Филип Грин

Люди скорой. Честные истории о том, как спасают жизни

Philip Allen Green, M.D.

People of the ER

© 2017 Philip Allen Green M.D.

© Перевод на русский язык ООО Издательство «Питер», 2021

© Издание на русском языке, оформление ООО Издательство «Питер», 2021

© Серия «Сам себе психолог», 2021

* * *

Посвящается моей семье

Люди скорой

Хочу рассказать вам о тех, с кем я встречаюсь каждый день и о ком еще не рассказывал.

Это люди приемного покоя.

У них давно сформировалась зависимость в самой крайней ее форме. Они безумцы и не желают признавать своего безумия. Они алкоголики, наркоманы, насильники – с ними нельзя иметь дело.

Если присмотреться, таких можно встретить в любом приемном покое. Они разбросаны по разным палатам и прячутся за шумом и хаосом, среди пациентов с загрудинной болью и травмами. Их легко не заметить, пройти мимо, скользнув пустым взглядом. Но только не сегодня. Давайте начнем с палаты № 1.

Здесь находится мужчина. Зовут его Стивен. Он алкоголик. Нет, не такой: «Привет, меня зовут Стивен, и я алкоголик». Нет, Стивен – алкоголик из приемного покоя. Вы наверняка встречали его раньше. По крайней мере, точно такого же Стивена из своего города.

Он один из тех, кого мир пережевал и выплюнул, жалкий отброс человечества, падальщик, который скрывается во мраке, когда вы в три часа ночи включаете аварийное освещение. Его (и ему подобных) можно увидеть на скамейках в парке или на газонах практически в любой точке города. Он не похож на попрошаек с аккуратными, написанными от руки табличками с просьбой о милостыне. Истинные Стивены всегда слишком пьяны для подобного. Проезжая мимо, вы говорите детям: «Этот дядя просто спит», но сами-то понимаете, в чем дело. Этот дядя мертвецки пьян в половине восьмого утра.

Стивены есть везде.

В определенном смысле Стивены – настоящие граждане мира. Они не признают политики и границ. Они жили и живут во всех странах и во все эпохи с незапамятных времен. Это особое племя и особый народ, истинные кочевники, унесенные ветром. Зимой они мигрируют на юг. Когда приходит лето, они бредут назад, от бутылки к бутылке. Они есть во всех маленьких и больших городах мира.

Если хотите поговорить со Стивеном или просто принести ему сэндвич, ищите его по осколкам. По сверкающей в лучах солнца тропе. По трагическому пути. Опуститесь на колени и сделайте глубокий вдох. Вы почувствуете запах перегара. Глаза у вас заслезятся, а в носу засвербит, словно вы вдохнули отбеливатель для стирки.

Чуть повернитесь, и тропа засверкает еще ярче, словно алмазная пыль. Прозрачное стекло водочных бутылок отлично блестит на солнце. Наклонитесь еще ниже, и вы разглядите яркие красные, синие и зеленые осколки бутылок Mad Dog 20/20[1]. Бутылки упали и разбились. Они все еще сочатся крепленым вином. Они расцвечивают тропу, как капли краски, упавшие с кисти художника. Вы заметите несколько золотых блесток украденной в магазине бутылки Goldschläger[2]. Трагический путь неожиданно становится таким немыслимо прекрасным, что устоять невозможно. Вам хочется идти дальше, найти художника.

И вы идете вперед, вдоль этой тропы, словно гончий пес, взявший след. Путь Стивена лежит из приемного покоя через больничную парковку, затем на Мейн-стрит, к автобусной остановке. Здесь он резко сворачивает налево, в переулок, и ведет к помойке возле KFC. Стивен отлично знает местного прыщавого менеджера-скандалиста. Стивен поднимает крышку, залезает в бак, перекусывает холодной курицей и застывшей картошкой и шагает дальше.

Остановка возле винного магазина, чтобы пополнить запасы. Расплачивается Стивен собранными бутылками и банками. Оттуда он направляется к реке, перелезает через проволочную изгородь, скользит по глинистому берегу. И вот он дома. Тут можно и расслабиться с бутылкой. Стивен собирает ветки и разводит огонь на старом кострище. Скоро подтянутся другие бродяги. Их охота и странствия на сегодня закончились. Цена входного билета – спиртное, и каждый приносит свою долю, бутылки, которые позвякивают в их сумках и рюкзаках.

Посмотрев на их лагерь, можно не заметить ничего, кроме грязи: старые одеяла, пара использованных шприцов, перевернутая магазинная тележка на трех колесах. Вам неизвестно, что это посадочные огни. Это сигнал другим алкоголикам и наркоманам, бродящим поблизости. Когда наступит момент и начнется откат после героинового или алкогольного кайфа, эти огни подадут сигнал: «Аварийная посадка! Приземляйся к нам!»

Если осмелитесь, можете перелезть через изгородь и спуститься к реке. Можете вторгнуться в лагерь, пинать бутылки или самих бродяг, орать на них во все горло. Но Стивены посмотрят на вас остекленевшим взглядом и снова присосутся к бутылкам. И глаза их будут так же пусты, как бутылки, валяющиеся под ногами.

Да, алкоголики – люди приемного покоя. Люди между нот, играющие не по правилам. Но они не единственные.

В палате 5 лежит Мэнди Б. Она наркоманка – сидит на бенадриле. Да-да, вы не ослышались: на бенадриле. Два-три раза в неделю она поглощает огромные упаковки розовых антигистаминных таблеток. Посасывая их, словно конфетки, она покидает этот мир и улетает в свой собственный мир между нот. А потом Мэнди бродит по парковке у супермаркета, натыкаясь на машины и столбы освещения и беседуя с людьми, которых никто, кроме нее, не видит. Кто-то вызывает полицию, потом скорую, и она, как блудная дочь, возвращается к своему народу.

К людям приемного покоя.

Она ковыляет по приемному покою, мышцы ее подергиваются, словно у наполовину обезглавленной индейки, которая мечется по птичнику накануне Дня благодарения. Мэнди пытается ходить. Каждое ее движение выглядит странно – стоп-старт, стоп-старт, стоп-старт, стоп! Губы ее кривятся, слова сливаются в неразборчивую кашу, расширенные зрачки похожи на две черные луны на свекольно-багровом лице. Она шарахается от пауков, змей и чудовищ, которых видит только она одна. Они ползают по полу, стенам, проходят сквозь стены и проникают под ее кожу.

– Вернись в палату! – кричу я, когда она пятнадцатый раз за четверть часа выходит в приемный покой, бормоча что-то про летучую мышь, кошку или шляпу, прилипшую к ее руке.

Да, Мэнди Б. точно одна из людей приемного покоя.

Не поймите меня превратно. Здесь есть и другие. Те, кого вы назвали бы «нормальными». Такие, как вы. В одиннадцатой палате лежит бизнес-леди Шелби с гриппом. В шестой – четырехлетняя Тами с больным ухом. В девятой – семидесятилетний мужчина, имени которого я еще не запомнил. У него пневмония.

Когда эти люди смотрят на мир, они видят только таких же, как они. Людей приемного покоя они не замечают. А если и замечают, то чаще всего смотрят на них с вялым любопытством. Как на трехногую собаку, которая во вторник проковыляла мимо их дома. Посмотрели на нее – и тут же забыли.

Но я не забываю. Я не могу. Я постоянно вижу их.

Вот, например, Энтони. Он в восьмой палате. Энтони сидит на коке. Нет, не на газировке. Я встречаюсь с ним два раза в месяц по понедельникам. После уик-энда, следующего за днем зарплаты. Зарплату он тратит на кокаин и проституток.

В последнее время его мучают вызванные кокаином боли в груди. Страсть к кокаину буквально сжигает его. Измученный миокард дает депрессии сегмента ST на ЭКГ – и неудивительно после сорока восьми часов кокаина, секса, музыки техно и химических радостей. Эти радости наполняют его сорокасемилетнее сердце, но потом оно стонет, умирает и начинает терять свой драгоценный тропонин.

– Постарайтесь не употреблять наркотики, – советую я, и мы оба смеемся. – Серьезно, умеренность никому еще не вредила. Особенно с возрастом.

Я знаю, что он не изменится. У него уже был один инфаркт. Очередные выходные могут стать для него последними. Я буду скучать по его умопомрачительным историям, бархатному смеху и блеску в глазах, когда он в мельчайших подробностях рассказывает о близняшках, с которыми провел уик-энд в мотеле.

Они приходят и уходят, люди приемного покоя. Лицо за лицом, история за историей, тело за телом. Каждый заперт в собственном пространстве. Иногда я просыпаюсь среди ночи и вспоминаю, кто поступил, а кто выписался.

Столько людей. Столько зависимостей. Порой мне трудно поверить, что мы живем своей жизнью. Скорее, жизнь живет нами. Мы – лишь пешки в этой бешеной гонке, пытающиеся зубами удержать ускользающие дни, которые стремительно уносятся прочь и исчезают за горизонтом. Колеса проскальзывают на льду, и мы мчимся без тормозов к очередному повороту.

Вот Дэвид из седьмой палаты. Дэвид – наркоман, он подсел на дилаудид. Дилаудид – это обезболивающее, опиат.

Когда мы познакомились, Дэвид не был человеком приемного покоя. Он просто катил по дороге жизни – крыша откинута, лицо подставлено солнцу, впереди прямая ровная дорога. Он работал в гараже «Эмералдс» на углу Второй и Мейн-стрит, чинил дизельные двигатели. У него была прелестная подружка, квартира – и будущее. А потом как-то вечером после работы он уронил на пол кухни мобильный телефон. Стекло треснуло, и от злости он со всей силы врезал кулаком по шкафчику над раковиной.

Две пястные кости, которые можно нащупать на тыльной стороне ладони, щелкнули и сложились, как сломанные карандаши.

– Это называется «переломом боксера», – сказал я ему, занимаясь его рукой. – Вам нужно сделать операцию, чтобы кости срослись правильно.

Он кивнул – собственная глупость его явно смущала.

– Такое случается, – подбодрил его я. – Просто займитесь рукой и будете как новенький.

Я велел ему обратиться к хирургу-ортопеду, чтобы тот выправил его кисть. Дэвид поблагодарил, и мы расстались.

То есть я так думал.

Но Дэвид не пошел к ортопеду. Не пошел совсем. Он стал принимать выписанное мной обезболивающее – перкосет, наркотик. И когда он принял первую таблетку, во мраке, царившем в его разуме, вспыхнул свет. Свет был настолько ярким, что ослепил его и затмил весь остальной мир.

Через неделю он вернулся. Наложенная мной временная шина была грязной. Она совсем разболталась. Дэвид сказал, что проспал прием у ортопеда, а рука страшно болит. Он записался на другое время, но сейчас ему нужно обезболивающее.

Я снял повязку и осмотрел руку – она покраснела и распухла. Похоже, Дэвиду действительно было больно. Делать нечего, оставалось только ждать. Еще не зная, куда это нас заведет, я выписал ему обезболивающее, сам позвонил ортопеду и записал пациента на следующий же день. Дэвид сказал, что придет. Обязательно придет.

Но наркотики – странная вещь. Второй курс таблеток сделал свое дело. Таблетки вытолкнули Дэвида из этого мира и показали убежище, личное пространство между нот.

В следующий раз мы встретились через три месяца. Он потерял работу, подружку и квартиру. Он жил на диване у приятеля. Дэвид решил, что любит эти таблетки сильнее всего остального и готов пожертвовать всем ради еще одного прекрасного часа опиатной благодати.

Таблетки кончились, но коллега продал ему дилаудид, еще более сильный наркотик. Перкосет стал казаться детской забавой. А потом приятель приятеля познакомил Дэвида с отвязным кузеном дилаудида, героином. Таблеткам и ожиданию благословенного момента больше не оставалось места.

С героином ты можешь взлететь на вершину, как только игла поцелует твои вены.

Короче говоря, Дэвид дошел до крайности, несмотря на все мои попытки склонить его к лечению. Он на собственном горьком опыте узнал, что за каждой героиновой вершиной следует глубокая пропасть. И теперь он оказался на самом ее дне.

Две недели назад ему все же сделали операцию на руке. Пришлось ломать неправильно сросшиеся кости. Я видел его запястье. Оно напоминало выбросившегося на берег кита, окруженного строительными лесами – экзоскелет запястья обхватывал всю руку Дэвида. Только так можно было выправить кости, слишком долго остававшиеся в неправильном положении. Когда Дэвид стал героиновым наркоманом, он перестал думать об иглах, гигиене – обо всем, кроме следующей дозы.

Он подцепил МРЗС – метициллин-резистентный золотистый стафилококк, бактерию, устойчивую к антибиотикам. И бактерия мгновенно атаковала его запястье. Сейчас его рука лежит на подушке, пальцы выпрямлены. Кисть похожа на кисть великана: распухшая, красная, горячая, источающая гной – жуткое зрелище.

И вот сейчас, когда обезболивающие нужны Дэвиду как никогда, они уже не работают. Ежедневные дозы героина убили рецепторы опиатов в его мозгу – так волны смывают следы на песке.

Я накачиваю его обезболивающими, но они просто идут по нейронам, не зная, что делать и как помочь.

Дэвид лежит на каталке, весь мокрый от жара – от инфекции у него поднялась температура. Через полчаса ему предстоит отправиться в операционную. Всю конструкцию придется снимать и начинать с нуля.

Я смачиваю салфетку и кладу на его потный лоб. Дэвид не смотрит на меня. Он глядит в потолок, считает дырки в панелях и пытается понять, что же произошло с его жизнью.

– После операции я к вам поднимусь, – говорю я.

Он не отвечает.

Это нормально. Люди приемного покоя никогда не отвечают.

Я выхожу из палаты.

Это касается почти всех пациентов – по крайней мере, сейчас. Люди приемного покоя – особый народ, странное племя, потерявшиеся мальчики Питеры Пэны, только с зависимостями и хроническими болезнями. Когда им некуда идти, они оказываются здесь.

С нами.

С теми, кто работает в приемном покое.

С еще одним народом, потерявшимся в пространстве между нот.

А теперь я расскажу о нас: о врачах, медсестрах, санитарах и администраторах приемного покоя. Не о тех, кто приходит на пару месяцев и сбегает, выбирая новую работу в другом месте. Не о них – они нормальные люди. За них можно не беспокоиться.

Я расскажу о тех, кто пришел сюда и так и не ушел. Для кого приемный покой стал работой.

Вот, например, Том. Сегодня он дежурный мед-брат. Ему уже далеко за шестьдесят. Невысокий, лысеющий, непрерывно курящий и глотающий нитроглицерин ветеран Вьетнама. За тридцать лет работы он стал настоящим виртуозом языка приемного покоя. В одном его предложении больше ругательств и проклятий, чем в речи большинства людей за неделю. Лексикон его настолько ярок и образен, что я в обществе Тома часто теряю дар речи. Он настоящий художник слова, маэстро Мальстрема[3] экстренной медицины. Когда увидите его, спросите, как прошла смена, – или, выражаясь его языком, «чертово шоу». Но когда этот человек входит в палату пациента, он мгновенно становится истинным профессионалом.

Он тоже наркоман. Только у него другой наркотик – приемный покой.

Однажды мы разговаривали об этом. Мне было плохо, работа меня доконала. Бесконечная бойня выбивала меня из колеи так часто, что мне уже не хотелось возвращаться. Мне хотелось уйти, покончить с этим. Работать с девяти до пяти, отдыхать по выходным, как весь остальной мир. Я устал от пространства между нот, которое я делил с другими наркоманами в три часа ночи с понедельника на вторник. Я чувствовал себя в ловушке и не мог выбраться.

– Вы не сможете уйти, док, – сказал мне Том. – Да, конечно, можете попытаться. Возможно, это вам сейчас и нужно. – Он закинул таблетку нитроглицерина под язык: стенокардия не давала ему покоя. – Но это место меняет людей. Оно ловит нас на крючок, и когда такое случается, отсюда уже не уйти.

Я покачал головой. Я думал, что это не про меня. Я думал, что он ошибался, и мне-то удастся уйти. Я ушел – взял полугодовой академический отпуск. Но не прошло и двух недель, как мне сделалось плохо. Весь мир вокруг стал серым, скучным, заурядным, упорядоченным… и, что хуже всего, предсказуемым.

Врач скорой качал дыхательный мешок и что-то кричал водителю. Я видел лишь мельком, буквально секунду, и машина скрылась вдали. Я стоял на тротуаре и смотрел им вслед. Прошла минута. Собака заволновалась. Мимо прошествовала пожилая пара, вышедшая на утреннюю прогулку. Мужчина вежливо кивнул, женщина улыбнулась. Я поздоровался, они поздоровались в ответ. Аккуратные старички с хорошей кожей и идеальными зубами, крепкие и энергичные.

Во дворе напротив на идеально подстриженном газоне за столь же идеально подстриженной изгородью играли дети. В воздухе пахло весной, а небо было безоблачным и синим. Отец детей сидел на крыльце, пил кофе и читал газету. Я чувствовал себя отдохнувшим. И нормальным. Но это было ужасно.

Я должен быть счастлив и спокоен, но я думал только о той скорой, о том, как медики врываются в приемный покой и кричат о помощи.

Через два дня я прервал свой отпуск и вернулся в больницу. Увидев меня, Том кивнул с легкой улыбкой и сразу же ввел в курс дела.

– Сегодня здесь просто сумасшедший дом, док. У нас тридцать озверевших родственников в зале ожидания, и администраторы дышат нам прямо в затылок.

Его перебил громкоговоритель. Синий код[4] в трех минутах езды. Том разразился очередной нецензурной тирадой, кинул под язык пару таблеток нитроглицерина и понесся готовить койку.

Мэнди Б., пошатываясь, вышла из палаты и рухнула ничком, разбив нос. Похоже, она где-то нашла бенадрил. Я не успел среагировать, как из соседней палаты появился Стивен и присел на корточки рядом с Мэнди, качаясь, как дерево на ветру. В руке он держал бутылку Mad Dog. Стивен перевернул Мэнди и осторожно похлопал по щеке, зовя по имени. Он явно хотел убедиться, что с ней все в порядке.

И тут я понял: это мое место, я принадлежу ему. Это не просто народ приемного покоя. Это мой народ, мое племя. Мое место в этом мире рядом с ними – с алкоголиками, наркоманами, несчастными, страдающими и погибающими. Оказалось, что между нот есть пространство, где звучит музыка.

Почему-то мы оказались в этом безумном пространстве все вместе. Но это хорошо, потому что, как ни странно это покажется, мы не одиноки в своих зависимостях, недостатках и безумии.

Мы есть друг у друга.

Мы – народ приемного покоя, люди скорой.

Благословение первое и последнее

Я встал в изножье кровати и похлопал по матрасу правой рукой.

– Давайте, кладите ее сюда.

Два медика синхронно кивнули, ухватились за края простыни и подняли пациентку, как в гамаке.

– Раз, два, взяли! – скомандовал высокий.

Они переложили женщину с каталки скорой помощи на больничную кровать, отпустили углы простыни, и она расправилась.

Пожилая женщина в застиранном розовом белье и поношенном халате лежала на спине под беспощадным светом люминесцентных ламп. Женщина была очень худой, фунтов семьдесят[5], не больше, – скелет, обтянутый кожей. Я мгновенно понял, что передо мной тело, почти уничтоженное раком. Болезнь расплавила ее, как кусочек сахара, брошенный в чашку чая. Остались одни опухоли, но и они скоро исчезнут.

Медики отступили, и я шагнул вперед. Женщина не реагировала. Она просто лежала, не шевелясь, только грудь судорожно вздымалась. Глаза ее были крепко зажмурены. Они так глубоко ушли в глазницы, что мне на мгновение показалось: их удалили после какой-то ужасной катастрофы. Я приложил стетоскоп к груди, и веки женщины шевельнулись, почувствовав прикосновение. Глаза сохранились, но провалились настолько, что это казалось невозможным.

Я слушал ее сердцебиение. Тук-тук, тук-тук – пауза – тук-тук… Сердце билось неровно – так пьяный инвалид ковыляет на деревянной ноге. Легкие сжимались и расширялись со страшным хрипом – воздух растягивал легочную ткань, которая больше не желала растягиваться.

Я обернулся. Такое тело – это предупреждение. Предупреждение такое же громкое и понятное, как сирена воздушной тревоги или сигнал телеметрической системы. Кто-то довел эту женщину до такого состояния. Ее состояние слишком тяжелое, чтобы она могла дойти до него сама, в одиночку. И кто бы это ни был, совершенно ясно, что «нет» в качестве ответа они не примут, даже если это рак… Я нервно обернулся на приемный покой. Пока там никого не было.

Я повесил стетоскоп на шею и продолжил осмотр. Женщина чуть-чуть повернула голову набок, и ее череп блеснул в свете люминесцентных ламп. Волос у нее не было. Я заметил, что кожа черепа покрыта тонкой паутиной темных вен. Они змеились под кожей, словно трещины на лобовом стекле или на замерзшей луже. На висках пульсировали крупные артерии. Я мог сосчитать пульс, даже не прикасаясь к ним, просто наблюдая, как они сжимаются с каждым ударом сердца.

Кожа на голове казалась слишком натянутой, слишком тонкой, словно женщину окунули в воду, и кожа ее сжалась, села, как дешевый хлопок. Похоже, череп ее устал ждать, когда она умрет, и теперь сам рвался на волю, готова она или нет.

Передо мной был живой труп – если под жизнью понимать биение сердца. За долгие годы я много раз видел завершение жизни. Жизнь кончалась по-разному. У некоторых это мерный финальный аккорд, который трудно описать. Смерть – это колокол, который созывает братьев и сестер, отцов и сыновей, матерей и дочерей. Они возвращаются в семью, из которой вышли, чтобы отметить хорошо прожитую жизнь.

На похоронах показывают слайды, рассказывают истории, смеются и плачут. Братья и сестры вспоминают забытую дружбу, а правнуки впервые встречаются со своими кузенами. Последний дар умершего – соединение семьи, укрепление ослабевших уз.

Но бывают и другие смерти. Они превращают жизнь оставшихся в хаос. Когда член семьи умирает, не разрешив конфликтов и не простив предательства, он забирает с собой все шансы на примирение. Живые получают груз проблем – гранату с выдернутой чекой. Братья и сестры начинают воевать друг с другом. Горе заставляет их говорить и делать такое, что невозможно будет забыть.

При приближении смерти каждого члена семьи может захлестнуть темная волна невроза. Здравый смысл отступает. И тогда люди начинают настаивать на новой химиотерапии, новых лекарствах, тянут время на ИВЛ. Им кажется, что это проявление любви, которым можно компенсировать десятилетия забвения и безответных телефонных звонков.

Люди перестают осознавать последствия своих решений. Они начинают драться, как голодные собаки за кость, пытаясь перещеголять друг друга в требованиях новых анализов и новых антибиотиков для мамы или папы.

Ситуация продолжает ухудшаться, и вскоре нам приходится вызывать охрану, чтобы разнять сцепившихся родственников. Медсестры ИВЛ уже боятся идти на работу. Они знают, что их ожидают очередные скандалы.

Но смерти нет дела до этого. Она приходит по собственному расписанию. И нетерпимость родственников друг к другу мгновенно исчезает, как только это происходит. Странно смотреть на тело и знать, что семью ожидает смерть. Но это ясно как день. И на этом теле, которое лежало передо мной, на этой крохотной женщине, которая упорно отрицала смерть, я видел все следы катастрофического конца.

– Что произошло? – спросил я у бригады скорой помощи.

– Муж сказал, что не смог ее разбудить, поэтому вызвал нас, – один из медиков посмотрел на женщину, потом перевел мрачный взгляд на меня. – Он уже едет.

– Она не из хосписа?

Он опустил взгляд на свои записи и ответил, стараясь не смотреть мне в глаза.

– У нее рак поджелудочной с метастазами. Терминальная стадия.

Медик посмотрел на меня и перешел на шепот:

– Имейте в виду, ее муж вышел на тропу войны. Нам пришлось вызывать полицию, чтобы он не мешал скорой.

Я смотрел на женщину и пытался представить ее мужа. Ей было лет восемьдесят пять – девяносто. Медик заметил выражение моего лица и сказал:

– Вы все поймете, когда он доедет, – он нервно обернулся. – Не дай бог она умрет до его приезда.

Ее муж – не тот человек, с которым стоит связываться.

Я кивнул и вернулся к постели, гадая, что же за чудовище сейчас появится. Судя по виду женщины, ему стоило бы поторопиться – что бы я ни сделал.

Я вскрыл кислородные трубки, подключил их к источнику, ввел трубки в ноздри женщины и закрепил их на ушах и под подбородком. Отвернув кран, я начал подачу кислорода – два литра в минуту. Женщина никак не реагировала.

Медсестра Элли наложила на левую руку женщины детскую манжету и затянула, чтобы измерить давление. Вошел администратор. Он защелкнул на запястье женщины браслет-идентификатор.

– Ее зовут Ева Ми-хай-лов. – Администратор с трудом произнес напечатанное имя. – Восемьдесят семь лет.

Я кивнул.

– Ева, вы в приемном покое, – я наклонился к женщине и попытался говорить громче. – Вы меня слышите?

Губы ее шевельнулись, словно она хотела что-то произнести, но не смогла.

– Ева? – я осторожно тронул ее за плечо.

Она застонала, но не ответила.

Я нажал кнопку измерения давления на мониторе. Манжета на руке пациентки надулась. Через несколько секунд монитор противно запищал. Давление у Евы оказалось критически низким, содержание кислорода в крови тоже. Сердцебиение замедлилось.

Манжета беспокоила женщину. Она повернулась на бок и сжалась в клубок. Халат сполз с плеча, обнажив грудь. Я увидел, что у нее удалены обе груди – рак забрал у нее все. Наверное, так выглядели узники Дахау или Аушвица в конце Второй мировой войны. Но у нас не было войны – только тело, изувеченное современной медициной до невообразимого состояния.

Я поправил халат, и тут в изножье кровати появился мужчина.

– Я Федор, муж Евы, – сказал он с настолько сильным русским акцентом, что я с трудом понял его.

Мы обменялись рукопожатием – он чуть не сломал мне пальцы. Я сразу понял, почему медики вызвали полицию. Даже в своем преклонном возрасте Федор был настоящим медведем. Он навис надо мной, и Ева показалась еще более крохотной. На нем был выгоревший комбинезон, коричневые лямки натянулись на могучей груди. Мужчина напоминал гигантский дуб – такому торсу позавидовали бы многие спортсмены.

Я почувствовал сильный запах кедра и пота. В волосах Федора были видны опилки. Я опустил глаза – неудивительно, что у мужчины не хватало трех пальцев: двух на левой руке и одного на правой.

Совершенно понятно, почему ему удалось сохранить такую хорошую физическую форму. Это был дровосек. Лесоруб. Нетрудно было представить, как такой человек валит деревья, росшие еще до Рождества Христова.

Неожиданно мне стало ясно, почему никто не сказал ему, что уже достаточно. Почему ни один врач не отказался делать его крохотной жене химиотерапию или очередной курс облучения.

Федор заложил пальцы за лямки комбинезона. Руки скрылись под пышной седой бородой. Он кивнул, словно давая мне знак сказать, что с его женой все кончено.

Но всему свой срок.

– Что произошло? – спросил я.

Федор ухватился за спинку кровати и посмотрел на Еву.

– Я вернулся с работы и увидел, что она сидит на… – он нахмурился, словно подбирая английское слово. – На шезлонге. Я позвал: «Ева, Ева», но она не проснулась.

– Какой у нее рак?

Это слово было ему знакомо.

– Поджелудочная. Рак поджелудочной.

– Химия? – я жестом показал капельницу.

– Вчера.

Я кивнул, стараясь не выдать своих чувств. Это было ужасно. Если бы так поступил по отношению к больному животному ветеринар, его обвинили бы в жестоком обращении и лишили лицензии. Но наше общество порой считает, что чем дольше длится лечение, тем лучше.

Я посмотрел на Еву. Ей следовало находиться в хосписе. Честно говоря, ей вообще уже не следовало жить. Это преступление против нее, против природы, против самой вселенной.

Как Федор мог каждый день смотреть на нее и не видеть того, что вижу я?

– Давление критическое, док, – сказала Элли. – Систолическое шестьдесят четыре.

Она ввела в крохотную руку Евы иглу капельницы. Элли ждала, что я спрошу у Федора, настаивает ли он на реанимации. Если да, то нам понадобится больше помощников. Ева быстро слабела.

Я повернулся к Федору и указал на дверь.

– Давайте выйдем на минуту. С ней побудет Элли.

– Нет, – покачал головой он. – Я останусь здесь.

Я тяжело вздохнул. Спорить не имело смысла.

Словно желая настоять на своем, Федор обошел кровать и опустился на колени рядом с Евой. Он взял ее за руку – его пальцы были чуть ли не толще ее руки – и осторожно сжал.

– Ева, я здесь, с тобой.

Она не отвечала. Федор поднял глаза на меня, нахмурился и снова посмотрел на жену.

– Ева! – повторил он и добавил что-то по-русски.

Она застонала и съежилась от громкого звука.

– Не сдавайся! – он придвинулся ближе и произнес, то ли подбадривая, то ли угрожая. – Не сдавайся!

Мне следовало бы вызвать охрану и выставить его из палаты. Но я сдержался. У него было право находиться здесь. И я должен был уважать это право.

Я положил руку ему на плечо и осторожно потянул назад. Он отпустил руку жены и поднялся. Федор неотрывно смотрел на женщину, рассеянно поглаживая изуродованной рукой бороду.

Мы отошли в угол – больше ничего нельзя было сделать. Я отчаянно надеялся, что ошибаюсь, что он уже понял: Еву пора отпустить.

– Какой у нее план? – спросил я максимально деликатно.

Он пристально посмотрел на меня, пытаясь понять.

– О чем вы?

– Я говорю, что она в критическом состоянии. Она умирает.

Я многое мог сделать, чтобы выторговать для нее еще немного времени, но время это будет куплено дорогой ценой ее страданий и никому ничего не даст. Оно будет наполнено иглами, трубками, катетерами. Я мог подключить ее к ИВЛ, накачать лекарствами, чтобы поднять давление, ввести антибиотики и жидкость. Я мог делать много чего – по крайней мере, какое-то время. Современная медицина давала мне массу возможностей.

– Если у нее остановится сердце, хотела ли она, чтобы мы провели массаж и попытались его завести? – Я кинул взгляд на постель. Сестра принесла теплое одеяло и осторожно накрыла исхудавшее тело Евы.

– Вчера с ней было все нормально, – пробормотал Федор.

Конечно, ничего нормального не было, но я промолчал.

Мы стояли очень близко. Федор пристально смотрел на умирающую жену. В нем была такая крепость и сила, что становилось ясно: этот человек никогда не признает поражения. Но впервые за восемьдесят с лишним лет в своем нежелании идти на компромисс он столкнулся со столь же сильным противником. И результат этой борьбы лежал на кровати перед нами.

– Чего хочет Ева? – спросил я.

– Она хочет жить.

Зазвонил его телефон. К моему удивлению, он ответил и быстро заговорил по-русски. Потом он прижал телефон к груди, чтобы собеседник не слышал, и схватил меня за руку – сильно, до боли.

– Лучше ей не умирать. Не сегодня.

Я высвободил руку, страстно желая, чтобы он ушел. Удивительно, но самая неприятная часть моей работы – заставлять кого-то жить ради не желающих признать очевидное родственников.

– Вы понимаете? – Федор ждал ответа.

– Я сделаю все, что в моих силах.

Федор нахмурился, заговорил и тут же прервал фразу. Он приложил телефон к уху и отвернулся, словно больше меня не замечая. Я видел, как он выходит из комнаты, что-то громко говоря порусски.

Хотел бы я сказать вам, что не послушал его. Что отказался делать что-нибудь – только дал его жене морфин, чтобы ее лицо расслабилось, и покой, чтобы она могла уйти спокойно. Что я не похож на других врачей, которые поддались его угрозам.

Но я не могу.

Я тоже поддался его силе – в точности как Ева. Решение было принято, пришло время действовать.

Я повернулся к сестре.

– Установите центральный катетер, я вызову КТ. Попробуем двухфазную вентиляцию, если не выйдет, я ее интубирую.

Элли посмотрела на меня с отвращением и приступила к работе.

Я вскрыл упаковку пластин дефибриллятора и установил их на спине и груди Евы. Если сердце остановится, мы его заведем. Мы сделаем все, как хотел Федор.

Может быть, они были женаты пятьдесят лет, и она действительно этого хотела. Может быть, они обсуждали такую ситуацию, и Ева умоляла сделать все, чтобы продлить ее жизнь. А может быть, я просто не знаю их обстоятельств.

Я оглянулся. Федор все еще беседовал по телефону возле стойки. Он смотрел в окно, на пустую вертолетную площадку, и что-то быстро говорил по-русски. Судя по тону его голоса, он все больше раздражался. Это было отвратительно.

Я повернулся к Еве. Она не двигалась. Она лежала на боку с закрытыми глазами. Дыхание ее было таким же прерывистым, как раньше. Даже во сне лицо ее кривилось от боли и утомления. Я подошел к компьютеру и заказал для нее морфин – ей нужно было хоть несколько мгновений облегчения. Немного, но больше я ничего не мог сделать.

Я пробежался по показателям, чтобы понять, почему она не реагирует. Сахар в крови в норме, зрачки не сужены от передоза наркотиков, синяков от падения не видно, температура нормальная – просто жизнь ее подошла к концу. Я не знал, как назвать ее состояние иначе.

Я заказал литр физраствора. Сестра подвесила мешок на стойку и протянула мне трубку. Я повернул маленький белый колпачок, чтобы жидкость начала поступать. Когда я закончил, Ева застонала и открыла глаза. Она явно ничего не понимала.

– Я доктор Грин, – сказал я. – Вы в больнице. Муж обнаружил вас дома без сознания.

Она пыталась сесть и осмотреться, но сил не хватило. Она рухнула на кровать и снова закрыла глаза.

– Все хорошо, – я положил руку ей на плечо. Под ладонью были одни лишь кости. – Федор здесь, он в холле.

Я смотрел на нее, пытаясь понять, что делать.

– Ева, – я присел на корточки, чтобы смотреть ей прямо в глаза, и повторил громче: – Ева! – она открыла глаза. – Вы очень больны. У вас критически низкое давление… Вы умираете.

Она кивнула. Я ее не удивил. Люди всегда знают, когда наступает конец, что бы вы им ни говорили.

– Если ваше сердце остановится, хотите ли вы, чтобы мы реанимировали вас и немного продлили вашу жизнь?

Она пробормотала что-то по-русски. Взгляд ее стал рассеянным, изо рта потянулась струйка слюны. Похоже, она уже на пределе.

– Ева? – позвал я.

– Фе… дор, – пробормотала она почти шепотом.

Я поднял глаза и понял, что Федор стоит за мной. Он смотрел на меня, отлично читая мои действия. Я отступил в сторону, позволив ему сесть на стул рядом с женой. Но я не ушел. Я подвинул другой стул и сел рядом. Теперь нас было трое.

К моему удивлению, он кивнул. – Давайте… Спросите еще раз.

– Ева, – спросил я. – Если ваше сердце остановится, мы должны вас реанимировать?

Мне было больно тревожить ее, но нет ничего хуже, чем не задать этот вопрос и через несколько минут решать все самому.

Я осторожно тронул ее за плечо.

– Ева…

Федор наклонился и неожиданно громко спросил:

– Ева, ты слышишь доктора? Скажи ему.

Она протянула руку. Федор сжал ее пальцы. Ева произнесла что-то по-русски.

Федор кивнул и посмотрел на меня.

– Она говорит, что хочет жить.

Я не знал, что делать. Я не мог понять, говорит ли он правду. Но выхода не было.

Я посмотрел на Федора и пожал плечами. Он быстро заговорил по-русски, отчаянно жестикулируя.

– Извините, я не понимаю, – пробормотал я. – Я позову переводчика.

У нас были телефоны переводчиков практически с любого языка в любое время суток. Перевод шел по телефону – не идеально, но лучше, чем ничего. Я поднялся, чтобы взять телефон, но тут снова зазвонил мобильник Федора. Он подскочил на месте и сразу же ответил, словно ждал звонка. Я не верил своим глазам. Жена его умирает. Он должен быть с ней. Что бы там ни было, все может подождать.

Федор присел на корточки рядом с Евой.

– Борись, – сказал он. – Держись!

И с этими словами вышел из палаты.

Ева не ответила. Она просто лежала, как охапка тонкого хвороста.

Я сдался.

Физраствор помог. Через несколько минут давление у нее поднялось до девяноста. Она начала потихоньку отвечать на кислород, сатурация улучшилась. Лаборант взял у нее кровь. У меня оставалось несколько минут до продолжения реанимационных действий.

Я извинился и вышел в приемный покой. Жизнь здесь никогда не замирает – нет такой причины, чтобы она остановилась. Мне нужно было проследить за своими пациентами. За смену я открываю и закрываю разные истории, словно листаю книгу по случайно разложенным закладкам. Мне не удается задержаться достаточно долго на какой-то странице – приходится переключаться на следующую главу, следующую историю, следующую книгу.

Выходя, я задернул шторку палаты. «Решение принято, – твердил я себе. – Полная реанимация. Забудь и продолжай работать». Об этом можно будет подумать позже.

Следующим пациентом оказался мужчина за девяносто с деменцией. Без рубашки, босой, он появился в приемном покое в одних пижамных штанах и наручниках. Его сопровождали двое полицейских в перчатках. Они осторожно поддерживали его под руки. В доме престарелых он ударил одну из медсестер, и его оттуда выгнали. Девать его было некуда, поэтому полиция привезла его к нам.

Потребовалось целых пять минут, чтобы усадить его на каталку для осмотра. Он был страшно хрупким. Мне казалось, если он снова начнет буянить и случайно упадет, то разобьется вдребезги. Я работал, а он без остановки говорил про японских солдат, которых видел на крыше на улице. Он был убежден, что полиция с ними заодно и что его привезли в концлагерь Фукуока.

Немного ативана и халдола – и старик заснул. Полиция уехала. Сестры сообщили, что дом престарелых наотрез отказывается принимать дебошира назад. Я позвонил в социальную службу, и начались бесконечные поиски места для него.

Я перешел в следующую палату. Восьмилетний мальчик упал на уроке физкультуры и разбил голову. Когда я вошел, он играл на iPhone и грыз чипсы. Мать требовала КТ. Осмотрев мальчика, я объяснил ей, что КТ не нужно – с ним все в порядке. Мать настаивала на своем. Она смотрела фильм, в котором ребенок умер из-за того, что ему в сходной ситуации не сделали КТ. Я пытался объяснить, что при томографии растущий мозг получает значительную дозу облучения, а это не безвредно. Но мои объяснения ее еще больше разозлили. Она потребовала, чтобы я пригласил старшего врача.

Да, и такое случается.

Я обсуждал проблему КТ по телефону с отцом мальчика, когда меня прервал администратор.

– Вас вызывают в травму.

Я извинился, повесил трубку, мысленно готовясь к тому, что меня ожидает. Не думал, что такое возможно, но Ева выглядела еще хуже. У нее сбилось дыхание. Паузы между вдохами стали длиннее. Сердцебиение участилось до ста двадцати ударов в минуту. Конец был близок.

Рядом с ней у изголовья кровати сидел Федор. На лбу его выступил пот. Казалось, его сейчас вырвет. Он, как и я, прекрасно понимал, что сейчас произойдет, но победить в этой схватке одной лишь силой не мог.

Мне предстояло ее интубировать, погрузить в лекарственную кому и подключить к ИВЛ. Я всячески оттягивал этот момент, но больше ждать было нельзя. Я вызвал специальную команду. Все было готово. Оставалось лишь ввести информацию в компьютер. Как я и думал, от обезвоживания у нее наступила почечная недостаточность, от химиотерапии – анемия, уровень калия был опасно высок. Посмотрев рентгеновские снимки, я увидел, что легкие поражены раком. Я рассматривал снимки, и тут на мониторе замерцали лампочки: уровень тропонина поднимался. В последние дни у нее случился инфаркт. Она напоминала корабль, разваливающийся на части: вода хлестала в стольких местах, что ни чинить, ни откачивать воду не имело смысла.

Состояние ее ухудшалось. Монитор пищал. Кровяное давление падало. Я подвесил еще несколько пакетов с физраствором, ввел ей левофед, вазопрессор. От препарата кровеносные сосуды сжимаются, и давление поднимается практически у всех пациентов. Теперь жидкость в тело Евы поступала уже по трем трубкам. Я снова обратился к Федору – все что я мог, еще раз поговорить с ним, и я попытался. Но он как будто не замечал меня.

– Ева хочет жить, – твердил он.

Разговор окончен.

Мы с медсестрой подготовились к реанимации. Элли не смотрела на меня. Я открыл набор, достал эпинефрин, атропин, бикарбонат и вазопрессин, выбрал подходящую эндотрахеальную трубку, ввел в нее стилет и несколько раз сжал небольшой баллон, чтобы проверить. Все было готово. Я достал большое стальное лезвие ларингоскопа, соединил его с рукояткой, раскрыл, чтобы убедиться, что лампочка горит. Лампочка горела.

Работая, я мысленно вспоминал ее анализ крови, чтобы понять, можно ли еще как-то оттянуть конец. Я постарался максимально снизить уровень калия. Я старался не думать о том, что все это значит и что я собираюсь сделать.

Я уже подошел к изголовью кровати, когда раздался стук в дверь.

Федор мгновенно подскочил к дверям, отдернул шторку.

В дверях стоял мужчина – вылитый Федор, только чуть помоложе, лет пятидесяти.

– Папа? Мы можем войти?

Федор посторонился и указал путь рукой. Мужчина обернулся и что-то тихо сказал.

Вошли остальные.

Женщина лет пятидесяти. Еще одна пара того же возраста – по-видимому, второй сын. Затем вошли тридцатилетние – четверо. За ними подростки и дети. Неожиданно палата заполнилась людьми. Я отступил, наблюдая за ними. Обычно к пациентам пускают не больше двух посетителей, но сегодняшняя ситуация была совсем необычной.

Все пришедшие входили, приближались к Еве и отступали к стенам, освобождая место для других.

– Ну? – спросил Федор, и на лице его отразилась еще более сильная тревога.

Все смотрели на дверь. Тот, кого ждала Ева, явно опаздывал, а ее время было уже на исходе.

И вот из-за угла вышел молодой человек лет двадцати пяти и направился к нам. В инвалидном кресле он вез молодую женщину – копию Евы, только на несколько десятилетий моложе. Она была бледна, но щеки ее пылали, а волосы растрепались во все стороны. На руках женщина держала новорожденного, закутанного в одеяльце из родильного отделения.

При виде младенца Федор пошатнулся, словно дуб, пораженный молнией. Он чуть было не упал, и ему пришлось крепко вцепиться в поручни кровати.

– Ева! – простонал он. – Ева! Ты сделала это! Она здесь!

Ева пошевелилась, и глаза ее медленно открылись.

Молодой отец подкатил кресло к кровати. Ева глядела перед собой. Я чувствовал, что она изо всех сил старается рассмотреть собравшихся. Потом выражение ее лица изменилось. Я понял, что она видит.

Приподнявшись на локтях, Ева смотрела на Федора. На лице ее отразилось изумление, словно она очнулась ото сна. Он шагнул вперед и чуть приподнял изголовье кровати. Монитор запищал – Ева села, и давление у нее упало. Я протянул руку, чтобы отключить сигнал. Меня охватило истинное благоговение – я оказался внутри поразительной сцены.

Ева протянула руки, тонкие и морщинистые, словно ветви облетевшего дерева, уже лишенного корней. Но не до конца. И этими руками она приняла свою правнучку.

Ева прижала ребенка к груди и что-то тихо произнесла по-русски.

Семь минут я был свидетелем того, как самый конец жизни встречается с самым ее началом, встречается лицом к лицу. Родственники фотографировали этот момент, но я знал, что фотографии не понадобятся. Никто из тех, кто стал свидетелем этого события, даже я, совершенно чужой человек, никогда его не забудет. Объятия. Слезы. Радость.

Несколько мгновений Ева сияла. Она сделала это. Она взяла правнучку на руки – сбылась ее мечта. Месяцы химиотерапии, пролежней, невыносимых болей в костях и безудержной рвоты забылись и унеслись прочь, как пыль на ветру.

Она дожила до момента, когда смогла благословить еще одно поколение своих потомков.

Она дожила до момента, когда смогла разделить первый рассвет с еще одним ребенком.

Она сделала это прямо перед финишной чертой.

А потом настало время.

Часы не остановились. Даже для этого.

Мы все это видели – и Ева это почувствовала.

Она передала малышку своей внучке. Родственники один за другим обнимали ее и прощались. Она целовала каждого в лоб и шептала последнее благословение по-русски.

Один за другим все покинули палату. Остались лишь Федор, Ева, Элли и я.

Он сидел рядом с ней. Этот огромный человек, человек-дуб, плакал. Тело его содрогалось от рыданий. Но в этом было и облегчение, и радость от того, что было в их жизни, и тихая печаль от того, что все подошло к концу.

Я поднялся, не в силах ничего сказать. Я был преисполнен почтения и уважения. Как же я ошибался насчет Федора. Насчет их брака. Но теперь я все понимал.

Федор и Ева говорили по-русски. Сам не знаю, как это получилось, но я все понимал. Она благодарила его, благодарила за то, что он подвел ее к последней черте. Его сила, его нежелание сдаться, его воля поддерживали ее, когда у нее самой уже не оставалось ни силы, ни воли.

Я отвернулся. Это был момент только для двоих.

Федор поцеловал жену в лоб и прошептал те же слова, какие она говорила остальным. Это было первое и последнее благословение. Потом он перевел взгляд на меня, и по его лицу я понял, что ей больше не нужна реанимация.

Он исполнил свое обещание – она знала, что так и будет. Теперь она могла уйти.

Ева откинулась на подушки и закрыла глаза в последний раз. Гримаса боли исчезла, сменившись тихим светом покоя.

И почти сразу же сердцебиение ее замедлилось. Сердце пропустило несколько ударов, и вот последний удар расправил крылья и улетел, оставив на мониторе прямую линию, такую же пустую, как и тело, которое Ева покинула.

Я потянулся и выключил монитор.

Федор сидел рядом с кроватью и смотрел в окно. Он все еще сжимал руку жены.

Дождь барабанил по стеклу.

Вдали над туманом поднимались горные вершины.

История Евы закончилась.

Швы

Разрез тянулся по внутренней стороне левого предплечья – рана обороны. Тугая белая повязка, наложенная в скорой помощи, еще прикрывала рану, но красные пятна подсказывали мне, что разрез прямой, длиной не менее пяти дюймов[6], а то и больше. Мое воображение нарисовало картину: женщина поднимает руку, защищаясь от нападающего.

Я представился и подошел к кровати.

– Что случилось?

Долорес Доминго смотрела прямо перед собой. Взгляд ее был так же пуст, как белая стена приемного покоя за спиной. Мы не двигались. Мне стало ясно, что здесь, со мной, только ее тело – а сама она где-то еще. Не здесь.

Я все понял и сознательно постарался притормозить – медленнее говорить, двигаться, медленнее жить. Я присел на стул рядом с кроватью, уперся локтями в колени, сцепил пальцы и дал ей время.

Я ждал.

Прошла минута. Никто из нас не двигался. Потом Долорес подняла руку и заправила волосы за ухо, открывая лицо. Ужасная картина. Левый глаз заплыл. Под ним расплывался фиолетово-черный синяк от удара кулаком. Над левой бровью запеклась кровь, темный струп в форме листа. На первый взгляд могло показаться, что там тоже рана, но, присмотревшись, я понял, что это просто запекшаяся кровь. Наверное, женщина вытирала лицо, а рука ее еще кровоточила.

– Я доктор Грин, – попробовал я еще раз. – Врач приемного покоя.

Ничего. Даже взгляда.

– Медики из скорой помощи сказали, что ваша рука сильно пострадала. – Я сделал паузу. – Я осмотрю вашу руку?

Женщина вытянула руку перед собой и развернула ее механическим движением.

Я подкатил стул поближе к кровати и осторожно взял ее за руку ниже повязки. Пальцами я чуть сдвинул повязку на запястье и проверил пульс ниже раны. Пульс был сильный и ровный.

– Можете пошевелить пальцами?

Женщина молча шевельнула пальцами.

– Отлично!

Судя по всему, рана не причинила непоправимого вреда.

– Сейчас я приготовлю инструменты, а потом разбинтуем вашу руку и посмотрим.

Женщина согнула руку в локте и прижала к груди. Я развернулся на стуле, достал коробку с шовными принадлежностями, разорвал прозрачный пакет и поставил картонную коробку с одноразовыми инструментами на стойку. В пакете я нашел голубую стерильную салфетку и положил ее в небольшой лоток рядом с кроватью.

Потом я достал шовные инструменты и выложил перед собой на лоток. Иглодержатель, похожий на маленькие аккуратные щипцы, пинцеты, ножницы для отрезания ниток и салфеток и четыре упаковки черных нейлоновых швов – нитей с прикрепленными на конце изогнутыми иглами.

– Так что же случилось?

На этот раз женщина ответила:

– Я упала.

Я ждал пояснений, но она молчала.

Я кивнул. Упала так упала. Готовясь накладывать швы, я осмотрел ее на предмет других травм. Женщине было сильно за сорок. Довольно грузная, с прямыми черными блестящими волосами. Как многие испаноязычные женщины, она сбрила брови и нарисовала их черным карандашом. Кончики напоминали острые лезвия.

Долорес подняла здоровую руку и осторожно прикоснулась пальцами к заплывшему левому глазу.

Между указательным и большим пальцами я заметил три маленькие точки: татуировки принадлежности к молодежной банде. Она ощупывала свое изуродованное лицо, и взгляд ее становился еще более отсутствующим. Я буквально чувствовал, как она отдаляется и все глубже погружается в себя.

– У вас что-то болит, кроме руки?

Она отрицательно покачала головой.

Я подвинул лоток с инструментами поближе к ее руке, взял коричневый флакон с бетадином, открыл, плеснул в небольшую серебристую чашу, оставленную медсестрой на лотке. Рядом с чашей я положил стопку чистых бинтов.

Долорес так и не двигалась, даже не моргала. Она словно застыла.

Сталкиваться с домашним насилием всегда очень тяжело. В жертв словно вбито искаженное представление о реальности: они всеми силами защищают своих мучителей, а в остальном мире видят угрозу для себя. И до них часто не удается достучаться, что бы я ни делал. Насильники, которых я никогда не увижу, давно похитили их и увели за собой далеко-далеко.

Долорес откашлялась, и золотая цепочка с кулончиком дрогнула. Я заметил, что кожа под цепочкой покрыта мелкими ссадинами, по форме напоминавшими звенья цепочки. Следы мелькнули лишь на мгновение, но я успел разглядеть синяки на шее – от пальцев, которыми ее душили. Следы были уже едва различимыми, словно следы волка на засохшей грязи. Скоро она закроет их и сделает вид, что ничего не было. Мир не заметит их под высоким воротником блузки или свитера.

– Падая, вы не повредили шею?

Она вновь отрицательно покачала головой. На глазах выступили слезы. Слеза покатилась по отекшему, разбитому лицу, прокладывая путь по фиолетовой скуле. Долорес заметила и быстро смахнула слезу здоровой рукой. Застывшее выражение сменилось чувствами ярости и тоски.

– Ну хорошо, – сказал я. – Я готов. Давайте посмотрим вашу руку.

Она протянула руку и положила ее на столик рядом с лотком. Я осторожно распрямил руку и начал разбинтовывать. Медики скорой отлично выполнили свою работу: повязка остановила кровотечение. Я разматывал виток за витком, ожидая появления раны. Сняв бинты, я увидел, что ногти на указательном, среднем и безымянном пальцах повреждены, почти сорваны. У кого-то в этом городе остались три глубокие царапины на лице.

Последние несколько витков повязки присохли к ране. Я снимал бинты, и Долорес болезненно морщилась. Вся манипуляция заняла у меня не больше минуты, но я очень старался не причинять ей лишней боли.

Разрез оказался идеально прямым, почти хирургическим. Он тянулся по всему предплечью, рассекая пополам татуировку в форме сердца. Имя «Рикардо» в центре татуировки тоже разделилось пополам – «Рик» и «ардо» в дюйме[7] друг от друга. Края раны были слишком гладкими, слишком идеальными. Это можно было сделать только одним способом – передо мной была ножевая рана. Кто-то пытался убить Долорес.

– На что вы упали?

– На землю, – рассеянно ответила она.

Я кивнул.

Я взял десятимиллилитровый шприц с большой иглой, погрузил его во флакон лидокаина, перевернул флакон и набрал прозрачный анестетик.

– Вы собираетесь использовать эту иглу? – с неожиданным интересом спросила Долорес.

– Нет, – ответил я, снимая большую иглу и кидая ее в лоток. – Большой иглой я набираю заморозку. Если взять маленькую, это будет слишком долго – как тянуть холодный молочный коктейль через тонкую соломинку.

Она наблюдала, как я беру тонкую длинную иглу.

– А этой иглой я буду вводить заморозку.

На сей раз у меня была игла чуть толще человеческого волоса. Долорес инстинктивно отдернула руку, прижимая ее к себе. Кровь закапала на ее джинсы, но они и без того были покрыты темно-красными пятнами. Уголки ее рта резко опустились.

– Все в порядке, – спокойно сказал я, опуская иглу, чтобы она ее не видела. – Я буду осторожен. Это совсем не больно. Больно бывает, когда лекарство вводят слишком быстро.

Долорес взглянула на меня, перевела взгляд на зияющую рану на руке, сжала губы и сделала глубокий вдох. Потом она снова положила руку передо мной и отвернулась.

Я поднял шприц, встряхнул его – крохотные пузырьки воздуха поднялись вверх. Я нажал на поршень, и пузырьки исчезли, а в воздух поднялась тонкая струйка жидкости.

– У вас есть аллергия?

Она отрицательно покачала головой.

– Хорошо. Сейчас не шевелитесь и постарайтесь расслабиться. Я не буду ничего делать, не объяснив. Это самое тяжелое – небольшой укол.

Я быстро ввел иглу в рану. Долорес поморщилась, но не дернулась. Я сделал укол. Уколы через кожу болезненны, потому что там проходят нервы. Уколы же прямо в рану переносятся гораздо легче. Я не торопился и вводил лидокаин медленно, чтобы ей было не больно. Долорес откинулась назад, закрыла глаза и немного расслабилась. Все оказалось не так страшно, как она ожидала.

– Ко мне обращались многие женщины, которые падали так же, как и вы…

Долорес фыркнула, открыла глаза и посмотрела на меня, словно не понимая, шучу я или правда ей поверил.

– Вы часто падаете? – спросил я, делая второй укол.

Я видел, что она поняла, о чем я спрашиваю. Какое-то время она молчала, потом ответила тихо, почти шепотом:

– Нет, не так часто, как раньше.

Я ждал.

– Дети расстраиваются, когда я падаю, – быстро добавила она. – Они рассказали своему дяде, и тот положил этому конец. По крайней мере, на время.

Я закончил обезболивание и отложил пустой шприц в лоток. Потом достал несколько больших белых полотенец, скрутил их, велел Долорес поднять руку и подложил валик ей под локоть.

Я взял флакон физраствора с аэрозольным распылителем, перевернул и опрыскал рану, смывая запекшуюся кровь с тканей и краев.

– Сколько у вас детей? – спросил я.

– Трое, – ответила она, глядя на длинную рану на руке.

– У меня тоже – дочь и двое сыновей.

Лицо ее смягчилось, она посмотрела на меня спокойнее.

– Повезло вам, доктор. Хотела бы я иметь дочь. А у меня трое мальчишек. Я их люблю, но все же мне так хочется девочку – с которой можно заниматься всякой милотой. Платьишки, цветочки – ну, вы понимаете. Такое, женское…

Я снова сжал флакон с физраствором, и мы оба посмотрели на миниатюрный дождик над раной. Долорес поежилась, когда холодная жидкость коснулась тканей, но потом поняла, что ничего не чувствует.

– Не больно, – с облегчением вздохнула она.

– И хорошо, – кивнул я.

Физраствор основательно промыл рану. Розовая жидкость текла по руке, оставляя пятна на подложенных салфетках.

– Сколько вашим детям, доктор?

– Двенадцать, десять и восемь. В этом году все четные.

Я взял марлевую салфетку и промокнул рану, а потом осторожно раскрыл ее, чтобы убедиться, что не затронуты крупные сосуды и нервы. Долорес повезло, все было в порядке.

– А вашим мальчикам?

Долорес наблюдала, как я промываю рану.

– Хорхе двадцать, Хосе девятнадцать, а Рикардо-младшему всего четыре. – Она впервые улыбнулась. На блестящих белых зубах красовались золотые коронки. – Господи, мы его совсем не ждали! – Жизнь порой преподносит сюрпризы, – хмыкнул я.

Она кивнула.

Я отставил флакон, снял перчатки, надел новые, стерильные, окунул марлевую салфетку в бетадин – она сразу стала темно-малиновой. Я осторожно отжал ее, а потом протер ею края раны и кожу вокруг. Рука сразу потемнела, а татуировки скрылись.

– Четыре года – забавный возраст, – продолжал я. – Утомительно, но так интересно.

Долорес рассмеялась.

– Да уж… Рикардо-младший никогда не сидит на месте. Он уже так похож на отца.

Голос ее дрогнул, лицо помрачнело.

Я взял иглодержатель и подцепил первую шовную иглу. Я поднял ее перед собой, высвободил из упаковки. Теперь нить свисала между нами, как длинный черный волос из конского хвоста. Мы оба внимательно смотрели на нее.

– Упав, вы не теряли сознания?

Долорес посмотрела на меня.

– Нет, головой я не ударялась.

Я посмотрел на синяки у нее на шее, так чтобы она заметила мой взгляд.

Долорес покраснела.

– А с шеей у вас все в порядке? Глотать, говорить не больно?

– Нет-нет, все нормально… Это была случайность…

– Хорошо, – кивнул я.

Я подцепил край раны и почувствовал, как игла проходит сквозь кожу. Потом я подцепил другой край. Игла пронзила плоть. Я протянул нить, оставив хвост длиной примерно два дюйма[8], завязал его на узел и затянул. Когда я затягивал, середина раны соединилась. Остались две трехдюймовые раны выше и ниже шва. Я завязал еще несколько узлов на первом шве, чтобы он был плотным, и обрезал лишнюю нить. Руки мои действовали автоматически, прокалывали, стягивали, завязывали, обрезали. Мне нужно было аккуратно соединить и стянуть края резаной раны.

Долорес внимательно за мной наблюдала.

– Похоже, вы это не раз делали…

– Да, приходилось пару раз, – рассмеялся я. – Вам не больно?

Она погладила пальцами рану. Кровь была повсюду.

– Нет, все онемело. Странное ощущение, но совсем не больно.

– Хорошо.

Я наложил еще несколько швов, завязывая на каждом по несколько узлов.

– Когда вы падали, вы ничем не ударились? Спиной или животом? Не хотите, чтобы мы еще что-то проверили, пока вы здесь?

– Только рука и лицо, доктор. Иначе я сюда бы не приехала.

– Ну хорошо.

Долорес вздохнула и откинулась назад.

Я несколько раз надавил на рану, чтобы кровь перестала сочиться и было видно, где накладывать следующий шов. Зашивая длинную рану, нужно первый шов наложить посередине, разделив рану на две небольшие. Если начать с края, то можно неровно соединить края – словно неправильно застегнутая рубашка. Я знаю, что хирурги делают так постоянно и без всяких проблем. Но я – врач приемного покоя. И как каждый врач приемного покоя, я на собственном печальном опыте убедился, что в этом бесконечном хаосе простота и безопасность идут рука об руку.

Дальше я стал работать с той частью, что ближе к кисти. Я вытянул следующую иглу и приступил к работе.

– А с мальчиками дома все в порядке?

Долорес непроизвольно сжала кулак, но тут же расслабила руку. Я наложил второй шов, и она внимательно за мной наблюдала.

– Дома только Рикардо. Другие выросли и уехали. – Она устроилась поудобнее и пошевелила рукой. – Но с ним все в порядке – он у моей сестры.

– Он был дома, когда это случилось?

– Слава богу, нет.

Долорес фыркнула. По ее лицу я видел, что она сомневается, что можно мне рассказать.

Я переключился на ее руку и на швы, дав ей возможность спокойно подумать.

– Обычно я догадываюсь, когда упаду, – неожиданно произнесла она.

Я кивнул, не поднимая глаз. Лучше всего дать людям пространство, чтобы они могли высказаться.

– Я замечаю все заранее… Он много пьет, у него проблемы на работе – или все сразу. Когда мы начинаем ссориться… – Она запнулась и тут же поправилась: – Когда я теряю равновесие, то отправляю Рикардо-младшего к сестре, чтобы он этого не видел. Она живет совсем рядом. Она все понимает.

– Хорошо, что Рикардо-младшего не было дома, – кивнул я. Долорес не ответила, и я продолжал: – Хотел бы я, чтобы мои братья жили поблизости. Вам повезло, что сестра рядом.

Ее кулак разжался.

– Ваши родные далеко?

– Да. Братья и родители живут далеко.

Долорес пошевелилась, протянула другую руку и на мгновение коснулась моей руки. Я удивленно посмотрел на нее.

– Значит, у вас с женой здесь нет родственников? – недоверчиво спросила она.

На сей раз покраснел я и отрицательно покачал головой.

– Мне жаль, доктор, – мягко сказала она. – Как это грустно для вас и ваших детей. Семья – это главное в жизни.

Я снова посмотрел на рану. Края сошлись ровно. Я продолжал работать. Молча я завязал несколько узлов. У Долорес останется длинный шрам, но выглядеть он будет получше.

– Первый муж никогда меня не бил, – прошептала она. – Никогда. Даже когда мы ссорились. – Она сморгнула слезы и углубилась в воспоминания. – Рикардо был хорошим человеком… Очень хорошим.

Я склонил голову и нахмурился, пытаясь понять, что случилось. Долорес посмотрела на меня и ответила на невысказанный вопрос:

– Он умер в поле. Врачи сказали, сердечный приступ. Ему был всего сорок один год.

Она заплакала, слезы хлынули ручьем. С правой стороны слезы были прозрачными, с левой – красноватыми, и я подумал, что ей все же нужно сделать КТ. Слезы текли по щекам, но Долорес не стирала их и не пыталась скрыть.

– Он сам довел себя до смерти. Трех мальчишек нужно кормить, а еда стоит недешево.

– Это ужасно, – тихо произнес я. – Мне очень жаль.

Я продолжал шить, аккуратно соединяя края раны.

– Он был прекрасным отцом для мальчиков. Добрым и сильным. Мои старшие сыновья в армии. – Она с гордостью улыбнулась. – Они стали солдатами, потому что он вырастил их сильными и добрыми.

От слез тело ее содрогалось, и мне пришлось остановиться, пока она не успокоится.

– Он бы так гордился ими, если бы видел…

Я протянул ей марлевую салфетку. Она вытерла глаза, размазав тушь.

– Я всегда верил, что ушедшие видят все хорошие плоды своей жизни, – сказал я, продолжая накладывать швы. – Может быть, он все знает и гордится ими.

– Спасибо, – всхлипнула Долорес. – Вы добрый человек.

Она перевела дух и продолжала говорить:

– Когда он умер, у меня на руках был малыш и второй сын. Их нужно было кормить. Я пыталась найти работу, но это нелегко для такой, как я.

Я молча слушал.

– И я вышла замуж за первого же мужчину, у которого была работа, – она горестно покачала головой. – Я тогда не знала, что есть вещи похуже, чем остаться одной, даже когда у тебя совсем плохо с деньгами.

Я наложил очередной шов, завязав последний узелок. Я все еще думал о том, что мои родные так далеко от меня, но постарался отогнать эту мысль. Пора было сказать то, что необходимо. Я не хотел ждать.

– Боюсь, что когда-нибудь кто-то изобьет вас слишком сильно.

Долорес опустила голову.

– Послушайте, – я взял ее за руку. – Иногда нам приходится делать то, чего мы не хотим. Ради детей. Вы сделали все, что в ваших силах, потому что вы – хорошая мать. Потому что вам дороги ваши дети. Просто у вас не получилось. Это не означает, что вы обречены жить так вечно.

Она смотрела куда-то вдаль. Я видел, что на глаза ее снова наворачиваются слезы. И она начала говорить, сначала медленно, но потом все быстрее и быстрее. Она рассказала мне всю свою жизнь.

Долорес рассказала про нового мужа, про избиения, ссоры, постоянные угрозы. Однажды он прижег ее сигаретой – в холодильнике не осталось пива, а она имела наглость спать. Однажды он чуть не задушил ее, потому что к моменту его возвращения из бара ужин остыл. Тогда она потеряла сознание. Она рассказывала мне истории одна страшнее другой. Она рассказывала, а мне хотелось сбежать из этого мира и от этих людей и никогда не возвращаться.

Но я терпеливо слушал. Ей нужно было рассказать свои истории – показать их миру, пролить на них свет. Ей нужно было выговориться, чтобы самой услышать, какой ужасной стала ее жизнь. В историях есть огромная сила – но только когда мы их рассказываем, делимся ими. Когда же мы молчим, они становятся ранами, гноящимися под поверхностью. Они отравляют нас и нашу жизнь.

Она рассказывала, и я видел, как она становится сильнее. Спина ее выпрямилась, голос перестал дрожать. Казалось, она переступила какой-то невидимый внутренний порог.

Я слушал и шил. Слушал и шил.

И вот наступил решающий момент. Момент истины.

– Я боюсь, что однажды он изобьет вас слишком сильно, и у ваших мальчиков больше не будет матери, – я помолчал. – Я слишком часто видел подобное.

Я стянул последний участок раны и наложил последний шов. Теперь рана превратилась в тонкую линию на руке, расчерченную швами.

– Мы снова станем бедными, – прошептала она. Рука ее дрожала. – Если я все расскажу, он меня убьет.

– Нет, – покачал я головой. – Вы ошибаетесь. Он убьет вас, если вы не расскажете.

Я затянул узелок на последнем шве и отложил инструменты. Моя работа была закончена. Я взял бинт и начал бинтовать ей руку, ожидая, что она решит.

– Что мне делать? – тихо спросила она.

– У меня есть подруга, – сказал я. – Ей можно довериться. Когда – то она была на вашем месте, – слова мои повисли в воздухе. Я продолжал бинтовать ее руку. – Она медсестра, но она прошла через то же, что и вы. Хотите поговорить с ней? – я кивнул на дверь. – Она сегодня дежурит. Поговорите с ней прямо сейчас.

Я видел, что Долорес колеблется. Может быть, я слишком сильно надавил? Может быть, я поторопился и упустил шанс? Такое уже случалось – стыдно признаться, но не однажды.

Я затаил дыхание.

В конце концов она сказала:

– Хорошо, я поговорю с вашей подругой.

Здоровой рукой Долорес принялась крутить кулон на цепочке. В голосе ее я почувствовал смесь решимости и страха. Она решилась. Она расскажет и, рассказав, освободится от того, что так долго держало ее в плену.

Я осторожно отпустил ее зашитую и забинтованную руку. Шрам останется, но со временем он перестанет болеть. Со временем Долорес вновь станет сильной.

Она посмотрела на руку, потом перевела взгляд на меня. Меня ждали другие пациенты: другие раны, другие проблемы, другие истории. Но на какое-то время я позволил себе забыть о них. Я сел рядом с ней, чтобы поддержать ее в трудную минуту.

Мы оба молчали, просто сидели рядом.

Долорес Доминго и я.

Натан

За три дня до того, как его вкатили в наш приемный покой пристегнутым к доске, Натан Джеймс отметил день рождения. Ему исполнилось девяносто четыре года.

Жена устроила бы большой праздник – она всегда любила приглашать гостей. Но она умерла двадцать два года назад, когда ей было семьдесят два. Его сын, если бы он был рядом, наверное, вообще бы об этом не вспомнил. С раннего детства он был слишком серьезным и не раз говорил, что отмечать дни рождения глупо, это пустая трата времени, и вообще у него слишком много работы. На ферме в три тысячи акров[9] работы действительно всегда хватало.

Впрочем, все это неважно. Они уже покинули бренный мир, а Натан все еще жил. Двадцать лет он был последним в семье Джеймс – реликт, ископаемое, человек давно исчезнувшего поколения. Конечно, Натан всегда оставался Натаном. Его это не беспокоило. У него была ферма – и много работы.

16 сентября он проснулся в 4:59 – в ту самую минуту, когда появился на свет давным-давно. Он сбросил одеяло, сел на постели, потом поднялся. Деревянный пол холодил босые ступни. Было еще слишком темно. В спальне царила тишина. Ни минуты не раздумывая, Натан начал медленно поворачиваться из стороны в сторону, растягивать спину, готовясь к следующему дню. Тишины больше не было. В спальне раздавались скрипение и щелчки – в девяносто четыре года суставы не сразу вспоминают, как следует двигаться после ночного покоя и сна.

Двадцать пять поворотов вправо.

Двадцать пять поворотов влево.

Натан остановился. Присел. Опустился на четвереньки. Доски пола заскрипели, когда старик зашарил под кроватью. Через мгновение он нащупал то, что искал. Пальцы его обхватили гладкие металлические гантели, он со стоном поднялся и начал очередное упражнение.

Раз, два, три, вдох…

Бицепсы напрягались, мышцы сокращались, сердце билось. Он считал каждый подъем. Три подхода по тридцать. Три подхода по тридцать. Три подхода по тридцать… Натан нахмурился, пытаясь подсчитать, сколько таких упражнений он выполнил за долгие годы.

В тринадцать лет отец подарил ему на день рождения первые гантели. Это было восемьдесят один год назад. Восемьдесят один год по триста шестьдесят пять дней – три подхода по тридцать. Минус день, когда умерла Мэри Сью. Минус день, когда сгорел амбар. Минус три дня, когда он упал с комбайна и очнулся в больнице с сотрясением мозга.

Раз. Два. Три. Вдох.

Он закончил последний подход и уронил гантели на пол с глухим стуком. Сосчитать такое в уме слишком трудно. Нужны ручка и бумага. «Может быть, позже», – сказал он себе. Может быть, после уборки урожая, когда нужно будет подсчитывать бушели, фунты и цены. Тогда можно будет сосчитать и упражнения, сделанные за десятилетия.

Натан опустился на пол, сел, потом лег, согнул колени и зацепился пальцами ног за кровать. Лежать на твердом полу было неудобно, но он не обращал внимания. Настало время упражнений лежа. Пол старого дома скрипел и ворчливо жаловался. Гантель покатилась по полу и коснулась ног Натана. Он оттолкнул ее, развернув, чтобы она больше не каталась. Гантель скрылась в темноте, а Натан вернулся к упражнениям.

Подходы он считал вслух, а мысли его витали далеко.

«Крепкое тело – залог крепкого разума», – сказал Дэвид Джеймс своему сыну, когда они загружали тюки сена в грузовик. В тот день Натану исполнилось тринадцать лет. Он кивнул и начал работать еще усерднее, бурча себе под нос, как отец. С каждым закинутым тюком он ощущал особое наслаждение. Он радовался своей силе, поту и юности. Семидесятифунтовый[10] тюк сена он швырнул с такой силой, что грузовик содрогнулся, словно от близкого взрыва.

Он бросил еще один. Тот грохнулся рядом с водительской кабиной. В воздух поднялась сенная труха. Потом следующий, еще один и еще. Он швырял тюки один за другим. Отец остановился и просто наблюдал за сыном. Он хохотал от гордости за Натана, за могучую силу его юношеского тела.

Натан закончил упражнения для пресса. В девяносто четыре такие нагрузки даются нелегко. Но впереди было нечто более тяжелое: три подхода отжиманий. Натан перекатился на живот и приготовился.

«Усилие – вот что главное в жизни, – сказал ему отец, когда они вдвоем таскали мешки с цементом для строительства нового дома. – Усилие важнее силы, важнее разума, важнее всего, что ты знаешь. Что бы ты ни делал, всегда прилагай к этому все усилия».

Натан кивнул. Даже в пятнадцать лет он умел улавливать истину. В следующий заход он понес уже два мешка с цементом на обоих плечах – 162 фунта[11].

Он шатался, как старая лошадь, на которую навьючили слишком большой груз, но все же поднялся по лестнице и свалил мешки в кучу. Отец не сказал ни слова, но глаза его сияли гордостью. И вслед за сыном он тоже взвалил на плечи два мешка.

Натан сделал пять первых отжиманий и лег на пол передохнуть. Он чувствовал, как сердце молотом стучит в груди. Когда-то ему казалось, что тело его создано из света и стали, что оно может яростно выкрикнуть ответ на любой вызов. Но сейчас все стало по-другому. Сейчас на любой вызов оно может ответить разве что шепотом. Все в прошлом. Натан вздохнул и со стоном продолжил отжимания, не обращая внимания на боль в спине, локтях и плечах.

Жизнь – это усилие.

Отец был прав. Натан начал последний подход. Раз. Пауза. Два. Пауза. Три. Пауза. Четыре. Пауза. Пять. Он закончил утреннюю гимнастику и несколько раз повернулся из стороны в сторону, стараясь немного расслабить спину.

Сегодня много дел. Через три дня начинается уборка урожая. В этом году довольно поздно. Урожай – при этом слове по спине Натана пробежал холодок возбуждения. Он улыбнулся. Он все еще чувствует это – то же возбуждение, какое ощущал с восьми лет, когда отец впервые взял его на уборку урожая.

Со стороны может показаться, что урожай – это всего лишь обмолот пшеницы. Обычная тяжелая работа. Но, несмотря на все тяготы и пот, в уборке урожая было кое-что еще.

Это был ритуал. Нечто большее. Нечто такое, для чего Натан никогда не мог найти подходящих слов. Он лишь чувствовал это и нес тайну в себе. Он знал, что вся его жизнь определяется урожаями. Он помнил годы, когда земля награждала его пшеницей настолько густой, что трудно было пройти по полю. Когда весны были настолько бурными, что чудилось, достаточно проснуться – и амбар будет наполнен золотым зерном. В такие годы казалось, что можно бросить в землю камень – и через неделю появится огромный валун размером с дом. Земля пульсировала, излучала энергию вселенной, которая умоляла дать ей материальное выражение.

А были годы, когда земля отвергала любое семя. Она покрывалась такой твердой коркой, что ее приходилось разбивать каблуком, чтобы добраться до мягкой почвы. В такие годы растить пшеницу было все равно что пытаться выжать воду из ведра с песком.

И над всем этим царила ферма, холмы, сама земля. Натан посмотрел на приоткрытое окно над кроватью. На улице все еще было очень темно, он не мог разглядеть поля. Слишком темно, чтобы видеть пшеницу. Да ему и не обязательно было видеть. За девяносто четыре года поля, ферма, пшеничные колосья, покрывавшие каждый квадратный дюйм земли во всех направлениях, стали его частью, его плотью и кровью. А может быть, даже больше.

Натан мог закрыть глаза и почувствовать каждый изгиб своей земли, как люди чувствуют изгибы собственных плеч или коленей.

Сегодня нужно много сделать. Он мысленно перебрал список работников. Чтобы убрать урожай на трех тысячах акров, требовалась целая армия. После завтрака он вызовет управляющего, Пабло, и убедится, что все готово к началу уборки.

Натан наклонился и дотянулся до пальцев ног. Сегодня нужно проверить все комбайны и грузовики. Завести их, убедиться, что все они заправлены, что готово и все оборудование, и люди.

Он сделал шаг назад, все еще думая о делах. Правая пятка попала на шар гантели, скрытой в темноте. И он начал падать назад. Девяносто четыре года передачи сигналов по нейронам не прошли даром для нервной системы. Реакции были уже не те.

Да и времени на реакцию не оставалось. Не за что ухватиться. Невозможно замедлить падение. Он резко сел на пол. Сначала с досками соприкоснулись его ягодицы, а потом он рухнул всем телом, и деревянный пол застонал.

В спине вспыхнула Хиросима боли. Боль была настолько сильной, что весь мир перестал существовать. Он рухнул на спину, и изо рта вырвался крик. Натан с глухим стуком ударился головой и замер. Двигаться он не мог. Мог лишь дышать, с шумом глотая воздух, стараясь не потонуть в океане боли.

Прошло полчаса. Шок падения стал понемногу отступать. Дыхание вернулось в норму. Боль ослабела – она отступала постепенно, и вот он уже смог мыслить здраво. Если не шевелиться, то боль почти терпима.

За окном посветлело. Прокричал петух. Раздалось утреннее щебетанье птиц. Пшеница в полях покрылась росой. Запах сохнущей влаги наполнил воздух. Натан вдыхал знакомый аромат, лежа на спине и пытаясь понять, что ему делать.

Луч солнца осветил подоконник, потом залил всю спальню – неубранную постель, пару расшнурованных ботинок, выгоревшие рабочие штаны и красную фланелевую рубашку, аккуратно сложенную на столе, где он оставил ее прошлым вечером.

Пройдет три дня, прежде чем кто-то придет. Натан смотрел на потолок и судорожно думал. Похоже, со спиной произошло что-то ужасное – он совсем не чувствовал ног. Он сделал глубокий вдох и поперхнулся. В воздухе распространился запах мочи. Натан понял, что мочевой пузырь отказал. Он выругался.

Какое-то время он боролся. Он пытался заставить себя двигаться силой воли, силой желания, собственной мощью, но не продвинулся ни на дюйм. Каждое движение причиняло мучительную боль. Ему стало так плохо, что он просто вытянулся на деревянном полу, обливаясь потом. В спине пульсировала боль.

Три дня. Три дня до уборки урожая. До этого времени никто не придет. Он попытался вспомнить, сколько человек может прожить без воды и пищи.

Похоже, недолго.

На улице заворковала горлица. Звук наполнил комнату. Натана охватила невыносимая тоска, настолько сильная, что он забыл даже о боли.

Ну почему он не мог упасть на улице. На своей земле. Чтобы видеть пшеницу и небо, чтобы впиться пальцами в землю и почувствовать ее за волнами жгучей боли в спине.

Тоска накрыла его с головой. Казалось, огромный крюк для туш впился в центр груди и пытается вытащить его за дверь, на родные поля. На его землю.

– Я знаю, – шептал Натан полям. – Я знаю.

Это было плохое место, чтобы закончить девяносто четыре года жизни. Под крышей, в четырех стенах. Но он ничего не мог сделать.

Слишком поздно.

Он оказался в ловушке.

* * *

Через три дня я встретился с Натаном Джеймсом.

– Девяносто четыре года, обнаружен на полу, неизвестно, сколько времени он там провел. – Медик сосчитал до трех, и мы переложили Натана на каталку. – Жалобы на острую боль в спине. Ногами двигать не может. Больше мы ничего не знаем.

Медик скорой помощи отступил.

Я представился и принялся отстегивать Натана от доски. От него пахло мочой, экскрементами и потом. Я приложил руку к груди – кожа была холодна, как лед.

– Натан, вы в приемном покое, – сказал я.

Он издал невнятный звук, но не пошевелился.

Я приступил к осмотру, чтобы определить характер травм. Поразительно, что человек в девяносто четыре года сохранил такое тело, поджарое и мускулистое, словно у борзой, которая может бежать без устали. Если бросить миллион человек посреди Сахары без пищи и воды, то только он один через полгода выйдет оттуда, загоревший дочерна и улыбающийся, полный сил и жизни. Видеть такого человека обмочившимся, пристегнутым к доске – все равно что видеть великое произведение искусства в мусорном баке. Я точно знал, что Натан чувствует то же самое.

– Можете пошевелить ступней? – спросил я.

Натан напрягся, но ступни не шевелились. Почти мгновенно он застонал, словно его ударили под дых. По телу прошла волна спазмов, и лицо его исказилось от боли.

Это мне не понравилось. Я положил руку ему на плечо.

– Печально… Не шевелитесь, пожалуйста.

Натан не обратил внимания на мои слова. Он боролся с собой, пытаясь вернуть дыхание в норму и справиться с болью.

Мне не требовалось долго осматривать пациента, чтобы понять, что его парализовало ниже пояса. Знает ли он, что ему предстоит.

Я приблизился к компьютеру на стойке и вошел в систему.

– Натан, я введу вам обезболивающие и физраствор. Нужно сделать снимки вашей спины, чтобы понять, что произошло.

Я оглянулся, чтобы понять, слышал ли он меня. Если Натан и слышал, то никак не отреагировал.

КТ показала то, что я и предполагал. Перелом позвоночника. Позвоночник несет весь вес нашего тела, а когда кости получают чрезмерную нагрузку, они ломаются.

Когда Натан при падении резко сел на пол, вес верхней части тела обрушился на нижний отдел позвоночника, и кости не выдержали. Девяносто четыре прожитых года сделали их хрупкими и ломкими. Три позвонка сломались, вдавившись друг в друга.

Рассмотрев снимки, я отправил Натана на МРТ, чтобы проверить состояние спинного мозга. Сломанные позвонки и их обломки могли повредить или вовсе порвать его. То, что какой-то осколок давил на спинной мозг, было ясно. Скорее всего, Натан больше никогда не сможет ходить.

Состояние пациента было очень тяжелым. Он долгое время пролежал на полу в неподвижности, и это привело к рабдомиолизу – острому некрозу скелетных мышц. Вы даже не представляете, какую опасность таит в себе долгое и неподвижное лежание на полу. Если вы лежите на твердом деревянном полу двенадцать часов, двадцать четыре часа или, упаси Боже, три дня, мышцы начинают сдавать. Клетки постепенно умирают, выбрасывая токсичные белки в кровоток. Белок скапливается в почках. Поскольку у Натана не было воды, чтобы вымыть этот белок, почки у него тоже начали отказывать. Так запустилась цепная реакция. Его организм стремительно разрушался.

Я велел сестре поставить Натану капельницу с физраствором и ввести обезболивающие, а сам пошел звонить хирургу-травматологу в больницу в девяноста милях[12] от нашей. Снимки Натана мы отправили по электронной почте.

– Операцию ему делать не стоит, – сказал хирург. – Ему уже девяносто четыре года. Сделайте ему гипсовый корсет.

Я объяснил, что Натан находится в отличной физической форме. Всего три дня назад он вел более активный образ жизни, чем большинство сорокалетних.

– Молодых людей в его возрасте не бывает, – отрезал хирург. – Мне жаль, но я ничего не могу сделать. Корсет, постельный режим и реабилитация. Вообще-то он сказал гораздо больше, но только это было важно.

Почти два часа ушло на обследования и анализы. Натан постепенно приходил в себя после физраствора и обезболивающих. Я загрузил снимки его позвоночника на компьютер рядом с кроватью. Натан смотрел на них, ничего не спрашивая и не перебивая, пока я показывал снимки поврежденного позвоночника и объяснял, что он никогда больше не сможет ходить.

Я изо всех сил старался говорить ободряюще.

– Мы сделаем вам корсет, это разгрузит позвоночник. Пару месяцев придется провести в санатории, а потом мы организуем что-то еще…

– Но я никогда не смогу ходить? – Натан пристально посмотрел на меня.

Я отрицательно покачал головой.

– Вы на сто процентов уверены?

– К сожалению, да, – тихо пробормотал я.

Он кивнул.

Я ждал ответа, но Натан молчал.

– Наша задача – привести вас в состояние, когда вы сможете пользоваться инвалидным креслом, – продолжал я. – И тогда…

Натан поднял руку, делая мне знак замолчать.

Я остановился.

– Или? – сказал он.

– Что или? – не понял я.

– Ваша задача – довести меня до состояния, когда я смогу пользоваться инвалидным креслом, или…

– Операцию сделать невозможно, – повторил я.

– Вы это уже говорили.

Боль подступила неожиданно. Натан дернул подбородком, закрыл глаза и заскрипел зубами. Он сильно побледнел. Я ввел ему еще обезболивающее и стал ждать, когда оно подействует. Когда это произошло, лицо Натана блестело от пота.

– Я спрашиваю, какие у меня есть варианты?

Я хотел сказать ему, что все будет хорошо. Что он поправится. Что у нас есть способы и средства сделать что угодно для каждого. Но я не мог. Я до сих пор не знаю, что мы могли бы сделать для старика со сломанным позвоночником.

– Других вариантов нет, – тихо повторил я.

Натан сделал глубокий вдох и шумно выдохнул.

– Могу я отказаться?

– От чего отказаться?

– Отказаться от всего. Просто отказаться и уехать домой?

Он с трудом вытер пот с лица.

Я был поражен. Я не мог найти нужных слов.

– Я могу вызвать вам социального работника и договориться о сиделке. Вам необходим круглосуточный уход. Это…

– Вы понимаете, что я говорю не об этом.

Я отступил.

– Я не могу отправить вас домой умирать в одиночестве, Натан. Если, конечно, вы спрашивали об этом.

Он посмотрел прямо на меня.

– То есть я должен пару месяцев пролежать в собственном дерьме, пока не умру от пневмонии?

Честно говоря, именно это его и ждало. Именно так мы поступаем с людьми в его положении. Можете сколько угодно притворяться, что это не так. Можете твердить себе, что мы отправляем таких, как Натан, в дом престарелых, или, если у них куча денег, домой под круглосуточный присмотр сиделок, с обезболивающими и катетерами, чтобы им не пришлось лежать в собственной моче. Но на самом деле все не так. И правда бывает весьма неприглядной.

Я не мог сказать этого вслух. Я отступил еще на шаг.

– Почему бы вам не поговорить с социальным работником? Может быть, мы найдем выход, который вас устроит.

Через двадцать минут сверху спустилась Анита. Она провела с Натаном два часа. Она входила и выходила из палаты, куда-то звонила, что-то писала. Она безуспешно пыталась найти друга или родственника, который мог бы обеспечить ему круглосуточный уход дома. Но никого не нашлось. Натан был совершенно одинок.

– Он не может поехать домой, – сказала Анита.

Я оторвался от компьютера и повернулся к ней.

– Во-первых, у него нет никакой страховки. Жена его умерла очень давно, и он так и не возобновил страховку. Ему придется продать свою ферму, чтобы заплатить за домашний уход, – она вытащила какой-то листок. – Сейчас уборочная, а потом ему придется расплачиваться по кредитам. Но сделать этого он не сможет. И, кроме того, у него нет семьи. У него был сын, но он погиб, упал с лошади. Если бы у него был кто-то из родственников, все могло бы – только могло бы – быть иначе. Но у него никого нет. Совсем никого.

Я откинулся в кресле и забарабанил пальцами по столу.

– И что мы можем сделать?

– Я могу отправить его в дом престарелых, если он продаст часть фермы, чтобы оплачивать уход.

Анита закусила нижнюю губу – она всегда так поступала, когда хотела еще что-то сказать.

– И? – спросил я.

Она слегка покраснела.

– Они действительно не могут вылечить его спину?

Я покачал головой.

– Не в девяносто четыре и не в его состоянии после падения.

Анита скрутила бумаги в тугую трубку.

– Он сказал мне, что всегда больше всего боялся оказаться прикованным к постели и беспомощным.

Я потер щеку, пытаясь хоть что-то придумать.

– Не знаю, что еще мы можем сделать?

– Хоспис? – предложила Анита.

– Перелом позвоночника – это не смертельно.

– В его случае – смертельно. Но там этого не поймут.

Бумаги в ее руках задрожали. Мы ничего не могли сделать, и она это знала.

Анита вздохнула и поднялась.

– Бедняга. Сообщи мне, когда вы все решите. Я помогу, чем смогу.

– Спасибо.

Я вернулся в палату. Натану стало хуже. Он уронил пульт вызова медсестры на пол. Боли вернулись, а позвать на помощь он не мог. Он пытался перевернуться на бок, чтобы облегчить боль. И это ему почти удалось, но боль стала настолько сильной, что он замер в неудобном положении – он не мог ни повернуться на бок, ни вернуться в прежнее положение. Простыни промокли от пота. Он часто дышал. Я схватил его за плечо и бедро и осторожно повернул на спину.

– Вы должны оставаться в таком положении, – сказал я.

Натан смотрел на меня. В глазах его застыла паника.

– Отправьте меня домой, док.

Он повернул голову, чтобы смотреть мне прямо в глаза, и этим движением спровоцировал очередной приступ.

– Бросьте всю эту чушь и отправьте меня домой. Пусть кто-нибудь усадит меня возле дома, откуда я буду видеть свои поля, и оставит там. Ночь будет холодной. В моем возрасте это продлится недолго.

Я пытался объяснить, почему не могу так поступить. Почему не могу вызвать скорую, чтобы его отвезли домой и оставили умирать на улице. Разговор шел по кругу. Ему не было дела до этики, законов, ни до чего. Жизнь его кончилась.

Пока мы разговаривали, я думал о результатах КТ. О раздробленных позвонках, о его возрасте, о том, что он будет прикован к постели двадцать четыре часа в сутки. Предстоящие месяцы будут для него настоящей мукой. От неподвижности у него образуются тромбы в ногах, а потом они поднимутся выше и проникнут в легкие. Если его не убьют тромбы, то доконает пневмония. И пневмония его постепенно задушит. Если он выживет, то через полгода превратится в собственную тень. В девяносто четыре года организм уже не в состоянии бороться.

Но что я мог сделать? Что мог сделать любой на моем месте? Выхода просто не было.

– А если я поеду в дом престарелых, – спросил Натан, – что тогда? Предположим, я пройду курс реабилитации и все такое. Когда я смогу вернуться на ферму? – он помолчал и добавил: – Скажите честно.

– Нескоро…

– Через пару месяцев?

– Возможно, – но потом я сказал правду: – Но, скорее всего, вы не вернетесь.

Натан смотрел в потолок и молчал.

– Я хотел бы отправить вас домой, – я обеими руками оперся о спинку кровати. – Но у вас нет родственников. За вами некому ухаживать.

Я ждал, что он будет спорить, но он молчал.

– Я могу позвонить? – спросил он.

Я отстегнул с пояса портативный телефон и протянул ему.

– Нажмите зеленую кнопку и наберите 9, чтобы выйти в город.

– Спасибо. Дайте мне несколько минут.

Я вышел и вернулся к компьютеру, а оттуда позвонил Аните.

– Собирай документы. Похоже, он согласится на дом престарелых.

– Хорошо, я подготовлюсь.

Отправить человека в дом престарелых – дело непростое и небыстрое. Родственники часто полагают, что достаточно сделать пару звонков – и порядок. В действительности же долгие часы уходят на подготовку документов и переговоры с социальной службой, страховыми компаниями, врачами, аптеками и т. п. Это огромная работа. Приемный покой этим не занимается, потому что у нас просто нет времени. Но когда ситуация безвыходная, это приходится делать нам.

Я продолжал принимать пациентов. Бездомный подросток целый месяц мучился головными болями – скорее всего, виной были восемь банок «пепси» в день, а не опухоль мозга. Пятидесяти-двухлетний водитель сломал щиколотку, вылезая из своего огромного грузовика. Я уже собирался принять малыша с температурой, но тут меня позвала медсестра. Она передала мне телефон.

– Старикан со сломанным позвоночником велел вернуть вам это. Он хочет поговорить, когда у вас будет время.

Я взял телефон и поблагодарил. Интересно, как дела у Аниты? Хорошо бы нашлось место в доме престарелых поблизости. Но я решил сначала зайти к Натану, а уж потом отправиться к Аните.

К моему удивлению, Натан был не один.

Рядом с ним стоял мужчина латиноамериканской внешности. Ему было лет шестьдесят. К груди он прижимал старую, потрепанную соломенную шляпу. Седые усы на смуглом лице топорщились от волнения. Когда я вошел, он вытянул руки по швам. Даже от дверей я чувствовал запах дизельного топлива, исходящий от этого человека.

– Это Пабло, – сказал Натан.

Мужчина опустил шляпу и одновременно поднял подбородок.

Я кивнул и непонимающе посмотрел на Натана.

– Пабло меня заберет.

Натан повернулся к Пабло и тут же замер, морщась от боли. Пабло мгновенно подскочил к кровати, чтобы Натану не нужно было двигаться.

– Правда, Пабло?

– Да, сеньор.

Натан попытался повернуться ко мне, и я тоже сделал шаг вперед, как Пабло.

– Пабло был управляющим моей фермой, сколько я себя помню. Именно он меня и нашел. Если бы не он, я бы так и лежал в своей комнате, – голос Натана смягчился. – Он самый близкий мне человек.

Пабло моргнул и отвернулся к телевизору над дверью. Телевизор был выключен, но он пристально смотрел на экран, словно там шло что-то интересное. Несколько раз он откашливался и приглаживал усы пальцами.

Натан смотрел на меня.

– Вы сказали, что, если у меня найдется родственник, вы меня отпустите. Так, док?

– Ну… – я не знал, что сказать.

– Ну так Пабло и есть мой родственник. У него есть жена и взрослые дети. Они согласились забрать меня к себе, пока я буду поправляться. Я сказал ему, что это будет нелегко, но он все равно согласился. Я не знал, что делать. Я переводил взгляд с Натана на Пабло и обратно. Уход за полностью парализованным человеком – тяжелый труд. Тяжелый даже для профессиональных сиделок, работающих посменно.

– Я могу подписать бумаги и уехать?

Я смотрел на Пабло. Он мне нравился, но он не представлял себе, что значит уход за девяносточетырехлетним парализованным стариком. Он не мог знать, как тяжело будет поддерживать в нем жизнь.

– А сможет ли Пабло разместить вас в доме? – спросил я. – Вы понимаете, что не сможете стоять и даже сидеть?

Натан нахмурился и что-то быстро сказал Пабло по-испански. Пабло энергично закивал и ответил. Они обменялись несколькими словами, а потом Натан повернулся ко мне.

– Там не только Пабло. Я же говорил, обо мне позаботится его семья.

Я посмотрел на Пабло, и тот кивнул.

– Да-да, мои сыновья помогут, – он указал на кровать и сделал движение, словно поднимает старика.

– Что скажете, док? – голос Натана дрогнул, совсем чуть-чуть, но сдержать отчаяния он просто не мог. – Ради всего святого, не отправляйте меня в дом престарелых.

Я смотрел на Натана. Он все еще лежал на спине, в той же позе, что и несколько часов назад, когда его привезли. Мы сняли его с доски, и теперь он лежал в специальном фиброглассовом корсете. Корсет заковывал его от талии до подмышек и удерживал спину в нужном положении. Даже если бы у него не было травмы, в таком корсете он не смог бы сидеть.

– Док, вы должны понять, – снова заговорил Натан. – Три дня назад я работал в поле шестнадцать часов кряду, – он облизал губы. – Я сам отстроил сарай, я скирдовал сено, я засеял двадцать акров[13], – он схватил меня за руку и крепко сжал. – Я никогда никого не просил ни о чем, что мог сделать сам. Но вас, док, я прошу. Не отправляйте меня в дом престарелых.

Я оказался в тупике. Я знал, что они не смогут заботиться о нем. Натан не понимал, о чем просит Пабло и его семью. Но, честно говоря, я его не винил. Я и сам не хотел бы оказаться в доме престарелых.

Иногда лучшее, что может сделать врач, – это позволить пациенту поступить по-своему, даже если он точно знает, что это неправильно. В конце концов, какую роль могут сыграть несколько дней?

Состояние Натана не изменится. Может быть, через неделю Пабло и его семья поймут, что уход им не по силам. И сам Натан поймет, насколько он беспомощен и как тяжело ухаживать за ним. И тогда он сам согласится переехать в дом престарелых.

Я вытащил ручку.

– Вы уверены, что он действительно готов забрать вас домой? Ему и его семье придется нелегко.

На лице Натана отразилось облегчение.

– Да-да, я уверен! Он настоящий, верный друг.

– Но пообещайте мне: если ничего не выйдет, вы вернетесь и обратитесь за помощью.

– Даю слово. Если они не смогут позаботиться обо мне, я приму свою судьбу. Я не стану обременять семью Пабло, если это окажется слишком тяжело. После уборки я смогу заплатить за необходимый уход, – настроение у Натана улучшилось. – С помощью Пабло я смогу управлять уборкой даже из постели.

Я кивнул. Может быть, он и сможет. Откуда мне знать? Меня никогда не перестает удивлять то, на что способны некоторые люди. Я позвонил Аните и сообщил ей новости.

– Этого не может быть, – ахнула она.

Я пожал плечами.

– Он хочет попробовать. Думаю, мы должны пойти ему навстречу.

– Но они не смогут заботиться о нем…

– Не смогут.

Анита замолчала.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

– Я просто пытаюсь помочь старику принять то, что с ним случилось.

Мы помолчали, и она повесила трубку. Я надеялся, что это лучшее, что можно сделать для Натана. Только это и было важно.

Я начал готовить его к выписке. Требовалось заполнить множество документов. Я выписал ему обезболивающие, противорвотные, слабительные – обезболивающие и неподвижность всегда вызывают запоры. Ему нужно было принимать разжижающие кровь препараты, чтобы не возникали тромбы. Мы научили Пабло делать уколы, промывать мешок катетера и переворачивать Натана, чтобы помыть его.

Я написал точные дозировки лекарств, время приема, инструкцию на случай, если лекарства не подействуют. Я подробно указал, как можно увеличить дозу. Я расписал, как часто нужно переворачивать Натана, чтобы не образовывались пролежни, чем можно кормить лежачего больного, что делать, если у него поднимется температура, случится запор или его начнет тошнить, когда он лежит на спине. Я написал все, что мог вспомнить, и даже больше.

Я писал, а больных в приемном покое становилось все больше. Но я не спешил. Натан двигался к концу, и я хотел, чтобы у него было время примириться с тем, что произошло. Если ему легче быть с другом и его семьей, то я должен предоставить ему эту возможность. Ему и без того было плохо.

Я вызвал медсестру, говорящую по-испански, чтобы она перевела мои инструкции и вслух прочитала их Пабло. Потом я заставил Пабло все повторить, чтобы сестра убедилась, что он все понял.

– В последний раз спрашиваю, – обратился я к обоим мужчинам. – Вы уверены, что хотите именно этого?

Натан посмотрел на Пабло. Пабло поднял подбородок, нахмурился и кивнул.

– Да, сеньор.

Он все решил.

Натан засмеялся.

– Да, черт побери, мы все решили.

Я написал на листке бумаги свой телефон и протянул Пабло:

– Если что-то произойдет и вы не будете знать, как поступить, можете звонить мне в любое время дня или ночи.

Он посмотрел на листок, сложил его и засунул в нагрудный карман своего комбинезона.

– Через пару дней я позвоню вам, чтобы узнать, как дела. Если что-то произойдет раньше, привозите его в больницу. Мы всегда здесь.

Я пожал Пабло руку.

– Спасибо, сеньор.

Подготовка к выписке заняла много времени. Когда я закончил, ко мне выстроилась целая очередь медсестер с историями других пациентов. А еще меня ждал список звонков и стопка анализов крови.

– Еще несколько минут, – сказал я в двадцатый раз.

Мы с Натаном почти закончили.

Я вышел на парковку. Натана вывезли на каталке. Двое взрослых сыновей Пабло помогли мне поднять Натана и переложить в пикап. Мы передали ему коробку со всем необходимым – даже инвалидное кресло, но со строгой инструкцией, что пересесть в него он сможет только с разрешения врача.

Сыновья Пабло запрыгнули в пикап и уселись по обе стороны от Натана.

– Далеко вам ехать? – спросил я.

– Примерно двадцать миль[14] к северу, – ответил Натан, глядя прямо на меня. – Они живут в горах.

Взревел мотор.

– Если вы передумаете или что-то не получится, вызывайте скорую. Мы позаботимся о вас, Натан. Я постараюсь найти вам хорошее место.

Натан улыбнулся.

– Я еду в хорошее место. Спасибо за помощь, док.

Он постучал по борту, и Пабло тронулся. Я отступил назад. Грузовик медленно двинулся с парковки. Когда машина выезжала на улицу, Натан в последний раз помахал мне.

День был сложный. У меня не оставалось времени думать о Натане. Я работал не покладая рук, без перерывов. Последние два часа – и смена кончилась.

Я сдал ее другому врачу, взял пальто и вышел на улицу. Ночь выдалась ясная, на небе ярко горели звезды. После тяжелого дня я любил посидеть на скамейке возле вертолетной площадки, чтобы собраться с мыслями. Отсюда открывался потрясающий вид на горы.

Я сел и заложил руки за голову. Я думал, что сейчас происходит у Пабло. Надеюсь, они справятся.

Я уже собирался уходить, когда из больницы выбежала Анита. Она так неслась, что напугала меня до полусмерти.

– Мне сказали, что ты можешь быть здесь, – задыхаясь, выпалила она.

Я подхватил сумку и повесил ее на плечо.

– Уборщица выбрасывала мусор из комнаты Натана и нашла это, – она протянула мне несколько листков. – Они позвонили сестре, а она – мне.

Я смотрел на скомканные листы. У меня замерло сердце. Это были мои инструкции – рецепты, графики, информация по уходу. Он ничего не взял с собой.

– Что за черт… – пробормотал я, перебирая бумаги.

Пабло не сможет получить лекарства для Натана без рецептов. Он не представляет, что делать без моих инструкций. А ведь они уехали несколько часов назад. Он должен был уже вернуться или прислать сына за документами.

– Хочешь, чтобы я им позвонила? – спросила Анита.

Я смотрел на бумаги и постепенно понимал, что произошло. Мне стало ясно, что телефон, который оставил нам Пабло, не ответит. Он был Натану как сын, и он сделал именно то, чего Натан хотел. В отличие от нас, врачей, Пабло знал, как нужно позаботиться о старике со сломанным позвоночником.

Я поглядел на небо, и по спине моей пробежал холодок. Действительно, ночи стали холодными, и температура продолжала опускаться. Сегодня будет очень холодная ночь.

Я думал о том, что сказал мне Натан, когда я объяснил, что с ним произошло. Он был прав: если оставить его на улице, он долго не протянет. В его состоянии он не переживет эту ночь.

Я поблагодарил Аниту и медленно пошел к машине.

Я позвонил шерифу. Он выслушал меня и сказал, что заедет на ферму Джеймса, но сейчас он находился южнее, в горах, где произошло тяжелое ДТП. Скорее всего, он выберется только на рассвете. Даже идеальный полицейский не бросит все ради девяносточетырехлетнего фермера. Я поблагодарил его и отключился.

Домой я поехал дальней дорогой – проселком через пшеничные поля. На полпути я остановился, съехал на обочину, вышел и прислонился к капоту.

Ночь была ясной и холодной. Натан, наверное, уже в поле. Пабло простился и ушел. Я чувствовал это. Где-то там, посреди пшеницы, Натан сейчас смотрит в то же небо. Он лежит там один, глядит на звезды, и колосья пшеницы колышутся над ним. Его освещает полная луна. В абсолютном одиночестве Натан прощается с миром. Жизнь его подходит к концу.

* * *

Утром шериф нашел его, а в нескольких футах инвалидное кресло. Пабло заявил, что они оставили Натана в доме, на его постели – по его просьбе. Он сказал, что Натан попросил оставить его на ферме одного, и Пабло согласился, потому что тот твердо пообещал утром уехать с ним. Сыновья Пабло эту историю подтвердили.

Шериф решил, что среди ночи Натан как-то перебрался в инвалидное кресло и поехал в поле. Туда, где река делает резкий поворот и где пшеница всегда растет лучше всего. Где старый дуб шелестит листьями на ветру. Куда олени каждый год приводят своих оленят. Шериф осмотрел место происшествия и решил, что Натан доехал до этого места, но коляска наехала на камень и перевернулась, он не смог подняться и умер от холода в эту морозную ночь. И как я мог сказать, что такого не могло случиться?!

Позже шериф рассказал мне, что Натан лежал на спине. Глаза его были закрыты, кожу покрывала роса. Лицо у него было таким спокойным, что могло показаться, что он спит. Шериф впервые обнаружил мертвое тело, обе руки которого до запястий были погружены в землю, словно корни пшеничных колосьев.

Они тоже были готовы.

Готовы к урожаю.

Курт

Я натягиваю перчатки, покрытые кровью.

Они взлетают из мусорного бака приемного покоя, взмывают высоко в воздух и оказываются на моих руках. Рядом со мной стоит Эми, одна из наших сестер. Она очень бледна. В ее руках окровавленное полотенце, на нем еще больше крови, чем на перчатках. Эми начинает аккуратно вытирать мои руки полотенцем. С каждым движением ее рук полотенце становится все чище, а мои перчатки все кровавее.

Я ничего не понимаю. Полотенце уже белоснежное, словно новое. Эми отворачивается от меня и встряхивает полотенце. Оно мгновенно сворачивается в идеальный квадрат. Эми присаживается на корточки и кладет его на полку в стопку других полотенец. Я смотрю на свои руки в перчатках. Они дрожат, капли крови поблескивают в свете люминесцентных ламп.

Я оборачиваюсь. На каталке лежит мужчина. Он неподвижен и бледен, как смерть. Белый круглый датчик монитора на зеленом проводе отклеился от его груди и свисает с каталки. Мужчина медленно покачивается в воздухе. Все остальное неподвижно.

Сверху на лицо мужчины опускается мятая голубая стерильная салфетка и скрывает его. Все еще видна пластиковая эндотрахеальная трубка. Она торчит под острым углом, ее конец соединен с дыхательным мешком, который неподвижно лежит на груди пациента. Никто не сжимает мешок. Воздух не поступает в легкие. Я смотрю на трубку. Она неподвижна. В прозрачном пластике я не вижу ритмичного затуманивания от дыхания пациента. Не вижу даже слабого движения. Не вижу ничего.

Что бы здесь ни произошло, все кончено.

Он мертв.

Я смотрю на него, пытаясь понять, кто это. Это мой пациент? Я не могу рассмотреть лицо и узнать его. В палате возникает какое-то движение. Входят сестры, санитары, даже две пожилые дамы-регистраторы. Но они движутся спиной, словно в какой-то безумной игре. Я раздражаюсь. Не место и не время для игр.

Дамы-регистраторы спиной входят в палату, каблуки их туфель стучат по линолеуму, звук странный. Проходя мимо, они не смотрят на меня. Они пятятся в угол палаты, к рентгеновскому аппарату. Они заходят за аппарат и выглядывают из-за него, словно прячась от пациента, который лежит передо мной. Я смотрю на них, а они поворачиваются друг к другу и обнимаются, содрогаясь от рыданий. Я не знаю, почему они здесь. Они никогда раньше не заходили в реанимационную палату.

Ко мне поворачивается Лиана, та, что повыше. Слезы текут по ее лицу снизу вверх и исчезают в зажмуренных глазах. Черная тушь, размазанная по лицу, собирается и исчезает – словно лава таинственным образом поднимается вверх и пропадает в жерле вулкана. Весь макияж оказывается там же, где и утром, до начала работы.

Самый высокий медбрат в нашем приемном покое пятится к пациенту, кладет руки ему на грудь и начинает непрямой массаж сердца. То есть мне так кажется. Даже движения его неправильны. Я смотрю на его руки, пытаясь понять, что не так. Это грудь пациента. Она движется, словно приклеенная к рукам медбрата. Каждый раз, когда руки поднимаются, грудь пациента движется за ними, словно его кожа притягивается к ним, как магнитом. Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз… массаж сердца напоминает попытки накачать спущенную шину грузовика на трассе.

Теперь я у изголовья кровати. Салфетка, накрывавшая лицо пациента, исчезла. На горле я замечаю разрез. Пациент слишком тучный, и я не вижу трахеи, но по опыту знаю, что была проведена крикотиреоидотомия – последнее средство открытия дыхательных путей, когда ничего больше не помогает. Эту операцию можно сравнить с попыткой выпрыгнуть из падающего вертолета за миллисекунду до столкновения с землей.

Эндотрахеальная трубка уходит в отверстие после крикотиреоидотомии. Медбрат сжимает фиолетовый дыхательный мешок, чтобы обеспечить поступление кислорода в легкие. Но вместо воздуха по трубке в легкие мужчины уходит пенящаяся кровь. Я пытаюсь закричать и остановить его, но почему-то не могу произнести ни слова. Я с ужасом смотрю, как дыхательный мешок загоняет кровь в легкие пациента. Если он не остановится, то пациент попросту захлебнется. Я пытаюсь сделать шаг вперед и вырвать мешок из рук медбрата. Но ничего не выходит. Я чувствую себя мухой, оказавшейся в капле янтаря. Я – простой наблюдатель кошмара.

Я опускаю глаза на свою грудь и вижу пятна розовой пенистой жидкости на накидке и защитном экране. Я смотрю на них, но они неожиданно отскакивают от моей груди, повисают в воздухе и погружаются в трубку через клапан на дыхательном мешке. Я ничего не понимаю. Крохотные красные капли поднимаются над изголовьем кровати, словно пчелы, сбивающиеся в рой. Они летят через трубку прямо в легкие мужчины.

Неожиданно руки мои обретают способность двигаться. К своему ужасу, я делаю шаг вперед, выдергиваю эндотрахеальную трубку из шеи пациента и начинаю ее трясти. Теперь мужчина вообще не может дышать. Кровь и слизь исчезают с трубки, она становится девственно чистой. Прозрачная пластиковая упаковка взмывает с пола, как бабочка со сломанным крылом, и натягивается на трубку, которую я держу в руках. Мои пальцы начинают свой танец, и упаковка становится целой.

Я смотрю на пациента. Рот его наполнен кровью. В шее его отверстие. Оно тоже заполнено кровью. Воздух не поступает и не выходит. Он не может дышать. В моих руках появляется скальпель, я вонзаю его в отверстие в эластическом конусе гортани и удаляю конус. Когда я извлекаю скальпель, за ним тянется разрезанная кожа шеи.

Мне становится плохо. Сердце у меня бьется так сильно, что кровь стучит в висках. Руки судорожно дергаются при каждом ударе. Я заглядываю в рот пациента, пытаясь его интубировать, но там столько крови, что я ничего не вижу. Я не могу найти голосовые связки, трахею, дыхательное горло. Мне нужно ввести трубку в трахею, чтобы дышать за пациента – сам он дышать не может. В моей руке отсос. Он включен на полную мощность. Я удаляю кровь изо рта пациента, но стоит отвести руку, как кровь появляется вновь.

Кровь из отсоса льется в рот пациента, скрывается в его горле и глотке, возвращаясь в его легкие – словно из ванны вытащили затычку. Емкость на стене рядом со мной пустеет – кровь возвращается в тело пациента. «Это хорошо, – думаю я вслух. – По крайней мере, он получит какую-то кровь».

И тут же я одергиваю себя – в этом нет никакого смысла.

Настенный отсос в моей руке издает свистящий звук. Я вижу, что емкость сбора крови опустела. Крови больше нет. Я немного расслабляюсь. Я рад, что кровь кончилась: полный рот крови – это плохо.

У изголовья каталки кровь собралась в лужицу и покрыла лицо пациента. Я смотрю на эту лужицу и вижу, как она оживает. Поверхность ее дрожит и поблескивает в свете люминесцентных ламп – бриз пробегает по маленькому красному океану. Кровь собирается на простыне у головы мужчины и возвращается на его щеки, в его нос и рот. Я зачарованно смотрю, как кровь ползет вверх в нарушение закона гравитации. Кровь исчезает, и лицо мужчины очищается. Так во время отлива обнажается дно – и остовы погибших кораблей.

О нет!

Это Курт.

Курт, мой друг и коллега. Курт, медбрат, который научил меня очень многому – больше чем другие наставники и врачи. Каждый из нас, заступая на дежурство, надеется, что с ним будет дежурить Курт.

Он лежит на каталке. Лицо его заливает смертельная бледность. Он судорожно хватает ртом воздух, задыхаясь. Рот его открывается и закрывается, но организм не получает желанного воздуха. Глаза его открыты так широко, что кажется, они сейчас выскочат из орбит.

Господи, я должен что-то сделать. Он не может дышать. Я судорожно вспоминаю алгоритмы и методы, которыми не пользовался много лет. Все не подходит. Но сейчас у меня нет другого выхода. Какой-то далекий участок мозга отмечает, как моя собственная кровь течет вспять, из вен в артерии. Но сейчас не время что-то проверять. Нужно действовать.

Все кричат одновременно. В палату сбегаются взволнованные сотрудники. Курт – связующее звено, основа, краеугольный камень команды приемного покоя.

Я много лет с изумлением наблюдал, как этот сильный человек выявляет в людях все лучшее и притягивает к себе лучших. Иногда нам присылали дежурных сестер, они работали вместе с Куртом, попутно болтали с ним. Потом сестры сдавали смену и уходили. А потом, через неделю или месяц, я узнавал, что кто-то из них решал уйти из своих отделений или операционных и перейти на работу в приемный покой.

Когда Иисус говорил о «ловцах человеков», он наверняка имел в виду таких, как Курт. Тех, чье присутствие ощущается сразу, о ком говорят, ради кого стараются стать лучше. Уверен, что Иисус действовал через него. Но теперь Курт сам оказался в приемном покое. И умирал.

К его груди присоединены две большие липкие пластины. От них отходят провода дефибриллятора. Я вижу, как содрогается тело Курта, когда через его сердце проходят триста джоулей и возвращаются в дефибриллятор. И снова. И снова. И снова. Я вижу, как дефибриллятор лишает Курта его электричества, его жизни, его искры.

Смотреть на это невыносимо. Курт – один из лучших в приемном покое, мы все хотим быть похожими на него – и сестры, и санитары, и врачи. О нас он заботится не меньше, чем о пациентах. Если верно, что лучше дарить, чем получать, то в этом Курт лучше всех нас вместе взятых. Потому что он дарит всегда. Он никогда не говорит слова «нет».

И неважно, кто, что и где. Курт живет для других. Даже когда пациенты шутливо говорят, что он больше похож на Криса Фарли, чем на Флоренс Найтингейл[15], он умеет завоевать их сердца своим теплым чувством юмора и искренностью, которую невозможно имитировать.

Я слышу свой крик, но слова неразборчивы. Это невнятный шум, словно слова мои были записаны, а теперь пленку прокручивают в обратном направлении.

А потом Курт садится. На какое-то мгновение мне кажется, что с ним все в порядке. Но по выражению его лица я понимаю, что это не так. Происходит что-то ужасное. Он держится за голову, взгляд его стекленеет, лицо теряет осмысленное выражение.

Я что-то говорю ему и, даже не понимая смысла слов, чувствую страх в собственном голосе.

Лицо Курта меняется. На нем появляется гримаса боли. Он отнимает руки от головы и выпрямляется, сидя на каталке.

Он начинает что-то невнятно говорить. К его обнаженной груди присоединены датчики телеметрии. Один отклеился и просто свисает с каталки. Я наклоняюсь подобрать его, но датчик вырывается из моих пальцев и сам приклеивается к правой стороне груди Курта. Курт пытается шутить. Он бодрится – мы все ведем себя так, когда чего-то смертельно боимся.

Эми протягивает руку. Большой шприц выскакивает из лотка и прыгает ей в ладонь. Она пятится к Курту с пустым шприцем и присоединяет его к капельнице. Это разжижающее кровь средство, применяемое при инфарктах, – оно не дает образовываться тромбам. Эми соединяет шприц, и он снова наполняется, вытягивая прозрачное лекарство из крови Курта. Эми отступает, убирает шприц в упаковку, и та автоматически запечатывается. Эми, пятясь, выходит из палаты.

Теперь я сижу возле Курта на стуле. Он обливается потом. Капли пота поднимаются, собираются в облако и исчезают. Левая рука его прижата к груди, глаза расширены. Я держу в руках ЭКГ. Мы оба смотрим на нее. Инфаркт. Обширный. Я не понимаю своих слов, но знаю, что говорю ему про инфаркт. Я знаю, что он умеет читать ЭКГ так же хорошо, как и я, но все равно говорю это вслух. Я слышу свои объяснения – даже в обратной перемотке слова понятны: для стентирования нужно лететь в другую больницу, а это час пути. У нас остается единственный выход. Курт и сам это знает. Он слышал те же слова тысячу раз. Только раньше он стоял рядом со мной, у постели больного, готовый прийти на помощь в любую минуту.

Я перечисляю риски разжижения крови. Я говорю, что лекарство растворит тромб в сердце, но может вызвать кровотечение в мозгу или брюшной полости. Я говорю, что лекарство может и убить его, но это маловероятно. Скорее всего, оно остановит приступ и спасет его. Курт и сам это знает, но я все равно говорю, потому что должен. Впервые в жизни я разговариваю с Куртом как врач с пациентом, а не как друг с другом.

Курт – человек крупный. У всех, кто работает в приемном покое, есть свои пороки – мы сталкиваемся с тяжелыми вещами и справляемся с ними не самым здоровым образом. Слабость Курта – пончики с кремом и фастфуд. Я не виню его. Я и сам не раз приносил ему пончики после особо тяжелых случаев и в минуты стресса. Мы оба знаем, что пончики вредны. Но в приемном покое бывает трудно думать о чем-то кроме того, что ждет тебя в следующие пять минут.

Курт – коллега, о котором можно только мечтать. Он – идеальный медбрат, рядом с ним хочется быть хорошим врачом. Я очень многому научился у него, наблюдая, как он разговаривает с пьяницами, наркоманами, скандалистами. Он находит подход к каждому и становится каждому другом. Он – мой настоящий учитель. Он учитель всех, кто работает в приемном покое. Он – древняя душа, оказавшаяся в окружении самых невероятных тел и ситуаций. Мне хочется быть таким, как он, лучом света в этом зачастую темном царстве.

Я встаю со стула и спиной подхожу к аппарату ЭКГ. Я заправляю ленту обратно в аппарат. Она втягивается внутрь со странным шорохом. Я отступаю дальше и вместе с сестрой смотрю на экран в реальном времени. Я чувствую, как у меня сжимается горло и пересыхает во рту. Я чувствую, как колотится мое сердце, а руки сводит от страха. Линии на экране убегают назад. И все равно они показывают инфаркт.

Я пятясь подхожу к кровати. Курт выглядит лучше – щеки его не такие бледные, даже розоватые. Он указывает на приемный покой, на пациента, которым он занимался несколько минут назад. Я знаю, что он просит кого-то из сестер присмотреть за его пациентами.

Неожиданно лицо его краснеет, словно Курта бросило в жар. Но румянец исчезает так же быстро, как появляется. Я сажусь рядом с ним. Сестра снимает с его груди датчики ЭКГ. Она убирает их на место, один за другим.

Курт поднимается и надевает форменную рубашку. Он явно напуган, но продолжает подшучивать, как всегда.

Сцена передо мной меняется. Неожиданно я оказываюсь за столом в холле – что-то ввожу в компьютер. Я поднимаю глаза и вижу, как Курт сгибается пополам, хватаясь за сердце. Пот капает с его лба на пол. Он смертельно бледен.

Из палаты выскакивает пациент и начинает сердито орать на Курта. Оба стоят в дверном проеме. Пациент кричит, злится из-за долгого ожидания. Он оскорбляет Курта за лишний вес. Я в ярости. Сегодня суббота, пациентов много. Разозленный мужчина ждал почти четыре часа – он приехал с зубной болью, которая мучила его с Рождества. Но он не знает, что весь день приемный покой занимался жертвами автомобильной катастрофы – два семейных автомобиля столкнулись на трассе. Сегодня утром наш приемный покой более всего походил на военно-полевой госпиталь, а не на маленькую провинциальную больницу. Двое детей и один из родителей погибли. Курт занимался обоими детьми.

Но, конечно же, Курт не может объяснить пациенту, почему ему пришлось ждать. Он просто стоит, а мужчина орет на него. Он дает ему возможность дать выход гневу. Он принимает чужие эмоции, потому что должен. Он что-то невнятно бормочет, и я понимаю, что он извиняется – извиняется за долгое ожидание, в котором нет его вины. Он, как губка, впитывает гнев пациента. Я вижу, как тяжело ему приходится. Он давно научился молча стоять и принимать гнев и ярость других людей. Каждому из тех, кто работает в приемном покое, приходится учиться справляться с негативными эмоциями.

Неожиданно я возвращаюсь на четыре часа и девятнадцать минут назад. Через шестьдесят секунд на трассе произойдет та авария.

Я стою с кружкой кофе в руке, готовый к началу смены. Курт спиной отходит от меня. В руках у него коробка с пончиками. Он прижимает ее к животу. Курт спиной выходит через дверь для скорой помощи.

Дверь захлопывается.

Дверь открывается.

Курт входит – теперь он идет лицом, так, как и должен. Он снимает пальто. Он пришел на смену.

– Курт! – слышу я свой голос. – Я думал, у тебя сегодня выходной.

Я смотрю на дату на своих часах.

– Что ты здесь делаешь? Разве сегодня не Джейсон дежурит?

Курт снимает пальто и бросает его на стойку.

– Двое заболели, и администратор спросил, не могу ли я кого-то подменить. Мне не хочется, чтобы вам, парни, не хватало рук. – Он слегка краснеет и пожимает плечами. – Вот я и здесь.

Я почти произношу эти слова. Они уже оформились в моей голове и готовы сорваться с губ: «Иди домой. Сегодня у тебя день рождения. Мы как-нибудь справимся сами».

Но я этого не говорю.

Этот момент ускользает в вечность, мгновенно исчезает.

Курт держит коробку свежих пончиков.

– А кроме того, я купил пончики.

– Ты – настоящий мужик, Курт, – улыбаюсь я.

Курт смеется и пожимает мне руку.

Он открывает крышку и протягивает мне коробку. Я беру свежий пончик, еще теплый, и успеваю откусить первый кусок, когда оживает радио.

На трассе авария.

Я просыпаюсь в холодном поту.

Все это произошло более десяти лет назад, твержу я себе. Забудь. Ты ничего не мог сделать. Рядом просыпается жена.

– Все хорошо? – шепчет она.

– Нормально, просто не спится, – шепчу я в ответ.

Она сжимает мою руку и снова засыпает.

Я стараюсь не шевелиться, чтобы не разбудить ее.

Проходит еще час.

Горизонт светлеет.

И тут усталость берет свое.

Я закрываю глаза и проваливаюсь в сон.

История начинается снова.

Джослин

Все кровотечения останавливаются. Все пациенты уходят. Все истории заканчиваются.

Когда я только начинал работать в экстренной медицине, подобные истины казались мне непреложными. Как поврежденный спинной мозг или необратимое поражение головного мозга утопленника – как бы я ни старался и ни злился, этого не изменить. Такова жизнь.

Со временем я начал открывать для себя и другие истины. Я не всегда знал, что с ними делать, но всегда пытался открыть их для себя. Они были моими светочами во тьме – я ориентировался по ним. Истины, приятные или неприятные, были хотя бы прочными и основательными. Будучи неизменными, они дарили утешение в хаосе экстренной медицины.

Так, например, я узнал, что у пациента есть три пути из приемного покоя. Только три: в отделение, домой или в морг. Всегда есть конечная точка, где наши пути расходятся, и расходятся наши жизни.

Я часто думал об этой точке: последние общие слова, последние общие взгляды.

А потом жизнь идет своим чередом, а пациент, которым я занимался, уходит в прошлое, смешивается с другими людьми и другими проблемами. Я считал, что это конец всему.

Но с возрастом происходят странные вещи. Рождаются сомнения в прописных истинах. Сосредоточившись, начинаешь замечать трещины в фундаменте своего мировосприятия. Начинаешь замечать нечто большее, нечто такое, что пробивается сквозь тонкие трещины в твоих убеждениях. В стене тюремной камеры появляется маленькое окошко – если ухватиться за решетку и подтянуться в нужный момент, можно увидеть нечто совершенно неожиданное.

Первая пошатнувшаяся истина в моей жизни – это убеждение в том, что наши с пациентами пути расходятся навсегда. Да, люди действительно на какое-то время исчезали из моих мыслей – на дни, недели, месяцы и даже годы. А потом в какой-то обычный день разум случайно цепляется за какую-то мелочь – так порой мы случайно наступаем на осиное гнездо – и тебя со всех сторон окружают воспоминания.

Сломанное запястье, порез на лице, старуха, умершая в одиночестве на каталке, юноша, свернувшийся в клубок, когда я делал ему пункцию спинного мозга, отчаявшаяся семья, семья полная надежд, семья, которой больше нет. Факты становятся новыми историями с новыми персонажами. Истины рушатся и возрождаются, чтобы разрушиться снова. Если задуматься, то это покажется чистым безумием. Но это единственный мир, который я знаю.

Я никогда не могу предугадать, когда, где и почему это произойдет.

Это просто случается.

Именно это случилось со мной в прошлый вторник.

* * *

Когда это случилось, я стоял посреди реки. Мой первый выходной после шести смен в приемном покое. Я проснулся еще до рассвета и поехал из города в горы.

Через три часа я уже стоял по колено в ледяной воде. Я перешел реку, пересекая каньон. Я собирался подняться на противоположной стороне каньона и пойти по гребню, поискать оленьи рога – олени сбрасывают рога осенью, в брачный период.

Сам не знаю почему, я остановился посреди реки и оглянулся. Меня окружали высокие деревья, на синем небе сияло яркое солнце – ни единой тучки. Я стоял, а вода бурлила вокруг меня, пытаясь сбить с ног.

Я повернулся по течению и слегка отклонился назад. Стоял я неподвижно, не до конца понимая, что заставило меня остановиться. Я словно чего-то ждал.

Не прошло и двадцати секунд, как мое внимание привлекла яркая красная вспышка под водой. Я ждал, думая, что мне это померещилось – наверное, осенний лист закрутило течением. Но вспышка повторилась, на этот раз ярче. Я наклонился посмотреть и оцепенел. Яркий, как красная стрела, лосось боролся с течением под водой. Через мгновение за ним последовал другой, потом еще один.

Я стоял и смотрел, как они плывут, лосось за лососем, стрела за стрелой. Они не знали, что я наблюдаю за ними. Ноги у меня заледенели, я забыл об оленьих рогах. Я стоял и смотрел, как они движутся. Рыбы изо всех сил боролись с течением, чтобы доплыть до места, отложить икру и погибнуть.

Небольшой лосось наткнулся на меня и попытался проплыть между моих ног. Двигался он медленнее остальных, и чешуя у него была краснее. Он явно выбился из сил. Не задумываясь, я наклонился и схватил рыбу. Лосось оказался холодным и удивительно плотным, словно длинная икроножная мышца, состоящая из речной гальки. Лосось дернулся, и вдруг, к моему изумлению, застыл. Глаза его расширились. Он явно не понимал, что происходит. Я вырвал его из жизни, из реки, из всего, что было ему знакомо. На мгновение в мире остались только я и эта роскошная рыба, сверкающая на солнце красной вспышкой.

Я думал о жизни этого лосося: откуда он приплыл, где жил, что делал… Я думал об уникальных моментах его жизни, которые принадлежали ему одному.

Я поднял его выше. Руки мои намокли. Я посмотрел ему в глаза. Внезапно мне показалось, что рыба посмотрела на меня.

И тут на меня нахлынули воспоминания.

* * *

Палата 9: Осмотр здорового младенца.

На электронном табло приемного покоя загорелась красная надпись – пациент готов к осмотру. Я кликнул имя, обозначив себя как лечащего врача. Надпись стала синей: Врач принял.

«Осмотр здорового младенца» – это специальный сестринский код для обозначения встревоженных родителей. Я взглянул на возраст пациента: четыре дня. Девочка. Джослин Скай Гейнс. Одну за другой я открыл вкладки в верхней части экрана, изучая ее медицинскую карту. Никаких настораживающих признаков – только запись акушерки, принимавшей роды. Девочка родилась доношенной, розовой и здоровой. 10 баллов по шкале Апгар.

Я открыл следующую вкладку: лихорадки нет, сердцебиение нормальное для четырехдневного младенца, уровень кислорода нормальный. Пока что все хорошо.

Я закрыл вкладки и направился в девятую палату, повесив на шею стетоскоп.

– Здравствуйте, я доктор Грин, – представился я матери, моя руки. – Я работаю в приемном покое.

Женщина слабо улыбнулась. Вид у нее был утомленный. На лице читалась тихая усталость молодой матери.

– Я Мэгги, – она указала на кроватку: – А это Джослин.

На каталке лежала туго спеленатая малышка. Она мирно спала. Мать завернула ее в одеяльце – розовое буррито лежало на белой простыне. Видно было только личико.

Я сел напротив Мэгги.

– Что случилось?

– Она спит не больше часа, – сказала Мэгги. – Она просыпается, а потом непрерывно кричит, – щеки ее порозовели. – А когда я привезла ее сюда, она спит как сурок.

Я осторожно опустил боковые поручни и поднял ребенка. Джослин слегка заворочалась, но не проснулась. Я аккуратно уложил ее на свой локоть и понаблюдал за дыханием по движениям одеяльца. Ритм дыхания нормальный. Девочка маленькая, даже для новорожденной. Я бы с легкостью мог держать ее одной рукой. Я откинул одеяльце, чтобы осмотреть родничок – мягкий участок на черепе новорожденных. У больных младенцев родничок бывает впалым или выпуклым. У Джослин все было в порядке. К своему удивлению, на ее светлой, почти фарфоровой коже я увидел несколько ярко-рыжих прядок.

– Она у вас рыжая, – улыбнулся я.

– Как ее отец, – глаза Мэгги при взгляде на дочь засияли гордостью.

Я распеленал ребенка, чтобы осмотреть. В палате было прохладно, и Джослин проснулась. Крохотные ручки и ножки неловко дернулись – нервная система столкнулась с чем-то новым и неожиданным и не понимала, как реагировать.

Я осторожно устроил девочку на кровати и приложил к груди стетоскоп. Он оказался холодным, и Джослин удивленно распахнула глаза, а потом издала пронзительный, оглушительный крик.

– Ну вот, теперь ее разозлили вы, – пошутила Мэгги.

Да, в этом деле Джослин знала толк. Она кричала, голубые глаза ее смотрели вокруг, пока она пыталась понять, почему ее вырвали из уютного, теплого мира. Я минуту наблюдал за ней. Крик громкий, дыхание нормальное, реакции совершенно естественные.

Идеальный, совершенно здоровый ребенок.

Я задумался, что будет с ней дальше. Будет ли ее жизнь счастливой? Доживет ли она до старости? А если доживет, то покинет ли этот мир мирно и спокойно или будет терзаться сожалениями? Ответы скрывались в далеком будущем. Я посмотрел на Джослин, пытаясь представить, какой будет ее жизнь. Понимаю, мысли глупые, но в тот момент я почему-то подумал именно об этом.

Потом я повернулся к Мэгги.

– Прекрасный ребенок, – сказал я, стараясь перекричать Джослин. – Все показатели в норме, она совершенно здорова, – я повесил стетоскоп на шею. – Не вижу никаких поводов для беспокойства.

Мэгги заметно расслабилась, глубоко вдохнула и шумно выдохнула.

Я снова запеленал Джослин и плотно укутал ее одеяльцем – собственные дети многому меня научили. Девочка перестала плакать, внимательно посмотрела на меня, закрыла глазки и заснула.

Я передал девочку Мэгги. Мы немного поговорили о распорядке сна новорожденных. Я заверил женщину, что все совершенно нормально. Ей нужно просто перетерпеть, и со временем, когда Джослин немного освоится в этом мире, станет легче.

Я поднялся. Мэгги подхватила сумку с подгузниками, бутылочками и распашонками, а потом уложила Джослин в автолюльку, стоявшую на полу.

– Если что-то будет вас беспокоить, можете приезжать в любое время дня и ночи, – сказал я. – Мы всегда к вашим услугам. Вы отлично справляетесь. Первые дни всегда самые тяжелые.

Мэгги меня поблагодарила, и визит закончился. Она подписала необходимые документы и направилась к дверям. Крохотная Джослин мирно спала в автолюльке.

Так она ушла.

* * *

Я продиктовал историю болезни и направился в следующую палату.

И оцепенел в дверях.

Ошибки быть не могло.

Это же Джослин!

Ей четыре года, у нее пышная рыжая шевелюра – тугие кудряшки, словно сделанные из медной проволоки. Голубые глазки, которые я так хорошо запомнил, снова смотрели на меня. На сей раз в них блестели слезы. Девочка моргала, шмыгала носом, изо всех сил стараясь не заплакать.

Она сидела на кровати. Правая рука была неестественно изогнута чуть выше запястья, словно сломанная ветка. Руку девочка положила на подушку – наверное, ее принесла медсестра.

– Я доктор Грин, – представился я. – Врач приемного покоя.

– А я Джослин, – звонко ответила девочка. – У меня сломана рука. И вы должны ее починить. – Она сделала глубокий вдох, поджала губы и медленно, драматично выдохнула: – Она очень болит.

На сей раз ее привез отец. Он сидел рядом с дочерью, обнимая ее за плечи. Он явно был встревожен, но при ее словах улыбнулся. Ему не было еще и тридцати. У отца и дочери были одинаковые яркие голубые глаза. Из-под бейсболки выбивались такие же непокорные рыжие кудри, выгоревшие на солнце. Покрасневшая от солнца кожа на лице была усыпана веснушками. Мужчина протянул руку:

– Я Дейл, ее отец.

Я пожал ему руку.

– Она залезла на тюк сена, а я велел ей спуститься. – Дейл замолчал, наклонился к дочери и вытер ей щеки, по которым струились слезы. – Я сто раз твердил, чтобы она не забиралась выше первого тюка. Но она меня не слушает – прямо как ее мать. – Он вытер руку о вылинявшие джинсы и снова обнял дочь за плечи. – То есть совсем не слушает.

Джослин кинула на него взгляд, который сделал бы честь любому подростку.

– Туда забралась Китти. Я же не могла ее там оставить.

Она повернулась ко мне.

– Вы сделаете мне укол? Я ненавижу уколы. Ненавижу, ненавижу!

– Надеюсь, не придется. – Я уселся рядом с кроватью. – Я тоже терпеть не могу уколы.

Джослин кивнула и закусила нижнюю губу, стараясь не плакать. Похоже, ей было очень больно.

– Когда ты упала, головой не ударилась?

Девочка нахмурилась.

– У меня болит рука, – она указала здоровой рукой на сломанную.

– Я вижу. Мне нужно убедиться, что у тебя больше ничего не болит.

Джослин сдула волосы с лица и не ответила.

– Она не должна быть такой. – Девочка указала на изгиб – на случай, если я не заметил.

– Ну хорошо, – засмеялся я. – Тогда давай займемся твоей рукой.

На рентгене я увидел перелом Коллиса. Предплечье состоит из двух длинных костей, лучевой и локтевой. Когда мы падаем на вытянутую руку, обе кости ломаются одновременно. Они изгибаются и ломаются, превращая предплечье в деформированную вилку. Самый типичный перелом.

К недовольству Джослин, я велел сестре установить капельницу. Но рука болела так сильно, что спорить она не стала. Я приготовил фиброглассовую шину, сестра ввела девочке морфин. Джослин расслабилась, хотя рука ее все еще была изогнута под углом почти сорок пять градусов.

Я рассказал ее отцу, что предстоит сделать, он подписал согласие, и мы поменялись местами. Теперь я стоял со стороны больной руки, а отец сидел на стуле. Все готово, можно приступать.

– Подумай о своем любимом месте, – сказал я девочке. – Мы дали тебе волшебное лекарство. Оно перенесет тебя туда в мгновение ока.

– Это неправда, – Джослин снова сдула упавшую на лицо прядь. – Магии не существует.

– Ну а почему бы тебе не закрыть глаза и не попробовать?

Я кивнул сестре. Та ввела Джослин дозу кетамина. Глаза девочки расширились, глазные яблоки задвигались – это явление называется нистагмом. Отлично. Препарат сработал.

– Ой… – на лице Джослин было написано изумление. – Вы все…

Взгляд ее стал рассеянным – она явно перенеслась куда-то в другое место.

Дейл посерьезнел и выпрямился, глядя на меня.

– Все хорошо, – пояснил я. – Мы с вами об этом говорили. Препарат сработал как положено.

Дейл кивнул и немного расслабился, но здоровую руку Джослин не выпустил.

Я поднял сломанную руку. Джослин не пошевелилась. Я обхватил руку выше и ниже перелома, а сестра поддерживала плечевую кость, чтобы рука была ровной и неподвижной.

– Раз, два, три…

Я потянул сломанные кости в разные стороны, разъединяя их. Пришлось приложить всю свою силу. Большим пальцем я подтолкнул сломанные кости так, чтобы они состыковались. Ладонью почувствовал, что кости встали на место.

Самое трудное было сделано. Теперь мне предстояло быстро зафиксировать руку, прежде чем кончится действие препарата. Краем глаза я посмотрел на Джослин. Она все еще глядела в потолок расширенными зрачками и что-то бормотала себе под нос.

– Она отлично справилась, Дейл, – подбодрил я отца, продолжая работать и указывая взглядом на монитор над головой девочки. – Все показатели в норме. Через минуту она придет в себя.

Дейл кивнул и сжал здоровую руку Джослин.

Мы с сестрой быстро наложили на руку девочки тонкую повязку. Я вскрыл упаковку фиброглассовой шины, смочил шину под краном и обсушил полотенцем. Под влиянием тепла началась химическая реакция.

Я стал накладывать фиброгласс от ладони к локтю и назад. Материал начал твердеть уже под моими руками. Придав шине правильную форму, я наложил поверх эластичную повязку.

Ощупав руку в месте перелома, я убедился, что кости встали на место, а потом слегка подвигал запястье Джослин.

– Ой, – произнесла она, возвращаясь из какого-то своего заветного места.

Я удерживал ее руку, пока фиброгласс окончательно не затвердел, а потом подвесил к груди. Теперь рука снова стала ровной.

– Вот и все, – сказал я Дейлу. – Все готово.

– Джослин, – он наклонился к дочери. – Доктор закончил.

Дейл сжал руку девочки.

Джослин пару раз мигнула, но ничего не сказала. Препарат все еще действовал.

Я выключил свет, чтобы сократить визуальную стимуляцию, и тихо заговорил с отцом.

– Теперь нужно дождаться окончания действия препарата. Если хотите, можете негромко разговаривать с ней. Это поможет ей прийти в себя. Отцовский голос ослабит дезориентацию после действия препарата.

Дейл придвинулся к каталке и зашептал, обхватив обе руки дочери руками:

– Когда-то давным-давно жил в лесу медвежонок, и звали его Черничкой…

Я отвернулся, а Дейл продолжал тихо разговаривать с дочерью. Повезло ей с отцом! Я вымыл и вытер руки.

Через несколько минут Джослин пришла в себя.

– Что случилось? – спросила она.

– Мы починили твою руку.

Она непонимающе смотрела на шину.

– Теперь все нормально?

– Со временем будет.

Через сорок пять минут она уже могла пройти по прямой линии, и я со спокойной душой выписал ее.

– Надеюсь, тебе лучше, – сказал я, когда она уходила, держась за руку отца.

Джослин отпустила отцовскую руку и здоровой рукой хлопнула меня по ладони.

– Спасибо, – она снова сдула прядку, которая то и дело падала ей на лицо. – Еще увидимся.

С этими словами она скрылась за дверями приемного покоя.

Я повернулся к табло с именами пациентов. Все ждали результатов анализа или рентгена – у меня появилась минутка для себя. Я отправился в ординаторскую и открыл холодильник. Как всегда, там было почти пусто. Я нашел лишь старый сэндвич с яйцом и пакет чипсов. В ординаторской никого не было – не то время. Я проверил свой служебный почтовый ящик, торопливо поедая сэндвич. Пора возвращаться к работе. Когда я дежурил один, то всегда нервничал, покидая пациентов.

Я знал: если произойдет что-то экстренное, сестры сразу же меня вызовут, но хотел в таких ситуациях оказаться на месте с самого начала. Порой даже несколько секунд бывают решающими.

Я вернулся в приемный покой, записал свое имя напротив имени очередного пациента и продолжил работать.

* * *

Джослин уже исполнилось семнадцать.

Рыжие волосы ее стали короче. Она собрала их в хвост на затылке. Веснушки на носу и щеках никуда не делись. Она выросла высокой и стройной, как отец.

На сей раз с ней приехали оба родителя. Удивительно, что сделало с ними время. У отца на макушке наметилась лысина, а виски припорошила седина. Он набрал несколько лишних фунтов, но, когда смотрел на Джослин, глаза его сияли точно так же, как раньше.

Я не видел Мэгги с того времени, когда Джослин было четыре дня. Сегодня она стояла рядом с мужем возле больничной кровати. Осанка у нее уже не была такой царственной, как раньше, а на лице появились заметные морщинки.

Родители Джослин стояли очень близко, плечи их соприкасались. Я почувствовал, что они очень волнуются.

– Привет, Джослин, – сказал я. – Я – доктор Грин, врач приемного покоя.

Девушка не смотрела на меня. Она прикладывала мешок со льдом к колену, скрипя зубами от боли. На ней была баскетбольная форма старшей школы О’Лири, черная с зеленой окантовкой и эмблемой в виде рыцаря с мечом и щитом на груди.

Я сел рядом, и Джослин посмотрела на меня. Конечно, она меня не вспомнила.

– Что случилось?

– Она прыгнула для подбора, а потом столкнулась с другим игроком, – ответила за дочь Мэгги.

– Я вывихнула колено, – не обращая внимания на слова матери, сказала Джослин.

– Можешь наступить на ногу?

Она покачала головой.

– Я даже согнуть ее не могу.

Девушка попыталась шевельнуть ногой и мгновенно побледнела от боли. Мешок со льдом упал на кровать. Она схватила его и вернула на колено. На лице мелькнула гримаса боли, но тут же сменилась прежней хмуростью.

– У них плей-офф… – дрогнувшим голосом произнес отец.

Я кивнул. Я понимал, что для них это не просто спорт – это важнейшая часть того, кто девушка сейчас и кем она станет.

Я снял пакет со льдом и осмотрел колено. Нога отекла, над суставом возникла фиолетовая гематома. Вид был не очень.

– Где болит? – спросил я, осторожно прощупывая сустав.

– Глубоко внутри, – ответила Джослин. – Такое ощущение, словно что-то оторвалось.

Я вернул пакет со льдом на колено.

– Что скажете? – спросил отец.

Прежде чем я успел ответить, инициативу перехватила Джослин:

– Я смогу играть на следующей неделе?

– Давайте все по порядку. Сначала нужно сделать рентген и исключить перелом. А уж потом будем говорить о следующей неделе.

Джослин посмотрела на родителей. Во взгляде ее сквозил испуг – она снова стала маленькой девочкой.

– Да, нужно сделать рентген, как говорит доктор. – Мать села рядом с дочерью. – Может быть, все не так страшно.

Снимок оказался хорошим. Из-за сильного отека я опасался, что Джослин сломала плато большеберцовой кости – верхнюю часть массивной кости ноги. Если бы перелом произошел на линии сустава, спортивная карьера Джослин была бы кончена. Но ей повезло.

Я ввел снимки колена в компьютер и развернул монитор так, чтобы всем было видно.

– Это большеберцовая кость, – я показал на экране. – Эта поменьше – малая берцовая. Это коленная чашечка, а это – бедренная кость.

Джослин нетерпеливо кивала. Ее волновало лишь одно.

– Похоже, все в порядке.

Теперь я знал, что кости целы. Нужно было проверить связки. Я стабилизировал бедро Джослин и толкнул ногу чуть ниже колена назад. С задней крестообразной связкой все в порядке. Пойдем дальше. Я осторожно потянул ногу Джослин за икру вперед, удерживая бедро. Нога двигалась слишком легко – и слишком свободно.

Джослин сразу же вскрикнула от боли и прикрыла рот рукой.

– Прости, – сказал я, вернул ногу в прежнее положение и положил на колено пакет со льдом. – Все дело в передней крестообразной связке.

– Значит…

– Значит, на следующей неделе ты играть не будешь.

Кровь бросилась ей в лицо.

– Тебя должен осмотреть хирург-ортопед. Повидимому, понадобится операция.

Джослин прижала к лицу подушку и зарыдала.

Я выждал мгновение. Лица родителей были мрачны. Сезон, по крайней мере для Джослин, закончился.

Ей понадобится операция, реабилитация, а дальше – кто знает. Возможно, она восстановится и сможет бегать, кататься на лыжах и вести нормальную жизнь молодой девушки. Но связкам нет дела до человеческих планов.

Сестра наложила на колено ортез и научила Джослин пользоваться костылями. Девушка пошагала осваивать новый навык, а я отправился к другим пациентам.

Джослин остановилась у стола, когда я заполнял очередную карту.

– Что с тем парнем в пятой палате? Который на ИВЛ?

Я отклонился в сторону и заглянул в пятую палату. Там лежал парень после аварии на мотоцикле. У него были множественные переломы и повреждения легких. На полу валялись упаковки от инструментов, разрезанная одежда, забрызганная кровью. Работа с такими травмами и восстановление дыхания – дело нелегкое. Уборщица мыла пол вокруг каталки.

– Он попал в аварию, – пояснил я.

– Это его кровь на полу?

Я запнулся, но ответил:

– Да.

Джослин посмотрела в пятую палату и сказала, ни к кому не обращаясь:

– Похоже, мне стоит быть благодарной, что я не на его месте.

Медсестра наконец настроила аппарат искусственной вентиляции и заметила, как Джослин внимательно смотрит на нее. Она подошла к дверям и задернула шторку.

– Спасибо, что вы мне помогли, – Джослин повернулась ко мне.

– Упражняйся, – я сделал жест рукой.

Джослин на костылях заковыляла к родителям, они усадили ее в кресло.

И снова ушли.

* * *

Наша экстренная медицина вся состоит из начал и концов. Мои смены заполнены людьми, которые в последний раз занимались спортом, в последний раз были на работе, в последний раз видели любимых людей. Но и первые дни не всегда приятные.

Я видел людей, которые только что узнали, что у них рак, видел первые минуты жизни без близкого человека. В таких мыслях легко затеряться, и я в миллионный раз напоминаю себе, что у нас случается и хорошее. Нужно выбирать, на чем сосредоточиться.

Свет включается в третьей палате. Следующий пациент ждет доктора. Я отгоняю мрачные мысли и направляюсь в палату.

Джослин уже двадцать восемь. Буйная ее шевелюра мне хорошо знакома. Светлая кожа на лице… Джослин слишком бледна. Губы у нее посерели, глаза ввалились. Стоило мне войти в палату, как монитор запищал – давление упало до 74 на 40, критический показатель.

Рядом с ней я увидел мужчину. Судя по выражению лица, муж. Высокий, массивный, стриженный под машинку блондин. Он явно был встревожен и нервно расхаживал по палате. На руках он держал новорожденного. Когда я вошел, мужчина присел на корточки, устроил малыша в автомобильном кресле, поднялся и протянул мне руку.

– Я Джон, – говорил он так быстро, что я с трудом его понимал. – Это моя жена, Джослин. С ней что-то случилось, я чувствую…

– Давайте все по порядку, – сказал я.

Времени на формальности не было. Достаточно было одного взгляда на Джослин, чтобы понять – дело серьезное.

Джон заговорил быстро, слова сливались, но остановиться он не мог.

– Неделю назад все было в порядке. Беременность протекала нормально. Ну почти нормально. В последнем триместре у нее развился диабет, но доктор сказал, это пройдет. Сахар в крови все время был повышенный. Сильно повышенный. В конце мы проверяли сахар почти каждый час…

Он продолжал говорить. В палату вошел наш мед-брат, Ной. Я видел, как он перевел взгляд с лица Джослин на монитор, потом посмотрел на меня. Я легонько кивнул, и он вышел. Вернулся он через минуту – с несколькими мешками физраствора и двумя большими стойками для капельниц. Он подкатил их к кровати Джослин и стал искать место для ввода катетера.

– Что случилось на этой неделе? – перебил я Джона.

Джон сидел рядом с Джослин, напротив Ноя. Он вскочил, потом сел обратно. Он не мог найти себе места.

– Она родила, – он поднялся и схватился за поручни. – У нас родился ребенок.

– Кесарево?

Джон кивнул.

– Сколько дней назад?

– Три.

– Когда ей стало плохо?

– Вчера у нее весь день кружилась голова, а вечером появилась слабость. Она сказала, что у нее болит живот. Но кровотечения не было, и мы решили, что все обойдется.

Я кивнул и сел рядом с Джослин.

– Я доктор Грин. Врач приемного покоя.

Джослин с трудом открыла глаза, кивнула и снова закрыла.

Я обнажил ее живот. Шов был чистым и выглядел совершенно нормально. Я надел перчатки и стал ощупывать живот. Кожа была холодной на ощупь, а живот оказался напряженным. Я нажал совсем слабо, но она застонала от боли.

– Кто ваш доктор, Джослин?

Веки ее снова затрепетали, и на меня взглянули знакомые голубые глаза.

– Доктор Карновски.

Я поднялся.

– Что с ней? – спросил Джон.

– Внутреннее кровотечение.

Джон схватился за голову и застонал:

– Господи боже, я знал, я знал!

Я извинился и вышел позвонить доктору Карновски. Он фантастический врач, отличный хирург. Но даже у лучших случаются ошибки.

Неудачный шов, неловкое движение скальпеля, нити салфеток… Случиться может все.

Через двадцать минут Джослин уже везли в операционную. Джон с малышом следовали за ними. Я смотрел, как они уходят, и гадал, не станет ли эта моя встреча с Джослин последней. Возможно… Может быть, это конец ее жизни…

* * *

Ко мне подбежала дежурная сестра.

– У нас тяжелые ожоги, вторая палата!

Я вошел. В палате стояла Джослин, ей было сорок четыре года. Лицо ее было смертельно бледным – но не от потери крови, как в прошлый раз, а от страха. Пациентом оказалась не она. Она обнимала шестнадцатилетнего парня, похожего на ее мужа, Джона.

На каталке лежал Джон. Я с трудом его узнал. Он был покрыт черной сажей. Комнату заполнял запах горелой плоти. Медик скорой помощи сжимал дыхательный мешок. В горло была введена эндотрахеальная трубка, к обеим рукам подсоединены капельницы.

– Пожар на поле.

Медик и сам был покрыт сажей и трухой. Руки у него были почти такими же черными, как у Джона. По лицу его, оставляя грязные разводы, стекал пот. Голос срывался. Что бы он ни увидел на месте происшествия, он не забудет об этом никогда. Я подумал, что потом нужно осмотреть и его тоже.

– Похоже, искра возникла от комбайна. Все загорелось, прежде чем кто-то успел хоть что-то сделать, – медик покачал головой. – Джон оказался с подветренной стороны: вместе с другим фермером чинил грузовик, – медик вытер лоб, размазав грязь. – Сегодня сильный ветер – миль пятьдесят в час[16]. Другой парень вообще не выбрался. Умер от ожогов еще до нашего прибытия.

– Что с Джоном? – спросил я.

– О, простите, – медик сосредоточился. – Джон, сорок семь лет, найден на месте происшествия без сознания, сатурация крови шестьдесят, ожоги третьей степени не менее пятидесяти процентов тела. Пульс восемьдесят. Литр жидкости, десять морфина, пять верседа. Вливаем второй литр. Дыхание через мешок.

Я кивнул и стал прослушивать Джона. В груди раздавались хрипы, словно пшеница горела под сильным ветром.

– Им было не помочь, – снова заговорил медик. – Ребята сказали, что никто не смог бы прорваться через линию огня, чтобы спасти их.

Прослушивая Джона, я посмотрел на Джослин.

Голубые глаза встретились с моими. Она все поняла, отпрянула назад, словно от удара, и в этот момент появился больничный священник. Он представился, взял ее за руку. За другую ее взял сын. Неожиданно мальчик стал очень взрослым – я увидел перед собой лицо мужчины.

– Мы будем ждать в семейной комнате, – сказал мне священник.

Я кивнул.

Джослин вышла из палаты. Мужчины поддерживали ее под руки.

Я повернулся к Джону. Я не мог ничего сделать – только обезболить. Слишком велика была площадь ожогов третьей степени. Я знал, что он не выживет, что бы мы ни предприняли. Все продлится недолго. Но я все же вызвал вертолет и связался с ожоговым центром штата, расположенным в трехстах милях[17]. Я должен был попытаться. Врач центра молча выслушал меня.

– Сообщите, если вертолет не прибудет, – вот и все, что он мне сказал. Он тоже все знал.

– Буду держать в курсе.

Я повесил трубку, ввел Джону обезболивающее, поставил еще одну капельницу. Я изо всех сил старался сохранить его жизнь. И пошел к Джослин.

– Я доктор Грин, – представился я, садясь рядом с ней. – Врач приемного покоя.

Она кивнула, вцепившись в руку сына.

– Насколько все плохо? – спросила она, уже зная ответ.

– Очень плохо.

Мы молчали. Сын заплакал. Джослин выпрямилась.

– Мы можем его увидеть?

– Конечно, – я замолчал, сделал глубокий вдох и сказал, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул: – Пора проститься.

Джослин вздрогнула, но кивнула. Она поднялась. Сын не выдержал: рухнул на пол, содрогаясь от рыданий.

– Встань, – велела Джослин твердым голосом.

Он замотал головой.

– Встань, Дэвид. Встань, как сделал бы сейчас отец.

Голос ее дрогнул, я почувствовал, что она вот-вот потеряет контроль.

– Ради всего святого, ради твоего отца, встань и будь мужчиной!

Дэвид поднялся. Слезы текли по его щекам.

– Мы пойдем туда, – сказала Джослин. – Мы должны проститься.

Я встал и подошел к двери, придерживая ее открытой.

– Мне очень жаль…

Я не мог сказать ничего другого.

Я отвернулся, и они ушли. Я стоял, глядя на пустую семейную комнату. Тишину нарушало лишь тиканье часов на стене.

Часы отсчитывали секунды.

Я закрыл дверь.

* * *

Прошло двадцать два года.

Приемный покой полон. Кровати стоят в коридорах, потому что все палаты заняты. В приемном покое аврал.

На каталке напротив меня сидит ребенок и болтает ногами. На другой лежит старик. В руке его торчит капельница с золотистым антибиотиком. Старик спит. В конце коридора сидит женщина, которая не может справиться с кашлем.

Я прошел мимо всех, выискивая Джослин.

Она здесь.

Джослин, скрестив ноги, сидела на каталке и читала книгу. Ей было смертельно скучно. Ей уже далеко за шестьдесят. Лицо ее покрыто морщинами и темными пятнами. Рыжие кудри сильно поседели. Я подошел ближе, и она знакомым жестом сдула упавшую на лицо прядь.

– Я доктор Грин, врач приемного покоя.

Джослин отложила книгу и пристально посмотрела на меня. Я понял, что она пытается вспомнить, не я ли был с ней в тот день, давным-давно. Я промолчал – не мое дело напоминать о таком.

– Я Джослин, Джослин Скай Гейнс.

Она протянула мне руку, и мы поздоровались. Мы встретились вновь.

– Что привело вас сегодня?

Джослин мотнула головой, стряхивая надоедливую прядь.

– У меня что-то с мочевым пузырем, – нахмурилась она. – Извините, что приехала в больницу, но врачи в Рождество не принимают.

Тут я заметил праздничный плакат над стойкой медсестер. У входа затормозила скорая, и я увидел, как в свете фар сыплет снег.

– С вами такое уже случалось?

– Чаще, чем мне хотелось бы.

На компьютере я прочитал анализ мочи. Джослин наблюдала за мной. В моче содержались нитраты – побочный продукт деятельности бактерий. Джослин права: у нее инфекция мочевого пузыря. Я выписал рецепт на антибиотики, оторвал листок и протянул ей.

– Счастливого Рождества!

– Какого-нибудь Рождества! – рассмеялась она.

Джослин спустила ноги и медленно поднялась.

– Что ж, еще увидимся.

И она опять ушла, а я остался в переполненном приемном покое, среди чужих людей. Еще одно Рождество без семьи.

Интересно, увидимся ли мы вновь когда-нибудь.

* * *

Прошло еще время.

От мыслей меня оторвал голос оператора:

– Синий код! Палата три двадцать четыре восток! Синий код! Палата три двадцать четыре восток!

Я кинулся за оборудованием для вентиляции легких. Все хранится в большом красном ящике, и искать не пришлось. Врачу приемного покоя в небольшой больнице часто приходится оказывать экстренную помощь в других отделениях.

Вместе со мной туда же бросилась медсестра, которой я никогда не видел. Нас вызвали в крыло реабилитации – нечто среднее между домом престарелых и хосписом. Мне часто приходилось оказывать помощь именно здесь.

Мы вышли с лестничной клетки и огляделись в поисках толпы. На вызов спешили другие сестры, врачи и администраторы.

Вслед за ними я вошел в палату.

Это была Джослин. Если бы не клочья рыжих волос на почти лысом черепе, я не узнал бы ее. Она съежилась, как осенний лист. Ей, наверное, уже за девяносто.

Она лежала в постели, на боку, поджав ноги. Дыхание ее было частым. Хотя в палате было полно людей, она не открывала глаз, а лицо ее было почти спокойным.

У окна стоял ее сын. Ему уже за шестьдесят, и у него две взрослые дочери. Одна из них рыжая и кудрявая.

– Что случилось? – спросил я у медсестры, которая нас и вызвала.

Сестре около девятнадцати. Технически это не синий код. Да, состояние Джослин критическое, но синий код означает начало реанимации. Джослин не реанимировали. Пока не реанимировали.

– Я делала обход и обнаружила ее в таком состоянии.

Я подошел к сыну Джослин.

– Я доктор Грин, врач приемного покоя.

Он пожал мне руку. Крепкое, сильное рукопожатие.

– Это ваша мать? – спросил я, заранее зная ответ.

Он кивнул.

– Она уже давно болеет.

– Если единственный выход – это вентиляция легких, она согласилась бы?

– Нет, – покачал он головой. – Но вы должны спросить у нее самой.

Я пробрался сквозь толпу. Медики отступили, ожидая решения. Я присел рядом с Джослин.

– Джослин, я доктор Грин. Вы очень больны. Если мы немедленно не подключим аппарат искусственного дыхания, вы умрете. Вы меня понимаете?

Глаза ее открылись – те самые голубые глаза, которые я помнил уже девяносто лет, с того дня, когда взял ее на руки.

Все остальное изменилось.

– Вы хотите, чтобы я подключил аппарат искусственной вентиляции?

Джослин дышала так часто, что почти не могла говорить.

– Я вас помню, – сказала она, и глаза ее на мгновение блеснули.

Она замолчала, переводя дух, а потом спросила:

– Дэвид здесь?

– Мы здесь, мама, – Дэвид выступил вперед. – И девочки тоже.

Лицо Джослин расслабилось, она закрыла глаза.

– Хорошо, – пробормотала она. – Никаких аппаратов.

* * *

Не успев ответить, я оказался в реке.

Лосось вырвался из моих рук. Он подскочил в воздух и с плеском плюхнулся в реку. Он уплыл, прежде чем я опомнился.

Он исчез.

Я смотрел в ту точку, где он исчез. Вода бурлила, не кончаясь, не меняясь, не останавливаясь.

Я стоял, и другие рыбы медленно пробирались между моих ног, борясь с течением, но продвигаясь вперед. Конец их пути был близок. Конец жизни, конец истории.

Я стоял в реке не двигаясь, как живой трал. Я мечтал, что поймаю других Джослин, другие истории, уплывающие вдаль.

Джон Доу

Джон Доу[18].

Неизвестный пациент.

В то утро я видел его в первый и последний раз. Все началось в Starbucks на углу Второй улицы и Мейн-стрит.

Мне хочется представить, как он открывает дверь, останавливается на мгновение и начинает стряхивать снег с обуви на тротуаре. А может быть, он соскребает снег с ботинок о стальной порог двери – вероятно, даже дважды. А потом он делает глубокий вдох, выпрямляется и входит, как к себе домой.

Я буквально вижу это мысленным взором.

Мужчина встает в очередь за другими посетителями. В кафе пахнет кофе и теплыми булочками с корицей. Для того, кто ничего не ел три дня, это настоящая пытка. В животе мужчины заурчало. Он шумно сглотнул, стараясь не смотреть на стеклянные витрины с глазированными пончиками, посыпанными ореховой стружкой золотистыми круассанами и аппетитными сэндвичами.

Он стянул шерстяную шапку и смял ее в руках. 6:14 утра, понедельник. В это время кафе – самое оживленное место города. Мужчина молча стоял в очереди, слушая, как другие покупатели делают заказы.

– Двойной капучино с молоком и сахаром. Без сливок.

– Два сэндвича с беконом, сыром и яйцом, два больших кофе и… вот эту булочку… да, да, эту…

Палец с кольцом постукивает по стеклянной витрине. Пышная булочка размером с теннисный мяч исчезает в коричневом бумажном пакете с изображением русалки.

Женщина стояла в очереди прямо перед ним. На ней был облегающий брючный костюм, абсолютно черный – полная противоположность снегу за окном. Длинные прямые русые волосы лежали на узких плечах. Мужчина сделал вдох и чуть не закашлялся. В нос ему ударил запах ягодно-ванильного шампуня. Странно было чувствовать такой запах после месяцев, проведенных у дымных костров и в грязных приютах для бездомных.

Мужчина отступил назад, стараясь дышать ртом и не обращать внимания на женщину. Поначалу она тоже не обращала на него внимания. Ожидая своей очереди, она бездумно листала ленту Facebook.

Но запах ее волос не давал мужчине покоя. Он уткнулся носом в рукав и чихнул.

– Будьте здоровы, – машинально произнесла женщина, обернулась и взглянула на мужчину поверх своего телефона.

Если бы в этот момент ее сняли на видео, например, со скоростью шестьдесят кадров в секунду, а потом прокрутили назад на замедленной скорости, вы заметили бы, как на долю секунды она вздернула верхнюю губу, раздула ноздри и откинула голову назад. Классическое выражение отвращения. Но уже через миллисекунду это выражение сменилось прежним безразличием. Пустой взгляд явственно говорил мужчине: «Не отвечай мне!»

Мужчине не было до этого дела. Он смотрел прямо, ожидая своей очереди, словно был обычным покупателем, торопящимся получить чашку кофе. Он позвякивал мелочью в кармане – может быть, сознательно, а может, и нет – и все вокруг знали, что у него есть деньги. Он не нищий, даже если одет как нищий. По крайней мере, он так думал.

При таком количестве покупателей очередь должна была бы двигаться вперед довольно быстро. Но она не двигалась. К несчастью для всех, включая бариста, это был ее первый день работы в Starbucks. Обычно новых сотрудников не ставят на самостоятельную работу в первый же день. Но ее коллега осталась дома, не в состоянии расстаться с фаянсовым другом после бурного девичника накануне.

Не поймите меня неправильно. Новая девушка старалась изо всех сил. Но одного лишь старания недостаточно. По крайней мере, в Starbucks. По крайней мере, в понедельник утром. Что бы она ни делала, все было неверно – или так казалось. С каждой ошибкой она нервничала еще больше – и делала все больше ошибок.

– Добро пожаловать в Starbucks, что для вас? – спросила она у очередного покупателя.

Голос у нее дрожал. На лице и шее выступили красные пятна. Она записала заказ в блокнот и начала работать. Через две минуты она поставила на стойку поднос с тремя стаканами.

Хорошо одетая домохозяйка в объемном пуховике подняла крышечки со стаканов, наклонилась вперед и заглянула.

– Я сказала два фрапучино с обезжиренным молоком и один без, – она с отвращением толкнула стаканы назад к бариста. – Это не то, что я заказала.

Бариста пробормотала извинение и принялась за работу. Зарычали кофеварки. Покупатели в очереди нахмурились еще сильнее. Все принялись смотреть на часы – в десятый раз за десять минут. Было уже 6:41. Все, кому нужно было явиться на работу к семи, начали нервничать. Но никто не уходил – пока. Кое-кто принялся строчить сообщения боссам, что задержится. Другие оборачивались на окно, за которым сыпал снег, и пытались рассчитать, с какой скоростью можно будет поехать, чтобы попасть на работу вовремя. Ни у кого не было времени. Как всегда в понедельник утром.

Только мужчина стоял спокойно, рассеянно глядя перед собой. Капля пота выступила на лбу, прямо на линии роста волос. Он позвякивал мелочью в кармане.

– Нет, я сказала, двойной капучино с обезжиренным молоком без сахара, – раздраженно произнесла женщина, стоявшая перед ним. Каждое ее слово звучало, как пощечина.

Девушка покраснела и выплеснула идеальный кофе в раковину. Раздалось ворчание и постукивание пальцев. Засверкали раздраженные взгляды. Один посетитель не выдержал: с драматичным вздохом раздражения он нагнулся, поднял свой портфель и вышел, громко хлопнув дверью. В очереди закивали. Это было ужасно. Ожидание казалось вечностью. И вот настала очередь мужчины.

– Добро пожаловать в Starbucks. Извините, что пришлось ждать. Что для вас? – спросила бариста, даже не замечая, что перед ней бездомный.

– Пожалуйста, вызовите мне скорую помощь, – сказал мужчина. – Я подожду на улице.

И с этими словами он повернулся и вышел, пройдя мимо двадцати покупателей. Кое-кто с любопытством посмотрел на него, гадая, почему он ждал в очереди, чтобы просто сказать что-то бариста. Но они мгновенно забыли о нем, переключившись на очередь.

Бариста не знала, как поступить. В служебной инструкции об этом не говорилось. Но мужчине нужна была скорая помощь. Девушка подняла трубку, набрала 911 и вызвала скорую в Starbucks на углу Второй улицы и Мейн-стрит. Нет, причины она не знает. Да, она работник. Нет, она не может оставаться на линии. Она повесила трубку и заставила себя улыбнуться следующему хмурому покупателю.

– Добро пожаловать в Starbucks. Извините, что пришлось ждать. Что для вас?

– Он словно такси ждал, – рассказал мне в приемном покое медик. – Он просто сидел на сугробе на обочине дороги, и снег сыпал ему на голову. Когда мы подъехали, он поднялся и помахал нам, – медик покраснел. – Я подумал, что он вызвал нас, просто чтобы попасть в тепло. Без особого повода – просто в тепло.

Но медик ошибся. Повод был.

Мужчина встал прямо перед машиной скорой помощи, так, чтобы водитель его видел, и постучал себя по груди, показывая, что ему больно. Медик нахмурился. Мужчина тоже нахмурился. Он еще раз постучал себя по груди – и рухнул замертво.

Теперь он был со мной. С нами. В приемном покое. Безымянный пациент. Джон Доу.

– Еще миллиграмм эпинефрина, – сказал я, глядя на часы.

Он был здесь уже три минуты, еще шесть минут ехала скорая, и еще пять минут медики реанимировали его на заснеженной улице перед Starbucks. Его сердце остановилось четырнадцать минут назад.

– Прекращаем реанимацию, – скомандовал я.

Пальцы мои скользнули под его бородой, пытаясь нащупать пульс на шее. Пульса не было. Я посмотрел на монитор. Идеальный синусовый ритм – словно тамбурмажор отбивает такт оркестру. Так и должно быть – но оставалась одна проблема. Пульса у пациента не было.

– Электрическая активность без пульса, – громко произнес я.

Я сказал это себе, своей команде или просто в никуда. Электрическая активность без пульса – это электрическая активность сердца без активности мышечной. Сигнал проходит через желудочки и предсердия, побуждая сердце сокращаться и качать кровь, но мышечная ткань не реагирует.

На мониторе отражались удар за ударом. Зажигалка сердца щелкала снова и снова, пытаясь запустить орган, прежде чем он умрет от недостатка кислорода. Казалось, мужчина изо всех сил дергает шнур электромотора цепной пилы. Дерево упало ему на ногу, пригвоздив его на месте. Он попал в ловушку на пустой железной дороге, и поезд несется прямо на него. Поезд свистит, отчаянно тормозит, искры сыплются из-под колес. Машинист пытается остановить состав, но безуспешно. Скорость слишком велика. Пять тысяч тонн невозможно остановить быстро – даже если на путях лежит человек.

Поезд свистит, рельсы начинают вибрировать. Мужчина удваивает свои усилия. Он изо всех сил тянет шнур пилы, чуть не вывихнув плечо. Он тянет снова и снова. Он – синоатриальный узел Киса-Фляка, ткань, где зарождается электрический сигнал сердца. Он умоляет: «Пожалуйста, заведись! Господи, да заведись же ты!» Он снова тянет. Пила дергается и замирает. Дергается и замирает. Как сердце при электрической активности без пульса. Как сердце моего пациента.

– Продолжаем реанимацию, – скомандовал я.

Медбрат начал снова. Мышцы его напрягаются. Он надавливает на грудь пациента, пытаясь завести его неработающее сердце. Каталка содрогается при каждом сжатии. Позвякивают боковые поручни.

– Документов нет, – сказала за моей спиной медсестра.

Я обернулся. Сестра пожала плечами. На ней голубые перчатки. Она осматривает одежду, снятую с пациента. Брюки у него грязные и мокрые – падая в снег, он потерял контроль над мочевым пузырем. Это камуфляжные штаны, старые, потрепанные, с крупными черными, зелеными и коричневыми пятнами. Такие штаны можно купить в благотворительном магазине, когда можешь потратить на одежду не больше восьми долларов.

Сестра встряхнула штаны, и по полу рассыпались монеты. Они закатились под кровать, под стойку, выкатились в коридор и скрылись за углом, как напуганные мыши. Звон монет заполнил пространство. Странный звук на фоне мерной работы монитора. Одна монетка подкатилась ко мне и остановилась, ударившись о мой ботинок. Я не стал ее подбирать.

– Прекращаем реанимацию, – произнес я и посмотрел на монитор.

Та же картина. Стартер запускает мотор, сердце дергается и останавливается. Ничего не происходит.

– Продолжаем реанимацию. И еще один эпинефрин. – Я задумался и добавил: – И миллиграмм атропина.

В реанимации есть строгие правила, алгоритмы и таблицы. За пятьсот долларов нас целыми выходными обучают, какие препараты и в какой последовательности вводить во время реанимации.

Но после сотни или пяти сотен реанимаций понимаешь, что чаще всего разницы нет. Все это делается, чтобы почувствовать, что ты что-то делаешь. Что ты сделал все. Не поймите меня превратно: я следую правилам. Я ввожу препараты в нужной дозировке в точно установленное время. Я действую так, словно это что-то изменит. И неважно, что ничего не меняется.

Но где-то после пятисотой или тысячной реанимации неожиданно сознаешь: тот, кому суждено жить, выживает. Тот, кому суждено умереть, умрет.

Я посмотрел на мужчину на столе.

– Прекращаем реанимацию.

Я приложил пальцы к сонной артерии и замер. Прошли секунды. Ничего, даже никаких намеков на пульс.

– Продолжаем реанимацию. Еще миллиграмм эпинефрина.

Я посмотрел на часы. Шестнадцать минут. Электрическая активность на мониторе ускорилась. Сто двадцать ударов в минуту. Поезд вот-вот переедет мужчину на рельсах. Он уже так близко, что видны заклепки на металле локомотива.

Мужчина снова тянет шнур. Пила не реагирует. В смертельном ужасе он понимает, что пила не заведется: в ней нет бензина. И можно не дергать шнур – она не заработает. Но он все равно тянет в последний раз. Потому что поезд близко и нужно что-то делать.

– Есть родственники? – я с надеждой посмотрел на медиков. – Или друзья, которые могли бы его опознать?

Переглянувшись, они синхронно пожали плечами.

– Ничего? Ни документов, ни прав, ни кредитной карты? – спросил я у сестры.

Она расстегнула нагрудный карман фланелевой рубашки, вывернула его наизнанку, демонстрируя мне полную пустоту.

Я снова повернулся к мужчине. Лицо его наполовину скрывали грязные волосы. Я отвел их в сторону. Поры на лице забиты грязью. На скулах сажа от костров и ночей, проведенных на земле. Кустистые брови тяжело нависли над глазами. Я отвел веко и посветил в глаз фонариком. Зрачок мгновенно сократился, словно заслоняясь от солнца. Значит, мозг еще работает – рефлексы это доказывают.

Я задумался. Он упал на глазах у медиков. Я их знаю. Они не станут терять времени даром. Я знаю, что они сразу же начали реанимацию. А это означает, что кровь не циркулировала в его организме пятнадцать секунд – максимум тридцать. Но реанимация запустила кровоток. Медики вставили ему в горло трубку и наполнили кровь кислородом. Кровь достигла мозга и запустила его, как ветер раздувает угасающий костер. Этот человек все еще жив. По крайней мере, жив, пока мы его реанимируем.

Я смотрел на его лицо, пытаясь представить, кто он. Было понятно, что удача отвернулась от него. На мгновение я задумался, почему он стал бездомным. Всегда бывает нечто особенное, некая последняя капля. Может быть, он потерял работу или любимую женщину. Может быть, любовь к спиртному сделала его алкоголиком, и он не справился с зависимостью. А может быть, все дело в психике – шизофрения, тяжелая депрессия, биполярное расстройство, которое вышло из-под контроля. Что бы это ни было, оно обрушилось на этого человека с такой яростью, что вышвырнуло его из мира, сделав одиноким и никому не нужным. Его швыряло по всей стране и принесло сюда, в третью палату приемного покоя.

Я дождался, когда препараты поступят в организм пациента. На курсах говорят, что препараты нужно вводить постепенно, чтобы они сработали. Мы так и поступили. Но потом я задумался. А что если он явился сюда, чтобы все исправить и не быть бездомным? Что если час назад он должен был с кем-то встретиться в кафе? Может быть, с дочерью или сыном, которых он не видел двадцать-тридцать лет? И они почти встретились. Час назад. Всего час отделял его от прощения, от нового начала. От второго шанса. Что если он прошел весь долгий путь, чтобы сделать нечто важное, но из-за тревоги, нервов, возбуждения коронарная артерия его сердца разорвалась именно в этот момент?

И теперь между ним и нормальной жизнью стою только я. Только мы – люди приемного покоя. Я сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. Если задумываться над таким, можно сойти с ума.

– Прекращаем реанимацию.

Пульса все еще нет. Электрическая активность сохраняется. Как же сильно этот человек хочет жить! Как же сильно старается он получить второй шанс!

– Продолжаем реанимацию.

Я повернулся и схватил датчик ультразвука. Я хотел посмотреть на его сердце. Может быть, там скопилась жидкость, и мы можем ее откачать? Иногда (вообще-то почти никогда) вокруг сердца скапливается жидкость, сжимая его все сильнее и сильнее. Отсюда и электрическая активность без пульса. Если так, то мужику повезло. Я могу откачать жидкость через иглу и вернуть его в этот мир. Перикардиоцентез. Когда давление жидкости ослабеет, мышцы снова заработают, словно цепная пила от новой искры. Рывок – и вот она уже зарычала с такой силой, что приходится зажимать уши.

Я посмотрел на часы. Восемнадцать минут. Поезд уже в футе от человека.

– Прекращаем реанимацию, – произнес я, кладя датчик ультразвука на его грудь.

Я настроил аппарат. На небольшом экране замельтешили черно-белые штрихи. Я чуть-чуть сдвинул руку – и вдруг увидел совершенно отчетливо.

Поезд не остановился.

Слишком поздно.

На ультразвуке я увидел, что сердце его разорвалось. Желудочек – мышца, которая накачивает кровь, разорван. Словно огромный метеорит врезался в планету, расколол ее пополам, и ее магма выплеснулась в космос, атмосфера исчезла, ядро остыло и потемнело. Такой разрыв желудочка случается редко, очень редко. Но случается. Если незалеченный инфаркт оставил на мышце рубец, это слабое место, и в какой-то момент может случиться новый инфаркт.

Я подумал, что рубец на сердце мог появиться в тот день, когда этот человек стал бездомным, двадцать лет назад. Может быть, что-то произошло, что-то настолько ужасное, что он не смог этого вынести. Что-то такое, от чего возникла жуткая, мучительная, невыносимая боль в груди. Инфаркт. Но в тот момент он был слишком несчастен, чтобы заняться собой. Он просто лежал и мечтал о смерти. Но выжил. Боль в сердце ослабела. Он поднялся и вернулся к жизни. Но рана уже была нанесена, и часы начали тикать. Только что эти часы почти остановились. Я убрал датчик и отключил аппарат.

– Продолжаем реанимацию.

Мне нужно было это осмыслить.

– Что вы увидели? – спросил медбрат. Со лба его капал пот.

Мы ничего не могли сделать. Это необратимо. Даже в самом современном кардиоцентре, не говоря про нашу маленькую больницу, затерянную среди пшеничных полей, перфорация миокарда – это смертный приговор.

Я смотрел на человека. Щеки его еще были розовыми. Мозг все еще получал кислород от ИВЛ и массажа сердца. Человек все еще был жив, как вы или я. Но стоит нам прекратить реанимацию, и он умрет.

Меня это поразило. Обычно мы прекращаем реанимацию, когда человек уже умер. Когда перед нами только тело, которое мы изо всех сил пытаемся хлестать, бить, толкать, тянуть и заводить всеми средствами, какие у нас есть. В определенный момент кожа сереет, и мы видим, что человек умер. Но в этот раз все было по-другому. На этот раз я должен был прекратить реанимацию живого человека. С розовой кожей. Такое случилось со мной впервые, хотя на моем счету было уже сорок пять тысяч пациентов.

Вы никогда не видели фильм Найта Шьямалана «Знаки»[19]? Там есть сцена, в которой грузовик наезжает на женщину и придавливает ее к дереву. Помоему, у нее что-то было и с ногами тоже, но точно я не помню. Помню лишь, что герои фильма понимали: стоит им отогнать грузовик, и она умрет. Но между деревом и грузовиком она жива. Она жива, пока грузовик сжимает ее живот, ее аорту. Шериф привозит на место катастрофы мужа, чтобы он мог проститься. Грузовик не может стоять так вечно.

Именно это и происходило с нами сейчас. Наша реанимация – это грузовик, сердце пациента – дерево.

– Перфорация миокарда, – ответил я.

– И что нам делать?

Вопрос на миллион долларов.

Мы ничего не могли сделать для его тела. Но, возможно, мы могли хотя бы выяснить, кто он. Назвать его по имени – в последний раз перед уходом.

Я осмотрел его тело – нет ли на нем каких-то знаков или татуировок, чтобы его можно было опознать. Руки его были покрыты мозолями. Может быть, он пришел сюда издалека. Чтобы добраться сюда, он мыл полы в школе в Техасе. Перетаскивал коробки с бумагой в ночную смену на складе в Теннесси. Собирал картошку под палящим солнцем в Айдахо, и пот скрывал текущие из глаз слезы.

– Мы ничего не можем сделать. Абсолютно ничего. Медбрат кивнул, не подозревая о мыслях, которые вертелись у меня в голове.

– Мне прекратить? – спросил он.

Я не ответил. Я поднял одежду этого человека и снова ее перетряхнул. Я ненавижу объявлять смерть Джонов Доу.

Сестра была права. Ничего. Где-то за городом, возможно, припрятан рюкзак, и там лежат документы или блокнот, хоть что-то, что говорит о том, кто этот человек. Но здесь ничего нет. Может быть, входя в город, он не хотел казаться бездомным.

Я взял ботинок. Мысок его совсем прохудился. Как он не отморозил себе ноги? Я перевернул ботинок и потряс его. Ничего. Я взял второй – то же самое.

Я поднял глаза. Сестра и медбрат смотрели на меня. Они работали со мной уже слишком долго, чтобы не понимать моих колебаний. Я снова все просмотрел – нужно было убедиться: мы сделали все для этого Джона Доу. Я взглянул на часы. Тридцать минут реанимации. Я знал, что все это впустую. Он умер еще в тот момент, когда сердце его разорвалось возле Starbucks.

Я понял, что время пришло. Мне хотелось что-то сказать этому человеку. Ведь он еще жив. Следует ли мне сказать, что мне жаль, что мы не смогли его спасти? Или присесть у изголовья и попытаться объяснить, что его сердце разорвалось, а мы не можем вечно его реанимировать, поэтому должны остановиться? Если у тебя есть последние мысли, подумай их сейчас.

Я не сказал ничего. Надеюсь, это было правильно.

– Прекращаем реанимацию.

Вот и все. Прямая линия. Точка в конце последнего предложения на последней странице его книги – книги, которая теперь останется незаконченной.

Мы постояли минуту. Только тихий писк монитора нарушал тишину.

– Джон Доу, – я посмотрел на часы. – Время смерти семь двенадцать.

* * *

И до сегодняшнего дня я не знаю, кем был этот человек. Я так и не узнал, что он делал в нашем городе. Коронер и шериф пытались это выяснить, но не смогли. Никаких следов, ключей, сообщений о пропаже человека, которые совпадали бы с его приметами. В конце концов, шериф записал его неопознанным Джоном Доу и закрыл дело.

Думаю, этого человека кремировали, и урна с его прахом нашла свое место на полке колумбария. Может быть, там есть целая полка с Джонами и Джейн Доу. Может быть, даже целый зал. Урны стоят рядом, покрываются пылью в темном подвале. Никто не приходит. Никто не вспоминает. И никто не придет, потому что невозможно узнать, кто они такие – кем они были.

Это проклятие Доу.

* * *

Когда-то в горах я наткнулся на старое надгробие, наполовину ушедшее в землю. Это было в страшной глуши, среди сосен. Я бы не заметил этот камень, если бы не присел перекусить, опершись на ствол дерева.

Но когда я сел, он оказался прямо передо мной. Я забыл про свой сэндвич, опустился на колени, смахнул осенние листья и очистил камень от мха, сорняков и земли.

14 июля 1803. Имя на камне стерлось, и разобрать мне удалось лишь несколько букв. Но я знал, кто здесь похоронен. Я вернулся к дереву, взял сэндвич и стал пережевывать его очень медленно, словно деля этот момент с одним из Доу.

В тот день я был на могиле Неизвестного Солдата. Там были похоронены те, кто погиб на войне и чьи имена так и остались неизвестными. Там можно было отдать им последние почести и вспомнить о них, хотя они умерли безымянными.

Могилы же Неизвестного Пациента не существует. Нет могил Джонов и Джейн Доу, которых хоронят во всем мире. В их память не зажигают вечный огонь. У них нет почетного караула. Они умирают безымянными и забытыми.

Их становится больше с каждым днем. В приемных покоях, в больничных палатах, в машинах скорой помощи, которые несутся по городским улицам с проблесковыми маячками.

Может быть, это неважно. Может быть, мы вышли из праха и в прах возвратимся, и все это пустое.

Но я так не думаю.

И я воздвиг им памятник.

Он неизвестен. Его почти невозможно найти. Но если вы когда-нибудь будете бродить по горам на юго-востоке штата Вашингтон и найдете небольшую осиновую рощицу с глубоко ушедшим в землю надгробием, не пожалейте времени, чтобы очистить его. А если захотите, постойте там минуту в молчании, сняв шляпу.

Помолитесь за мужчин, женщин и детей, умерших безымянными и одинокими в разных уголках мира. Помолитесь за то, чтобы они нашли свой путь к этому ушедшему в землю надгробию. Чтобы здесь они нашли друг друга, и им стало легче вместе. Чтобы им стало легче от того, что о них не забыли, хотя умерли они безымянными.

Вспомните о них там, у могилы Неизвестного Пациента.

Кобура

Однажды мне встретился человек, который пытался убить себя.

Когда я спросил его об этом, он все отрицал.

Это случилось среди ночи. Он ехал по пустой дороге южнее города. Этот участок дороги называют Желобом. Извилистая дорога уходит в горы и петляет между вросшими в землю валунами.

В какой-то момент в узком каньоне последний внутренний рубеж сопротивления рухнул. И когда он больше не мог сопротивляться, то просто крутанул руль влево, машина пересекла двойную сплошную и врезалась в отбойник. Автомобиль мгновенно взмыл в воздух, перевернулся, как неудачно отбитый футбольный мяч, и с плеском рухнул в реку.

Если бы не студенты, устроившие лагерь на берегу, история этого человека кончилась бы. Он был бы мертв.

Но вот он здесь, в приемном покое, вместе со мной в 4:15 ночи, завернутый в потрепанное шерстяное одеяло, оставленное медиками скорой помощи.

С волос его все еще капает вода, губы синие, зубы стучат.

Я осмотрел его. Никаких травм, только переохлаждение.

– Что произошло? – спросил я.

Он смотрел на свои руки, медленно сводил и разводил пальцы, не глядя мне в глаза.

– Не знаю, – тихо пробормотал он.

Ему было за сорок. Тонкие черные волосы на бледной коже. Даже сидя он сутулился, словно был вдвое старше. Спина его изогнулась, как охотничий лук, тетива которого натянута так сильно, что он вот-вот сломается. Я ждал, а его била дрожь. Он буквально трясся от холода и снижающегося уровня адреналина.

Что-то в его словах зацепило меня. В них была какая-то абсолютная, полная, беспросветная и бесповоротная тоска. Он буквально излучал ее, и тоска эта, как губка, впитывала в себя весь свет и надежду приемного покоя. Рядом с ним было трудно дышать.

Я отступил на шаг назад.

– С вами в машине был кто-то еще?

Он покачал головой и посмотрел на меня.

– Только я.

Я несколько минут пытался вытянуть из него что-то еще. Он отрицал, что хотел убить себя, но это были лишь слова. По его лицу мне все было понятно.

Через несколько минут я сидел за столом, просматривая в компьютере его медицинские документы. За последние три месяца с ним произошло еще два необычных инцидента.

Сначала бывшая жена обнаружила его без сознания в гараже. Машина была заведена. В руке он держал пустую бутылку виски. Еще несколько минут, и он был бы мертв. Тогда он заявил, что сидел в машине, слушал музыку и заснул, не заметив, что машина заведена. В приемном покое его осматривал мой коллега. Пациента заподозрили в попытке самоубийства и на пару дней отправили в психиатрию. Через неделю его выписали и назначили антидепрессанты.

Через три недели он разбил машину жены – пересек разделительную линию на трассе и врезался в огромную фуру. Каким-то чудом он снова уцелел. На этот раз он утверждал, что все произошло из-за выскочившего на дорогу оленя. Его снова отпустили. В остальном медицинская история была вполне стандартной: повышенное давление, пара визитов по поводу легкой астмы, визит из-за боли в груди. Ничего особенного.

Я закрыл его карту и поднялся. Из шкафа я захватил для пациента теплое одеяло.

– Как ваши дела? – спросил я.

– Нормально, – ответил пациент.

Он лежал на кровати с закрытыми глазами. Я сел рядом.

– В последние два месяца с вами происходит что-то неладное.

Он не отвечал.

– Может быть, это не случайно? – спросил я как можно мягче.

– Нет.

Я посидел рядом еще немного. Разговаривать пациент не хотел, и я не мог его заставить. Я медленно поднялся и вышел.

Вернувшись к компьютеру, я заглянул чуть дальше. И тут мне все стало ясно. Год назад врач выписал ему ксанакс. В карте говорилось, что причина – острая реакция на горе. Я стал читать дальше. У этого человека погиб маленький сын. Он сам случайно задавил его возле собственного дома.

После этого ему выписывали лекарства от депрессии, тревожности, бессонницы. А три месяца назад начались странные происшествия.

Я вызвал больничного психолога и объяснил ей ситуацию.

– Я не могу его удерживать, – сказала мне психолог после часовой беседы. – Он отрицает мысли о самоубийстве и клянется, что это была случайность.

– Вы спрашивали его о сыне?

– Да. Он признает, что это большая трагедия. Что ему тяжело. Даже его собственный отец винит его в смерти малыша. Но когда я попыталась связать это событие с несчастными случаями, он все отрицал. У него есть объяснение на каждый случай, доказывающее, что он не собирался покончить с собой.

– И вы ему поверили?

– Конечно, нет. Но я не могу удерживать человека, опираясь только на свои предположения.

Я откинулся на спинку кресла.

– Мы же с вами понимаем, что в конце концов он добьется своего.

– Знаю, – вздохнула психолог. – Я с вами согласна. Но я ничего не могу сделать. Он убил своего сына. Можете себе представить, насколько это ужасно? Не уверена, что мы с вами сможем сделать или сказать нечто такое, что удержит его от подобных попыток.

С той ночи в приемном покое прошло пять лет, может быть, больше. Я никогда больше не видел этого человека. Я никогда не заглядывал в его документы и не открывал его карту. Я боялся узнать, что с ним случилось.

Но я очень долго не мог выбросить это из головы. Меня мучили одни и те же вопросы. Что могло бы остановить человека, который твердо решил свести счеты с жизнью? Что может помочь преодолеть такое горе – настолько ужасное и огромное, что за ним не видно неба?

И я понимал, что ответа на этот вопрос нет.

Такое горе слишком велико.

А потом как-то вечером я в одиночестве ехал по той же горной дороге. Солнце садилось, окрашивая стены каньона в алый цвет. Других машин на дороге не было. Я сбросил скорость и в этот момент вдруг вспомнил о том человеке. Я чувствовал, как история, рожденная его горем, начинает проникать в мои мысли.

Сначала это было лишь смутное чувство, несколько обрывочных образов и штрихов. Я ехал дальше, ожидая развязки. И потом очень медленно штрихи сложились в лицо. Усталое, темное лицо мужчины. И неожиданно я понял, что этот человек, родившийся в моем воображении, герой этой истории, так же, как мой пациент, случайно убил сына.

Вот его история.

* * *

Для некоторых горе – это болезнь.

Грипп, которым заражаешься в катастрофе. Делаешь вдох, и вот вирус уже в тебе и распространяется по клеткам быстрее, чем ты успеваешь отреагировать.

Горе поражает быстро и сильно. Неожиданно все становится неважным. Ноги наливаются тяжестью, мысли замедляются и путаются. Разум спотыкается на каждом шагу, как больной зверь. И думаешь только о своей утрате, а каждая мысль начинается со слов: что, если; что, если; что, если.

Самые тяжелые – первые несколько дней. Тяжело даже дышать. Пытаешься включиться в жизнь, но ничего не выходит. Родные и друзья стараются тебя поддержать. Даже незнакомцы придерживают тебе дверь, увидев твое лицо. Ты не возражаешь. Тебе нужна любая помощь, и ты это понимаешь.

Но потом происходит нечто невозможное. Жизнь продолжается. Солнце встает, солнце садится. Душа оживает и начинает бороться с инфекцией. В тебе развивается иммунитет или, по крайней мере, резистентность. Проходит время, и, хотя печаль остается, ты понимаешь, что горе притупилось. Оно похоже на опухоль внутри мышцы. В плохие дни она все еще болит: ты чувствуешь ее во время ходьбы или бега, но чаще всего просто не замечаешь. Ты слишком занят для этого.

Но есть немногие несчастные люди, у которых горе принимает иную форму. Это не болезнь, а порошок, ядовитая пыль, которая проникает в каждую складку и морщинку твоей жизни. Она забивает рот и чернит зубы. От нее трескаются губы. Во время еды она покрывает твой язык. И вместо вкуса любимого блюда ощущаешь на языке лишь горечь.

Почему-то глаза ее притягивают. Смотришь на любимого человека и видишь мрак. Глаза жжет и колет, словно все вокруг окутано едким дымом. Стараешься сморгнуть, но становится только хуже. Пылинки горя слишком мелкие: приходится отворачиваться от любимых, зажмуриваться, скрипеть зубами и бороться с неудержимыми слезами.

Хуже всего то, что это тебя не убивает. Ты живешь, и горе ежедневно использует каждую секунду, чтобы напоминать тебе об утрате, пока ты сам не превратишься в пыль.

Когда этот момент наступает и ты понимаешь, что лучше тебе не станет, сколько бы времени ни прошло, приходится делать выбор: либо найти способ жить с болью, либо сделать что-то, чтобы положить конец всему раз и навсегда.

Чтобы остановить тех, кто решил положить конец своей жизни ради избавления от боли, нужно нечто вроде Божьего промысла.

Но иногда, очень редко, когда Бог не спешит вмешаться, может появиться кто-то еще. Даже ребенок.

* * *

Джеремайя Киндред вышел в пшеничное поле. Он решил покончить с собой. Стоял август, пшеницу вот-вот нужно было убирать. Колосья поднимались до пояса, а зерна были настолько тяжелыми, что от малейшего ветерка поле приходило в движение. Когда пшеница колыхалась на ветру, тени на холмах сгущались и меняли форму. Джеремайе казалось, что он окружен мерцающими горячими углями, а не зернами, питающими мир.

Джеремайя шагал, вытянув руки вперед и лаская ладонями колосья. Колосья были мохнатые; длинные тонкие ости щекотали его ладони, словно щетка. Джеремайя с детства любил гладить колосья. За свою жизнь он погладил тысячи, а то и миллионы колосьев. Это успокаивало его и дарило тихую радость, как крепость дуба или прикосновение к прохладному камню в жаркий день.

Но сегодня все было по-другому. Он не ощущал ничего. Колосья просто царапали его ладони, и это раздражало. Джеремайя сжал кулаки и сунул руки в карманы. И в этот момент он понял, что совершил. Он не хочет и не может продолжать эту пытку.

Неважно, что поля останутся несжатыми. Неважно, что дома его ждут жена и дочь. Неважно даже то, что его сын не вернется в этот мир, что бы Джеремайя теперь ни сделал.

Глаза ему слепила пыль.

Его слепило горе.

«Пора», – шепнул он сам себе. Он почувствовал, что решение, как дверца автомобиля, захлопнулось за ним, оставляя единственно возможную дорогу – к единственно возможному исходу. Мысль о самоубийстве не пугала и даже не удивляла его. В глубине души он с момента похорон сына понимал, что этот день когда-нибудь придет. Он боролся изо всех сил, но проиграл. И теперь точно знал это.

Джеремайя кинул прощальный взгляд на свои поля. Урожай в этом году будет хороший. Сильный порыв ветра качнул пшеницу, и Джеремайя с трудом устоял на ногах. Он пошатнулся, но прижал подбородок к груди, прищурился и повернулся спиной к ветру. Заложив руки в карманы, он поспешил к своему грузовику. Он уже почти бежал.

Джеремайя забрался в старый «форд» и повернул ключ. «У меня даже глаза болят», – подумал он. Смахнув слезы, он включил первую передачу и поехал прочь.

На трассе он не спешил, ехал медленно и сосредоточенно. Двухполосная дорога, петляющая среди пшеничных полей, была пуста. Он ехал, и ему казалось, что он разматывает длинную нить с катушки. Джеремайя чувствовал, как решимость крепнет с каждой минутой. Она толкала его вперед – так течение реки тащит за собой упавшее дерево прямо к водопаду.

Странно было думать, что конец уже близок. Джеремайя все просчитал. Он обдумывал свое решение снова и снова, выискивал все пробелы, слабости, признаки того, что все можно изменить. Решение несло в себе облегчение, страх, печаль, даже гнев. Джеремайя крепко держал его в уме – словно камень в руке. Он чувствовал, что решение его нерушимо и окончательно. Сегодня наступит конец.

Большинство из нас в последние часы жизни вспоминает других людей. Мы вспоминаем важные моменты или все, что мы упустили, – поездку на озеро с внуками, рождение первенца, первую любовь. Но Джеремайя об этом не думал. Он смотрел прямо перед собой.

На горизонте высились Синие горы Восточного Орегона. Их покатые склоны так четко вырисовывались на фоне неба, что казались совсем рядом. Джеремайя всю жизнь прожил в долине и не переставал удивляться, что они кажутся такими близкими, хотя находятся очень далеко.

Сорок шесть лет он бродил по горам и охотился. Воспоминания Джеремайи стали такой же неотъемлемой принадлежностью гор, как каньоны и сосны. Направляясь к горизонту, он чувствовал, что одновременно приближается и к своему прошлому, и к концу своего будущего.

Через полчаса дорога стала у́же, асфальт сменился гравием. Путь Джеремайи лежал к вершине. Он медленно, но верно поднимался все выше и выше. «Форд» упрямо преодолевал глубокие колеи лесной дороги 181. Машина дребезжала и раскачивалась так сильно, что Джеремайе порой приходилось упираться рукой в потолок, чтобы не вылететь из кресла.

За грузовиком после каждого ухаба поднималось облако мелкой пыли и тут же оседало, мгновенно скрывая следы шин.

Но Джеремайе не было дела до того, что творится у него за спиной. Он стремился лишь вперед. Вперед к пикам, к небу, к концу. Если он должен сделать это, то именно здесь. Здесь, где двадцать три года назад прошел его медовый месяц. Здесь отец учил его охотиться. И здесь умер его единственный сын.

Воспоминания о близких – странная вещь. Это и благословение, и проклятие – этакий обоюдоострый меч. Одна сторона лезвия нас защищает, избавляет от страха, одиночества и сомнений. И для этого достаточно вспомнить улыбку ребенка или прикосновение супруга.

Но другая сторона того же лезвия нас больно ранит. Воспоминания, таящиеся в глубинах души, причиняют боль. Они напоминают, что мы разлучены с любимыми людьми. И эта оторванность создает в душе пустоту, заполнить которую можно только возвращением этих людей.

Когда же человек умирает, возвращение становится невозможным. Пустота остается пустотой. Но воспоминания не исчезают. Они продолжают подтачивать нас, словно шахтер, который роет свою шахту все глубже и глубже. Если человек не примирится с утратой, воспоминания разрушат его душу – шахта рухнет и погребет человека.

Дорога в очередной раз вильнула, огибая насыпь на обочине. Джеремайя затормозил, переключился на полный привод и двинулся дальше. Солнце теперь светило ему прямо в глаза. Он опустил козырек. Почти полдень.

– К ночи, – к своему удивлению, произнес он вслух. – К ночи я буду готов.

Джеремайя кивнул, словно соглашаясь с самим собой. Теперь он точно знал, где и когда исполнит свой замысел. Он стиснул зубы и прибавил скорости. Грузовик затрясся еще сильнее.

Зачем он привел сына в эти горы? Глаза его наполнились слезами.

Джеремайя пытался все осознать и понять.

Он ехал дальше.

И тут пришло первое воспоминание. Поначалу было больно, но уже через мгновение пришло облегчение. Отец впервые оставил его одного в лесу всего в нескольких милях отсюда.

Джеремайя погрузился в воспоминания.

* * *

Это случилось в сентябре. Ему исполнилось десять лет. Высокий худой подросток ночью в лесу. На безымянном гребне среди тысяч безымянных гребней над водами реки Уэнаха в Восточном Орегоне.

Отец присел перед ним на корточки и шепотом произнес:

– Не ищи меня. Я вернусь на рассвете.

Джеремайя не успел возразить, как отец поднялся и ушел в ночь, прямо по горному гребню. Мальчик остался на месте. Все произошло так неожиданно, что он не успел ни двинуться, ни остановить отца. Планом это и не предусматривалось.

Джеремайя смотрел, как уходит отец. Они собирались на охоту. Вместе.

Тоска сжала его грудь, свернулась клубком, как змея, устраиваясь поудобнее. Джеремайе было трудно дышать. Он молча смотрел, как силуэт отца исчезает за дальними скалами. Ночная тьма поглотила его, как поглощает нефть брошенный в ведро камень.

Джеремайя склонил голову набок и прислушался, но услышал лишь стук собственного сердца.

Он был один.

Один.

Для десятилетнего мальчика это было совершенно новое чувство. Он оставался один и раньше – в своей комнате или по дороге из школы. Но это было совсем другое. Так можно забраться на привязанную к столбу лошадь и назвать это верховой ездой. Сейчас же он остался один по-настоящему. Лошадь его бешеным галопом неслась через лес, расширив глаза от ужаса, ломая ветки и перескакивая через поваленные деревья. А Джеремайя вцепился в ее гриву и еле дышал от страха.

Он попытался все обдумать. Ему хотелось кинуться за отцом, окликнуть его. Но в глубине души Джеремайя знал, что не найдет его. Не найдет до рассвета, пока не произойдет то, что должно произойти. Отец ушел. Это испытание. Все было совершенно ясно.

Джеремайя вздохнул и крепко прижал к груди ружье. Даже в десять лет он отлично понимал, что здесь охотятся хищники, и хищники эти с одинаковой легкостью убьют и лошадь, и одинокого мальчишку.

Он сидел в темноте, посреди океана страха, боясь пошевелиться и даже моргнуть…

Рядом хрустнула ветка, и он мгновенно забыл об отце. «Уходи, – беззвучно шептал он, – пожалуйста, уходи».

Ему уже представлялось, как со всех сторон подкрадываются медведи и пумы, готовые растерзать его в клочья. Он чувствовал, как самоконтроль слабеет и тает на глазах. «Беги, беги, беги», – твердил внутренний голос.

Но в душе Джеремайи рождалось нечто другое. Поначалу почти неощутимое, как первый рассветный луч. Но с каждой минутой это чувство росло и крепло. Оно поднималось по его позвоночнику, растекалось между лопаток, пронизывало руки и ноги. Он выпрямился и открыл глаза.

«Беги, беги, беги», – настаивал разум.

– Нет! – вслух произнес Джеремайя. – Нет, я не побегу.

Он замер в неподвижности, напуганный и возбужденный одновременно.

При звуке его голоса то, что находилось рядом, метнулось сквозь кусты и скрылось в ночи. И больше не вернулось.

Джеремайя сидел, наблюдая за луной, которая двигалась по небосводу. Мертвенный ее свет заливал деревья, каньоны и горы. Мальчик думал об отце, он не понимал, почему тот оставил сына в горах в одиночестве. Может быть, он вообще не знал своего отца?

Прошел час.

Ночь казалась бесконечной. Джеремайя начал забывать о себе, об одиночестве, об отце, даже о своем юном возрасте. Руки его перестали дрожать, дыхание выровнялось. Его внимание привлекло движение на дальнем гребне. Он опустил ружье, но так, чтобы до него было легко дотянуться, и вытащил из рюкзака бинокль.

Он обшаривал соседние гребни взглядом, плавно перемещая бинокль. Взгляд его скользил по склонам, поднимался на камни, ощупывал каждый куст, каждое дерево, каждую ложбину. Он глубоко дышал, руки его перестали дрожать. Он успокоился, и бинокль двигался совершенно ровно. Холодный ночной воздух наполнил его легкие. Так сформировалось воспоминание о той ночи.

Где-то близко, шурша и постукивая, покатился камешек. Джеремайя повернулся и направил бинокль в сторону звука, но увидел лишь скалистый гребень и мерцающие звезды на небе.

Скалы не изменились, но изменился контур горизонта. Огромный лось шел по гребню, то и дело останавливаясь. Казалось, он вырос из земли. Лось поднялся еще выше – теперь его силуэт оказался прямо на фоне ясного ночного неба. Зверь стоял всего в пятидесяти футах[20] от мальчика. Он повернул голову так, что Джеремайя почувствовал его дыхание. Огромные рога венчали мощную фигуру.

Какое-то время никто не двигался. Джеремайя знал, что лось точно так же, как и он, внимательно изучает окрестности, кусты, камни, скалы. Он тоже бдительно выискивает опасности и угрозы. Какой-то низкий, утробный звук нарушил тишину. Лось тряхнул головой и двинулся вперед.

Джеремайя лежал и зачарованно следил за лосем, позабыв о своем ружье.

За лосем пришло стадо. Один за другим на гребне появлялись лоси. Они следовали за вожаком, подходя все ближе. Их копыта мерно стучали по земле, покрытой жухлой травой. Джеремайя слышал свист их дыхания – особый звук, не похожий ни на какой другой.

Первым в нескольких дюймах от Джеремайи прошел большой самец – мальчик спрятался за скалой под прикрытием кустов. Лось был таким огромным, что напомнил Джеремайе товарный поезд, медленно катящий по гребню.

Мальчик безбоязненно просунул руку сквозь ветки и кончиками пальцев коснулся шкуры проходившего мимо лося. Шкура была влажной от росы. За вожаком шла небольшая самка, а за ней прихрамывающий теленок. Пальцы мальчика скользнули и по их шкуре тоже. Лоси шли один за другим. Он погладил их всех, и все они погладили его.

Вожак прошел всю тропу, остановился и протрубил над каньоном. Откуда-то издалека ему отозвался другой самец. И лоси исчезли. Джеремайя снова остался один. Но одиночество стало другим – теперь оно принадлежало мальчику. Через минуты или часы горизонт посерел с первыми лучами солнца.

Наступил рассвет.

Джеремайя увидел, как отец поднимается на гребень. Он смотрел, как отец подходит все ближе и ближе. Когда отец поднялся на вершину, Джеремайя вскочил на ноги и издал громкий крик. Отец увидел, как сын стоит на вершине гребня, на фоне рассветного неба, и держит над головой ружье в знак победы. Он радостно окликнул сына, который одержал первую победу над собой.

Когда отец подошел, Джеремайя сказал ему:

– Когда-нибудь я приведу в эти горы своего сына.

Отец замер, словно пораженный какой-то мыслью. Он начал было говорить, но тут же осекся.

Он не смотрел на сына.

Над их головами с громким криком пролетел ворон, и крик его эхом прокатился по каньону.

Джеремайя стоял перед отцом. Впервые в жизни он ощутил справедливость этого мира.

* * *

Когда грузовик Джеремайи добрался до вершины гребня Скво, дорога стала ровнее. Солнце сместилось еще дальше к западу. Узкий проселок сделал плавный поворот и закончился у густого соснового бора.

Джеремайя остановился под деревьями и заглушил двигатель. Грузовик окутало облако пыли. Мужчина весь взмок от пота. Пот тек по спине – виниловое сиденье было совсем мокрым. Джеремайя не обратил на это никакого внимания. Та ночь была в его жизни почти тридцать лет назад. Воспоминание стало настолько далеким, что казалось почти чужим.

Он закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья. В ту ночь, ночь лосей, жизнь казалась драгоценным даром, цветным гобеленом, сотканным горами и подаренным этому миру. Ему достаточно было сделать шаг – и мир, яркий и сияющий, принял бы его. Но это тогда. Не сейчас. И никогда больше.

Сейчас он отдал бы все на свете, лишь бы в последний раз встретиться с отцом, попросить у него совета, помощи. Отец знал бы, что делать. Он всегда знал… Но отец давно умер – и сын Джеремайи тоже.

Остался один Джеремайя.

– Остался только я, – прошептал он в пустой машине.

Он сидел и смотрел перед собой. Пыль сбивалась в комки и сползала по ветровому стеклу, оставляя длинные, тонкие следы.

Он вытер лоб. Правильно ли он поступает? Что есть самоубийство – смелость или трусость? Как на его месте поступил бы отец? Волна горя и стыда захлестнула Джеремайю и вдавила его в сиденье. Он пустым взглядом смотрел перед собой. Сил бороться уже не осталось – и никогда не будет. Пусть эта волна захлестнет его целиком.

Он посмотрел на рюкзак на заднем сиденье, страшась того, что лежит внутри. В машине неожиданно стало невыносимо душно. Он закашлялся, хватаясь за грудь. С этим нужно кончать. Джеремайя плечом открыл дверцу и буквально выпал из грузовика, рухнув на колени прямо в пыль.

Он стоял на четвереньках, пытаясь справиться с паникой. Он давно научился бороться с паническими атаками. Запах дизельного топлива смешивался с хвойным ароматом лиственницы. Это успокоило Джеремайю. Это место, деревья, горы – если где-то и есть ответ, то именно здесь.

Он поднялся, взял с заднего сиденья рюкзак и раскрыл его. Помешкав минуту, он вытащил из рюкзака то, что привез с собой, потом отступил от машины к деревьям и уставился на свою руку.

В ярком солнечном свете отцовский револьвер «Смит и Вессон» блестел, как зеркало.

Джеремайя сделал глубокий вдох и поднял его.

Когда-то отец убил человека из этого револьвера.

* * *

Джеремайе исполнилось четырнадцать.

Был конец сезона. На вершинах уже лежал снег, но в каньонах еще царила осень. Наступили сумерки. Они планировали охотиться три дня, но задержались. На второй день обнаружили такие огромные следы, что не выследить зверя было бы грешно.

Джеремайя с отцом долго преследовали лося по гребням, осыпям и рекам. Зверь каким-то чудом постоянно опережал их, оставаясь вне поля зрения.

Но на пятый день они его почти нагнали. Они перешли речку в каньоне прямо перед наступлением темноты. Течение было довольно стремительным и опасным. Белая пена буквально светилась в сумерках. На середине Джеремайя поскользнулся и упал – река мгновенно сбила его с ног. Тяжелый рюкзак и ружье на спине точно утащили бы мальчика на дно, но отец схватил его за воротник и поставил на ноги. Не говоря ни слова, они продолжили преследование.

Лося обнаружили на другом берегу. Он пасся на небольшой поляне, пощипывая траву. Их приближения зверь не услышал – рев реки заглушил звук шагов. Они подобрались ближе и остановились. Было уже поздно и почти стемнело. Если убить лося сейчас, то всю ночь придется разделывать тушу.

Посовещавшись, они решили выждать и начать охоту на рассвете. Все равно зверю некуда деваться: каньон сужался и заканчивался тупиком.

Они тихо отступили, снова перешли реку и разбили лагерь на небольшой полянке. Если лось решит выйти из каньона, он пройдет мимо них.

Джеремайя начал разводить костер, а отец пошел вдоль реки за дровами. Спустился густой туман. Он окутал Джеремайю словно влажным одеялом, и движения мальчика стали тяжелыми и медленными. Он задрожал и подвинулся поближе к огню. Ночь обещала быть морозной. Температура продолжала падать. Джеремайя наблюдал, как вершины гор скрываются в белом мареве.

Через час пошел снег. Крупные влажные хлопья падали с неба вперемешку с дождем. Мокрый снег не таял, он забивался в кору бревен, складки одежды, белыми клубами ложился между деревьев. Скоро все вокруг стало белым.

Джеремайя сидел на пне у костра и занимался ужином. На углях стоял небольшой котелок с охотничьим жарким. Мальчик поднял крышку и помешал жаркое ножом. Запах мяса, картошки и моркови разлился в воздухе. В животе у Джеремайи заурчало, рот наполнился слюной. Если отец не поторопится, то ему ничего не достанется!

Ужин был почти готов. Джеремайя нашел палку и подвесил котелок повыше над костром. Желудок урчал все громче. Мальчик снова помешал жаркое. Вдруг у него возникло какое-то неприятное ощущение, и чувство безмятежного спокойствия мгновенно исчезло. Влажные хлопья продолжали падать с неба, но что-то было неправильно, что-то изменилось… Звук отцовского топора вдали умолк. Джеремайя почувствовал, как от страха у него зашевелились волосы.

Кто-то наблюдал за ним.

Мальчик инстинктивно осмотрелся вокруг, и сердце его замерло. Среди деревьев стоял человек и пристально смотрел на него.

Прошла минута.

Никто не двинулся с места.

Потом человек сделал несколько шагов и вышел на поляну. Он двигался медленно, крадучись, словно дворняжка, почуявшая запах крови. Потом человек снова остановился, не отрывая взгляда от Джеремайи.

Они оба молчали.

Порыв ветра чуть не загасил костер. Дрова затрещали, повалил дым, огонь почти погас. Джеремайя подбросил в костер еще одно полено. Когда он поднял глаза, человек подошел ближе. Теперь их разделяло около тридцати футов[21]. Джеремайя смотрел на мужчину, освещенного светом костра. Он изо всех сил пытался сохранить спокойствие.

Крупная голова, грязные волосы с проседью. Клочковатая, грязная борода лежит на груди. Очень худое лицо, глубоко запавшие темные глаза. Незнакомец переводил взгляд с Джеремайи на костер, с костра на лес и снова на мальчика. Он сунул руку во внутренний карман фланелевой куртки, вытащил серебристую фляжку, сделал большой глоток, вытер рот рукавом и улыбнулся, обнажив гнилые зубы.

Но Джеремайя не мог оторвать взгляда от его ружья. На левом плече незнакомца висела винтовка рычажного действия, не на кожаном ремешке, а на разлохмаченной веревке. Она была такой же грязной, как и сам мужчина. Даже в сумерках Джеремайя видел, что ствол помят и покрыт ржавчиной. Он был устремлен вверх, прямо к темным, тяжелым тучам. Снег и капли дождя попадали в него, но незнакомцу не было до этого дела.

Он сделал еще один глоток и произнес:

– Ты здесь один?

Джеремайя молчал.

– Я спросил, ты здесь один?

Мальчик отрицательно покачал головой.

Незнакомец заговорил, потом умолк. Его что-то отвлекло. Джеремайя обернулся на палатку. Там стоял отец с топором в руках – он подошел совершенно незаметно.

Незнакомец сделал шаг к костру, к Джеремайе.

Отец двигался медленно и расчетливо, как волк перед койотом. И его медлительность пугала больше, чем топор в руках. Он встал между Джеремайей и незнакомцем.

Незнакомец отступил.

Джеремайя отклонился в сторону, чтобы видеть этого человека. Тот сделал еще глоток из фляжки и протянул ее отцу.

Отец не двигался. Незнакомец сплюнул в щель между передними зубами, сунул фляжку в карман. И сделал шаг вперед.

Отец Джеремайи повернулся и швырнул топор. Топор сделал сальто в воздухе и впился в поваленный кедр на краю лагеря. Сигнал был очень понятен: незнакомцу здесь не рады.

Человек рассмеялся, снова сплюнул и заговорил. Он сказал, что тоже охотник, охотится уже давно. А все охотники – братья.

Отец не отвечал, не двигался, не реагировал. Он стоял неподвижно. Вода стекала с полей его охотничьей шляпы. Его лица Джеремайя не видел, но точно знал, что отец спокоен, уверен в себе и все контролирует. Он всегда был таким.

Незнакомец заговорил громче. И быстрее. И очень возбужденно. В голосе его звучала угроза – сначала скрытая, потом прямая. Но ближе он не подходил.

– Охотники всегда делятся едой друг с другом, – сказал он. – Никто не должен голодать, если еды хватает на всех.

Он вытер нос и огляделся. Незнакомец хотел что-то сказать, но тут заметил отцовское ружье. Справиться с собой он не смог. Алчность загорелась в его глазах.

Под навесом у палатки лежала винтовка с рычажным затвором. Даже в неровном свете костра она сверкала, как драгоценность. Ствол блестел от смазки и отражал игру пламени, словно зеркало. Незнакомец зачарованно смотрел, как на стволе образовалась капля конденсата и соскользнула на землю.

Дубовый приклад потемнел от частого использования и стал идеально гладким. Кожаный ремешок отец сделал специально для этой винтовки. Ремешок слегка покачивался под порывами ветра. Это было идеальное оружие настоящего охотника. Незнакомец облизал губы, не отрывая взгляда от ружья. Про еду он, казалось, забыл. Джеремайя чувствовал: что-то надвигается, что-то темное и опасное. Ему стало страшно.

Незнакомец снова вытащил фляжку, сделал большой глоток, перевернул ее вниз горлышком, показывая, что она пуста, и отбросил в сторону.

– Я поужинаю с вами.

С этими словами он сделал шаг вперед.

Отец Джеремайи расстегнул куртку и распахнул ее полы. Руку он положил на револьвер, с которым не расставался в горах. Револьвер был такой же его частью, как плоть и кровь.

Улыбка сошла с лица незнакомца.

– Нехорошо оставлять человека голодным, если у вас есть еда, – пробормотал он. – Нехорошо прогонять человека от костра в морозную ночь. Это неправильно, что у вас есть, а у меня нет. Я тоже охотник, черт побери. Я тоже охотник!

Он указал на Джеремайю.

– Если еды мало, то мальчишка может и поголодать. Мальчишкам полезно спать в горах на голодный желудок. Это делает их мужчинами.

Он зашелся тяжелым кашлем.

– Дайте мне поесть.

Незнакомец сделал еще один шаг.

– Дайте мне еды!

Джеремайя затаил дыхание.

– Нет, – отрезал отец.

Слово повисло в воздухе, словно прибитое к небу. Тяжелое, нерушимое и крепкое, как окружавшие их горы.

Незнакомец снова сплюнул.

– Будь ты проклят! И твой сын! Пусть смерть настигнет вас до рассвета!

Он повернулся и заковылял к лесу.

Влажное полено в костре щелкнуло. Незнакомец обернулся, схватил ружье, упал на колено и привычным жестом прицелился в отца. Двигался он невероятно быстро для человека, который всего минуту назад казался мертвецки пьяным.

Отец Джеремайи выхватил револьвер. Даже сейчас движения его казались медленными, расчетливыми, неспешными – и бесстрашными.

Он поднял руку, прицелился и выстрелил незнакомцу прямо в грудь.

Тот умер, еще не успев упасть.

Той ночью Джеремайя с отцом лежали в спальных мешках, прислушиваясь к стуку дождя по палатке. Они похоронили незнакомца у реки. Небольшая кучка камней – вот и все, что напоминало о произошедшем.

– Тебе обязательно было убивать его? – спросил Джеремайя.

Отец ответил не сразу. Ветер трепал стенки палатки. Деревья стонали под порывами ветра, река ревела.

– Кое-что можно остановить только пулей, – сказал отец.

Джеремайя ждал, но отец умолк.

И буквально через минуту к завыванию ветра присоединился его храп.

* * *

«Кое-что можно остановить только пулей», – прошептал Джеремайя. Только теперь он все понял. Он встал, поднял руку, вытер лицо. Тот день он никогда не забудет. Невозможно забыть, что сделал отец, чтобы защитить своего сына.

Джеремайя открыл дверцу грузовика и вытащил из-под пассажирского сиденья что-то завернутое в старую футболку. Он медленно развернул сверток и достал этот предмет.

Кобура.

Он держал ее перед собой, как ядовитую змею. Она покачивалась перед ним в солнечном свете.

Прошлой ночью он взял ее в руки впервые с момента смерти Джонатана. Она до сих пор хранилась в комнате сына, висела на стене над его кроватью. Жена оставила ее там после похорон.

Чтобы войти в эту комнату, Джеремайе пришлось выпить почти целую бутылку виски. Все там осталось точно так же, как полгода назад, когда Джонатана не стало. У постели мальчика стоял стакан с водой. Вода давно испарилась, и стакан посерел от пыли.

Джеремайя поднял голубую подушку, прижал ее к лицу и сделал глубокий вдох. Запах Джонатана разрывал ему сердце. Руки у него задрожали, подушка выпала. Ему пришлось прислониться к стене, чтобы не упасть. Он не мог избавиться от мысли, что сын где-то рядом, но до него не дотянуться, не дотронуться… Никогда…

Джеремайя смотрел на кобуру. По современным стандартам она была великовата, для крупного оружия. Яркая кожа стала абсолютно гладкой, выпуклая звезда давным-давно сгладилась.

Отец Джеремайи передал ее сыну, как когда-то сам получил ее от своего отца, а его отец – от своего.

Это было единственное и самое ценное фамильное наследство.

Джонатану нравилась эта кобура, и Джеремайя подарил ее сыну, когда тому исполнилось шесть. Отцу это не понравилось, но Джеремайя махнул рукой. Джонатан и без того носил ее дома каждый день. В отличие от прежних владельцев, которые всегда держали в ней оружие, Джонатан нашел кобуре другое применение.

Мальчик собирал супергероев. Их было очень много. В спальне Джонатана громоздились коробки с фигурками. Каждую субботу он вытаскивал десять любимых. И эта десятка путешествовала с ним повсюду. Прошлой осенью Джеремайя собирался на охоту с приятелем. Кобура лежала в дорожной сумке. Джонатан нашел ее.

Мальчик пришел в кухню с кобурой на плече. Ремешок пересекал грудь, как патронташ из вестерна. В патронной сумке вместо патронов сидели несколько счастливых супергероев. С этого момента кобура перешла в собственность мальчика. Он постоянно носил ее на груди, а перед сном вешал так, чтобы супергерои могли наблюдать за ним и защищать его от темноты.

Джонатана больше нет, а кобура осталась на прежнем месте. Джеремайя пристегнул ее к поясу, положил патроны в сумку, взвалил рюкзак на спину и пошел в лес. Назад он не оглядывался. Он так стиснул челюсти, что у него заболели зубы. Скоро он встретится с Джонатаном. И все объяснит сыну.

* * *

Джеремайя шагал по лесу, погрузившись в воспоминания. Под ногами хрустела сухая трава, ботинки скользили по камешкам. Сердце болело от пустоты, образовавшейся в его жизни.

Он дошел до еле заметной звериной тропы и без раздумий пошел по ней. Тропа петляла в траве, сворачивала туда и сюда под синим августовским небом. Тропа пролегала по гребню, ничем не отличавшемуся от тысяч других гребней в местных горах. Мужчина, который шагал по ней в поисках места, где убить себя, не смотрел по сторонам.

Полдень давно был позади. Тропа исчезла. Джеремайя продолжал подниматься. Он поднимался все выше и выше, дошел до скал на самой вершине и протиснулся между ними. Скалы вокруг него тянулись к небу, как колонны разрушенного греческого храма.

Когда-то он останавливался здесь со своим отцом. На гребне их застала буря, и им пришлось укрыться среди скал. Ветер завывал вокруг, дождь хлестал как из ведра. Джеремайя оставил свою куртку в лагере, хотя был уже достаточно взрослым, чтобы понимать, что так поступать нельзя. Ему уже исполнилось шестнадцать. Он сидел, скорчившись над ружьем, чтобы не замочить его. Его била крупная дрожь. Он промок до нитки, но не жаловался и сидел молча. Это была его вина, и он это знал. Через час он так продрог, что уже не мог больше терпеть.

И тогда отец, не говоря ни слова, снял свою куртку и набросил ему на плечи. Джеремайя попытался отказаться, но язык не слушался. Слова не слетали с посиневших губ. Два часа он смотрел, как отец дрожал от холода, пока они пережидали бурю.

Дождь кончился, вышло солнце, и они тронулись в путь. Согревшись, Джеремайя спросил отца, почему он так поступил. Почему он отдал ему свою куртку, хотя виной всему была безалаберность сына?

Отец посмотрел на него и ответил:

– Мужчина всегда должен защищать своего сына.

* * *

Джеремайя миновал скалы и зашагал дальше. В ушах звучал голос отца.

Мужчина всегда должен защищать своего сына.

Джеремайя повторил эти слова вслух:

– Мужчина всегда должен защищать своего сына.

Он вспомнил первую ночь Джонатана в горах. Мальчик впервые спал в палатке. Неделю назад Джонатану исполнилось шесть. На дне рождения, набив рот тортом, он заявил, что больше всего на свете хочет отправиться с отцом в горы.

Джеремайя был счастлив. Он продумал все до мельчайших деталей. Он хотел, чтобы поход прошел идеально и стал незабываемым для мальчика. Он хотел посеять семена нерушимой связи с местом, которое сам любил больше всего. Джеремайя хотел дать сыну то, что подарил ему собственный отец.

Для похода он выбрал место, которое называли Три Реки. Три каньона с собственными реками соединялись у основания горного пика. Там реки сливались в крохотное озерцо, из которого вытекала река Уэнаха. Реки были разными, и мощь их зависела от погоды. Сильная гроза на севере рождала одну, на востоке – другую, а на западе – третью.

Иногда озеро становилось изумрудно-зеленым. Поверхность его разглаживалась – ни ряби, ни складочки. А через несколько часов та же поверхность приходила в судорожное движение, покрывалась пеной, вода мутнела. Реки вливались в него, соперничая друг с другом.

Это было отличное место для лагеря. Постоянно меняющаяся поверхность озера и звуки воды рождали незабываемые впечатления. Джонатан наверняка запомнит это навсегда.

Они заехали очень глубоко в горы по давно заброшенным лесным дорогам. За рулем Джеремайя чувствовал себя ребенком в Рождество. Всю дорогу он рассказывал Джонатану истории своих лесных приключений. Сын слушал с разинутым ртом, задавал множество вопросов, указывал на деревья. Он заметил оленя, пасущегося на лугу. Его поражали формы горных пиков. Он был в таком же восторге, как и отец.

Они остановились, оставили машину и прошли пешком до Трех Рек. Озеро было гладким, как стекло. Джонатан отправился играть у воды, а Джеремайя стал наверху разбивать лагерь.

Он поставил палатку, разложил спальные мешки и пошел собирать хворост. Он как раз обрубал ветки с упавшего кедра, когда услышал рев. Рев каньонов. Озеро пробуждалось. Он кинулся в лагерь и поспешил к озеру, чтобы полюбоваться этой картиной вместе с Джонатаном.

Но Джонатана у озера не было.

Осталась лишь кобура у кромки воды. Она медленно вращалась в водовороте, а вокруг валялись разбросанные фигурки.

Джеремайя больше никогда не видел Джонатана. Он должен был проследить за сыном.

Отец должен защищать сына.

Шагая вперед, Джеремайя коснулся рукоятки револьвера. Она обожгла кожу. Солнце уже клонилось к закату, и рукоятка сильно нагрелась. Джеремайя вдруг подумал, до какой температуры должен нагреться металл, чтобы расплавиться.

Он снова мысленно вернулся в тот день. Он навсегда запомнил пустую кобуру, покачивающуюся на воде. Кобура вращалась в его снах, и он просыпался с криком. Она вращалась, когда он что-то говорил, и он умолкал, не в силах найти слов. Она сопровождала его каждую минуту с того самого момента. И он не мог коснуться ее – как не мог коснуться Джонатана.

Кошмар не кончался.

Постепенно он понял, что остановить это можно только одним способом. К горлу подступила тошнота, и он крепче сжал револьвер, втискивая его в кобуру. На правом безымянном пальце вскочил волдырь – так раскалилась рукоятка. «И пусть», – подумал он, не останавливаясь и не сворачивая.

Левая рука скользнула в карман брюк. Он нащупал единственную пулю, которую сохранил специально. Пуля была холодной на ощупь. Привычка взяла свое, и он принялся катать ее между пальцев, шагая вперед. Пуля остановит вращение, положит конец дню, у которого нет конца.

Прошло несколько часов, а он все поднимался. Вокруг стрекотали сверчки – приближалась ночь. Солнце позолотило пики на западе. Конец дня близок. Пора.

И вот он вышел туда, куда шел. Перед ним тянулся острый гребень, по которому пролегала звериная тропа. Джеремайя зашагал вперед, осторожно пробираясь между камнями и травой. По обе стороны зияли каньоны глубиной в тысячи футов.

Острый гребень, по которому он шел, немного расширился. Джеремайя вышел на небольшую полянку. Он на месте. Несколько искривленных горных деревьев шелестели ветками на вечернем ветру. Он медленно прошелся по поляне.

– Здесь я убью себя, – прошептал он.

Он нашел это место много лет назад, когда охотился на волка, зарезавшего телят на ранчо. Он выслеживал его два дня и собирался убить, несмотря на законы об охране природы. Волк привел его сюда, на эту поляну, и остановился. Шагая по острому гребню с ружьем в руках, Джеремайя видел волка. А тот видел, что Джеремайя идет за ним. Зверь почувствовал, что оказался в западне. Он сел на поляне – бежать было некуда, со всех сторон его окружали скалы.

Волк был небольшим, но с собакой или койотом его не спутаешь. Угольно-черная шкура, толстые лапы, каждая с мужскую руку. Ярко-желтые глаза следили за Джеремайей. Волк оказался в западне, и они оба это знали.

Джеремайя поднял ружье и прицелился. Волк следил за ним. Их взгляды встретились. В глазах зверя не было страха. Волк дышал спокойно, осознанно. Оба не двигались. И тогда произошло нечто странное. Джеремайя снял палец с курка и опустил ружье. Волк еще немного посидел, потом поднялся и двинулся назад, мимо человека. Когда волк ушел, Джеремайя подошел к тому месту, где сидел зверь, и осмотрелся. Где-то в тысячах футов внизу он увидел Три Реки. А вокруг раскинулись могучие горы.

Это было очень давно – после смерти отца, но до смерти сына.

Давным-давно.

* * *

Джеремайя остановился на краю поляны, где небо переходило в траву, а земля обрывалась.

Вот оно.

Конец пути.

Он снял куртку и сел на большой камень, глядя вниз, в каньоны. Силуэты далеких гор вырисовывались на фоне темнеющего неба. Над головой появилась первая звезда. Где-то внизу ревели Три Реки, и звук этот эхом отдавался от стен каньонов и улетал в небо.

Джеремайя смотрел на свои кисти, то сжимая, то разжимая кулаки. Разжав кулак, он вспомнил, как впервые держал руку Джонатана, такую крохотную, теплую, розовую.

На Джеремайю снова нахлынули воспоминания. Перед глазами вставало лицо сына. Сначала он увидел крохотного новорожденного. Потом жизнерадостного младенца, со смехом болтающего ручками и ножками в воздухе. Потом двухлетнего малыша, гоняющегося по всему дому за добродушным лабрадором. Джеремайя зачарованно смотрел, как над раскрытой ладонью возникает образ сына. Джеремайя улыбнулся, и Джонатан улыбнулся ему в ответ – теплой, плутоватой улыбкой, которая всегда озаряла его лицо при виде отца.

Образы начали расплываться и бледнеть, мальчик исчез, а на его месте появилась кобура, медленно вращающаяся на поверхности воды.

Джеремайя окаменел. Он вытащил из кармана пулю, зажал ее между большим и указательным пальцами и стал перекатывать. В крохотных желобках поблескивали лучи закатного солнца. Джеремайя поставил пулю на ладонь левой руки. Заостренный конец указывал в небо.

Он смотрел на ладонь.

Только что над ладонью парило лицо сына, теперь же там стояла пуля. Он сложил ладони, словно в молитве, потом переложил пулю в правую руку.

Джеремайя вытащил отцовский револьвер, ощутил его вес, услышал легкий шорох, с каким тот выходил из кобуры. Он открыл барабан, вставил пулю и закрыл с громким щелчком. Щелчок был таким громким, что даже заглушил хор сверчков. У Джеремайи закружилась голова. В приступе гнева он сунул револьвер назад в кобуру.

Три Реки где-то внизу заревели громче.

Джеремайя лежал на камне. Он смотрел, как на небе появляются первые бледные звезды, чувствовал спиной прохладу камня, вдыхал аромат сосен и августовской пыли, ощущал на губах соленый пот. Он чувствовал, как в груди бьется сердце.

Джеремайя закрыл глаза.

Кобура крутилась на поверхности воды.

Он открыл глаза. Его била дрожь, и он с трудом отдышался. Пальцы правой руки скользнули по рукоятке револьвера – она уже остыла. Он остановит это кружение – раз и навсегда.

Мир вокруг него завертелся, образы, краски и звуки слились в цветное, громкое пятно. Он отчетливо видел только револьвер, заряженный единственной пулей. Он сделал глубокий вдох, приложил револьвер к виску и замер.

Сынок, я иду.

Он сделал последний вдох и нажал на курок.

Ничего не произошло.

Он снова нажал.

И снова ничего.

Его охватило отчаяние. Он сунул пистолет в рот, ухватился за рукоятку обеими руками и изо всех сил нажал на курок. Но курок не двигался, и выстрел не прозвучал. Джеремайя задрожал так сильно, что чуть не выронил револьвер.

Он вытащил дуло изо рта и медленно положил револьвер на колени. Его затошнило от прилива адреналина. Он смотрел на револьвер и ничего не понимал.

Из одной каморы торчала нога. Джеремайя не понял. Он поднес револьвер к лицу. Из одной из шести камор торчала крохотная красная пластиковая нога со знаком молнии. Она и заклинила револьвер. Боек сработал, но барабан не мог вращаться, потому что мешала пластиковая деталька.

Джеремайя целую минуту смотрел на револьвер, а потом перевел взгляд на кобуру на поясе.

На дне кобуры валялась маленькая пластиковая фигурка – без ноги. Вторая нога застряла в шве на самом дне – вот почему эта фигурка так и осталась лежать в кобуре. Джонатан называл этого супергероя Молнией. Он любил его больше всех. Наверное, фигурка осталась в кобуре после того, как мальчик играл с ней в последний раз.

Джеремайя с поразительной ясностью понял: последнее, что сделал в своей жизни его сын, спасло жизнь его отца. Это он засунул фигурку туда, где она смогла отвести смерть от Джеремайи. Маленький кусочек пластика не позволил Джеремайе убить себя.

Случилось невероятное.

Сын защитил отца.

Внутри Джеремайи что-то оборвалось. Он зарыдал. Горе разрывало его на части. Горе захлестнуло его силой трех рек, слившихся воедино. Он кричал, пока не охрип. Крики его улетали в пустоту. Горы принимали его горе. Они спокойно и серьезно смотрели на его страдание – как делали это всегда. И как всегда будут. Он рыдал от красоты. Он рыдал от ужаса. Он рыдал от красоты и ужаса самой жизни. Он рыдал, пока не почувствовал себя опустошенным. И тогда он, обессиленный, упал на спину. На него смотрели звезды. Они пульсировали в небе в ритме гор, в ритме рек, в ритме Джеремайи.

Он закрыл глаза.

Она исчезла.

Кружащаяся кобура исчезла.

Джеремайя лежал, не двигаясь, сливаясь с окружающей его тишиной. Что-то внутри собиралось воедино, объединялось, строилось. И он понял, что должен жить дальше. Он может жить.

Он вспомнил. Вспомнил жену и дочь. Они жили в этом мире.

И он жил в этом мире.

Он медленно поднялся, выпрямился, стряхнул пыль с брюк и куртки. Сверчки смолкли. Три реки в каньонах стихли. Наступила ночь.

– Я в горах, и машина моя недалеко, – громко произнес он и после паузы добавил: – Я могу вернуться домой к рассвету.

– Домой, – повторил он громко, чтобы почувствовать вкус этого слова на губах, чтобы убедиться в его реальности.

Он поднял отцовский револьвер. Даже в тусклом лунном свете он видел маленькую ножку, заклинившую барабан. Он ухватился за нее правой рукой и принялся поворачивать, чтобы вытащить из барабана. А потом он открыл барабан и вытащил пулю.

На одной ладони лежала маленькая пластиковая ножка, на другой – пуля. Он замер, поняв, что держит в руках. Джеремайя протянул руку и бросил пулю в пропасть – бросил изо всех сил. Пуля на мгновение блеснула в воздухе и исчезла.

Джеремайя аккуратно уложил маленькую пластиковую ножку обратно в кобуру, застегнул ее и положил на землю рядом с собой. Он знал, что нужно сделать. Он собрал камни и выстроил из них небольшую пирамидку на краю обрыва. Когда работа была закончена, он сунул руку в кобуру и вытащил маленькую пластиковую фигурку на одной ноге.

Джеремайя повесил кобуру на пирамидку на краю обрыва так, чтобы она смотрела на восток. А потом он очень аккуратно посадил Молнию внутрь. Маленькие ручки опирались на край кобуры, и фигурка видела горы. Так хотел бы Джонатан.

Джеремайя повернулся, чтобы уйти, но остановился, увидев револьвер.

Оставалось еще одно дело.

Рядом с первой пирамидкой он построил вторую, побольше. В основание ее он положил револьвер. Так хотел бы его отец.

Несколько минут он постоял между пирамидками, дотронувшись руками до их вершин и глядя на горы.

В темноте протрубил лось. Где-то далеко внизу, в каньонах, откликнулся другой.

Джеремайя подобрал рюкзак.

Пора было возвращаться домой.

* * *

Для некоторых горе – это болезнь, инфекция. Но для некоторых счастливчиков – это всего лишь пыль. И если пережить первую бурю, когда небеса темнеют и извергают потоки грязи, если пережить это, встать и отряхнуться, можно открыть нечто необыкновенное.

Пыль, которую оставило после себя горе, – это почва, земля жирная и плодородная, равной которой нет на нашей планете. Собери ее, сохрани в своей душе – и жди.

Чтобы появилось большое дерево, нужно сначала посеять семечко, а потом дать ему место для роста. Воспоминаниям о тех, кого ты потерял, нужно место, чтобы пустить корни. Дай горю время, и тогда оно даст тебе то, что ты ищешь – место для воспоминаний о дорогих людях, которые останутся с тобой навсегда, до конца твоих дней.

В этом цель и смысл горя.

Случай на горячем источнике

Двадцативосьмилетняя женщина утонула рядом со мной в горячем источнике. Я этого не заметил. Когда она вдыхала литры горячей воды на расстоянии вытянутой руки от меня, я безмятежно лежал на спине и смотрел на звезды, как астронавт, летящий по Млечному Пути.

Когда люди тонут – в двухдюймовой луже или в глубинах Тихого океана, – их убивает недостаток кислорода. Достаточно трех минут – 180 секунд. Уверен, что вы это отлично знаете. Я не раз стоял в приемном покое и думал, как тела, способные бороться с метастатическим раком, разъедающими плоть бактериями и даже тяжелейшими травмами, могут погибнуть всего лишь от чашки воды. Даже погруженная в воду салфетка выдержит дольше, чем человек.

Но когда рядом со мной утонула женщина, а я этого даже не заметил, я был потрясен. И вдруг я понял, что не до конца понимаю свою роль в этом мире. Я не был готов к такому. Совсем не готов. И это заставило меня задуматься.

За десять лет до этого студент-медик, проходивший у нас практику, спросил: «Если бы вам нужно было назвать самый важный для экстренной медицины навык, что бы это было?» Тогда я не смог ему ответить. Я пробормотал стандартные фразы о постоянной готовности, освобождении дыхательных путей, выявлении тревожных признаков – перечислил основные навыки экстренной медицины. Но собственный ответ меня не удовлетворил. В глубине души я понимал, что есть более глубокий ответ. В экстренной медицине есть нечто особенное, уникальное, только наше. То, в чем мы настоящие специалисты.

Тогда я не смог найти верный ответ. Кардиологи знают все про сердце, ортопеды – про кости, неврологи – про мозг. Что бы ни происходило в приемном покое, я точно знаю, что есть специалисты, обладающие более высоким уровнем навыков и знаний, чем мы. И неважно, сколько разных случаев было в нашей практике. Нам никогда не подняться до их уровня, потому что мы должны знать что-то обо всем, а не все о чем-то.

Может быть, мы просто мусорщики медицины? Может быть, мы всего лишь промежуточное звено между приездом в больницу и попаданием в руки настоящего врача? Я уже ни в чем не уверен.

Я перепробовал разные определения. Когда-то я сказал бы вам, что экстренная медицина – это умение лечить всех, сколь бы тривиальными или катастрофическими ни были их жалобы. Экстренная медицина – это сумма, итог семи тысяч ангин, миллиарда зубных болей в три часа утра и пятидесяти наркоманов, которые каждый год появляются на День независимости, пытаясь выманить из тебя хоть какие-то препараты.

Но потом такое определение перестало меня удовлетворять. Приемный покой – это не сумма слагаемых, точно так же как человек – это не сумма рук, ног и внутренних органов.

Потом я стал думать, что экстренная медицина определяется сменной работой. Ночи и дни, которые постоянно сменяют друг друга. Понемногу они становятся привычными, как монетки в кармане. Несколько сотен смен – это мелочь, но пятнадцать лет такой работы начинают сказываться на суставах. А монетки постепенно превращаются в тяжеленные кирпичи.

Когда-то я сказал бы, что экстренная медицина – это спасение жизней, причем любым способом. Это пулевая рана живота и кровотечение, которое не останавливается, что бы ты ни пробовал. Это хирург, который звонит и говорит, что у него спустило колесо, и ему придется добираться до больницы автостопом. Это кулак, который засовываешь в рану и наваливаешься на него всем телом, чтобы все-таки остановить кровь. Рука немеет, спину пронзает боль, но каким-то чудом это помогает. Через десять минут перед больницей останавливается потрепанный пикап, оттуда выскакивает запыхавшийся хирург. И пациент остается в живых. Я мог бы сказать, что экстренная медицина – это и другое спасение. Бездомный алкоголик, которого ты четырнадцать раз подряд отправлял на реабилитацию, который (на четырнадцатый раз) все же бросил пить – и из человеческого отброса превратился в сияющую жемчужину человеческого рода. В человека, который своим сиянием озарил весь город. Ты был частью этого. И теперь, когда этот человек помогает другим алкоголикам начать жизнь сначала, часть каждой победы принадлежит тебе. Это настоящая пирамида добра, которая постоянно растет.

Но со временем я понял, что все эти определения не подходят к экстренной медицине. Да, они в некоторой степени описывают нашу работу в приемном покое, но можно удалить любое – и экстренная медицина все равно будет существовать. Они – кубики из игры «Дженга»[22]. Я же хотел найти краеугольный камень, без которого вся башня с громким стуком рухнет. И этот камень – наша специальность.

До того вечера на горячих источниках в горах Айдахо я этого совершенно не осознавал.

Мы с моим старым школьным другом целую неделю путешествовали на мотоциклах. Наши кроссовые «ямахи» заросли грязью, все необходимое для кемпинга было пристегнуто к багажнику. Мы каждую осень отправлялись в такой поход, и я целый год ждал этой поездки. Мне так хотелось ни о чем не думать и просто жить. Ехать на мотоцикле, говорить о мотоциклах и горах – а не о капиллярных бронхитах и прободении язв.

Наше путешествие подходило к концу. Я уже был без сил. В сорок четыре года неделя на кроссовом мотоцикле дается не так, как в семнадцать. Но возможность побывать в краях, ставших дорогими для тебя давным-давно, стоит боли в суставах и ноющей спины. В тот вечер, когда утонула женщина, мы наткнулись на место, которое навсегда останется со мной.

Было уже довольно поздно, и мы стали искать где остановиться и разбить лагерь. Несколько случайных поворотов с одной проселочной дороги на другую – и вдруг нам открылся чудесный пейзаж: десятифутовый[23] круг камней чуть в стороне от дороги. А внутри этого круга мерцало прозрачное озерцо, над которым поднимался пар.

Горячий источник!

Это маленькое озеро располагалось у подножия крутого песчаного обрыва, поблизости от реки. Теплая вода бурными потоками стекала по обрыву, нагревшись где-то глубоко под землей. В воздухе стоял сильный запах серы. Ручьи могли бы устремиться прямо в реку, но кто-то устроил здесь настоящий бассейн, обложенный камнями. Глубина оказалась мне по пояс.

Со стороны реки лежали камни, похожие на кирпичи. Если бассейн нужно было нагреть, то этими камнями следовало заложить отверстие, чтобы вода из реки не поступала. Если же вода становилась слишком горячей, то их можно было убрать, и холодная вода из реки понизила бы температуру бассейна.

Во время наших мотопоходов мы постоянно забирались в самые глухие места, где вокруг не было ни одной живой души. Но, к нашему удивлению, этот источник уже открыла для себя одна парочка – мужчина и женщина по виду лет тридцати. Когда мы подъехали, они нежились в бассейне. На загорелых лицах сияли улыбки. Чувствовалось, что они полностью расслабились. Мужчина помахал нам, приглашая присоединиться.

Через два часа мы вчетвером все еще сидели в бассейне. Пар поднимался, скрывая стены каньона. Мы болтали о походах, тайных тропах и лучших проселочных дорогах, которых не найдешь ни на одной карте. Но постепенно разговор замирал. На небе появились звезды. Теплая вода и пар унесли всех нас в собственные миры.

Прошел час.

Прошло два часа.

Температура воздуха заметно понизилась. Горячая вода парила все сильнее, и мы уже не видели даже слабого света звезд. Вскоре я не мог различить даже вытянутой руки. Вокруг царил полный мрак. Я буквально ослеп.

Несчастье произошло около часа ночи.

Я прекрасно все помню. Я оперся спиной о стенку бассейна и положил голову на камень. Мне было так удобно – камни поддерживали шею, голову и позвоночник, как надувные подушки, которыми многие пользуются в самолетах. Мое тело парило в воде без усилий. Меня окружала вода, долина, ночь. Я ощущал безграничное чувство покоя, безопасности, принадлежности к этому миру. Я оказался именно там, где и должен был оказаться.

Даже сейчас, когда я пишу эти строки, мне трудно осознать, что в те самые минуты в двух футах[24] от меня тонула женщина. В какой-то момент она просто потеряла сознание и ушла под воду, погрузившись с головой. Если бы я знал, то мог бы без труда ее спасти.

Но я не знал.

Тот момент до сих пор живет в моей памяти. Я всегда гордился, что слежу за всем, что происходит вокруг. Я всегда настороже, всегда готов, всегда жду. Увидев ребенка, играющего на берегу реки, я сразу же непроизвольно думаю о том, что делать, если он упадет в воду. Когда я ввожу пациенту обезболивающее, то держу под рукой инструменты для реанимации на случай, если что-то пойдет не так. Если у него остановится дыхание, я должен мгновенно оказать помощь и дышать за него, пока он не очнется.

Когда я был ординатором, мой руководитель часто задавал каверзные вопросы: «Что понадобится этому пациенту в ближайшие десять минут? В лучшем случае? А в худшем?» Он спрашивал, где лежат нужные инструменты и почему я уже не принес их в палату. Он постоянно экзаменовал меня подобным образом, чтобы я был готов ко всему, что может случиться.

Это пошло на пользу моим пациентам и так въелось мне в кровь и плоть, что стало почти религией. Я всегда готов к худшему. Кто-то ждет второго пришествия Христа, я же жду внезапных осложнений: ребенок, которого привезли из-за больного уха, может подавиться хот-догом в зале ожидания; кто-то из сотрудников в любой момент может потерять сознание.

Я всегда на десять минут впереди.

Вот почему я до сих пор не могу забыть той ночи, когда я нежился в горячем источнике и целиком отдался настоящему. Я не был на десять минут впереди. Я не думал о возможных сценариях. Я просто жил.

Наверное, был такой момент, когда она поняла, что с ней происходит. И те, кто был рядом, могли бы что-то сделать. Но зов тьмы оказался слишком силен. Так во время долгой поездки наступает момент, когда просто засыпаешь на заднем сиденье в самой неудобной позе.

Понимаешь, что нужно повернуться, иначе все затечет, но сон пересиливает. Тепло от печки, ровный гул мотора, шуршание дворников по лобовому стеклу в дождь – все это берет свое. Силы оставляют тебя, и ты проваливаешься в сон и в ночь. Думаю, что именно так выглядит смерть.

Оглядываясь назад, я думаю, что та женщина потеряла сознание от слишком долгого пребывания в горячей воде.

Когда мышцы потеряли тонус, тело просто расслабилось, голова соскользнула в воду и исчезла, как скрывается под волной тонущий корабль.

Какое-то время я даже думал, что главный навык экстренной медицины – это недостаток знания, умение заниматься медициной в так называемой «серой зоне». Зона эта невероятно сложна для большинства обсессивно-компульсивных типов, которые приходят в медицину.

Порой в приемном покое нам приходится выписывать пациента домой, не зная точно, что с ним случилось. Нам нужно просто убедиться, что его состояние не угрожает жизни. Это не устраивает ни нас, ни пациента, но иногда мы просто не можем предложить ничего иного. Мы можем лишь сказать: «Я не знаю, что с вами, но жизни это не угрожает». И оказаться правыми.

Нам часто приходится действовать, не располагая историей болезни пациента. Мы ничего не знаем про аллергию, принимаемые препараты. Порой мы даже имени не знаем. Когда приезжает скорая, выгружает обнаженную, смертельно бледную девятнадцатилетнюю девушку без сознания и уносится прочь, такой роскоши, как история болезни, нам не дано. Наша работа – просто спасать человека.

У незнания есть и другая сторона. Порой нам приходится делать выбор. Либо мы отправляем домой человека, которого считаем больным, но не понимаем характера болезни, либо поступаемся гордостью и просим о помощи. Последнее, что можно сделать для пациента, это позвонить специалисту – нефрологу, кардиологу, гастроэнтерологу. Хотя делать этого не хочется, но порой без этого не обойтись. «Я не знаю, что с моим пациентом. Анализы хорошие, и с кровью все в порядке. Но меня что-то беспокоит. С ним что-то не так. Не могли бы вы прийти и осмотреть его?»

Самые неприятные для каждого врача слова. Вы догадываетесь, что чаще всего в ответ на подобные просьбы специалисты закатят глаза, а то и целую лекцию прочитают. Особенно в три часа ночи. Врать не буду, подобные моменты даются нам тяжело. Но мы работаем ради пациентов, а не ради своих амбиций.

Мой друг, хирург, однажды сказал, что труднее всего понять, когда нужно прекратить резать. В приемном покое тоже есть трудность. Труднее всего понять, когда нужно прекратить усилия и просто попросить помощи.

Да, бывают врачи, которые отказываются признавать, что чего-то не знают. Отказываются признавать свою неправоту. Пытаются подогнать пациента под неправильный диагноз вместо того, чтобы просто отступить и пригласить того, кто сможет взглянуть на ситуацию свежим взглядом.

Гиппократ говорил: «Не навреди».

И проси о помощи, когда это необходимо.

Но иногда оказываешься в таком месте, где о помощи просить некого. Как это и произошло в горах в горячем источнике.

По какой-то причине муж той женщины в половине второго выключил налобный фонарик. И мы все молчали не меньше часа.

А потом он включил фонарик, луч прорезал темноту, и мы увидели, что женщины нет. Мы мгновенно поняли, на что смотрим. Женщина была на месте, но под водой – серое лицо, широко распахнутые глаза, распущенные волосы, плавающие вокруг, словно щупальца морской анемоны. Женщина лежала совсем рядом со мной. Если бы я протянул руку, то мог бы ее коснуться. Мы втроем вытащили ее на камни. До сих пор помню запах серы, горячую воду источника, холодный воздух, клубящийся вокруг нас туман. Казалось, что мы попали в облако. Пять шагов в любую сторону – и пропадешь.

Свет был только у мужа той женщины. Налобный фонарик. Помню его тонкий луч. Он был таким четким, таким плотным, таким узким, что, казалось, можно протянуть руку и схватить его. Луч метался в тумане, а мужчина раскачивался на коленях и кричал. Лицо женщины то появлялось, то исчезало во мраке. Я выхватил фонарик у ее мужа и осветил ее лицо. На меня смотрели глаза с расширенными зрачками. Зрачки на свет не реагировали. Плохой знак.

Я все помню как сейчас.

Помню, как думал: «О нет! Нет, нет, нет!» Но я не мог ничего сделать. Мы не могли вызвать помощь – чтобы добраться до ближайшего телефона, нужно было проехать шестнадцать миль[25] по проселочной дороге, а потом еще час по трассе до городка с двумястами жителями. Даже если бы мы могли позвонить, это никого не спасло бы.

Женщина уже была мертва.

Помню, каким тяжелым было тело, когда мы вытаскивали ее на берег. Оно было горячим, очень горячим – слишком долго она пробыла в источнике. Помню, как поникла ее голова, когда мы вытащили ее и положили на камни. Помню, как ревела река.

Помню, как кричал ее муж. Помню, как мой друг снова и снова выкрикивал ее имя. Помню, как метался в тумане луч фонарика, словно он, как и мы, сошел с ума.

Нас охватила паника.

А потом случилось это.

Я вспомнил, что это моя работа.

Что это я.

И вдруг страх прошел.

Я опустился на колени рядом с телом и стал щупать пульс. Пульс был. Частый, такой частый, что я не мог сосчитать. Но он был. Я потянул челюсть женщины вперед, подведя снизу указательный и средний пальцы. Этот прием я выполнял огромное количество раз. Моими пациентами были старушки, мужчины среднего возраста, покрытые кровью подростки – даже недоношенные новорожденные, которые помещались на ладони.

Я потянул ее челюсть вперед, освобождая дыхательные пути, и изо рта ее хлынула вода. Вода лилась по камням, и над ней поднимался пар – словно из женщины выходил какой-то таинственный яд.

Я ждал.

И вдруг раздался вдох. Хриплый, неровный, нечеловеческий вдох.

Но это был вдох.

Женщину начало рвать. Вода выходила из ее легких и желудка галлон за галлоном. Вода текла по камням у моих босых ног, и от камней поднимался пар.

Я не слышал больше криков ее мужа и рева реки. Я не чувствовал ледяного воздуха. Я не замечал больше ничего – только эту женщину, которая стала моей пациенткой.

Я сильно ударил ее по спине ладонью. Болевое стимулирование вызвало еще один вдох. Это было словно первый вдох младенца, когда его шлепают по ягодицам. Женщина закашлялась, ее продолжало рвать водой.

Я наклонился к ней. Я точно знал, что нужно сказать:

– Дыши, если хочешь жить.

И, к моей радости, она стала дышать. Она сделала еще один вдох в перерыве между приступами рвоты.

Я считал секунды между вдохами.

Сорок. Плохой знак.

Я снова ударил ее по спине. Звонкий шлепок прорезал тишину ночи.

– Дыши, или умрешь!

Она сделала еще вдох.

Муж понял, что происходит. Он вцепился в ее плечи и закричал:

– Не бросай меня! Дыши! Дыши! Дыши!

И она задышала.

Эту реанимацию можно было сравнить с попыткой поймать десятитонного синего кита на паутинку. Одно неверное движение, и паутинка лопнет, а женщина уйдет на глубину и навечно покинет этот мир.

Но она не уходила. Паутинка держала ее. А мы поддерживали ее спину.

Вдох.

Еще один.

Еще один.

И тут я почувствовал, как мне холодно. Мы стояли в тумане, совершенно мокрые. Вокруг было темно. Женщина билась на камнях.

И тут меня охватил страх. Женщина пробыла под водой слишком долго. Вернув ее к жизни, я не оказал услуги ни ей, ни ее мужу. Может быть, я вернул пустую оболочку, которая проживет еще пятьдесят лет в доме для безнадежно больных? Может быть, она теперь будет дышать через трубку, ее будут кормить через трубку, она будет лежать в подгузнике, а на спине и ягодицах образуются пролежни от неподвижности?

На летних каникулах в старшей школе я работал в доме престарелых. Я представил, какой будет ее комната. Я буквально видел поблекшие фотографии красивой молодой женщины на столике, любимую когда-то мягкую игрушку, принесенную родителями, которых давно уже нет. А может быть, ей предстоит лежать в пустом, стерильном помещении. С утра до ночи будет работать телевизор, а она не сможет ни пошевелиться, ни посмотреть на экран. Она будет лишь дышать, испражняться и глядеть в стену. Я точно знал, что с ней может случиться, потому что постоянно имел дело с такими пациентами в приемном покое.

И все это произойдет потому, что кто-то вытащил ее в горах из горячего источника и спас.

Но я даже не представлял, что последует дальше. И это лучшее, что есть в нашей жизни: нас постоянно ожидают приятные сюрпризы.

Мы вытащили ее на берег. Она все еще оставалась без сознания. Мы дважды перевернули ее, положили на живот. Она была вся мокрая. Если вам когда-нибудь приходилось тащить человека без сознания по крутой осыпи, босиком, в кромешной темноте, то вы представляете, каково нам было. Помню, как моталась ее голова, а взгляд был устремлен в небо.

Мы останавливались и толкали ее тело вперед, мы поскальзывались и съезжали назад…

Но мы сделали это.

Мы уложили ее в грузовик, вытерли, повернули на бок и сели рядом на корточки. Мы больше не были посторонними. Мы ждали, что произойдет.

Прошел час.

Женщина продолжала дышать. Дыхание ее стало более ровным.

Затем она начала кашлять.

Она кашляла, кашляла, кашляла…

А потом произошло нечто прекрасное и невероятное. Такое случается – но очень редко. Ее свеча затеплилась вновь. Пламя дрогнуло, вернулось к жизни и снова озарило мир. Зрачки сузились. Она моргала, сглатывала, шевелила руками и ногами. Взгляд стал осмысленным. Она нахмурилась и со страхом посмотрела на нас.

– Что случилось? – хрипло спросила женщина.

Даже сейчас, когда я это пишу, я улыбаюсь. Мне тоже хотелось бы это знать.

Она пришла в себя – на все сто процентов. Я не могу этого объяснить. Она утонула в горячей воде – худшее, что только можно представить. Ее легкие заполнились горячей минеральной водой с запахом серы. И все же она пришла в себя. Она моргала, кашляла, сжимала руку мужа. Она была спасена. Спасена по-настоящему.

Через несколько недель ее муж разыскал нас на Facebook. Вы не представляете, что я чувствовал, когда смотрел на фотографии: вот она с мужем, с родителями, в кругу друзей и родных. Она жива и продолжает жить. Ее жизнь озаряет этот мир.

Может быть, это была судьба. И она выжила бы, даже если бы мы не оказались на горячем источнике рядом с ней. Но, может быть, она выжила именно потому, что рядом оказался я. Потому что я знал, что делать. Потому что я смог собраться с мыслями. Потому что на работе я столько времени провел в огне, что, когда мир вокруг загорелся, я не почувствовал жара. Мои шрамы оказались моей силой.

На следующее утро встало солнце. Я сидел в нашем лагере и все еще не мог поверить в то, что произошло. И тут я понял.

Я задавал не тот вопрос.

Если снять все наносное, совершенно все, и добраться до самой сути, ответ станет ясен.

Экстренная медицина – это умение собраться, когда никто этого не может.

Когда начинается стрельба в школе или магазине и десять машин скорой помощи привозят раненых, задача врача приемного отделения – быть решительным и собранным. Спокойным, активным, думающим, но главное – собранным.

Когда входишь в палату пациента, весь кипя от гнева на коллегу, с которым только что поссорился, на администратора, который подложил тебе свинью, или на пьяного, с которым только что пришлось разбираться, обо всем этом нужно забыть. Когда ты рядом с новым пациентом, все, что было до него, не имеет значения.

Когда умирает ребенок и тебе больше всего хочется убежать от несчастной матери и забыться, занявшись другим пациентом, останься. Останься и будь рядом с матерью. Не прячься от того, ради чего ты здесь.

И гордись тем, что ты специалист.

Гордись, что ты умеешь переживать моменты, невыносимо тяжелые для других.

Синестезия

Пациента застрелили из его же собственного оружия прямо в приемном покое, где я работал. Позже мы узнали, что он пришел убивать нас. Когда мы срезали с него одежду, чтобы реанимировать, то обнаружили на груди и животе черный металлический патронташ. Блестящие патроны напоминали некротические опухоли какого-то ужасного рака, который пожирал тело этого человека.

Пуль у него хватило бы на всех – по-видимому, он хотел заразить своим раком всех врачей, сестер, медбратьев, санитаров и администраторов приемного отделения.

По счастливой случайности, Божьему промыслу – или по обеим причинам сразу, – когда этот человек выскочил из своей палаты с пистолетом в вытянутой руке, он столкнулся со школьным тренером по борьбе, который пришел навестить больного приятеля. Тот человек был готов убивать, но тренер повалил его на пол, пистолет выстрелил, и пациент умер прямо на линолеуме приемного покоя перед стойкой медсестер.

Приемный покой был закрыт на час. Вся полиция города съехалась в больницу. Но им нечего было делать. Стрелок был мертв. Они просто сделали несколько снимков, опросили свидетелей, сделали заявление и вернулись к обычной работе. Тело завернули в простыню и отправили в морг к остальным трупам. Уборщицы смыли кровь с пола и стен, обработали все вокруг антисептиком. Через полчаса все было как всегда, словно ничего не случилось. Приемный покой приступил к работе. К нам потянулись пьяные, больные, люди на костылях… Зал ожидания постепенно заполнился. Все было нормально.

Но я никак не мог успокоиться. Человек, которого я никогда не видел, хотел убить меня. Упади фишки судьбы по-другому, и эти страницы остались бы чистыми. Впервые в жизни я почувствовал, что больше не могу абстрагироваться от своей работы, не могу остаться сухим под этим ливнем.

Это осознание напугало меня и заставило задуматься.

В приемном покое можно заразиться чем угодно. Кашляющий пациент, который наврал о своих путешествиях, может заразить вас туберкулезом. Накладывая швы больному СПИДом, можно заразиться в результате неловкого движения. Можно подцепить грипп от малыша, который чихнул на вас, когда вы его слушали. Назовите любое инфекционное заболевание – и найдется медик, который заразился им при выполнении своей работы.

Это часть нашей профессии.

Но что если болезнь – это страдание, а фактор риска заражения – близость? Я много времени провожу среди страданий, слишком много. Если вероятность подцепить его выше, чем не подцепить, то я уже получил все, что мог.

И тут мне пришла в голову странная мысль. А что если мир, каким я его себе представляю, вовсе не таков в действительности? Что если эта странная болезнь, болезнь экстренной медицины, уже изменила мое восприятие реальности, а я этого и не заметил?

Несколько лет назад я лечил местного джазового музыканта. Он преподавал музыку в старшей школе. Звали его Абель Финли, и его случай был одним из тех уникальных, с которыми даже в экстренной медицине сталкиваешься раз в десять лет. У него произошел необычный инсульт, и он оказался в состоянии синестезии. Синестезия возникает, когда раздражение одного нейронного пути ведет к автоматическому отклику в другом, не связанном с первым. Другими словами, представьте, что в вашем доме кто-то соединил между собой совершенно не связанные вещи: вы открываете шкафчик над мойкой, и вдруг включается полив газона во дворе. Смысла в этом нет.

К несчастью для Абеля, он получил худшую синестезию, какую только может получить музыкант. Из-за необычного инсульта он утратил способность слышать музыку. Он слышал отдельные звуки, но мелодия – то, что делает музыку музыкой, – исчезла. Синестезия перепутала нейроны слуха с чувством вкуса. И теперь вкус хот-дога заставлял его слышать церковные колокола, а вкус апельсина напоминал дорожные работы с отбойным молотком. А «Свинг в Савое» Луи Армстронга[26] казался ему обычным шумом. Звучит безумно, но это случай из реальной жизни.

Я пару раз навещал Абеля в реабилитационном отделении. Сказать, что ему было плохо, – ничего не сказать. Инсульт вырвал его из мира, в котором он жил шестьдесят лет, и швырнул в совершенно чужое место, где не было того, что он любил больше всего на свете.

Вспомнив о нем, я неожиданно понял, что у меня за болезнь. Крохотный тромб закупорил сосуд в мозгу Абеля, и группа нейронов погибла. И Абель в мгновение ока потерял то, что было для него дороже всего. Моя болезнь подкрадывалась постепенно. У меня возникла синестезия экстренной медицины. Причиной искаженного восприятия стал не тромб, а постоянный контакт с болезнями и травмами.

Нет, я не стал путать вкусы со звуками. Но все хорошее стало казаться мне плохим.

Если я становился свидетелем чудесного излечения от рака, в глубине души я считал это лишь временным успехом. Моя синестезия заставляла мозг думать, что в конце концов пациент все равно умрет. Когда я приходил на футбол, то видел лишь опасности, подстерегающие тех, кто сидел рядом со мной. Тучный мужчина с трудом поднимается по лестнице? Его поджидает инфаркт. Дети играют на верхней скамейке? Они вот-вот упадут и разобьют головы. Вы уже поняли: куда бы я ни кинул взгляд, везде я видел самые печальные перспективы. Мои нейронные пути перепутались, как ветки тернового куста.

Неудивительно, что я впал в депрессию.

Пятнадцать лет работы в приемном покое превратили меня в отъявленного пессимиста. Мой стакан всегда был наполовину пуст. Кто-то скажет, что я обычный выгоревший доктор, лишившийся человечности. Но теперь я все понял: у меня развилась болезнь. Настоящая болезнь.

У меня синестезия приемного покоя.

Когда-то я читал, что, когда индеец смотрит на дерево, дерева он не видит. Он видит дрова для костра, ветки для крыши, кору для каноэ и сучья для луков. Когда я смотрю на дерево, то вижу просто дерево. Но Господь запретил мне смотреть на плохо освещенную двухполосную дорогу со слепым поворотом.

Хуже всего, что я не представлял, как жить дальше. Бросать работу я не хотел, да и не мог. Но и болеть я тоже не хотел. Мне нужно было найти способ излечиться.

И я начал изучать свою болезнь. Вместо анализов и опытов на животных у меня была только собственная история. В какой-то момент я сбился с пути надежды и безнадежно заблудился. Нужно было вернуться к началу.

* * *

Когда ты новичок в экстренной медицине, травмы тебя завораживают. А как может быть иначе? Это такие яркие и новые ощущения, что все остальное в мире бледнеет перед ними. «Вот к чему я всегда стремился», – думаешь ты. Когда впервые видишь вскрытую грудную клетку и вернувшегося к жизни умершего человека, тебя пронзает непередаваемое ощущение.

Первые годы работы в приемном покое – как на пусковой площадке ядерной ракеты. Только здесь выделяется не радиация, а человеческие истории. Истории рассказывают и пересказывают – иногда до конца смены, а иногда до конца жизни. Мужчина, которому чуть не оторвало голову в рождественский сочельник из-за самодельного газового баллона. Четырехлетний мальчик, которому домашний питбуль отгрыз руку в локте. Будущая мать, которая, не пристегнувшись, ехала со скоростью 68 миль в час[27] на своей «хонде», вылетела из машины и оказалась стоящей на обочине под дождем – без единой царапины.

Когда ты молод, тебе хочется быть частью этих историй, сколь бы ужасными они ни были. Если врач или сестра из приемного покоя скажут вам что-то другое, они соврут. Хочется стоять как можно ближе к смерти и разрушению, если они не грозят тебе самому.

Я слышал, что наши ноги слабеют на краю обрыва не от страха, что мы упадем, а от страха, что мы можем сами прыгнуть в пропасть. Когда проводишь реанимацию, то максимально приближаешься к дну пропасти, не оказавшись на месте пациента.

Конечно, ты хочешь помогать людям, спасать жизни, делать мир лучше. Но всегда есть и другая причина, о которой не говорят и не пишут в заявлении о приеме в медицинский институт.

Годы идут. Ты продолжаешь работать. Понемногу страдания вокруг тебя нарастают. Ты этого не замечаешь, но семена синестезии уже посеяны. И неважно, идет ли речь о рыдающем малыше, у которого болит зуб, или о гибели половины семьи во время пожара. Страдание есть страдание.

Семена дают корни и начинают прорастать. Ты их не чувствуешь: ты еще молод, ты новичок в приемном покое. Ты делаешь свою работу и ждешь, когда палаты освободятся. Ты выпиваешь свои полгаллона[28] кофе или два литра минералки по пути на работу. Ты врубаешь на радио хэви-метал и давишь на газ. Ты приезжаешь на работу полный сил и энергии, тебя встречают яркие огни приемного покоя, а к концу смены твои ботинки забрызганы кровью.

Но постепенно начинаешь чувствовать себя странно. В голову приходят странные мысли. Однажды по пути на работу ты видишь огромную фуру, которая едет тебе навстречу по двухполосной дороге, и думаешь: «Если бы у этого водителя сейчас случился припадок, я стал бы точно таким же, как пациент, которого я реанимировал прошлой ночью».

И ты ничего не можешь с этим сделать.

Ты гонишь мысли прочь, но они возвращаются. А за ними другие. И ты ищешь способ компенсировать. Тебе хочется как-то приручить все то, что ты видел и слышал, хотя сам ты этого не осознаешь. Смотришь на своих коллег и знаешь, как они поступают, когда никто не видит: разводы, спиртное, наркотики, азартные игры, самоубийства, проблемы со здоровьем, экстремальный спорт, деструктивное поведение…

«Вот черт!» – думаешь ты.

Они живут в мире синестезии экстренной медицины. Тени подкрадываются так медленно, что их не замечаешь, пока мир не погрузится во мрак. Души врачей ожесточаются. Мозоли возникают там, где их раньше не было. И этот процесс не остановить. В следующую смену тебе привезут новую жертву изнасилования, еще одного мертвого ребенка и очередного пьяного, которого нашли в канаве. И никто не вызовет у тебя эмоционального отклика. Ты пуст.

Вы уже понимаете, к чему я клоню.

Когда тот стрелок погиб в нашем приемном покое, это событие стало для меня пощечиной. Мне и без того было нелегко, но его смерть довела меня до крайности. Или разбудила меня. Как бы то ни было, мне это не понравилось.

Я мог сделать только одно. Поместить себя под микроскоп. Попытаться выявить болезнь, понять ее влияние и распространение. А потом постараться найти лекарство.

«Врачу, исцелися сам»[29], – сказал я себе.

Мне нужен был подходящий случай.

И долго ждать не пришлось.

* * *

Больница, в которой я работал, принимала заключенных из ближайшей колонии. Я часто думал, возникали ли у них те же проблемы, что и у нас. Может быть, в молодости они отозвались на зов другой сирены? Если я оказался в приемном покое, то их привлек обаятельный парнишка с соседней улицы, который торговал под уличным фонарем крэком? Слишком интересно, чтобы удержаться. Слишком увлекательно, чтобы пройти мимо. Одно цепляется за другое, и вот тебе уже восемнадцать, и жизнь твоя такова, какова она есть.

Я всегда знал, когда в приемный покой поступал заключенный. Их слышишь раньше, чем видишь. Позвякивание цепей, шаркающая походка – словно Санта, только что объехавший весь мир в рождественский сочельник, приземлился в приемном покое и еле волочит ноги от усталости.

Заключенных приводили в оранжевых робах из грубого, жесткого хлопка. Слева на груди был напечатан черный номер. Робы застегивались не на молнию, а на черную липучку. Рукава и штанины были довольно короткими, чтобы можно было надеть наручники и кандалы.

В приемный покой заключенные поступали в цепях. Длинная цепь на поясе застегивалась на замок чуть ниже живота – словно ремень, только вместо пряжки замок. От замка отходила вертикальная цепь, к которой пристегивалась горизонтальная цепь к наручникам. Ноги были скованы кандалами, которые тоже соединялись с вертикальной цепью.

Если бы заключенный попытался поднять руки над головой, то он выкрутил бы себе щиколотки, и наоборот. Цепи не давали заключенным возможности ударить, лягнуть или побежать. Они действовали как лебедка на верфи, только здесь работали не грузы и тросы, а руки и ноги.

Заключенные всегда появлялись с сопровождением. Если срок заключения подходил к концу и они содержались не в самом строгом крыле тюрьмы, их сопровождали двое охранников в форме. Пока я ходил по приемному отделению за результатами анализов и рентгена, охранники и заключенный с равным интересом смотрели по телевизору, закрепленному над дверями, игры «Сихокс».

Если Рассел Уилсон[30] играл хорошо, они смеялись и хлопали. Когда же он промахивался, раздавалось недовольное бурчанье. В такие дни я думал, что им недостает лишь пустых коробок из-под пиццы и нескольких упаковок пива «Бад». Заключенные были обычными пациентами – только к кровати их пристегивали наручниками.

Поначалу это меня беспокоило. Ведь они же были заключенными – значит, злодеями. Но со временем через мой приемный покой прошло множество узников. Я понял, что многие из них ничем не отличаются от нас с вами – просто им не повезло оказаться в неподходящее время в неподходящем месте. Представьте, что вам восемнадцать. Жаркой августовской ночью вы сидите в своей машине – окна опущены, мотор рычит, музыка гремит. Вы ждете, когда ваш приятель сбегает за сигаретами. Новая девушка сказала, что она будет на вечеринке у реки и рассчитывает встретиться с вами там. Вы вспоминаете, как она смотрела на вас, и вдруг оказывается, что приятель решил ограбить продавца – и получил двадцать шесть долларов восемнадцать центов.

И теперь вы стали соучастником преступления.

Такие невезучие всегда были самыми вежливыми пациентами. Когда я рекомендовал им не наступать на больную ногу, пока не сойдет отек, они всегда отвечали: «Да, сэр». Они никогда не спорили, не огрызались, никому не угрожали. В конце визита они всегда благодарили. Шаркая ногами, они выходили из дверей приемного покоя и забирались в белый микроавтобус с решетками на окнах. Охранники усаживались по обе стороны, и они уезжали.

Конечно, не все заключенные были такими. Мы имели дело с исправительной колонией, а не тюрьмой. Но и там были люди, от которых мурашки бежали по коже. От одного их присутствия в комнате становилось холоднее. Хотя их приковывали к кровати в двух местах и каждого из них охраняли четверо вооруженных охранников, при разговоре с ними у меня всегда пересыхало во рту и потели руки. Общаться с такими пациентами было все равно что заглядывать в черную дыру. Ни лучика света. И несмотря на непроглядный мрак, чувствовалось, что в глубине что-то таится, ворочается, что-то чужое, что может тебя сожрать в мгновение ока.

Прикладывая стетоскоп к груди таких заключенных, можно видеть их шерсть и когти и чувствовать их жажду крови. Я очень быстро научился распознавать их. Работая в приемном покое, быстро учишься следить за руками подобных пациентов и располагаешь их так, чтобы они не могли неожиданно тебя схватить.

Я привык после первого же разговора искать этих заключенных в Интернете. Пока мы разговаривали, я пытался разгадать их преступления по одной лишь манере общения. Смогу ли я распознать их так же, как распознаю аппендицит по походке пациента? Со временем это стало мне довольно хорошо удаваться. Оказалось, что многие убийцы действительно выглядят и разговаривают, как убийцы.

Но были и такие, кто не поддавался анализу – например, Кип. Я хорошо его помню. Судя по карте, он был на год старше меня – сорок пять лет.

Но если бы вы увидели его в спортивном зале, то решили бы, что ему немного за тридцать, а то и нет тридцати. Он поразительно двигался. Каждое движение – от неуловимого шевеления пальцев до легкого кивка – было плавным и четким. Казалось, его суставы наполнены идеальным машинным маслом, а не синовиальной жидкостью. За ним хотелось наблюдать, как за великим танцовщиком или мастером боевых искусств на тренировке. В нем было нечто необыкновенное.

Не знаю, как ему это удавалось, но Кип всегда был загорелым. У него был тот редкий тип кожи, которая обладает собственной защитной оболочкой: он не обгорел бы и на Фиджи и не побледнел даже в тюремной камере. Когда я вошел, он сидел на каталке, читая потрепанную книжку «Основы математики». Цепь наручников свисала, как стальной браслет. Он сидел совершенно спокойно, расслабленно скрестив щиколотки. Его можно было принять за студента на скамейке в парке в летний день, углубившегося в учебник и периодически посматривающего на уток в пруду.

Когда я вошел, он перестал читать, поднес правую руку к губам, лизнул указательный палец, загнул уголок листа в качестве закладки, а потом аккуратно закрыл книгу.

– Привет, док.

Кип улыбнулся, словно мы были старыми друзьями, и плавным движением передал книгу одному из охранников. Охранник подхватил книгу и положил ее на колени. Подобный жест со стороны заключенного меня поразил – можно было подумать, что охранник был его ассистентом или работником.

Кип шагнул ко мне и протянул правую руку, но цепь оказалась коротковата. Он снова улыбнулся и пожал плечами. Обычно заключенным не разрешают стоять, если рядом не стоит охранник. Но с Кипом все было по-другому. Боковым зрением я заметил, что охранники не обращают на нас внимания. Один показывал другому смартфон с фотографиями из отпуска. Я знал этих охранников. Они привозили сюда разных заключенных. И я знал, что им можно доверять. Если они не беспокоятся, значит, причин для беспокойства нет.

Я шагнул вперед и пожал Кипу руку. Рука у него была ухоженная – без мозолей, с аккуратными ногтями. Крепкое, здоровое пожатие. Он смотрел мне прямо в глаза и уверенно кивнул, показывая, что мы равные. Он вел себя как сильный, властный человек – его можно было принять за руководителя большой корпорации или главного хирурга крупной больницы.

Заключенные в колонии постоянно меняются. Там побывал не один руководитель высшего звена. Кто-то украл миллионы, кто-то попал в ДТП со смертельным исходом, а кто-то убил жену, застав ее с садовником.

Кип вернулся на каталку, я сел рядом на стул и приступил к работе. Кип жаловался на головные боли. Голова болела у него уже две недели, причем так сильно, что он не мог спать по ночам. Прошлой ночью боль была особенно сильной.

– Я никогда в жизни не болел, – сказал он, рассеянно теребя наручники, как скучающая девушка теребит свои локоны. – У меня и без того достаточно проблем. Этого мне только не хватало.

Я стал расспрашивать о симптомах. Кип все отрицал. Ни крови в кале, ни лихорадки, ни потери веса, ни кашля, ни боли в груди, ни слабости в руках или ногах… Ничего.

– Нет, нет и нет, – твердил он, сложив руки на коленях, чтобы прикрыть наручники.

– А что-то изменилось?

– Мой новый дом не так комфортен, как старый, – улыбнулся он. Охранники рассмеялись, хотя эту шутку они явно уже слышали.

Кип стал серьезен.

– Все это стало для меня большим стрессом, мягко говоря.

Я расспрашивал его еще несколько минут. В этом человеке было что-то удивительное, почти волшебное. Уверен, что вам в жизни встречались такие люди. Камера выхватывает их лица из толпы на спортивных мероприятиях – не потому, что они особенно красивы, а потому, что они сразу выделяются. Они сияют, как маяки, и перед их обаянием невозможно устоять.

И сестры, и медбратья, которые заглядывали в палату, проходя мимо, через минуту возвращались, чтобы узнать, не нужно ли Кипу одеяло, стакан воды или что-то еще. Он ухитрился очаровать даже регистраторшу: сумел мгновенно распознать в ней выпускницу Вашингтонского университета. Ему удавалось с поразительной легкостью установить контакт с каждым, кто входил в палату. Поскольку моя работа была связана с постоянным взаимодействием с людьми, мне было интересно наблюдать за работой настоящего мастера этого дела.

Кип улыбался, шутил, работал с толпой, как Билл Клинтон в лучшие свои времена. Он был разговорчив и остроумен, у него находилась забавная история практически на любой случай.

Я сказал, что нужно сделать КТ, и он согласился. Мне стало даже приятно, что он одобрил мой план. К тому времени, когда я пошел оформлять направление, в палате началась настоящая вечеринка.

Я занялся другим пациентом. Девяностодвухлетний старик с деменцией лежал на боку в подгузнике. Мне показалось, что после дня, проведенного на солнечном пляже, я вошел в дом с задернутыми шторами.

Возвращаясь к компьютеру, я понял, что не могу устоять перед соблазном. Я был почти уверен, что читал об этом человеке. Известный предприниматель попал в тюрьму за присвоение двадцати миллионов долларов. Я решил, что это Кип. Если я помнил правильно, то денег так и не нашли. Я улыбнулся, представляя, как Кип выходит из тюрьмы и благоденствует на свои припрятанные миллионы, посмеиваясь над тщетными усилиями полиции.

Я сел к компьютеру, повернул монитор так, чтобы никто не видел, что я делаю, и ввел в Google его имя.

Фотография выскочила немедленно.

Он оказался не предпринимателем.

И не главным хирургом.

Он был уборщиком в средней школе на другом конце штата. Его арестовали при рутинной дорожной проверке за просроченные номера. В багажнике его машины лежала мертвая шестилетняя девочка.

Позже ему предъявили обвинения в нескольких похищениях и убийствах.

Я закрыл глаза и откинулся на спинку кресла, не в силах справиться с собой.

Это несомненно был Кип. На фотографии был человек из восьмой палаты. При аресте он улыбался точно так же, как сейчас. В глазах читалось удовольствие пранкера, который ловко всех разыграл.

Только это был не розыгрыш.

Если вам интересно, как синестезия экстренной медицины проявляется в первый раз, то именно так. В такой момент реальность рассыпается в руках, как комок сухой глины жарким летом. То, что казалось прочным и основательным, превратилось в ничто. Провода в голове перепутались и соединились неправильно.

Я откинулся на спинку кресла и посмотрел в палату. Кип сидел на кровати, перед ним стояли медбрат и студент-практикант. Оба они хихикали, как школьницы, а он рассказывал им очередную историю. Кип заметил, что я наблюдаю, и помахал мне. Я помахал в ответ, не зная, что еще можно сделать.

У Кипа оказалась опухоль мозга. Огромная опухоль мозга. Головные боли возникли, потому что опухоль проросла в кровеносный сосуд, и в мозгу открылось кровотечение. Я отправил его в больницу. Ночью кровотечение усилилось, кровь хлынула потоком. Кип умер в три часа четырнадцать минут ночи, прямо на операционном столе со вскрытым черепом.

На следующий день я пришел на работу и узнал об этом. Я не понял, что чувствую. В глубине души я был уверен, что это к лучшему: мир избавился от монстра, жертвы и семьи жертв отомщены. Может быть, после его смерти они обретут хоть какое-то подобие покоя. Чем больше я об этом думал, тем больше радовался тому, что Кип умер. Я и сегодня не понимаю, откуда взялось это чувство. Странно радоваться чьей-то смерти, смерти любого человека, кем бы он ни был.

Но я был рад.

Мне не раз приходилось иметь дело с жертвами таких, как Кип. Они не были для меня абстрактными фигурами. Не буду рассказывать вам подробности, чтобы не лишить вас сна.

Но после этого я перестал искать в Интернете своих пациентов-заключенных.

В тот день, когда умер Кип, после работы я отправился на родительское собрание в школу. Мы с женой и детьми стояли в коридоре, ожидая встречи с учителем. И тут мимо нас прошел уборщик.

– Привет, Грины! – улыбнулся он.

– Привет, Дэви! – хором ответили все трое моих детей.

Чувствовалось, что этот человек нравился им.

Меня замутило. Я смотрел, как он моет пол в коридоре, как самый обычный уборщик, но меня мутило. Разумом я понимал, что Кип – это исключение. Других таких уборщиков в школах не бывает. И все равно мне хотелось кричать.

И тогда я понял, что со мной. Это болезнь. Более точного симптома было не найти.

Несколько месяцев я боролся с собой. Осознав свою болезнь, я понял, что она проникла во все сферы моей жизни. Я замечал ее в разговоре с детьми, когда мне казалось, что они играют слишком близко к дороге. Просыпаясь ночью, я кидался к окну – не лезут ли в дом грабители. За рулем я постоянно был готов к катастрофе. Жить так было нельзя.

Через четыре месяца вселенная кинула мне спасательный круг.

Я сидел на сестринском посту, приходя в себя после ужасного утра. Я занимался девушкой с не поддающимися лечению судорожными припадками, потом отправил ее в крупную больницу на вертолете. Я как раз заканчивал писать ее историю болезни, когда это случилось. На компьютере выскочило имя: Абель Финли. Какое-то время я смотрел на экран, пытаясь вспомнить, почему имя звучит так знакомо. А потом я вспомнил. Это был Абель, музыкант с инсультом.

Я кликнул на его имя и взял пациента себе. Мне было страшно интересно, что с ним стало. Шесть лет назад я принимал его в приемном покое и теперь меня снедало любопытство. Что с ним? Когда я видел его в последний раз, он был на грани самоубийства. «Шум в голове» буквально убивал его.

Я просмотрел карточку, чтобы убедиться, что это он. За последние шесть лет он не обращался в больницу. Я прочитал информацию о реабилитации. Последняя запись не вселяла оптимизма: «Пациент чувствует себя плохо, он с трудом справляется с сенсорной перегрузкой. Дальнейшее лечение не рекомендуется по причине отсутствия эффекта. Выписан под наблюдение домашнего врача».

Я вошел и представился. Абель потянул щиколотку, и ему нужен был рентген. Пациентов в приемном покое было немного, а он никуда не торопился. Я присел рядом и сказал, что шесть лет назад принимал его по поводу инсульта.

– Что с вами происходило все это время?

Я думал, что он расскажет мне о депрессии, о том, что потерял в тот день и как тяжело ему было приспособиться к своему новому миру. Я думал, что он окончательно сдался и смирился с тем, что с ним случилось. Может быть, он научит меня принять то, что случилось со мной.

Но он рассмеялся и сказал, что я ему просто не поверю.

– И все же расскажите, – попросил я.

– Я стал поваром, – пожал плечами Абель. Глаза у него смеялись. Чувствовалось, что ему нравится рассказывать эту историю. – Мы приехали сюда навестить друзей. А у меня теперь ресторан в Сиэтле. Какой сюрприз! Я откинулся на стуле, скрестил ноги и сцепил пальцы рук, приготовившись слушать.

– До инсульта я ни разу в жизни не готовил. Меня выписали, и я вернулся домой. Я сидел на кухне и смотрел, как жена готовит обед. Она растопила на сковороде сливочное масло, кинула туда нарезанный чеснок. От этого запаха голова моя взорвалась звуками. Синестезия.

Он помолчал, припоминая.

– Это было ужасно. Бессмысленный шум, как в больнице. Но потом произошло нечто странное. Я начал прислушиваться. У меня был сумасшедший учитель музыки – он утверждал, что если прислушаться, то музыку можно услышать во всем. Я так и поступил. Я просто сидел и боролся с желанием заткнуть уши.

Я наклонился вперед, пытаясь представить, как можно слышать звуки запахов и вкусов.

– Звуки были ужасны, – продолжал Абель. – Казалось, кто-то воткнул иглу прямо мне в череп. Мне было так плохо, что я поднялся и бросил на сковороду лук. И вдруг произошел взрыв – БУМ! – Абель взмахнул руками, и лицо его озарила улыбка. – В моей голове зазвучала прекраснейшая музыка.

Он закрыл глаза, взмахнул невидимой палочкой, отбивая ритм, слышный только ему.

– Я добавил специй, принюхиваясь и прислушиваясь. Я соединял тона и управлял ими. И неожиданно в моей голове зазвучала симфония, а не пустой шум.

Он открыл глаза и рассмеялся. Чувствовалось, как счастлив этот человек.

– Жена сказала, что никогда в жизни не ела такого вкусного блюда. И я начал готовить, руководствуясь звуками. Я стал буквально одержим кулинарией.

Я готовил постоянно. Я позабыл про трубу, про джаз, про инсульт. Я готовил для всех. Сначала для жены, потом для друзей. Неожиданно все захотели попробовать мою еду. Я не мог оценить ее вкус, но я ее слышал. Инсульт дал мне возможность увидеть мир по-новому, но только я сам мог распорядиться этим даром.

Он рассказывал, а голова у меня кружилась. В конце концов он неловко кашлянул:

– Доктор, а что с моей щиколоткой?

Рентген оказался хорошим. Всего лишь растяжение. Я наложил шину и отправил его домой, пожелав удачи в новой жизни. Я точно знал, что с ним все будет хорошо. Он справился со своей синестезией.

Вечером я пришел домой поздно. В доме было тихо. Я достал банку пива и сел за кухонный стол. Все спали. Я думал об Абеле и о его учителе музыки, который сказал, что музыку можно услышать во всем – нужно лишь прислушаться. Я думал о человеке, который стрелял в приемном покое, и о Кипе. Я думал обо всех своих пациентах. Думал обо всем.

Я пытался прислушаться к историям, которые звучали в моей голове. Они сливались воедино, перебивали друг друга – так оркестр пятиклассников пытается что-то сыграть в первый раз.

Я смотрел на стол перед собой, и мысли мои путались. Кто-то из детей оставил на столе тетрадку с домашним заданием. Я вырвал листок и взял ручку. Я смотрел на чистый лист, а шум в голове становился все сильнее. Я не пытался его заглушить – просто слушал.

Я закрыл глаза, вспоминая вчерашний тяжелый случай – девушку с припадками. Ее судороги стояли у меня перед глазами.

– Остановить припадок! Остановить!

Я записал эти слова.

А потом еще одно предложение.

И еще одно.

Я написал рассказ о пациентке – о девушке с припадками. Рассказ занял две странички. Он получился грустным и ужасным, но в нем звучала тихая музыка жизни и утраты, музыка, которую слышал только я.

Сам не знаю почему, но я почувствовал себя лучше. Я отложил ручку и пошел спать.

Утром меня разбудила жена. В руке она держала мои листочки. Она плакала.

Она обняла меня.

Мой рассказ ей понравился.

И я написал для нее второй.

Чем больше я писал, тем громче становилась музыка. Моя душа начала перестраиваться.

Жена показала мой рассказ подруге, а та своей подруге. Им мой опус понравился.

И я стал писать.

Я написал книгу.

«Продолжайте писать», – говорили мне. Но я не писал. Я слушал. Я прислушивался к собственной синестезии. Она освещала мой мир, прогоняла тени и возвращала мне цвета, невероятно яркие и красивые.

Оказалось, что мне есть что рассказать об экстренной медицине, о жизни и смерти.

И я рассказал.

Примечания

1

Mad Dog 20/20 – дешевое американское вино от 13 до 18 % спирта, окрашенное в яркие цвета в зависимости от ароматизатора – кокос, апельсин, лайм, красный виноград и т. п. Стоимость – около 5 долларов за бутылку. (Примеч. ред.)

2

Goldschläger – швейцарский элитный шнапс с корицей и хлопьями золота (13 мг на 1 л напитка). Стоимость – около 300 долларов за бутылку. (Примеч. ред.)

3

Мальстрем – неоднократно описанный в литературе гигантский водоворот в Норвежском море, считающийся губительным для попавших в него кораблей. (Примеч. ред.)

4

В американских больницах приняты цветовые коды оценки ситуаций. Синий код – «нужна срочная реанимация». (Примеч. ред.)

5

Около 32 кг. (Примеч. ред.)

6

Около 13 см. (Примеч. ред.)

7

Около 2,5 см. (Примеч. ред.)

8

Около 5 см. (Примеч. ред.)

9

Около 1200 га. (Примеч. ред.)

10

Около 32 кг. (Примеч. ред.)

11

Около 73 кг. (Примеч. ред.)

12

Около 145 км. (Примеч. ред.)

13

8 га. (Примеч. ред.)

14

Около 32 км. (Примеч. ред.)

15

Крис Фарли – американский комический актер. Флоренс Найтингейл – британская медсестра и общественный деятель. (Примеч. ред.)

16

80 км/ч, около 20 м/с. (Примеч. ред.)

17

Около 480 км. (Примеч. ред.)

18

Джон Доу (John Doe) – англоязычный аналог Ивана Ивановича Иванова – анонимный или малозначительный персонаж. Термин происходит из англосаксонского права, так называли анонимную мужскую сторону судебного процесса. В больницах англоязычных стран так обозначают пациентов, имена которых по каким-то причинам неизвестны. Женский вариант – Джейн Доу. (Примеч. ред.)

19

«Знаки» – фантастический триллер 2002 г., снятый американским режиссером индийского происхождения М. Найтом Шьямаланом. В описанном эпизоде погибла жена главного героя фильма, священника Грэма Хесса, которого играл Мел Гибсон. (Примеч. ред.)

20

Около 15 м. (Примеч. ред.)

21

Около 9 м. (Примеч. ред.)

22

«Дженга» (Jenga) – настольная игра, в которой игроки строят башню, доставая блоки из основания и перекладывая их наверх. (Примеч. ред.)

23

Около 3 м. (Примеч. ред.)

24

60 см. (Примеч. ред.)

25

Около 25 км. (Примеч. ред.)

26

«Свинг в Савое» (Stompin’ at the Savoy) – джазовая композиция, созданная в 1934 г. Эдгаром Сэмпсоном. В 1956 г. ее версию записали Луи Армстронг и Элла Фицджеральд. «Савой» – легендарный танцевальный зал в нью-йоркском районе Гарлем, где с 1926 по 1958 г. выступали самые популярные оркестры эпохи свинга. (Примеч. ред.)

27

Около 110 км/ч. (Примеч. ред.)

28

Чуть меньше 2 л. (Примеч. ред.)

29

Известная цитата из Библии, Евангелие от Луки, гл. 4, ст. 23. «Врачу» – старославянский звательный падеж, обращение, как «друже», «старче». Есть также похожие латинские изречения. (Примеч. ред.)

30

Рассел Уилсон – профессиональный игрок в американский футбол, выступающий за клуб «Сиэтл Сихокс» («Сиэтлские морские ястребы», Seattle Seahawks) из города Сиэтл, штат Вашингтон. (Примеч. ред.)

Content

Филип Грин
Люди скорой. Честные истории о том, как спасают жизни

Люди скорой

Благословение первое и последнее

Швы

Натан

Курт

Джослин

Джон Доу

Кобура

Случай на горячем источнике

Синестезия

Примечания