.

Признаться, если бы у меня стояла похожая задача в прошлой жизни… Было бы куда как больше крови и жестокости, которая более обыденна, чем сейчас. Вот так и получается, что человечество развивается, проходит время, а войны всё более жестокие. Туда ли мы, человечество, идём?

Через полтора часа, когда большая часть моего отряда уже выходила из города, направляясь на юго-запад, ближе к австрийской границе, я ощутил небольшой толчок. Так дёрнулся пароход, на котором я находился. Зашумели колёса по бокам, и судно, мерно, казалось, очень медленно, отправилось на северо-восток, к Силистрии. Ещё три парохода последовали примеру «флагмана».

Мы шли настолько медленно, что казалось, если бы я трусцой бежал вдоль берега, то мог бы опережать пароходы. В какой-то момент я даже отправлял бойцов, чтобы они проследили, как обстоят дела у парового котла. Есть ли в нём вообще уголь, почему мы так медленно плетёмся. Однако, как заверили другие бойцы, дежурившие у котла и наблюдавшие за работой истопников, уголь подбрасывался в котёл постоянно, и даже один из моих бойцов принялся за такую работу. Я, оказывается, прострелил ногу как раз главному механику судна. Он должен был находиться в котельной, и, порой, он сам кидал уголь.

Возможно, корабли слишком медленные из-за того, что были перегружены. Я забирал с собой две сотни бойцов, а также мы везли немалое количество оружия, деньги, ну и представителей Австрии, а также… Омер-Пашу. Наверное, этот деятель был сейчас в пятёрке самых важных персон в Османской империи. Я не вёл с ним основательного разговора после того, как всё же узнал, какую птицу удалось поймать. Было понятие, что Омер-Паша был направлен в Рущук для проведения переговоров между Австро-Венгерской империей и Османским государством.

Свою задачу, которую я сам же себе и поставил, выполнил, и даже перевыполнил. Мы создали прецедент, когда почти беспрепятственно провели рейд по тылам противника. Отряд, который сейчас возглавляет полковник Москальков, ещё немного пошалит. Направления были выбраны заранее.

Но уже скоро и они направятся обратно к Силистрии. Может, и стоило ещё неделю-другую больше запланированного погулять по болгарским просторам, но элементарно не было боеприпасов, ощущалась проблема пропитания, а также появлялись обозы, что значительно снижали мобильность.

Использовать же трофейное оружие — это резко уменьшить свои возможности и огневую мощь. Да и еда, которую можно было собрать с местного населения, громоздкая и не так, чтобы обильная. Лучше, чтобы эта пошла бы партизанам. Мы в своём рейде ещё активы, а командование партизанских отрядов оставляли на местах. Ну, а теперь мне нужно возвращаться домой, залечивать немногочисленные, но чувствительные раны, пополняться вооружением и думать, как дальше бить врага.

Был ещё один очевидный результат проведённого рейда. Мы вынуждали турков, англичан и французов держать более крупные гарнизоны в болгарских городах, тратя свои ресурсы на создание вокруг них оборонительных укреплений. Таким образом я рассчитывал, что и без того на каком-нибудь из участков, где, возможно, будет действовать русская армия, недосчитаются одной-двух дивизий, которые необходимо было отправить на усиление тыла.

Да и то, что мы захватили австрийское, а как позже оказалось — и прусское оружие, ослабит наших врагов, в то же время усилит нас. По крайней мере, для русской группировки генерал-лейтенанта Сильвана, которая стала ощущать некоторую нехватку пороха и зарядов, взятое нами вооружение весьма пригодится. Горчаков своей волей немало вооружения, что было взято в Силистрии, себе забрал, часть передал в Южную армию на границе Валахии и Австро-Венгрии.

Но вот, что конкретно мне принесёт этот рейд — вопрос спорный. Я не был уверен в том, что в глазах командования я покроюсь славой и нацеплю на голову лавровый венок победителя. Как бы не загреметь в кандалы. Ведь русское командование всё ещё рассчитывает на то, что австрийцы останутся в стороне от конфликта. А я всё же рассчитывал на адекватность русского командования и правительства.

Пароход стонал на поворотах, будто раненый зверь, но грёб упрямо. Как и положено в этой войне — грязной, упрямой, затяжной. Силистрия уже виднелась. Маяк, старая башня, еле заметная дымка казарм, откуда должны были нас встречать. И как встретят? Генерал-лейтенант Дмитрий Дмитриевич Сельван адекватный человек. Он и до меня был таким, «генерал вперёд», а сейчас так и подавно. А вот Горчаков… И по изученной в прошлом истории я не могу ничего существенно восторженного сказать про этого человека. И сейчас не изменил своего отношения. Он отличный генерал мирного времени. Но он будет раздувать щёки и при этом бездействовать.

И вот причалы крепости. Уже отремонтированные, обновлённые. Вот и русский флаг, не один, множество.

— Бах! — выстрел из крепости, скорее всего, требовал остановиться, но и показывал, что мы замечены.

Нужно было прихватить и Андреевский флаг, чтобы было видно, кто плывёт. А вот русский триколор был, его и вывесили.

Я дома… Нет, всё же не ощущаю себя ни дома, ни на своей земле. Я во вражеской крепости, которую недавно взяли боем. А вот люди… Они свои.

Я не испытывал ни гордости, ни облегчения. Всё шло по плану, но это был план войны, а не план победы. Победа начнётся тогда, когда за мостами Вены снова станут бояться русского языка. Когда у английских военных и политиков только от упоминания русского солдата будет начинаться нервный тик. Когда французы поймут, наконец, что более достойные и мужественные их предки не зря драпали из России. И что им предстоит повторить судьбу дедов, может, и отцов.

А пока… пока мы всего лишь сорвали красивую завесу с австрийского нейтралитета. И теперь у командования два выхода: признать наш рейд официальным или публично от него откреститься. Выходил на пристань я, выгоняли под конвоем и моих пленных. Омер-Паша ещё ничего… Не сильно задирал нос кверху, он понимал, что пленник, турецкий военачальник, причём, на данный момент считающийся лучшим среди турок. И мы его не отпустим.

А вот англичанин Сэмюэл Джон Брайтман, как и австриец Фердинанд Карл Остервен, вели себя, словно это они взяли в плен весь мой отряд, а не наоборот. Носы кверху, взгляды надменные и с усмешкой… Ну ладно, австриец мог ещё на что-то рассчитывать. Но англичанин? Мы же официально с ними воюем! Я не одёргивал и не сбивал спесь со своих пленников. Теперь это задача или прерогатива у Сельвана.

Генерал-лейтенант встречал меня в порту, но не выходил навстречу.

— Ваше превосходительство, генерал-лейтенант Сельван ждёт вас немедленно, — сказал майор.

Это был знакомый мне офицер, с которым за столом я чокался рюмкой крепкой «Екатеринославки». Весёлый малый, с ним было дело перешли на общение по имени-отчеству. От этого деловой, отрешённый тон майора показался предвестником чего-то страшного.

— Полагаю, его превосходительство ждёт меня с бумагой, а не с рюмкой? — уточнил я, осматриваясь по сторонам.

Майор не понял, просто кивнул. А я заметил некоторое напряжение у некоторых офицеров, что были в порту и стояли у входа в одно из уцелевших портовых зданий. А ещё было видно, что они прячут взгляды, смущаются. Стыдно им. Это значит, что встреча будет без оваций и духового оркестра. Девушки чепчики не побросают. А это мне и нужно. Хотя… девочки, чепчики… посмотрел бы на это. Но позже. Может, ещё получится вытребовать себе триумф, как это делали в Древнем Риме. Триумфальная арка в Петербурге есть, а триумфа нет… Не порядок.

Думая о всяких небылицах и с юмором, я заставлял себя не нервничать, не переживать о том, что должно сейчас случиться.

Здание было каменным, а недавно прошёл сильный дождь со снегом. Так что было прохладно, пахло сыростью. Генерал сидел с прямой спиной и смотрел не на меня, смотрел на стену, где висела карта ближайшей местности. Здесь же, на карте, были нарисованы стрелки. Я узнал направления. Это путь моего отряда. Мой рейд. И вот на месте города Рущук стояли три больших знака «???»

— Уверен, вы понимаете, что поставили нас в затруднительное положение, — сказал генерал-лейтенант, не поворачиваясь. — И я ко всему этому причастен. Не снимаю с себя ответственности. Но…

— Зато турки и австрияки куда более, а затруднительном положении.

— Это правда, — Сельван повернулся. — Но теперь… Пока доложитесь. Может, чего-то я не знаю. А всё дурное потом. И да присядьте вы, Алексей Петрович. Я приказ выполню, но вы всё едино для меня друг.

Я сел. Особого выбора не было. Комната, где мы разговаривали, была скудно обставлена. Так что я уселся на хлипкий стул, который, казалось, вот-вот развалится.

— Начну с конца. Пароходы гружёны оружием. Есть штуцера, но в основном гладкоствольные ружья. Деньги. Да, мы взяли деньги у врага, чтобы направить их на победу. Потери минимальные. Стратегический эффект максимальный. Хотя… потери всё же чувствительные. Но задачи, что были поставлены рейду, достигнуты, — говорил я, и было неприятно, что слова мои не находят отклика.

— А скандал? — спросил Сельван тихо. — Скандал. Если отдадим ваших пленников, тогда и скандал, и унижение.

Он замолчал. Потом медленно достал из ящика приказ. Печать ещё не поставлена.

— Императору, в лице командующего фельдмаршала Горчакова, нужно основание, чтобы не сдать вас венцам, — генерал-лейтенант нервно тряс бумагами.

— Вы… — было видно, как тяжело говорить Сельвану. — Вы арестованы, господин Шабарин. До выяснения. Но вами были взяты в плен подданные австро-венгерского императора. Соответствующая нота протеста из Вены последовала в Петербург. Сдайте… Алексей Петрович, прошу вас… Сдайте оружие и проследуйте в крепость в сопровождении.

— Под конвоем, — поправил я генерал-лейтенанта.

— Я вступлюсь за вас. Моё место рядом, под конвоем. Так что я приму на себя часть вины.

— Не стоит, если только это приведёт к тому, что вас арестуют. Пусть в русской армии всё же остаётся на одного грамотного и деятельного генерала меньше. Но я верю, что всё образумится, — сказал я, резко развернулся и вышел из помещения.

Сильный порыв ветра с мокрым снегом ударил меня в лицо. Словно пощёчина, которую я только что получил от своего командования. Арест… Да меня приставлять к высоким наградам нужно за то, что я уже сделал на этой войне. И я не гордый… Я согласен на медаль, нет, даже не на неё. Я согласен, буду рад человеческому искреннему «спасибо». Не твори добра — не получишь зла! Но ничего, мы ещё побарахтаемся.

Продолжение здесь: https://author.today/reader/454666

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Барин-Шабарин 6

Content

Барин-Шабарин 6

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Nota bene