Нелепая смерть. Загадочные и трагичные истории из практики патологоанатома

Мишель Уильямс

Michelle Williams and Keith McCarthy

DOWN AMONG THE DEAD MEN

Copyright © 2010 by Michelle Williams and Keith McCarthy

© Новикова Т. О., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Об авторе

Мишель Уильямс начала карьеру в системе здравоохранения с помощи труднообучаемым детям. Профессию патологоанатома освоила в крупной больнице Уэст-Мидлендса, где в настоящий момент занимает должность директора морга.

Эта книга не является документальной. Детали описанных в ней событий были существенно изменены из уважения к умершим людям и их близким. Все персонажи вымышлены и никак не связаны ни с живыми, ни с мертвыми.

Пролог

Никогда бы не подумала, что займусь тем, чем занялась. Тринадцать лет я тружусь в сфере здравоохранения, но моя деятельность никогда и близко не была связана ни с чем подобным — я работала в интернате с труднообучаемыми детьми. Надо признаться, что в последнее время это занятие меня изрядно утомило, и я пришла к выводу, что на этом поприще мне карьеру не сделать. Вместе с тем система здравоохранения гарантирует своим сотрудникам весьма привлекательное социальное обеспечение, а мне не хотелось лишиться пенсии, размер которой увеличивался с каждым годом.

Как-то, пролистывая в Интернете вакансии, я наткнулась на необычное объявление. Сначала не поверила своим глазам — пришлось перечитать несколько раз. Там говорилось, что в больницу, расположенную совсем недалеко от моего дома на юго-западе Англии, требуется «медицинский технический организатор». Странное название интриговало, но самым интересным было то, что в должностные обязанности, помимо прочего, входила работа в больничном морге. Подробности не сообщались, но слово «труп» упоминалось не раз.

Опыта работы с трупами у меня не было, и я никогда не думала, что подобное занятие может меня привлечь, но терять мне было нечего, и я решила откликнуться. Я терпеть не могу рутину и всегда открыта новому, а это поприще явно сулило приключения.

Прошло несколько недель. Погруженная в повседневные дела, я совершенно забыла о загадочном объявлении. Честно говоря, я сразу решила, что мои шансы получить эту работу равны нулю. Положим, образование у меня было даже посерьезней, чем требовалось, но мне всегда казалось, что опыт важнее знаний. И вдруг, к моему удивлению, меня пригласили в один из двух моргов графства для неформального интервью. Я не могла поверить, что наконец-то побываю в настоящем морге.

Прибыв на место, я отыскала патологоанатомическое отделение и сообщила о цели своего приезда. Меня попросили подождать в приемной. Как выяснилось, должность была куда более востребованной, чем я думала — на нее претендовали еще несколько человек, которые тоже ожидали здесь.

Вскоре со мной сдержанно поздоровалась рыжеволосая дама готического вида, с ног до головы закутанная в черное. Эта женщина уточнила, действительно ли я являюсь одним из кандидатов. Я ответила утвердительно, гадая, каким будет следующий вопрос. Он оказался весьма неожиданным: спросили, завтракала ли я. Я решила, что довольно странно спрашивать такое у человека, которого видишь впервые, но позже поняла, что это неспроста. В приглашении ни слова не говорилось о том, что мне придется присутствовать при вскрытии, причем не только на собеседовании, но и, если оно пройдет успешно, при дальнейшей работе. Когда все соискатели были в сборе, выяснилось, что половину из них известили о том, что их ожидает, а другую оставили в неведении. Двое из второй группы предпочли сразу же ретироваться. Если честно, я и сама подумывала об этом, но любопытство взяло верх.

Минут через десять нас пригласили в морг, где выдали разовые накидки, бахилы, шапочки и маски. Нас спросили, не является ли кто-нибудь из нас знакомым или родственником некоего мистера Бентли из соседнего городка Пеар-Три-Клоуз. Вопрос меня удивил, но вскоре выяснилось, что нам предстоит присутствовать при вскрытии этого самого мистера Бентли. Конечно, едва ли кто-нибудь обрадуется, увидев, как хорошего знакомого или, боже упаси, отца, пусть даже и мертвого, разрежут от ключиц до лобка.

Нас встретил один из работников морга, мистер Клайв Уилсон. Ему было слегка за пятьдесят, и он занимал должность директора обоих моргов графства. На нем был спецкостюм, поэтому я видела только его глаза, которые, впрочем, излучали искреннюю симпатию. Клайв беседовал с нами в ходе всего процесса, периодически справляясь о нашем самочувствии. Он то и дело повторял: «В морге нет смысла геройствовать. Если чувствуете, что не выдержите, лучше уйти».

К моему удивлению, процесс вскрытия оказался безумно увлекательным. Я болтала с Клайвом, как со старым приятелем. И хотя он явно вскрывал покойников уже не первый год, мне показалось, что я быстро и без особого труда овладею этими навыками.

Пока нас посвящали в тонкости аутопсии, я внимательно наблюдала за тем, что происходило вокруг. Помимо остальных кандидатов, которые пришли сюда просто из праздного любопытства, в морге присутствовали два младших и старший санитары. Атмосфера царила дружеская. Санитары извлекали из трупов органы (позже я узнала, что этот процесс называется эвисцерацией) и непринужденно болтали с патологоанатомом. Они взвешивали извлеченные органы, протирали полы и рабочие поверхности. Работа у них спорилась. Я вдруг поняла, что я в восторге от того, что делают эти люди, что я наконец нашла свое призвание.

Несколько дней спустя меня пригласили на официальное собеседование — опять же, к моему немалому изумлению. Мало того — мне удалось его пройти! Я не слукавила, сказав интервьюерам, что для меня самой это необъяснимо, но я чувствую очень сильное желание быть частью этой команды и заниматься столь необычным и увлекательным делом. Моя откровенность произвела впечатление, и вечером того же дня мне позвонили и сообщили, что я принята. Поначалу я отказывалась верить, но через день подтверждение пришло на почту.

Тогда я еще не знала, что приступаю к самой удивительной и потрясающей работе в мире.

Глава 1

Первый день на новом месте выдался ярким и холодным — было начало марта. Мне на тот момент исполнилось тридцать; еще две недели назад я понятия не имела, чем займусь в жизни, а вот теперь уверена, что мне безумно хочется работать с людьми, чье дыхание пресеклось навеки.

Работать мне предстояло не в том здании, где проходило собеседование, и я потратила кучу времени, прежде чем нашла второй морг. Больницы не слишком охотно раскрывают местонахождение своих трупохранилищ (тому есть причины, которые становятся понятны, когда глубже постигаешь тонкости патологоанатомической кухни).

Я дважды обошла территорию больницы, безуспешно пытаясь отыскать морг. Отчаявшись, явилась в приемный покой и обратилась за помощью к секретарю.

Услышав мой вопрос, он окинул меня подозрительным взглядом, а затем куда-то ушел. Вернувшись, сообщил, что сейчас за мной придут. Я досадовала на себя за нерасторопность.

Я прождала около десяти минут, наблюдая за людьми, сновавшими в приемном покое. Вскоре я заметила человека в длинном белом халате, который направлялся в мою сторону. Подойдя, он обратился ко мне по имени, пожал мне руку и произнес:

— Добро пожаловать.

Я узнала его по взгляду — это был тот самый Клайв Уилсон, что пару недель назад демонстрировал нам вскрытие. Я была рада его видеть, и окружающая обстановка перестала казаться враждебной.

По пути в морг мы с Клайвом непринужденно болтали. Когда он спросил, как я себя здесь ощущаю, я не знала, что ответить. Как любой человек в первый день на новой работе, я нервничала, слегка робела и испытывала кучу других эмоций. Оно и понятно — меня ждала не какая-нибудь рутина с девяти до пяти! Я поинтересовалась, почему они остановили свой выбор на мне. Конечно, вскрытие, на котором я присутствовала две недели назад, вызвало живейший интерес с моей стороны, ведь я никогда раньше не видела покойников и тем более не проводила в их обществе целый день. Но мне самой до сих пор было неясно, почему я решила выбрать эту работу — просто почему-то казалось, что она мне по силам.

Шагая вместе с Клайвом к моргу (он оказался совсем рядом — здание было видно из окна приемного покоя), я гадала, как там все устроено. Больница, в морге которой проходило собеседование, была открыта всего семь лет назад, и морг при ней был просторным и светлым, сверкал нержавеющей сталью и приятно пах дезинфекцией. Интересно, куда я попаду сейчас — в столь же цивильное место или это окажется морг из старых ужастиков, где по стенам струится вода, крысы роются в разбросанных по полу кишках, а в углу над столом горбится дегенерат с огромным ножом в руках?

Клайв подвел меня к широким двустворчатым красным дверям под синим железным навесом, скрывающим основной вход в морг, чтобы не травмировать людей видом трупов на каталках. Клайв пояснил, что морг находится на первом этаже патологоанатомического отделения, вдали от приемной. Он отпер одну из дверей своим ключом.

Оказавшись в вестибюле, я сразу почувствовала странный запах — смесь чистящего средства, грязной одежды и еще чего-то, что не берусь описать. Почему-то мне показалось, что именно так пахло от моего младшего брата Майкла, когда он приходил из школы — это был затхлый дух столовой.

Клайв провел меня в небольшой кабинет, где стояли два стола. За тем, что поменьше, сидел седой розовощекий мужчина — вылитый Клайв, только в очках. Клайв представил нас. Мужчину звали Грэм. Он поднялся и крепко пожал мне руку.

— Привет, — сказал он с сильным местным акцентом, как нельзя лучше подходящим его внешности. Мне показалось, что я его где-то уже видела. Выяснилось, что он, со своей стороны, подумал то же самое обо мне. Мы немного поболтали, но так и не узнали, где могли встречаться. Возможно, это было в пабе, куда мы с моим отцом, известным в Уэст-Мидлендсе предпринимателем, нередко захаживали и где собиралась почти вся местная публика.

Мне предложили стул и кофе. Грэм наклонился, чтобы включить чайник, стоявший на полу рядом с его столом. Затем достал три чашки с полки, которая хлипко держалась у него над головой. Нашелся пакет молока. Клайв с веселым видом сообщил, что несколько лет назад молоко хранили в холодильнике вместе с трупами, но санитарная служба положила этому конец. Кофе я предпочла черный.

Кабинет выглядел довольно обшарпанно. Обычная для больничных интерьеров бежевая и голубая краска в некоторых местах отошла от стен, вокруг розетки расползлось темное пятно. Мебель тоже была не ахти — можно было подумать, что после капремонта весь хлам из больницы тащили сюда. Лак на столешницах облез, дерматин на стульях потрескался. Пока Грэм возился с кофе, Клайв рассказал, что мой предшественник повздорил со старшим санитаром головной больницы, из-за чего вынужден был уволиться. О причине ссоры он умолчал, и я заметила, что он ждет, когда я сама об этом спрошу, но в первый рабочий день мне не хотелось касаться этих тем.

За кофе я обрушила на Клайва лавину дурацких вопросов. А что, в морге всегда так? Неужели мы так и просидим весь день, ожидая, когда что-то произойдет? Завоют ли сирены, когда в больнице кто-то умрет? Откроется ли потайная дверь, когда полиция доставит изуродованное тело несчастного, попавшего под автобус? Клайв добродушно рассмеялся и сделал краткий экскурс в историю больницы.

Он здесь уже двадцать шесть лет. Начинал в должности санитара и уборщика. Он был ярым ревнителем чистоты — не только в больнице, но и в морге. Также из рассказа Клайва мне стало ясно, что за годы работы здесь он стал со смертью на ты и его уже ничем нельзя было пронять.

В свой первый день я со всей горячностью новичка готова была приняться за дело и была даже несколько разочарована тем, что, кроме кофе, мне ничего не предложили. Но именно сегодня никаких вскрытий не планировалось. Клайв умел ценить подобные дни. Работы нет, в хранилище — лишь несколько тел, все бумаги в порядке. Можно вздохнуть свободно. Вам, читатели, наверное, трудно представить, сколько на самом деле возни с трупами. На тот момент я и сама пребывала в неведении насчет этого.

День прошел за непринужденной беседой. Клайв преподал мне азы теории обращения с трупами, посвятил в тайны некоторых важных процедур. Меня представили другим сотрудникам — носильщикам, танатокосметологам и лаборантам, а кроме того, устроили ознакомительную экскурсию по больнице.

Домой, к любимым собакам Харви и Оскару, я вернулась совершенно измотанной — сама не знаю почему. Не терпелось узнать, что меня ждет завтра.

Глава 2

На следующее утро я явилась на работу за десять минут до начала, благо теперь знала, куда идти. Клайв уже вовсю трудился — он всегда приходил минут на сорок раньше — видимо, хотел быть на шаг впереди покойников. После приветствия Клайв угостил меня кофе. Минут через пять явился Грэм и сразу отправился в трупохранилище регистрировать тела, доставленные ночью. Я вызвалась в сопровождающие — хотелось узнать как можно больше о тонкостях новой работы.

Трупохранилище располагалось прямо напротив нашего кабинета. Это было просторное помещение с огромной морозильной камерой на двадцать восемь тел. Я увидела семь высоких дверей. Напротив холодильника стояли шкафы, большой стол, у стены была раковина и несколько корзин для мусора.

Доставив тело в морг, носильщики заполняют необходимые бумаги: имя умершего, откуда доставлен, в какой холодильник помещен. Сообщив мне это, Грэм направился к холодильнику и открыл дверцу. Я увидела стойку с четырьмя железными носилками, расположенными друг над другом. На носилках лежали мешки с трупами.

Грэм подкатил к дверце гидравлическую каталку и поднял ее до нужного уровня, энергично работая рычагом. Когда каталка достигла третьего яруса, он потянул носилки, и я заметила, что те передвигаются по рельсам. На белом мешке имелся прозрачный пластиковый кармашек, где лежала небольшая бежевая карточка с информацией об умершем.

Грэм вытащил карточку, раскрыл мешок и сверил информацию с той, что была на бирках, прикрепленных к запястью и большому пальцу ноги трупа. Он проделывал это невозмутимо, словно в тысячный раз выполнял привычную процедуру. Грэм был среднего роста, с густой седой шевелюрой и лицом человека, много времени проводящего вне дома. Он оказался добряком и прекрасным рассказчиком — своим мягким голосом с родным выговором он поведал мне множество удивительных историй. Кроме того, подкупала его удивительная прямота. С первых минут я почувствовала себя рядом с ним очень комфортно.

В мешке находился труп мистера Эванса. Увиденное меня шокировало. Мистер Эванс был пожилым человеком, и я полагала, что он безмятежно умер во сне. Вопреки ожиданиям, передо мной предстал костлявый старик с запрокинутой головой, широко открытыми глазами и разинутым ртом. Заметив мою реакцию, Грэм объяснил, что во время смерти жевательные мышцы расслабляются и рот раскрывается. Про глаза и выгнутую шею он ничего говорить не стал. В этот момент в хранилище заглянул Клайв и известил нас, что планируется вскрытие как раз этого трупа и нам следует доставить его в секционную и положить на средний стол.

В секционной стояло три стола, за каждый из которых отвечали санитары в соответствии с должностью. Старший санитар Клайв работал за первым, Грэм — за вторым. Я предположила, что мне как младшей предстоит встать за третий стол, и это меня вполне устроило. Клайв объявил, что этим делом будет заниматься коронер, который и потребовал вскрытия. Мистер Эванс скончался около недели назад — его доставили в больницу после того, как он упал у себя дома. Все смерти от несчастных случаев подпадают под юрисдикцию коронера, и он может потребовать вскрытия, объяснил Клайв. Кроме того, он сообщил, что смерть, скорее всего, наступила от легочной эмболии, в результате которой в ножных венах образуются тромбы, перемещающиеся по сосудам и блокирующие поступление крови в легкие. Я взглянула на него в полной растерянности, а он хмыкнул и направился в секционную, бросив напоследок:

— Скоро сама все увидишь.

На сегодня было запланировано только одно вскрытие, и Клайв предложил мне понаблюдать, как Грэм будет извлекать из тела органы, или, выражаясь научным языком, проводить эвисцерацию, а затем помочь ему прибраться. Я была только рада. Миновав вестибюль, я оказалась в небольшой раздевалке, где облачилась в синюю униформу, которая была мне велика размера на три. Хорошо хоть, что бахилы пришлись впору. В секционную я попала через раздевалку. Грэм уже был на месте. Он показал мне, где одноразовые шапочки, маски, перчатки и очки.

Из перчаток я наугад выбрала самые маленькие. Потом меня ждало сражение с шапочкой. Взглянув в зеркало, на которое указал Грэм, я увидела что-то среднее между персонажем научно-фантастического фильма или медицинской мыльной оперы и Папой Римским. В подобном облачении я чувствовала себя странно и неловко, и мне закралась мысль, что я тут не на своем месте.

Между тем Грэм снял с мистера Эванса одежду и подложил под поясницу трупа деревянный блок. Корпус слегка приподнялся, а позвоночник изогнулся, чтобы обеспечить нам доступ к шее. Грэм еще раз сверил все документы мистера Эванса с запросом на вскрытие. Убедившись, что перед ним тот самый человек, он пояснил, что идентификация тела — наша святая обязанность. Нередко по ошибке производится эвисцерация не тех тел, и в результате у больницы возникает масса проблем. Легко представить реакцию родственников на несанкционированное вскрытие. Судя по тону Грэма, с ним подобное уже случалось, но я воздержалась от расспросов, видя, что тема явно не была желанной для обсуждения. Для себя же я сделала зарубку, что идентификацией пренебрегать ни в коем случае нельзя.

Грэм взял лоток с инструментами для вскрытия и поставил его прямо на ноги мистера Эванса. Из лотка он вынул нож, по виду напоминающий столовый, — со стальной ручкой и сменным лезвием. Это, как я узнала потом, был патологоанатомический нож PM40. Кончик ножа Грэм приставил к верхней части корпуса трупа, чуть ниже кадыка, и одним легким движением произвел разрез до самого лобка. Затем внутри этого разреза он сделал еще один, небольшой, но более глубокий, чуть ниже грудной клетки. Запустив туда пальцы, он рассек мышечный и жировой слои, чтобы обнажить внутренности. Этот разрез он сделал более глубоким и длинным, чтобы стали видны все органы брюшной полости. Затем он принялся осторожно отделять кожу от ребер искусными движениями ножа. За пару минут кожа мистера Эванса была полностью отделена от тела и повисла по обе стороны стола, как будто Грэм расстегнул на теле «молнию», чтобы потом застегнуть ее снова.

Грэм сполоснул нож PM40 и положил обратно в лоток. Затем смыл со стола кровь и сказал мне, что некоторые трупы кровоточат сильнее других — это зависит от времени смерти. Затем Грэм взял инструмент, напоминающий небольшой садовый секатор. Разъяв верхнее и нижнее лезвия, он приладил их зазор к нижнему ребру мистера Эванса с правой стороны. Грэм начал с треском разрезать ребра, продвигаясь снизу вверх, пока не дошел до последнего. То же самое он проделал и с левой стороны, чтобы удалить переднюю часть грудной клетки — большой треугольник, напоминающий доисторического краба. Я увидела сердце, легкие и значительную часть печени. Грэм отложил «краба» в сторону и немного опустил стол, оказавшись прямо над кишечником мистера Эванса. Кишечник был полностью обнажен и готов к исследованию.

Взяв ножницы, Грэм разрезал кишечник возле желудка. Он потянул кишки на себя и принялся их разматывать, периодически надрезая жирную пленку, которая удерживала их на месте. Через несколько минут кишечник лежал в тазу из нержавейки, стоящем у ног мистера Эванса. Пока Грэм занимался этой рутинной работой, я почувствовала запах. Я не сразу поняла, что он мне напоминает, и тут Грэм сообщил, что когда-то работал на бойне, и до меня сразу дошло. Запах был в точности как у мясников!

Когда мне удалось собрать мысли, Грэм уже извлек оставшиеся органы из разъятого корпуса (я и не заметила, как он это сделал) и теперь ввел нож РМ40 в горло мистера Эванса. Он орудовал лезвием под кожей, подбираясь ко дну полости рта. Через мгновение он рассек дно и подрезал язык, чтобы освободить органы рта и шеи. А затем Грэм сделал нечто такое, что показалось мне черной магией: он протянул язык мистера Эванса через горло, не повредив его, и стал вслед за ним, как гирлянду, отделять от позвоночника легкие, сердце, печень, желудок, селезенку, почки… Я была поражена (это поражает меня и по сей день) тем, как все органы соединены между собой.

Грэм извлек все органы из тела и стоял, демонстрируя мне так называемый «ливер» — органокомплекс мистера Эванса. Язык лежал на ладони Грэма, а ниже, на столе, распласталась пристегнутая к нему остальная цепочка органов, за исключением кишечника и мозга. «Ливер» Грэм поместил во второй таз и поставил обе емкости на стол для патологоанатома. Затем мы прибрались, переоделись в чистую форму и вернулись в кабинет, чтобы выпить кофе.

Клайв уже позвонил патологоанатому, доктору Эду Барберри, и тот сообщил, что прибудет к половине одиннадцатого. У нас был час свободного времени. Мы с Грэмом захватили кофе и вышли перекурить под навес за дверями морга.

Морг, как уже было сказано, располагался на первом этаже патологоанатомического корпуса. Сидя у дверей, мы видели снующих туда-сюда сотрудников больницы, будучи сами скрыты от чужих глаз слепой зоной. Перекурив, мы немного прогулялись вокруг парковки. «Чтобы собраться с мыслями», — пояснил Грэм. Далеко нам уйти не удалось — у Грэма здесь было так много знакомых, что он заговаривал почти с каждым встречным. В этой больнице он работал уже лет сто — прежде чем заняться покойниками, был водителем. Он познакомил меня с кучей народа, но я знала, что все равно никого не запомню. Похоже, пройдет не одна неделя, прежде чем я соберусь с мыслями.

После перерыва мы вернулись в секционную. Грэм зашил нижнюю часть торса мистера Эванса, оставив верхнюю разъятой, чтобы вложить туда органы, когда доктор Барберри закончит работу. Он вытащил деревянный брусок из-под спины мистера Эванса и подложил его ему под голову. Скальпелем Грэм сделал надрез за правым ухом трупа, а затем провел лезвием по затылку до левого уха. Мне он пояснил, что делать такой надрез на голове нужно как можно ниже. Если родственники захотят увидеть покойного после вскрытия, то чем ниже будет надрез, тем меньше вероятность, что его заметят — ведь голова будет покоиться на подушке. У санитаров немало таких маленьких хитростей, с помощью которых они скрывают следы своей работы. Меня тронула забота Грэма о родных мистера Эванса, хотя после его слов я еще острее осознала реальность того, что происходит.

Грэм между тем принялся отделять скальп мистера Эванса от черепа. Это была задача не из легких — Грэм даже побагровел от напряжения. В конце концов работа была сделана, и скальп лег на лицо мистера Эванса. Грэм при помощи трепана отделил свод черепа, чтобы обнажить мозг. Запустив пальцы между мозгом и лобной костью, он осторожно потянул мозг на себя, чтобы ввести скальпель в образовавшуюся полость. Я поинтересовалась, что он делает, и он объяснил, что нужно разрезать волокнистую пленку, которая удерживает на месте мозжечок, а затем перерезать черепные и спинномозговые нервы. Сделав это, он вынул скальпель и с пугающей легкостью и спокойствием извлек мозг из черепной коробки.

Вскоре прибыл доктор Барберри. Грэм объяснил мне, что Барберри — главный патологоанатом департамента и несет ответственность за морг и за все, что в нем происходит. Грэм гордился своими хорошими отношениями с доктором:

— Мы отлично ладим. Я могу говорить с ним обо всем. Но при этом всегда помню о субординации.

Мне было интересно посмотреть, что же это за таинственный доктор Барберри — Клайв тоже был о нем высокого мнения.

Доктор производил впечатление важной персоны. Ему было слегка за сорок. Среднего роста, хорошо сложен, прекрасные манеры. Он оказался не таким, как я ожидала, потому что выглядел совершенно обычно и вовсе не походил на этакого сурового профессора, каким люди нередко воображают тех, кто занимает подобное положение. Он с улыбкой приветствовал нас, и я снова почувствовала себя не в своей тарелке — не стоило все-таки соваться со свиным рылом в калашный ряд. Кто я такая, чтобы разговаривать с человеком столь высокой квалификации? Я уставилась на Грэма в поисках поддержки. Интересная у нас собралась компания: чокнутая тетка, мечтающая работать с трупами, бывший работник бойни, презирающий карьеру, и доктор Барберри — патологоанатом высочайшей квалификации, которому предстояло детально исследовать внутренние органы мистера Эванса и определить, что его убило.

А затем произошло нечто такое, во что я никогда бы не поверила. Да и вы тоже. В секционной, над столом, заваленном кишками мистера Эванса, Грэм и доктор болтали как старые друзья. Они говорили о крикете, о телевидении, о погоде, о планах на вечер. Эд Барберри потребовал включить радио на полную громкость. Он исследовал органы и затем перекладывал их в пластиковый поддон, а Грэм взвешивал их и записывал результаты. При этом они совершенно непринужденно общались, и было видно, что работа никак на них не влияет. А я стояла в отдалении и с изумлением взирала на происходящее. Атмосфера была настолько комфортной, что ко мне снова вернулась уверенность.

В течение получаса доктор Барберри управился с исследованием и покинул секционную. Грэм вернул органы в тело мистера Эванса и зашил разрезы. Меня он попросил вымыть рабочий стол доктора и продезинфицировать все поверхности, что я с удовольствием и сделала. Наконец-то я почувствовала себя полезной!

Глава 3

Подав заявление на должность санитара морга, я не сразу сообщила об этом родителям, брату Майклу и деду. Хотя у нас очень теплые отношения, все же о некоторых вещах лучше не говорить, пока не будешь окончательно уверен. Но я все-таки не удержалась, получив письменное уведомление о том, что после демонстрации вскрытия меня включили в приоритетный список кандидатов.

Родители были в курсе, что работа в интернате мне не по душе, однако советовали не бросать ее, пока не найду другую. У меня были перед ними определенные обязательства. В нашей семье все очень ответственные, и я не знала, как они отреагируют на подобный шаг. Мама с папой знали о моем увлечении криминалистикой — мой книжный шкаф был забит литературой о преступлениях и преступниках. Но я полагала, что моя новая работа не будет напрямую связана с убийствами и что увлекательных криминальных историй, которые так часто показывают по телевизору, там будет немного. Позже выяснилось, что я не ошиблась.

Когда меня пригласили на интервью, я ничего не сказала даже своим коллегам на прежней работе, но мне не терпелось с кем-нибудь поделиться. После своей первой смены я вернулась домой около половины третьего, взяла собак, и мы отправились пешком за две с половиной мили к родителям. Мама, как всегда, страшно обрадовалась Харви и Оскару, а папа крикнул из кухни:

— Эй, смотрите-ка, парни вернулись!

Стоило псам услышать его голос, как они тут же кинулись тщательно его облизывать.

— Все хорошо, дорогая?

Сколько себя помню, папа всегда задавал мне этот вопрос. Мама тоже была верна себе:

— Ты голодная? Я как раз заваривала чай, присоединяйся.

И потом:

— Тебе не нужны деньги?

А закончила традиционным:

— Люк (это мой бойфренд) хорошо о тебе заботится?

Получив ответы на все вопросы, она ушла заниматься чаем. Настала папина очередь.

— Хорошо, что ты еще не забыла, где мы живем, — сказал он.

Этот укор я слышала всякий раз, когда не общалась с родителями больше трех дней.

После обычных разговоров о работе и жизни в целом я решилась наконец открыть правду. Мама, к моему удивлению, обрадовалась.

— Ты будешь работать с трупами? — воскликнула она. И добавила, понизив голос:

— Если бы мне было столько же лет, сколько тебе, я бы тоже этим занялась.

Папа отреагировал иначе:

— Это дурная наследственность, особенно если посмотреть на линию твоей матери.

Мне на ум сразу пришла «Семейка Аддамс», потому что Адамс — девичья фамилия мамы. В выпускном классе меня прозвали Мортишей — за бледное лицо и длинные темные волосы. Впрочем, я сказала родителям, что ничего пока не решено и это был лишь очередной этап интервью.

Когда же пришла пора настоящего собеседования, мама даже взяла отгул, чтобы поехать со мной. Папа ограничился пожеланием удачи. Мне показалось, что перспектива моей новой работы вдохновляет маму даже больше, чем меня. Она ждала меня в кафе рядом с больницей, пока мне задавали кучу вопросов на тему того, почему я хочу получить эту работу и как я справляюсь с совершенно незнакомыми ситуациями. Чаще всего я отвечала, что в случае возникновения трудностей обращусь за помощью к более опытному сотруднику. Мне показалось, что двадцать минут длились целую вечность. В конце концов меня отпустили, сообщив, что во второй половине дня со мной свяжутся.

Я вернулась к маме. Она не стала меня донимать, спросила лишь, как я себя чувствую и не хочу ли что-нибудь выпить, чтобы расслабиться. И в эту минуту зазвонил мой мобильный. Меня взяли. Мама так сжала меня в объятиях, что я едва не испустила дух. Я позвонила папе, чтобы сообщить новость. Он сдержанно произнес:

— Очень рад, милая.

Потом я позвонила Майклу. Тот отреагировал совершенно типично:

— И что теперь?

Что до Люка, то он обрадовался, потому что знал, как для меня было важно получить эту работу. Он даже предложил вечером отпраздновать столь радостное событие.

В завершение мы с мамой навестили деда и все подробно ему рассказали. Хотя я не была уверена, что он правильно понял то, что услышал, но он определенно гордился тем, что внучка будет работать в крупной больнице.

Глава 4

Мне предстояло многому научиться и в первую очередь познакомиться с коронерской службой. Коронер — это чаще всего юрист, хотя некоторые из них имеют медицинское образование. Если квалифицированный врач не может констатировать естественный характер наступления смерти, к расследованию ее причин привлекается коронер. С этого момента тело поступает в его полное распоряжение и даже близкие родственники не могут помешать ему потребовать вскрытия, если того требует расследование.

Отсюда и значимость коронерской службы. Клайв сказал, что по существу морг работает на коронера, потому что после скандалов в Бристоле и Олдер-Хее вскрытия в больницах в образовательных или исследовательских целях почти не проводятся. Этот процесс требует согласия ближайших родственников, а поскольку причина смерти уже установлена, то семьи крайне редко соглашаются, чтобы кто-то, пусть даже и в интересах науки, копался в кишках их близких.

Причины неестественной смерти далеко не всегда очевидны, поскольку, помимо самоубийства, насилия (в этом случае аутопсия проводится судмедэкспертом, а не коронером) или несчастного случая, смерть бывает вызвана, например, профессиональным заболеванием, которое возникло по легкомыслию либо самого человека, либо кого-то другого.

О подобном случае я сейчас расскажу.

Еще не минуло недели с момента моего вступления в должность, когда в наш морг привезли труп из Амбер-Корт. Амбер-Корт — это огромный дом престарелых, расположенный в другой части графства. Стоимость пребывания там невысока, но вот за качественный уход придется раскошелиться. Обитает там огромное количество несчастных больных стариков, а обслуживающий персонал состоит из маргиналов, поскольку руководство принимает на работу всех, кто дышит и ходит. Платят этим людям мало, работают они из рук вон плохо, и доверенные им старики живут в ужасных условиях. Я так и представляю себе маленького сального жирняка, засевшего в своем кабинетике и потирающего ручки в предвкушении барышей от так называемого ухода.

Поскольку в Уэст-Мидлендсе было хорошо известно, что собой представляет Амбер-Корт, почти каждая смерть, произошедшая там, оказывалась в поле зрения коронера, который призван был выяснить, не умер ли обитатель учреждения из-за халатности персонала. Поэтому практически все умершие там подлежали вскрытию.

Клайв с невероятной быстротой извлек внутренние органы высохшей, почти бестелесной престарелой дамы, миссис Этель Хамблер. И тут доктор Эд Барберри, который вновь почтил нас своим присутствием, обнаружил нечто такое, от чего смолкли привычные разговоры, а Клайв даже выключил радио. При вскрытии в трахее миссис Хамблер была обнаружена бумажная салфетка. Когда Эд ее развернул, все вздрогнули — в углу было написано имя умершей. Сразу стало понятно, что произошло. Так называемые опекуны, абсолютно неграмотные в медицинском отношении люди, оставили ее обедать в одиночестве — несмотря на то, что женщина страдала тяжелой деменцией и полностью утратила связь с реальностью. Решив, что должна съесть все, что находится перед ней, старушка, поскольку рядом не было никого, кто мог бы ей воспрепятствовать, сжевала заодно и бумажную салфетку, которая застряла в горле.

Установив причину смерти, Эд сообщил об этом коронеру. Позже Клайв рассказал, что этим дело не кончилось. По логике эту смерть можно было квалифицировать как несчастный случай. Но несчастные случаи бывают разные — некоторых не только можно, но и нужно избегать. Задача коронера заключалась как раз в том, чтобы провести между ними границу. Я же поклялась себе, что никто из моих родных никогда не окажется в доме престарелых. Я буду ухаживать за ними, как бы трудно это ни было, но ни с кем из них не произойдет ничего подобного.

В завершение Клайв вложил внутренние органы на место и придал телу пристойный вид — теперь старушка выглядела лучше, чем до вскрытия. Затем тело отправили в хранилище, где миссис Хамблер в обществе других усопших должна была ожидать сотрудников ритуальной службы.

Глава 5

Как и большинство из нас, я всегда полагала, что морги имеют дело только с мертвыми. Но скоро поняла, что ошибалась.

Однажды, услышав звонок, я подошла к красным дверям и увидела курьера с большой желтой корзиной примерно фут глубиной и два фута в диаметре. Он сунул корзину мне:

— Из службы доставки.

— Что это? — спросила я.

Курьер посмотрел на меня.

— Поскольку я не чертов аист, это точно не чертов младенец.

С этими словами он удалился.

В вестибюле появился Клайв. Увидев, что я в недоумении рассматриваю корзину, он поморщился:

— Ох…

— Что это? — спросила я.

Он забрал у меня корзину.

— Продукты.

— Продукты? — непонимающе переспросила я.

— Продукты зачатия, — сказал Клайв.

Я все еще не понимала. Мы дошли до хранилища, где Клайв поставил корзину на поддон и повернулся ко мне.

— Результаты абортов, выкидышей и все такое, — пояснил он.

Мне слегка подурнело.

— Их доставляют сюда? — недоверчиво спросила я.

— Куда же еще?

Я никогда об этом не задумывалась, но теперь мне стало ясно, что это правильно.

— И тут есть младенцы? — нервно спросила я.

Клайв улыбнулся:

— Что ты, Шелли, конечно, нет. Если ребенок родился мертвым или умер сразу после рождения, с ним поступают так же, как и с обыкновенным покойником. Но результаты абортов и выкидышей на раннем сроке ничем не отличаются от обычных тканей.

Мне как-то не захотелось думать об этих тканях.

— И что с ними будет дальше?

— С ними мы обращаемся как обычно. Если родители желают их похоронить, их передают сотрудникам ритуальной службы. Если захотят кремацию, значит, так тому и быть. Впрочем, чаще всего родители предоставляют все нам. Мы приглашаем священника, а затем отправляем ткани в крематорий. К ним относятся с должным уважением.

Примерно через месяц ситуация повторилась — я открыла дверь, и на пороге снова стоял курьер. Теперь у него было белое пластиковое ведро с крышкой. Оно имело около восемнадцати дюймов в диаметре и фута три в высоту. Курьер вручил доставку с таким видом, словно дарил мне цветы.

— Это вам, — сказал он.

Я ничего не понимала. Снова продукты зачатия? Обычно их доставляли в одинаковой таре, но, возможно, она закончилась и решили использовать то, что было под рукой.

Ведро оказалось страшно тяжелым. Когда я слегка его тряхнула, внутри раздался стук. Там было что-то большое. Меня охватила паника — неужели кто-то ошибся и положил туда ребенка?!

Я позвала Клайва.

Он выглянул из кабинета. Увидев, что у меня в руках, сказал:

— Поставь в нижний холодильник слева.

— А что это?

Клайв улыбнулся:

— Судя по размерам, это нога.

Я чуть не уронила ведро.

— Нога?!

— Ну да, — кивнул Клайв. — Руки кладут в ведра поменьше.

Я доковыляла до холодильника и сделала, как велел Клайв. Я знала, что в нижнем холодильнике слева хранятся продукты зачатия, но не понимала, что там могут находиться и другие «ткани». Потом я вернулась в кабинет. Грэм взял отгул, чтобы поохотиться, и мы с Клайвом были вдвоем.

— Значит, к нам доставляют и конечности тоже?

— Ну да, из операционных. А еще стопы и кисти.

Клайв помолчал и добавил с хитрой усмешкой:

— А вот головы не доставляют — по крайней мере, из операционных.

Клайв рассказал, что бо́льшая часть ампутированного материала отправляется наверх, в лабораторию, где исследуется патологоанатомами. Но некоторые фрагменты тел не требуют такого исследования. Мелкие части — например пальцы, которые уже невозможно спасти, и необходима экстренная ампутация — прямо в операционной отправляются в корзину. Руки и ноги (конечности ампутируют из-за травм или проблем с кровоснабжением) слишком велики, поэтому их отправляют в морг, где они находятся в ожидании кремации.

— Вообще-то, это еще не все, — сказал Клайв. — Кое-кто постоянно что-то откапывает.

На лице моем выразилось полное непонимание, и он пояснил:

— Кости и все такое. Полиция доставляет это сюда, и кто-нибудь из патологоанатомов определяет, человеческие ли это останки.

Я собралась совсем испугаться, но Клайв все испортил, добавив:

— Этого никогда не бывает…

— Чьи же это кости?

— Чаще всего овечьи или собачьи. К счастью, серийные убийцы встречаются редко.

— И все же полиции нужно убедиться?

Клайв кивнул.

— Иногда попадаются очень странные находки. Однажды нам привезли нечто, похожее на кисть в дамской перчатке. Кто-то нашел ее во время чистки канализации.

— Господи боже! Как она туда попала?

Клайв расхохотался.

— Бедняга Эд долго с этим возился. Сначала решил, что это настоящая кисть, но в итоге выяснилось, что кто-то набил перчатку куриными костями и фаршем.

— Вот черт!

— Похоже, кому-то это показалось удачной шуткой.

— Очень дурацкая шутка!

— Мир кишит идиотами, Шелли…

Мы пили в кабинете кофе. Закончив, Клайв отодвинул кружку и сказал:

— А однажды нам привезли настоящую ступню.

— Одну? — недоверчиво спросила я.

— Одну, — подтвердил Клайв. — В кроссовке. Ее нашли на берегу реки, возле старой часовни. Она почти полностью разложилась.

— И чья она была?

Клайв пожал плечами.

— Не знаю. Мне кажется, они так и не разобрались.

В памяти всплыло огромное количество случаев из моей обширной криминальной библиотеки.

— А расследование?

— Забавно, но полиция привезла ступню в субботу вечером и оставила здесь на пару дней. Никакого шума, никакой общенациональной тревоги. В понедельник кто-то пришел и забрал ее. Нет тела — нет дела.

— Правда?

— Чистая. Мы думали, что появится объявление о розыске одноногих ребят или психа с мачете, который рубит ступни, но ничего подобного. Лишь через несколько недель мы узнали, что удалось выяснить.

— И что же?

— Ступня принадлежала бродяге, который упал в реку Северн в Вустере. Тело обнаружили в камышах — оно почти полностью разложилось. Похоже, ступню просто подхватило и унесло течением. Именно такая версия и была у полиции, поэтому никакого шума не поднялось.

— И они не удосужились сообщить вам об этом сразу?

Клайв пожал плечами.

— Ты сама скоро поймешь, что мы находимся на низшей ступени пищевой цепочки, Шелли. Мы падальщики — те, кто делает грязную работу за гроши, и все вокруг это знают. Никто не считает себя обязанным что-то нам сообщать. Мы узнаем о чем-либо, лишь когда нас хотят запугать.

Клайв говорил спокойно, но в его словах чувствовалась горечь.

Глава 6

На следующей неделе установилась необычайно теплая для апреля погода, а в моей жизни появился Барри Паттерсон. Как и большинство мужчин, которых я знала, он принес только проблемы. Впрочем, он был не совсем обычным мужчиной. Даже совсем необычным. Мистер Барри Паттерсон весил 254 килограмма, и появился он в пятницу.

Когда раздается звонок, никогда не знаешь, что тебя ждет. Когда Грэм открыл дверь, перед ним стояли четверо здоровенных, потных и громко матерящихся ритуальщиков. На складной каталке, которая готова была вот-вот развалиться, помещались носилки, а на них под простыней высилась настоящая гора, словно там лежало не одно, а три тела. Каталка страшно скрипела; простыня с трудом скрывала распластавшуюся под ней тушу. Поприветствовав нас, ритуальщики покатили это монструозное сооружение в хранилище.

Я была в недоумении, но Клайв и Грэм сразу догадались, в чем дело, и это повергло их в уныние. Мне не терпелось все узнать, но никто не спешил развеять мое неведение. Ритуальщики, ужасно ругаясь, переместили эту глыбу на гидравлическую каталку, которая тут же сползла в максимально низкое положение, словно испустив дух. Простыню сняли, и я узрела самого толстого человека в мире. Ритуальщики поведали нам его историю.

Мистер Паттерсон пожаловался на одышку, что неудивительно при таком весе. Его близкие позвонили в «Скорую», но он, увы, умер до ее прибытия. Мало того — в прибывшей машине не оказалось оборудования для транспортировки такого огромного тела, поэтому санитарам пришлось призвать на помощь коронера, который, в свою очередь, вызвал ритуальщиков. Но даже этим громилам вместе с помощниками не удалось сдвинуть покойника с места. Пришлось вызывать пожарных, которые, наконец, оторвали мистера Барри Паттерсона от смертного одра, да и то с помощью грузовой лебедки. А потом шестеро мужчин переложили тело на носилки, используя ремни и подъемное оборудование. После всего случившегося я часто думаю о том, присутствовали ли при этом члены семьи и что они чувствовали.

Ритуальщики уехали, оставив нас наедине с проблемой: на нашей единственной хорошей каталке возлежал труп весом в два с половиной центнера, в то время как она могла выдержать не более 220 кг. Стоит ли говорить, что ей пришел конец. Кроме того, в нашем морге можно было разместить 40 тел, а для крупногабаритных обитателей отводилось восемь мест; при этом рассчитывалось, что вес самого тучного не превысит 160 килограммов. Поместить мистера Паттерсона в холодильник не представлялось возможным, поэтому ему суждено было лежать на каталке при комнатной температуре, пока коронер не распорядится насчет аутопсии. Сейчас был вечер пятницы, а коронер мог сделать распоряжение не раньше понедельника. Если тело не заморозить, оно начнет разлагаться, и в отношении мистера Паттерсона процесс точно не заставит себя ждать. Пара дней форы, может быть, у нас и есть, но дальше тянуть уже однозначно нельзя, потому что труп тогда начнет попросту представлять угрозу для окружающих.

Позвонив коронеру, Клайв выяснил, что это дело находится в ведении некоего Невилла Стаббза. На тот момент я была еще не в курсе того, что ничего хорошего нам это не сулит, и недоумевала, с чего это Клайв так скривился. Вскоре выяснилось, что Невилл вполне нормальный парень, только жутко рассеянный. К примеру, запрос на вскрытие он набирал сразу в теле письма и нередко забывал нажать «отправить» или отправлял, но в гистологическую лабораторию. Теперь всякий раз, когда я звоню в гистологию, мне приходится выслушивать по тому поводу шуточки.

Клайв объяснил Невиллу ситуацию и попросил прислать запрос на вскрытие к вечеру, чтобы мы могли сделать все необходимые приготовления к понедельнику и как можно скорее передать тело в ритуальную службу. Невилл заверил его, что займется этим немедленно. Клайв и Грэм вздохнули с облегчением, но была еще одна проблема — нам предстояло каким-то образом переместить эту тушу на патологоанатомический стол.

Вечером мы расходились в подавленном настроении. Хоть Клайв и успокаивал нас тем, что, мол, мы сделали все, что было в наших силах, не могу сказать, что с нетерпением ждала понедельника.

Придя домой, я захватила кое-что из одежды, деньги, собак и отправились к родителям. В половине седьмого уже совершила налет на папин винный шкаф. Я сообщила родителям, что останусь у них на выходные и что чуть позже к нам присоединится Люк.

Я думала о своей новой работе. Что меня больше всего поразило за две первые недели в морге — это царившая там строжайшая конфиденциальность. Я и по опыту прежней работы знала, насколько это важный момент, но в морге этому придавалось особое значение. Я и мои коллеги чувствовали своей священной обязанностью уважать мертвых и хранить их тайны. У мертвых ведь нет ничего, кроме достоинства. Поэтому кое-что из морга выносить не следует.

Еще я думала о Люке. За все время, что я трудилась в новой должности, он не выказал ни малейшего удивления по поводу моего решения. Я посвятила его во все тонкости своей новой работы и, если честно, ждала, что он хоть как-то отреагирует… Не знаю, посмотрит на меня так, как будто у меня выросла еще одна голова… Но нет — он всего лишь поддержал меня. Не стал задавать лишних вопросов, не изменил своего отношения ко мне… Кстати, Люк — инженер, и у него очень ответственная и напряженная работа. Мы вместе уже около года, и за это время я ни разу не видела его раздраженным по поводу каких-то неурядиц на службе. Единственное, что его бесило, — это автохамы. Люк обладал редкой способностью оставлять работу на работе и почти не касался этой темы в общении со мной.

По мере того как вечер подходил к концу, мои мысли все чаще стали возвращаться к мистеру Паттерсону. Нелегко было не только не думать, но и думать о том, что ждет меня утром в понедельник.

Глава 7

Даже если бы я не думала о мистере Паттерсоне все выходные, едва уловимый запах, донесшийся до меня, когда я с утра вошла в морг, живо вернул бы меня с небес на землю. Я еще не успела привыкнуть к трупному запаху, но порой к нам привозили тела, уже начавшие разлагаться, так что совсем уж незнакомым он не был.

Пахло едва-едва, однако этот дух был настолько специфическим, что не походил ни на один из известных на земле запахов, и сколь бы часто вы его ни обоняли, привыкнуть к нему невозможно. Выругавшись про себя, я быстро прошла в кабинет. Клайв и Грэм уже были на месте. Двери они закрыли, надеясь избавиться от миазмов мистера Паттерсона. Грэм заварил мне растворимый кофе, и мы обсудили предстоящую работу. Клайв так и не придумал, как переместить тело на стол. Впрочем, атмосфера царила такая, что думать в принципе было трудно.

Время едва тащилось — обычная бумажная рутина, уборка и разборка. Запрос на вскрытие до сих пор не поступил. О чем, черт побери, думает Невилл? Он обещал отправить его сразу, как только сможет, и, поскольку офис коронера работает дольше, чем морг, Клайв рассчитывал, включив с утра компьютер, увидеть запрос у себя в почте. Но не тут-то было. Тело мистера Паттерсона выглядело вполне прилично — немного зеленых разводов на животе и плечах, но никакой слизи и прочих неприятностей. В верхней части бедер, правда, появились язвы, но коллеги сказали, что это не проблема.

Наступил вторник. Клайв включил компьютер, но запроса на вскрытие так и не обнаружил. Звонить Невиллу смысла не было — все равно раньше девяти он не появится. В этот день нам нужно было провести вскрытие двух старушек — хоть какое-то развлечение, — но даже Эд Барберри, подпевающий Джону Денверу за работой, не мог не обращать внимания на усиливающееся амбре.

Все это время Клайв пытался придумать, как нам водрузить мистера Паттерсона на стол. Сделать это без специального оборудования, вручную, мы бы не смогли, а наш подъемник был рассчитан не более чем на 130 килограммов, так что оставалось только молиться, чтобы никто не пострадал. Клайва подобная перспектива отнюдь не вдохновляла, но, поскольку запрос на вскрытие так и не пришел, пришлось смириться.

Сколь бы невероятным это ни казалось, но прошел еще день, а мы так и не дождались запроса из службы коронера. Клайв несколько раз звонил Невиллу. Он уже начинал злиться, но тот никак не мог связаться с врачом мистера Паттерсона и добыть историю болезни, чтобы узнать, нужно ли делать вскрытие. Мистер Паттерсон по-прежнему лежал в хранилище на сломанной каталке. Его присутствие все более и более удручало нас, и зелень расползалась по его груди. Вся больница чувствовала: что-то не так. К нам стали поступать жалобы на вонь — как будто это мы были ее причиной. Больше тянуть было нельзя. Одно утешало: после часа в этих стенах запах уже не ощущался, потому что обоняние попросту капитулировало. Даже родственников к умершим мы вынуждены были не пускать, потому что зловоние проникло в зал прощаний. Я слышала, как Клайв врет им что-то насчет полицейского запрета. Невилл по-прежнему безмолвствовал.

И вот наконец на следующее утро Клайв обнаружил у себя на почте долгожданный запрос. Что ж, одной проблемой меньше. Теперь предстояло переложить мистера Паттерсона на стол. Гидравлический подъемник работать категорически отказывался. Тело располагалось ниже патологоанатомического стола, и мы не могли просто передвинуть его на стол. Требовалось больше мужской силы. Грэм позвонил носильщикам и попросил прислать сюда пару самых крепких парней. Они явились через десять минут. Увиденное и унюханное выбило почву у них из-под ног, но они все-таки принялись за работу. Нам пришлось трудиться впятером, но в итоге все-таки удалось поднять каталку и перевалить гигантский труп на стол.

Теперь его нужно было раздеть. Грэм, не церемонясь, разрезал на трупе одежду и стянул ее вместе с кожей и слизью, а мы с Клайвом перекатывали тело мистера П. с боку на бок. От этого мы почти рехнулись.

Раздетый мистер Паттерсон являл зрелище печальное и ужасное. Его бока свисали со стола, тело потемнело и покрылось зеленой слизью, на коже начали появляться язвы. Грэм занялся привычным делом — извлечением внутренностей. Естественно, этот процесс не вызывал у него энтузиазма, но действовал он, как всегда, профессионально и энергично. Поскольку труп был весь в слизи, Грэму нужно было действовать очень осторожно, чтобы не оттяпать себе пальцы. При вскрытии тучного тела самое трудное — разрезать слои жира. А когда эта работа сделана, извлечь органы уже не представляет труда, потому что они обычно ненамного больше органов обычного человека. Грэм пыхтел и ругался, пытаясь удержать жировые слои, чтобы они не мешали вынимать органы, и хоть Грэма нельзя назвать низкорослым, но работать ему приходилось, стоя на цыпочках. Все его инструменты блестели от прилипшего к ним жира. Клайв шепнул мне между делом, что, пожалуй, нужно было на всякий случай обвязать щиколотки Грэма веревкой.

Никогда не верьте сказкам о том, что у толстяков широкие кости. Внутри мистера Паттерсона обитало крошечное существо, отчаянно пытавшееся не задохнуться. Со временем доктор Барберри обнаружил у покойного тромбоз глубоких вен — по-видимому, тромб оторвался, что и вызвало легочную эмболию. По мнению доктора, это было неизбежно, поскольку мистер Паттерсон практически не двигался.

После вскрытия Грэм занялся восстановлением тела. Надо сказать, что зашить тучного покойника трудно — из-за избытка жира кожа утрачивает прочность и при прокалывании рвется. И даже если этого не происходит, еще не факт, что края разрезов сойдутся. Грэм рассказывал, что, когда он только начинал, ему попадались крупногабаритные трупы, у которых после зашивания один сосок оказывался на два дюйма выше другого. Но теперь он уже выработал свой оригинальный и вместе с тем простой способ восстановления крупных тел. Он рисовал на коже трупа три горизонтальные линии и при сшивании следил, чтобы они сошлись в точках, где проходил разрез. Результат был идеален!

Однако проблемы на этом не закончились, потому что вскрытый труп мистера Паттерсона был изнутри затоплен содержимым кишечника, что представляло угрозу для окружающих. У нас не оказалось мешка подходящего размера, а в холодильник тело не влезало. Клайв опасался за здоровье всех работников морга. Хотя любой труп представляет определенную опасность и сотрудники рискуют всякий раз, но тело обычного размера можно упаковать в пакет и вернуть в холодильник. Мистер Паттерсон же лежал неприкрытый и сочился жидкостями, которые стекали прямо на пол. Клайв позвонил Невиллу, чтобы сообщить, что мы готовы передать тело в ритуальную службу, как только Эд сообщит им причину смерти. На этом наша работа была закончена. Поначалу ритуальная служба отказывалась забирать от нас огромный труп — разлагающиеся тела были нужны им не больше, чем нам.

Что же нам делать с этим телом? Нельзя оставлять его на столе на выходные, чтобы по полу растеклась отвратительная лужа. Клайв резонно предположил, что после этого морг попросту закроют, а вся история просочится в прессу. Он подумывал обратиться в департамент контроля инфекций, но не знал, как с ними связаться. Он поделился своими тревогами с Эдом. К счастью, тот знал, как решить проблему. За час все устроилось: за несколько тысяч фунтов мы арендовали рефрижератор, куда мистер Паттерсон наконец-то поместился, и ритуальная служба любезно согласилась забрать тело. Барри Паттерсон покинул здание больницы прямо перед закрытием. Гроб, в котором он отправился в последний путь, напоминал огромный шкаф, который несли восемь человек.

Глава 8

После этого кошмара я решила наведаться в паб и по этому случаю позвонила Мэдди. Мы с ней начали работать примерно в одно время — она была ассистентом лаборатории в отделении гистологии и занималась какими-то несложными исследованиями. В ее обязанности, среди прочего, входила доставка в морг абортивных отходов для «достойной» утилизации. Как я уже упоминала, в отличие от обыкновенных медицинских отходов, к ним проявляли уважение — священник читал отходную и только после этого потенциальные люди отправлялись в печь. Мы с Мэдди быстро подружились.

Она приехала из Уэльса, и здесь у нее никого не было, а поскольку Люк не стремился во всем меня контролировать, мы с ней частенько захаживали после работы выпить и поболтать. Наша дружба крепла. В тот вечер я была совершенно измотана мистером Паттерсоном и не могла не выплеснуть этого на Мэдди. Мы заглянули в ближайший к больнице паб, но там торчала компания шумных подростков, и пришлось перекочевать в старый бар «Файрстоун», где царила очень приятная атмосфера — спокойный свет, темные интерьеры и никаких огромных кожаных диванов, на которых всегда клонит в сон. Нам удалось занять традиционный столик у окна. Мы разглядывали прохожих и обсуждали их катастрофические наряды. Медицинская униформа давала нам право критиковать весь мир. Мы засиделись, а потом на такси добрались до меня, чтобы продолжить вечер и побесить соседей шумной музыкой.

Глава 9

В понедельник утром Клайв заявил, что я уже готова самостоятельно провести эвисцерацию. Мне предстояло извлекать и взвешивать органы для патологоанатомов, поэтому я настроилась на грязную и вонючую работу. Это было для меня в новинку, я сильно нервничала.

В скором времени я — в спецкостюме и вся охваченная трепетом — стояла в секционной. Передо мной на столе лежала маленькая обнаженная старушка. Я стояла у истоков процесса, в результате которого родственники умершей должны были узнать причину ее смерти. Я впервые работала в секционной с Клайвом. Поскольку он был старшим санитаром, в его обязанности входило натаскивать новичков, и на обычные вскрытия времени не оставалось, так как его ждала еще масса бумажной работы. Так что вскрытиями обычно занимались мы с Грэмом.

Для начала Клайв сделал краткий экскурс в анатомию. Почти все сказанное я пропустила мимо ушей — не могла думать ни о чем, кроме того, что мне сейчас предстояло. Я не раз видела, как это делает Грэм, но он-то давно набил руку. Вот сейчас я вспорю чью-то мать, бабушку, сестру или тетю… А еще ведь нужно в целости и сохранности извлечь органы. А вдруг я испорчу их и патологоанатом не сможет с ними работать?

Клайв был спокоен. С невозмутимым видом он велел мне взять нож, и я приступила. Едва нож коснулся кожи трупа, Клайв сказал, чтобы я нажимала сильнее — нужно разрезать кожу, а не поцарапать ее. Нажав сильнее, я почувствовала, как лезвие уперлось в кость между ребрами — я знала, что это грудина. Когда я дошла до конца грудины, Клайв велел ослабить нажим. Я тут же вытащила нож, испугавшись, что совершила что-то непоправимое, но Клайв меня успокоил, объяснив, что в нижней части грудины нужно резать аккуратно, поскольку прямо под ней находятся желудок и кишечник, которые легко повредить. Если из них хлынет содержимое, будет весьма неприятно, а кроме того, оно иногда требуется патологоанатомам для анализа.

В конце концов, я сумела добраться до ребер и кишечника, откинув по обе стороны тела лоскуты кожи, как и велел Клайв. Я провозилась с этим довольно долго, Клайв уже начал терять терпение. Он показал, в каком месте следует отделить кишечник, чтобы размотать его, но в спешке я сделала что-то не так. Клайв терпеливо взял у меня нож и принялся за дело сам. Все свои действия он подробно комментировал и по ходу дела поручал мне «простые операции» вроде извлечения легких из грудной полости.

Я была поражена скоростью и легкостью, с какими Клайв освободил язык покойной. Он никогда не делал разрезов на шее. Когда он заполнял горло ватой, никто из родственников даже не догадывался, что происходило с телом.

Клайв рассказал, что однажды родственники умершего попросили показать швы на голове трупа и даже не поверили, что вскрытие вообще проводилось — настолько искусно Клайв скрыл следы своего вмешательства.

— Секрет в том, — сообщил он, — чтобы разрез на затылке располагался максимально низко. Когда голова будет лежать на подушке, швов никто не заметит. А узлы нужно завязывать за ушами, видишь?

Я умолчала о том, что Грэм уже посвятил меня в эту тайну, и лишь кивнула.

— Ну вот, — закончив, произнес Клайв. — И никакой разницы.

Затем он подмигнул и сказал:

— А теперь верни-ка старушке достойный вид.

И протянул мне большую блестящую иглу с изогнутым концом и продетой в ушко толстой нитью, напоминающей ковровый шпагат.

— Начинай с таза и продвигайся вверх.

Я пребывала в легкой растерянности. Для Клайва зашивание людей ковровым шпагатом было привычным делом, чего нельзя было сказать обо мне. Разве могла я тогда подумать, что скоро буду проделывать это так же легко, как и он?

Приступив к зашиванию, я поняла, что это проще, чем кажется, и перестала бояться прокалывать кожу этой огромной иглой. Клайв напомнил, что на трех четвертях нужно остановиться, поскольку после патологоанатомического исследования органы следует вернуть в полость тела.

После Клайв велел мне остаться в секционной, чтобы не допустить заражения, тем более что доктор Барберри должен был вскоре прибыть. Он вышел, а я осталась наедине с моей старушкой. Звучало радио. Доктор явился минут через десять.

— Доброе утро, Шелли, — улыбнулся он. — Как ты?

Конечно, от него не укрылась моя растерянность. Я боялась, что он сейчас задаст мне какой-нибудь вопрос, на который я не смогу ответить. Я напрочь забыла все наставления Клайва о том, что санитар должен говорить патологоанатому.

Я промямлила:

— Благодарю вас, доктор, все хорошо.

Однако мне не следовало так беспокоиться — Эд оказался удивительно легок на подъем. Через минуту мы уже вовсю болтали, и я и думать забыла о своих тревогах. Между прочим Эд поделился кое-какими секретами Клайва и Грэма, рассказал об их методах работы, а заодно дал несколько советов, как удобнее всего извлекать органы, дабы не вызвать нареканий со стороны патологоанатомов.

После этого вскрытия у меня была просто передозировка информацией. Приятнее же всего было осознавать, что я продвинулась чуть дальше простой уборки. Я почувствовала, что могу (ну или почти могу) делать то же, что Клайв и Грэм. Я стала частью команды морга. Понятно, что до величия Эда мне было далеко, но я чувствовала, что он стал мне другом.

Вечером, выгуляв Харви и Оскара, я связалась с родителями и сообщила радостную новость: я стала настоящим санитаром морга. Мне хотелось позвонить и деду, но потом я решила, что лучше будет рассказать ему о моих успехах при личной встрече в выходные.

Глава 10

На следующей неделе, в среду, Эд Барберри проводил исследование тела Сэмюеля Чандлера. Неделю назад этот человек поступил в больницу — ему должны были удалить желчный пузырь. Зимой у пациента было обострение хронического бронхита, три года назад ему удалили грыжу, изредка его мучила подагра и слегка поднималось давление, но в целом он был вполне здоров. Мистер Чандлер был женат уже сорок девять лет, раньше служил чиновником, а сейчас вышел на пенсию.

Операция проводилась лапароскопическим методом и прошла нормально. Сэмюель отошел от наркоза. Хирург, мистер Уилсон, был доволен, что в ходе операции не возникло никаких технических проблем. Однако через два дня мистер Чандлер почувствовал себя неважно, а вскоре ему стало совсем плохо и его снова привезли в больницу. В его брюшной полости врачи обнаружили желчь и воспаление. Они попытались сделать промывание, мистера Чандлера поместили в реанимацию, однако через двенадцать часов он скончался.

Когда мы с Грэмом извлекли мистера Чандлера из пакета, я была поражена его состоянием. Труп раздулся от жидкости, которая сочилась наружу. Грэм заметил, что он напоминает утопленника. Тело было покрыто ярко-красной сыпью, а кожа имела коричнево-матовый оттенок. Меня удивило количество внутривенных катетеров — по одному на каждом локте и каждом запястье, один на левой щиколотке и еще один, от которого отходили шесть трубок, — на правой стороне шеи. Был установлен также мочевой катетер, трубка в носу и еще одна в горле. На животе я увидела длинную ленту пластыря и еще две небольшие наклейки под ребрами справа. Запах от тела исходил не самый приятный.

Грэм велел мне составить перечень всех катетеров и трубок, но к вскрытию пока не приступать — он решил, что Эд захочет увидеть мистера Чандлера как есть. Я сделала, что требовалось, и мы вернулись в кабинет выпить кофе. Клайв уехал в больницу на совещание, и у нас было полчаса, чтобы поболтать. Вскоре прибыл Эд. Поприветствовав нас, он направился прямиком в секционную. И почти сразу же мы услышали:

— О Господи! Неужели опять?

Когда мы вошли, Эд просматривал документы покойника. Взглянув на нас, он сообщил:

— Наша звезда хирургии опять облажался.

— Похоже на то, — рассмеялся Грэм.

— Чарли Уилсон никогда не оставит нас без работы, — пояснил мне Эд. — Хирург старой школы — умеет все, но кое-как. Хирургия уже давно шагнула вперед, и старина Чарли не поспевает за ней.

Эд обошел вокруг стола, убедился, что мой список верен, осмотрел старые хирургические шрамы, отметил отек тканей и сыпь.

— С вами будет работать Шелли, — сказал Грэм.

— Отлично, — он посмотрел на меня. — Можете приступать, а я пока переоденусь. Когда будете обрабатывать раны, не забудьте их измерить.

С этими словами Эд нас покинул. В эту минуту кто-то позвонил в дверь, и Грэм тоже ушел, поэтому начинать аутопсию мне предстояло в одиночестве.

Сделав первый центральный разрез, как меня учили Клайв и Грэм, я обнаружила нечто, что сильно меня встревожило. Через пару минут стало понятно, что беспокойство вполне обоснованно. За несколько недель работы в морге я видела массу экзотического — живот, заполненный кровью после разрыва аневризмы аорты; печень, целиком состоящую из белых раковых отложений; кисту яичника размером 18 дюймов. Но то, что я увидела в теле мистера Чандлера, било все рекорды. Обычно брюшная полость бывает чистой, но у Сэмюеля все было заполнено свернувшимся желтым гноем. Я даже отступила и отвернулась — желудок не просто жутко выглядел, но и источал чудовищное зловоние.

Вернулся Эд. Потянул носом воздух.

— Перитонит, надо полагать, — весело заявил он. — Вы позволите?

Эд встал рядом со мной. На нем были фартук, шапочка, маска, пластиковые нарукавники и перчатки.

— Кишечник можешь не извлекать, — сказал он. — Тащи все целиком.

Обычно мы сначала перевязывали кишку и вытаскивали кишечник, а затем переходили к другим органам. Но в этом жутком месиве такой способ ни к чему хорошему бы не привел.

Однако даже в таком варианте задача была нелегкой. Приходилось так глубоко зарываться в тело, что я едва сохраняла равновесие. Кроме того, я старалась избегать брызг. В конце концов мне удалось достать все, что требовалось, и Эд помог мне разложить органы на секционном столе. Он приступил к работе, а я занялась извлечением гноя из живота мистера Чандлера, параллельно борясь с рвотными позывами. Затем перешла к мозгу. Доктор Барберри громко и смешно ругался, потому что из-за воспаления стенки кишечника рвались при малейшем прикосновении. Обычно Эд управлялся со всеми внутренностями минут за десять, но тут пришлось возиться около получаса. Я взвешивала органы, как вдруг Эд воскликнул:

— Ага!

Он помахал инструментом, подзывая меня.

— Смотри, — сказал он, указывая скальпелем на печень.

Я не сразу разглядела шов, покрытый гноем.

— Видишь — он еле держится? — с этими словами он осторожно потянул пинцетом один из швов, и тот сразу же подался. — Через него желчь просочилась в желудок — и вуаля!

— И часто такое случается?

— К счастью, не очень.

— И этого нельзя было избежать?

Эд помолчал, а потом конфиденциальным тоном заявил:

— Предоставим это коронеру.

Глава 11

Пасха пришла неожиданно быстро. Мама решила, что праздновать нужно на широкую ногу. В субботу был заказан шикарный ужин из ресторана, а в воскресенье мы встали чуть свет и, принарядившись, отправились на автобусе в город, чтобы как следует повеселиться. Кроме того, в нашем распоряжении был выходной в понедельник — чтобы прийти в себя. Собралась вся семья — родители, Майкл со своей подружкой Сарой и мы с Люком. Такие праздники обычно затягиваются, поэтому мне нужно было найти кого-то, кто присмотрел бы за Харви и Оскаром. С этими нечистокровными «немцами» не так-то просто сладить. Среди недели я обедала с Мэдди — у нас совпали перерывы — и сообщила ей о своей проблеме. Она с радостью согласилась присмотреть за собаками.

— Я все равно не поеду к себе, а у тебя такой прекрасный дом. Я так рада, что на Пасху буду не одна, — сияя, сказала Мэдди.

Мы условились, что Мэдди приедет в Страстную пятницу во второй половине дня и пробудет у меня до понедельника.

В четверг вечером мы с Люком отправились за покупками, чтобы порадовать Мэдди. Мы купили кучу еды, ее любимый сидр и черную смородину к нему, а еще бутылку водки и несколько пакетов апельсинового сока. Не забыли и о лакомствах для наших парней.

В пятницу, с утра пораньше, мы посадили Харви и Оскара в машину и поехали за город, на холмы, чтобы хорошенько их выгулять. Дождь перестал, и установилась замечательная, хотя и слегка прохладная погода. Но собакам холод нипочем. Они полтора часа носились в свое удовольствие и к приезду Мэдди уже благополучно дрыхли на диване. Я подробно проинструктировала Мэдди на предмет ухода за парнями.

— Посмотри только на них, — умилилась она, указывая на Харви и Оскара, развалившихся на диване. — Разве с этими ангелами могут возникнуть проблемы?

Она подмигнула мне, и мы с Люком уехали.

До родителей добрались быстро и привезли запас еды на три дня.

— Твой брат не останется, — сказала мама, как только мы вошли, — так что вы можете расположиться в большой комнате.

— Добрый вечер, миссис Уильямс, — с улыбкой сказал Люк и чмокнул маму в щеку.

Замечу, что Люк и родители сразу поладили. Маме нравилось, как он обо мне заботится, она была несказанно рада, что ему удается держать меня в узде. Мне казалось, что с возрастом я остепенилась, но уверена, что мама едва бы согласилась с этим. Я считаю себя человеком вполне здравомыслящим и комфортным в общении и буквально вздрагиваю, когда мама или папа напоминают мне о том, что я вытворяла, будучи подростком. И все-таки порой я замечаю, что мама смотрит на меня тем же взглядом, что и в юности. Хорошо, что у папы с Люком нашлось много общего, и пусть по большей части это касалось футбола, они отлично поладили и чисто по-человечески. Впрочем, для папы было важно только одно — чтобы мне с Люком было хорошо.

— Вы как раз вовремя, — сказал папа. Я огляделась, стараясь понять, что он имеет в виду, и тут папа подмигнул Люку. — Футбол!

В нашей семье есть неписаное правило: полтора часа мужчины смотрят матч, и в это время им никто не должен мешать. Мы с мамой занялись интернет-шопингом, не забывая обращаться к спинам папы и Люка, чтобы поделиться соображениями о том, насколько в сети все дешевле. Мне даже удалось склонить Люка на нашу сторону и заставить его поучаствовать в наших покупках своей кредитной картой. Это было нашей большой победой.

К вечеру Страстной пятницы в доме Уильямсов царила по-настоящему праздничная атмосфера. Мама приготовила огромную кастрюлю чили, испекла хлеб и подала, по словам папы, «настоящее масло, а не какую-то хрень».

В субботу утром мы долго валялись в постели, а в полдень нас ждало традиционное шотландское жаркое. Потом мужчины снова взялись за футбол, а мы с мамой отправились в центр города на уже вполне реальный шопинг и снова с кредиткой Люка. Вы можете упрекнуть меня в расточительности, но поймите же, наконец, что, несмотря на все свое таинственное очарование и мрачное великолепие, работа санитара морга оплачивалась более чем скромно. А ведь еще нужно платить за дом. Какой уж тут шопинг.

Субботний вечер прошел спокойно. Я не выдержала и позвонила Мэдди, чтобы узнать, как дела. Естественно, и у нее, и у собак все было прекрасно.

— Не понимаю, чего ты так за них волнуешься, — сказал Люк.

Однако он, как и я, отлично знал, на что способны наши парни. Иногда они могут начать носиться друг за другом по дому, по лестницам и кухне, выбежать в сад… Впрочем, успокоить их довольно легко.

Вскоре доставили заказанный мамой индийский ужин, после которого мы рухнули на диван и целый вечер смотрели телевизор.

Настало воскресенье с его традиционной битвой за ванную. Всем нужно было быть готовыми к половине двенадцатого, и никто не хотел оказаться в душе последним, чтобы выслушивать, как его торопят все остальные. Впрочем, нам удалось все хорошо спланировать и собраться вовремя. В городе мы встретились с Майклом и Сарой. Мама с папой, по обыкновению, отправились в клуб, куда должен был явиться и дед с компанией друзей. Это было, конечно, место что надо, но с одной оговоркой — самой молодой его посетительницей являлась подружка моего брата Сара. За ней по возрастному ранжиру следовал Майкл, потом мы с Люком, а затем возникал страшный разрыв в четверть века, простирающийся до моих родителей, после которых возраст завсегдатаев стремился к бесконечности.

Впрочем, у клуба были и свои плюсы. Может, веселье здесь и не било фонтаном, зато тут, по маминому выражению, все было просто и крепко сколочено. Нас окружала атмосфера благопристойности и уважения к традициям. Оказавшись в баре, куда женщин пускали только при условии достойного поведения, мы сразу увидели множество солидных дам при полном макияже, в самых лучших воскресных нарядах. Казалось, что все они выбрали одинаковые ярко-синие тени для век и темно-красную губную помаду. Увидев деда в компании друзей, мы присоединились к ним.

Двух часов в клубе нам было вполне достаточно, чтобы почувствовать себя на вершине счастья. Дед с приятелями остался — не сомневаюсь, что они отлично провели время, — а мы вшестером отправились в паб через дорогу. Папа, как я уже упоминала, знал в городе почти всех, поэтому нам всегда были рады. С тех пор как родители продали паб, они не так часто общались с друзьями, поэтому подобные праздники были отличным поводом повидаться.

Глава 12

С правилами безопасности в морге Клайв познакомил меня в первые же дни.

— Шелли, нет ничего важнее безопасности этого места.

Грэм кивком засвидетельствовал справедливость этих слов.

— Ты не должна никого сюда впускать, если не знаешь точно, кто это и зачем пришел. Понятно?

Клайв мог непринужденно говорить о самых разных вещах, но на сей раз ему было нужно, чтобы я хорошенько все усвоила, поэтому упирал на каждое слово.

— В мире куча фриков, которые полагают, что лучший способ развлечься — это поглазеть на покойников.

Я знала, что такие люди есть, я ведь горячая поклонница криминальных историй, но никак не предполагала, что они могут стать проблемой для морга в захолустной больнице. Наверное, удивление отразилось на моем лице, потому что Грэм добавил:

— Не удивляйся, Шелли, у нас тут всякого хватает. Несколько лет назад в морге поймали одного из носильщиков, хотя ему тут нечего было делать. Доказать ничего не смогли, но мы же знаем, зачем он здесь был, не так ли, босс?

Клайв кивнул:

— Чертов урод!

— И что с ним стало потом?

— Начальник отдела провел с ним беседу, — спокойно ответил Клайв. — Теперь парень стал молочником.

— И нужно быть особенно осторожным, если дело касается опознания, — вставил Грэм.

— Что вы имеете в виду?

— Бывали случаи, когда близкие родственники оказывались не такими уж близкими, — пояснил Клайв. — Один парень вообще был посторонним.

— Вы шутите?

Клайв покачал головой.

— К счастью, я не оставил его тут одного, хотя он очень настаивал. Оказалось, что никакой он не брат умершей, — просто жил через дорогу от нее. И она давно ему нравилась.

Об этой стороне дела я никогда не задумывалась. Понятно, что двери морга не должны быть открыты для всех, но мне никогда не приходило в голову, что вопросы безопасности могут оказаться настолько важными.

— Опознание — ахиллесова пята нашей системы безопасности. Сюда может войти кто угодно, — заметил Клайв.

— Всякое бывает, да, — пробормотал Грэм, качая головой.

— Помнишь того парня, который хотел протащить сюда кошку, чтобы та простилась с умершим? — припомнил Клайв, и они рассмеялись.

— А ту старушку, которая никак не соглашалась оставить доктора Ромни в покое?

— Да! — Клайв повернулся ко мне. — Дик Ромни работал здесь патологоанатомом лет десять назад. Бедняга! Та вдова преследовала его целую вечность. В итоге он стал бояться телефонных звонков.

Грэм побагровел от смеха. Он затопал ногами и закашлялся.

— А что произошло? — не поняла я.

— Муж и жена очень любили друг друга, прожили вместе много лет, — отдышавшись, сказал Грэм. — Когда он умер, у нее поехала крыша. Я хорошо подготовил тело — было впечатление, что он спокойно уснул. Она вошла, взглянула, повернулась ко мне и выпалила: «Это не мой муж!»

— А вы что?

— Попытался ей возразить, но все было бесполезно. Она вбила себе в голову, что это не ее муж, и больше слышать ничего не желала. Мы якобы положили сюда актера, очень похожего на ее мужа. При этом ее не смущало, что это — мертвый актер, оказавшийся у нас под рукой именно тогда, когда умер ее муж.

— Она жутко разозлилась, — добавил Грэм.

Клайв кивнул.

— Я минут сорок ее успокаивал, уговаривал пойти домой, но она не желала уходить! А через неделю Дик получил письмо — благо не зелеными чернилами. В письме дама продолжала настаивать, что он, как начальник патологоанатомической службы, подменил ее мужа другим человеком. Она желала знать, где ее муж!

— И что сделал Дик?

— Бросил письмо в ящик стола и постарался выкинуть эту историю из головы.

Грэм рассмеялся.

— И следующее письмо тоже… И следующее…

Клайв тоже засмеялся.

— Он получал эти письма даже спустя десять лет, когда благополучно вышел на пенсию.

Глава 13

Я работала в морге уже два месяца. Как-то в понедельник, явившись на место, я поняла, что тружусь здесь целую вечность и хорошо чувствую внутренний ритм этого учреждения. Я уже, к примеру, точно знала, что у Клайва есть утренняя рутинная работа, от которой он старается не отлынивать, слышала, как из секционной доносятся привычные звуки «Радио-2», а в кабинет вошла в тот самый момент, когда раздался щелчок закипевшего чайника. Клайв уже приготовил чашки, и тут я обратила внимание на необычный запах. Нет, это была не дезинфекция. Это был запах разложения. На ум сразу пришел мистер Паттерсон — на той фазе своего становления, когда его любезно согласилась приветить ритуальная служба. Единственно, в этот раз запах был значительно хуже. Клайв молчал, я тоже воздерживалась от замечаний, хотя мной овладели сомнения, чувствует ли он его вообще. Как знать, может, за долгие годы работы в морге он уже настолько адаптировался к зловонию, что просто перестал его замечать.

Вошел Грэм. Он мгновенно сморщился и спросил:

— И давно у нас так?

Значит, я не свихнулась и у нас действительно воняет. Клайв ответил, что он не в курсе, потому что еще не открывал холодильник. Грэм направился прямо в хранилище, бормоча себе под нос, что с этим давно пора покончить. Я последовала за ним, не догадываясь, что нас там ждет.

Я уже говорила, что наш холодильник вмещал двадцать восемь тел, причем четыре отсека были больше остальных. Они предназначались для тучных мертвецов, но поскольку такие попадались редко, эти отсеки использовали в качестве «изолятора» для разложившихся тел. В основном эти отделения пустовали, нам не приходилось часто открывать дверцу, и запах не распространялся по всем помещениям морга.

Когда Грэм открыл холодильник, вонь обрушилась на меня, как стена из мокрого песка. Это был физически ощутимый, плотный и густой запах, притом что тело было упаковано аж в три пластиковых мешка. Я с ужасом представила, как будет смердеть, когда мы их откроем. Грэм решительно подошел к телу и впервые за все время, что мы работаем вместе, надел перчатки.

А теперь представьте себе самый страшный фильм ужасов, какой вы только видели, и возведите весь этот ужас в квадрат — тогда вы поймете, что за зрелище предстало перед нами, когда мы открыли последний мешок. И хотя в этот момент зловоние, которое вышибало слезы из глаз, достигло апогея и должно было бы вытеснить из моего сознания все остальное, то, что предстало моему взору, оказалось еще сильнее. Передо мной лежало покрытое слизью, зеленое, шевелящееся тело. Кожа висела отсыревшими клочьями, огромные язвы источали жидкость, губы и веки разложились настолько, что обнажились зубы и глазные яблоки. Из-за обилия личинок труп казался странно живым; черви пировали на нем, кипя, словно болельщики на футбольном чемпионате. Клайв невозмутимо сообщил мне, что человеческое тело — идеальная среда для личинок. Сначала я даже рассердилась на него и Грэма за то, что они подвергли меня такому испытанию без подготовки. Но позже поняла, что так и должно было быть. Никаких специально приготовленных сюрпризов — все подчинено природному порядку. Природа сама распоряжается телом, если человеку пришлось умереть в одиночестве и оказаться обнаруженным недостаточно быстро.

Увиденное не внушило мне отвращения к работе, но по спине побежали мурашки, а от вони тошнота волной подкатилась к мозгу. Однако мне не улыбалась перспектива с воплем выскочить из морга, поэтому я взяла себя в руки. Я твердила себе, что со временем привыкну ко всему.

Клайв поинтересовался, как я себя чувствую, и рассказал, что на его глазах при подобном зрелище здоровенные мужики теряли сознание. Впрочем, долго распространяться не стал, и я поняла, что он предпочитает делиться информацией понемногу. Мы оставили эту тему, а Грэм покатил каталку в секционную. Труп на патологоанатомический стол мы вывалили прямо в мешках, заперли дверь и вернулись в кабинет к своему кофе, чтобы там подождать прибытия патологоанатома. Однако вскоре трупная вонь усилилась, и я попросила у Клайва разрешения подышать свежим воздухом. Грэм отправился со мной. Через десять минут мы вернулись в царство зловония. Доктор Эд Барберри уже пил с Клайвом кофе и вовсю делился свежими новостями. Вонь от разлагающегося тела достигла лабораторий наверху, и к нам стали поступать жалобы от сотрудников. Нет, это было покруче мистера Паттерсона! А я ведь была абсолютно убеждена, что ничего круче быть не может!

Идентифицировав тело по прикрепленным ярлыкам, Эд сказал Грэму, что можно приступать к эвисцерации, а сам поднялся наверх — ему предстояло еще заняться хирургическими образцами живых. Мы с Грэмом облачились в спецкостюмы, он приступил к работе, а я стояла позади и наблюдала. Невилл сообщил, что наш труп — женщина, причем женщина-врач. С возрастом она возомнила себя великим специалистом. Считая своих коллег недоумками, она самостоятельно поставила себе диагноз и отказалась от любой помощи со стороны. Родственников у нее не было, равно как и друзей. Она жила в полной изоляции и умерла в одиночестве. Позже я узнала, что ее тело было обнаружено лишь спустя пару недель. Грэм сказал, что нам еще повезло, что на дворе зима, потому что летом картинка была бы намного хуже. Мне пришла в голову мысль, что даже просто хуже уже некуда, а уж намного — тем более.

Когда Грэм достал женщину-врача из мешка, мы поняли, что она полностью одета, а ноги закутаны в одеяло. Одеяло смешалось с разлагающейся плотью и тоже шевелилось. Когда Грэм совлек то, что от него осталось, мы узрели буквально океан личинок — я и вообразить не могла, что их может скопиться так много в одном месте. Это было уже выше моих сил — промямлив извинения, я пулей выскочила из секционной. Влетев в кабинет, я увидела Клайва за компьютером.

— Не выдержала? — с полуулыбкой спросил он.

Думаю, это и так было очевидно — я была бледна как смерть и то и дело задерживала дыхание, чтобы удержать завтрак внутри.

Должна признать — этот случай пошатнул мою уверенность. Мне стало казаться, что моей карьере санитара настал конец, но через десять минут я все же заставила себя вернуться в секционную. Грэм и доктор Барберри встретили меня с сочувствием. Оба отлично понимали, что мне нужно привыкнуть. Эта работа не для слабонервных. Она требует смелости и принятия, а этого можно добиться, лишь занимаясь ею изо дня в день.

Вернувшись вечером домой, я выгуляла парней, рухнула на диван и уснула. Но посреди ночи вскочила от кошмара — мне снилось, что женщина — врач поднимается со стола и направляется ко мне — со всеми своими личинками. Проснувшись утром, я целый час раздумывала, смогу ли вернуться в морг — сон произвел на меня крайне тяжелое впечатление. Но я была бы не я, если бы любопытство вновь не взяло верх над страхами. В семь сорок я уже была на месте — как раз в тот момент, когда щелкнул закипевший чайник.

Глава 14

На следующий день вонь не исчезла, но, поскольку я накануне держалась молодцом, меня ожидал приятный сюрприз: Клайв вручил мне связку ключей. После девяти недель работы я заслужила право неограниченного доступа в морг. Клайв плеснул мне кофе и принялся расписывать, какая это честь — иметь ключи от больничного морга. Эта беседа напоминала торжественную церемонию, благодаря которой я наконец всецело ощутила себя частью команды. Я была весьма польщена — ведь мне так быстро оказали столь высокое доверие. Вместе с тем я боялась. Что подразумевало вручение ключей? Мне еще предстояло об этом узнать.

Я знала, что в морге есть дежурства — но и только. Мне должны были рассказать все, что должен знать дежурный, и назначить на смену. Я узнала, что санитар сначала должен выдержать трехмесячный испытательный срок, чтобы старшие сотрудники могли оценить качество его работы. Если все в порядке, то санитар включается в график дежурств. Я проработала всего два месяца, а мне уже выдали собственные ключи (всего их было три комплекта) и включили в график. Это явно был прогресс.

Клайв продолжал расписывать, как он мной доволен. Он впечатлен тем, что я не бросила работу после вчерашнего эпизода с разложившимся трупом. Похоже, что я обладаю всеми качествами, необходимыми для подобного занятия. Я не могла с уверенностью с ним согласиться, но я действительно использовала возможность проявить себя, поэтому возражать не стала. Клайв рассказал про обязанности дежурного по моргу. Морг закрывается в половине пятого вечера, а в больнице должен быть номер моего мобильного, чтобы в случае необходимости меня можно было вызвать. Бывает, что родственники приходят к умершему в нерабочие часы — когда-то они действительно имели право приходить в любое время суток. К счастью, теперь политика в этом отношении изменилась, и теперь посещение возможно лишь в течение двух часов после окончания рабочего дня.

Клайв сказал, что, согласно расхожему мнению, морг должен работать двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. Меня это сначала удивило, но вскоре я убедилась, что люди и вправду так думают. Впрочем, эту логику можно понять — раз больница работает круглосуточно, то и все, что к ней относится, должно работать в таком же режиме. Клайв рассказал, что его нередко будили в самое неподходящее время, потому что пьяные родственники желали увидеть покойника, но по прибытии в больницу неожиданно меняли свое решение. Родственников мы обычно просим подождать, а когда все готово, их приглашают в зал прощаний, где они могут побыть с умершим. Данная процедура проходит без проблем (если, конечно, родственники ведут себя адекватно), однако сам процесс требует длительной подготовки. Нужно приехать в морг заранее, быть подобающе одетым, а затем достать тело из холодильника. Очень важно не перепутать тела (люди редко бывают довольны, если им показывают какого-то другого покойника). А главное, для церемонии прощания нужно привести тело в порядок. Смерть порой делает человека непривлекательным — у меня перед глазами до сих пор стоит тот старик с разинутым ртом и вытаращенными глазами.

Я расспросила Клайва о подготовке тела. Он решил не рассказывать, а показать, поэтому повел меня в хранилище и достал из холодильника первый попавшийся труп. Оказалось, что и этот человек тоже умер с открытым ртом и выпученными глазами. Клайв посетовал, что мертвецы все чаще прибывают в таком состоянии. Минздрав требует, чтобы в отделении тело подготовили к передаче в морг — заполнили все полости и, по возможности, закрыли глаза. Если это делается сразу после смерти, глаза остаются закрытыми, если же нет, возникает проблема. То, что в нашем случае отделение не выполнило свои обязанности, работало на меня. Клайв показал, что именно нужно делать, но я чувствовала, что он крайне раздражен неудовлетворительным состоянием трупа. По отношению к покойникам он придерживался самых высоких стандартов, в то время как к живым относился довольно сурово.

Клайв стал показывать, как можно поправить дело. Под голову умершего он подложил подушку, а затем подсунул под нее небольшой деревянный блок. Голова трупа приподнялась, и рот закрылся. Клайв взял вату и пинцет. Он положил крохотный клочок ваты на глаз и опустил веко — глаз остался закрытым. Такой метод Клайву нравился больше, чем использование суперклея (это практикуют в некоторых моргах). Должна признаться, что мне это очень понравилось, и я до сих пор делаю так, как он меня научил. Клайв сказал, что его предшественник предпочитал зашивать рот невидимым швом, но ему подобный способ казался проявлением неуважения, поэтому он решил искать «неинвазивное» решение.

Когда Клайв закончил, умерший имел совершенно безмятежный вид — казалось, просто уснул. Чтобы усилить впечатление, Клайв слегка помассировал покойнику лоб, разглаживая морщины, и чуть расправил губы. Действовал легко и уверенно — он явно гордился своей работой.

На весь процесс у Клайва ушло минут десять, но я точно знала, что по крайней мере поначалу так быстро не справлюсь.

Номер моего мобильного передали на ресепшн, и со следующей недели у меня должны были начаться официальные дежурства в больнице. Также мои координаты были у коронера, поскольку, как я уже говорила, морг был связан и с этой службой. Кроме того, возможно, нам придется проводить аутопсии для судмедэкспертов. Я слышала, как Клайв и Грэм упоминали о таких вскрытиях раньше, но я понятия не имела, что это. Когда я спросила, Клайв ответил:

— Это подозрительные смерти — убийства и все такое…

— Убийства? — я была близка к панике.

Клайв улыбнулся:

— Время от времени, Шелли, случается и такое…

Глава 15

Следующая неделя была короткой, и работы у нас было немного. Хотя умерших было вдоволь, обстоятельства их смерти по большей части не требовали вскрытия. Поэтому мы в основном занимались уборкой. Я гораздо ближе узнала Грэма. Как и Клайв, он уже давно работал в больнице. Сначала носильщиком, потом перешел в морг. Начал с подработки помощником старшего санитара, а затем стал трудиться на постоянной основе. Ему по душе была эта работа, но, как я уже говорила, продвигаться по служебной лестнице он не стремился. Санитар морга — это официальная профессия. Если сдать экзамены, можно получить более высокую квалификацию и даже работать на местах катастроф, если возникнет желание. Клайв эти экзамены сдал, но Грэму было достаточно просто хорошо делать свою работу, пораньше приходить домой, чтобы опрокинуть пару стаканчиков любимого виски, и в конце месяца получать зарплату.

Грэм частенько оговаривался, произнося похожие по звучанию, но разные по смыслу слова. Обыкновенно я его понимала, но порой его речь ставила меня в тупик. Впрочем, все это делало его в моих глазах только более адекватным и человечным.

Грэм давно в разводе. Он поведал мне, что ему нередко приходилось рано утром удирать из сестринского крыла через окно, чтобы не попасться старшей медсестре, как раз начавшей обход. Вечера он проводил с медсестрами, готовыми самоотверженно разделить с ним его одиночество. По его словам, таковых было немало, и трудно было ему не поверить — особенно наблюдая за тем, как ему строят глазки и перебрасываются с ним шуточками во время перекуров. Грэм был человеком простым — говорил то, что думал, четко знал, что ему нравится, а что нет, и не было силы, способной это изменить. Каждое утро он завтракал в одно и то же время — два ломтика бекона, яичница и тост (без вариантов) — и любил обсудить то, что у него будет на ужин. Грэм очень гордился своим умением готовить. Нам с Клайвом нередко приходилось выслушивать обстоятельные рассказы о том, как именно он готовил ужин и как хорошо ему это удалось. Это было одновременно и скучно, и интересно: скучно, потому что готовка не являлась для меня terra incognita, а интересно, потому что о готовке и еде Грэм говорил с настоящей страстью. Ни у одного животного не нашлось бы части тела или органа, которые не побывали бы на его сковородке. Стоило назвать что-нибудь наугад, как оказывалось, что он это уже ел — даже овечьи мозги (по его словам, это был деликатес). Он пообещал, что когда в следующий раз отправится навестить приятелей со скотобойни, принесет немного и мне, но я вежливо отказалась.

Кроме того, Грэм был заядлым охотником. Когда я об этом узнала, мне стоило большого труда скрыть удивление.

Заметив, как изменилось мое лицо, Грэм поспешил добавить:

— Я никогда не убиваю того, что не могу съесть. Разве что когда фермеры просят меня разобраться с миксами (он имел в виду кроликов, больных миксоматозом) на своих землях… Этих поганцев я не ем. Их я просто бросаю — дальше разбираются лисы.

К Грэму я относилась с большой теплотой — и вовсе не потому, что разделяла все его причуды. Просто я обожала его искренность, а кроме того, с ним всегда можно было чувствовать себя уверенно и спокойно. Он многому меня научил. Клайв знал гораздо больше, но порой терпение ему изменяло. Я всегда была крайне любопытной и задавала слишком много вопросов. Мне надо было, чтобы мне все объяснили, привели аргументы и расписали, каким будет конечный результат. Я, например, всегда интересовалась, почему меня просят сделать что-то, чего я не понимаю. Согласна, такое поведение может по-настоящему разозлить — меня и саму такие люди страшно бесят! Но Грэм всегда был готов терпеливо и обстоятельно все мне объяснить. Он никогда не раздражался, на вопросы отвечал просто и внятно, не пытаясь произвести на меня впечатление или завести в дебри медицинской терминологии. Мы отлично сработались. В своем отношении к делу он очень походил на меня: что бы ему ни поручили, он сразу же брался за это и всегда доводил начатое до конца.

Итак, я почувствовала себя полноправным членом команды. Мы стали общаться гораздо свободнее. И я была рада, что атмосфера в морге оказалась не такой, как я себе представляла. Здесь царил дух товарищества — все друг другу помогали, вместе обедали, шутили и сплетничали. Но у работы в морге есть и другая сторона. За закрытыми дверями нас ожидало такое, что любого заставит уйти и никогда не возвращаться. В таком месте очень важно сохранять хладнокровие. Грэм и Клайв относились к работе спокойно и уравновешенно, и я вскоре тоже научилась этому, глядя на них. Ежедневно имея дело с покойниками, они никогда не забывали, что сами пока еще живы, и стремились прожить каждый день на полную катушку. К умершим и их родственникам они относились с должным уважением, но когда из кабинета порой раздавались взрывы хохота, трудно было поверить, что мы находимся среди мертвецов и всего, что с ними связано.

Итак, на этой неделе у меня должно было состояться первое дежурство, но вечера пока проходили без неожиданных звонков. Я несколько раз перезагружала мобильный и даже попросила Люка набрать мне, чтобы убедиться, что с телефоном все в порядке. Клайв и Грэм уже сделали мою паранойю предметом шуток, говоря, что скоро на меня обрушится непрерывный шквал звонков. Но все изменилось в субботу утром. В восемь утра мне позвонили из приемного покоя и сообщили, что пожилой джентльмен скончался в машине «Скорой помощи» по пути в больницу. Что ж, подумала я, это не проблема.

— Проблема в том, — сказали мне, — что семья едет сюда из Лидса.

— Понимаю, — ответила я. — Когда их ждать?

— Могут прибыть в любое время. Его признали умершим полтора часа назад, и мы подумали, что они захотят увидеть его прямо здесь. Но они все еще не приехали, а мы не можем до них дозвониться, чтобы узнать, где они.

Я поняла, что старика нужно переместить в морг и заняться им. Нажав отбой и повесив собак на Люка, я полетела на работу.

Когда вошла, носильщики как раз переносили пациента из приемного покоя. Я приняла его и стала готовить к церемонии прощания. Все хитрости, которым научил меня Клайв, сработали на ура. В половине десятого мистер Дженнер уже лежал в часовне в ожидании гостей.

Пробило одиннадцать, но родственники так и не появились. Я пару раз звонила в приемный покой, но там ничего не знали. Я связалась с приемной патологоанатомического отделения (по субботам они работали до двенадцати), но и там не видели никаких заблудившихся посетителей.

За время ожидания я приняла пару других пациентов, скончавшихся ночью, минут двадцать поболтала с носильщиками, выпила несколько чашек кофе, покатала босыми ногами банку и прочла все местные и общенациональные новости в Интернете. Потом я пятнадцать минут болтала по телефону с дедом, но вскоре ему надо было идти, чтобы не опоздать на автобус. Дважды звонил Люк, чтобы узнать, долго ли меня не будет, и я сказала, что планы на сегодня, видимо, придется отложить.

В половине первого родственники мистера Дженнера так и не объявились. Я решила обратиться за советом к Клайву. Я искренне надеялась, что сумею справиться сама, а он хоть отдохнет от мертвецов, но вскоре поняла, что без совета не обойтись.

— Ты до сих пор там?! — возмутился Клайв, когда я рассказала ему о событиях сегодняшнего утра. — Шелли, оставь тело и быстро домой! Если бы мы сидели и ждали всех родственников, которые захотят увидеть умершего, то нам пришлось бы поставить в морге раскладушки!

Я опешила. Похоже, мои добрые намерения не сослужили мне в этот раз доброй службы.

— Ты всегда должна узнавать точное время приезда и сама общаться с родственниками, — продолжал наставление Клайв. — Когда этим занимаются в приемном покое или в отделении, они просто тратят наше время. Чтобы через полчаса тебя в морге не было, ты поняла?

Закончив разговор, я отправила мистера Дженнера назад в хранилище. Люк сказал, что заедет за мной в четверть второго. Когда мы подъезжали к дому, я услышала лай Харви и Оскара — они узнали звук двигателя машины Люка. Стоило мне вставить ключ в замок, как зазвонил мобильный. Родственники прибыли! И мне пришлось вернуться в больницу, чтобы организовать церемонию прощания, которая должна была состояться несколько часов назад. Родственники рассыпались в извинениях.

После всех необходимых формальностей мистер Дженнер наконец-то встретился с семьей. Я изо всех сил скрывала раздражение; надеюсь, родственники ничего не заметили. Я постаралась максимально тактично объяснить, что они должны были связаться непосредственно со мной, потому как морг не работает круглосуточно. Они снова извинились. Я провела их в зал прощания и оставила там с мертвецом, объяснив, как со мной связаться в случае необходимости. Уходя, я напомнила этим людям, как долго мне пришлось их ждать — они должны принимать во внимание и мои потребности. Конечно, это было эгоистично с моей стороны. Прошло три часа, а они все еще были здесь. Пробило пять. В итоге весь свой выходной я провела в морге.

Должна признать, что была в ярости. Ох уж это отвратительное чувство беспомощности, когда знаешь, что, несмотря на все желание, нельзя давать волю эмоциям, потому что нужно считаться с чувствами людей, у которых горе, и нет у тебя никакого права настаивать на своем. Я была в бешенстве, потому что обо мне никто не думал и не собирался думать. На кой черт мне сдались их извинения?

Освободилась я только в семь. Пока меня не лишили выходного дня, я даже не догадывалась, как много он для меня значит.

Домой меня привез Люк. Я без сил рухнула на диван. Мне хотелось выбросить телефон в мусорное ведро. А когда я позволила себе немного расслабиться, мне пришлось контролировать количество выпитого. За руль мне, конечно, не садиться, но все равно надо быть в форме — вдруг потребуется помощь при судебном вскрытии, если кому-то посчастливится быть сегодня убитым или окочуриться при загадочных обстоятельствах.

Больше в этот вечер звонков не было, но расслабиться мне уже не удалось.

Глава 16

Первое, что я услышала, входя в такие уже родные красные двери, было изумленное:

— Черт побери!!!

Я, конечно, не устояла перед соблазном выяснить, что послужило причиной столь бурной реакции, хотя после моего веселого уик-энда все же немного остерегалась. Войдя в хранилище, я увидела Клайва и Грэма, которые стояли возле каталки, изумленно глядя друг на друга. Поскольку они хранили молчание, я решила сама узнать, в чем дело. Я увидела обычный белый мешок, который был слегка приоткрыт. И тут я против своей воли буквально выкрикнула те же самые слова!

Перед нами лежало тело без головы — полностью одетое, но без головы. Любопытство взяло свое, и я потянула за «молнию» на мешке, чтобы посмотреть, какие еще травмы получил этот несчастный. Между коленями у него был зажат мотоциклетный шлем, но я все еще не понимала, что случилось с нашим клиентом.

— А где голова? — спросила я, поскольку так ее и не увидела.

Того, что произошло потом, вполне хватило бы, чтобы вывернуть наизнанку самого крепкого санитара. Клайв взял в руки шлем и произнес:

— В подарочной упаковке.

Из-под шлема свисали рваные клочья плоти и нечто, напоминающее шейные позвонки… Я посмотрела в визор и не смогла оторвать взгляда от лица за ним. Оно практически не пострадало. Глаза были закрыты, и лицо казалось совершенно умиротворенным.

В кабинете зазвонил телефон. Я побежала туда и взяла трубку. Это был Билл Баксфорд, коронер.

— Я по поводу ночного ДТП. Мы сможем идентифицировать его после вскрытия?

Я уже понимала, насколько это важно. Все погибшие неестественной смертью должны быть идентифицированы по закону, и обычно для опознания приглашают ближайших родственников. Но в некоторых случаях это невозможно. Никто из родственников не захочет видеть голову близкого человека отдельно от тела. В таких случаях погибшего опознают по зубам, а в крайнем случае проводят анализ ДНК. Все это стоит денег и требует времени. Любой нормальный коронер предпочитает самый простой и дешевый путь. Клайв и Грэм остались в хранилище, поэтому я сказала:

— Могу я вам перезвонить?

Нам следовало все серьезно обдумать. Насколько я понимала, лицо вполне узнаваемо, но оставалась одна мелочь: сейчас голова погибшего лежала между его ногами в нашем холодильнике. Я не была уверена, сможем ли мы восстановить тело настолько, чтобы его можно было показать родственникам. Но мне очень хотелось это сделать (и я знала, что Клайву и Грэму тоже) — не ради собственного удовлетворения, но ради близких этого несчастного.

Я вернулась в хранилище и передала Клайву вопрос Билла. Я думала, что он ответит не сразу, но он сказал:

— Без проблем, Шелли. Мы соберем этого бедолагу, и он будет как новенький. Никто даже не догадается, что с ним случилось — по крайней мере, сразу.

Мы пообещали Биллу Баксфорду, что сможем предъявить тело мотоциклиста родственникам в тот же день. Опознание было назначено на половину третьего. Значит, у нас было примерно четыре часа на то, чтобы сделать так, чтобы никто не догадался, что голова была отделена от тела. Мы были не в курсе, что сообщили о травмах родственникам. Знали лишь, что пострадавший ехал по узкой проселочной дороге со скоростью 70 миль в час и потерял управление. Переднее колесо налетело на поваленное дерево на обочине, а мотоциклиста выбросило вперед. Судьба распорядилась так, что он налетел горлом на лезвие старой циркулярной пилы, оставленной в крапиве.

Прибыл патологоанатом, доктор Питер Гиллард. Они с Эдом работали у нас чаще всего. Питер был довольно странным человеком, но в хорошем смысле слова. Невысокий, спокойный, со специфическим чувством юмора. Грэм и Клайв считали его настоящей занозой в заднице, потому что ему недоставало уверенности в себе и он часто обращался за советом к санитарам. Впрочем, особых хлопот он нам не доставлял — был нетребователен, почти безразличен и с радостью принимал наши советы. Возможно, не следовало так говорить о патологоанатоме, но, поверьте, я очень быстро обнаружила, что некоторые специалисты бывают слишком придирчивы и чересчур требовательны. Они не испытывают ни малейшего уважения к санитарам, считая их чем-то вроде роботов, способных только на то, чтобы с утра до ночи потрошить трупы. Питер Гиллард таким не был.

Он смотрел на обезглавленный труп на секционном столе. Клайв говорил мне, что доктор Гиллард первым делом всегда спрашивает, установлена ли причина смерти. Но на сей раз он лишь воскликнул: «Бог мой!» Доктор Гиллард убедился, что все тела в морге подобраны правильно, и попросил Клайва позвонить ему, когда мы будем готовы. Готовясь к эвисцерации, я гадала, как нам восстановить этого парня. Я стояла над телом, отложив в сторону голову в шлеме. Клайв и Грэм трудились над своими телами. По радио пел Майкл Джексон.

Я еще не успела приступить к вскрытию, как мне пришла в голову мысль: нечасто придется вскрывать обезглавленное тело. Мне стало неуютно, но я знала, что у меня уже достаточно опыта, чтобы забыть о тревожных мыслях и сосредоточиться на деле. Через пятнадцать минут торс, лежавший передо мной, должен быть полностью пуст, а внутренности должны находиться в тазу из нержавейки. Чем больше я рассматривала тело, тем хуже себя ощущала. Все казалось каким-то неправильным. Несмотря на это, я ввела лезвие между ключицами и повела к лобку. Меня все еще мутило. Я начала освобождать грудную клетку от кожи, потом удалила грудину, чтобы обнажить органы. Обычно всегда видишь признаки болезни или свидетельства того, что болезнь где-то притаилась. Здесь же не было ничего, кроме явных переломов ребер и травм груди. Жизнь была потеряна зря. Я продолжала извлекать органы — это было очень легко. Даже язык удалять не пришлось. Обычно это всегда трудно, потому что приходится работать вслепую, не вонзая лезвие в шею, подбородок или губы, чтобы не оставить порезов на лице. Сейчас я могла об этом не беспокоиться.

Дальше стало еще страннее. После извлечения органов следовало вынуть мозг. Грэм положил голову на стол. Снимая шлем, я обратила внимание, что даже он чувствует себя не в своей тарелке. Он продолжал держать голову, пока я снимала скальп, а потом удаляла свод черепа. Мы не произнесли ни слова, но я видела, что лицо Грэма меняется на глазах.

Во время вскрытия я надеялась, что доктор Гиллард обнаружит какую-то иную причину смерти. Может быть, у парня случился обширный инфаркт, и он потерял руль. Но нам не повезло. Оказалось, что это была всего лишь ужасная авария.

По завершении вскрытия Клайв начал пришивать голову к телу. Он сказал, что это лучшее, что мы можем сделать. Через полчаса голова была соединена с туловищем, а повязка скрывала шов. Когда несчастный мотоциклист лежал в часовне, вид у него был вполне спокойный и умиротворенный. Все мы вздохнули с облегчением — и с гордостью. Хотя я все еще была под впечатлением от происшедшего и знала, что семья несчастного никогда не оправится от утраты, нам все же удалось скрыть следы ужасной травмы, о которой близким знать уж точно не следовало.

Билл явился за десять минут до приезда родных. Мы стояли над телом мотоциклиста в часовне. Билл — высокий, плотный, громогласный мужчина — был старшим из трех коронеров графства. Он отлично справлялся со своими обязанностями. До этого он служил в полиции, поэтому хорошо разбирался в людях и знал, как себя с ними вести. Я дождалась прибытия родственников. Опознание прошло даже спокойнее, чем я ожидала. Хотя родные (как это показали прошлые выходные) чаще всего не замечают нашей работы и о благодарности речи не идет, но все равно приятно осознавать свой вклад в это дело.

В такие дни не до веселья. Грэм сказал мне, что, когда Питер Гиллард впервые приехал на работу в морг, он так нервничал и переживал, что вместо шапочки надел на голову бахил. В секционной он появился в самом дурацком виде, но никто не осмелился ему об этом сказать. Тогда как раз в зал заглянула Мэдди, но ей пришлось мгновенно ретироваться, потому что она не могла удержаться от смеха… Хуже того — целый день доктор Гиллард ходил с красным следом от резинки на лбу. В память о том дне Питер Гиллард иногда надевал бахилы на голову, но только не сегодня. Сегодня был день уважения и хорошей работы.

Вечером я отправилась к родителям — мне не хотелось готовить для себя, а Люк уехал в командировку, поэтому в холодильнике было пусто. Родители всегда были мне рады, да и мне было приятно побыть с ними. Оскар и Харви тоже обожали бывать у родителей, которые всегда их баловали. Мы с папой обсудили местные сплетни, а потом он отвез меня и собак домой на своем минивэне, что было особенно мило.

Глава 17

Если в морге случаются неприятности, — это неприятности серьезные. Так, например, несколько недель спустя у нас появились два трупа-однофамильца. Обе женщины носили фамилию Джонс и обеих доставили для похорон. Первую миссис Джонс следовало отправить в ее родной Уэльс, а вторую должны были похоронить в нашем городе, где она прожила всю жизнь. Клайв четыре месяца подряд вдалбливал мне в голову, что нужно проверять не только имя покойного, но и дату рождения, и адрес. В противном случае можно перепутать тела. Он не уставал повторять это каждый день.

Казалось бы, человек, которому прожужжали этим все уши, просто неспособен ошибиться. Ничего подобного! Местную миссис Джонс уже отправили к месту упокоения, когда сотрудники ритуальной службы прибыли за второй. Им пришлось проделать долгий путь — они ведь приехали из Уэльса — и столь же долгим обещал быть путь назад. Тело выдавала я — Клайв планировал вскрытия на завтра, а Грэм общался с родственниками, прибывшими для прощания. Я достала тело из холодильника и забрала у ритуальщиков документы. Согласно инструкциям, я сверила документы с биркой на запястье — и каков был мой ужас, когда в адресной графе я увидела название небольшой местной деревушки! С неприятным чувством тревоги я проверила бирку на ноге, где значился тот же самый адрес. А это означало лишь одно: миссис Джонс из Уэльса отправилась не туда.

Это была катастрофа, жуткая катастрофа! Я знала, что родственники местной миссис Джонс днем должны прибыть в похоронное бюро, чтобы проститься с умершей. Со скорбными лицами войдут они в зал прощаний и увидят в гробу незнакомую женщину. Естественно, они пожелают узнать, как такое могло случиться. Если подадут жалобу, в больнице начнется расследование и последуют взыскания. Что мы скажем этим людям? Как мы будем после этого выглядеть? Недопустимая безответственность! Ритуальщики из Уэльса не слишком расстроились. Ошибку при выдаче тела допустила не я, но легче мне от этого не стало.

Я вызвала Клайва, и он сразу же пришел. Я рассказала о случившемся. Он нахмурился, вздохнул, но остался спокоен. Уэльских ритуальщиков он попросил подождать в кабинете, велел мне сделать им кофе и сразу же позвонил в местное похоронное бюро. К счастью, те еще не успели далеко уехать. Нам повезло — родственники еще не прибыли, и никто ничего не узнал.

Примерно через час обе миссис Джонс вернулись в морг и отправились дальше, к местам упокоения, — на этот раз по верным адресам. Позже выяснилось, что это Грэм ошибся. Клайв снова проявил такт, но ясно дал нам понять, что подобное недопустимо и повторяться не должно. Я видела, что Грэм сильно расстроен. Случай с ним лишний раз убедил меня в правоте Клайва: даже если ты проработал в морге сто лет, никогда не забывай тщательно проверять бумаги.

Глава 18

Теперь я регулярно принимала в морге родственников, проводила эвисцерацию и зашивание. Однажды Клайв объявил, что в пятницу вечером у нас намечается корпоративная вечеринка. Мне сразу представилось некое масштабное мероприятие, куда будут приглашены патологоанатомы, коронеры и сотрудники гистологической лаборатории. У меня будет возможность познакомиться с новыми людьми и, может быть, улизнуть с Мэдди в середине вечера. Но оказалось, что на вечеринке будем только мы втроем. Грэм сказал коротко:

— Только наш отдел, и никого больше.

Он хитро улыбнулся:

— Всего три работника морга. Шелли, надеюсь, ты справишься со своим элем.

В пятницу мы закончили в четыре и отправились в дешевый, но веселый сетевой паб без особой атмосферы и, что важнее, без завсегдатаев. Такие пабы есть в каждом городе. А самое приятное — он находился в двух шагах от больницы. Обычно я избегаю подобных мест — посетители не внушают доверия. Но как стартовая площадка это вполне подходило. Кроме того, там как раз был счастливый час, то есть можно было выпить вдвое больше за те же деньги. Клайв пил крепкий лагер (пиво не для слабаков — молодому поколению такие напитки не потянуть), Грэм выбрал темное, а я решила начать с водки.

Около шести Клайв взглянул на часы и спросил:

— Ну что, двинем дальше?

Грэм вопросительно посмотрел на меня, и я поняла, что выбор следующего места за мной. Папа, как я уже упоминала, был в свое время важной фигурой в этом районе, и я хорошо знала, где ближайший паб. Но нужно было соблюдать осторожность — меньше всего мне хотелось оказаться в месте, где меня знают, в обществе двух мужчин значительно старше меня. Я бы предпочла выбраться из центра города. Я хорошо относилась к своим коллегам, но нельзя было забывать о своей репутации. Мне не улыбалась перспектива докладывать каждому знакомому о своей новой работе и коллегах. Мы решили пойти туда, где меня никто не знает; Клайва с Грэмом это вполне устроило.

К девяти часам мы посетили еще четыре паба и теперь медленно продвигались по Бат-роуд. Когда впереди показался индийский ресторан «Тадж-Махал», мы решили заглянуть туда. Клайв и Грэм утверждали, что здесь готовят лучшее карри в городе. К этому времени мы уже пребывали в крайне веселом расположении духа, поэтому мне было все равно, где мы будем есть, что мы будем есть и вообще будем ли мы есть. Клайв без конца рассказывал совершенно безумные истории из своей богатой приключениями жизни.

В этот вечер я услышала массу интересного о породе людей, именуемых коронерами.

— Лучшим был Джон Паркер, — сказал Клайв, накладывая себе чипсы и приправляя их непонятным чатни, — предшественник Билла Баксфорда. Совершенная бестолочь, правда, Грэм?

Грэм, сосредоточенно разминавший сигарету, поднял брови и проворчал:

— Он такой…

— Я рассказывал тебе о бегуне, которого убило молнией, Шел?

За четыре месяца мое и без того редуцированное имя потеряло еще две буквы.

Я покачала головой, а Клайв просиял:

— Настоящий фитнес-маньяк. Он бегал каждый вечер и каждое утро, в любую погоду. Как-то вечером он отправился на пробежку в обычное время, и тут началась гроза. Через час его обнаружил в кювете проезжавший мимо водитель. Так вот, Джон Паркер, так называемый коронер, не удосужился даже осмотреть место происшествия и труп. Он прислал нам запрос на вскрытие, в последней строчке которого причиной смерти значился удар молнии.

— Его правда убило молнией? — спросила я.

Грэм рассмеялся низким, рычащим смехом, похожим на кашель курильщика. Клайв покачал головой.

— Я тщательно осмотрел тело и не нашел ни ожогов, ни входной или выходной раны…

Надо же, подумала я. Мне еще многому предстоит научиться.

— Но на изнанке его жилета имелся любопытный рисунок, а на спине я нашел восьмиугольный отпечаток примерно полтора дюйма шириной.

Я ничего не понимала. Грэм расхохотался еще сильнее и, указывая на Клайва, сказал:

— Ты слушай, слушай…

— Чертов идиот не просто бегал (по мнению Клайва, это была бесполезная трата времени), но еще через каждые несколько сотен ярдов падал на землю и отжимался. В ту ночь он решил сделать это на неосвещенной дороге под проливным дождем, и какой-то чудила его переехал. Он наверняка решил, что сбил оленя или что-то в этом роде. А восьмиугольный отпечаток остался от шины, — Клайв вздохнул. — Я даже сообщил Паркеру более точную информацию — что бедолагу переехал «Лендровер».

Я была в восхищении.

Принесли еду, но это не остановило Клайва. Он уже хорошо набрался. Грэм наклонился к нему и посоветовал:

— Расскажи про Майкла Уолтерса.

Клайв просиял еще больше. Он был в таком возбуждении, что его пища полетела в меня.

— Точно! Как я мог забыть! Этот Уолтерс был клиническим недоумком. В свободное от психушки время жил с родителями и предпочитал торчать в своей комнате. Как-то вечером отец с матерью вернулись домой, затарившись рыбой и чипсами к ужину…

Клайв даже уточнил, что это была треска, но я не уловила, как это связано с историей. Клайв продолжал:

— Они сели ужинать. Кухня располагалась прямо под ванной, а ванная — рядом с комнатой Майкла. Они услышали шум воды и решили, что сынок решил принять ванну. Главное, что он дома и в безопасности… И вот, значит, они сидят и ужинают. Мистер Уолтерс-старший поднялся, чтобы налить себе пива, вернулся за стол и обнаружил у себя в тарелке томатный соус — а ведь он вовсе не просил миссис Уолтерс класть ему томатный соус, он вообще предпочитает майонез. Он уже собирался спросить у жены, каким местом она думала, когда клала ему томатный соус, и тут случайно поднял глаза к потолку… С люстры капала кровь!

Мое выражение лица доставило Грэму и Клайву истинное наслаждение.

— Сынка они обнаружили в ванной, — продолжал Клайв. — Стены, пол и потолок были забрызганы кровью. Все тело парня было в ранах, голова разбита молотком. Судмедэксперт насчитал семьдесят три ножевых ранения.

— Семьдесят три?! — воскликнула я. — Это была его подружка?

Клайв, как обычно, хитро усмехнулся.

— Дома все было в порядке. Никто из соседей в отсутствие Уолтерсов не видел рядом с домом посторонних. А из-за проблем с головой подружки у Майкла не было.

— Тогда кто?

Грэм хохотал до слез. Клайв же вдруг замолк и сосредоточился на карри, заставив меня ерзать на стуле в ожидании продолжения. В конце концов он до меня снизошел.

— Джон Паркер решил, что, раз никаких признаков присутствия посторонних нет, судебное вскрытие проводить нет нужды. Он прислал самый обычный запрос, словно Майкл Уолтерс упал, почувствовав боль в груди. То есть он не увидел в этой смерти ничего подозрительного.

Помолчав, Клайв продолжил:

— В тот день патологоанатомом был Мартин Апс — славный парень, не так ли, Грэм? Обычно он такой флегматик, но, прочитав этот запрос, буквально вышел из себя. Я думал, он в обморок рухнет. Я услышал, как он бормочет: «Глазам своим не верю!» Потом он ушел к себе, и через двадцать минут нам перезвонил Джон Паркер, чтобы сообщить, что будет судебное вскрытие.

— И?

Клайв выпил, попросил повторить и только после этого продолжил:

— Судмедэксперт восемь часов изучал раны. И заключил, что все их Майкл нанес себе сам.

— Сам?! — воскликнула я.

Грэм подтвердил слова Клайва:

— Именно. Бедолага зарезал и забил себя молотком. Мало того — срезал куски плоти с собственных ног и других частей тела. Я никогда ничего подобного не видел.

Мои коллеги занялись своими карри. Клайв ел с таким видом, словно только что рассказал веселенькую сказочку. А я вдруг подумала, что со временем ведь тоже стану такой.

В разговорах на тему морга и смерти прошло еще с полчаса, и я наконец решила, что с меня довольно. Да, я любила свою работу, и истории Клайва были весьма увлекательны, но я — нормальный живой человек и уже сыта всем этим по горло. Мне хотелось хотя бы на выходные вернуться в мир живых. Удалившись в дамскую комнату, я отправила Люку сообщение, чтобы забрал меня в одиннадцать. Вскоре я увидела его лицо в зале. Я познакомила Люка с Клайвом и Грэмом. Клайв настоял, чтобы Люк остался, выпил с нами и выслушал, как я замечательно работаю и какое я бесценное приобретение для команды. Хотя звучало это как похвала на родительском собрании, в глубине души я была польщена тем, что со мной на равных разговаривают два человека, которые знают о морге и о трупах буквально все. Они явно поверили в меня, раз согласились впустить в свой мир.

Глава 19

До прихода в морг я никогда всерьез не задумывалась о самоубийствах. Если об этом заговаривали в пабе, я полагала, что люди кончают с собой, приняв горсть таблеток, повесившись или прыгнув под поезд. Потрудившись некоторое время в должности санитара, я убедилась, что это не совсем так.

Впервые я это поняла, когда в морг прибыл — правда, уже в качестве пациента — доктор Джеральд Бомон. Коронер не предупреждал нас о поступлении тела, и нам оставалось лишь гадать, что произошло. Доктор Бомон был успешным анестезиологом, жил в большом загородном поместье. Похоже, он неплохо зарабатывал частной практикой и должен был быть совершенно доволен жизнью, но оказалось, что это не так. Он допустил ошибку, которая привела к смерти пациента. Медицинский совет отстранил его от работы.

— Для врачей это чаще всего означает конец карьеры, — пояснил Клайв.

В тот день доктор Бомон ушел из дома рано утром, никому ничего не сказав. Он сел в свой «Лендровер», выехал на отдаленное пастбище и остановился около старого дуба. Доктор достал буксировочный трос, привязал его к дереву, другой конец пропустил через багажник в салон машины и обвязал вокруг шеи, после чего резко нажал на газ.

Открыв мешок, мы с облегчением увидели, что голову не оторвало — почти. Шея несчастного была раскурочена, и размозженная голова держалась на позвоночнике и нескольких лоскутках плоти.

— Вот черт… — пробормотала я.

Клайв согласно кивнул и добавил:

— Когда люди решают свести счеты с жизнью, они порой изобретают странные способы.

— Но как он до этого додумался?

Когда тело доктора Бомона увидел Грэм, он прищурился и сказал:

— Держу пари, это было больно…

Мы отправились в кабинет выпить кофе.

— Не могу поверить, что он с собой такое сделал, — сказала я.

Клайв покачал головой.

— Ты удивишься, Шелли, но мы здесь и не такое видели… Чаще всего, конечно, способы традиционные — таблетки, веревка… Но некоторые считают, что их последний жест должен остаться в веках.

— Как та старушка с гербицидом, — припомнил Грэм.

Клайв энергично кивнул.

— Это был не самый разумный способ покончить со всем…

Я потребовала подробностей, и они охотно меня в них посвятили.

— Она пошла в сарай и взяла гербицид. Он и сам по себе ядовит, но бабуля решила его приправить. Она добавила в раствор какие-то травы и проглотила его, словно суп. Может, ей и удалось немного улучшить вкусовые качества, но через неделю она все же отправилась на тот свет, и конец ее был отнюдь не легким.

Грэм с энтузиазмом добавил:

— А один вылакал бутылку средства против накипи.

Клайв кивнул и печально произнес:

— От накипи он точно избавился.

И тут же добавил:

— А та тетка, что сожгла себя в собственной машине!

— Такое не забудешь, — покачал головой Грэм.

— Бабенка совсем рехнулась — подожгла свое авто и забралась внутрь. Проезжавший мимо мужик увидел огонь, остановился и полез ее вытаскивать. Так она начала драться и верещать, велела ему проваливать, а потом закрылась и заблокировала двери.

— Психи, чего с них взять, — вздохнул Грэм.

Тут вошел патологоанатом Питер Гиллард. Узнав, что случилось с доктором Бомоном, он произнес:

— О боже.

Клайв спросил:

— Сможете установить причину смерти, док?

Питер скромно улыбнулся.

После вскрытия (в качестве причины смерти указывалась «травма шеи») мы вчетвером пили кофе в кабинете, и Питер Гиллард рассказывал о самоубийствах. Я всегда считала это проявлением эгоизма и не преминула высказаться на этот счет. Питер со мной не согласился.

— Многие самоубийцы просто неспособны мыслить адекватно, — сказал он.

— Немного не в себе, — пояснил Грэм.

А Клайв добавил:

— Конечно, не в себе! Кем надо быть, чтобы положить башку на рельсы и ждать прибытия поезда? Помнишь того типа, Грэм?

— О да! Самая чистая расчлененка за всю мою практику. Бедолага в течение нескольких лет пытался это сделать, но его всякий раз спасали. В конце концов, он все же дождался лондонского пассажирского в семь тридцать.

— Вообще, если человек действительно решил покончить с собой, его уже не остановить. В тюрьме это всегда удается, — заметил Питер.

— И в нашей психушке, — добавил Клайв. — Мы каждый год получаем оттуда двух-трех суицидников. У них отбирают острые предметы, ремни и шнурки, но они все равно умудряются добиться своего.

— Но как? — спросила я.

— Один парень связал три носовых платка и вздернул себя на дверной ручке.

— Но ведь это совсем невысоко…

Питер покачал головой.

— Очень многие повесившиеся касаются ногами пола.

Я не могла скрыть удивления, а Питер продолжал:

— При повешении смерть наступает из-за возбуждения расположенных в шейном отделе нервов, которые замедляют сердцебиение и могут даже полностью остановить сердце. Кроме того, сокращается приток крови к мозгу, а это ведет к потере сознания и смерти в течение нескольких секунд. Стоит только вырубиться, и уже неважно, насколько высоко ты находишься.

— Правда?! Так быстро?!

— Иногда даже быстрее.

— Невероятно!

— Большинство людей этого не понимают. Часто самоубийство — это крик о помощи, человек хочет, чтобы на него обратили внимание, но смерть наступает быстрее, чем он предполагал. И это осложняет работу коронера.

— Почему?

— Коронер не может признать смерть самоубийством, если у него нет абсолютной уверенности, что человек имел твердое намерение. Мы можем лишь установить причину смерти, но только коронер заключает, что именно произошло. Если есть вероятность, что человек просто хотел обратить на себя внимание и взывал о помощи, но его обнаружили слишком поздно, назвать это самоубийством нельзя. Точно так же, если есть хоть малейшая вероятность, что человек просто упал с моста в состоянии опьянения, это тоже не будет считаться самоубийством.

— И как тогда это квалифицировать?

— Как несчастный случай.

— Как это ни назови, — вмешался Грэм, — по мне это страшная глупость.

— Это уже дело родственников, — ответил Питер.

Клайв вернул нас к доктору Бомону.

— Полагаю, эту смерть будет трудно назвать несчастным случаем, — мрачно заметил он. — Интересно, что это был за «Лендровер».

Во второй половине дня все вскрытия были завершены и секционная сияла чистотой. Мы думали, что теперь сможем передохнуть, но, как это часто бывает в морге, вышло наоборот. Три ритуальные службы прибыли одновременно. Все хотели забрать пациентов, а двое забирали даже по два тела. Одним из ритуальщиков был Винс, здоровенный парень с широкой улыбкой. Он частенько задерживался у нас выпить чаю и поболтать. А еще он привозил нам отличное мясо. Когда это случилось впервые, у меня мурашки пробежали по спине — сразу вспомнилась «Лига джентльменов» и «особое мясо». Потом я узнала, что у родителей Винса своя мясная лавка.

Двадцать минут в морге царил полный хаос. Пока мы с Грэмом носились с трупами, Винс с Клайвом в кабинете предавались воспоминаниям. С уходом Винса проблемы не кончились — снова прозвенел звонок, и возникли три молодые медсестры. Клайв совсем забыл, что обещал показать им морг. Думаю, он был бы рад отправить их восвояси, но чувство такта взяло свое. Он отозвал меня в сторонку и шепнул:

— Шелли, приглядишь за девочками? Я бы и сам все сделал, но только что звонил Эд — я зачем-то нужен ему наверху.

— И что мне с ними делать?

— Расскажи про нашу работу — они за этим и пришли.

— А почему не Грэм?

— Я только что отправил его за документами на кремацию.

Я не считала себя достойной подобного доверия, но что делать. Я сделала глубокий вдох и пошла к «девочкам». Я провела их в секционную — хорошо, что мы успели прибраться.

— Мы получаем тела не только из больницы. Если коронерская служба требует вскрытия, трупы тоже поступают к нам, — начала я.

Девушка с крашеными волосами, ярким макияжем и двойным подбородком спросила:

— А все тела вскрывают?

Я произнесла речь, которую несколько раз слышала от Клайва. Только не так спокойно и уверенно.

— Если врач может выписать свидетельство о смерти, вскрытия не требуется. Если нет, он обращается к коронеру, и тот отправляет запрос на аутопсию.

Я уже знала, каким будет следующий вопрос.

— В каких случаях врач не может выписать свидетельство о смерти?

— Когда ему неясна ее причина. А еще в случаях неестественной смерти — несчастного случая, самоубийства, профессионального заболевания.

— И при убийстве?

Я не раз слышала, как Клайв проводит подобные «экскурсии», и знала, что медсестры захотят узнать об убийствах. И тогда я спокойно, словно занималась этой работой лет пятьдесят, ответила:

— Если есть вероятность, что человек был убит, проводится судебно-медицинское вскрытие.

Дальше посыпались вопросы на предмет судебно-медицинского вскрытия. Избавиться от медсестер мне удалось лишь через сорок пять минут. К этому времени я уже была готова улечься на каталку и закатиться в холодильник, чтобы хоть таким образом отдохнуть.

Глава 20

Через несколько недель я снова сидела в пабе — на сей раз с Люком, родителями, Майклом и его девушкой. Вокруг нашего стола жизнь, как всегда, била ключом. Пиво делало свое дело, но я не спешила присоединяться к общему веселью. Первым это заметил папа.

— Что-то не так, милая?

— Мне как-то не по себе, — кисло улыбнулась я.

Немедленно вмешалась мама:

— Но ведь это не похмелье? Надеюсь, ты не пристрастилась к выпивке?

— Хватит, мам, — отмахнулась я. — Наверное, простудилась.

Мама недоверчиво посмотрела на меня, но ничего не сказала. Люк отлично знал причину моего настроения. Он обнял меня за плечи и прижал к себе:

— Шелли просто устала. Скоро все наладится.

Семья осталась довольна объяснением, но мне легче не стало. Нужно было пережить то, что произошло на моих глазах сегодня.

Родители были в курсе, что материнский инстинкт спит во мне крепким сном. Меня не привлекали грязные подгузники, вечно больная спина и отвисшая грудь. Каждому свое. Я выбрала общение с друзьями, сон по ночам, возможность вставать, когда захочу. Дети — это прекрасно, но не в этой жизни. Хотя это не значит, что, когда мы закончили сегодня работать с телом маленькой Лиззи Дэвис, мне не захотелось уехать домой и разрыдаться.

Приехав в морг утром, я сразу поняла: что-то произошло. Было тихо, как в церкви. Клайв и Грэм сидели за кофе и разговаривали вполголоса — никаких шуточек и взрывов смеха. Даже когда мимо окна проплыла девушка из патологоанатомической лаборатории, они ничего не сказали, а ведь обычно не упускали возможности отпустить парочку замечаний относительно длины ног или размера груди. Грэм молча налил мне кофе.

— Что-то случилось? — спросила я.

— Только что звонили от коронера. Везут девочку — всего три года.

Он говорил очень тихо. Он был расстроен.

— А что произошло? — со страхом спросила я.

— Она гостила у бабушки с дедушкой, играла с мячом в саду. Дед выезжал из гаража, ну и… не заметил внучку.

— Господи…

Я почувствовала, как к глазам подступили слезы.

Грэм и сам был дедом.

— Кошмар, — согласился он.

Хотя причина смерти была налицо, по закону должно было проводиться вскрытие. Обычно в местных больницах детей не вскрывали — их отправляли в специализированный центр, где этим занимался патологоанатом-педиатр. На детский организм болезни оказывают иное воздействие, чем на взрослый, поэтому требуется специальный подход. Однако в случаях травматизма аутопсию могли проводить квалифицированные местные патологоанатомы. Благодаря этому тело не нужно было везти куда-то далеко и у родных не возникало проблем, если они хотели увидеть ребенка. Клайв позвонил Эду Барберри, и тот сказал, что он все сделает. Теперь оставалось лишь дождаться тела.

Лиззи привезли около одиннадцати. Тело лежало в крошечном временном гробу, похожем на большую плетеную корзину длиной в два с половиной фута. Гроб нес один человек, и чувствовалось, как мала и хрупка бедная девочка. Я видела, что и этому человеку очень тяжела его задача. Грэм забрал гроб и отнес в секционную. Через несколько минут он вернулся с пустой корзиной. Запрос от коронера пришел по факсу за полчаса до этого. Клайв уже заказал вскрытие и подготовил для доктора Барберри все необходимые документы. Мы с Грэмом переоделись и вошли в секционную, а Клайв позвонил наверх Эду и сообщил, что мы готовы. Когда я подходила к патологоанатомическому столу, в груди ёкнуло. Мне казалось, что я не выдержу и расплачусь.

Да, глаза мои наполнились слезами, но я все-таки сумела их сдержать, хотя и ненадолго. Девочка была удивительно красивая, с длинными светло-русыми волосами. Мама заплела ей две косички. Пухлые щечки, затуманенные голубые глаза. На ней были розовые брючки и белая блузка. Я сразу почувствовала, что ее любили и лелеяли, пожалуй, даже баловали — и это было неудивительно.

Травм было немного. На правой скуле и возле глаз я увидела сильные царапины, из уголка рта сочилась кровь. Правая рука была сломана и торчала под неестественным углом. Колесо раздавило девочке грудь.

Грэм был бывалым санитаром. В своей жизни он каких только ужасов не видел, поэтому тела водружал на стол с привычной легкостью и с непроницаемым лицом. С несчастной девочкой было не так. Грэм снимал с нее одежду осторожно, с нежностью. Одежду он аккуратно сложил — на случай, если родители захотят ее забрать. Все это он делал в молчании, опустив голову. И только когда закончил, я увидела слезы в его глазах.

К этому времени доктор Барберри уже спустился. Он проверил документы и бирки, подробно описал внешние травмы: царапины на лице, сломанная рука, раздавленная грудь. Затем велел Грэму приступать к эвисцерации, а сам пошел заполнять документы и диктовать отчет. Пока он бормотал что-то в микрофон, Грэм приступил. Радио он выключил, и в морге воцарилась тишина.

С Лиззи Грэм делал то же самое, что и со взрослыми, вот только масштабы были другими. Маленькая печень, крохотные почки, кишечник такой миниатюрный, словно смотришь на него в перевернутый бинокль. Грэм вынимал органы без малейших усилий, а когда я переносила таз с внутренностями на секционный стол, мне казалось, что он пустой. Лицо Грэма словно окаменело.

Эд Барберри обычно любил поболтать и посплетничать — он отличался отменным чувством юмора. Но сегодня даже он был молчалив. Я помогала ему взвешивать органы и видела, насколько они отличаются от взрослых — не только по размерам. Аорта была розовой, а не желтой и потрескавшейся, сердце оказалось компактным и упругим, а не мягким и дряблым. Легкие были бледно-розовыми, без малейших загрязнений. А еще я увидела, как пострадало тело Лиззи. Грудь была заполнена кровью из-за разрыва аорты, все ребра сломаны, легкие порваны.

Через двадцать минут мы закончили. Эд сдержанно поблагодарил нас и ушел диктовать отчет. Грэм восстановил тело Лиззи, а я молча навела порядок. Через полчаса секционная блистала чистотой, словно ничего и не произошло. Я не знала, что дальше будет еще тяжелее.

Родные Лиззи прибыли, чтобы увидеть дочь. Это была обычная молодая пара. Я видела, что отец крепится изо всех сил, чтобы хоть как-то поддержать жену. Мне уже приходилось сопровождать родных к умершим, но сегодня было особенно тяжело. Клайв предложил заменить меня, но была моя очередь, и я понимала, что это важный опыт. И все же мне было трудно понять, как себя вести. Я не знала даже, куда смотреть. «Соболезную вашей утрате» — эти слова показались мне абсолютно пустыми. Я понимала, что этим людям не помогут никакие слова.

Миссис Дэвис вошла в зал ожидания. Ее била крупная дрожь. Муж тут же усадил ее. Я была поражена, как мужественно держится эта женщина. Просто ее не держали ноги, и лишь это выдавало ее истинные чувства. Клайв тихо заговорил с ними, сказал, где лежит Лиззи, и указал на дверь в зал прощания. Мистер Дэвис поблагодарил его и осторожно взял жену под руку, помогая ей подняться. Клайв открыл дверь, и родители прошли к телу. Мать Лиззи смогла сделать лишь пару шагов — ноги у нее подкосились, и она рухнула на пол. Я никогда еще не слышала таких душераздирающих рыданий. Весь день мы слышали лишь ее рыдания и стоны. Никогда я не чувствовала себя более беспомощной.

Вечером, в пабе, я понемногу пришла в себя. Этот день я не забуду никогда. Я увидела смерть с новой стороны. Я думала про своего деда. Я знала, как он любит меня, как я люблю его — и так было всегда. А что́ если бы подобное произошло в нашей семье? Как бы они после этого общались? Я никак не могла избавиться от этой мысли.

Глава 21

Бо́льшую часть выходных Клайв провел в морге с семьей Лиззи. Бабушке с дедом тоже позволили прийти, но между ними и родителями чувствовалось отчуждение. Было ясно, что отношения рухнули. По выходным родственникам разрешалось проводить с умершими два часа, но Клайв увеличил лимит до семи часов. Он занимался своими делами, а родные Лиззи сидели рядом с дочкой. Когда в понедельник утром мы с Грэмом приехали, оказалось, что Клайв переделал всю нашу работу. Мы налили себе кофе, а Клайв подробно отчитался обо всем.

Он рассказал, как в зале ожидания состоялся разговор матери Лиззи, Джози, с ее дедом, Леном. Тот терзался чувством вины. Он никак не мог смириться с происшедшим. Джози тоже. Я начала понимать, что горе может принимать разные формы. Оправившись от шока, Джози погрузилась в глубокую скорбь. Она стала замкнутой, ее не слушались ноги, она не могла говорить. А потом ее охватила ярость. Она набросилась на Лена и принялась осыпать его оскорблениями, ударила по лицу. Отец Лиззи и сын Лена, Чарли, был вынужден удержать ее и увести; она кричала, вырывалась. Клайв рассказал, что сначала Чарли держался хорошо и контролировал ситуацию. Потом он объявил родственникам, что хочет побыть с Лиззи наедине, и попросил жену пообещать, что она в это время посидит спокойно.

Клайв был санитаром много лет, но никогда еще не видел ничего подобного. Чарли прошел к дочери, а родственники молча сидели в зале ожидания. Через несколько минут дверь зала прощаний открылась и Чарли вышел, держа на руках Лиззи. Прежде чем стало ясно, что происходит, он уже направился к выходу. Джози закричала и снова рухнула на пол. Бабушка Лиззи кинулась к Джози, а Лен преградил дорогу сыну. Это было просто невыносимо. Клайв попытался объяснить Чарли, что так делать нельзя, что Лиззи должна остаться в морге. Лен его поддержал. Но Чарли не желал ничего слышать. Он был крупным мужчиной, Клайв и Лен минут десять пытались справиться с ним. В итоге несчастный отец рухнул на колени, рыдая и прижимая тело дочки к груди. Лен забрал у него тело и отдал Клайву.

Клайв понял, что Лиззи пора отправлять в ритуальную контору. Но было воскресенье, три часа дня. К счастью, он знал, куда звонить — с этой фирмой он сотрудничал много лет. Он связался с хозяином, и тот согласился приехать через час. Клайв остался с родными Лиззи и объяснил, что последует дальше.

Когда Тони, владелец компании «Фелпс и Стейтон», прибыл, Клайв провел его в зал прощания через отдельный вход. Прикрыв дверь занавесом, он пригласил родственников. Тони мягко поздоровался с ними. Оказывается, они уже встречались — накануне Тони приезжал к Джози и Чарли, чтобы обговорить детали похорон.

Клайв считал, что очень важно помочь семье принять смерть Лиззи — это помогло бы им справиться с трагедией. Но он отдавал себе отчет, насколько это тяжело. Клайв рассказывал, что однажды тело пролежало в морге три недели, потому что муж умершей не хотел, чтобы ее увозили. Он приходил к ней каждый день. Ему казалось, что, когда жена покинет больницу, все будет кончено. Всю последнюю неделю Клайв уговаривал этого человека похоронить жену.

— Холодильник лишь на время задерживает процесс разложения, Шелли, — печально сказал он.

Днем Лиззи уложили в маленький белый гроб, выстланный розовым шелком. Под голову положили розовую подушечку. Крышку гроба украшали розовые банты. Тони закрыл гроб. Родственники уехали.

Глава 22

Вскоре после этого я поняла, что мне нужен перерыв, и решила позвонить Дейву. Он родственная душа. Мы проработали вместе почти десять лет и поладили с первого дня. У нас не было ни сексуальных, ни романтических отношений, просто мы были хорошими друзьями. Четыре года назад Дейв окончательно перебрался в Ланкашир, и я переживала, что теперь мы далеко друг от друга.

Дейв был на восемь лет старше меня, и только с ним я могла позволить себе чувствовать себя ребенком. Дейв — истый интеллектуал, у него на все свой взгляд. Мне часто казалось, что он знает все на свете. Когда я его впервые увидела, он смахивал на старого рокера — патлы, футболка Kiss, джинсы, кеды. В сущности, он и сейчас мало изменился, разве что подстригся покороче. Он по-прежнему работал в интернате, но я считала, что мир потерял великого человека, талантливого художника и мыслителя. По-моему, он заслуживал большего.

Мы однажды поклялись никогда не терять друг друга и были верны клятве — виделись раза три в год, на Рождество и в дни рождения, и один раз даже хотели на неделю смотаться за границу. В прошлом году мы виделись на Рождество, но я знала, что Дейв будет не прочь повидаться снова, так что график наших встреч можно было подкорректировать.

Утром я ему позвонила. Он сказал, что на следующей неделе сможет взять отгул. Клайв дал добро на отпуск, хотя полчаса терзал меня сентенциями на тему того, что о таких вещах нужно предупреждать заранее. В пятницу я была свободна. Выходные мы с Люком планировали провести у Дейва, а потом Люк должен был вернуться к работе, а я еще на некоторое время осталась бы в Ланкашире. Это невероятно красивое место, с богатой историей, старинной архитектурой и удивительными пейзажами. Кроме того, жизнь там дешевле, чем у нас. Как знать — может быть, когда-нибудь я переберусь туда, но пока ограничусь двумя неделями.

Мы отлично провели время с Дейвом — две недели полного релакса, роскошной кухни, эля, безудержного веселья и даже разгадывания кроссвордов из местной газеты. А еще были горячий шоколад и общество человека, которому можно было сказать все что угодно, не беспокоясь, что на тебя посмотрят косо. Отпуск начался с завтрака с шампанским в поезде, который устроил для меня Люк. Погода слегка хмурилась, но когда тебя окружают такие люди, как Дейв и Люк, тебе все нипочем.

Но все хорошее когда-нибудь кончается. Вернувшись после отпуска в морг, я с порога поняла, что произошло нечто особенное, потому что услышала хохот Клайва и Грэма. Я чувствовала себя измотанной, так как последние два дня предавалась особенно активному отдыху.

Войдя в кабинет, увидела задыхающегося от смеха Грэма и обливающегося слезами Клайва.

— Шелли! — обрадовался Клайв. Грэм в это время пытался прийти в себя.

— Что за веселье? — спросила я после приветствия.

— Да так, — отмахнулся Клайв. — Ночка выдалась что надо, верно, Грэм?

Грэм, уже немного пришедший в себя и разминающий сигарету, при этих словах снова прыснул.

— Может, посвятите меня в причины столь бурного веселья? — сказала я, уже начиная подумывать, не надо мной ли они смеются.

— Сначала навести-ка клиентов, а потом, за кофе, все узнаешь.

Это было странно. Обычно мы как раз начинали с кофе, а потом уже переходили к делам.

— Ладно, — с легким недоумением согласилась я.

— Их всего два, — крикнул Клайв мне вслед, а Грэм, который снова покатился со смеху, добавил:

— И обе женщины.

Я заглянула в книгу с данными по доставленным в морг телам. Как и сказал Клайв, их было два, но Грэм что-то напутал насчет пола. Первый труп принадлежал Этель Симпсон, другой же — Дэвиду Харкорту. Ну, ошибся, и ладно, — подумала я.

Я направилась к холодильнику, где лежала миссис Симпсон. Мне нужно было выдвинуть лоток на гидравлическую каталку, осмотреть тело, убедиться, что все в порядке, на случай прощания или опознания, а также проверить список личных вещей. Закончив с женщиной, я переключилась на Дэвида Харкорта, который занимал верхнюю полку соседней камеры. Открыв дверцу, я подкатила каталку, подняла ее на нужную высоту, выдвинула лоток и вернула каталку на прежний уровень. Раскрыв мешок, я замерла. Передо мной лежала пышногрудая блондинка в длинной, прозрачной ночной сорочке. Носильщики что-то перепутали. Но на бирках и документах коронера значилось, что это не кто иной, как мистер Дэвид Харкорт.

Присмотревшись, я заметила пробивающуюся сквозь яркий макияж щетину, да и линия роста волос была странной. Потянув за волосы, я стащила с трупа парик, под которым скрывался жесткий черный ежик. Подняв глаза, я увидела в дверях хранилища Клайва и Грэма. Оба хихикали.

— Ну разве не прелесть? — сказал Клайв. — Позволь представить: Дейвина Харкорт.

Я снова взглянула на тело. Словно морок спал с глаз, и я увидела накладную силиконовую грудь.

— По словам Невилла, — объяснил Клайв, когда мы вернулись в кабинет, — днем Дэвид Харкорт был уважаемым жителем соседнего города, отцом троих детей, почетным членом Круглого стола и заядлым игроком в гольф. А с наступлением сумерек — когда его женушка отчаливала в любимый клуб — старина Дэйв перевоплощался в Дейвину, и гардероб супруги вкупе с ее косметикой и прочими аксессуарами оказывались в его безраздельном пользовании.

— Парень был не лишен вкуса, — добавил Грэм. — Взгляни только на эти трусики!

Мне приходилось слышать о таком, но я ни за что бы не подумала, что увижу это собственными глазами, да вдобавок еще и в морге.

— Зачем все это? — только и спросила я.

Вопрос, понятно, был глупым, но как-то так само вырвалось.

— На этом история не заканчивается, Шелли, — сентенциозно изрек Клайв. — Дейв не просто влез в туфли на шпильках и натянул женские трусы. Он сверх того затарился баллоном с гелием в местном секс-шопе.

Я была вконец обескуражена.

Клайв объяснил:

— Надо надеть на голову пластиковый мешок для мусора, обмотать вокруг шеи веревкой, чтобы воздух не поступал, а потом просунуть внутрь шланг баллона и открыть кран.

Все это казалось полным безумием. Пронеслась мысль, что покойник осуществил сие с целью сделать голос высоким. Оказалось все проще.

— При аутоасфиксии у этих ребят случается мегастояк, — объяснил Клайв.

Наверное, я выглядела как полная дура, потому что Клайв и Грэм снова покатились со смеху. Резюмировал Клайв тем, что, хотя подобные случаи и не слишком распространены, в морг, тем не менее, довольно регулярно поступают именно такие клиенты.

— Особенно из Маркхэм-Холла, — добавил он.

Он имел в виду военную базу, расположенную недалеко от больницы.

— Почему? — не поняла я.

Клайв поджал губы и покачал головой.

— В высшей степени интересное место, Шелли. Те, кто там работает, регулярно слетают с катушек.

Грэм подтвердил его слова кивком.

— Когда кто-нибудь из них отдает концы, начинается кутерьма. Коронеры, полиция, судебные патологоанатомы — даже люди в черном с подозрительными кобурами…

— Ты о ком?

— Особая разведка.

— Но почему?

— Потому что, когда неожиданно умирает человек, который мог владеть секретной информацией, это вызывает подозрения. Кто знает — может, его закололи отравленным зонтиком. А если он сам себя спровадил к праотцам, то не исключено, что его вынудили к этому посредством шантажа. Необходимо проверить все версии, чтобы знать наверняка.

— Эти ребята больные на голову, — весело сказал Грэм. — Чертовы психи. По глазам видно.

— У нас уже был один из Маркхэм-Холла — тоже вроде Дейвины, только он удавился другим способом. Парнишка имел обыкновение в соблазнительном бикини влезать на стул на кухне, цеплять веревку к крюку и вкладывать голову в петлю. Потом он сгибал колени и ждал. Довольно долго это сходило ему с рук, но однажды он зашел слишком далеко, запаниковал, задергался и вышиб стул из-под ног. После этого «лицензию мистера Бонда отозвали».

— История наделала много шуму, — кивнул Грэм, — но подробности так и не всплыли.

Клайв кивнул.

— Тому парню повезло, — вздохнул он. — Боюсь, Дейвине такого уважения не окажут.

Я пила кофе и поглядывала на двери хранилища. Мне было жаль миссис Харкорт. Она потеряла не только мужа, но и веру в незыблемость традиционных жизненных скреп. Женская доля.

Глава 23

Однажды в июле начался сильный дождь, который лил несколько недель кряду. Уровень воды в реках поднялся, но причин для беспокойства, как казалось, не было. Для осени и зимы половодье — обычное дело, некоторые деревни и дороги затопляет на несколько дней. Но летом такого не случалось, так что, даже если бы нас предупредили о наводнении, никто особо не обеспокоился бы.

В пятницу утром мы работали в секционной с Питером Гиллардом. Каждый был занят своим делом, а Клайв отчитывал патологоанатома за то, что тот повсюду оставляет кровавые следы. Ближе к обеду спустился Эд — выпить кофе и поболтать. Грэм сетовал, что на этой неделе ему не удалось никого подстрелить — и все из-за проклятого дождя. Больше о погоде никто не упоминал. Мы уже привыкли к дождю.

В три часа, когда мы с Грэмом наводили порядок в секционной, появился встревоженный Клайв.

— Отправляйтесь-ка домой, — сказал он. — В городе настоящий хаос. Говорят, трассу скоро перекроют, а другие дороги затопило.

— А ты? — спросил Грэм.

— Я пока побуду здесь — на случай, если ритуальщики нагрянут.

Выходя из морга, я видела, как Эд спешит к машине. Он жил довольно далеко и домой мог попасть только по трассе.

Дождь лил весь день и всю ночь. Утром, когда мы с Люком выгуливали собак, все еще моросило. Под ногами хлюпало, канавы были полны воды. Лужи были огромными, как озера. По телевизору и радио вещали о масштабах наводнения. Две большие реки в некоторых районах вышли из берегов, почти полностью затопило крупный город Эшмер, и теперь он был отрезан от внешнего мира. Несколько человек пропали без вести. О погибших не сообщалось, и я вздохнула с облегчением.

В понедельник утром мы делились впечатлениями о том, кто как добирался до дома. Мне обычно хватало двадцати минут, но в этот раз дорога заняла целый час, потому что, отчаявшись дождаться автобуса, я отправилась пешком. Грэм тоже ехал почти час, а Клайв — добрых полтора. Однако хуже всех пришлось Эду. Он явился поздно и за кофе поведал нам о своих злоключениях.

— Я понадеялся, что по трассе доберусь до дома быстрее всего, но увы, — начал он. — На всех полосах образовалась пробка на целую милю. Сначала мы стояли, а потом полтора часа ползли медленнее слизней. По радио объявили, что трасса закрыта, поэтому я поехал в объезд. Беда была в том, что объездная дорога вела через Эшмер, а вот туда-то уж точно лучше было не соваться. Мне удалось не попасть в центр, я проехал по окраине. Кое-где дороги были затоплены — иногда удавалось проехать напрямик, иногда нет. На это ушло еще часа два. До дома оставалось миль пять, но дороги дальше не было — ее так затопило, что я даже не смог бросить машину и пойти пешком. Тяжелые грузовики как-то продвигались, поэтому я решил попросить водителя ближайшего бензовоза подбросить меня. Он согласился, но, едва мы тронулись, грузовик перед нами заглох. Мне не улыбалась перспектива провести ночь в бензовозе, но делать было нечего: я позвонил Анне и сказал, чтобы не ждала меня. И тут она напомнила, что у нас в Эшмере, оказывается, есть друзья. Я связался с ними. Они были дома и с радостью согласились меня принять. Я попал как раз на роскошный ужин с вином и пивом.

— Это, конечно, лучше, чем ночевать в машине, — сказал Грэм.

Эд с этим не спорил.

— В семь утра я оделся и ушел, — продолжал он. — Друзей решил не будить — оставил им благодарственную записку. Вода вроде спала, и я почти добрался до дома. Кругом, как после ядерной войны: брошенные машины, грязь и мусор. Но самое плохое ждало впереди. До дома оставалось ярдов двести, и вот тут-то я недооценил глубину очередного затопления и застрял прямо посередине этого болота.

— Неужели двигатель залило?

— К счастью, нет. Механики сказали, что вода не прошла через воздушный фильтр. Мотор просушили, машина снова на ходу.

— Повезло, — высказал мнение Грэм, и мы его поддержали.

Эд промолчал, но по его лицу едва ли можно было заключить, что он очень уж этому рад.

Глава 24

Первые жертвы наводнения поступили к нам спустя два дня. Это были двое мужчин, погибших при откачивании воды из подвала с помощью дизельного насоса. Вентиляции там не было. Оба умерли, как показало вскрытие, от отравления выхлопными газами. Затем наступило затишье, и мы решили, что худшего удалось избежать. Но мы ошиблись. В палате интенсивной терапии умер преподобный Кен Сэмюэльсон, и никто не знал почему. В документах коронера значилось, что он жил в Эшмере. Когда его дом затопило, он несколько раз нырял в подвал, чтобы спасти коллекцию антикварного фарфора. Преподобный довольно много времени провел под водой, после чего его вытащили пожарные и привезли в больницу. Святого отца осмотрели и оставили на ночь в больнице, а наутро выписали, убедившись, что его здоровью ничто не угрожает. Однако через неделю Кен обратился к своему лечащему врачу с жалобами на боли в ногах. Тот провел анализы, но ничего не обнаружил и заключил, что это просто реакция на долгое пребывание в воде.

За два дня до смерти священник вновь обратился за медицинской помощью. Чувствовал он себя, по его же словам, «ужасно». Он извинился за назойливость и пожаловался на сильнейшие боли в ногах и общее недомогание. Через час он оказался в приемном покое, а через два — в палате интенсивной терапии. Анализы ничего не выявили. Священник прожил еще четыре дня, но ему становилось все хуже, и в конце концов случилось неизбежное.

Достаточно было взглянуть на преподобного Сэмюэльсона, чтобы убедиться, что ему и впрямь пришлось несладко. У него появились сильные отеки, и он весь пожелтел. Из тела торчало столько трубок, что он напоминал марионетку с обрезанными нитями. Священник был худ и небрит. Когда мы сняли с него одежду, то увидели, что кожа на животе начала зеленеть — такое иногда случается, даже если тело было заморожено сразу после смерти.

Эд потратил на вскрытие больше часа — для него многовато. Стало ясно, что все не так просто. Он взял мазки из легких и мочевого пузыря, а также кровь. Потом он попросил Клайва забрать еще кровь на токсикологию, хотя и сомневался, что это поможет. А затем взглянул на Клайва, который зашивал труп, и заявил:

— Я понял, почему он должен был умереть.

— Ну и?

— Лептоспироз.

Клайв и Грэм сразу кивнули, но я ничего не поняла. Эд объяснил:

— Возбудитель находится в крысиной моче. Обычно в группе риска только те, кто работает с канализацией или на фермах. Но во время наводнения эта зараза оказалась повсюду. Лептоспироз поражает печень, и преподобный Сэмюэльсон пал его жертвой.

— А остальное в порядке? — спросил Клайв.

— Да, что удивительно. Он буквально прогнил. Сердце, как тряпка, почки разваливаются на куски, легкие хуже всяких слов. Но этого не должно было случиться!

Эд долго разглядывал органы, и было видно, что он в затруднении. Он был раздражен. Закончив, сорвал перчатки и спецкостюм и зашагал к телефону. Он довольно долго беседовал с врачом интенсивной терапии, который наблюдал преподобного. Положив трубку, Эд выругался.

— Они там не понимают, почему он умер! — сказал он. — Вот же дьявол!

Несколько недель мы не могли докопаться до причин смерти преподобного Сэмюэльсона. Тем временем в морг прибыла еще одна жертва наводнения.

Дом, где обитал поступивший Пол Коллинз, пользовался дурной славой, а сам Пол был героиновым наркоманом. Его подозревали во всех кражах в доме, хотя доказать никто ничего не мог. Впрочем, сейчас это было уже неважно. Накануне наводнения Пол встретился с дилером, а потом забрался в детский домик в чужом саду. Уже спустились сумерки, и Пол прекрасно укрылся от дождя и посторонних глаз.

Уколовшись, Пол вырубился. А дождь все лил. Жители дома принялись перетаскивать наверх мебель — снизу поднималась вода. И никому и в голову не приходило, что в детском домике валяется выключенный Пол. И вот вода накрыла домик вместе со спящим наркоманом. Уровень упал лишь через несколько дней. Воображаю, как изумились жильцы, обнаружив то, что было в домике.

Пол поступил раздутым, темно-зеленым, покрытым слизью. Ничего ужаснее я в жизни не видела, хотя я всегда так говорю. Вода пропитала каждую клетку тела, запах от трупа исходил чудовищный. На руке болтался воткнутый в вену шприц.

Клайва это не удивило.

— Знаешь, что это значит? — раздраженно спросил он.

— Судмедэкспертиза, — откликнулся Грэм.

— Но почему? — удивилась я. — Разве все не очевидно?

— Хорошо, как, по-твоему, он умер? — спросил Клайв.

Я почувствовала себя глупо — не стоило высовываться.

— Утонул? — неуверенно предположила я.

— Утонул или передознулся? Здесь нужна определенность. Если первое, то вскрытие может провести Эд. Но если это передозировка, придется вызывать полицию и Ранульфа.

— А как это узнать?

— В любом случае, нужно судебное вскрытие. Наркотики — это дело такое, Шелли. Если парень сдох от передоза, у дилера будут серьезные проблемы, он, скорее всего, сядет.

— Можно подумать, что их кто-то ищет, — зло произнес Грэм. — Грязные, мерзкие наркоши — родную мать готовы ограбить.

Он не скрывал, что смерть Пола его нисколько не тронула.

Через час прибыл доктор Твигворт, и Клайв решил расставить все точки над «i».

— Я не собираюсь с этим возиться, — заявил он. — Тело нужно быстро осмотреть и забрать.

Я знала, что Клайв умеет настоять на своем в случае необходимости. И даже великий профессор Твигворт здесь ему не указ. Как только доктор переоделся, Клайв еще раз дал ему понять, что никто из нас не собирается здесь задерживаться. Когда на пол капала кровь, он тут же подскакивал со шваброй, всем своим видом выражая недовольство по этому поводу. Он залил весь морг освежителем воздуха и с доктором держался свысока, позволяя себе игнорировать его вопросы.

Это сработало — мы закончили к пяти. Твигворт сообщил, что у трупа нет воды в легких, так что, скорее всего, пострадавший умер до наводнения от передозировки, и поэтому он, Тригворт, останется с нами, чтобы провести кое-какие анализы. Мы не слишком обрадовались этой перспективе — новый парфюм бедняги Пола нас не особенно вдохновлял. Но труп хотя бы можно было поместить в холодильник-изолятор, чтобы мы могли спокойно работать дальше.

Эд между тем продолжал доискиваться причин смерти святого отца. Клайву он сообщил, что исследование тканей под микроскопом показало лишь общий распад. Все микробиологические и токсикологические тесты оказались отрицательными. Смерть священника была окутана тайной. Ничто не указывало на болезнь или неестественную причину.

— Есть бляшки в коронарных артериях, но небольшие. Они не могли бы его убить, — вздыхал Эд.

Он снова и снова возвращался к своим записям, но решения так и не находил. И вдруг явился, весь сияя.

— Эврика! — воскликнул он. — Гипотермия — вот что его убило. Он слишком долго пробыл в воде, и это привело к переохлаждению.

— Но он же поправился, — удивилась я. — Как такое может быть?

— Сначала ему повезло, да. Но, полагаю, в период гипотермии произошла ишемия сердечной мышцы. У преподобного случился инфаркт, который ударил по кровоснабжению внутренних органов. Они попросту отказали.

Эд ликовал, однако его триумф продлился недолго. Через несколько дней он признался:

— Коронер запросил экспертное мнение ведущего специалиста по интенсивной терапии. Тот сказал, что у священника не было клинической гипотермии. Отчего же, черт побери, он умер?!

Вопрос был риторическим.

Эд так и не узнал, почему умер отец Сэмюэльсон. Он долго консультировался с отделением интенсивной терапии, микробиологами и коронерами, но лишь отметал одну версию за другой. Он знал, что серьезной травмы не было, не было и отравления. Поэтому пришлось довольствоваться «наиболее вероятной» причиной смерти.

— И какова же она? — спросил Клайв.

Эд пожал плечами.

— Канализация, по всей видимости. Он долгое время находился в воде, а канализацию прорвало. Несколько раз он нырял с головой, так что, скорее всего, наглотался всякой дряни.

Меня аж затошнило.

— Но микробиологические тесты… — напомнил Клайв.

— Они не выявляют вирусы, только бактерии, грибки и прочее в том же духе.

Грэм понимающе кивнул.

— Помнишь того бедолагу, что провалился в канализационный люк?

Клайв подмигнул, но ничего не сказал.

Глава 25

В Уэст-Мидлендсе проводится множество ярмарок, часто приезжает цирк, и в эту пору у нас можно увидеть много цыганских семей. Как-то в августе, в пятницу, мы с Грэмом проводили инвентаризацию чистящих средств, чтобы быть готовыми к любым непредвиденным катастрофам в выходные. И тут из приемного отделения нам принесли мистера Джека Диггинса. Открывая дверь, я смеялась над недавно услышанным анекдотом Грэма, который вдруг вспомнила. Я думала, что это какая-то ритуальная контора прибыла за телом. Но увиденное меня удивило. Прямо передо мной за «вратами мертвых», которые обычно скрыты от посетителей, стояли два носильщика. Я разглядела каталку с телом в мешке и человек восемь сопровождающих.

Оказалось, что это родственники мистера Диггинса, пожелавшие убедиться, что их Джека привезут в морг в целости и сохранности. Мало того — они намеревались сопровождать его и в морге, и дальше, дальше… Мне было неловко, что я открыла им дверь с громким смехом — вдруг решат, что я неподобающе отношусь к своим обязанностям? Я извинилась, попросила пару минут и помчалась в кабинет. Клайв говорил по телефону. У меня начиналась паника. Отвлекать Клайва не хотелось, но складывалось впечатление, что его разговор затянется надолго. Оставался Грэм.

— Подойди к главному входу, — сказала я ему.

— Сама не справишься?

— Не справлюсь! — отрезала я.

Грэм улыбнулся и пошел к дверям, покачивая головой.

— Все не так трагично, Шелли, — произнес он.

Посмотрим. Я последовала за ним. Носильщиков Грэм поприветствовал как обычно:

— Все хорошо, парни.

Это был не вопрос, а утверждение. Потом он обратился к родственникам, окружившим каталку, и вежливо поинтересовался, чем он может помочь. Они довольно резко заявили, что желают сопровождать усопшего. Грэм спокойно, но твердо возразил, что в морг им войти невозможно, а вот о посещении часовни следует договориться по телефону. Он дал им понять, что не собирается дальше обсуждать этот вопрос, и я позавидовала его уверенности. Тогда родственники попросили открыть мешок с телом мистера Диггинса, чтобы проститься прямо здесь. Грэм слегка побагровел. Он начинал терять терпение.

— Боюсь, мы должны учитывать интересы других пациентов больницы. Я ни в коем случае не могу позволить раскрыть патологоанатомический мешок вне помещения морга.

К счастью, родственники приняли этот ответ, хотя и не обрадовались ему. Грэм это тоже почувствовал. Он предложил им посидеть в кафетерии, а через полчаса прийти в часовню для церемонии прощания. К этому времени мистер Диггинс уже будет готов принимать посетителей.

Носильщики внесли труп мистера Диггинса внутрь, а Грэм удостоверился, что «врата мертвых» надежно затворены.

— Эти люди ни черта не слушают, Шелли, — посетовал он. — Не удивлюсь, если через десять минут они снова явятся сюда.

Он поручил мне подготовить мистера Диггинса к прощанию, а сам принялся заполнять бумаги.

Клайв закончил разговор и пришел посмотреть, что у нас происходит. Он сообщил, что уже почти три, а это означало, что пора пить кофе.

— Не до кофе сейчас, — буркнул Грэм, но тут же опомнился:

— Прости, босс.

Он рассказал Клайву, что произошло. Я не вмешивалась, но чувствовала, что атмосфера потихоньку накаляется. Клайв и Грэм терпеть не могли, когда родственники умерших начинали указывать им, что делать. Морг — их империя, где они властвуют безраздельно. Прощания всегда назначались в часы, удобные в первую очередь санитарам.

Клайв был недоволен, что Грэм вообще позволил родственникам вернуться. Он прекрасно понимал, что эти ребята будут волочиться за умершим до дверей крематория.

— Кто сегодня дежурный? — спросил Клайв. — Вечер обещает быть долгим.

— Я, — ответила я, и тревога моя удвоилась. — Что значит «долгим»?

— По опыту знаю, что такие родственнички готовы торчать в часовне целую вечность, но ты должна держать ситуацию под контролем, — сказал Клайв. — Их время — не позже половины седьмого. И будет лучше, если ты сообщишь им об этом заранее, во избежание сюрпризов.

Я чувствовала, что это выше моих сил — говорить с родственниками умершего человека в таком тоне. Кроме того, их слишком много, а мне всегда было тяжело коммуницировать с группой людей. В общем, паника росла.

Я приложила все силы к тому, чтобы мистер Диггинс выглядел самым достойным образом, отправила тело в часовню и стала ждать. Когда раздался звонок, я, сделав глубокий вдох, открыла. Сколько человек стояло передо мной, сказать затрудняюсь, но их точно было больше десяти. Их невозможно было даже просто сразу впустить. Явилась вся семья, включая грудных младенцев, детей, отроков, юношей, стариков и старух. Мистеру Диггинсу было шестьдесят семь, поэтому я заключила, что пожилые — это братья и сестры покойного. Я даже вообразить не могла, что у человека может быть такая огромная семья.

Нужно было держать себя в руках — иначе не справлюсь. Я робко поинтересовалась, кто глава семьи, и вперед выступил огромный мужчина. Остальные почтительно расступились. Сердце у меня упало. Я пригласила этого человека в зал ожидания и закрыла дверь, оставив родственников дожидаться снаружи. Мужчина пожал мне руку и представился. Херби Диггинс, старший сын покойного. Рука у него была мозолистая и широкая, как лопата. Этот великан с копной черных волос, казалось, подавлял все, что его окружало. Когда он жал мне руку, я думала, что оторвалась от земли и просто парю. Я тоже представилась. Глядя на этого громилу, я увидела в его глазах боль, которую он изо всех сил старался скрыть. Случившееся убивало его. Он из кожи вон лез, чтобы поддерживать амплуа сильного человека, этакой железобетонной горы — видимо, родственники хотели видеть его именно таким. Я предложила ему присесть. Помнится, мне тогда пришло в голову, что если ноги у него подкосятся, мне его не удержать. Он сел — и стул под ним показался игрушечным. Затем Херби Диггинс закрыл лицо руками, и его огромные плечи затряслись. Это было его время, я не вправе была мешать.

Я ждала.

Вскоре он овладел собой и вытер лицо рукавом. Я не стала спрашивать, все ли у него в порядке, потому что это было не так. Когда он спросил, где отец, я ответила, что в часовне. Херби пожелал увидеть его раньше родственников.

Мы подошли к месту прощания. Херби Диггинс сделал глубокий вдох, взялся за ручку и решительно распахнул дверь. Он приблизился к каталке, на которой лежало тело, постоял над ней секунд тридцать и вдруг с размаху ударил покойника по лицу.

— Почему ты не сказал, что болен? — закричал он. — Ты ведь никогда ничего от меня не скрывал! Ты подвел меня, папа! Что теперь прикажешь делать?!

Херби принялся расхаживать по часовне, что-то бормоча себе под нос.

Я попыталась объяснить ему, что не все обязательно должны долго болеть перед смертью. У некоторых почти нет жалоб, и умирают они внезапно. Херби снова подошел к отцу. Мне оставалось только молиться, чтобы он снова не начал его бить.

— Теперь семья на мне, — сказал он. — Надеюсь, у меня получится так же хорошо, как у тебя.

Херби взял себя в руки и повернулся ко мне. Я спросила, могу ли пригласить остальных. Он кивнул и поинтересовался, как долго они могут здесь пробыть. Я едва не подпрыгнула от радости. Я сказала, что морг закрывается в пять, но если они вдруг захотят задержаться, то у них есть время до половины седьмого. Херби кивнул и поблагодарил меня. Я открыла двери и пригласила родственников.

Но тут подстерегала новая трудность. Часовня была рассчитана максимум на десять человек, а проститься с мистером Диггинсом пришли не менее тридцати. Следовало установить очередность. Я уведомила об этом Херби и предоставила все ему. Если я вдруг понадоблюсь, он может мне позвонить. Мне уже очень хотелось передохнуть.

Я вернулась в кабинет. Клайв и Грэм как раз собирались уходить.

— Ну как? — спросил Грэм.

— Нормально, — ответила я. — Думаю, проблем не будет.

Выходя из кабинета, Клайв мне подмигнул.

— Если все-таки возникнут проблемы, звони. И помни — не позже половины седьмого!

— Ладно, — кивнула я.

Они ушли. Несмотря на то что в часовне было полно народу, я не любила по вечерам оставаться в морге одна. Воцарялась абсолютная тишина, и только вентиляторы гудели в морозильных камерах. В эти часы меня посещали странные, неотвязные мысли.

Я слушала, как открывается и закрывается дверь часовни. Я знала, что Диггинсы наверняка захотят воспользоваться дополнительными часами. Заварив кофе, я стала думать, чем заняться. Отправляться в хранилище, когда в часовне родственники, было бы проявлением неуважения. Вариант уборки тоже отпадал, так как после Клайва в морге не оставалось ни пылинки, особенно на выходные.

Оставалось только ждать, и я всецело предалась этому занятию. Из часовни доносились плач, смех, крики взрослых, детей и стариков.

В шесть я наведалась к ним. Херби стоял в дверях, словно часовой. Я поинтересовалась, всем ли удалось проститься с мистером Диггинсом, и он ответил, что осталось еще несколько человек. Он обрадовался моему приходу, потому что у него возникли кое-какие вопросы.

По часовне носились дети. Стариков усадили, и дети с разбегу прыгали им на колени. Кто-то держал на руках младенцев, которые, к счастью, спали. Обычно на столике в часовне лежали Библия и буклеты с информацией для родственников, но сейчас все это валялось на полу. На столе лежали сэндвичи, пакеты с чипсами, шоколадные батончики и пустые бутылочки от молока. Судя по всему, эти ребята решили здесь надолго обосноваться.

Херби между тем подошел ко мне. Он пожелал убедиться, что тело его отца не будут «потрошить». Я уточнила, имеет ли он в виду аутопсию.

— Да, да, верно… Все время забываю это слово.

Отвечать нужно было честно, но я не знала, с какой стороны к этому подойти.

— Давно ваш отец был у врача? — спросила я.

— Он никогда не был у врача, — был ответ.

То, что я сказала вслед за этим, едва ли обрадовало моего собеседника.

— Боюсь, что о смерти мистера Диггинса придется сообщить коронеру для дальнейшего расследования. При необходимости он вправе потребовать вскрытия — в вашем случае это весьма вероятно, поскольку он не сможет найти историю болезни вашего отца.

— Отец был бы против, — резко ответил Херби.

— Боюсь, что если коронер потребует этого, мы будем бессильны, — спокойно возразила я.

Старики, услышав это, затрясли головами и зашушукались.

— Мы все возражаем, Шелли, — изрек Херби Диггинс.

Удивительно, что он запомнил мое имя. Я сказала, что весьма сожалею, но таков закон нашей страны. И добавила, что так мы хотя бы сможем понять причину смерти. Коронер с ним свяжется, но на всякий случай я еще оставляю ему телефон офиса.

Клайв всегда советовал перекладывать ответственность на коронеров.

— У них вся полнота власти, Шелли, — говорил он. — Мы пашем на них, и у нас нет нужды выходить за рамки.

Семью мой ответ не удовлетворил. Атмосфера накалялась.

— Я поговорю с ними немедленно, — громко отчеканил Херби. — Я этого не допущу, попомните мои слова.

И он потряс в воздухе черным волосатым кулаком. Я предложила ему сесть, но он убежал на улицу. Остальные вели себя так, словно ничего не случилось. Они продолжали входить и выходить, прощаясь с мистером Диггинсом.

Первой мыслью было побежать за Херби. Он внушал мне тревогу. Кто знает, что придет ему в голову? Но потом я решила остаться. Выйдя из часовни, я вернулась в кабинет. Ясно, что раньше семи мне отсюда не вырваться. К счастью, Люк был дома, так что об Оскаре и Харви можно было не волноваться. Но, черт возьми, мне страшно хотелось домой! Я устала от этих людей, и неясно было, когда они соблаговолят покинуть наше почтенное учреждение. Если я сама предложу им уйти, неизвестно, чем это обернется. Я была в отчаянии.

Сидя в кабинете, я смотрела на часы. Без пятнадцати восемь! Вдруг двери открылись, и носильщики внесли еще один труп.

— Свет забыли погасить, — сказал один из них, не зная, что я здесь. По голосу я узнала Стива.

Я вышла к ним, и Стив буквально подпрыгнул на месте.

— Черт возьми, Шелли! Что ты тут делаешь?

Я объяснила.

— Я так и понял, — вздохнул Стив. — И что, они все еще здесь?

— Уже четыре часа…

Стив был хорошим парнем. Я радовалась, когда была его смена. Я часто видела его в больнице — он всегда помогал пациентам и персоналу и не боялся морга. Мы часто пили кофе.

— Ставь чайник, Шелли, — сказал Стив. — Если они не отвалят, когда мы допьем кофе, я с ними разберусь.

Я заварила кофе. В восемь пятнадцать мы вошли в часовню. Стив объявил, что заступил в ночную смену, что он отвечает за безопасность и ровно через пятнадцать минут должен все здесь закрыть.

Родственники нехотя стали собираться. Стив запер двери, затем транспортировал труп мистера Диггинса в хранилище, а я навела в часовне порядок. Мы закрыли корпус, и я даже успела на автобус. На прощание Стив сказал, что за мной четыре пива. В девять, совершенно измотанная, я была дома.

Глава 26

Сто лет не смеялась так, как в этот день. Я хохотала до слез и не могла удержаться всякий раз, когда вспоминала об этом. Мы работали в секционной — я, Эд и Грэм. Радио выдавало заезженный плейлист, который обновлялся лишь первого числа. Надо сказать, что за несколько месяцев мы с Эдом очень сблизились. Нет, не подумайте ничего — Эд был всей душой предан своей Энн, да и мне было более чем достаточно Люка. Но нас с Эдом объединял взгляд на вещи, и это значительно облегчало работу: если рядом был Эд, я могла на него полностью положиться.

Сегодня мы мало разговаривали. Я целиком сосредоточилась на работе. Но в целом атмосфера была расслабленной и спокойной. Грэм быстро провел эвисцерацию и теперь дожидался, когда Эд закончит осмотр, чтобы вернуть органы на место. Я занималась тем же, но пока что была где-то на середине процесса. Бывалый патологоанатом, Эд редко затягивал с постановкой диагноза. Но в тот день даже я почувствовала, что он работает дольше обычного. Я с интересом взглянула на него и не сразу поняла, что происходит. Эд Барберри в защитном костюме, шапочке, маске, нарукавниках и двойных перчатках, стоя у секционного стола, оживленно беседовал сам с собой. Держа в руке нож, он весело болтал с невидимым собеседником. Чтобы проиллюстрировать свои слова, он покачивал ножом. Я взглянула на Грэма — его плечи вздрагивали. Он изо всех сил старался сдержать смех, чтобы не обидеть Эда. Поняв это, я больше не смогла сдерживаться и громко расхохоталась.

Эд остановился и кинул на меня взгляд Зевса (хотя я была уверена, что он не сердится). Когда мы уже пили кофе в кабинете, он от всего открещивался, но меня не проведешь — я же все видела своими глазами. Узнать бы только, о чем он столь оживленно говорил! Весь день мы с Грэмом переглядывались и хохотали.

С патологоанатомами такое случается — они же полные психи. Я вовсе не хочу сказать, что они опасные психопаты. Просто они большие оригиналы. Некоторые из них — очень симпатичные ребята, с другими бывает посложнее, но все они с чудинкой.

Вечером я гуляла с Оскаром и Харви. Стоило мне вспомнить Эда, как я не могла удержаться от смеха.

Это и вправду было очень смешно.

Глава 27

В тот день на обед у меня был размокший сэндвич из кафетерия. Не успела я расправиться с ним, как раздался звонок. Клайв, как обычно, о чем-то долго препирался с ритуальщиками, но тело принял. Это была изысканно одетая пожилая дама. К несчастью, вся она была перепачкана кровью — в голове зияла огромная дыра. Лицо, шея, бархотка с жемчужным кулоном, плечо кардигана и блузки были красными от крови, которая уже начала подсыхать и стягивать кожу, из чего явствовало, что тело к нам привезли не сразу.

Из дома покойницу забрал директор ритуальной конторы Пит. Клайву он рассказал, что в деревеньке, в десяти милях от больницы, произошло убийство. На месте уже работала полиция, все было оцеплено: километры желтой ленты и целая армия криминалистов в белых защитных костюмах. Расследование шло полным ходом. Рассказывая об этом, Клайв сокрушался:

— Знаешь, что это значит, Шелли?

Еще бы мне не знать. Я уже не первый день в морге и смогла догадаться, что сегодня буду дома не раньше полуночи. Это было не первое судебно-медицинское вскрытие на моем веку, но сегодняшнее обещало пройти на полную катушку, со всеми вытекающими.

В таких случаях первым делом нужно убедиться, что тело правильно идентифицировано, а затем поместить его в морозильную камеру и ожидать инструкций от коронера. Любые действия категорически запрещены, чтобы случайно не уничтожить важные улики — Клайв не уставал повторять мне это в течение моей первой недели. Он называл это «Главные правила морга».

Не прошло и пяти минут с тех пор, как Клайв вернулся в кабинет, и уже зазвонил телефон. Сообщили, что судебный медик выехал с места преступления и будет у нас через час. В такие моменты Клайв обычно устраивал в морге настоящий бедлам.

— Готовь секционную, Шелли! — крикнул он.

Я принялась носиться как потерянная, не представляя, что еще можно сделать. Все инструменты для патологоанатома были уже на месте, в тазах для органов сверкали стерильные ножи. Моей фантазии хватило лишь на то, чтобы приготовить дополнительные иглы и шприцы, принести ручки и бумагу для заметок, сосуды для телесных жидкостей и содержимого желудка. Ничего больше я придумать не смогла, но сообщать об этом Клайву не стала. Тело пожилой дамы уже ждало на столе. Я наполнила ведра горячей водой и приготовила швабры с дезинфицирующим раствором. Оставалось только ждать.

Клайв скакал по моргу, как курица с отрубленной головой, что было так на него не похоже. Он убедился, достаточно ли у нас чая, кофе и молока для высоких гостей, и навел порядок даже у себя на столе — вдруг патологоанатому потребуется что-то написать? Потом позвонил жене и сказал, чтобы та не ждала его к ужину. Он объяснился лаконично: «Судебные медики».

Доктор Дэвид Джонс прибыл в хорошем расположении духа — странно, если учитывать, что нам предстояло. Пока Клайв заваривал ему кофе, я держалась в стороне, пытаясь успокоиться. Я никогда прежде не работала с доктором Джонсом. Клайв нас представил. Передо мной стоял невысокий, плотный лысеющий мужчина лет сорока — совсем не такой, какого я ожидала увидеть. Доктор Джонс был не похож на Ранульфа Твигворта. Он дружески улыбнулся, крепко пожал мне руку и сказал, чтобы я не боялась — он, мол, не кусается.

Через полчаса морг кишел криминалистами, детективами и констеблями. Повсюду жужжали полицейские рации. В тот день я составила полное представление о криминальной обстановке в городе, который считала своим домом.

Пока доктор Джонс обсуждал что-то в кабинете с детективом, мы с Клайвом решили поговорить с криминалистом Малкольмом, симпатичным высоким парнем. Клайв буквально засыпал его вопросами. Выяснилось, что пожилая дама, которую нам предстояло вскрывать, была владелицей особняка XVII века, где любили останавливаться американские туристы. Она имела с этого неплохой доход, превратив особняк в гостиницу. Судя по фотографиям, которые полиция прихватила из дома, она в свое время была женщиной весьма привлекательной. У хозяйки были отношения (хотя мы не знали, какого рода) с одним из постоянных жильцов. Полиция задержала этого человека. Выяснилось, что у него были проблемы с выпивкой. Хозяйка дома спонсировала его загулы, но в конце концов ей это надоело. В одно прекрасное утро, потребовав денег, забулдыга получил решительный отказ. Тогда он схватил сковородку и треснул бабушке по затылку. Клайв резонно заметил, что после такого он уж точно не дождется от нее ни цента. А тем временем доктор Джонс отправился переодеваться, а мы заняли свои места в секционной, готовясь приступить к самой длинной аутопсии в истории.

В первые несколько часов судебного вскрытия санитару почти нечего делать. Судебный медик снимает с трупа одежду и украшения и передает полицейским, а те, в свою очередь, занимаются упаковкой и ярлыками. Криминалисты делают фото, берут образцы волос и бесчисленные мазки. Все это время санитар просто стоит и наблюдает. Его могут попросить перевернуть тело или удерживать его на боку, пока патологоанатом осматривает спину в поисках важных отметин или ран. От этого затекают конечности, но работа есть работа.

В тот день я полтора часа стояла без дела, но при этом выйти из секционной не могла — вдруг потребуется моя помощь? Извлечение мозга доктор Джонс приберег на десерт. Когда я взвесила для него все органы, он осведомился, не затруднит ли меня снять скальп и осмотреть раны на голове. Меня охватила паника. Это же убийство! Нужно было сделать очень аккуратный надрез по затылку, чтобы не задеть имеющиеся раны. В зале было полно народу, и все смотрели на меня. Но я должна была через это пройти.

Я разложила волосы убитой перед собой на столе и промыла их. Судя по количеству крови, обнаружить раны не составит труда. Но я ошиблась. Я нашла лишь очень незначительные повреждения, сантиметра четыре, но они продолжали кровоточить. К счастью, они располагались выше линии разреза, который мне предстояло сделать, так что никаких улик я бы не уничтожила. Я указала на это доктору Джонсу. Мне пришлось ждать еще пятнадцать минут, пока делались фотографии и брались мазки из раны. Все это время я созерцала рану в ослепительно ярком свете. Иногда в ранах можно найти частицы краски с орудия убийства. Если это будет обнаружено в лаборатории, то станет основанием для обвинения.

Закончив, доктор Джонс попросил меня сделать надрез, но свод черепа не трогать — это он сделает сам. После первого надреза скальп снялся довольно легко. Обнажился гладкий белый череп. Мне показалось, что он очень похож на поверхность крутого яйца без скорлупы. Чем бы ни тюкнули почтенную содержательницу гостиницы, удар был нанесен с жуткой силой — череп треснул сразу в нескольких местах. Когда я сняла скальп, к нему пристал осколок кости.

Криминалисты вновь принялись фотографировать, затем доктор Джонс взялся за медицинскую пилу, и костяное крошево полетело во все стороны, чудом не засыпая окружающих. Мозг был извлечен, сделаны новые фотографии. К этому моменту часы показывали половину девятого. Мне наконец позволили заняться восстановлением тела, но тут возникли новые трудности. Мне было нечем заполнить череп. Обычно после извлечения мозга свод черепа возвращается на место, и о вмешательстве никто не догадывается. Но на сей раз череп нужно было собирать, как пазл. Задача казалась бессмысленной, потому что в ближайшие дни должен был проводиться второй анализ — теперь уже для адвокатов, и вся моя работа пошла бы прахом. Однако в промежутке между этими действиями следовало провести официальное опознание, и мне надлежало придать покойнице максимально пристойный вид. Пришлось немало потрудиться, но на голове все-таки оставалась небольшая открытая рана. В случае если защита пожелает осмотреть тело, зашивать ее было нельзя — это уничтожило бы улики. Рана слабо кровоточила. Я ждала, когда высохнет кровь.

Около половины десятого все разъехались. Доктор Джонс задержался на полчаса. Он поблагодарил меня за хорошую работу.

— Надеюсь, вы тоже скоро поедете, — сказал он.

Когда он ушел, я неожиданно поняла, что осталась в морге совсем одна, потому что Клайв, который помогал мне все это время, уехал вместе с остальными. Хотя день выдался тяжелым, и я стала свидетельницей одной из самых печальных смертей, и видела ужасные картины увечий, все это ни в какое сравнение не шло с тем, что я в десять вечера осталась в морге совершенно одна. Я включила радио на полную и занялась уборкой.

В такие моменты я отдавала себе отчет, насколько необычна моя работа, и понимала реакцию людей, когда они узнавали, чем я занимаюсь. Мне пришлось оказаться ночью в морге в полном одиночестве, прекрасно зная, что в морозильных камерах лежит не менее двадцати трупов. Ей-богу, не об этом я мечтала, устраиваясь сюда.

Глава 28

Стояла прекрасная погода, и хотя день пошел на убыль, было ощущение, что лето еще надолго с нами. Мы получили запрос по факсу от Билла Баксфорда на вскрытие тела Мартина Уокера. Работы в последние дни было немного, чему я была несказанно рада, учитывая, что Грэм взял отпуск. Грэм, как обычно, никуда не уехал. Он либо стрелял дичь, либо готовил ее, а в свободное от убийств время занимался ремонтом. Клайв говорил, что Грэм так часто перекрашивает свою гостиную, что ее площадь уже уменьшилась на пару футов.

Не говоря ни слова, Клайв передал мне запрос. Ознакомившись, я не знала, смеяться мне или плакать. У меня в буквальном смысле слова отвисла челюсть.

— Сельское хозяйство — опасный бизнес, — пожал плечами Клайв.

Я снова посмотрела на запрос, потом кивнула:

— Похоже на то.

В нашем графстве основной род занятий — фермерство. Значительная часть земель находится в обороте, однако поля испещрены бесчисленными тропками. Согласно информации Билла, у мистера Уокера была собака (порода не уточнялась), и он выгуливал ее по утрам и вечерам. Маршруты выбирал самые разные. Вчера выдался солнечный день, и он решил прогуляться по кукурузному полю близ Эшмера. Перед прогулкой Мартин влил в себя несколько пинт пива. Припекало, и он решил немного передохнуть, а собаку отпустил побегать. Он прилег на землю и потихоньку отключился. И вот тут началась уборка кукурузы. Все могло обойтись — ведь комбайн шумел и мог разбудить даже пьяного. Беда в том, что Мартин был глух как тетерев и продолжал безмятежно спать.

Когда мистера Уокера доставили, я выходила за сэндвичами. К моему возвращению Клайв уже принял тело и раскрыл патологоанатомический мешок. Мне сразу стало очевидно, что бутерброд с сыром и ветчиной мне сегодня не пригодится.

— Черт возьми, как же это было больно, — морщась, произнес Клайв.

С этим было трудно спорить. Несчастный угодил в комбайн, и тот обошелся с ним совершенно беспощадно. Сначала раздавил, потом разрезал, потом расплющил. Левая рука была почти оторвана, а на бедрах зияли глубокие разрезы, через которые виднелись сломанные кости. Грудина была раздроблена, кишки выползли из распоротого живота. Картинка была кошмарной, однако истинный ужас являла собой голова. Я только так говорю — «голова» — на деле передо мной лежало нечто, чему не место не только на человеческих плечах, но и в самом страшном сне. То, что осталось от мозга мистера Уокера, находилось в пакете у него между ног. Череп был раздавлен в лепешку. Я старалась не думать, что глаза несчастного оказались по разные стороны этого костяного блина, как у рыбы, но никак не могла избавиться от этой мысли, которая была даже смешной.

Наверное, я была белее снега, потому что Клайв спросил:

— Порядок, Шелли?

Я кивнула, сделала глубокий вдох и при этом подумала, что, когда видишь подобное, бесполезно убеждать себя, что все в порядке, лучше смириться. Клайв кивнул — он всегда говорил, что в морге излишне геройствовать, и раз уж я сказала, что все в порядке, пусть так и будет.

Прибыл Питер Гиллард. Когда он поинтересовался, что его ждет, Клайв без лишних слов повел его в секционную, где на столе ждал мистер Уокер. Я отправилась за ними, чтобы посмотреть на реакцию Питера. Зрелище того стоило — патологоанатом и подпрыгнул, и закричал. Потом, взяв себя в руки, обошел несколько раз вокруг тела и спросил Клайва:

— И какова же, по-вашему, причина смерти?

Трудно было понять, шутит он или говорит серьезно.

Процедура вскрытия в подобных случаях довольно проста, поскольку вопросов относительно причины смерти не возникает. Нужно лишь составить перечень травм и убедиться, что смерть произошла не в результате болезни. Поскольку мистеру Уокеру было всего сорок два, Питер Гиллард быстро установил, что дело тут не в болезнях. Таким образом, причиной смерти стали «множественные травмы». Оставалось лишь забрать образцы для токсикологической лаборатории. Это стандартная процедура при несчастных случаях: нужно установить, сколько алкоголя или наркотиков употребил погибший и не являются ли они прямой причиной смерти.

Вскрытие вместе с доктором Гиллардом проводил Клайв. Он заранее взял на анализ мочу, и теперь, когда внутренняя полость тела была пуста, можно было забирать кровь. Для этого я держала пустую стерильную склянку под тазом мертвеца ниже подвздошных сосудов, а Клайв массировал сначала левое, а затем правое бедро, чтобы полилась кровь. Я наклеила ярлыки на образцы крови и мочи и поместила их в нижний отсек одного из холодильников.

Питер Гиллард закончил свою часть работы. Наша же еще только начиналась. Пока патологоанатом описывал свои выводы, я сложила внутренние органы в пластиковый пакет и поместила в брюшную полость. Пока я отмывала стол, за которым работал Питер (он был довольно аккуратен — кровь, по крайней мере, не брызнула в потолок), Клайв зашивал тело.

Доктор Гиллард ушел (некоторые врачи идут в душ, другие просто переодеваются, чтобы потом выпить с нами кофе). Он отправился в лабораторию обрабатывать образцы, а нам предстояло еще много работы с умершим. Мы с Клайвом стояли возле трупа мистера Уокера и думали, что тут можно сделать. Значительную часть повреждений можно скрыть покрывалом, но ведь родственники наверняка пожелают проститься с этим человеком, и тогда придется иметь дело с его головой. Я боялась даже представить их реакцию, когда они увидят Мартина таким.

— Его ведь никак не привести в порядок? — спросила я.

Клайв был верен себе: он улыбнулся, подмигнул и сказал:

— Поглядим.

В его мастерстве я не сомневалась. Как-никак двадцать шесть лет латает покойников. Я в сравнении с ним просто соплюха. То, что мне довелось наблюдать в течение следующего часа, было поистине завораживающе. Хорошо, что мне удалось удержаться от реплик типа «Это невозможно!» Клайв предельно сконцентрировался (он классно это умел) и за пятьдесят пять минут непрерывной работы сумел превратить расплющенный блин плоти, который некогда был головой Мартина, в довольно точное подобие человеческого лица. Он набил реконструированный череп ватой, ювелирно собрал мозаику из лицевых костей и искусно наложил швы. Едва ли Мартин Уокер взял бы приз в десять фунтов на конкурсе красоты в «Монополии», но в полумраке прощального зала и под стеклом он будет смотреться вполне пристойно.

Ближе к вечеру позвонил Билл Баксфорд — ему нужно было назначить опознание. Когда раздался звонок, мы в кабинете наслаждались заслуженным кофе. Разговор был коротким. Положив трубку, Клайв взглянул на меня.

— Можно больше не беспокоиться, — сказал он.

— О чем?

— О собаке. Пес в порядке. Увидев приближающийся комбайн, он просто удрал домой. — Клайв рассмеялся. — Вот тебе и друг человека!

Глава 29

Моей первой самостоятельной аутопсией для судебной экспертизы стало вскрытие тела миссис Элис Тейлор-Уэллс из Амбер-Корт.

Я уже упоминала, что этот дом престарелых пользовался дурной славой. В течение года к нам регулярно поступали его обитатели, и все они выглядели хуже некуда. Когда ноябрьским вечером миссис Тейлор-Уэллс привезли из ритуальной конторы, переложить ее тело на каталку без труда сумел один человек. Сразу было видно, что она легка как перышко. Когда Грэм расстегнул мешок, в ноздри нам ударил запах. Грэм сморщился, да и меня перекосило. Нет, это было не разложение, но воняло не менее ужасно. Я недоуменно посмотрела на Грэма, а он пояснил:

— Пролежни.

Пролежни у бедной старушки были чудовищными. Грэм с легкостью повернул ее на бок, и я увидела в основании позвоночника зияющую дыру шириной дюйма четыре. Повязки слетели, и обнажились кости.

— Господи Боже, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

Плоть была влажной и осклизлой, все тело было покрыто серо-желтым гноем. Пролежень оказался не единственным, обнаружились и другие — на правом бедре, на пятках.

— Чертов Амбер-Корт! — выругался Грэм.

Через несколько минут раздался звонок. Я взяла трубку и услышала голос Билла Баксфорда. На сей раз он был не слишком веселым:

— Я насчет миссис Тейлор-Уэллс.

Клайв взял несколько отгулов, и за старшего был Грэм. Я передала трубку ему. Грэм внимательно слушал, периодически поглядывая на часы и повторяя: «Хорошо, хорошо». Закончив, он сказал:

— Родственники недовольны тем, как за ней ухаживали. Коронер уже сыт этим по горло. Будет судебно-медицинская экспертиза.

Мне сразу подурнело. Сегодня дежурила я, стало быть, это бремя ляжет на мои плечи.

— Когда их ждать?

— Патологоанатом должен быть к семи. На твоем месте я бы съездил домой. Отдохни, попей чайку. Потом возвращайся. Все будет в порядке, не переживай. Если что, звони мне в любое время.

В нашем графстве было четыре судмедэксперта. Трое из них были людьми адекватными, но вот с четвертым могли возникнуть проблемы. Стоит ли говорить, что в тот вечер я вытянула короткую спичку, и на мою долю выпал небезызвестный профессор Ранульф Твигворт. Это седеющий, очень высокий мужчина, сутулый из-за своего роста. Он весьма дружелюбен и общителен. Но внешность обманчива: на деле это весьма высокомерный субъект и крайний шовинист. Он твердо убежден, что он умнее, прекраснее и значительнее всех. Он откровенно презирал нас, работников морга. Я чувствовала, что он считает нас «падальщиками», низшим звеном пищевой цепи. Клайв его недолюбливал, хотя держался с ним вежливо. До сегодняшнего дня профессор не обращал на меня внимания, но в его присутствии я все равно ощущала себя ничтожеством. Он обладал способностью унижать людей, даже мило им улыбаясь. Сразу становилось ясно, что, если бы обстоятельства не вынудили его работать с тобой, он никогда бы не удостоил тебя даже взгляда. Зная, что ждет меня этим вечером, я решила хорошенько подготовиться.

Утешало лишь то, что профессор был первоклассным патологоанатомом.

Настоящее судебное вскрытие сродни представлению в кукольном театре — множество людей выполняют свои функции, а патологоанатом-кукловод дергает за ниточки. Криминалист по его указанию делает фотографии, полицейские отвечают на его вопросы, санитар подает инструменты, сосуды, шприцы и стекла, а затем маркирует взятые образцы. Если вскрытие связано с риском — например, умерший был болен СПИДом или гепатитом, — то присутствует второй санитар, который не прикасается к телу, а выполняет иные поручения.

Работать с миссис Тейлор-Уэллс было не столь увлекательно, как с убитой владелицей пансиона. Это была невзрачная старушка, которая умерла в доме престарелых, где умирали многие, подобные ей. Выглядела она так, словно прибыла из концлагеря. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, как образцово за ней ухаживали. Таким образом, полиция была здесь не нужна, и профессор Твигворт работал в одиночку — с ним остались лишь я и Билл.

В определенном отношении судебное вскрытие для санитаров проще, чем обычное, по запросу коронера. Эвисцерацию проводит сам патологоанатом, а нам нужно лишь поработать с черепом. Однако проблема в том, что патологоанатомы кромсают тела как хотят, что осложняет восстановление. Иногда они снимают почти всю кожу, в том числе и с лица, и вернуть ее обратно бывает крайне сложно — наложение швов занимает несколько часов. Профессор Твигворт не изменил себе — располосовал все синяки и пролежни, нимало не заботясь, что мне придется восстанавливать тело бедной старушки. Когда он закончил и занялся органами, я посмотрела на царящий вокруг бардак, и у меня опустились руки. Я уже хотела бежать звонить Грэму, но потом решила все-таки справиться сама. Мне припомнилось, что Клайв хоть и считал меня хорошим санитаром, но все же относился ко мне снисходительно, и я решила, что сейчас мне представился отличный шанс не ударить лицом в грязь.

Профессор Твигворт все это время разражался идиотскими сентенциями, очень не смешно шутил и позволял себе пошлые двусмысленности. Очевидно, он полагал, что я, глупая баба, должна начать кипятком писать от того, что он удостоил меня своего высочайшего внимания. Я искала возможности поставить его на место. Билл Баксфорд посмеивался его шуточкам — впрочем, не могу его за это упрекнуть.

Профессор Твигворт работал часа три. Он забрал образцы большинства органов, мазки с пролежней, а также из носа и горла. Я уже взяла образец мочи, поэтому спросила:

— Вам нужны анализы крови?

— Ну а как же, — насмешливо произнес он.

Я заранее приготовила оборудование, которое могло понадобиться при вскрытии, поэтому теперь взяла стерильный сосуд и принялась массировать бедра мертвой старушки, чтобы нацедить из нее крови. Когда я приступила, профессор громко сказал, обращаясь к Биллу:

— Вот бы она мне поделала так.

Я вспыхнула. Хорошо, что маска скрывала лицо. Я опустила глаза, чтобы он не видел моей ярости. Да что он о себе возомнил?! Я продолжала работать. Через пару минут занялась вторым бедром. Я нацедила около 20 миллилитров крови, этого было более чем достаточно. Я тщательно пометила все образцы, а профессор Твигворт закончил свои записи и направился в раздевалку.

— Билл, я закончил, — громко сказал он.

Повернувшись ко мне, он подмигнул:

— Через пять минут можешь потереть мне спинку, Франческа.

Лучше бы он этого не говорил. Я сначала жутко смутилась, у меня перехватило дыхание, и я не смогла высказать ему все, что думаю. Чтобы собраться, я окинула взглядом секционную. Стены и пол были в крови. Органы из двух тазов еще предстояло вернуть в тело бедной миссис Тейлор-Уэллс, чье искромсанное тело со свисающими лоскутами кожи распласталось на столе под лампой.

— Лучше попросите Билла, профессор, — произнесла я. — Вы не в моем вкусе.

Все разъехались около половины десятого. У меня еще осталось работы на несколько часов. Носильщики принесли пару трупов из больницы. Я обрадовалась хоть каким-то людям, иначе я просто начала бы сходить с ума. Ночью в обществе трупов не так весело, как днем. Наверное, не стоило мне смотреть столько плохих фильмов про зомби.

Около полуночи я позвонила Люку и попросила забрать меня. Я смертельно устала. У меня все болело. А ведь через семь часов нужно снова быть здесь! Похоже, я заснула прежде, чем мы выехали с больничной парковки.

Глава 30

Как-то осенью, в воскресенье, мы с Люком гостили у моих родителей, и тут позвонил Клайв. У него были нерадостные новости.

— Грэм в больнице, — сообщил он.

Я знала, что у Грэма проблемы со здоровьем — он курил с тринадцати лет, пил как сапожник и каждое утро жарил себе на завтрак бекон. Я решила, что у него инфаркт. Но Клайв сказал:

— Этот болван сверзился с берега на охоте и сломал бедро. Хорошо еще себя не подстрелил.

— Боже! С ним все нормально?

— С этим чертовым дураком все более или менее. Вечером его прооперируют, но он на несколько месяцев выбыл из строя.

Судя по голосу, Клайв был расстроен. Приближалась зима — пора пневмонии и самоубийств. Я понимала: он думает, что мы не справимся.

— А временного работника взять не можем?

Клайв рассмеялся:

— Если я даже спрошу, уверен, что нам откажут. Сама знаешь, у здравоохранения вечно нет денег.

— Но ведь они в курсе, сколько у нас работы! Отделениям они точно выделили бы деньги.

Клайв с хорошо знакомой интонацией произнес:

— Справимся, Шелли. Мы всегда справляемся.

Вечером Люк уехал на матч, и я осталась дома с парнями. И тут позвонила Мэдди — просто поболтать. Она всегда интересовалась, что происходит в морге, и не раз намекала, что ей тоскливо торчать за аппаратами, диктовать описание биопсий и быть все время на побегушках. Мэдди говорила, что, если не найдет работу получше, вернется в Уэльс. Я вдруг брякнула:

— Может, к нам в морг?

Мэдди поначалу опешила, но быстро нашлась и весело заявила:

— А что? Я за!

На следующее утро я рассказала об этом разговоре Клайву. Мы пили кофе в кабинете, я сидела на месте Грэма, пока тот на больничном.

— Мэдди? — насмешливо посмотрел на меня Клайв.

— Ей это очень интересно.

Клайв человек хороший, но ретроград, каких мало. Он был убежден, что санитар морга — это чисто мужская работа. И даже мой живой пример не мог его переубедить.

— Если Эд согласится, ей, конечно, можно дать месяц испытательного срока.

— Клайв, она справится. Даже если она будет просто заполнять документы, у тебя освободится время для вскрытий.

Но Клайв все сомневался.

— Может быть, может быть, — пробормотал он.

Эд, напротив, был настроен оптимистически.

— Если хочет попробовать, почему нет? В лаборатории людей хватает. Уверен, они охотно поделятся с нами.

Так Мэдди переметнулась на территорию мертвых.

Глава 31

Клайв решил, что мне пора заняться повышением квалификации, и попросил Эда Барберри взять меня с собой на судебное рассмотрение. Немного подумав, Эд сказал:

— Запросто.

Потом взглянул на Клайва и добавил:

— На следующей неделе как раз будут разбираться с повесившейся ветеринаршей.

— Супер! — засмеялся Клайв. — То, что нужно!

— Думаешь, это хорошо? — спросила я, чувствуя подвох.

— Это куда интереснее наркоманов.

В назначенный день мы с Эдом сели в его машину, и он объяснил мне суть процесса.

— Если после вскрытия причина смерти осталась неизвестной или неестественной, коронер должен рассмотреть дело в судебном порядке. Наш коронер, Адриан Картер, хороший специалист. Он обязательно объяснит цель — обычно нужно установить определенные факты смерти: кем был умерший, когда и где умер, как умер. На «как» обычно уходит больше всего времени. Я могу установить медицинскую причину смерти, но коронеру нужно узнать, что к ней привело.

Когда мы выехали с парковки, Эд продолжил:

— Коронер собирает все факты и делает заключение. Он может решить, что смерть была естественной — или это был несчастный случай, самоубийство, профессиональное заболевание или даже преступление. Иногда он не может принять однозначное решение, и тогда выносится «открытый» вердикт. Чаще всего рассмотрение проходит очень быстро — всего полчаса. И результат обычно однозначен. Присутствуют коронер, его помощник, репортер местной газеты и я. Даже родственники приходят нечасто. Но иногда ситуации оказываются более сложными — как сегодняшнее дело. — Эд усмехнулся. — Сегодня будет цирк с адвокатами и прочими радостями.

— Почему?

— Потому что Джейн Меллорс повесилась у себя в гараже голой.

Я ахнула:

— Голой?!

Эд кивнул.

— Она была ветеринаром, — добавил он, словно это что-то объясняло. — Поссорилась с мужем, встала среди ночи, спустилась в гараж, перекинула веревку через балку и забралась на стул. У них в семье было не все гладко — муж ей изменял, и родственники убеждены, что это он ее убил. Они наняли адвоката, чтобы тот представлял их на разбирательстве. Муж тоже обратился к адвокату. Семья обвинила полицию в халатности, потому что там сказали, что это самоубийство. Интересы полиции также будет представлять адвокат.

— А вы сами что думаете?

— Самоубийство, — без тени сомнения произнес Эд. — Чертовски трудно повесить человека, который не хочет вешаться.

— А если он дал ей наркотик или ударил по голове?

— Токсикология отрицательная, травм нет. Ни синяков на руках, ни свидетельств того, что она пыталась снять веревку. Да и руки у нее не были связаны. Я всегда это проверяю.

Эд въехал на парковку возле здания суда.

— Прибыли.

Когда мы направились в зал заседаний, Эд произнес:

— Увидишь, никаких проблем не будет.

Бедняга Эд! Его проблемы уже начались: секретарь направил его не по тому адресу. Ему следовало присутствовать в суде совета — то есть в получасе езды от суда магистрата, где мы сейчас находились. Эд позвонил Биллу Баксфорду и извинился. Мы бегом побежали к машине. По пути Эд не переставал ругать последними словами «кретинов-секретарей».

Когда мы добрались, Билл уже ждал нас у дверей суда.

— Привет, док. Мы уже начали, но не беспокойтесь, коронер все понимает.

— Надеюсь.

— Есть еще кое-что.

— Что? — подозрительно спросил Эд.

Билл был хорошим парнем. Он отлично умел общаться с родственниками. Я видела, как он выходит после таких разговоров со слезами на глазах. Он обладал прекрасным чувством юмора и всегда был готов помочь, чем мог.

— Адвокат семьи приехал к коронеру…

— И?

— У него есть новая информация. Коронер считает, что вы должны с ней ознакомиться.

Эд насторожился еще больше.

— Какая еще информация?

В эту минуту к нам подошел секретарь суда, и Эда вызвали для дачи показаний.

Небольшой зал был переполнен. Мне с трудом удалось найти место в последнем ряду. Коронер оказался крупным, круглолицым мужчиной в черном костюме-тройке и массивных очках. На столе перед ним стоял ноутбук и лежала стопка документов. Напротив сидели пять человек в деловых костюмах. За ними я увидела родственников — молодых и не очень. Вокруг меня разместились полицейские, парамедики и множество тех, кого я никогда не видела. Место для дачи свидетельских показаний находилось слева от коронера. Эд наизусть проговорил присягу, положив руку на Библию, потом представился и назвал свою должность.

По просьбе коронера он перешел к своему отчету о вскрытии. Вскоре стало понятно, что коронер хочет прояснить определенные моменты. Он часто останавливал Эда и просил пояснений.

— Значит, вы внимательно осмотрели тело на предмет травм? Вы абсолютно уверены, что на шее не было царапин? И никаких признаков связывания запястий?

В конце допроса коронер спросил:

— Как долго вы работаете патологоанатомом, доктор Барберри?

— Двенадцать лет.

— И сколько вскрытий вы провели за это время?

— Думаю, более двух тысяч.

— А сколько случаев повешения вы рассматривали?

— Около ста.

Коронер поблагодарил Эда и повернулся к тем, кто сидел прямо перед ним.

— Мисс Кристи. У вас есть вопросы?

Поднялась миниатюрная молодая женщина с длинными светлыми волосами и пухлыми губами. На ней был темный костюм с белой блузкой. Мне показалось, что она сильно нервничает, и меня это удивило.

— Да, сэр, — слегка дрожащим голосом ответила она. Повернувшись к Эду, спросила:

— Миссис Меллорс была обнажена?

— Да, это так.

— Скажите, мистер Барберри, в вашей практике были случаи, когда люди вешались обнаженными?

Эд на секунду задумался.

— Нет. Полагаю, в моей практике это впервые.

— И вам это не показалось странным?

— Мисс Кристи, — вмешался коронер, — а каков, по вашему мнению, дресс-код для самоубийства?

В зале засмеялись.

— Полагаю, мы не должны придавать особого значения тому факту, что миссис Меллорс была раздета, верно?

Адвокат какое-то время растерянно смотрела на него, потом покорно кивнула:

— Да, сэр.

— Хорошо. Продолжайте.

Миссис Кристи несколько секунд собиралась с духом, потом спросила:

— Вы провели токсикологический анализ, доктор Барберри?

— Он уже об этом говорил, — с улыбкой произнес коронер, но по тону было ясно, что он злится.

— Да, сэр, — покорно кивнула адвокат. — И анализ был отрицательным?

— Мисс Кристи… — закатил глаза коронер.

— А на инсулин? Токсикологическая лаборатория может определить содержание инсулина?

Эд насторожился.

— Анализ на инсулин — это специализированный процесс, — сказал он. — Образец крови помещают в центрифугу и замораживают, иначе инсулин распадается.

— Вы сделали это?

— Нет.

— Вполне возможно, что миссис Меллорс сделали инъекцию инсулина — например, между пальцев ног. А когда она потеряла сознание, ее повесили. И следов борьбы в таком случае быть не могло.

Эд задумался.

— Не думаю, что это так.

— Вы проверяли межпальцевые промежутки на следы инъекций?

Я видела, что Эд с трудом сдерживает улыбку.

— Нет.

— Что вы скажете о таком предположении?

— Думаю, довольно трудно сделать человеку укол между пальцев ног так, чтобы он этого не заметил. Это довольно больно.

Судя по улыбке коронера, он остался доволен ответом.

— Что скажете миссис Кристи? — спросил он.

Адвокат сверилась с документами.

— Сэр… Я хотела бы приобщить к делу письмо, полученное родственниками от миссис Фэншоу из Уэльса…

— Мисс Кристи, — остановил ее коронер.

— Да, сэр?

— У миссис Фэншоу есть какая-то информация по данному делу?

— Родственники полагают, что да.

Я видела, что коронер настроен скептически, но он все же кивнул и сказал:

— Хорошо, прошу вас.

— Миссис Фэншоу — медиум. Она получила сообщение от миссис Меллорс, и та сказала, что не собиралась расставаться с жизнью. Что вы на это скажете, доктор Барберри?

Прежде чем Эд успел ответить, вмешался коронер.

— Вы серьезно, мисс Кристи? Неужели вы полагаете, что суд интересует мнение ясновидящей?

— Сэр, я…

— У вас есть еще вопросы, мисс Кристи? — на лице коронера появилась зловещая улыбка.

— Но, сэр…

Коронер прервал ее:

— На вашем месте я не стал бы говорить о том, что не связано с конкретным делом, мисс Кристи.

Казалось, адвокат все же собирается настоять на своем, но потом она ответила:

— Да, сэр.

И села на место.

Слово взял адвокат мужа. Он задал несколько вопросов, но у меня сложилось впечатление, что он сделал это, чтобы показать, что не просто так получил солидный гонорар. Адвокат полиции вообще не сказал ни слова. Гораздо интереснее стало, когда показания начал давать муж: вместо того чтобы сразу перерезать веревку, он кинулся за помощью к соседу. Родственники были уверены, что это фактическое признание вины, но коронер придерживался другого мнения: муж миссис Меллорс тоже был ветеринаром, и он мог распознать мертвого человека с первого взгляда.

Через два с половиной часа коронер заявил, что удаляется для вынесения вердикта. Все поднялись. Обстановка стала более неформальной. Эд подошел узнать мое мнение. Я не знала, что думать. Отчасти мне показалось, что все прошло, как и ожидалось, но, с другой стороны, я была удивлена.

— А разве присяжных не будет?

Эд объяснил, что такие дела чаще всего разбирает коронер — разве что если смерть произошла в тюрьме или на железной дороге.

— Как думаете, что он решит? — спросила я.

— Боюсь, вердикт будет открытым.

— Это плохо?

— У родственников может сложиться впечатление, что невиновность мужа не установлена достоверно.

Коронер вернулся через час. Затем еще полчаса подробно излагал материалы дела. Как и ожидал Эд, он вынес открытый вердикт, но определенно заявил, что это объясняется не наличием доказательств вины мистера Меллорса или кого-то еще. Коронер не мог быть абсолютно уверен, что миссис Меллорс действительно хотела покончить с собой — возможно, это был крик о помощи, но ситуация вышла из-под контроля. Такую вероятность тоже нельзя исключать.

Я видела, что родственники не удовлетворены вердиктом, и сказала об этом Эду.

— А что мы можем сделать? — пожал он плечами. — Люди верят в то, во что хотят верить.

Глава 32

Я никогда не думала о том, как обучают патологоанатомов — особенно в том, что касается аутопсии. Эд объяснил мне это в конце октября, когда сообщил, что две недели с нами будут работать два кандидата на место в Королевском колледже патологоанатомов. Клайв закатил глаза.

— Это часть экзаменов, — пояснил Эд. — Если сдадут, станут членами колледжа и смогут работать патологоанатомами-консультантами.

— А что им еще нужно сделать? — поинтересовалась Мэдди.

Эд сказал:

— После того как они полностью проведут вскрытие (включая эвисцерацию), им предстоит сначала устный, а затем письменный экзамены. После этого у них трехчасовой экзамен по хирургической патологии, двухчасовой экзамен по цитологии и двухчасовой экзамен по особым случаям. Кроме того, они должны продемонстрировать умение анализировать образцы, полученные во время операций, и давать точное описание замороженных образцов. Только после этого они будут допущены до последнего устного экзамена.

Мэдди была не из тех, кого легко удивить, и она отлично умела скрывать изумление, но я видела, что слова Эда поразили ее до глубины души. Я же совершенно запуталась уже после второго экзамена. Клайв прервал Эда:

— Все это нас не касается, Мэдди, — сурово изрек он. — Нас интересует только вскрытие. Надеюсь, все пройдет не так, как в последний раз…

— О чем это ты? — нахмурился Эд.

— Да абзац полный. Всем занимался Твигги, а меня никто не удосужился предупредить заранее. Грэм взял очередной отпуск, но ему пришлось все отменить. Мы еле-еле сумели подобрать подходящие случаи. А потом один из идиотов, сдававших экзамен, решил, что разрез надо сделать повыше, и нам пришлось из кожи вон лезть, чтобы скрыть шов под воротничком, когда мы одевали труп для выдачи родственникам.

— В этот раз профессор Твигворт не участвует, — успокоил его Эд. — Всем занимаюсь я. Поэтому я и здесь — вы должны точно знать, что вас ждет.

— И нас даже никто не поблагодарил…

— Я думал, ты хорошо меня знаешь, Клайв, — улыбнулся Эд.

Такие моменты всегда казались мне странными. Да, Клайв управлял моргом, но Эд заведовал патологоанатомической службой. Казалось, Эд просто пытается успокоить Клайва, чтобы тот не нервничал. И ему это удалось.

Клайв все еще был расстроен, но понемногу приходил в себя.

— Ну и когда они явятся? — спросил он.

— С завтрашнего дня они ваши на две недели. Когда все узнаю, сообщу информацию о кандидатах. Расписание я пока не составлял, но, думаю, они будут у вас в девять, а вскрытие нужно закончить к половине второго.

Клайву к этому было не привыкать. Когда Эд ушел, он принялся успокаивать нас с Мэдди.

— Вообще-то, это довольно забавно, — улыбнулся он. — Эти бедолаги так нервничают, что порой лишаются дара речи.

— Надеюсь, вы их не подкалываете? — недоверчиво спросила Мэдди.

Казалось, вопрос задел Клайва за живое.

— Как можно! Работники морга обязаны быть вежливыми и оказывать абитуриентам всяческое содействие. Мы всегда сообщаем, где взять защитный костюм, обеспечиваем полный набор инструментов, да и череп вскрываем как положено. Я знаю, что в некоторых местах кандидатам специально дают дела посложнее — тучные или разложившиеся трупы, подсовывают старые, тупые, неудобные инструменты или делают слишком маленькое отверстие в черепе. Но мы здесь такого себе не позволяем. Мы — профессионалы. В дни экзаменов мы держим свои мысли при себе.

К этому времени я уже хорошо знала Клайва и поняла, что не так все просто.

— Но…? — хитро спросила я.

Клайв тоже хитро улыбнулся и пожал плечами.

— Нет ничего плохого в том, чтобы слегка повеселиться — так, чисто для настроения… Верно?

Нам предстояло принять докторов Мирзу и Мерковича. Доктор Мирза оказалась невысокой, плотной молодой женщиной индийского происхождения. Она была в очках, длинные черные волосы собраны в пучок. Доктор Меркович происходил из Польши. Это был долговязый мужик, явно полагающий, что его гитлеровские усики производят неотразимое впечатление. Когда он уходил после экзамена, Мэдди смотрела ему вслед с нескрываемым отвращением. Как и предсказывал Клайв, оба кандидата страшно нервничали. Доктор Мирза прямо-таки дрожала, а доктор Меркович, входя, чуть не сшиб вешалку в вестибюле. Клайв и Эд были терпеливы и буквально излучали доброжелательность. Мы показали кандидатам, где можно переодеться, и проводили их в секционную, где Клайв помог им облачиться в защитное снаряжение, которым пользовались мы сами.

На патологоанатомических столах уже ожидали два раздетых мертвеца, отобранные Эдом. Эд сообщил кандидатам детали и вручил больничные документы. Затем взглянул на часы и объявил:

— Итак, господа, сейчас девять десять. У вас три часа, а затем мы с доктором Гиллардом придем посмотреть на результаты. Можете приступать.

Эд отозвал Клайва в сторону, и я услышала, как он шепнул ему на ухо:

— Убедись, что они идентифицировали тела, и проследи, как они выполнят эвисцерацию.

— Не волнуйтесь, босс, — кивнул Клайв.

Эд побыл с нами еще минут десять, наблюдая, как кандидаты делают заметки в блокнотах. Мы с Мэдди шепотом обсуждали «Пилу-2» — она посмотрела ее накануне. Затем доктор Меркович, а за ним и доктор Мирза идентифицировали свои трупы и приступили к эвисцерации.

Почти сразу же стало ясно, что доктору Мирзе приходится нелегко — мешал малый рост. Разрез она сделала нормально, но когда потребовалось погрузить руки в брюшную полость и извлечь почки, ей пришлось подняться на цыпочки, из-за чего она чуть не упала.

— Может быть, подставку? — участливо осведомился Клайв, хотя в его тоне мне послышалась язвительность.

К счастью, доктор Мирза покачала головой и еле слышно пробормотала:

— Нет-нет, благодарю.

У доктора Мерковича таких проблем не возникло, но мы с Мэдди заметили, что он являет собой истинный кошмар санитара — работал парень крайне неряшливо. Основной разрез сделал ужасно — все было в крови: маска, фартук, очки, сапоги. Инструменты, стол и пол тоже. Когда он закончил эвисцерацию и направился к столу для анализа органов, за ним потянулись кровавые следы. Клайв наблюдал за ним с нескрываемым отвращением:

— Так бы и кинул в него шваброй! Хотя она ему еще пригодится, когда будет подчищать за собой.

Тем временем у доктора Мирзы возникла другая проблема — ее очки постоянно падали внутрь трупа. Когда они свалились в брюшную полость в третий раз и она, достав их, собиралась снова их надеть, хотя они были покрыты кровью и жиром, ей на помощь пришла Мэдди: протерла очки и закрепила их у Мирзы на голове. Клайв, наблюдая за происходящим, с трудом удерживался от смеха. Если бы не маска, он, чего доброго, умер бы, силясь сохранить серьезную мину.

Два с половиной часа кандидаты бились над трупами, а мы наблюдали. Мы с Мэдди обсуждали планы на вечер, и тут я взглянула на Клайва. Он стоял, опираясь на две швабры и покачиваясь, словно катился на горных лыжах. Видимо, он перенесся во Французские Альпы. Я толкнула Мэдди в бок, и мы стали смотреть на Клайва. Став объектом нашего внимания, он подмигнул нам и принялся раскачиваться еще энергичнее, явно прибавив скорость.

Когда до окончания экзамена оставалось около получаса, в секционную вернулся Эд и привел Питера Гилларда. За это время Клайв успел позаниматься слаломом, спеть пару песен, рассказать несколько анекдотов, несколько раз протереть пол и дважды громко пукнуть. Нас попросили дать оценку проведенной кандидатами эвисцерации, и Клайв подробно все рассказал. Затем Эд и Питер стали молча наблюдать, как Мирза и Меркович завершают аутопсию. Оба кандидата разложили на секционных столах органы своих пациентов, но справились со своей задачей по-разному. Доктору Мерковичу удалось разложить органы аккуратно и в соответствии с логикой и даже стереть за собой почти всю кровь. Бедная доктор Мирза устроила страшный беспорядок — полагаю, Эд и Питер не могли этого не заметить. Клайв велел нам с Мэдди наблюдать за выражением лиц Эда и Питера. Я увидела, как те переглянулись, увидев беспорядочную кучу окровавленных органов на столе доктора Мирзы. Кандидаты должны были озвучить результаты вскрытия: представленную им клиническую информацию и собственные выводы по результатам внешнего осмотра и анализа состояния внутренних органов. Мы эту часть экзамена упустили, потому что уже приступили к восстановлению тел, но у меня сложилось впечатление, что доктор Мирза с задачей не справилась. С самого начала бросалось в глаза, что она нервничает, а когда пришлось отвечать Питеру и Эду, она совсем посыпалась. Она так дрожала, что забрызгала кровью не только стены, но даже низкий потолок (к вящему неудовольствию Клайва). Мы не слышали ее слов, но впечатление сложилось неблагоприятное. Она бесконечно извинялась и на вопросы Эда и Питера отвечала после длинных пауз. Кроме того, она не смогла найти селезенку — она долго копалась в тазах с органами, и ей даже пришлось вернуться к телу, помешав Мэдди закончить свою работу.

Затем настала очередь доктора Мерковича. У него все получилось гораздо лучше. Конечно, он тоже нервничал, но сумел дать вполне адекватные ответы. Я не заметила долгих, неловких пауз, как при ответах доктора Мирзы. Эд и Питер закончили и направились к дверям, стаскивая халаты и бахилы. Оказавшись в хранилище, они остановились поболтать с Клайвом, и вдруг из секционной вылетела доктор Мирза с селезенкой в руках. Забыв о правилах безопасности, она вбежала прямо в хранилище:

— Я нашла ее! Я нашла ее! — вопила она.

Все опешили.

— Прекрасно, — наконец вымолвил Эд. — Вы нашли ее… Будьте добры вернуться с этим в секционную…

Увидев человека с селезенкой в хранилище, Клайв чуть не рухнул в обморок.

— Вон отсюда!!! — завопил он так, что я буквально подпрыгнула.

Доктор Мирза убежала с селезенкой в руках — она была страшно довольна, что сумела ее найти, и совершенно не соображала, что этим поступком окончательно угробила шансы на успех. Клайв погнался за ней со шваброй. Он качал головой и бормотал:

— Ничего человек не понимает! Одни мозги — и ни капли здравого смысла!

К тому времени, когда кандидаты удалились, мы уже привели тела в порядок и поместили их в морозильные камеры, отмыли все рабочие поверхности, вытерли и просушили полы и стены. Было уже три, а мы даже пообедать не успели. Два вскрытия, на которые обычно уходит три часа, продлились почти семь. Клайв пребывал в плохом настроении — он чтил порядок и терпеть не мог подобных нарушений. За кофе он сетовал на то, сколько проблем создают молодые патологоанатомы и как у них все валится из рук.

— Хотела бы ты, чтобы кого-нибудь из твоих близких вскрывала доктор Мирза? — спросил он у Мэдди. Она с улыбкой покачала головой.

— Вот то-то же! Я бы не доверил этой дурище даже поиск ее собственной задницы!

— Но все же когда-то учились, — робко возразила Мэдди.

Клайва этим было не пронять.

— Некоторые неспособны учиться! — отрезал он. — Они необучаемы.

Если мы полагали, что, промолчав, сумеем его успокоить, то заблуждались.

— И при этом у них страшное самомнение! — не унимался Клайв. — У нас был один — он отказывался делать вскрытие, если тело было слишком крупным или слегка разложившимся. У него даже бумажка была из Королевского колледжа! Вот урод! Представляете, если бы все вели себя так? Воцарился бы хаос, абсолютный хаос… А если бы мы отказывались от грязной работы?

И он брюзжал до половины пятого, когда мы с Мэдди наконец смогли вырваться из плена мертвецов и занудных санитаров. Мы полетели прямиком в паб, ибо заслужили не одну кружку пива.

Глава 33

В начале ноября, в выходные, я, Люк, Эд и Майкл решили сходить на регби. Мы с Эдом были настоящими фанатами этого вида спорта, и нам удалось раздобыть билеты на осенние международные игры, где должна была выступать сборная Англии. Я впервые оказалась среди болельщиков. Регби я увлеклась недавно, когда в феврале посмотрела игры чемпионата. Зрелище увлекло меня с первых минут, теперь оставалось постичь тонкости фанатского сленга. Эд уже бывал на таких играх. Он не уставал повторять, как это будет круто, а уж если Англия выиграет…

Стадион произвел на меня грандиозное впечатление. Майкл не особенно любил регби, да и Люк предпочитал футбол, поэтому они особого восторга не выказали. Но я была уверена, что ни он, ни Люк праздника не испортят. Они ребята общительные, хотя и сдержанные. Они отлично находят общий язык с окружающими, пусть даже остроумие в них просыпается после нескольких кружек пива.

Поскольку Эд жил за городом, мы договорились, что в девять он за нами заедет. Вчерашний вечер мы с Люком провели в местном пабе, поэтому выбрались из постелей, когда Эд уже подъезжал. Верный своему слову, он был у нас точно в назначенное время. По-быстрому выпив кофе, мы погрузились и покатили на стадион. Все, кроме Майкла, были в футболках с британским флагом. Мы намеревались отлично провести время. Недалеко от Суиндона мы заправились и за два часа добрались до Твикенхэма. Остановиться решили в небольшом отеле в Ричмонде, куда нас привел навигатор Эда. Это были отнюдь не пять звезд — мрачный обшарпанный отельчик с пластиковой мебелью и выгоревшими коврами. Тягостное впечатление усилилось, когда в номере мы с Люком обнаружили странного типа, который валялся на разобранной постели без обуви и, судя по всему, чувствовал себя отлично. Он извинился, быстро собрался и ушел, однако нас это насторожило. Мы спустились в вестибюль, и Люк сообщил об этом хозяину отеля. Тот удивился не меньше нашего.

Оставив багаж в номерах, мы вышли на улицу. Портье объяснил, где ближайший паб — это был мой первый вопрос по приезде. Паб оказался очень милым — типичным лондонским заведением, и мы с удовольствием провели там пару часов, существенно увеличив дневную выручку владельцев. Меня поразило количество английских футболок — за два часа у меня от них уже рябило в глазах. Я почувствовала себя частью семьи. Люк и Майкл заглянули к букмекерам, чтобы сделать ставки, и мы вызвали такси. Водитель оказался настоящим разбойником с большой дороги — до стадиона было не больше двух миль, а он запросил тридцать фунтов. Люк сторговался за двадцать пять, но без всяких чаевых.

На стадионе царила настоящая феерия — я даже представить себе подобного не могла. Никакой враждебности, напротив, единение, праздник и вера в победу. Многие приехали целыми семьями, с маленькими детьми, которые являли образец достойного поведения и послушания. Пробираясь на свои места на верхнем ярусе, мы жутко запыхались и захотели пить. Пришлось завернуть в бар. Народу там было битком, мы едва дождались заказа, но выпить и закусить все-таки успели. К моменту, когда мы добрались до своих мест, команды уже вышли на поле.

Игра была просто потрясающа! Англия победила, причем с достойным преимуществом. В перерыве мы успели выпить пива, накричаться вволю и даже послушать музыку. К половине пятого были абсолютно счастливы. Матч закончился. Мы вышли на улицу. Опускались сумерки. Вернувшись в город на бесплатном автобусе, мы огляделись в поисках пивной. Предпочтение отдали большому, но стильному пабу, вход в который сторожили двое крепких ребят. Устроившись за столом и получив пиво, мы предались конструктивным беседам. Нас окружали единомышленники в английских футболках, горячо обсуждавшие игру и перспективы на ближайшие несколько недель. Когда мы вышли, уже совсем стемнело. Неожиданно мы поняли, что жутко голодны. Решив перебраться поближе к отелю, остановили такси и отправились на Хай-стрит.

Мы уже были изрядно навеселе, и поиски ресторана сулили нам новые приключения. Я решила, что непременно хочу индийскую кухню, но сколько мы ни искали, ни одного индийского ресторана поблизости не оказалось. Попадались китайские, которые я на дух не переношу, французские и итальянские, но ни одного индийского! Как на Туманном Альбионе могло случиться подобное? Когда мы проходили мимо очередного заведения, Эд уже почти взвыл, но я была непреклонна.

Впрочем, моему капризу так и не суждено было исполниться. В итоге мы остановили выбор на уютном тайском ресторанчике с превосходным меню, который располагался в двух шагах от гостиницы — оказывается, мы уже трижды проходили мимо, и Люк всякий раз пытался обратить наше внимание на это заведение. Мы уселись, попросили принести вина и сделали грандиозный заказ. Это было лучшее место, чтобы согреться в ноябрьский вечер.

Остаток дня был посвящен тайской кухне. В конце концов я почувствовала, что засыпаю, извинилась и отправилась в номер, надеясь, что не встречу незваных гостей. Все обошлось, и, рухнув на кровать, я заснула мертвым сном и не услышала, как пришел Люк.

Утром Люк рассказал, что они с Эдом и Майклом решили совершить набег на паб, где мы выпивали по прибытии в Твикенхэм. Там они пропустили несколько стаканчиков, не переставая обсуждать насущные вопросы, после чего вернулись в отель. Удивительно, но после столь насыщенного вечера мужчины выглядели очень даже ничего — разве что были малость бледны и молчаливы, но в целом порядок. Мы погрузились в машину Эда и вырулили с парковки. Усталые, но довольные, мы катили домой. С пробками везло, пока не выехали на трассу. Там застряли надолго. Эд оказался не самым терпеливым водителем и принялся ругаться громким шепотом — радио было бессильно заглушить его:

— Чертовы воскресные… Треклятые тракторы из Челси…

Минут через сорок мы узнали о причине затора и сразу прекратили болтовню. Произошла серьезная авария. Одна полоса была полностью перекрыта. Проезжая мимо, мы поняли почему. Четыре «скорые», две пожарные и несколько полицейских машин окружили месиво из четырех, а то и пяти авто. На асфальте была огромная лужа крови.

Мы сникли. Увиденное нас расстроило — еще тяжелее становилось от предположений о происшедшем. Мы с Эдом переживали увиденное на свой лад, ибо весьма живо представляли, какие травмы нужно получить, чтобы потерять столько крови. Не хотелось даже думать, каково сейчас родственникам тех, кто был в этих машинах.

По пути мы снова остановились на заправке, чтобы передохнуть и выпить кофе. Мы сидели в кафе и болтали. Печальные мысли ушли, а радость вернулась. Почти никто в мире не знал, чем мы занимаемся в морге, но сегодня я лишь крепче уверилась, насколько важна и необходима эта работа.

Глава 34

В свои первые дни в морге я никогда не задумывалась, что происходит с телами, когда они после нас отправляются в похоронное бюро. Зачем мне это, думала я. Прибыл труп, мы провели вскрытие, потом зашили, одели, причесали, и поезжай себе спокойно на кладбище или в крематорий.

В первую неделю я наблюдала за работниками ритуальных служб, которые приезжали, чтобы проводить несчастных в последний путь. Я видела, что Клайв внимательно следит за тем, чтобы не перепутать тела, но при этом непринужденно болтает с прибывшими. Казалось, тут все легко и просто. Шло время, и вскоре мне доверили самостоятельную выдачу тел. Я подружилась со многими ритуальщиками. Вряд ли я стала бы общаться с этими ребятами вне работы, но ценила я их выше многих других своих коллег.

Поскольку морг — это довольно замкнутый мир, поневоле начнешь общаться с теми, кто тебя окружает. Кроме того, полезно поддерживать хорошие отношения с ритуальщиками — никогда не знаешь, когда они тебе понадобятся. Они придерживаются того же мнения и стараются хорошо относиться к нам. Например, они могут столкнуться с чересчур требовательными родственниками, которые пожелают похоронить своего покойника как можно быстрее, и тогда придется просить нас готовить документы в экстренном порядке — за двадцать четыре часа. Если процесс похорон идет штатно, подготовка занимает три-пять дней. Обычно участвуют два врача, похоронное бюро и курьеры, которые привозят документы и юридические формы. Сначала требуется поместить тело в холодильник, потом извлечь его оттуда для окончательной идентификации, а еще отловить патологоанатома, чтобы он заполнил свою часть документов, а патологоанатомы не слишком усердствуют, чтобы сделать это вовремя. Вывод: уложиться в сутки очень непросто. Приходится задерживаться допоздна, упрашивать врачей и использовать все свои связи в больнице, где и без нас забот хватает.

Поэтому при знакомстве с ритуальщиками невольно начинаешь узнавать их характер, а он у некоторых тот еще. Нужно помнить, что по роду службы мы пять (а то и семь, если не повезет с уик-эндом) дней в неделю имеем дело со смертью. Уважение к мертвым — наш главный принцип, но, поскольку мы фактически живем в морге, нам необходимо и человеческое общение. Поэтому мы никогда не упускаем возможности поболтать и посмеяться. Порой разговоры приобретают более личный характер, и между людьми возникает дружба. Я даже невольно прикидывала, в какое бюро я бы обратилась, если бы пришлось хоронить кого-то из родных. Одно из немногих преимуществ нашей работы состоит в том, что мы лучше всех остальных знаем, кто сможет достойно проводить в последний путь не только твоих близких, но и тебя самого. Мы постигаем это в процессе работы, хотя остальные думают об этом, лишь когда настает пора. Мы здесь приходим к пониманию, что смерть, в сущности, — это единственное, что придает жизни смысл. Остается лишь надеяться, что, когда выпадет срок, мы встретим ее достойно.

Среди ритуальщиков у меня были свои фавориты. Они всегда улыбались, когда мы открывали им дверь, ценили наше время, никогда не приходили, пока мы не закончим и не наведем порядок, и часто просто заглядывали, чтобы выпить кофе и поболтать. Эти парни не доставляли нам хлопот, и мы, в свою очередь, готовы были сделать все, чтобы не создавать им неудобств. Если им, к примеру, нужны были срочные похороны, они сообщали об этом заранее, хотя были и такие, кто звонил непосредственно утром, надеясь, что уже к обеду все будет в наилучшем виде.

Безумно интересно слушать истории ритуальщиков, которые имели место еще до выхода сериалов вроде «Места преступления» или «Безмолвного свидетеля». От некоторых рассказов дух захватывало — я просто отказывалась верить, что такое могло быть на самом деле. Другие же были невероятно смешными.

Помню, как однажды выдавала тело работнику похоронного бюро. В разговоре я заметила, что давненько не видать его коллегу, который раньше всегда приезжал с ним. Он рассказал, что этот коллега пару недель назад организовывал похороны. Ему нужно было забрать родственников из дома, чтобы они сопровождали гроб, который находился в том же доме. Он заехал за ними на катафалке, родственники расселись, и машина медленно и торжественно покатила к крематорию. Все шло своим чередом, ничто не предвещало беды. Когда прибыли на место, коллега должен был выйти из машины и открыть дверь для скорбящих, чтобы те вышли и проследовали в церковь. Стоило ему открыть дверцу водительского сиденья, как он вывалился из катафалка лицом вниз, да так и остался лежать. Он был смертельно пьян. Никто не заметил, в каком он состоянии, потому что за лимузином в гараж он отправился прямо из дома. В дороге его от родственников отделяло стекло, сквозь которое не проникали алкогольные пары. А ехали они так медленно, что никому и в голову не пришло, что водитель вдребезги пьян. Кроме того, речь шла о похоронах — событии торжественном и печальном. Никто даже и подумать не мог, что работник похоронной конторы весь вечер накануне славно отдыхал, да еще и с утра пораньше крепко заложил за воротник. Это был его последний день в бюро.

А еще были истории о гробовщиках и о великолепных дубовых или буковых гробах стоимостью в сотни фунтов, из которых вдруг вываливались днища, и покойники падали на землю, потому что днища были сделаны из дешевой фанеры. Я слышала рассказы о ритуальщиках, которые забывали сообщать безутешным родителям умершего ребенка, что врачи оплатили все расходы по кремации, и брали с них деньги повторно. Были даже случаи кремации не того тела…

Клайв божился, что эти истории — чистая правда, но я не была в этом уверена: он всегда все преувеличивал. Большинство работников похоронных контор, которые приезжали к нам за телами, были достойными людьми, они жили нормальной жизнью и ответственно относились к своей работе. Они умели дистанцироваться от того, что их окружало, и сохраняли человечность. Конечно, встречались и такие, кто видел в этой работе путь к быстрому обогащению и вел себя не самым достойным образом. Но родственники платят нам не за советы, и мы не стремимся действовать по произволу.

Мне повезло, что я быстро это поняла. Если в моей работе и есть какие-то преимущества, то это — одно из них.

Глава 35

Всем нам было очевидно, что Мартин Малькольм Бест — не самый везучий человек, но все же в чем-то везло и ему. К семидесяти семи годам он перенес кучу операций и мог похвалиться множеством хронических заболеваний. Когда я раздевала его на секционном столе, его тело напоминало схему лондонского метро — столько на нем было шрамов. Он мог служить неопровержимым доказательством эффективности государственной системы здравоохранения. Ноги были плотно перебинтованы — я знала, что Эд захочет снять бинты, поэтому принялась за дело. Меня ожидал жуткий сюрприз: ноги несчастного мистера Беста сильно отекли и напоминали ноги больного слона, пораженного неведомым кожным недугом. На кончиках пальцев виднелись язвы, а ступни были покрыты отвратительными коричневыми наростами. Запах стоял соответствующий, и мне нелегко было справиться с тошнотой. Мистер Бест явно был очень болен. А еще у него был слуховой аппарат.

Все это было очень интересно, но даже я понимала, что могло убить его: на правой руке имелся глубокий разрез. Частично он был зашит, но значительная часть буквально зияла — разрез был настолько глубок, что я видела кость.

Приступив к эвисцерации, я поняла, насколько сильно бедный мистер Бест нуждался в медицинской помощи, пока был жив. Он перенес операцию на сердце — у него извлекли вены из ноги и заменили ими артерии (коронарное шунтирование). Я знала, что это очень серьезная операция. Кроме того, у него оказалось три почки — две находились, где положено, хотя выглядели не слишком здорово, а одна располагалась в левой части таза. От Клайва я уже знала, что это была пересаженная почка, которая после операции выполняла все основные функции.

Документов я еще не видела и обстоятельств смерти мистера Беста не знала. Единственным тревожным признаком был разрез на руке. Эд при вскрытии ничего не сказал, и причину смерти я узнала только в кабинете, за кофе. Клайв спросил:

— И отчего же он умер?

— Как я и думал, истек кровью, — Эд надкусил шоколадку. — Неудивительно, ведь мы обнаружили его в инвалидном кресле посреди лужи крови.

— Как же он смог так сильно разрезать руку? — полюбопытствовала я.

— Мистер Бест был готов к ударам судьбы. Он страдал болезнью сердца, ему пересадили почку, а кроме того, он был абсолютно глухим и почти слепым. И притом что Мартин был прикован к инвалидному креслу, это не мешало ему заниматься любимым делом. Он всю жизнь был искусным столяром.

Мне показалось, что я ослышалась.

— Столяром?

Эд торжественно кивнул, а Клайв недоверчиво покачал головой.

— Он страстно любил это дело, — Эд потянулся за новой шоколадкой. — И у него была отличная циркулярная пила…

— Господи боже, — ахнула я. — Этого же просто не может быть!

— Еще как может, Шелли. Он прекрасно с ней управлялся. Однажды, когда он работал, к нему неожиданно заглянул кто-то из друзей, и рука у бедняги дрогнула… Друг отвез его в больницу. Мартину наложили швы и оставили в больнице на пару дней. Мистер Бест отказался от социальной помощи и вернулся домой, чтобы поскорее вернуться к любимому занятию.

— И что же произошло?

— Полиция установила, что ему захотелось выпить молока и он потянулся к холодильнику. Швы разошлись, порез открылся. Поскольку пила разрезала артерию, когда шов разошелся, мистер Бест в считаные минуты истек кровью — ведь рядом не оказалось никого, кто мог бы ему помочь.

Я вздохнула.

— У каждого свои увлечения, — резюмировал Эд, качая головой, — но порой…

Глава 36

Отдел клеточной патологии, к которому относятся гистологическая и цитологическая лаборатории, а также морг, один раз в году, на Рождество, устраивает корпоративную вечеринку. Иногда данное торжество похоже на дискотеку или кабаре, однако Клайв склонен думать — и это его убеждение чрезвычайно твердо, как, впрочем, и все остальные, — что оно представляет интерес лишь тогда, когда проходит в хорошем ресторане. В этом году мы собрались в «Номере шестнадцать» — Клайв любил этот ресторан и часто бывал там с супругой Салли. Вечеринку назначили на начало декабря, потому что слишком долго не могли определиться с рестораном. Мужья, жены, друзья и подруги приглашены не были — единственное исключение составляли консультанты, которые, впрочем, платили за все из собственного кармана. Пригласили также Грэма, и он, к всеобщему удивлению, согласился.

По настоянию Клайва мы сначала отправились в ближайший паб — пропустить пару стаканчиков. Там уже сидел Грэм. Выглядел он ничего, только сильно хромал и опирался на палку. Он радостно поприветствовал нас с Клайвом, но мне показалось, что он как-то холоден с Мэдди. Я заметила, что, когда она говорит, он как будто нарочно не обращает на нее внимания. Клайв решил для начала рассказать нам, как обычно проходят подобные мероприятия.

— Вы, девушки, должны понимать, что все мы будем есть одно и то же в одном и том же зале в один и тот же вечер, но мы не будем есть вместе. — Грэм хмыкнул и кивнул, и Клайв продолжил: — У гистологической лаборатории своя тусовка, у цитологической своя. Секретари обычно пьют с консультантами. А еще есть мы, и с нами не хочет пить никто.

— Кроме Эда Барберри, — перебил его Грэм.

— Кроме Эда, — кивнул Клайв.

Я уже девять месяцев в морге и кое-что понимаю. Мы давно подружились с Мэдди, и она часто рассказывала мне о тех, кто работал наверху, в лаборатории. На нас они всегда смотрели свысока. Да и вообще, все почему-то считали, что люди, работающие с трупами, какие-то не такие. И никому даже в голову не приходило, какая это колоссальная ответственность — беречь честь мертвых.

— Нужно быть предельно милыми и общительными, — продолжал Клайв. — Подходите к их столам, вступайте в разговор. Не бойтесь причинить им неудобств. Мы знаем, что работаем чертовски хорошо, но они не знают, в чем на самом деле заключается наша работа. От этого-то так и весело!

На моем лице явно отразилось беспокойство, поэтому Клайв поспешил меня успокоить.

— Не волнуйся, Шел. Ешь и пей вдоволь, все за счет организации. Кроме того, когда мы туда доберемся, тебе, надеюсь, будет уже все равно.

Ресторан оказался уютным. Там был приятный приглушенный свет и удобные кресла. Для праздника арендовали помещение целиком, так что о посторонних можно было не беспокоиться. Как и говорил Клайв, к тому времени, когда мы добрались до ресторана, мы уже чувствовали себя отлично и могли игнорировать косые взгляды коллег. Мы разместились за одним из столов и сразу налегли на вино. Народ собрался быстро. Клайв был прав: все держались особняком. Эд пришел с Энн; они подсели к нам.

Обслуживание было великолепным, а еда — лучше всяких похвал. Грэм периодически ковылял на улицу покурить, и я иногда составляла ему компанию. Но бо́льшую часть вечера все слушали Клайва. Грэм общался исключительно с ним и со мной и продолжал игнорировать Мэдди, которой, по-моему, было на это совершенно наплевать. Клайв потихоньку вошел в раж и принялся рассказывать о тех, с кем ему довелось поработать на протяжении своей долгой карьеры. Эд работал здесь не так давно, но и ему было что порассказать, поэтому он порой вставлял в эту яркую мозаику свои перлы.

— Митч Джонс работал до вас, верно? — между прочим спросил у него Клайв.

Эд кивнул:

— Он был одним из наших консультантов. В те времена работать было куда как легче.

Грэм хмыкнул и кивнул:

— Он так славно расслаблялся, что частенько падал.

Мы не поняли, и Клайв объяснил:

— Митч приезжал на работу уже навеселе и постоянно догонялся в течение дня. Во время вскрытия он непрерывно курил — сигареты всегда лежали на секционном столе. Сейчас его бы точно поперли — из соображений безопасности. Если уж он косячил, то по полной. Когда он не мог разобраться с какими-то срезами, то просто складывал их в ящик стола, где всегда лежала бутылка виски. Когда он вышел на пенсию, из его кабинета выгребли столько пустых бутылок, что хватило бы на целую стекольную фабрику.

— Но он все-таки был славным парнем, — вмешался Грэм. — Не то что доктор Макдугал.

Клайв залпом допил бокал.

— Чертов придурок, — сказал он. — О нем я могу говорить только матом.

— Почему? — удивилась Энн.

— Он люто ненавидел всех нас. Да еще эти его мерзкие привычки. Он любил записывать вес органов кровью на стенах, пока я его не отчитал. Он мне этого не забыл — даже не поздравил с Рождеством.

— Лучше расскажи про Дика Ромни, — сказал Эд.

Клайв с улыбкой вздохнул.

— Старина Дик… Худой как палка. Я всегда боялся, что в душевой он проскользнет в сливную дыру.

— Отличный душ он себе устроил тогда, — усмехнулся Грэм.

— Ага, — рассмеялся Клайв и пояснил:

— Однажды он удалял у трупа почки и проткнул пальцем большую кисту, полную мочи. Брызнуло ему прямо в лицо. Мало того, что он весь промок, так ему еще и в рот попало.

Энн и Мэдди скривились.

— Он никогда не разгонялся быстрее сорока миль в час, — продолжал Клайв. — Даже на трассе. И неудивительно, если учесть, сколько жертв автокатастроф побывало у него на столе.

— А помнишь брюки? — засмеялся Эд.

— Ну еще бы!

Видя наше недоумение, Клайв объяснил:

— Дик носил одни и те же портки каждый день, лет десять кряду. Думаю, если их прислонить к стене, они так бы и остались стоять. На его штанах было столько пятен, что мы предпочитали смотреть только на ремень.

Мы так смеялись, что на нас стали коситься. Впрочем, нам было на это наплевать, и Клайв продолжил.

— Когда я только начинал, со мной работали Альф и Берт. Альф был неплохой парень — дикий, конечно, но с работой справлялся отлично. А вот Берт был самым большим идиотом на свете — он не умел завязывать шнурки, а если шнурок рвался, то не мог ходить. Он женился на тайке. Все, кроме него, знали, как она зарабатывает на карманные расходы. А он думал, что она экономная. В отпуск он ездил исключительно в Таиланд и всегда брал с собой только маленькую сумку. По возвращении месяца полтора лежал в венерологической клинике. Они с Альфом были жуткие неряхи. Частенько проводили эвисцерацию и оставляли тела прямо на столах. Летом некоторые трупы начинали разлагаться.

Клайв повернулся к нам с Мэдди и сурово произнес:

— Никогда так не делайте! Это чертовски непрофессионально!

— Они еще и органы путали! — добавил Эд.

— Ну, этого никто не доказал, но слухи ходили… — Клайв покачал головой. — Берт уволился, придумав хитрый план, чтобы и пенсию получать, и продолжать работать. Он решил выйти на пенсию, пару месяцев посидеть дома, а потом вернуться на старую работу. Очень просто — вот только Алекс Макдугал, который тогда возглавлял наш отдел, его назад не взял.

Слушая Клайва, я поражалась тому, насколько же другой когда-то была жизнь морга. Теперь она стала гораздо более управляемой и контролируемой, и мне казалось, что это к лучшему.

Этот вечер мы провели прекрасно.

Глава 37

Мы с Эдом решили выпить пива — иногда по окончании рабочего дня мы забредали в соседний паб. Уселись — Эд заказал большое пиво, я — диетическую колу — и принялись болтать о жизни. Мы с Эдом стали добрыми друзьями, и могли позволить себе раз в неделю посидеть в пивной. Это был отличный способ снять стресс, учитывая, что при нашей работе нелегко найти друга и собеседника. День выдался не самый трудный — всего два вскрытия. Вместе с тем легким я бы его тоже не назвала.

— Беда в том, Шелли, что обоих убило неумеренное пьянство, — вздохнул Эд.

— Ты же сказал коронеру, что не можешь точно установить причину смерти, — удивилась я.

— Так я ее и не установил, но то, что оба сыграли в ящик из-за бухла, — факт неоспоримый. Они просто по-разному это сделали.

Он допил свое пиво и огляделся вокруг.

— Чертов этанол не идет нам на пользу…

Альфреда Норриса в городе знали хорошо. Стоило Клайву прочесть это имя, как он заявил:

— Зуб даю, что это старина Фред. Знаешь его? Твой отец точно должен его знать. Он вечно слонялся по парку, что-то бормотал себе под нос и матерился. И всегда с бутылкой шерри или, если повезет, вискаря. Заметив, что кто-то на него смотрит, он выходил из себя, но, поскольку вечно не держался на ногах, не мог ничего предпринять. В общем, он был безобидный алкаш.

Клайв раскрыл мешок, и мы увидели грязного, неухоженного человека. Теперь я его вспомнила. Отец часто вышвыривал его из паба, потому что он докапывался до посетителей, а однажды прямо в баре наложил в штаны, и после отец чуть ли не месяц избавлялся от вони. Разве странно, что папа его терпеть не мог? Судя по информации Билла Баксфорда, Норрис обитал в ночлежке недалеко от больницы, но и оттуда его вышвырнули за воровство. Нашли его на скамейке в парке рано утром. Удивительно, что он вообще прожил так долго после того случая в баре. Это произошло десять лет назад, а он до сих пор вонял — я поняла, что жизнь его ничуть не изменилась.

После Норриса мы вскрывали Дженнифер Бартрам. Эта дама жила в престижном районе, в небольшом таунхаусе. Она считалась достойным членом общества и заведовала одной из лучших школ нашего региона. В один прекрасный день она вдруг пропала, и соседи забеспокоились: они приглашали ее на обед, а она не пришла. Вызвали полицию. Дом был заперт, пришлось взломать замок. Даму обнаружили полностью одетой, но в постели. На тумбочке стояла пустая бутылка из-под джина, вторая — тоже пустая — обнаружилась на кухне. Кроме того, полиция нашла несколько бутылок из-под шерри.

— Похоже, дамочка тоже не была врагом бутылки, — предположила Мэдди.

— Похоже на то, — согласился Клайв. — Никогда не знаешь, чего ждать. Девочки, запомните раз и навсегда: шерри — адское пойло. Годится разве что для готовки. Джин — другое дело. Я сам никогда не прочь пропустить стаканчик хорошего джина.

Клайв и Эд кивнули в знак одобрения, а мы с Мэдди заметили им, что мамы всегда предупреждали нас о вреде пьянства.

Вскрывая Фреда Норриса, я была на сто процентов уверена, что увижу жуткую печень. Каково же было мое удивление, когда я обнаружила девственную печень без малейших признаков цирроза. Эд и Питер рассказывали мне о циррозе — эта болезнь превращает печень в скопление тысяч крохотных узелков. Печень пытается восстановиться, но не может. Должна признать, что меня до сих пор мутит при виде циррозной печени — настолько жутко она выглядит. Однако печень Норриса была большой, бледно-желтой и очень гладкой. Увидев это, Клайв заметил:

— Золотая печенка!

Он имел в виду, что для того чтобы печень приобрела такой вид, нужно потратить кучу денег на спиртное, но я это поняла гораздо позже, а тогда лишь спросила:

— В смысле?

— Это жировая печень[1].

Его слова услышал только что вошедший Эд. Он подхватил:

— Фуа-гра! Обожаю!

Я продолжала извлекать органы. Дух спиртного был все еще силен — он напоминал запах забродивших яблок. Я передала органы Эду. Печень весила почти два с половиной килограмма — вдвое больше обычного.

— А почему она у него такая? — спросила я у Эда.

— Потому что неправильно работала. К этому могло привести пьянство или диабет. У тучных людей тоже происходят подобные изменения.

— Это связано с циррозом?

— Не всегда, Шелли, — покачал головой Эд и взглянул на Мэдди. — Мэдди, тебе тоже стоит это послушать.

Мэдди приблизилась. Эд и Клайв не раз указывали нам на необходимость получения более глубоких знаний по анатомии — это, мол, повысит эффективность работы. И вот я почувствовала, что обучение началось. Мэдди, наверное, тоже это поняла, учитывая, что нам уже не раз прозрачно намекали на наши с ней возлияния по выходным.

— Похоже, он умер вдребезги пьяным, — сказала Мэдди. — Удивительно, что у него нет цирроза.

— Ну, это очень индивидуально, — пожал плечами Эд. — У кого-то печень способна выдержать страшные нагрузки, а у кого-то сразу сдается.

— Так от чего же он умер? — не сговариваясь, хором произнесли мы с Мэдди.

Эд снова пожал плечами.

— Пока не знаю.

Полчаса они с Мэдди занимались вскрытием органов, а я заглядывала им через плечо. Клайв насвистывал у своего стола. Когда я взвесила все органы, Эд принялся изучать их более обстоятельно, сопровождая исследование комментариями.

— Грязные легкие с эмфиземой, на пальцах — желтые пятна от сигарет, так что не стоит тешиться мыслью, что он подорвал здоровье в рудниках. Скорее всего, дымил как паровоз… Сердце не слишком большое… Бляшки в артериях тоже не так велики — алкоголь порой их вымывает, что довольно любопытно… Так… А вот это уже интересно…

— Что? — спросила я.

Эд указал на поджелудочную.

— Видишь? Это точечные кровоизлияния. На перикарде их множество.

Я знала, что перикард — это защитная сумка сердца, Клайв поведал мне об этом в первый же день.

— А теперь взгляни на желудок. Видишь эти покраснения?

Я кивнула.

— Это пятна Вишневского.

— Никогда ни о чем подобном не слышала, — призналась я.

— Сколько градусов было ночью? — Эд повернулся к Клайву.

Клайв мог ответить на любой вопрос.

— У меня было минус пять, — сказал он.

Он обитал в низине, и у него было холоднее, чем в городе.

— Похоже на то. Этот бедолага заснул, а поскольку одет был кое-как, то умер от переохлаждения. Мы, конечно, проведем анализ на токсикологию, но вряд ли я что-то найду.

И Эд перешел к миссис Бартрам. Эта дама была крупной, хотя бывают и крупнее. Мэдди сняла с нее одежду — дорогие вещи с легким ароматом лаванды. Дама прибыла к нам, укрытая своим кашемировым пледом. Во время эвисцерации Мэдди извлекла печень, которая была как две капли похожа на печень предыдущего покойника — большая и светло-желтая, без малейших признаков цирроза. И Эд снова не смог установить причину смерти. Он не обнаружил признаков сердечных болезней, легкие были в полном порядке, да и мозг тоже. Не было никаких признаков травмы. Следов переохлаждения, как у Норриса, Эд тоже не заметил.

— Полную токсикологию, пожалуйста, — закончив работу, обратился он к Мэдди.

— Уже заказала, доктор Барберри, — откликнулась она и спросила:

— И все-таки от чего она умерла?

— В настоящий момент я с уверенностью могу лишь сказать, от чего она не умерла. Она вряд ли умерла от болезни сердца, легких или почек. С ее мозгом все в порядке, хотя образцы все же стоит посмотреть под микроскопом. Никаких признаков переохлаждения — она же находилась дома, а дом хорошо отапливается. Травм тоже нет.

— Допилась до смерти? — предположила Мэдди.

Эд задумался.

— Возможно. Запах алкоголя присутствует, но острое отравление этанолом встречается довольно редко. Если алкоголик со стажем, для того чтобы отравиться на тот свет, ему нужно выпить целое море. Я знал людей, у которых разрешенный для вождения уровень алкоголя в крови был в шесть-семь раз выше нормы, а они отлично ходили и были вполне живыми.

— Тогда что же ее убило?

— Если я не смогу найти причину, то придется предположить, что это ВНСХА.

Мэдди непонимающе посмотрела на меня, а я пожала плечами. Я уже сталкивалась с такими случаями и знала, что имеет в виду Эд, но объяснять — это не мое дело, так что я сделала вид, что ничего не знаю.

— Внезапная необъяснимая смерть от хронического алкоголизма, — пояснил Эд. — Некоторые алкоголики просто берут и падают замертво.

Мэдди как раз славно отдохнула в выходные и в понедельник явилась на работу в таком виде, словно против своей воли воскресла из мертвых. Слова Эда ее явно встревожили.

— Почему это происходит? — спросила она.

— Никто не знает. Может быть, кетоацидоз. Может быть, гипогликемия. Может быть, асфиксия во время эпилептического припадка.

— Как же вы определите, что это было?

— Никак, — улыбнулся Эд. — Если нет ничего, что могло бы ее убить, то остается только строить догадки.

— Это не очень хорошо, — нахмурилась Мэдди.

Эд рассмеялся.

— Не очень. Порой смерть оказывается столь же неприглядной, как и жизнь.

Прикончив последнюю кружку, Эд сказал:

— Все полагают, что спиртное убивает нас посредством цирроза, но все гораздо сложнее. Цирроз — это, конечно, плохо. Он вызывает желудочно-кишечное кровоизлияние, разъедает печень, уничтожает почки и разрушает мозг. Но алкоголь — очень сложная и загадочная штука. Спиртное может убить человека, когда он ночует на улице: периферийные сосуды расширяются, и тело стремительно теряет тепло. Иногда люди умирают после обильных возлияний, как только начинают трезветь. Спиртное может вызвать острый панкреатит, сердечные болезни, рак и деменцию.

Он немного помолчал и продолжил:

— Когда я только начал здесь работать, ко мне на стол попал молодой парнишка. Он где-то выпивал, возвращался домой, решил срезать путь через парк и тут увидел, что к остановке подъезжает последний автобус. Он побежал, надеясь на него успеть, и перескочил через ограду. Она была высотой всего два фута — но только с его стороны. По другую сторону были все восемь. Парень сломал обе ноги и размозжил голову. Уровень спиртного в крови в пять раз превышал разрешенный для вождения.

— Жуть, — поежилась я.

— Все мы от чего-нибудь умрем, — пожал плечами Эд. — Кстати, трезвенники нередко умирают внезапно, и с ними такое случается чаще, чем с людьми пьющими. Так что не все так плохо. Расслабляться необходимо, но важно знать меру.

— Согласна на все сто, — произнесла я, как раз думая о большом бокале мерло, которым намеревалась насладиться сегодня вечером, пока Люк готовит ужин.

Глава 38

Миссис Джорджине Деллауэй было семьдесят восемь. У нее было три дочери, одиннадцать внуков и три правнука. Когда я впервые ее увидела, это была милая, миниатюрная старушонка, лицо которой лучилось улыбкой, несмотря на то, что выходные она провела в холодильнике. Бо́льшую часть жизни она проработала в школьной столовой, а выйдя на пенсию, стала регулировщиком дорожного движения у той же школы.

Меньше всего от такого человека ждешь, что он взорвется, но миссис Деллоуэй сделала именно это.

Честно говоря, это была не только ее вина. Бедняжка Мэдди тоже внесла сюда свою скромную лепту.

Миссис Деллоуэй умерла в больнице. Диагноз поставили быстро, и никто даже представить не мог, что с ней случится то, что случилось. Привезли ее с одышкой. Врачи обнаружили заболевание легких. Стали колоть антибиотики, но у старушки оказалось больное сердце, и состояние ухудшилось. Через два дня врачи позвонили ее дочерям и сообщили, что положение безнадежно. Все сошлись на том, что лучше дать женщине умереть спокойно. Активное лечение прекратили, и миссис Деллоуэй скончалась через три дня, после чего ее доставили к нам.

Причина смерти была известна. Врачи выписали свидетельство о смерти, где говорилось, что миссис Деллоуэй умерла от воспаления легких, осложненного ишемической болезнью сердца. Родственники решили кремировать тело. В соответствии с законом для этого нужно было подготовить ряд документов. Это означало, что один из лечащих врачей констатирует, что смерть была естественной, а независимый врач проводит экспертизу, чтобы убедиться, что это действительно так. Иногда этот процесс затягивается, но с миссис Деллоуэй все было ясно, и никаких вопросов не возникло. Спустя два дня после смерти тело забрали работники похоронного бюро. Мы выполнили свою работу и сделали это хорошо.

О том, что с миссис Деллоуэй произошло в крематории, мы узнали буквально сразу. Мы пили в кабинете кофе. Днем было три вскрытия, и Питер Гиллард забрызгал кровью весь морг. Едва мы успели прибраться, как зазвонил телефон. Клайв взял трубку и тут же отодвинул ее от уха, потому что на том конце провода кто-то орал во все горло. Слушая собеседника, Клайв перевел взгляд на нас, и по выражению его лица было ясно, что произошло что-то из ряда вон. Ему с трудом удалось вставить несколько слов:

— Послушай, Дейв, мне, правда, жаль…

Но Дейв Мансард, управляющий местного крематория, не унимался. Клайв снова отодвинул трубку от уха, и мы с Мэдди поняли, что у нас большие проблемы.

Клайв положил трубку и, с трудом сдерживая гнев, спросил:

— Кто занимался телом миссис Деллоуэй?

Мы на несколько секунд задумались, потом Мэдди промямлила:

— Кажется, я…

— Согласно протоколу? — со зловещим спокойствием спросил Клайв.

— Конечно, — робко произнесла Мэдди.

— Тогда потрудись объяснить, какого черта старуха только что взорвалась и разнесла полкрематория?!

Когда пациенты поступают в морг, с ними производятся самые разные манипуляции, в результате чего в их телах оказываются всевозможные предметы. Как выяснилось, некоторые из них могут представлять опасность. Пломбы, протезы тазобедренных и коленных суставов, а также другие металлоконструкции, используемые в хирургии, вполне безопасны. Огонь крематория им не страшен. Они остаются среди пепла, и работники их потом извлекают. А вот кардиостимуляторы — другое дело. При сильном нагреве они взрываются — и это довольно серьезный взрыв, который может повредить стенки печи. Мало того, можете представить ужас родственников, когда они выходят из часовни, благодарят священника — и тут бах! Найдутся ли такие родственники, которым понравится, что тело, допустим, дяди Альфа во время кремации разлетелось на куски?

Поэтому перед сжиганием кардиостимуляторы следует удалять. В документах на кремацию есть специальный пункт о кардиостимуляторах и об их удалении, ответственность за которое лежит на санитарах морга. Именно они должны сделать разрез и извлечь устройство. Работая с миссис Деллоуэй, Мэдди этого не учла.

Кардиостимуляторы — наша головная боль. Раньше это были безобидные устройства размером со спичечную коробку. Они обычно имплантировались под кожу на уровне левого плеча. Проводок шел прямо к сердцу. Удалить не представляло особого труда. Принцип работы кардиостимулятора состоит в том, что он регулярно посылает в сердце короткие электрические импульсы, чтобы поддерживать нормальный ритм. Сегодня эти устройства стали более сложными и могут регулировать работу сердца. Если сердце останавливается, стимулятор посылает мощный электрический разряд, чтобы запустить его. С нашей точки зрения, это серьезная проблема, потому что для извлечения прибора нужно перерезать проводки, идущие к сердцу, а устройство воспринимает это как асистолию, и санитар получает удар током. Иногда это приводит к серьезным травмам. Чтобы отключить стимуляторы, приходится вызывать специалистов. Если перерезать проводки самостоятельно, тебе самому может понадобиться «Скорая».

Определить, у кого установлен обычный стимулятор, а у кого мощный и опасный, становится все труднее, поэтому всякий раз в такой ситуации мы возносим молитву покровителю санитаров морга, святому Дисмасу.

Глава 39

Рождество в доме Уильямсов — главный праздник года. Когда мы с Майклом были детьми, нам было строго-настрого запрещено спускаться утром вниз, если даже мы встали раньше всех. Мы должны были ждать, когда проснутся родители. Пока мы не повзрослели и не открыли для себя алкоголь и радости сочельника в городе в компании друзей, мы с Майклом, затаившись в спальне, ждали появления Санта-Клауса. Один из нас тащил матрас в комнату к другому, и это была единственная ночь в году, когда мама против этого не возражала.

В рождественское утро первым вниз всегда спускался папа. Он открывал дверь в гостиную и с разочарованным видом сообщал:

— Похоже, в этом году ему было не до нас.

И у нас с Майклом каждый год после этих слов вытягивались лица, и мы со скорбным видом опускались на ступени лестницы, но тут папа толкал дверь в гостиную, и она медленно открывала нашим взорам комнату, заваленную подарками. Коробки громоздились на креслах, на диване, на полу.

Первым делом мы, конечно, открывали подарки, которые Санта-Клаус оставил возле пустого бокала, и те, что Рудольф положил у опустевшего блюдечка с молоком. Эти подарки предназначались лично нам: они были подписаны и каждый год менялись. Подарок мог быть маленьким, но это был предмет, который оставался с нами на всю жизнь. Я до сих пор храню маленький серебряный кулончик с двумя оленями — Рудольф подарил мне его двадцать лет назад, и он для меня дороже самого огромного бриллианта.

Затем можно было переходить к креслам, где лежали подарки от родственников и друзей. Мы знали, что это не от Санта-Клауса, и были в курсе, кого и за что благодарить. Когда мы немного приходили в себя, мама шла на кухню, чтобы поставить в духовку индейку — все мамы начинают рождественское утро одинаково. Но через полчаса она вносила большой поднос с чаем и свежими тостами, которые так любил папа.

Теперь мне тридцать, а Майклу двадцать четыре, и у нас своя жизнь, но в Рождество мы собирались в кругу семьи, словно никогда и не расставались. Каждый год в ноябре мама уже начинала интересоваться нашими планами на Рождество и говорила, что, конечно, она не будет возражать, если мы решим провести праздник где-то еще.

— Мы с папой не возражаем, — всегда говорила она. — Можем увидеться до Рождества или после. Это не проблема. Вы ведь уже взрослые.

Но было ясно, что она хотела бы видеть нас у себя, да и я сама, если честно, не могла представить себе иного Рождества. Даже Майкл встречал этот праздник без своей Сары, потому что она тоже уезжала к родителям (хотя я точно знала, что его мобильник весь день будет надрываться, а вечером Сара непременно будет у нас). Что касается Люка, то в понедельник мы успевали посетить и его родных, так что в итоге никто не чувствовал себя в Рождество обделенным.

Когда мама позвонила мне в начале ноября, я сразу же подумала о своем графике дежурств. Я любила морг и мертвецов, но не настолько, чтобы пожертвовать ради них Рождеством. Тем более на дежурстве не выпьешь с утра шампанского, в лучшем случае придется довольствоваться колой в пабе по соседству, да и вечером пришлось бы быть абсолютно трезвой, в то время как родственники и друзья будут уже веселиться на полную. Все эти мысли в итоге привели меня в ужас. Когда дежурство выпадало мне на прежней работе, я выбирала ночную смену в сочельник, чтобы в семь утра на Рождество уже освободиться. Если не получалось, выходила с утра и заканчивала в половине третьего, после чего могла всей душой отдаться празднованию.

Когда я заговорила с Клайвом на тему дежурства, то поняла, что ему было не привыкать дежурить в Рождество. Он принялся рассказывать, как однажды вечером его вызвали на судебное вскрытие и он явился в морг в бумажном колпаке, с пудингом, сыром, бисквитами и сигарой, и праздник прошел в кабинете, в ожидании прибытия полиции. При одной мысли об этом мне подурнело, однако разочаровывать Клайва тоже не хотелось, притом что он, как я поняла, рассчитывал в этом году на меня. Грэм все еще был на больничном, а Мэдди пока не внесли в график. Я поняла, что попалась и мне уже не отвертеться.

Мэдди еще не приехала — утром у нее была важная встреча, поэтому мы ждали ее около десяти. Вскрытий в тот день не было. Мы с Клайвом сидели в кабинете, и выражение лица у меня было таким, словно я собираюсь потопить военный корабль. Клайв между тем предавался воспоминаниям — ни дать ни взять современный Скрудж!

Я всегда была рада видеть Мэдди. Когда она в то утро появилась, мне вдруг стало необъяснимо легко. Клайв продолжал разглагольствовать. Мэдди непонимающе посмотрела на меня и села. А Клайв все тянул свою бодягу о рождественских дежурствах. Вдруг Мэдди спросила:

— А сегодня кто дежурный?

Воцарилось молчание.

— Я еще не составил график, — уклончиво ответил Клайв. — Грэм пока на больничном, так что надо подумать.

Слова Мэдди стали для меня полной неожиданностью:

— Давайте я. Терпеть не могу Рождество. Если кто-то дежурит в Новый год, то я беру Рождество.

Я готова была обнять ее и расцеловать. Клайв повел себя более сдержанно и даже хотел было возразить, но я напомнила, что я ведь тоже начала дежурить почти сразу, как пришла. А еще я сказала, что, если у Мэдди возникнут проблемы, я всегда готова ей помочь. Эти слова решили все. Клайв согласился, поскольку это и ему развязало руки. Я была уверена, что Мэдди не станет беспокоить меня по пустякам, а серьезные проблемы возникают в морге не так уж часто.

Наступило Рождество, и рано утром позвонила Мэдди — чтобы поздравить. Я пригласила ее к родителям, но она предпочла провести день на диване. Мэдди вообще многое мне открыла. Я даже не догадывалась, что есть люди, которые не отмечают Рождество. Хотя мы празднуем Рождество не из религиозных соображений и не потому, что христианская церковь предписывает это делать, но мы всегда поддерживаем государственные праздники, потому что в это время у людей появляется возможность побыть в кругу семьи, в атмосфере любви и радости.

Утром мы с Люком открыли подарки и позавтракали дома. Затем нарядились в свои лучшие костюмы — таковы рождественские традиции дома Уильямсов — и отправились к моим родителям, прихватив собак. В родительском доме Харви и Оскар мгновенно заняли места на диванах, и мы, по обыкновению, стали дожидаться Майкла. Потом все вместе отправились в паб. Потом мы вернулись к собакам, которые уже переместились на кухню, не сумев устоять перед запахом индейки и говядины, томящихся в духовке. Затем, по традиции, мы принялись играть — раньше это были настольные игры, теперь же мы переключились на компьютерные. Впрочем, про карты и домино тоже не забывали. Папа по традиции выигрывал, но Майкл с Люком легко не сдавались. Вскоре нам пришлось прерваться: мама внесла роскошный рождественский обед.

После обеда снова засели за игры, потом слушали музыку, а к шести стали подтягиваться друзья и родственники. Обычно на Рождество у нас бывает не меньше пятнадцати гостей, и мама по этому случаю организовывает роскошный буфет.

Праздник был в самом разгаре, когда у меня зазвонил мобильный. Это была Мэдди. Почему-то я сразу поняла, что у нас проблемы.

— Мне так неудобно тебя беспокоить, Шелли… — убитым голосом произнесла Мэдди.

Сердце у меня упало — точнее, упало оно, когда я услышала звонок, а теперь ушло глубоко в пятки.

— Что случилось, Мэдди?

— Судебное вскрытие. В Уэддоне зарезали парня. К тому же он из группы риска.

Глава 40

До больницы пришлось добираться на такси — Люк уже был не в состоянии сесть за руль. Я и сама пребывала в изрядном подпитии, поэтому предпочла расположиться сзади. Как же мне не везет! Еще и такси встало в кругленькую сумму! Впрочем, я рассчитывала, что Эд убедит руководство возместить мне расходы. Настроение было ни к черту — мало того, что меня вытащили с праздника, так я еще трясусь в вонючем такси, сидя на засохшей блевотине. У водителя было такое лицо, словно делает мне черт знает какое одолжение. «Дура я, что не отключила телефон», — корила я себя, при этом прекрасно отдавая себе отчет, что никогда не поступила бы с Мэдди таким образом.

Добравшись до места, я застала подругу в сильно расстроенных чувствах. Из Лондона уже прибыл судебный патологоанатом Ник Джонс. Он намеревался приступить к делу немедля, и у бедной Мэдди из-за этого случился настоящий нервный срыв. У нее уже был опыт судебных вскрытий, но она ни разу не попадала на группу риска (в таких случаях всегда требуются два санитара). Я сразу взяла быка за рога — влезла в спецкостюм и сказала, что буду санитаром, а она — моим помощником. Мэдди не спорила, наоборот, вздохнула с облегчением.

Войдя в секционную, я сразу поняла причину ее состояния. На вскрытие собрался целый паноптикум — полицейских было столько, что они без труда смогли бы подавить народный бунт. Кроме того, присутствовали криминалисты, два офицера из службы коронера и, что удивительно, сам коронер. Это было очень необычно. Судя по всему, умер не простой смертный.

Так оно и вышло — погибшим оказался внук генерала Эрмитейджа, заслуженного героя войны. Билл шепотом сообщил, что юноша страдал шизофренией и частенько слетал с катушек. Он давно связался с наркодилерами, стал сквоттером и перестал принимать лекарства, купирующие его безумие. Вращаясь среди наркоманов, он заработал еще и гепатит и уже давно превратился в развалину. Судя по всему, он ввязался в драку с другими сквоттерами и его несколько раз пырнули ножом.

Рождеством в секционной и не пахло. Билл, конечно, пробормотал что-то вроде «веселого Рождества», однако никакого веселья на его лице я не заметила. Оглядевшись, поняла, что из-за праздничного стола выдернули не только меня.

Судебное вскрытие пошло своим чередом. При убийстве нож повредил печень и тонкий кишечник, и парень очень быстро истек кровью. К нашему огорчению, Ник обнаружил несколько потенциальных мест инъекций и энергично их вскрыл. Кроме того, он исследовал несколько больших и малых гематом на руках и ногах убитого и снял с них кожу. К моменту завершения аутопсии труп выглядел так, словно поступил к нам с бойни.

В три часа ночи все закончилось, и морг опустел. Мы с Мэдди, усталые и подавленные, остались одни. Нас еще ждала уборка. Мы принялись за нее с удвоенной энергией — безумно хотелось поскорее вернуться домой. Мы управились за сорок пять минут.

В половине шестого утра я, чуть живая, вылезла из такси возле дома родителей. Мне хотелось одного: рухнуть в постель и никогда больше не вставать. Входя, старалась не шуметь. Я пробралась в нашу комнату, где похрапывал Люк, и ухитрилась лечь, не разбудив его.

Глава 41

Клайв как-то возмутился:

— Какой дурак выдумал устроить два праздника подряд?

Я и Мэдди с этим согласились. Поскольку я дежурила в Новый год, то явилась в морг после бурных выходных и сама чувствовала себя трупом. Погода стояла теплая, но от этого было только хуже. Этот год стал сущим кошмаром, потому что Рождество пришлось на понедельник и вторник, а это означало, что тел накопилось за целых четыре дня — в это время доступ в морг имели только носильщики. Трупы прибывали из больничных палат и ритуальных контор. Если мест в хранилище не останется, нам могут позвонить в любое время суток, чтобы довести этот факт до нашего сведения. Тогда, видимо, придется забирать трупы домой и размещать их в гостиной на время праздников. В общем, во вторник, после Рождества, в половине четвертого мне пришлось вернуться на работу.

После первых нескольких месяцев в нашем милом обшарпанном морге я привязалась к этому месту. Невзирая на все ужасы, которых я тут насмотрелась вдоволь, несмотря на боль и скорбь, неизбежно связанные со смертью, я очень любила своих замечательных коллег (мы стали настоящей командой, и у нас царил дух товарищества и взаимопомощи). А еще мне нравилось сознавать важность нашей работы. Словом, морг оказался не таким уж плохим местом. Но оставаться в нем в одиночку зимним вечером…

Когда я прибыла, морг был пустым, холодным, зловещим. Кроме того, я мучилась с похмелья. Единственным моим компаньоном оказался гробовщик, страдающий дислексией. Он всегда тепло ко мне относился и даже предложил подвезти до дома. Я должна была понять, какие тела следует перевезти в головную больницу (у них морг был вместительнее). Перевозить можно было только умерших естественной смертью, а также прошедших процедуру вскрытия.

В дом родителей я вернулась примерно час спустя после новогоднего ужина, к которому мама готовилась с самого Рождества. Папа, увидев меня, спросил:

— Устала?

Я пробормотала что-то и рухнула на диван.

Весь вечер я думала о том, что готовит нам, санитарам, день грядущий и какого патологоанатома пошлет нам судьба. Я подозревала, что выспаться не удастся.

В Рождество больничная жизнь замирает. Операционные и лаборатории закрываются, многие пациенты разъезжаются по домам. Только работа с мертвецами не прекращалась никогда. Люди умирают всегда — даже в Рождество. В первый рабочий день после Рождества коронерская служба буквально завалила нас запросами на вскрытия. Клайв рассказал, что им с Эдом иной раз приходилось заступать на двойные смены, чтобы успеть всех вскрыть.

Я догадывалась, что сегодня нас ждет нечто в этом роде, поэтому совсем не удивилась, когда к десяти утра коронер прислал пять запросов и сказал, что будут еще.

— Надеюсь, вы, девчата, запаслись печеньками, — произнес Клайв.

Патологоанатомом в тот день был Питер Гиллард. Он спустился узнать, как у нас дела, а когда узнал, стал мрачнее тучи.

— Сколько вскрытий планируете на сегодня, док? — ухмыльнулся Клайв.

Обычно Питер Гиллард не делал более трех в день и после этого долго лежал в темном помещении.

Но Клайв сегодня был безжалостен:

— Мы уже получили пять запросов…

— У меня еще столько работы наверху… — попытался увильнуть Питер.

Однако этот браконьер Клайв не пожелал так легко упустить добычу.

— Коронер настоятельно просил сделать как можно больше, док…

В итоге бедняга Питер провел шесть вскрытий.

Глава 42

Мы ровно до тех пор не знали, что доктор Зайтун существует на свете, пока Эд в конце января не привел его в наш морг. Мы с Клайвом и Мэдди пили кофе, ожидая, пока Питер Гиллард завершит традиционный обход, прежде чем приступить к вскрытиям — на повестке дня были один висельник и две внезапные смерти. И вот тут появился доктор Зайтун. Должна признаться, его появление застало меня врасплох, и он наверняка заметил это. Доктор этот был миниатюрный и тощий, с тонкими усиками и маленькими глазками. Даже руки и ноги у него были крохотные, а ходил он, будто танцевал. Вместе с тем он казался очень обаятельным. Доктор Зайтун крепко пожал всем руки, выразил почтение Клайву и широко улыбнулся нам с Мэдди.

— Очень рад, — сказал он.

— Доктор Зайтун будет работать с нами несколько месяцев, — пояснил Эд. — Вы займетесь вскрытиями? — поинтересовался Клайв.

Он всегда задавал этот вопрос, так как все больше патологоанатомов предпочитали обходить секционную стороной.

Доктор Зайтун улыбнулся, и я заметила у него два золотых зуба.

— Разумеется! — воскликнул доктор. — В Ираке я был судмедэкспертом.

Клайв кивнул, но без особого энтузиазма.

— Доктор приступает со следующего понедельника, — провозгласил Эд.

А потом отправился показывать новому сотруднику морг. Клайв последовал за ними. Когда мы снова остались в кабинете одни, я спросила:

— Ну и как он?

Клайв убежденно произнес:

— Доктор Зайтун — абсолютный идиот. Уверен, что с ним даже проблем не возникнет.

В следующий понедельник у нас было только одно вскрытие, и первой доктора Абдула Зайтуна за работой увидела я. Клайв ушел на обязательные занятия, где его учили пользоваться огнетушителями, а потом говорили, что пользоваться ими не следует, а затем женщина, похожая на мешок картошки, обучала правильной осанке. Перед уходом Клайв строго-настрого приказал мне не спускать с доктора Зайтуна глаз.

— У меня чутье на таких людей, Шелли, — шепнул он. — Ему палец в рот не клади.

Доктор появился в половине десятого и, увидев все еще накрытое простыней тело, спросил:

— А вы что, еще не приступили?

— Вы не идентифицировали тело, — пояснила я.

— Но вы-то идентифицировали, — сказал он. — Или нет?

— Да, но…

— Вот и отлично! Я вам полностью доверяю. Приступайте к эвисцерации, а я вернусь через двадцать минут.

С этими словами он ушел. Я знала, что несколько лет назад все действительно было иначе. Большинство патологоанатомов с радостью взваливали на санитаров идентификацию тел, поступивших на вскрытие. Но теперь ситуация изменилась. Окажись на моем месте Клайв, он бы высказал доктору Зайтуну все, что о нем думает. Я так поступить не могла. Мне не хватало уверенности в себе, я чувствовала себя девчонкой. За последние несколько месяцев я научилась чему угодно, но только не наглости. Я не могла не подчиниться требованию патологоанатома, поэтому нехотя приступила к работе, но перед этим тщательно проверила личность умершего и для верности даже привлекла к этому Мэдди.

Доктор Зайтун вернулся минут через сорок. Не извинившись за опоздание, он направился в женскую раздевалку. Пришлось его одернуть. Когда он возник переодетый, я с трудом удержалась от смеха. Спецкостюм был ему велик на несколько размеров. Пояс брюк располагался где-то под мышками, а горловина была так широка, что туда с легкостью прошли бы его плечи. Когда же он влез в халат, то стал похож на мальчишку в отцовской пижаме. Я попыталась показать ему, где у нас маски, шапочки и перчатки, но он только рукой махнул:

— В этом нет необходимости.

— Информация по пациенту в нише.

— Я обычно никогда не смотрю бумаги до конца, — молвил доктор. — Эта информация может повлиять на мою работу.

Я подумала, что рациональное зерно в этих словах, пожалуй, есть, однако предпочла держать свои мысли при себе. Если честно, больше всего я боялась расхохотаться, а это было бы немного некстати.

Органы я сложила в большой таз, и Зайтун принялся за вскрытие, а я начала восстанавливать тело. Я ознакомилась с информацией коронера и уже была в курсе, что, скорее всего, мы имеем дело с сердечным приступом — боль в груди и дыхательная недостаточность. Я была уверена, что доктор Зайтун обнаружит бляшки в коронарных артериях. Но, совершенно неожиданно для меня, минут через десять он изрек:

— Пневмония.

И пошел мыть руки.

— Вы забыли про мозг, доктор Зайтун! — крикнула я ему вслед.

Мозг лежал нетронутый в отдельном тазу.

— Зачем вы вообще его извлекли? — удивился он.

— Мы всегда так делаем, когда коронер требует полного вскрытия.

Доктор нахмурился, задумался. Потом сказал:

— Посмотрите на мозг сами и вы увидите, что он не имеет отношения к причине смерти.

— Это вне моей компетенции.

— Вот как? — сказал доктор. — Что ж, тогда просто верните его назад.

Не успела я слова сказать, как он подхватил документы и исчез в раздевалке. Я осталась в полном недоумении.

Когда я возвращала органы в полость тела, то не могла не заметить, что исследование было проведено поверхностно: по одному разрезу на печени, селезенке и легких, вскрыта лишь одна почка, а сердце осталось практически без внимания.

Когда за обедом я рассказала об этом Клайву, он лишь головой покачал:

— Я же говорил, что он абсолютный идиот.

Глава 43

Время в морге летело быстро, но я все равно всегда с нетерпением ждала выходных. Что может быть чудеснее вечера пятницы и утра субботы? Если бы мне сказали, что работа с мертвецами тяжела, я бы рассмеялась. Но вскоре ощутила, как ноют руки и ноги к концу недели. Впрочем, у всего есть плюсы — не нужно ходить в спортзал.

В этот раз мы с Люком не строили планов на выходные, и я спокойно могла часок посидеть в пабе, а потом вернуться домой — к огромному дивану, вкусной еде и бутылке хорошего красного вина. Кроме того, наконец-то я могла уделить внимание Харви и Оскару. Прежняя работа позволяла уделять собакам больше времени, и меня уже начала мучить совесть, что я совсем забыла про парней. Люк, конечно, выручал меня, но я скучала — что-то важное связывало меня с Харви и Оскаром; я любила валяться с ними на диване и играть в «спрячь игрушку». Такие, на первый взгляд, глупости понятны только истинным любителям собак, и только такие люди могут относиться к ним серьезно.

Вечер пятницы был приятно прохладным, а утро субботы выдалось даже без похмелья. Мы решили навестить родителей. К счастью, дождь перестал, и парни нанесли в их дом не слишком много грязи. Однако я почувствовала, что сегодня в доме Уильямсов нечто изменилось.

Оказалось, что мой горячо обожаемый дед серьезно болен. Полтора года назад умерла бабушка, которую я тоже нежно любила. Для деда это стало тяжелым ударом. Они были вместе с ранней юности, воспитали троих сыновей, и бабушка очень ими гордилась. Сообразуясь с тогдашними нравами, бабушка готова была пожертвовать ради своих четырех мужчин абсолютно всем, и они принимали ее заботу как должное. Папа рассказывал, что в трудные времена бабушка часто даже недоедала, поскольку считала своим долгом в первую очередь накормить всех членов семьи, а еды на всех не хватало. Она просто никогда не говорила об этом, и подобная самоотверженность была для нее естественной.

Бабушка не любила спиртного — разве что могла позволить себе рюмочку шерри в Рождество. Также ей очень не нравилось, когда пил дед, поэтому все его возлияния происходили вне дома, а вместо стаканчика виски перед сном он довольствовался чаем. Когда бабушка умерла, дед стал очень одинок. Мы постоянно навещали его и звали в гости, стараясь проводить с ним больше времени. Мама заглядывала к нему каждое утро по пути на работу, чтобы убедиться, что он встал и что у него все в порядке. Она обстирывала его и поддерживала чистоту и порядок в доме. Папа раз в неделю возил его за покупками. Пару дней в неделю дед проводил в клубе с друзьями. Я старалась выкроить время, чтобы застать его там — он и его компания были самыми веселыми и жизнерадостными людьми, каких я только встречала в жизни. Они сидели за пивом и вспоминали молодость. Впрочем, кроме пива у них всегда имелось кое-что покрепче.

Недавно папа заметил, что дед стал сильно налегать на виски. Я его понимала. Конечно, у него были мы и были друзья, но никто не мог заменить ему бабушку. А вскоре выяснилось, что деда мучают сильные боли. Не желая быть никому обузой, он заглушал боль виски. Папа решил поговорить с ним по душам, и ему удалось вызвать его на откровенность. Так мы узнали, что у деда рак легких. Дед не желал говорить на эту тему. Он спокойно ждал смерти, которая дарила ему надежду на встречу с любимой женщиной. Открыто он об этом не говорил, но мы все это чувствовали. Он отказался от лечения, заявив, что это лишь отсрочит неизбежное. Дед был гордым человеком с твердыми убеждениями. Нам оставалось лишь покориться и уважать его решение.

Папа воспринял эти печальные известия достаточно спокойно. Точнее, он смирился. Меня же охватила паника. Нет ничего хуже, чем ощущать полное бессилие. Любимый дед умирал, и я ничего не могла изменить.

— Что же теперь делать? — в отчаянии спросила я у папы.

Он пожал плечами:

— А что мы можем, Шелли? Твой дед не желает суеты вокруг этого, и мы должны уважать его решение. Нам остается лишь быть рядом.

Это был мрачный уик-энд. Я боялась заговорить с дедом. Только вечером отважилась позвонить ему из дома. Это вам не сочувствие родственникам умерших. Я вдруг поняла, что, когда горе касается тебя лично, реальность преображается. В разговоре со мной дед ни разу не заикнулся о своей болезни, но я впервые обратила внимание на его дыхание. Он дышал тяжело и шумно.

Глава 44

Наступил понедельник. Я встала и пришла на работу с таким чувством, будто надо мной нависла грозовая туча. Не успела войти в кабинет, как Клайв сразу почувствовал, что со мной что-то не так. Обычно я не особо распространялась о своих делах, но он умел, если надо, заставить выложить все. Дело не в назойливых вопросах — просто я чувствовала, что он действительно переживает за меня. Для него мы все были одна семья, и мои проблемы были его проблемами. Если он мог помочь, то делал это не задумываясь.

Клайв поставил чайник, закрыл дверь, усадил меня на место Грэма, уселся напротив и приготовился внимательно слушать. Я поняла, что мне не отвертеться. Было как-то тревожно, хотя нас разделял стол Грэма, и я не чувствовала себя такой уязвимой.

Я поведала Клайву историю с дедом. Он слушал внимательно, время от времени кивая. Я чувствовала, как у меня дрожат губы. Я едва сдерживалась, но все-таки удалось не разрыдаться. Клайв стал расспрашивать, с каким врачом консультировался дед, как давно поставили диагноз, есть ли метастазы…

Мне стало плохо. Я не знала ответов. Даже если бы я и захотела их узнать, то понятия не имела как. Я поблагодарила Клайва за участие, сказала, что я в порядке и что мне нужно подышать. Не будет ли он возражать, если я возьму перерыв прямо сейчас?

Покинув территорию больницы, я минут десять шла куда глаза глядят и забрела довольно далеко. Внезапно я поняла, что прошла куча времени, а ведь нужно успеть вернуться — мой перерыв давно закончился. У меня кружилась голова. Чего доброго Клайв решит, что я пользуюсь своим положением в корыстных целях. Подвожу команду. Мэдди небось уже с ног сбилась в секционной. Я чуть ли не бегом бросилась назад, влетела в кабинет и извинилась. Но я, как всегда, все преувеличивала — Клайв был занят своими делами и даже не заметил моего отсутствия. Он с участием взглянул на меня.

— Думаю, Шелли, сегодня тебе лучше не браться за грязную работу, — заметил он.

Глава 45

— Раньше коронеры всегда сами выезжали на место и ничего подобного не случалось, — сурово произнес Клайв. Мэдди кивнула с очень серьезным видом.

Я только вошла в секционную и не знала, о чем они. Утром я была у мамы, мы разговаривали о дедушке. Накануне вечером мама ему звонила, и настроение у нее было не очень.

— Взгляни-ка на это, Шелли, — по тону Клайва было понятно, что он глубоко возмущен. Он указал на тело, лежащее перед ним, и сказал:

— Раньше коронеры получали информацию из первых рук и были в курсе, от чего умер человек. Теперь же они ограничиваются телефонным звонком. Какая уж тут достоверность!

У Клайва были все основания злиться по поводу инцидента с телом мистера Лайонела Хелмонда, которого нашли мертвым в собственном саду. По информации коронерской службы, 78-летний мистер Хелмонд сообщил жене, что собирается подстричь газон. Она слышала, как работала газонокосилка, после чего звук смолк. Миссис Хелмонд подумала, что муж решил передохнуть. Затем окликнула его из окна и спросила, не хочет ли он пить. Ответа не последовало, и женщина заволновалась. Выйдя, она обнаружила мистера Хелмонда лежащим на газоне. Лечащий врач сообщил, что в 2002 году мистеру Хелмонду прооперировали рак кишечника. Кроме того, он страдал подагрой и гипертонией. В последнее время жаловался на боли в груди. Скорее всего, причиной смерти стал сердечный приступ.

Ни у кого не было иных версий. В конце концов нам постоянно привозят людей старше семидесяти, и половина из них скончалась от сердечных болезней. Работа с газонокосилкой оказалась для мистера Хелмонда слишком тяжелой, и точка.

Тем утром в секционной работала Мэдди, а Клайв ушел на совещание. Мэдди сняла с мистера Хелмонда одежду, сделала описание всех внешних аномалий, после чего провела эвисцерацию. Доктор Зайтун явился с опозданием. Он был верен себе: немного покопался во внутренностях, кое-что осмотрел, а потом сообщил, что смерть вызвана сердечным заболеванием. Мэдди уже возвращала органы в тело, и тут вернулся Клайв, который не был бы Клайвом, если бы, бросив взгляд на покойника, не сказал:

— ХОБЛ, я полагаю?

На медицинском языке ХОБЛ — это хроническая обструктивная болезнь легких, нечто вроде хронического бронхита и эмфиземы. Доктор Зайтун, заполняющий документы, поднял глаза и произнес:

— Ишемическая болезнь сердца.

Клайв покачал головой:

— Это ХОБЛ.

Доктор Зайтун нахмурился и раскрыл рот, чтобы что-то сказать, но Клайв его опередил:

— Он скончался скоропостижно, не так ли?

Доктор Зайтун не собирался уступать:

— Но не от ХОБЛ.

Клайв скорчил гримасу. Несколько минут он смотрел на крепко сжатые кулаки трупа. Потом подозвал доктора Зайтуна:

— Значит, сердце, док?

— Именно, — ядовито произнес Зайтун.

Клайв помолчал, потом спросил:

— Этот человек подстригал газон?

— Полагаю, что так.

— А какая у него была газонокосилка?

— Какое это имеет значение?

— Уверен, что не бензиновая.

Доктор Зайтун задумался.

— Наверняка это была ручная газонокосилка, — сказал он. — Чрезмерная физическая нагрузка стала решающим фактором.

Клайв поджал губы.

— Вы уверены?

— Разумеется, — с вызовом произнес доктор Зайтун.

— Посмотрите на его руки, — мягко произнес Клайв.

Доктор Зайтун на секунду замешкался, потом взглянул на мертвеца.

— И? — сказал он.

— Хорошо посмотрели?

— Да!

— Отлично, — кивнул Клайв и направился к выходу из секционной.

Мы с Мэдди последовали за ним.

— Что происходит? — спросили мы.

— Скоро увидите.

Доктор Зайтун закончил работу и удалился — как всегда по-английски. Клайв, Мэдди и я пили кофе.

— Я так и знал, — покачал головой Клайв.

— Что? — спросила Мэдди.

— От этого идиота толку как от козла молока. Я бы не доверил ему и крысу вскрывать.

Мэдди пожелала узнать, что он имеет в виду. Клайв повел нас в секционную, где мистер Хелмонд, восстановленный и обмытый, покоился на столе. Клайв взял его левую руку, все так же стиснутую в кулак, и разогнул скрюченные пальцы. На ладони мы увидели глубокий длинный ожог.

— Сердечный приступ? — сказал Клайв. — Херов ему тачку, а не приступ! Я только что говорил с коронером. Им пришлось сделать несколько звонков и опросить бригаду «Скорой помощи». Выяснилось, что газонокосилка была электрической. Старик повредил провод и принял удар 240 вольт.

— Что собираешься делать? — поинтересовалась я.

— Надо поговорить с Эдом. Он по головке не погладит, но так это оставлять нельзя.

Вскоре Клайв с Эдом стояли в секционной. По выражению лица Эда было ясно, что он не в восторге от случившегося. Через некоторое время он послал за доктором Зайтуном и пожелал остаться с ним наедине. Мэдди, Клайв и я ожидали в кабинете. Из секционной были слышны возбужденные голоса, затем двери распахнулись, и доктор Зайтун с пунцовым лицом вылетел из морга. Вскоре появился Эд и с тяжелым вздохом рухнул в кресло.

— Боже, — сказал он.

Мэдди заварила ему кофе.

— Дальше будет только хуже, Эд, — сказал Клайв.

Эд ничего не ответил, но взгляд был красноречивее всяких слов.

Я видела, что Клайв бесится от того, что доктор Зайтун проигнорировал его слова. Я подумала: неужели его действительно так волнует этот задрипанный патологоанатомишко? И, поразмыслив, пришла к заключению, что, видимо, все-таки да, хотя сам он ни за что в этом не признается.

А Мэдди между тем уже была готова сыграть роль миротворца в этой битве, ведь наступала ее очередь наслаждаться долгим уик-эндом.

Глава 46

Следующие несколько дней мы втроем зорко следили за работой доктора Зайтуна. Клайв взбесился, когда тот уделил всего десять минут жертве ДТП, не удосужившись даже перечислить внешние повреждения.

— Ни грамма уважения, — прокомментировал Клайв.

Когда Клайв злился, это сразу бросалось в глаза. Он поджимал губы, умолкал, а когда нужно было что-то сказать, буквально рычал. А еще он кружил по моргу, как тигр в клетке, и пинал мусорные ведра, стены и двери. Сейчас он что-то бормотал себе под нос — расслышать было трудно, но мы точно знали, что это касается доктора Зайтуна. В этом был весь Клайв. Он воспринимал ситуацию слишком близко к сердцу, хотя, по сути, это была не его проблема. Но Клайв придерживался мнения, что некорректно проведенные вскрытия могут пагубно сказаться на репутации морга.

На неделю наступило затишье, а затем доктор Зайтун проводил вскрытие пожилого джентльмена, который умер, когда ему в горло ввели эндоскоп, чтобы понять причину нарушения глотательного рефлекса. На входе в желудок была обнаружена опухоль, и врач взял биопсию. Через три часа после процедуры пациент потерял сознание, у него поднялась температура и он покрылся потом. Его срочно доставили в реанимацию, где он вскоре скончался.

Доктор Зайтун (документы он, верный своему правилу, прочитал не до конца) решил, что произошла спонтанная перфорация опухоли. Различие было очень важным: спонтанная перфорация — это естественная причина смерти, если же перфорация произошла в результате биопсии, то смерть нельзя считать естественной и необходимо расследование. Оказывается, эндоскопист несколько раз звонил в морг, чтобы узнать результаты вскрытия. Когда Клайв прочел ему заключение доктора Зайтуна, он очень удивился.

— Правда? Странно. Я был уверен, что это моя вина.

Клайв положил трубку, громко выругался, вздохнул и произнес много нелестных слов в адрес доктора Зайтуна.

Последней каплей стала история с Джоном Лестером. Этого двадцатилетнего героинщика обнаружили мертвым в его квартире. Он был сыном бизнесмена, и тот заплатил большие деньги за лечение Джона в частной клинике. В ходе лечения парню имплантировали героиновые капсулы, которые, постепенно рассасываясь, должны были избавить его сначала от ломок, а потом и от зависимости. Однако пациент счел дозу недостаточной, решил увеличить ее самостоятельно и умер от передозировки.

Клайв пытался втолковать доктору Зайтуну, что сопроводительные документы нужно читать внимательно, но тот, как всегда, не стал его слушать. Вскрытие он провел за свои традиционные десять минут и даже не дал себе труда отправить образцы мочи и крови на токсикологию. Клайву пришлось указать ему на это.

— Что ж, хорошо, — кивнул патологоанатом. — Наверное, действительно стоит.

— А капсулы? — спросил Клайв. — Наверное, нужно сохранить их — хотя бы на всякий случай?

Доктор Зайтун хмуро отрезал:

— Не думаю, что это понадобится.

— Вы так полагаете? — произнес Клайв. — А как же…

— Еще раз говорю: передозировка, — перебил доктор Зайтун. — Нам достаточно знать уровень содержания вещества в крови.

Клайв предпочел не ввязываться в спор.

— Как скажете, — огрызнулся он.

Доктор Зайтун с елейной ухмылкой покинул секционную.

И тут Клайв взял скальпель, разрезал мертвецу пах, извлек маленькие белые капсулы и поместил их в стерильную баночку.

— Что ты делаешь? — удивилась я.

— Делаю за этого придурка его работу. Долго так продолжаться не может. Вот увидишь, скоро его возьмут за задницу!

Клайв оказался прав. Днем пришел Эд. Вид имел озабоченный. Он уселся за стол Клайва, я заварила ему кофе. Вошла Мэдди.

— Ну и каково ваше мнение о докторе Зайтуне? — спросил Эд.

Думаю, Эд не ожидал от Клайва такой откровенности, а Клайв выложил ему все. Мы с Мэдди тоже не остались в стороне. Эд выглядел ошарашенным — похоже, наше единодушие его поразило.

— С ума сойти! — только и сказал он.

Клайв выразительно посмотрел на нас с Мэдди, намекая, что им с Эдом нужно поговорить наедине. Мы ретировались. Когда Эд вышел, Клайв вкратце поведал нам об их беседе.

— Этот урод не только у нас работает из рук вон плохо. Уже полбольницы интересуется, какого черта он здесь забыл. Последней каплей стало дело наркомана. Коронер получил отчет и устроил грандиозный скандал.

Мы с Мэдди не сразу припомнили детали того вскрытия, поэтому вопросительно уставились на Клайва.

— Он написал в отчете, что смерть была вызвана передозировкой героина, и даже не упомянул об имплантатах.

— А нужно было? — спросила Мэдди.

Клайв скорчил гримасу:

— Как говорит Эд, такой метод лечения не имеет лицензии. Медицинский совет уже заинтересовался той клиникой, а когда пациент умер, они вообще встали на уши.

Я мало знала о механизме лицензирования, но по тону Клайва поняла, что дело серьезное. Достаточно произнести слова «Медицинский совет» при враче, чтобы он позеленел и покрылся испариной.

— Коронер был недоволен, что в отчете Зайтуна не упоминалось об имплантированных капсулах. Он заявил, что патологоанатом проявил недопустимую халатность, не представив всех необходимых доказательств.

— Но вы же сохранили капсулы? — спросила Мэдди.

Клайв хитро посмотрел на нас:

— Торчал бы я здесь столько лет, не будь я прозорливцем?

Это стало началом конца карьеры доктора Зайтуна, хотя дело продвигалось медленно. Капсулы Клайв отправил на токсикологический анализ. Доктору Зайтуну пришлось переписать отчет, признав, что он «забыл» упомянуть об имплантатах. Медицинский совет продолжил проверку частной клиники, а доктору Зайтуну пришлось нас покинуть. У нас как гора с плеч свалилась.

Мы полагали, что больше не услышим о докторе Зайтуне, но ошибались. Однажды в морг приехал встревоженный Билл Баксфорд. Выяснилось, что началось расследование смерти Джона Лестера, но в последний момент оказалось, что доктор Зайтун недоступен.

— Сейчас он работает в Ковентри, — сказал Билл. — Он утверждает, что секретарь согласовал дату расследования, не посоветовавшись с ним, а у него запланирован отпуск во Франции, и его нет на месте.

— Да неужели? — произнес Клайв.

— Конечно, его присутствие желательно, но раз уж так вышло, коронер подумал, что выступить могли бы вы…

Клайв вспыхнул.

— Какого черта! Почему я должен подчищать за этим говноделом? Интересно, а платить вы мне будете столько же, сколько и ему?

Билл явно смутился. Он пробормотал что-то насчет того, что с Клайвом обойдутся «достойно».

Когда Билл ушел, Клайв выскочил из морга и принялся расхаживать по парковке, как зверь в клетке, — явный признак того, что он страшно зол. Потом он поднялся к Эду, но и у того были для него плохие новости.

— К сожалению, суд коронера не отличается от любого другого. Если не явишься, впаяют штраф. Могут даже арестовать.

После этого разговора Клайв еще час мерил шагами парковку. Мы с Мэдди чувствовали себя скверно. Размеренное течение жизни морга было нарушено. Мы решили заняться чем-нибудь, чтобы лишний раз не нервировать Клайва — в такие минуты от него лучше держаться подальше.

В итоге состоялось грандиозное расследование. В зале суда, по словам Клайва, собралась куча адвокатов, врачей, фармацевтов и экспертов по наркотическим средствам. Сам он перед слушанием заехал в морг — в твидовом пиджаке, ярком жилете и темных брюках. Выглядел очень респектабельно. Он уверял, что абсолютно спокоен, но я уже хорошо его знала, чтобы догадаться, что это не так. Он уехал, а мы с Мэдди ждали его возвращения.

Когда Клайв вернулся, мы сразу поняли, что он выдержал испытание и сохранил достоинство. Вердикт оказался «открытым» — исходя из имеющихся доказательств, коронер не смог определить, какие именно обстоятельства привели к смерти Джона Лестера. Медицинский совет продолжил проверку клиники, использовавшей героиновые имплантаты, так что расследование не закончилось.

— Зря только потратил время, — резюмировал Клайв.

В кабинет вошел Эд — ему тоже было интересно, как все прошло.

— Хороший парень, этот коронер, — сказал Клайв. — Давать ему показания — одно удовольствие.

— Он справедливый, — сказал Эд.

— Но и строгий. В зале был младший брат погибшего, и коронер вдруг заметил, что тот жует резинку. Он тут же прервал заседание и изрек: «Юноша, это суд, а не футбольный матч». Видели бы вы того бедолагу!

Эд понимающе кивнул.

Глава 47

Очень надеюсь, что читатель не осудит нас слишком строго за то, что наша работа не мешает нам всегда сохранять чувство юмора. Кому-то может показаться, что кощунственно слушать музыку, разматывая кишечник, или разгадывать кроссворд, вынимая мозг (Мэдди так ни одного и не разгадала, что очень веселит Клайва и Эда). Это можно понять. Но, если мы иногда и позволяем себе такое, это вовсе не значит, что мы не проявляем уважения к нашим пациентам или к тем, кто их потерял. Напротив, я убеждена, что мы заботимся о живых и умерших лучше, чем святые отцы о своей пастве.

Мы видим вещи, которые укрываются от глаз большинства людей. Раньше, до начала работы в морге, я не осознавала, насколько современные люди отгородились от смерти. Сто лет назад человек, едва родившись, уже имел дело с мертвыми, поскольку об умерших близких в те достославные времена заботились так же, как о живых. Если человек умирал, он довольно долгое время находился дома, чтобы с ним могли проститься все друзья и родственники. Сегодня тело попадает в руки профессионалов вроде нас. Большинство из них делают свое дело хорошо. И тем не менее для них это просто работа, за которую платят. Сейчас проводить человека в последний путь приходят немногие, а случается, что и вовсе никто. Люди не желают иметь дел со смертью и предпочитают платить, чтобы кто-то другой выполнил всю грязную работу.

Однако и мы, работники смерти, знаем ли смерть? Смерть — одинокое дело, и не только потому, что живые инстинктивно стараются от нее отгородиться, но и потому, что она такова по своей внутренней сути. Ведь человек, если задуматься, и не может умереть никак иначе, кроме как в одиночестве. И вместе с тем как это, должно быть, жутко — уходить в неизвестность совсем одному, когда рядом нет никого, кто держал бы тебя за руку и говорил с тобой! От этой мысли я содрогаюсь и не могу сдержать слез. Мне не хотелось бы уйти так.

Чарльзу Картрайту-Джонсу повезло умереть не в одиночестве, хотя умирал он долго. Они с женой жили в большом и таинственном доме в нескольких милях от больницы. Клайв знал это место. Он рассказывал, что дом очень старый и уже начал разрушаться. Супруги прожили вместе более полувека. Детей у них не было. Чарльза к нам привезли пасмурным и холодным январским днем. Мы знали лишь, что у него огнестрельное ранение. Никакой информации от коронера не поступило, поэтому приходилось полагаться на слова сотрудников похоронного бюро. Это была одна из самых печальных историй за мою практику.

Не было никаких оснований полагать, что мистер Картрайт-Джонс покончил с собой. Его смерть почти наверняка была ужасным несчастным случаем. Клайв, который кое-что понимал в оружии, предположил, что погибший вышел из дома с заряженным ружьем, снятым с предохранителя. У некоторых ружей очень легкий спуск. Очевидно, мистер Картрайт-Джонс выронил ружье, оно выстрелило, и пуля попала несчастному в живот. Жена, услышав выстрел, выбежала и обнаружила мужа в саду возле сарая. Она кинулась в дом вызвать «Скорую», а потом вернулась и попыталась остановить мужу кровь.

Но произошло непредвиденное. «Скорая» добиралась до места больше часа — и никто не мог объяснить почему. То ли диспетчер не сразу передал информацию, то ли неверно записал адрес. Миссис Картрайт-Джонс лежала рядом с мужем, пока он умирал. Мы вряд ли узнаем, что они говорили друг другу в это холодное и пасмурное январское утро, да нам и не следует этого знать. Эти люди были женаты более пятидесяти лет, и им наверняка было что сказать друг другу в такой момент. Мистер Картрайт-Джонс умер за десять минут до приезда «Скорой». Смерть, по всей видимости, наступила от переохлаждения и потери крови.

История мистера Картрайта-Джонса произвела на меня очень сильное впечатление. Думаю, на Мэдди тоже. Когда Питер Гиллард на следующий день проводил вскрытие, мы молчали и не включали даже радио. Пуля не задела крупных артерий — старик умер от повреждения множества капилляров. Клайв предположил, что винтовка была небольшого калибра: пуля вошла в брюшную полость совсем неглубоко. Я не могла избавиться от мысли, что этот человек мог бы выжить, прибудь «Скорая» вовремя. Я поделилась этим с Питером. Он пожал плечами:

— Кто знает. У него была сильная эмфизема и больное сердце, так что и они могли не помочь. Но внутреннее расследование в службе «Скорой помощи» обязательно назначат. Коронер тоже захочет узнать, что произошло.

Я утешалась мыслью, что мистер Картрайт-Джонс умирал не в одиночестве, и искренне надеялась, что он был рад, что в тот момент любимая женщина оказалась рядом. Это наверняка ему помогло.

Глава 48

Однажды Клайв произнес сакраментальное слово на букву «с».

— Шелли, тебе пора подумать о получении сертификата, — сказал он, когда мы сидели в кабинете за рыбой с чипсами, после нескольких вскрытий подряд.

Заметив мое замешательство, Клайв добавил:

— Без квалификации ты не сможешь получить более высокую должность.

Сертификат по технологии патанатомии выдается Королевским институтом здравоохранения (ныне это Королевское общество здравоохранения). Чтобы его получить, нужно явиться в экзаменационный центр (ближайший в Лондоне) и выдержать двухчасовой письменный экзамен, а затем еще и устный. Получив эту бумажку, можно сдать более сложный экзамен на диплом по технологии патанатомии и претендовать на более высокие должности. Но я лет пятнадцать не сдавала никаких экзаменов и вовсе не горела желанием повторить этот опыт.

— А не рано? — спросила я.

— Вовсе нет, — сказал Клайв. — У тебя уже есть успехи. Ты отлично со всем справишься — вот увидишь.

— А что там нужно знать?

— Ничего такого, чего бы ты не знала из повседневной работы, — успокоил Клайв. — Процедуры, правила заполнения документов, техника безопасности, дезинфекция…

Во всем перечисленном я вроде бы ориентировалась. Но Клайв добавил:

— Ну и, конечно, анатомия и физиология.

Вот это уже было неожиданно.

— А что именно?

— Строение системы кровообращения, гормональная система, устройство глаза…

— Но я в этом полный ноль! — сказала я. — Органы ты меня доставать научил, но я даже названий многих из них не знаю! И уж точно не знаю, как устроен глаз.

— Да брось, Шелли, — махнул рукой Клайв. — Проблем не будет. Ты же умная девочка. Внимательно наблюдай за тем, что делаешь — и без труда выучишь все названия, да и остальное тоже.

— Но зачем мне это? Я прекрасно могу работать, не зная, что такое селезенка и как работают почки.

— Это базовые знания, — ответил Клайв. — Какими бы ненужными они ни казались, без них тебе не разрешат делать ничего, кроме заполнения бумаг и уборки.

Я взглянула на Мэдди. Она явно разделяла мой скептический настрой.

Идея сдачи экзаменов меня совсем не вдохновляла. Окончив школу, я не могла нарадоваться, что больше никогда не сяду за парту. А теперь придется снова корпеть над книгами, а потом еще и ехать на экзамены в Лондон. Кошмар! Зачем вообще кому-то доказывать, что ты что-то умеешь? Кроме того, меня пока вполне устраивала моя должность.

А еще я думала о дедушке. Я видела, как он постепенно угасает, и это было невыносимо. Как тут сосредоточиться на анатомии?

Но папа придерживался другого мнения. Когда я рассказала ему об экзаменах, он решительно ответил:

— Шелли, ты должна это сделать. Если откажешься, совершишь огромную ошибку.

Я всегда прислушивалась к папиному мнению. Он был проницателен и редко ошибался. Люк с мамой также были за получение сертификата. Но я все еще колебалась — очень не хотелось убить несколько недель на штудирование учебников.

Тем временем Клайв посвятил Эда в свои планы относительно моего будущего. Эд только что закончил вскрывать наркозависимого, обнаруженного в университетском городке.

— Тебе обязательно нужно получить сертификат! — воскликнул он. А потом, окровавленный, повернулся ко мне и, взмахнув ножом, заявил:

— Беру над тобой шефство.

Я вдруг подумала: а что я теряю? И согласилась.

В глубине души я знала, что поступила правильно.

Несколько недель Эд меня буквально терзал. Сначала принялся гонять по «красной книге». Это библия санитара морга. В ней есть все, что нужно знать про морг: законы, регулирующие работу, документы, с которыми мы имеем дело, правила обращения с трупами с точки зрения принадлежности умершего к той или иной религиозной конфессии и многое, многое другое. Каждую главу я штудировала два-три дня, после чего Эд устраивал допрос с пристрастием. Я неплохо справлялась, пока не настала очередь анатомии и физиологии.

Эд раздобыл учебник по анатомии и прошелся по всем системам: дыхательной, сердечно-сосудистой, нервной, мочевыделительной, половой и т. п., делая для меня пометки карандашом. А я взялась за старые экзаменационные билеты и дважды в неделю сдавала Эду импровизированный экзамен. Потом мы вместе анализировали результаты и закрепляли трудные вопросы. Когда вопросы в билетах были пройдены, Эд стал изобретать собственные. Поскольку часть экзамена была тестовой, а другая предполагала развернутый ответ, он придумал оба варианта.

Порой мне казалось, что он меня убьет. Множество экзаменационных вопросов ставили меня в тупик — я была уверена, что эти знания мне никогда не пригодятся. Справляться с такими вопросами мне было труднее всего: если я не понимаю, зачем мне что-то знать, я этого никогда не запомню. В то же время у меня не возникало проблем с вопросами, которые я считала действительно важными.

— Не относись к этому слишком серьезно, — как-то сказал Эд. — Это просто игра, в которую нужно сыграть.

— Глупая игра, — отрезала я.

— Согласен, — кивнул он. — Но она того стоит.

И мы продолжили. Иногда мне казалось, что у меня получается, но потом я допускала какую-нибудь глупую ошибку и сразу падала духом. Последние недели были особенно мучительны. Эд задал мне вопрос по системе кровообращения, на который я отвечала письменно.

На следующий день он принес проверенное задание.

— Очень хорошо, — сказал он.

Я уже начала воспарять, и тут Эд добавил:

— Только я спрашивал не об этом.

Я уставилась на него:

— В смысле? Ты спрашивал о системе кровообращения.

— Я спрашивал про коронарное кровообращение.

— И что?

— А ты описала кровообращение в целом.

Я все еще не понимала, к чему он клонит.

— Коронарное кровообращение, — продолжал Эд, — это кровоснабжение сердца. Три артерии и венозная система на поверхности миокарда.

Я поникла головой. Эд подбодрил:

— Не расстраивайся. Зато повторила важную тему.

Все это время я ни на минуту не забывала про деда. Старалась навещать его хотя бы раз в неделю. И каждый раз видела: он умирает.

День экзамена приближался. Все это время Эд мучил меня по полной, но в последние дни сбавил обороты.

— Если чего-то не знаешь, уже поздно узнавать, — сказал он. — Сейчас нужно расслабиться. Чрезмерный стресс еще никому не шел на пользу. Пробеги еще раз то, что мы прошли, и все будет о’кей.

Меня его слова не особенно утешили. Я помнила все свои ошибки. Я совсем потерялась. В голове мысли о болезни деда мешались с основными понятиями анатомии.

Глава 49

Дед решил перебраться в хоспис, который размещался в старинном особняке с прекрасным садом. Его мучила одышка, было трудно ходить. Его кровать в хосписе стояла у окна. Сотрудники оказались весьма дружелюбными, и дед был рад, что оказался под их опекой. В последнее время он сильно сдал, но держался молодцом, и чувство юмора ему не изменило.

Дед пробыл в хосписе два дня, когда мне на работу позвонил папа.

— Мне кажется, ему осталось недолго, — сказал он.

— Хорошо, — машинально ответила я.

Клайв отпустил меня без проблем. Я чувствовала себя странно — вот уже почти год работаю с мертвецами, и теперь мне вдруг стало страшно ехать в место смерти. Люк предложил заехать за мной, но я понимала, что должна сделать это сама.

Я добиралась до хосписа целую вечность, ноги отказывались идти, хотя я всем сердцем стремилась к деду. Я шла как во сне и не помню, как добралась.

Уже спустились сумерки, когда я толкнула тяжелую деревянную дверь. Вестибюль был наполнен ароматом лилий. Уборщица протирала комод. Поздоровавшись, я пробормотала что-то о том, что темнеть стало рано.

— Искренне соболезную вашей утрате, мисс Уильямс, — произнесла уборщица.

Опоздала! Из-за своего дурацкого малодушия я еле тащилась и теперь не увижу деда живым! Это было похоже на бред. У меня перехватило дыхание, закружилась голова. Я присела.

Через несколько минут удалось прийти в себя. По деревянной лестнице я поднялась в палату. Шторы были задернуты, но по силуэтам и движению ног под пологом я поняла, что родители уже здесь.

— Пап? — тихо позвала я.

Я чувствовала, что подвела всех. Голова кружилась. Из-за шторы вышел папа. И тут я на миг увидела деда, который полулежал в постели в пижаме, белый как снег, с ввалившимися щеками, закрытыми глазами и полуоткрытым ртом.

Папа обнял меня.

— Хочешь войти? — спросил он.

— Нет! — почти выкрикнула я.

— Хорошо, детка. Мы еще немного побудем. Майкл скоро приедет. Люк не с тобой?

Я не отрывала глаз от качающейся шторы.

— Я буду внизу, — произнесла, как во сне. — Мне очень жаль.

Спускаясь, столкнулась с Майклом.

— Я опоздал? — спросил он.

И тут я разрыдалась. Майкл усадил меня. Некоторое время мы сидели молча. Я чувствовала, что рядом со мной человек, который любит меня, и мне стало немного легче.

Я сказала Майклу, что родители ждут его наверху. Хотела подняться с ним, но что-то не пускало. Просто была не готова. Майкл ушел, но вскоре вернулся. Мы просидели внизу два часа, пили мерзкий кофе из автомата и выходили на холод курить. Запах лилий казался удушливым.

Мы вспоминали прошлое. Когда мы гостили у деда, он всегда говорил, что маленькая птичка рассказала ему, как мы сегодня вели себя в школе и какие оценки получили. Мы тогда верили, что так оно и есть.

Дома ждал Люк, он заварил нам чай. Впервые меня коснулась смерть близкого человека. Сегодня я стала старше.

На следующий день все вопросы, касающиеся похорон, были улажены, поскольку я была знакома с сотрудниками разных ритуальных контор и у меня был выбор. Для некоторых ритуальщиков похороны — просто бизнес, но для иных это было призванием. Я не раз наблюдала, за ними в морге, когда они приезжали за телами. Некоторые даже разговаривали с умершими. В основном же с мертвыми не церемонились — переваливали тела с каталки на каталку, словно мясные туши, пристегивали ремнями и увозили. С такими иметь дело не хотелось. Кроме того, я знала, что важно обращаться в независимую фирму. Многие похоронные бюро принадлежат американской сети, и их интересует только прибыль. В итоге я остановила выбор на Тони из «Фелпс и Стейтон», который в прошлом году занимался похоронами маленькой Лиззи. Родители одобрили мой выбор.

Я подумала, что, раз мне не хватило духу быть с дедом в нужный момент, попрощаюсь с ним как следует хотя бы в ритуальной конторе. Я все еще не могла избавиться от чувства вины. Тони сделал все быстро, сотрудники хосписа также без промедлений подготовили бумаги. Настал день прощания.

Март выдался холодным. В похоронное бюро мы прибыли к вечеру. Мама очень переживала, хорошо ли деда подготовили к последнему путешествию. Контора располагалась через дорогу от больницы. Мама привезла дедовскую колоду карт, пачку сигарет (дед бросил курить, когда заболела бабушка, а до этого был заядлым курильщиком 25 лет) и зажигалку. Все это мы потом положили в гроб.

— Фотографии я брать не стала, — сказала мама у входа в зал прощаний. — Он ведь и без того будет нас помнить.

Когда мы вошли, Тони обратился ко мне торжественно — как к родственнице, а не как к коллеге. Он проводил нас в часовню и сообщил, что оставляет нас и что мы можем пробыть здесь сколько нужно. Сквозь витражные стекла лился приглушенный свет, звучала тихая музыка, пол устилали ковры. И снова лилейный аромат — на этот раз чтобы заглушить запах бальзамировочной жидкости. В центре на постаменте стоял обитый атласом гроб. Нам предложили на выбор три цвета обивки: голубой, розовый и белый. Все выглядели, мягко говоря, так себе. Я остановилась на белом. Кроме того, мне не нравился атласный блеск, но других вариантов не оказалось.

В своем лучшем костюме дед выглядел респектабельно, хотя пиджак стал ему слишком велик. Я знала, что Тони не стал разрезать пиджак на спине, как это делают во многих ритуальных конторах, а заколол его, чтобы лучше сидел. Мама пожелала убедиться, надели ли на деда белье, ведь она сама тщательно приготовила одежду и передала Тони.

Пока дед еще не перебрался в хоспис, пару раз в неделю к нему приходила соцработник, но родители решили, что этого недостаточно. Мама стала наведываться к нему с утра, перед работой — приносила свежую газету, продукты, заваривала чай. Потом забегала днем, а вечером, после шести, наставал папин черед ухаживать за дедом. Он разбирал почту, снова заваривал чай, составлял список покупок и убеждался, что у деда есть под рукой телефон. Однажды дед учудил: вызвал полицию, чтобы та заварила ему чай. По его словам, он «не хотел беспокоить сына».

Итак, мама должна была убедиться, что с дедом полный порядок — только так она могла быть спокойна. Слава богу, белье надели — я уже боялась, что она сама возьмется одевать деда для прощания.

Дед выглядел умиротворенно. Его хорошо убрали — никакого лишнего грима. Даже свет от витражей падал так, чтобы дед предстал в самом достойном виде. Мама сунула колоду карт в верхний карман дедовского пиджака, а сигареты и зажигалку — во внутренний. Мы знали, что эти вещи исчезнут вместе с дедом в огне крематория, но так нам было спокойнее.

Мы провели в часовне около получаса. Говорили с дедом, говорили друг с другом. Когда прощание завершилось, мне стало легче. Мне наконец-то удалось смириться, что деда больше нет. А я-то полагала, что раз работаю в морге, то знаю о смерти все. Как глупо и самонадеянно! Когда смерть коснулась меня по-настоящему, я растерялась, не знала, как поступить; меня это напугало и смутило. Я вспоминала свои разговоры с убитыми горем родственниками. Там все было четко и ясно: я просто выполняла свои обязанности. Здесь же опыт работы санитаром оказался бесполезен, и я не смогла дистанцироваться от происходящего. И даже привычный паб и компания друзей не сулили защиты. Дед умер — и этого уже не изменить.

Продемонстрировала ли я то, что, как мне казалось, все от меня ожидали? Показала ли, что происшедшее меня не страшит, что я понимаю, что подобное случается с каждым из нас? Или я обнаружила свои истинные чувства? Хотела ли я, чтобы все оказалось лишь страшным сном и дед вернулся к нам? Все казалось каким-то неправильным. Я не старалась держаться холодно и отстраненно, но чувствовала, что близкие полагаются на меня и на мой опыт и надеются, что я помогу им пережить это ужасное время.

Но что я могла? Конечно, я разбиралась в «технической» стороне смерти, но ведь все, с кем я имела дело, были для меня чужими. Может быть, не такие уж они чужие?

Глава 50

Дорога до Лондона заняла часа три. Экзамен назначили на два. Хотя мне отказались оплатить отель, я решила выехать заранее. Мама вызвалась в сопровождающие. В девять утра мы сели в электричку, и я всю дорогу судорожно листала «красную книгу», пытаясь освежить в памяти все, что учила. В перерывах мама болтала о пустяках — я чувствовала, что она пытается меня развлечь. Ей это не особенно удавалось. Меня бросало в жар, в животе урчало. В какой-то момент захотелось все бросить и вернуться домой. Я выпила столько черного кофе, что постоянно носилась в туалет. Сердце колотилось бешено.

Когда мы прибыли на Паддингтонский вокзал, у меня было ощущение, что из моих ног вытащили кости. Я едва шла. Меня мутило. Людские толпы и запах выхлопных газов сводили с ума. Мне казалось, что я рухну в обморок. Мама спросила, все ли о’кей. Пришлось улыбнуться и кивнуть. В метро стало еще хуже — я смотрела вокруг и не понимала, как люди справляются с этим каждый день. Когда мы поднялись наверх, совсем рядом с Королевский институтом здравоохранения, я была липкой от пота и напуганной до смерти.

До экзамена оставался час. Я предложила маме выпить кофе. Мне хотелось каким-то чудом вернуться в нормальное состояние. Мама заказала сэндвич, а я сидела и тупо смотрела на очередную чашку кофе. Все утро я получала эсэмэски с пожеланиями удачи. Время экзамена приближалось. Без четверти два я получила сообщение от Эда. Он писал, что не о чем беспокоиться. Это было мило, но страшно далеко от реальности. Последнее сообщение пришло от Люка, а после этого я отключила телефон. Мы вышли из кафе и направились в сторону института. Я все не могла поверить, что мне снова предстоит сдавать экзамен. Все происходящее казалось дурным сном.

Тень огромного здания наползла на нас. Экзаменационный зал тоже оказался очень большим — высокие потолки, высокие окна. На экзамен собрались двенадцать человек. Каждому выделили небольшой стол, где уже лежали стопки бумаги и табличка с личным номером кандидата. Какой-то мужчина обошел зал и предложил нам сложить личные вещи и верхнюю одежду в углу. Мне казалось, что я вот-вот рухну в обморок. К счастью, на столах стояли графинчики с водой и стаканы — это-то меня и спасло. Мы расселись и уставились друг на друга. Меня удивила разница в возрасте экзаменующихся. Хотя трое кандидатов были примерно моими ровесниками, но младше нас никого не было. Всем остальным было далеко за сорок. Мужчины оказались очень крупными — высокие, крепкие, с большими руками, но добрыми лицами. Ни один из них фигурой не походил ни на Грэма, ни на Клайва. Напряженность в зале ощущалась почти физически. Но мне было приятно чувствовать, что все настроены одинаково и все волнуются так же, как и я. Большая дверь открылась, и вошла элегантно одетая дама на высоких каблуках. Она несла большой коричневый запечатанный конверт. Экзаменационные материалы прибыли.

В зале раздался легкий шум. Дама явно почувствовала, что взгляды всех присутствующих устремлены на нее. Она села за большой стол лицом к нам и поздоровалась. В этот момент мне захотелось свернуться калачиком и умереть. Решено. Обратного пути нет. Я готова была провалиться сквозь землю. Что если мне вручат экзаменационный лист и я не смогу ответить ни на один вопрос? Меня охватила настоящая паника. Оглядевшись, я поняла, что не меня одну.

Дама между тем представилась:

— Мисс Рейн, главный экзаменатор.

Она сообщила, что на ответы у нас есть два часа. Приступать можно ровно в два. Мы должны отвечать на экзаменационные вопросы письменно, но ни в коем случае ничего не писать на экзаменационных листах, которые нужно будет сдать. Дама обошла зал и раздала нам тоненькие тетради — на обложке нужно было указать личную информацию. Тетради состояли из шести разлинованных листов формата А4 с полями. Мы должны были нумеровать свои ответы в соответствии с экзаменационными листами.

Раздав тетради, дама вскрыла коричневый конверт и снова обошла зал, раздавая экзаменационные листы — мы не должны были переворачивать их без разрешения. Как хорошо, что я сижу! Если бы стояла, точно рухнула бы. Щеки горели, хотя было даже прохладно. Мисс Рейн положила на мой стол зеленый экзаменационный лист. Два вопроса были написаны на оборотной стороне. Я не знала, можно ли на них смотреть, но я из тех, кто непременно нажмет на большую красную кнопку, если скажут этого не делать.

Оба вопроса оказались тестовыми — нужно было выбрать один из трех вариантов и дать развернутый ответ. От облегчения я чуть не разрыдалась. Я знала оба ответа и была уверена, что проблем не возникнет. Только это мне и было нужно. Я знала, что это как минимум половина экзаменационного листа. Хотя каждый вопрос давал разное количество баллов, половины правильных ответов было вполне достаточно. Отличницей я быть не собиралась. Достаточно было просто сдать — именно этого ждали от меня родные, коллеги и Люк.

Мисс Рейн напомнила, что мы можем отвечать на вопросы в любом порядке, не забывая проставлять номера из экзаменационного листа. Это было очень важно. Стрелка на часах сдвинулась, и нам разрешили приступать. Я начала с вопросов на оборотной стороне листа, боясь перевернуть его. Я ответила на вопрос, касающийся приема тел и заполнения необходимых документов. Это было просто — мы с Мэдди занимались этим каждое утро.

Отвечая на второй вопрос, нужно было выбрать правильный вариант. Какие предосторожности следует предпринять, выполняя вскрытие из группы риска. Речь шла о вскрытии тела человека, с большой вероятностью умершего от инфекционной болезни — гепатита или ВИЧ. В голове звучал голос Клайва:

«…поступай, как хочешь, Шелли, но на руку, которой будешь извлекать органы, ты просто обязана надеть кольчужную перчатку…»

«…не на ту руку, в которой держишь нож, а на ту, что погружаешь в тело, потому что именно ее легче всего поранить…»

«…ни при каких обстоятельствах не покидай секционную, меняй инструменты и, по возможности, старайся сделать так, чтобы в зале был кто-то еще…»

«…на столе не должно оставаться капель крови, пол тоже следует вытирать, а если патологоанатом забрызгал пол кровью, не бойся пройтись шваброй вокруг его ног; порой они бывают жуткими неряхами и забрызгивают не только пол, но и стены и даже потолок, ты должна оставить все идеально чистым…»

«…инфекции передаются через кровь — достаточно одной капли. Никаких игл и уколов, ни при каких обстоятельствах. Ты должна все тщательно дезинфицировать…»

«…а самое главное — ты должна максимально защитить себя, не делать ничего, что представляет риск для тебя и окружающих, и не жалеть времени. Если в чем-то не уверена, всегда спрашивай старших — на экзамене такой ответ понравится…»

Ответив на вопрос, я подумала: если бы Клайв был сейчас здесь, я бы его расцеловала. Ответы записаны — полдела сделано. И тут снова вернулся страх, и я не сразу перевернула лист. На лицевой стороне были вопросы из серии «заполните пробелы». На листе было напечатано двадцать пять ответов с пробелами — в некоторых пробел был один, в других два. Нам нужно было записать ответы в тетрадь. К счастью, в семнадцати ответах я была абсолютно уверена, остальные заполнила наугад. Я закончила к половине четвертого. Оставалось еще полчаса. Я отложила ручку и откинулась на спинку стула. Мисс Рейн заметила это, подошла ко мне и шепнула, что если я закончила, то могу выйти. Я пулей вылетела из зала.

Я вышла из здания и стала, что твоя рыба, глотать ртом свежий воздух. Я испытывала непередаваемое облегчение, но через несколько минут мне показалось, что я должна вернуться и вновь проверить свои ответы. Меня одолели сомнения. Я знала, что сделать этого уже нельзя. Со вздохом я включила телефон и принялась читать последние сообщения, а потом позвонила маме — она ждала меня в кафе неподалеку. Я забрала ее оттуда, и мы отправились в ближайший паб перекусить и успокоиться.

Теперь оставалось только ждать.

Глава 51

Ждать нужно было семь недель. В морге царили тишь да гладь. Такое иногда бывает — люди вдруг перестают умирать, словно смерть вышла из моды, а через пару недель вспоминают, что пора бы и честь знать. На прежней работе я любила такие дни — любая возможность немного отдохнуть от труднообучаемых была манной небесной. Но в морге мы могли заниматься только уборкой, заказом необходимых материалов и бумажной работой. Потом пили кофе, болтали и встречали работников похоронных бюро и родственников умерших.

В такие дни Клайв развлекал нас историями и наблюдениями за тем, что происходило вокруг. Окно нашего кабинета выходило не только на приемный покой, но еще и позволяло видеть тех, кто заходит в отделение патанатомии с черного хода. У Клайва были прозвища почти для всех, но больше всего он любил Рея. По утрам Рей мыл в отделении полы и выносил мусор. Ему было около семидесяти, и он казался мне самым несчастным человеком в мире. Говорил он лишь о погоде и футболе. И всегда ставил Англию на первое место. Он болел за «Эвертон», и жизнь его полна страданий, которые он распространял вокруг себя с огромным наслаждением. В дождливую субботу «Эвертон» проиграл «Ливерпулю» 4:0. Мы точно знали: если в понедельник Рей поймает тебя в коридоре, тебе не жить, пока он не вывернет пред тобой душу. Я к футболу была равнодушна, поэтому Рея боялась как чумы. Устрашить же Клайва было невозможно. Он умел получать удовольствие от всего, хотя бо́льшую часть времени занимался тем, от чего других вывернуло бы наизнанку.

Мы знали, что идиллия продлится недолго, и все действительно закончилось весьма неожиданно. На трассе произошла авария, потрясшая весь Уэст-Мидлендс. Все случилось утром, в час пик. Прямо перед выходом из дома я увидела бегущую строку в выпуске новостей. Столкнулись не менее шести машин, среди них тяжелый грузовик. Судя по кадрам, возник сильный пожар. Я почувствовала, что пора настраиваться на рабочий лад. Движение в центре города было сильно затруднено — трассу перекрыли, и все, кто двигался на север, поехали в объезд.

На работу я опоздала на пять минут. Клайву уже звонили из службы коронера. Он слушал серьезно. Мы с Мэдди сделали кофе и тоже стали слушать. Стало ясно, что погибли трое — все находились в одной машине. Машина влетела под грузовик и загорелась, никто не смог выбраться. Мне начало потихоньку дурнеть. Мэдди тоже изрядно побледнела. Мы еще ни разу не видели жертв пожара и не стремились расширять кругозор.

Тела прибыли около полудня. Ритуальщики были неразговорчивы. Тела находились в плотных черных мешках. По очертаниям ничего нельзя было понять. Мешки были покрыты пеплом и сажей, и я могла лишь догадываться, что нас ждет, когда мы их откроем. А еще был запах. Никогда прежде я не чувствовала такого запаха в морге, но он был очень знакомым. Он напоминал о пикниках. Когда мы перекладывали тела на свои каталки, два мешка оказались очень легкими, вдвое легче нормальных взрослых тел. На ощупь мешки тоже были странными — словно внутри находилась не плоть, а нечто твердое.

Днем Невилл прислал запрос на вскрытие, и мы узнали, что нам доставили семью Франклин: мать, отца и семнадцатилетнюю дочь. Они возвращались из Девона, куда ездили навестить друзей. Вскрытие предстояло проводить Эду. Он спустился к нам ознакомиться с материалами. Закончив с бумагами, он позвонил в службу коронера и сказал, что до вскрытия хочет увидеть полицейские отчеты об аварии, а также фотографии, сделанные на месте происшествия криминалистами. Положив трубку, повернулся к нам и с печальной улыбкой сказал:

— Завтра придется нелегко. Но я уверен, что справимся.

На следующее утро я пришла в морг после бессонной ночи. Клайв за столом листал книжку на спирали в светло-голубой обложке. Мэдди тоже была на месте.

— Фотографии с места происшествия, — пояснила она, кивнув на Клайва.

— И как?

— Я пока не видела.

Клайв оторвался от фотографий.

— Ничего хорошего, — сказал он.

Мне показалось, он не хочет, чтобы мы это видели, но он протянул книжку нам:

— Не пугайтесь слишком.

Корпус машины, которую наполовину затянуло под грузовик, являл собой обгорелый остов. Внутри находились три тела, но более всего они напоминали манекены, в которые выпустили струю из огнемета. Водитель согнулся над рулем. Руки, прогоревшие до костей, стиснули рулевое колесо. Пассажирка на переднем сиденье сидела неестественно прямо. Сильнее всех пострадала пассажирка сзади. Тело ее скрючилось, кулаки были сжаты, ноги и руки словно сведены судорогой. Глядя на нее, я подумала, была ли она жива, когда машина загорелась.

До конца мы не досмотрели.

Через час пришел Эд. Он изучил фотографии и ознакомился с полицейскими отчетами, присланными Невиллом. Мешки с телами ждали нас на секционных столах. От кофе Эд отказался и отправился в раздевалку. Клайв, Мэдди и я прошли в секционную. Вскоре пришел Эд, и мы вскрыли мешки.

Снова этот запах, только намного сильнее. Мучения наши усугублялись еще и тем, что теперь мы видели троих несчастных. У водителя — по-видимому, это был мистер Франклин, но пока что мы не идентифицировали ни одного тела — были отломлены обе руки, иначе его нельзя было бы извлечь из авто. Руки лежали рядом. Ноги у бедняги сгорели почти полностью, равно как и бо́льшая часть корпуса с грудью. Пассажирка на переднем сиденье тоже сильно обгорела. Но тяжелее всего было смотреть на хрупкую фигуру той, что сидела сзади: у нее сгорели руки и ноги, от спины остался только позвоночник и несколько обгоревших обломков ребер.

Эд и Клайв осмотрели тела в поисках украшений. На миссис Франклин было обручальное кольцо и такое же на руке водителя, отделенной от тела. На пассажирке с заднего сиденья ничего не нашли. Одежда сгорела, так что искать в карманах не пришлось. Эд стал описывать внешний вид трупов. Мэдди произнесла:

— По-моему, здесь и описывать нечего.

Эд взглянул на нее.

— Не торопись.

Затем обратился к Клайву.

— Я сам займусь эвисцерацией.

Клайв слабо улыбнулся.

— Уверен?

Патологоанатомы редко берутся за эвисцерацию. Эд ничего не ответил и взялся за нож, а мы продолжали наблюдать. Начал он с водителя. В брюшной полости не было ничего, кроме обгоревшей печени. Но грудная клетка уцелела. Эд вскрыл ее — резать почти не пришлось, достаточно было разъять кости. Сердце и легкие сварились, но не обгорели. Эд осторожно извлек их и вместе с печенью опустил в таз. Затем разрезал ребра и осмотрел каждое — почти все были сломаны. Перелом обнаружился и в поясничном отделе позвоночника, но таз не пострадал.

— Достанешь мозг? — обратился Эд к Клайву.

Клайв кивнул и указал на дыру со сколотыми краями, зияющую в черепе.

Эд кивнул.

— Думаю, это от огня, — пояснил он нам с Мэдди. — От сильного жара кости трескаются.

Пока Клайв вскрывал череп, Эд занимался внутренними органами. Мы с Мэдди продолжали наблюдать. Работая, Эд давал пояснения.

— Аорта перерезана. Это хорошо.

— Разве? — спросила Мэдди.

— Это классическая травма, вызванная силой инерции. Несовместима с жизнью.

— То есть он погиб от травмы?

— Надеюсь, — пробормотал Эд.

Он вскрыл дыхательные пути. Они оказались чистыми, и мы увидели, что Эд улыбается под маской.

— Сажи нет. Это хорошо. Значит, он точно умер до возгорания.

Подошел Клайв с мозгом. То, что лежало у него в тазу, не было похоже на обычный мозг — оно было гораздо меньше, светлее и тверже.

— Сварился, — пояснил Эд. — Как в духовке. Ткани застыли, словно в фиксаже.

— Я удалил твердую оболочку, — сказал Клайв. — Признаков травмы нет.

Так и оказалось. Эд повеселел. Теперь он точно знал, что смерть наступила в результате столкновения, а не от огня. Он перешел к пассажирке с переднего сиденья и обнаружил те же травмы. Поскольку тело женщины обгорело не так сильно, в груди обнаружились следы большого количества крови — аорта была разорвана в результате удара. Нам стало немного полегче — утешала мысль, что эти несчастные перед смертью не страдали. От таких травм они умерли почти мгновенно. А вот с пассажиркой с заднего сиденья возникла проблема. Разорванной аорты Эд не обнаружил, равно как и серьезных повреждений костей. Он нахмурился, но, вскрыв дыхательное горло, вздохнул с облегчением — сажи не было.

Он покачал головой и вздохнул.

— Я не знаю, от чего она умерла.

— Но не от огня? — с надеждой спросила я.

Эд пожал плечами.

— Надеюсь, что нет. Чистые дыхательные пути — хороший знак…

Однако голос его звучал неуверенно.

Я вспомнила, как скорчилось тело в машине, и пришла в ужас. Что если она выжила при столкновении и сгорела заживо?

Эд вернулся к телу.

— Шансы проверить уровень угарного газа очень малы.

Я знала, что при пожаре уровень угарного газа в крови повышается.

— Кровь брать бесполезно, — сказал Клайв.

— Попробуй костный мозг из поясничного отдела — это наш единственный шанс.

— О’кей, босс, — кивнул Клайв.

Пока Клайв брал образцы, Эд заполнял документы. Много писать не пришлось. Закончив, он отправился в душ.

— Что ж, — сказал Клайв, — по крайней мере, не придется возиться с восстановлением.

Нам оставалось лишь застегнуть мешки и вернуть тела в хранилище. Даже убираться почти не пришлось — только и дела, что смахнуть крошки пепла и сажи с пола и смыть жир и сгустки крови со стола. Когда мы закончили, в секционной остался только запах горелой плоти.

Пока мы пили кофе, Эд позвонил Невиллу и поделился выводами. Он сказал, что отправил образцы костного мозга в лабораторию, чтобы проверить уровень угарного газа. Выслушав Невилла, Эд сказал:

— Нет, показывать их нельзя.

Клайв тихо рассмеялся.

— Нет! — повторил Эд. — Придется обойтись зубной картой… Да, сохранились.

Положив трубку, он покачал головой:

— И где только у человека мозги?

Клайв лишь рукой махнул. Мы давно привыкли, что коронерская служба требует привлечения родственников для опознания тел. Наши возражения, связанные с состоянием тел, никогда не были для них аргументом, они полагали, что мы преувеличиваем.

Придя домой, я налегла на вино. Люк готовил ужин и не стал ни о чем расспрашивать. Он знал, что, если будет нужно, я сама все расскажу. Хорошо было вернуться к нормальной жизни, хотя девушка с заднего сиденья долго не покидала моих мыслей.

Глава 52

Результаты экзамена предстояло узнать 26 апреля. Предшествующие дни оказались гораздо напряженнее, чем я думала. Мне казалось, что все будет как обычно. Конечно, я буду волноваться, но день этот не будет отличаться от всех остальных. Результаты меня не беспокоили. Я твердила себе, что это не имеет значения — в конце концов моя работа от него не зависит. Экзамены в школе, например, были куда важнее.

Но когда перевалило за середину апреля, мной постепенно стало овладевать беспокойство. Хоть это никак не повлияло бы на мою работу (я была достаточно горда, чтобы быть тщеславной), мне все-таки было тревожно. Общение с Эдом меня только нервировало. Я знала, что он действует из лучших побуждений, — ему хотелось поддержать меня, и он без конца твердил, что абсолютно уверен в моем успехе. Я наверняка все сделала правильно, и никаких проблем не будет. Я же сильно в этом сомневалась. В конце концов, он не сидел со мной в том зале и не знает, какой никчемной и глупой я себя ощущала. Чем ближе был день объявления результатов, тем сильнее меня охватывало это чувство. Я точно знала, что могла справиться лучше.

В день объявления результатов я ушла в морг до прихода почтальона, предпочитая провести день в блаженном неведении. Но уже утром спустился Эд и потребовал доложить о результатах. Я сказала, что ничего не знаю. Он был поражен — неужели я готова ждать до вечера?

— В обед отвезу тебя домой, — сказал он.

— Зачем?

— Чтобы ты узнала свои результаты.

— Это может подождать, — сказала я.

— Поедем! — воскликнул он. — Мне, например, не терпится узнать радостную весть.

— Клайв все равно меня не отпустит, — виляла я.

Но Клайв отозвался:

— Отчего же? Работы сегодня все равно немного.

Они словно сговорились. В итоге мы с Эдом поехали. В машине у меня дрожали ноги и перехватывало дыхание — точь-в-точь как в день экзамена. Я, конечно, сильно лукавила, говоря, что меня не волнуют результаты… Эд же был невозмутим. Он включил радио и всю дорогу болтал. Мы подъехали к моему дому. Эд улыбнулся и сказал:

— Не волнуйся, Шелли.

Я нервно улыбнулась и кивнула.

Пройти нужно было всего несколько шагов, но я шла целую вечность. Парни услышали меня и принялись лаять изо всех сил. Я вставила ключ в замок, вошла и сразу же увидела на полу несколько конвертов.

Реклама, счета за телефон… И большой коричневый конверт. На экзамене, пообщавшись с другими кандидатами, я узнала, что, если конверт тонкий и гибкий, значит, все плохо. Если же плотный, значит, стало быть, наоборот. Собаки отчаянно лаяли. Живот скрутило — мне казалось, что меня сейчас вырвет. Я наклонилась, взяла коричневый конверт, вскрыла его и вынула бумагу.

Признаюсь, сдала я весьма посредственно, на что Эд, ознакомившись с результатами, не преминул мне указать, но мне было уже все равно. Я сдала! Экзамен позади! Я была счастлива.

Клайв и Мэдди тоже были рады. У меня кружилась голова от счастья — как в тот день, когда я получила работу в морге. Я позвонила Люку. Он тут же предложил обмыть мой успех. Мама разрыдалась. Я слышала, как папа кричит: «А я знал, что у нее получится! Шелли все по плечу!»

Вечером мы все собрались в пивном саду. Спускались сумерки. Веселье было в полном разгаре, пиво пенилось в кружках. Папа не уставал поднимать за меня тосты и рассказывать всем, как он мной гордится. Он называл меня гордостью семьи и награждал прочими лестными эпитетами, так что в конце концов вогнал меня в краску.

В этот вечер я почувствовала, что наконец добилась в жизни чего-то серьезного. У меня была любимая работа, которая была нужной и важной. Я вспомнила, каких романтических представлений была полна год назад. Я тогда и понятия не имела, насколько важна работа санитара морга, и не могла себе представить, что буду ею так гордиться. А еще я думала, что морг сделал меня лучше — почти каждый день я видела людей в их лучших и худших проявлениях. Клайв, Грэм, Эд, Питер, Мэдди и я делали работу, о которой большинство людей и слышать не хотят. Но если не мы, то кто?

Примечания

1

Игра слов. Жировая печень (стеатоз, жировой гепатоз) — наиболее распространенный гепатоз, при котором в печеночных клетках происходит накопление жира. Фуа-гра (фр. foie gras — «жирная печень») — специальным образом приготовленная печень откормленного гуся или утки.

Content

Нелепая смерть. Загадочные и трагичные истории из практики патологоанатома

Об авторе

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Примечания