Татьяна Юрьевна Борисова

Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

УДК 340(091)«1864»

ББК 63.3(2)522-36

Б82

Редакторы серии «Интеллектуальная история»

Т. М. Атнашев и М. Б. Велижев

Исследование осуществлено в рамках Программы фундаментальных исследований НИУ ВШЭ

Рецензенты:

Д. А. Бадалян, кандидат исторических наук

В. С. Парсамов, доктор исторических наук

Д. Ю. Полдников, доктор юридических наук

Д. В. Руднев, доктор филологических наук, кандидат исторических наук

Татьяна Борисова

Когда велит совесть: Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России / Татьяна Юрьевна Борисова. – М.: Новое литературное обозрение, 2025. – (Серия «Интеллектуальная история»).

Судебная реформа 1864 года стала попыткой радикальных преобразований российского общества, причем не только в юридической, но и в нравственной сфере. Начиная с 1830-х – 1840-х годов в публичном дискурсе человек, государство и его законы стали связываться сложной сетью различных понятий и чувств, а «долг совести» и «чувство истины» стали восприниматься как доступные всем сословиям средства этической ревизии русской жизни. В центре исследования Татьяны Борисовой – понятие совести, которое вступало зачастую в противоречивые отношения с понятием законности. Почему законность и судопроизводство в Российской империи стали восприниматься значительной частью образованного класса как безнравственные и аморальные? Как совесть получила большую преобразовательную силу, действие которой оказалось непредсказуемым для самих реформаторов? И почему порожденная переменами судебная практика стала ярким явлением русской культуры, но в то же время замедлила формирование правового самосознания и гражданского общества? Татьяна Борисова – историк, доктор права, доцент НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге.

В оформлении обложки использована фотография статуи Юстиции над входом в здание суда округа Скотт в Джорджтауне, Кентукки. Фото: Carol M. Highsmith, 2020. Carol M. Highsmith Archive. Library of Congress.

ISBN 978-5-4448-2815-1

© Т. Борисова, 2025

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2025

© OOO «Новое литературное обозрение», 2025

Введение

Книжечка всеобщей истории, не знаю кем составленная, была у нас едва ли не в двадцать страничек, и на обертке ее было обозначено: «Для воинов и для жителей». Прежде она была надписана: «Для воинов и для граждан» – так надписал ее искусный составитель, – но это было кем-то признано за неудобное, и вместо «для граждан» было поставлено «для жителей».

Н. С. Лесков. Кадетский монастырь.

Государство права и государство совести

В истории России есть прекрасная страница – золотой век русского суда. Этот краткий век начался и закончился в царствование Александра II (1855–1881) вместе с одной из самых радикальных из его реформ – Судебной реформой 1864 года. До сих пор эпоха Великих реформ считается самым либеральным временем в истории Российской империи. Их масштаб был поистине грандиозным: отмена крепостного права, радикальное ослабление цензуры, политика гласности, институты самоуправления – и над всем этим независимый суд. В нем судьи получили автономию от административной власти, были введены открытый для публики состязательный процесс и суд присяжных. У прогрессистски настроенных современников складывалось впечатление, что впервые в российской истории судебная власть проектируется как независимая ветвь самодержавного правления, что представлялось им необходимым и закономерным.

Действительно, реформы Александра II воспринимались современниками как реальная и вполне осуществимая программа мирного переустройства старого имперского порядка в современное «культурное», как тогда говорили, государство. Независимая печать и независимый суд должны были сыграть ведущую роль в этом постепенном переустройстве, привлекая к нему читающую публику. Печать должна была объективно показывать, какие явления общественной жизни требуют внимания, а обновленная система правосудия – обеспечить «скорые и правые» судебные решения.

Предусмотренная законами открытость и гласность прессы и суда должны были стать средствами достижения справедливости и если не согласия, то гражданского мира после тяжелой Крымской войны (1853–1856). Понятие «гласность», почти забытое сегодня со времен Перестройки 1985–1991 годов, было центральным и для программы Великих реформ. В нем выразилась основная идея преобразований: власть и подданные, услышав друг друга[1], должны прийти к некоторым «согласным» действиям, направленным на эффективное управление в условиях модернизации, которой неизбежно сопутствовал рост самосознания образованных подданных.

Многочисленные покушения на императора-освободителя и его убийство в 1881 году показали, что не все подданные хотели согласия на предложенных условиях. Согласие[2] подразумевало взаимное доверие и взаимную ответственность, но в условиях опасности для престола на первый план выступала демонстрация эффективной и неограниченной самодержавной власти. Репрессии против радикалов с начала 1860-х годов, усиление цензуры и постепенное распространение с 1879 года военного положения на большинство российских губерний вели к усугублению кризиса согласия. Был ли он неизбежен? Какую роль в этом кризисе сыграл новый суд, на который возлагали большие надежды?

Внимательный наблюдатель и активный участник следующего кардинального перелома в истории России – юрист по образованию, философ, один из учредителей Союза освобождения в 1903 году Семен Людвигович Франк – сформулировал оригинальные ответы на эти вопросы. Свое эссе по поводу 40-летия Судебных уставов, написанное накануне революции 1905 года, он назвал «Государство и личность»[3]. В нем Франк изложил тезис, разрабатываемый в советской и современной историографии Судебной реформы: независимый суд, дарованный самодержцем, не мог укрепить государственный режим в его прежней форме. Независимость и гласность суда очевидным образом подразумевали установление пределов самодержавной власти. Неужели этого не понимали сами реформаторы?

Говоря об отсутствии «условий», при которых новый суд дал бы больше плодов, Франк критиковал ограниченный подход тех, кто стремился преобразовать систему. Действительно, новые Судебные уставы 1864 года воспринимались как необходимое подновление правосудия – суд должен был стать «скорым, правым, милостивым и равным для всех». Проектируя его, реформаторы вдохновлялись отсутствующими в российской действительности условиями – реальными и воображаемыми. Реальными они считали свои знания о современной юридической мысли и судебной практике Запада. Воображаемым же был результат, при котором по новым статьям процессуального закона будет возможно открытое для всех судебное состязание, в котором, как писал Франк,

представитель прав государства – обвинитель – и представитель прав личности – обвиняемый и его защитник – спорят, как две равные стороны, перед третьей, незаинтересованной и независимой властью – судом[4].

В этом изложении сути реформы хорошо видны ее самые тонкие места. Государство и личность «спорят, как две равноправные стороны» (первое тонкое место, которое подчеркивается словом «как»), о своих «правах» (второе) перед «незаинтересованным и независимым судом» (третье). Каждое из этих тонких мест Судебной реформы в 1864 году, в 1904-м, да и сегодня представляет собой отдельную проблему – как теоретическую, так и практическую.

В 1905 году, накануне первой революции в Российской империи именно самодержавие представлялось основной проблемой, препятствующей правильному устройству всех ветвей власти. Однако разнообразные исторические источники убеждают нас в том, что в период 1860-х годов самодержавие не считалось препятствием для качественного функционирования независимого суда в России. Высказываясь от имени государства и от имени личности, юристы, журналисты, адвокаты, писатели, чиновники и присяжные заседатели своими выступлениями в печати и в суде создавали новые общественные представления о возможном понимании свободы и справедливости в Российской империи. Эти представления, как им казалось, открывали многовариантные направления дальнейшему движению истории России.

Такой оптимизм можно назвать глобальным явлением долгого XIX века – рост знаний и прогресс как будто открывали перед человеком все больше возможностей, тем самым подпитывая его уверенность в своих силах. На фоне расширения сферы знаний вопросы о том, кто судит и как надо судить, стали все больше волновать просвещенную публику. Эти вопросы, в свою очередь, подталкивали к пересмотру отношения к законному порядку. Какие интересы и почему должен в первую очередь защищать закон? Соглашаясь с credo либеральной доктрины, Франк, как и многие представители образованного класса, подчеркивал, что прежде всего суд должен охранять права личности. Для любого государства самой большой трудностью является необходимость на деле признать, что права личности существуют независимо от государства и оно должно подчиниться законам, их охраняющим[5].

В духе классической либеральной доктрины Франк полагал, что уравновесить стремление любого законодателя расширить свою власть над обществом и соблюдение закрепленных в законе «личных прав» подданных возможно. Лучше всего с этим справлялись государства с либеральной идеологией, сильной системой представительства и независимым судом. Однако для Франка правильные взаимоотношения институтов судебной, законодательной и исполнительной власти[6] в правовом государстве были вторичными. Первичным был внутренний принцип функционирования правового порядка. И здесь сорокалетний опыт действия российского независимого суда позволял Франку сделать интересные выводы о необходимости действия «правотворящей силы, которая закладывает самые основы правового строя и в которой именно и находят себе защиту права личности»[7].

Парадоксально, но Франк не называл свободу ключевой целью и принципом государственного устройства, тем самым отвергая классическую либеральную доктрину Милля, ставшего очень популярным в России 1860–1870-х годов после перевода Чернышевского. Основываясь на синтезе идей немецкого гуманизма Гердера и Гумбольдта и христианской политической философии Хомякова и Соловьева, Франк подчеркивал первостепенное значение «морально-правового сознания общества». Оно действовало как «правотворящая сила», воплощаясь «в форме нерушимого для законодательной власти обычного права» и в форме особого учредительного акта – основного закона, конституции.

Связь между «правотворящей силой» и ценностями свободы человека, по Франку, была очевидна. Вслед за Кантом он считал, что морально-правовое сознание общества определялось вневременным этическим началом – совестью. Совесть требовала в равной степени «любви к ближнему» и «любви к дальнему» и утверждала некоторый баланс интересов общественного блага и свободного развития личности:

Совесть велит нам заботиться о благе общества, об устроении внешней эмпирической жизни наших ближних, об их счастье и довольстве; и наряду с этим она повелевает нам «не угашать духа», развивать заложенные в нас силы, давать широчайший простор тому духовному началу, которое содержится в нашей личности[8].

В России, как писал Франк, «все эти вопросы обсуждались до сих пор лишь отвлеченно»[9].

Интересно, что такую категорическую оценку «отвлеченных» обсуждений совести в России он поместил в свой очерк о Судебной реформе, одной из ключевых новаций которой было как раз придание совести большой юридической силы. Действительно, до этого тема совести как общественно значимой ценности разрабатывалась преимущественно в литературе, то есть вполне «отвлеченно». В 1864 году произошла радикальная попытка соединить в суде моральные понятия о справедливости с требованиями закона, задействовав совесть. Реформированное правосудие должно было скоординировать то, что и сегодня продолжает восприниматься как кардинально разные вещи: суд «по понятиям» (справедливо, по совести) и суд по закону.

То, что юрист по образованию Франк не упоминал о совести как «правотворящей силе» реформированного российского суда, – важное умолчание[10]. Удивительно, но факт: уже в начале XX века оказалось незаслуженно забытым, какую большую силу в 1864 году получила поставленная рядом с законом совесть. Вслед за современниками тех событий историки и юристы фактически фокусируют свое внимание на разных аспектах новизны самостоятельной судебной власти, опирающейся на профессиональную юридическую экспертизу. Однако в тени до сих пор остается очень важный аспект Судебной реформы – не юридическое, а этическое преобразование правосудия. Начертанный на зданиях обновленного суда девиз – «Правда и милость да здравствуют в судах» – посылал сигнал подданным о примате этики в теории и практике реформированного правосудия.

Реформаторы планировали привести в действие новый этический режим «правды и милости» в открытом для публики суде с помощью моральной категории совести. Суть преобразования определялась позднее как сосуществование «государства права и государства совести»[11]. Это высказывание обращает внимание на интересный парадокс в понимании совести, который при поверхностном рассмотрении далеко не очевиден. В чем он заключался?

Судебные уставы 1864 года и специальная юридическая литература определяли совесть как «внутреннее убеждение», которое, по мысли законодателя, в новом суде должно скорректировать и дополнить применение закона. Это внутреннее убеждение касалось нравственной стороны дела. Понимание совести как «внутреннего уверения, твердого признания нравственной доброты или худобы дел наших» с конца XVIII века фиксировалось в академических словарях русского языка как производное от «врожденной способности судить нравственную доброту или худобу наших деяний»[12] (курсив мой. – Т. Б.).

Однако если подставить «внутреннее убеждение» вместо «совести» в приведенную формулу («государство права и государство совести»), то получалось, что усилия героев Судебной реформы были направлены на сосуществование «государства права и государства внутреннего убеждения». Абсурдность этой формулировки показывает, что вопреки декларациям об индивидуальном внутреннем убеждении на деле под совестью понималось скорее коллективное, групповое представление о нравственном и безнравственном.

Действительно, судебный процесс, в котором основными критериями вердикта присяжных объявлялись закон и совесть, подразумевал некоторое общее понимание нравственных норм профессиональными судьями и присяжными заседателями – представителями народа. Этого согласия необходимо было достигнуть, опираясь на коллективные представления, то есть нарративы, разделяемые читающей публикой. Не без преувеличения можно сказать, что уже освоенная ранее роль читающей публики как морального судьи во многом определила то, что стало происходить на реальных судебных процессах.

Глашатаями совести в новом суде должны были стать присяжные заседатели и защитники – присяжные поверенные. В списки присяжных заседателей вносились мужчины от 25 до 70 лет, удовлетворявшие имущественному цензу, за исключением монахов, священнослужителей, военных и чиновников высших классов табели о рангах, учителей народных школ и слуг[13]. Образовательного ценза для присяжных предусмотрено не было. Если присяжные определялись методом случайной выборки из представителей местного общества, то адвокаты должны были не только иметь юридическое образование и опыт государственной службы, но и обладать безупречной нравственной репутацией. За нею следил корпоративный орган управления адвокатурой, действующий при Судебной палате, – Совет присяжных поверенных.

Совесть обвинителей также была «задействована» в новых Судебных уставах. Так, если в результате судебного следствия обвинитель убеждался в невиновности обвиняемого, то закон требовал отказаться от обвинения и сообщить об этом суду «по совести». Как видим, совести была придана большая сила именно для того, чтобы судебное следствие, взвесив все доказательства обвинения и доводы защиты, справедливо решало вопрос о вине, правильном понимании ответственности и необходимой меры наказания или милости. При таком практическом понимании необходимости соизмерения требований закона и совести в новом суде должны были восторжествовать правда и милость.

Эта книга ставит вопросы о том, почему категории морального дискурса «правда» и «милость» были объявлены ключевыми понятиями правосудия и как они соотносились с понятиями «право» и «ответственность». Все они, как будет показано, разрабатывались в широком контексте суда читающей публики над действительностью. Поэтому в русле известной традиции исследования «политизации литературы и литературизации политики»[14] мы будем говорить о культурных истоках Судебной реформы. Связь права и культуры[15], очевидная для Франка, принципиально важна для понимания интереснейшего опыта взаимосвязанной этической и юридической трансформации русской жизни в период Великих реформ. Именно культура разработала широкий репертуар понимания взаимоотношений личности и государства через тонкие переживания тем свободы, вины и ответственности.

«Позвольте, господа присяжные заседатели, задать вам один вопрос» (О. Бендер)

Интерпретация С. Л. Франка, подчеркивавшая, что в фокусе обновленного правосудия находились именно личность и ее права, не была чем-то исключительным. То, что «начала личности» являлись основополагающими для архитектуры реформы, стало основным тезисом историографии реформированного суда уже в 1870-х годах[16]. В целом эта историография заложила героико-ностальгический пафос в исследования Судебной реформы, сосредоточившись на описании правосудия как независимой от администрации судебной власти. Обширная литература состоит из эмпирических исследований отдельных институтов, профессиональных групп и деятелей судебной реформы, принимавших активное участие в ее осуществлении в разных регионах страны[17]. Все они едины в оценке реформы как большого модернизационного шага российского государства с опорой на стремительно развивающиеся профессиональные группы.

Анализ разработки судебного преобразования как противоречивого управленческого процесса дают монографии М. Г. Коротких, М. В. Немытиной, А. Д. Поповой, Р. Уортмана[18]. Они показали, как в процессе реформирования суда самодержавный принцип правления в России сосуществовал с почерпнутой из Западной Европы моделью государства-машины, действующей на основе четких правовых принципов. Поколение юристов-профессионалов, занявшее судейские должности в обновленных судах после Судебной реформы 1864 года, сталкивалось с традиционным противодействием администрации, продолжавшей считать себя проводником государевой воли.

Уортман первым ярко и убедительно показал, как этот конфликт развивался на фоне распространения культуры и образования. Он подчеркнул, что после убийства Александра II самодержавие свернуло диалог с обществом, симпатизировавшим либеральным западноевропейским образцам, и перешло к обороне и репрессиям. «Возвысив себя над законностью, оно ниспровергло то свое право на покорность подданных, на котором в конечном итоге зиждилась его власть», – несколько патетически заканчивает свой труд Уортман[19] (курсив мой. – Т. Б.).

Если, как Франк, в качестве подданных представлять читающую публику с политическими амбициями, то этот вердикт, конечно, верен. Более того, он напрашивается сам собой, если смотреть на историю суда из конечной точки – если не из подвала Ипатьевского дома, где была расстреляна семья последнего императора, то со станции Дно, где Николай подписал отречение от престола. В этой книге мы попытаемся преодолеть финальность истории и посмотреть на реформу как на поддержанный просвещенной российской публикой грандиозный эксперимент с неочевидным финалом по наполнению суда «правотворящей силой». Такая перспектива поможет узнать, какие новые идеи и надежды подарили России «милость и правда» реформированного суда в 1864 году. Эти моральные[20] понятия, приводимые в действие «совестью», которой дали слово в суде, открыли новые режимы высказывания о вине и невиновности, о частном и общем, о свободе и несвободе, о праве и обязанности. За высказываниями последовали кардинально новые по форме и содержанию судебные решения.

Было бы неправильно отрицать, что Судебная реформа, как и все реформы в императорской России вообще, должна была работать на укрепление «права самодержца на покорность подданных», как это сформулировал Уортман. Действительно, это право было отчетливо зафиксировано в Основных законах 1833 года и сохранилось в формулировке 1906 года (ст. 4) до Февральской революции 1917-го:

Императору Всероссийскому принадлежит Верховная Самодержавная власть. Повиноваться власти Его, не только за страх, но и за совесть, Сам Бог повелевает.

Однако веления совести, ее содержание не могли быть прописаны ни в каких указах и регламентах. Совесть, так же как и страх, имела как будто всем понятное содержание – способность судить об этической стороне явлений и, прежде всего, своего собственного поведения[21]. По свидетельству современника, смысл понятия «самодержавная власть» был более ускользающим, поскольку определялся самим императором и лицами, влиявшими на него. Так, А. И. Герцен очень точно подчеркивал, что содержание самодержавной власти в Российской империи – ее суть и цели – было широким и располагало к творчеству:

Императорская власть у нас – только власть, то есть сила, устройство, обзаведение; содержания в ней нет, обязанностей на ней не лежит, она может сделаться татарским ханатом и французским Комитетом общественного спасения[22].

По воле императора гласность и Великие реформы 1860–1870-х годов на какое-то время сделали «обзаведение» государства максимально открытым для того, чтобы наиболее деятельные подданные участвовали в наполнении его смыслами и целями.

В это время в Российской империи стал видимым всемирный процесс наступления новых, основанных на знании «норм» на старое законодательство. Этот процесс исследовал Мишель Фуко, показав, как старая суверенная власть пыталась сохранить свой вековой контроль, в том числе и над новыми, вырабатываемыми наукой «естественными» нормами человеческого[23]. Действительно, во всем мире долгий XIX век стал временем напряженного сосуществования и взаимопроникновения старых и новых форм власти. Значительное развитие науки и техники привело к тому, что нормы, основанные на доказательствах и знании, стали теснить законы, основанные на силе и традиции.

Так, исследования в области психиатрии к началу XIX века показали, что человек может внезапно помешаться в рассудке и потому не должен нести ответственность за преступление, совершенное в таком состоянии. Следовательно, юридические механизмы определения вины и наказания за преступление должны были теперь включать в себя неюридические экспертные оценки. Притязания разных экспертиз на авторитетное высказывание о норме меняли распределение власти в обществе, как бы похищая ее у прежних держателей монополии на принятие решений – у чиновников[24].

В исследовательской литературе существует мнение, что глобальный процесс трансформации власти в модерном обществе не состоялся в полной мере в Российской империи потому, что эксперты не смогли отстоять свое право на власть, как это произошло на условном Западе[25]. Профессиональные группы юристов и врачей не смогли потеснить власть государства, поскольку слишком плотно были включены в его деятельность и «отвергали Западную буржуазную установку на собственные интересы и на цель самореализации»[26]. Исследователи психиатрии и физической антропологии в Российской империи оспорили этот тезис[27], но указали на некоторые особенности развития экспертного знания, связанные со «стратегическим релятивизмом»[28] дискурсов о норме в условиях имперской ситуации.

Что касается профессиональной юридической экспертизы, то она – гораздо больше, чем медицина[29], – проявила готовность опереться на общественное мнение и популярные морализаторские дискурсы. Пытаясь утвердить значение юридической экспертизы в открытом для публики суде, судебные деятели пытались опереться не только на слабую юридическую науку и на законы, которые государство всегда могло изменить, но и на «общественные» и «народные» представления о норме. И те и другие культивировались в печати и не были однозначными, а, наоборот, осознавались как пластичные и требующие уяснения[30].

В таких условиях реформированное правосудие, тесно связанное с публикой через печать, стало в новых условиях зримой ареной вынесения неочевидных приговоров. При этом, как будет показано в книге, обращение к совести как мерилу нормы было интересной утопической попыткой снятия социально-политических противоречий через «морализацию» спорных властных решений. Суд по совести рассматривался как средство удержать стремительно модернизирующееся общество от радикализации и политических конфликтов путем признания за публикой права на моральное суждение.

С этой точки зрения, то есть если рассматривать снизу, а не сверху новый суд, действующий по закону и по совести, сама формулировка Уортмана «право самодержца на покорность подданных» требует пересмотра. Покорность как безальтернативное подчинение основана на безусловной силе одной стороны и слабости другой. Царствие Александра II началось с пересмотра стратегии силы в пользу нового режима коммуникации с подданными, которые все чаще именовались «гражданами» – как в журналах, так и во внутренних государственных документах.

Гласность, с голосом в основе, предполагала свободу высказывания, разноголосицу разных суждений, выбор между ними. Среди них стали звучать голоса радикалов и полагавшихся им по закону адвокатов. Исследования советского историка адвокатуры Н. А. Троицкого показали, что многие адвокаты занимали вполне самостоятельную политическую позицию и использовали суд и печать для ее выражения[31]. Их политизация, как демонстрирует Уайтхед, опиралась на нарративы популярной беллетристики и журналистики[32].

Большой пласт исторических источников разного происхождения позволяет говорить о том, что в 1860-х годах реформа осмыслялась и проводилась как вполне свободная реализация права подданных на участие в судебной власти. Рассматривая Судебную реформу 1864 года как сложный социально-политический и культурный процесс, мы можем опереться на недавние исследования, существенно пересматривающие представления о государстве и об обществе в позднеимперской России.

Монографии Е. Правиловой, И. Герасимова и С. Антонова помогают переосмыслить роль государственного начала в определении отношений между частным и общим в поздней Российской империи. Если Правилова разрушает старое клише историографии о недоразвитости института собственности в России, то Антонов дополняет эту картину, освещая роль частного интереса в кредитных отношениях и пределах государственного вмешательства в эту сферу[33]. Герасимов тоже проблематизирует «всесильную роль» государства, исследуя эффективность и адекватность государственных практик самоописания и саморефлексии. Городской плебс империи начала ХX века он изучает через призму постколониальной теории как субалтернов, которые языком насилия и преступлений отвечали на навязанные им схемы подчинения, тем самым опрокидывая их. Памфлетам и листовкам легальных и подпольных общественных деятелей, которых мы привыкли видеть двигателями протеста, Герасимов противопоставляет бессловесный путь безвестных проституток и «мазуриков» – путь нарушения и подрыва порядка.

Хотя литературный типаж глухонемого дворника Герасима из тургеневской повести «Му-му» является центральным в аргументации Герасимова, он концентрируется именно на действиях людей вне дискурса. В этом смысле с его новаторским исследованием можно поспорить по той причине, что отложившиеся в прессе и архивах источники о преступной деятельности плебеев создавались грамотными и даже образованными людьми, то есть проходили фильтр их восприятия. Развлекательное, обличительное или сочувственное изображение преступления и пороков в долгом XIX веке во многом опиралось на устойчивые сценарии публичного обвинения или оправдания в судах. В свою очередь, на них влияли художественные образы и обличительные сценарии представления о законности и правосудии в беллетристике и журналистике. Поэтому взаимовлияние суда и литературы является одной из исследовательских перспектив этой книги.

Вообще направление исследования Герасимова представляется очень интересным, особенно в свете актуальной дискуссии о проблеме дефицита этического суждения в России сегодня. Открытый цинизм героя позднесоветского и нашего времени – трикстера, как показывает М. Липовецкий, опирается на удаль Остапа Бендера, готового преуспеть любым способом и говорить для этого любым языком. Если вспомнить, что Бендер любил сопровождать свои искрометные фразы обращением к «господам присяжным заседателям», то мы получим косвенное подтверждение тому, что суд присяжных стал катализатором новой этической реальности в России. Но были ли манипулятивными per se те картины реальности, которые стали разворачивать перед присяжными обвиняемые, обвинители, адвокаты, свидетели и потерпевшие?

Исследовательские вопросы и подход

В этой книге рассматривается, как совесть, признанная критерием оценки деяний в суде, стала средством публичного обсуждения проблемы личных прав и ответственности в Российской империи середины XIX века. Очевидно, что это огромная тема, и данная монография делает только первый подход к ней. Опираясь на обширную историографию и анализ новых и уже известных источников, я исследую долгосрочную предысторию инструментализации совести и важные для работы российского правосудия события 1866–1868 годов, когда новые суды были открыты в обеих столицах. Критерием отбора событий стало то внимание, которое им уделила публика, – насколько мы можем судить об этом по историческим источникам тех лет и более позднего времени.

В большей степени книга опирается на источники, предназначенные для публики – ее мнение стало решающим в процессе гласного обсуждения того, как должна действовать совесть. В этом обсуждении переплелись как вполне реальные люди и судебные процессы, так и воображаемые миры беллетристических произведений[34] и социальных теорий. Беллетристика особенно важна тем, что из нее черпались образы и понятия дискурса гласного суда. Журналы, газеты, юридические сочинения, романы, судебная хроника и некоторые архивные материалы о том, что намеренно скрывалось от публики, – вот основные источники этой книги. Также в ней используются свидетельства современников личного происхождения: дневники, мемуары, переписка.

Основное место действия изучаемых событий – Санкт-Петербург. Это связано с тем, что радикализм Судебной реформы нервировал и самих ее разработчиков, поэтому они предполагали опереться на самые подготовленные кадры и «развитую» столичную публику. Новые окружные суды с просторными залами для публики и подобием сцены для состязания обвинителя и защитника были открыты вначале именно в столицах – Петербурге и Москве. В представлении реформаторов, наиболее образованная среда столиц должна была задать правильный тон в грядущем соединении суда государственного и нравственного. Петербург должен был стать основной площадкой этической трансформации как центр развития русского печатного слова, литературы и публицистики, юридических и государственных знаний, искусств и развлечений[35].

Именно в Петербурге, быстро менявшемся под влиянием глобальных капиталистических и прогрессивистских процессов, современность обрушивалась на обывателей во всем своем неприглядном аморальном, преступном обличье. Порочный Петербург сулил небывалые возможности и даже стал в 1860–1870-х годах основой для нового нарицательного слова «питерщик», которым называли вчерашних крестьян, не всегда законно разбогатевших в столице. Петербург стал центром осмысления преступления и наказания, и здесь же возник вопрос о том, в какой степени проблемы правды, суда, ответственности действительно важны. Не надуманы ли они под влиянием западных образцов литературных или управленческих фантазий?

Действительно, концентрация власти, богатства и безумия в вознесшейся из болот усилием самодержавной воли столице способствовала тому, что разные причуды и воображаемые миры здесь могли представляться реальностью. Чужеродность и надуманность петербургских фантазий о преступлениях и правосудии не раз разоблачали современники. В 1864 году, когда готовились к изданию Судебные уставы, огромный ажиотаж у публики вызвали «Петербургские трущобы» Всеволода Крестовского. Их автор в многочисленных подробностях описывал преступления петербургской жизни, предпосылая своему труду просветительский эпиграф:

Не тот циник, который указывает на язвы, грызущие общество; но тот циник, который, замечая эти язвы, часто даже прикасаясь к ним, остается хладнокровным их зрителем[36].

Критика срывала с Крестовского личину просветительской повестки и осуждала его за банальную погоню за наживой по следам успешных французских образчиков подобного жанра:

Ибо странно предположить, что петербургские мошенники до того начитались французских романов, что и жизнь свою устроили по плану этих произведений[37].

Торжество порока, изображая которое, Крестовский, по мнению критика, видел себя маркизом де Садом, было тоже фальшивым. Ведь настоящий де Сад, замечал критик, был «органически-расстроен» и помещен в дом для умалишенных, а его русский эпигон возомнил себя «литературным де Садом по расчету»[38].

Проблема правды и действительности российских язв, а не расчетливо скопированных западных пороков волновала современников и должна была получить публичное разрешение в европеизированном Петербурге. Если посмотреть на новый суд в контексте нарративов о бессовестном Петербурге, то станет яснее, почему успешно самоорганизовавшейся петербургской адвокатуре Ф. М. Достоевский дал хлесткое определение «нанятая совесть».

Краткое содержание глав

В первой части книги (главы 1–3) рассмотрены две пересекающиеся истории развития представлений о том, чем должен быть русский суд: настоящие судебные места и воображаемый «суд публики» в печати. В первой и во второй главах речь пойдет об основополагающих проблемах российского правосудия. С помощью совести и новой организации судопроизводства планировалось избавиться от старых зол, которыми традиционно считались плохой судья и неясный закон. История службы выпускника Училища правоведения 1842 года Ивана Сергеевича Аксакова является замечательной возможностью погрузиться в реалии самодержавной законности и дореформенного судопроизводства. Прослужив чуть менее десяти лет, представитель типа «бесстрашного правоведа» неблагонадежный поэт Аксаков уволился со службы. Разнообразные личные и служебные документы и хлесткий приговор старому суду в известной пьесе Аксакова «Присутственный день уголовной палаты» позволяют проанализировать столкновение системы с чувствительным и требовательным человеком нового времени. На примере И. С. Аксакова интересно проследить процесс рождения юриста – «деятеля по совести».

Русская совесть не могла заявить о себе без развития «суда публики», которому посвящена третья глава. Она показывает, какими средствами стремительно развивавшаяся печать убеждала российских читателей в том, что настоящее искусство доступно всем, так же как справедливость и истина. Эта глава начинается с рассказа о попытке литераторов вовлечь читателей в судейское состязание о «приличествующем слоге» для русской оды в середине XVIII века. Далее, в соответствии с общей тенденцией демократизации литературы и чтения, русская печать все больше апеллировала к чувствам читателей. Как писал первый «присяжный критик» в России Виссарион Белинский, в XIX веке искусство перестало быть безделкой для потребления высших классов, мастерство которой могут оценить лишь светские знатоки. Настоящее художественное произведение и настоящий суд над ним не могли более оставаться привилегией высших классов, потому что их гениальность будила «святой восторг» у всех, кто мог созерцать ее[39].

Во второй части книги (четвертая, пятая и шестая главы) особое внимание уделено появлению нового типа публичных деятелей – обличителей. Их зримое присутствие в мире российской литературы и журналистики сыграло важную роль в том, как заработали новые суды. Главы этой части посвящены тому, как стали артикулироваться требования реформ «по совести» и насколько неоднозначные оценки вызвала перспектива введения суда присяжных, объявленная в 1862 году.

В итоге вторая часть этой книги позволяет соотнести движение к суду по совести в сфере судопроизводства и в сфере печати через признание значимым «чувства справедливости». Анализ этого чувства в рамках исследовательского подхода истории эмоций не входит в задачи этой книги. Апелляцию современников к «совести», «справедливости», «долгу», «истине» как к индивидуальным и коллективным переживаниям мы будем рассматривать как нарратив, специфическую форму выражения этических суждений современников, имевшую определенные задачи. В этой связи интересно рассмотреть вопрос, волновавший и современников реформы, но не получивший должного освещения в историографии: как в общественном сознании соотносилось благородное чувство (не)справедливости с ответственностью? Самое страшное преступление 1866 года – открытое покушение на жизнь императора – потребовало от публики исчерпывающих и публичных ответов на этот вопрос.

В третьей части (главы 7–9) речь пойдет о судебных практиках в первые годы Судебной реформы. В седьмой главе мы рассмотрим, как шокирующее преступление Каракозова стало испытанием для нового правосудия, резко обозначив проблему (без)ответственности прессы. Она возникла из-за того, что Александр II принял решение судить Каракозова и его сообщников по новым Судебным уставам, но за закрытыми дверями Петропавловской крепости. Это означало, что впервые в российской истории обвиняемых в особо тяжком государственном преступлении защищали адвокаты. Законная защита студентов-нигилистов вызвала неоднозначную реакцию в печати – не допущенная в залу суда публика заявила о праве на собственное судебное разбирательство в печати.

Как показал К. Г. Боленко, Верховный уголовный суд над государственными преступниками был важным инструментом утверждения самодержавной власти как основанной на точном исполнении закона[40]. Тем интереснее казус 1866 года, когда, к большому раздражению сотрудников Верховного уголовного суда, специально созданного для процесса Каракозова, кампанию общественного обвинения подсудимых начали «Московские новости». В публичной сфере обозначился конфликт между законной государственной защитой предполагаемых пособников цареубийства и инициативным общественным обвинением. Обе стороны при этом интересным образом апеллировали к обязанностям и ответственности и претендовали на власть судить и выносить приговоры.

Анализ ранее не исследованных архивных и опубликованных материалов по истории процесса ишутинцев обращает внимание на очень интересную деталь. В новых пореформенных условиях те, кто обвинял и защищал подсудимых, инструментализировали требование Судебных уставов судить не только по закону, но и по совести. И подсудимые, и адвокаты просили Верховный уголовный суд и монарха о милостивом отеческом суде для блудных детей-нигилистов. При этом публика со страниц влиятельных изданий объявляла о своем милостивом прощении рядовых нигилистов. Получалось, что в своей милости публика ставила себя рядом с монархом с его особым правом царской милости. Наряду с апелляцией к милости в связи с раскаянием по совести на суде звучали и юридические аргументы, обсуждались правовые основы ответственности подсудимых.

Здесь к закрытому суду в крепости и открытому суду в газете Каткова нужно прибавить еще одну площадку суда – воображаемый суд совести, с которым познакомили русскую публику в 1866 году два экзотических литературных произведения: «Преступление и наказание» Достоевского и «Натурщица» Ахшарумова. Им посвящена седьмая глава. Эти произведения, написанные накануне открытия новых судов, будоражили читателей фантастической силой совести – личной совести Раскольникова у Достоевского – и полномочиями «Верховного трибунала общественной совести» у Ахшарумова. В этой главе показывается, что Ахшарумов и Достоевский прописали возможные в Санкт-Петербурге 1866 года репертуары говорения об убийстве по совести в рамках конфликта старого с новым. В обоих произведениях, близость фантастических сюжетов которых отмечали еще современники, совесть по-разному участвовала в разрешении конфликта отжившего прошлого и прогрессивного будущего. Совесть становилась источником неожиданных и веских аргументов в споре об ответственности за убийство.

Последняя глава посвящена заинтересовавшим публику судебным процессам 1867 и 1868 годов и проблематизации полномочий суда присяжных. Громкие оправдательные приговоры очевидно виновных чиновников под рукоплескания публики ставили вопрос о пределах компетенции «народных судей». Парадоксальным образом этическое не входило в конфликт с юридическим, о чем свидетельствует анализ специальной литературы и ее особого среза – диссертаций студентов юридического факультета Санкт-Петербургского императорского университета. Наконец, заключительная глава показывает, как радикальное применение этики в вопросах правосудия привело к существенной трансформации представлений о вине и ответственности образованного класса в столице Российской империи.

Благодарности

Эта книга не появилась бы на свет без истории моей семьи, в которой были свои судебные процессы, косвенно повлиявшие и на меня. В 1947 году моя 19-летняя бабушка по маме Нина Ивановна Панкова была привлечена к суду и оправдана за самовольное возвращение из Омска в Ленинград, где во время Блокады умерла ее семья. Мой дедушка по папе Георгий Михайлович Борисов являлся народным заседателем одной из коллегий Дзержинского народного суда Ленинграда именно в то время, когда там судили Иосифа Бродского. Уже завершив работу над рукописью, я узнала, что мои предки участвовали в земских и судебных учреждениях: мой прапрадед Григорий Васильев Борисов был гласным уездного земства, а брат его жены Андрей Глебович Мудролюбов – помощником секретаря Череповецкого окружного суда. Мои родители Алла и Юра и сестры Аня и Ира остаются самыми важными моими собеседниками, к которым присоединились Анатолий, Клим и Арсений. Их всех я благодарю за жизнеутверждающую любовь.

Мои друзья и коллеги Евгений Акельев, Джейн Бербанк, Таня Воронина, Екатерина Махотина, Елена Марасинова, Екатерина Правилова, Игал Халфин, Ксения Черкаева всегда вдохновляли меня своим примером и поддерживали в работе над книгой. Я особенно благодарна Елене Нигметовне Марасиновой, которая сподвигла меня закончить рукопись. В процессе написания книги мои прекрасные коллеги Дмитрий Бадалян, Елена Бородина, Митя Калугин, Дмитрий Руднев и Кирилл Чунихин читали главы, что было очень полезно. Из нашего общения с Митей Калугиным и Натальей Мовниной родился историко-филологический семинар НИУ ВШЭ СПб, который мы продолжаем. Наша прошедшая через огонь конструктивной критики дружба с Кириллом Ч. и Димой Б. – еще один замечательный плод работы над рукописью. Дружеское плечо Киры Ильиной, Натальи Макеевой, Елены Павловой, Ольги Путиной, Анны Толкачевой, Александры Шишовой и Любови Яковлевой всегда было моей опорой. Моей работе очень помогали рекомендации и доброе отношение сотрудников Российской национальной библиотеки (в особенности Никиты Елисеева, Михаила Шибаева, Дениса Шилова, Игоря Шундалова), Библиотеки Академии наук, Библиотеки юридического факультета СПБГУ (в лице Олега Анисимова), Российского государственного исторического архива, Государственного архива Российской Федерации (особенно В. В. Берсеньева) и Центрального государственного исторического архива С.-Петербурга.

Работа над книгой была долгой, и я хочу поблагодарить институты, в которых мне довелось работать, и коллег, повлиявших на меня. В департаменте истории Высшей школы экономики в Санкт-Петербурге я счастлива работать с единомышленниками, которых очень ценю и благодарю за поддержку. Е. В. Анисимов, А. В. Бекасова, П. А. Васильев, А. М. Введенский, Е. В. Егоров, М. М. Дадыкина, Е. А. Калеменева, А. К. Касаткина, Т. А. Колесникова, И. Э. Кузинер, М. В. Лоскутова, С. В. Любавина, Л. Я. Рахманова, А. В. Резник, А. А. Селин, Н. В. Ссорин-Чайков и остальные коллеги, работать с вами большая честь и радость.

В Вышке мне очень повезло быть научной руководительницей талантливых коллег, которые любезно читали отдельные части книги и делились своими впечатлениями: Мария Старун, Райнер Матос, Александра Недопекина, Михаил Гречко, Екатерина Василик – спасибо вам. Моя благодарность Михаилу Гречко за его ценные комментарии и дружбу безмерна. Благодаря НИУ ВШЭ СПб я встретила Юрия Кагарлицкого, Елену Кочеткову, Сашу Ланге, Екатерину Лямину и Лоренца Эррена, которым признательна за то, как щедро они делились со мной своими знаниями и мыслями, навеянными отдельными главами книги.

Европейский университет в Санкт-Петербурге – моя alma mater, связью с которой я очень дорожу. Тем приятнее, что в процессе работы над книгой я стала ассоциированным сотрудником ЕУ СПб. Мои учителя и коллеги по ЕУ, настоящие и бывшие, – Д. А. Александров, В. Л. Каплун, Б. И. Колоницкий, М. М. Кром, Ю. А. Лайус, В. В. Лапин, А. И. Миллер, А. Пинский, Н. Д. Потапова, П. А. Рогозный, Ю. А. Сафронова, А. Т. Урушадзе, О. Хархордин, – ваши строгие лица были перед моими глазами, когда я работала над книгой. Хочу отдельно поблагодарить Н. Д. Потапову за ее внимательное и благожелательное чтение отдельных глав этой книги и за интеллектуальную щедрость.

Работа над этим долгосрочным проектом на начальных стадиях шла в Wissenschaftskolleg zu Berlin и в Принстоне. Общение с встреченными там коллегами Даниэлем Шонфлюгом, Майклом Гордином, Эрикой Майлам, Юрием Слезкиным, Сергеем Ушакиным, Ильей Виницким, Джонатаном Шинаном, Наташей Уитли, Джереми Аделманом, Йоханной и Мартином фон Коппенфельс, Барбарой Уэлке, Михаилом Долбиловым и Ричардом Уортманом было очень полезно для фокусировки моего исследования. Елена Ивановна Исаевич оказала неоценимую помощь в реализации этого проекта.

Сотрудничество с книжной серией «Интеллектуальная история» издательства «Новое литературное обозрение» было для меня праздником. Содержательное участие Михаила Велижева дало этой монографии очень много. Я особенно признательна Михаилу за то, что научным редактором текста стал К. Г. Боленко, работа с которым оказалась очень важным профессиональным диалогом, существенно обогатившим текст. А. А. Лухнева, В. С. Парсамов, Д. Ю. Полдников и Д. В. Руднев чрезвычайно помогли мне на этапе завершения рукописи, за что я их сердечно благодарю и очень надеюсь продолжить сотрудничество с ними в будущем. Галина Рулева оказала большую помощь в работе с корректурой.

Все возможные неточности, ошибки и заблуждения, естественно, на моей совести.

Часть I

От «судебной части» к «судебной власти»

Глава 1

«Образ законодательства»: законность самодержавного порядка и беззакония «судебной части»

Историю Судебной реформы 1864 года нельзя представить без двух событий, произошедших одновременно за тридцать лет до нее – в 1835-м[41]. Это открытие Училища правоведения и введение в действие Свода законов Российской империи[42]. Создание Свода и открытие Училища стали возможны благодаря объединению усилий императора Николая I и выдающегося государственного деятеля М. М. Сперанского. Их совместная работа была направлена на удовлетворение давних государственных нужд, обозначившихся в правление Петра I и в той или иной степени занимавших его и всех последующих государей. Первое – отсутствие ясной системы законов. Второе – дефицит квалифицированных судебных кадров. Как писал один из первых исследователей Судебной реформы известный криминолог, выпускник Училища правоведения И. Г. Щегловитов, «мало сделать известными законы; нужно было подготовить деятелей, которые сумели бы приводить их честно и нелицеприятно в исполнение и наметить впоследствии способы их усовершенствования»[43].

В приведенных словах Щегловитова проглядывает главное, что сделало будущую Судебную реформу возможной, – изменение представлений российской просвещенной публики о себе как о «деятелях», которые должны усовершенствовать государство. То, что Великие реформы не могли состояться без людей нового типа, – тема, которую уже давно разрабатывают исследователи. Начиная с масштабного библиографического труда под редакцией П. А. Зайончковского, создавшего основу для дальнейших разысканий У. Линкольна, Р. Уортмана, И. В. Ружицкой и других[44], историки много сделали, чтобы изучить тип «просвещенного деятеля» на государственной службе середины XIX века. Чиновники нового типа стремились соотнести собственные нравственные идеалы и служебные обязанности.

Интересным образом этические приоритеты государственной службы стали значимой частью проекта «усиления законности» николаевского царствия. В чем заключалась внутренняя логика соединения морали и законности? Ответ на этот вопрос позволит нам понять движущую силу, подготовившую Судебную реформу в следующем царствовании. В ее поисках мы обратимся вначале к самим Сперанскому и Николаю I.

Государь и народ: образ гражданского законодательства

Из всего богатого наследия М. М. Сперанского, архитектора николаевской системы законности, необходимо выделить один малоизвестный рукописный документ[45]. Помощник Сперанского К. Г. Репинский, в фонде которого сохранилась эта записка, относил ее к ссыльным годам жизни своего патрона. Он осторожно предполагал, что «это были планы во время управления или Пензенской губерниею (1816–1818 г.), или Сибирью (1819–1821)»[46]. Записка-черновик оставалась обойденной вниманием исследователей из-за ее незавершенности. Но именно черновой характер делает этот документ особенно интересным. В нем «золотое перо» русской бюрократии откровенно высказал тревожащие его мысли о ключевой проблеме государственного устройства Российской империи – о преобладании военного начала над гражданским, приказа над законом.

Прямота влиятельного сановника, возможно, была следствием крутого поворота в его жизни после внезапной опалы в 1812 году, связанной с подозрением в измене Отечеству. Отосланный из столицы сначала в Нижний Новгород, затем в Пензу, а потом в Сибирь, Сперанский обозревал свой опыт в высших сферах столичного управления и реалии окружавшей его провинциальной жизни и приходил к выводу, что

Россия есть и всегда была государство военное. Гражданские ее установления суть средства, а не цель ее бытия. Они не имеют самостоятельности ни в людях, ни в законах, ни в учреждениях, ни в воспитании, ни в образе мыслей. Начала ее управления всегда были совершенно военные. Все и всегда управлялось дневными (sic. – Т. Б.) приказами, хотя формы их были различны[47].

По-видимому, говоря о первостепенном значении приказа в системе государственного управления, Сперанский имел в виду главным образом указы, которые играли в законодательной практике самодержавия очень важную роль[48]. По мнению Сперанского, военно-указное начало, полезное для развития молодых государств, могло стать и уже становилось вредным для зрелой государственности. Первый и самый большой вред он видел в проблеме «управляемости» офицеров и солдат, прошедших войну. Особенно опасным сановник считал влияние большой и продолжительной войны на офицеров. Сперанский обобщал эту опасность, называя ее «множеством притязаний, которые удовлетворить невозможно». С одной стороны, это были претензии на материальные блага и власть. Награждая и чествуя героев войны, государство не всем им могло обеспечить высокий статус в мирной жизни:

Чины и знаки отличия без мест и без имущества суть ассигнационные долги, коих погашение – столько же трудно, как и [денежных] ассигнаций[49].

Но самое опасное, по мнению Сперанского, заключалось в тех притязаниях на участие в жизни государства, которые предъявляли спасшие отечество подданные-герои.

Великие и личные опасности оставляют после глубокие следы. Даже и тогда, когда они миновали, ум любит в них углубляться и из прошлого заключать о будущем бытии и искать безопасности. …Опыт общественных несчастий, даже и минувших, уменьшает доверие к правительству. Каждый мнит иметь право давать ему советы и считать их необходимыми[50].

Чтобы амбиции оставшихся не у дел офицеров не подпитывались страхами и недоверием подданных к власти, государство должно было обезопасить себя твердой работой гражданских институтов правления. Для Сперанского это были полиция, суд и казначейство, действующие на трех уровнях: государственном, губернском и окружном. Характерной чертой всего современного Сперанскому гражданского управления он считал противоречие двух модусов – «сила и скорость приказов, медленность и бездействие в управлении»[51].

Опальный сановник полагал, что для превращения воинской системы управления в гражданскую необходимы преобразования в таких сферах, как законы, люди и деньги. Говоря о необходимости укрепить законы, он отметал возможность конституционной монархии для России. Публичному «контракту» монарха и народа на основе конституции Сперанский противопоставлял другой «образ гражданского законодательства», который не изложен формально, но «действует по началам, на одном внутреннем убеждении, на одной совести Государя основанным»[52] (курсив мой. – Т. Б.).

Как видим, первый «образ» правления Сперанский называл следствием контракта: «Государь действует… публично и в счет контракта, под присягою принятым». Второй путь, хоть и не был публично никак зафиксирован, основывался на совести государя и должен был быть усилен формально. Для этого сановник в самых общих чертах очерчивал тот план кодификации законов в Своде, который был впоследствии реализован под его руководством. В записке подчеркивалось, что собранное воедино в систему существующее законодательство зафиксирует «правила внутреннего управления». Они станут хорошей основой для гражданского правления и создадут

долголетний и непрерывный навык следовать одним и тем же правилам во внутреннем управлении. Сей навык, укоренившись в народных привычках и в образе мыслей, составляет не писанную, но твердую и, можно сказать, живую Конституцию. Следовательно, чем ранее принят будет сей образ Законодательства, тем впоследствии он будет прочнее[53].

Поэтому, по мнению Сперанского, настоятельно требовалось «составление законов и учреждений», основанное на единстве в общем плане и «единстве в лице». Таким единым лицом стал сам император Николай I, поручивший дело кодификации законов специально созданному в 1826 году Второму отделению Собственной Его Императорского Величества канцелярии.

Общий модус этого проекта был задан императором в коронационном манифесте, подготовленном будущим редактором Свода Сперанским. В нем прозвучал основной урок, который подданные должны были вынести по итогам мятежа на Сенатской площади:

Не от дерзостных мечтаний, всегда разрушительных, но свыше усовершенствуются постепенно отечественные установления, дополняются недостатки, исправляются злоупотребления. В сем порядке постепенного усовершенствования всякое скромное желание к лучшему, всякая мысль к утверждению силы законов, к расширению истинного просвещения и промышленности, достигая к Нам путем законным, для всех отверстым, всегда будут приняты Нами с благоговением[54].

Как видим, в царском манифесте перемены к лучшему связывались с «утверждением силы законов», которое должно осуществляться исключительно сверху и постепенно, путем усовершенствования существующих институтов. Революционным идеям декабристов о «Конституции и Представительстве Народном»[55] противопоставлялось устоявшееся с конца XVII века понимание конституции в логике латинского constitution – как «устройства, положения»[56]. Писанная людьми конституция противопоставлялась естественным образом сложившемуся порядку управления. Для Сперанского, как и для декабристов, конституция – это созданный текст. Различие в том, что декабристы ставили закон выше царя, а Сперанский, вызванный Николаем I из ссылки, вполне резонно писал о «живой конституции», согласно которой монарх стоит выше собственных законов. При этом государь связан обязательствами перед Богом хранить государство и укреплять его законы.

В соответствии с этими идеями коронационный манифест Николая I провозглашал намерение утвердить «силу законов» – то есть системных принципов правления (в противовес спорадическим указам, приказам). Тем самым власть реагировала на идеологическую установку декабристов, выступавших как «защитники прав государя и прав народа протестовать против неправых приказов»[57]. Российская правовая традиция и практика, таким образом, должны были опереться на проверенные веками правила внутреннего управления. Основанные на давней традиции законы должны были дать отпор известным в России западным конституционным идеям[58], которые исходили из революционного опыта и подразумевали договор об ограничении власти императора[59].

«Образ законодательства» как практическая деятельность

Но кто мог авторитетно высказываться о том, что именно представляла собой отечественная правовая традиция? Выражение Сперанского «образ законодательства» подталкивает нас к интересной перспективе. Понятие «образ» позволяет взглянуть на законодательство и судопроизводство в двух аспектах – как на воображаемую и видимую реальность. Внимание к видимости, зримости явлений жизни, с одной стороны, и разного рода умозрительные построения политических и социальных теорий, с другой стороны, – отличительная особенность нового времени, или модерности. Она распространялась на все сферы жизни, включая право и судопроизводство. Юристы и мыслители XVIII века стали все больше писать о том, как выглядит правосудие на улицах города[60], как можно сделать чертеж государственной машины и воплотить его в жизнь[61], как нужно представлять, то есть видеть, историю права и государства[62]. С петровского правления все эти вопросы о видимом и желаемом стали очень важны для России. Петр I задал направление визуальному реформированию действительности, ставшее своеобразной доминантой для целого столетия[63].

Возможно, Сперанский был прав в том, что военные победы кружили головы и создавали непомерные притязания у героев на собственное видение российского государства. Об этом свидетельствуют, например, записи в дневнике 1803 года первого директора Царскосельского лицея В. Ф. Малиновского. Он прямо указывал, что пролитая в боях кровь и громкие победы русских военных являлись основанием для притязаний на участие в законодательной деятельности:

доселе столь знаменитые в Европе своим мужеством и победами, они законодательством покажут, сколь великого почтения достойны по дарованиям своего быстрого ума и тонкого понятия (курсив мой. – Т. Б.)[64].

Малиновский писал, что «законоположение без участия законополагаемых, без совета их и представления, бедственнее настоящего недостатка в законах»[65]. Народные представители обязательно должны принимать участие в «законоположении» – то есть в составлении нового уложения. Как видим, герои не только претендовали на участие в законодательной власти – они видели в таком участии необходимость. Эта необходимость формулировалась в простом тезисе о том, что право неотделимо от народа, происходит от его «понятия народного».

«Образ законодательства» волновал многих современников Сперанского, которые благодаря своему образованию и эпохальному опыту войны 1812 года стали ощущать свою субъектность гораздо сильнее, чем поколение их отцов[66]. Законодательные проекты мятежников, вышедших на Сенатскую площадь, показывали, что представители высшего класса имели свое видение законного правления и справедливого суда и были готовы к радикальным действиям[67]. Сходные мысли высказывали и другие участники войны 1812 года[68], сожалея в том числе об отсутствии адвокатов и суда присяжных[69], которые воспринимались как видимые формы европейского, а следовательно, желанного судоустройства.

Ответом на притязания элит на участие в «законоположении» стало усиление (посредством разных новаций) видимой законности самодержавного правления. Ее основанием объявлялась традиционалистская легитимность законного порядка. Составленный Вторым отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярии Свод законов провозглашался средоточием мудрости всех прежних законов, вышедших после Соборного уложения 1649 года и как бы продолжавших его. Представляя Свод в Государственном совете, император особо подчеркнул: «Свод не создает законов новых, а приводит в порядок старые». Эта фраза надолго стала своеобразным определением Свода, общим местом, без которого не обходится ни одно его описание в литературе[70].

Анализ материалов работ по составлению Свода показывает, что создание впечатления о «традиционности» Свода было одной из задач, которую осознавали кодификаторы. Работа над ней активизировалась на заключительном этапе его составления, перед тем как Свод поступил в специально созданные в министерствах ревизионные комитеты на проверку. Главные редакторы, М. А. Балугьянский и М. М. Сперанский, предприняли особые усилия для того, чтобы не возникало никаких сомнений в том, что положения Свода базируются на исконном российском законодательстве. Так, инструкция от 21 февраля 1831 года предписывала сотрудникам «держаться слов» закона-первоисточника, исправляя его только в исключительных случаях[71]. При этом начальная инструкция, на основании которой составлялись тома Свода, напротив, допускала более вольное обращение с источниками[72]. Более того, известно, что, обнаружив пробелы в законодательстве, кодификаторы стимулировали разработку соответствующих постановлений, которые потом вносили в Свод[73]. Поэтому вопреки декларациям Сперанского о том, что Свод не привносил ничего нового, а только систематизировал старое[74], на деле было не так[75]. Как показали юристы уже в конце XIX века, в Свод вошли разнообразные законодательные новации, особенно в части гражданского права, где легко узнавались формулировки из Кодекса Наполеона[76]. Но публике, повторим, Свод был представлен как освященный веками кодекс российского права – под каждой его статьей приводились ссылки на законодательные источники прошлого.

Вторым, гораздо более заметным ответом на законодательные притязания образованных подданных стало институциональное упрочение самодержавной власти как гаранта законности. В 1826 году были созданы Второе и Третье отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, ставшие двумя столпами николаевского «образа законодательства». Чтобы гарантировать следование букве закона на местах, Второе отделение рассылало во все присутственные места Российской империи книги Свода законов и Продолжения к нему. На сотрудников Третьего отделения была возложена задача усиления законного порядка и выявления всевозможных нарушений путем тайного наблюдения[77]. Должностная инструкция предписывала жандармам быть «блюстителями общественной нравственности; от имени государства и для блага государства обеспечивать тишину, порядок, подчинение старшим и благочиние»[78].

Конституция «по совести»?

Видимые атрибуты усиления законности николаевской монархии – вездесущие жандармы и увесистые книги Свода – были подкреплены содержательно. В первом томе Свода были опубликованы Основные законы Российской империи. Они разрабатывались как противопоставление западной конституционной модели, ограничивавшей монарха. Ее неприменимость для России, на чем настаивал в своей записке Сперанский, компенсировалась у него идеей особой российской конституции-учреждения, основы «гражданского образа правления». Разумеется, ни о каком «публичном контракте» не могло идти и речи[79]. Тем не менее в Основных законах был прописан моральный принцип, связывавший монарха и подданных и выражавшийся в обращении к совести.

Первая статья Основных законов указывала на главную обязанность подданных – повиноваться не только из страха, но и по совести:

Император всероссийский есть монарх самодержавный и неограниченный. Повиноваться верховной самодержавной власти его не токмо за страх, но и совесть сам Бог повелевает[80].

Эта формула опиралась на известное положение из послания к Римлянам апостола Павла: «Тѣ́мже потре́ба повинова́тися не то́кмо за гнѣ́въ, но и за со́вѣсть» (Рим. 13:5). Феофан Прокопович внес это положение в Духовный регламент 1721 года, в котором была прописана роль церкви в петровском государстве и утверждалось: «Монархов власть есть Самодержавная, которым повиноваться Сам Бог за совесть повелевает»[81].

Составленный Феофаном текст присяги для чинов Духовной коллегии стал основой для присяги императору, введенной 5 февраля 1722 года. В нем подданные обязывались исполнять свой чин «по совести». Так в петровское время совесть подданных стала предметом государственного интереса уже не с точки зрения защиты православной веры и пресечения отпадения от нее, но в более широком смысле[82]. Служба «по совести», в согласии со справедливым и естественным устройством власти, а не только из страха наказания за нерадивость, была зафиксирована в законе как принцип служения Отечеству. Феофан написал специальное «Рассуждение о присяге, или клятве», в котором доказывал, что требование присяги от подданных не противоречит христианским догматам, а, напротив, «есть самое высокое Богу почтение»[83]. Текст присяги вошел в Основные законы 1833 года.

В исследовательской литературе уже отмечалось, что притязания первого российского императора на совесть подданных нужно рассматривать в контексте хорошо известной и самому Петру I, и Ф. Прокоповичу протестантской риторики совести[84]. Будучи мощным средством сопротивления деспотизму Папы римского, обращение к совести стало одной из ведущих протестантских идей правильно организованной государственной власти. Инструментализация совести как риторическая модель взаимной самоотверженной работы подданных и царя на благо Отечества, воспринятая Петром прагматически, без связи с лютеранством, закрепилась в российском контексте[85]. Указывая на сакральный характер самодержавной власти, она отсекала саму возможность ответственности монарха перед кем-либо, кроме как перед Богом, по совести. Наиболее емко в XVIII веке это кредо российской монархической власти выразила Екатерина II в записке «О преимуществе Императорского Величества»: император «отчету же в делах на сем свете не подвержен», а дает отчет и «благодарение Единому Творцу Нашему Богу»[86].

Слова Екатерины верно трактуются исследователями как выражение неограниченной власти императрицы[87]. Однако в XIX веке, в условиях необходимости упрочить легитимность самодержавия и улучшить качество управления, появились новые оттенки понимания связи российского монарха с Богом. Основные законы 1833 года позволяли помыслить, что монарх также принимает на себя своеобразное обязательство, о котором говорилось в пятой главе Основных законов «О священном короновании и миропомазании». В ней сообщалось, что о времени этого обряда должно быть объявлено всенародно, а к самой церемонии в Московском Успенском соборе специально призывались представители высших сословий.

Текст Основных законов регламентировал и саму церемонию. Прочтя вслух символ православной веры, «по облечении в порфиру, по возложении на Себя короны и по восприятии скипетра и державы», коронованный монарх должен был прочитать специальную молитву (чин коронования). В ней он «призывал Царя Царствующих в установленной для сего молитве, с коленопреклонением», в которой просил:

да наставит Его, вразумит и управит, в великом служении, яко Царя и Судию Царству Всероссийскому, да будет с Ним приседящая Божественному престолу премудрость, и да будет сердце Его в руку Божию, во еже вся устроити к пользе врученных Ему людей и к славе Божией, яко да и в день суда его непостыдно воздаст Ему слово[88].

Так, повинуясь государю по совести, подданные могли рассчитывать на то, что монарх, в свою очередь, обязывался перед Богом в своем служении царя и судии Российской империи. Важно подчеркнуть, что обязательства монарха и подданных не были взаимными. Тем не менее в Основных законах фиксировалось, что и император, и подданные должны обязываться перед Богом служить на благо богоустановленной светской власти Российской империи. Вполне симптоматично для описания отношения лояльности престолу с начала XIX века образованные подданные стали пользоваться новым понятием «верноподданный» и даже «вернопреданный»[89]. Эти новые понятия отражали представления о духовной связи государства, монарха и подданных, что началось еще при Петре I.

Видный специалист по российскому государственному праву Б. Э. Нольде писал в 1906 году, что Основные законы были воплощением общей исторической тенденции. Она заключалась в том, что «политическая история anciene regime, говоря юридически, есть формализация понятия конституция»[90]. Имелось в виду, что верховная власть во всем мире должна была выработать и зафиксировать в тексте закона формальные критерии легитимного правления[91].

В этой связи обратим внимание на историческое значение понятия «образ гражданского законодательства», использовавшегося Сперанским. В первой половине XIX века слово «образ» имело значение «начертание» или «порядок» и употреблялось в дискурсе об управлении для описания желаемого порядка управления. Так, странная на первый взгляд фраза Александра I из программного рескрипта Завадовскому о «реформе безобразного здания администрации империи»[92] имеет смысл, только если мы увидим здесь желанный «образ» порядка и правильно поставим ударение – безо́бразного[93].

Сперанский придал этому образу законодательства важный моральный вектор. В своей записке он четко обозначил, что российская «живая конституция» основана на «внутреннем убеждении», ее начала «на одной совести Государя основаны»[94]. В Основных законах, как мы видели, также упоминалось это моральное понятие, относящееся, согласно словарям того времени, к сфере божественного.

Так, в наиболее близком к моменту издания Основных законов академическом словаре русского языка 1822 года находим два значения понятия «совесть», подкрепленные примерами из Библии:

1. врожденная души сила, способность судить нравственную доброту или худобу наших деяний; 2. внутреннее уверение, твердое признание нравственной доброты или худобы дел наших[95].

Как видим, первое значение подразумевало способность каждой души судить о добре и зле человеческих дел. Второе относилось к реализации этой способности – нравственному вердикту совести. Основываясь на божественном даре совести, человек мог судить о поступках, преимущественно о своих.

Повиноваться по велению совести власти монарха, обязующегося перед Богом править «к пользе врученных Ему людей и к славе Божией», Сперанский представлял достойной альтернативой конституции-договору. Совесть, таким образом, с одной стороны, становилась условием лояльности престолу со стороны подданных, их взаимной связи с монархом, условием, необходимым для реализации богоугодного порядка. С другой стороны, совесть государя-христианина становилась залогом легитимности его правления. Связь подданных и монарха по совести была альтернативой публичному контракту парламентского строя, ограничивавшему верховную власть.

Дискурс моральных обязательств монарха и народа нашел воплощение в Акте Священного союза австрийского, прусского и российского монархов. В нем утверждалось, что монархи проявляют отеческое попечение, чтобы «члены единого рода христианского» «деятельно исполняли обязанности, в которых наставил человеков Божественный спаситель». Развивая подобную популярную христианскую риторику своего времени, Сперанский в «Руководстве к познанию законов» много писал о первенствующей роли совести для понимания «всеобщего естественного правильного союза» человека с самим собой, с другими людьми и Богом[96]. В рамках государства этот союз требовал внешнего выражения в «образе гражданского законодательства». Работа над таким «образом» стала весьма актуальной в ситуации, когда просвещенные подданные стали создавать свои «союзы» – Союз спасения, Союз благоденствия, – осмысляя возможности самоорганизации.

«Посягательства рационализма и либеральных стремлений века»

Обстоятельства восшествия на престол Николая I обусловили его личную заинтересованность в упрочении культа богоустановленной и законной самодержавной власти. Неразбериха с присягой и мятеж декабристов на Сенатской площади стали стимулом того рвения, с каким он стал утверждать веру в «самодержавие милостью Божией». Почвой, на которой она родилась, стали унизительное междуцарствие и бунт 14 декабря, приведшие его к власти. Став императором «милостью Божьей», он не мог не помнить свои собственные сомнения и сомнения подданных и, возможно, поэтому транслировал своему двору непререкаемую «веру в самодержавие». Об этом свидетельствовала фрейлина А. Ф. Тютчева:

Никогда этот человек не испытывал тени сомнения в своей власти и законности ее. Его самодержавие милостью Божией было для него догматом и предметом поклонения, и он с глубоким убеждением и верою совмещал в своем лице роль кумира и великого жреца этой религии… сохранить его (самодержавие. – Т. Б.)… и защищать его от посягательств рационализма и либеральных стремлений века – такова была священная миссия[97].

Однако многим просвещенным подданным первой четверти XIX века казалось, что подразумеваемых обязательств императора и чиновников перед Богом недостаточно для утверждения современного государственного порядка. Сомневающиеся в непререкаемой самодержавной власти остались даже после того, как выступившие за конституцию декабристы были преданы суду и наказаны. Так, выпускник Московского университета, видный чиновник московского Сената, известный судебный деятель и литератор М. А. Дмитриев не скрывал своего раздражения по поводу самодержавных амбиций Николая, которые уже не соответствовали чаяниям его просвещенных подданных[98].

Обратим внимание на то, что свои обличения деспотических наклонностей Николая I Дмитриев начал с того, что указал на горделивое поведение Николая во время церковной церемонии коронации, где должна была зримо присутствовать вера императора и его обязывание перед Богом за Россию. В своих мемуарах Дмитриев сообщал, что во время церковного обряда Николай не выказывал никакого религиозного благоговения и искренности молитвы в кругу своих высокопоставленных подданных. Юрист Дмитриев, как видим, заострял внимание на том, что «образ гражданского правления» с обязавшимся перед Богом монархом во главе не проявлялся на коронации. Всему виной была неготовность «вчерашнего бригадного командира», а теперь царя войти в «роль», как метко выразился Ю. М. Лотман[99].

Дмитриев специально приводил дословно слова молитвы об укреплении дела правосудия в империи и сокрушался по поводу нерадения императора:

Протодиакон громко молился о нем Господу: «О еже помазанием всесвятого мира прияти ему с небес к правлению и правосудию силу и премудрость» и «яко да подчиненные суды его немздоимны и нелицеприятны сохранити». А он едва ли участвовал в этом прошении, судя по его неподвижному лицу и солдатскому величию![100]

Тем самым Дмитриев подчеркивал, что единственное мыслимое ограничение самодержавной власти – ее ответственность перед Богом, – по всей видимости, не имело значения для нового императора. Основываясь на своем впечатлении, Дмитриев сокрушался о том, что чин коронования не предусматривал упоминания об ответственности монарха. Он подчеркивал, что российский император не должен был давать «клятвы или присяги, но даже и никакого обещания», и прояснял этот момент:

Кажется, основанием этого служит то убеждение, что «сердце царево в руке Божией»: следовательно, если он хорош, это значит, что Господь умудрил его; а если дурен – он не виноват, потому что Господь не вложил хорошего в его сердце!

Эмоциональный восклицательный знак выдавал раздражение Дмитриева по поводу того, что политическая традиция абсолютного суверенитета монарха не позволяла подданным что-либо требовать от него. Идея общественного договора противоречила принципу самодержавной власти. Обязывание императора перед Богом «по совести», как это называл Сперанский, было скорее упованием, которое не могло иметь значения договора.

Такое положение дел ставило под сомнение правление закона в Российской империи. Занимавший высокую должность обер-прокурора Сената Дмитриев не скрывал своего возмущения по поводу деятельности сотрудников Третьего отделения, вознесшихся над всеми остальными служащими государственных учреждений и самим законом. Особенно его возмущало, что, сделав донос одним из основных инструментов своей деятельности, Третье отделение не считалось с базовым юридическим принципом разделения закона и морали:

По самому первоначальному юридическому понятию власть гражданская может иметь дело только с поступками, а не с нравственностию; на нравственность она может действовать только воспитательными учреждениями и отъятием способов к разврату, что и называется в законодательстве предупреждением преступлений, но под этим опять разумеется предупреждение действий, а не помыслов. Но требования «поселить в заблудших стремление к добру и возвести их на путь истинный» (из инструкции жандармам. – Т. Б.) – это уже дело религии, а не жандармов; это до того смешно и преступно, что делало жандармов духовными отцами![101]

Отметим, что свои обличения Дмитриев доверил бумаге уже после смерти Николая, в эпоху ослабления цензуры. Но исследования о среде образованных чиновников 1820–1830-х годов, в которой вращался Дмитриев, убеждают нас в том, что нетерпимость к произволу была определенной культурной тенденцией[102]. В соответствии с ней московский губернатор Д. В. Голицын в своей речи на дворянских выборах 1822 года, разделяя гражданский пафос декабристского Союза благоденствия, говорил о ценности «общей пользы, для благоденствия сограждан… без ничтожных расчетов личной корысти»[103]. Произвол здесь воспринимался в том числе и как основа коррупции.

Модус гражданственной риторики службы первой четверти XIX века, разделявшийся Дмитриевым, Голицыным и другими, все меньше совпадал с попытками укрепить власть самодержавия доносами и слежкой жандармов. Ценность создаваемого при этом властями богоугодного «образа гражданского законодательства» компрометировалась бесчестным поведением «слуг закона». На дефицит достойных кадров, годных для гражданского управления, указывал Сперанский в своей записке. Он подчеркивал, что для превращения военного правления в гражданское в Российской империи необходимы соответствующе образованные люди.

«Крапивное семя» и Зерцало закона

Описывая генеалогию Свода законов[104], Сперанский начинал историю кодификации с правления Петра I. Действительно, именно в его царствование сформировались многие формы и установки государственного управления, усовершенствовать которые стремился Сперанский. Нужды долгой Северной войны, которую довел до победного конца Петр, определили военную направленность петровского законодательства и военные задачи работы государственного аппарата, которые век спустя критиковал Сперанский.

Кроме того, в петровское время было сформулировано идеологическое обоснование безоговорочного подчинения требованиям монарха «по совести». Как показывают Б. А. Успенский и В. М. Живов, Петр и его идеологи начали процесс сакрализации царской власти, вторгаясь в церковную юрисдикцию[105]. До Петра все, что касалось совести подданного, входило в компетенцию церкви, а все относившееся к государевой службе было в ведении государства. Начиная с Петра I, государство стало руководить совестью подданных[106].

Трактат Феофана Прокоповича «Правда воли монаршей» зафиксировал константу самодержавной идеологии – связь христианской благодати, правды и самодержавия. «Правда» как основа службы царю стала важным понятием имперской идеологии[107], предполагавшим практические меры «духовного исправления» подданных при помощи соответствующего приспособления церковных институтов[108]. Мораль и нравственность все более становились предметом ведения государства, а не церкви. Ниже мы разберем, какие прагматические задачи при этом были первостепенными.

В тексте должностной присяги 1722 года, о которой говорилось ранее, понятие «совесть» соседствовало с другими важными для российской государственности XVIII века понятиями – «начальники» и «инструкции». Дословно это излагалось так:

и поверенный и положенный на мне чин, как по сей данной инструкции, так и от времени до времени, Его Императорского Величества Именем от поставленных надо мной начальников, определяемым инструкциям и регламентам и указам надлежащим образом по совести исправлять, и для своей корысти, свойства, дружбы, ни вражды противно должности своей и присяги не поступать[109].

Как видим, совесть чиновника как внутреннее принуждение должна была усиливать принуждение внешнее – инструкции, регламенты и указы, исходившие от самого государя или от поставленных по его указу начальников. Исследования петровских реформ показывают, что в основе требования к подданным исполнять обязанности своего чина «по совести» лежали, прежде всего, военные нужды. Именно они в царствование Петра заложили «нормы» законного правления и определили его специфическое понимание. Так как Петр уделял большое внимание зримости своих преобразований, то и в сфере законности он новаторски разработал ряд форм, с помощью которых законность можно было представить и отследить. Остановимся кратко на специфических чертах этих форм видения законности, поскольку они важны для понимания того недоверия к институту суда как месту беззаконий, которое стало своеобразным тропом как высокой, так и низкой культуры в XVIII–XIX веках.

Историки уже обращали внимание на то, что Петр был практиком, а потому популярные в Европе трактаты Гроция, Гоббса и Пуфендорфа занимали его в меньшей степени в сравнении с задачами победы в Северной войне и построения в России европейской монархии[110]. Правительствующий сенат, высший судебный орган общей юрисдикции, был учрежден в 1711 году с ясной целью – «денег, как возможно, сбирать, понеже деньги суть артериею войны»[111]. Суровые судебные наказания, которые должен был устанавливать Сенат, были законным средством пополнения казны:

суд иметь нелицемерный и неправедных судей наказывать отнятием чести и всего имения, то ж и ябедникам последует[112].

Помимо этого, в один день с учреждением Сената было объявлено о введении должности фискалов, уполномоченных вскрывать разного рода злоупотребления в интересах фиска, или государственной казны. По своим полномочиям фискалы были отчасти близки сотрудникам Третьего отделения при Николае I, о чем нам напоминает слово «фискалить» – шпионить, встречающееся в литературе XIX века. Как подчеркивал замечательный историк петровской Судебной реформы Дмитрий Серов, именно фискалы впервые в истории России были уполномочены инициировать следственные действия от имени государства. Тем самым было положено начало государственному обвинению в суде – до этого исковая процедура была частной, то есть следствие начиналось только в случае заявления частного лица. Масштаб злоупотреблений и наживы на войне, вскрытый фискалами уже в самые первые годы их работы, был чудовищным. Именно в ответ на это последовал пересмотр старой традиции, когда уголовные дела рассматривались только по частному иску, а государство не выступало в качестве истца.

Можно сказать, что тезис Сперанского о военном характере российской государственности отчетливо применим к петровской эпохе. Действительно, реформы Петра были нацелены на бесперебойное обеспечение нужд государства людскими и материальными ресурсами, их строгий учет, оперативное распределение, а также жесткий контроль этих процессов. Суть петровских законов-регламентов была зафиксирована в Генеральном регламенте, где в подробностях прописывалось, как вести учет всех дел во всех учреждениях империи.

Стремление Петра пополнять казну по указам-законам[113] шло параллельно с освоением передовых технологий организации управления. При этом Петр настойчиво пытался внедрить начала армейской дисциплины в практики правоприменения и судопроизводства. Неслучайно за основу отчетности чиновники должны были брать типовые образцы приходно-расходных ведомостей, впервые опубликованных в Морском уставе 1720 года и Регламенте Адмиралтейств-коллегии 1722-го[114].

В соответствии с задачей усилить зримость законности и беззакония множились листы отпечатанных указов, регламентов, а также разного рода ведомостей и таблиц, создаваемых для отслеживания деятельности государственных учреждений. По аналогии с огнестрельным оружием, изменившим характер войны, Петр надеялся на учетные таблицы и типографскую печать как на новейшие средства эффективного правоприменения. Раз за разом Петр повторял требование обязательно печатать все указы и применять только печатные листы законодательства – во избежание несанкционированных приписок. И само судопроизводство, чтобы выглядеть законным, должно было использовать специально установленные шаблоны. Беззаконие таилось в неизвестном, поэтому вся деятельность суда должна была быть «зримой» для проверяющих.

Так, чтобы правильно показать свою работу в 1721–1722 годах, Канцелярия судных и розыскных дел в Красной слободе Воронежской губернии вела записи, из которых до нас дошли только книги финансовой отчетности. Их было пять, и каждая называлась «Книга записная сбора…» – печатных пошлин, мировых пошлин, исковых пошлин, пересудных денег, канцелярских денег[115]. При этом в условиях недостатка средств в казне жалованье чиновникам выплачивалось нерегулярно и побег чиновников «от дел» был довольно обычным явлением. Так, архивные источники свидетельствуют, что бежавшие «от скудости» служители Новоладожской судебной канцелярии начала 1720-х годов оправдывали себя тем, что «жалования на пропитание… не определено, а хлеб, муку ныне покупаем дорогою ценою».

При отсутствии необходимого довольствия и общей ограниченности средств власть искала новые механизмы принуждения к законности подданных и судейских чиновников[116]. Так, Петр ввел новый символ высокого стандарта правосудия и правоприменения в империи: с 1722 года и вплоть до революций 1917-го во всех судебных учреждениях империи зримо присутствовал артефакт царского контроля над судопроизводством – Зерцало закона[117].

Этот интересный декоративный предмет представлял собой деревянную раму на подножке, в которой выставлялся царский указ 17 апреля 1722 года «О хранении прав гражданских, о невершении дел против регламентов, о невыписывании в докладе что уже напечатано и о имении сего указа во всех судных местах на столе». В указе как раз и содержалось требование каждому судебному месту иметь этот указ в виде зерцала: «доску с подножием, на которую оной печатной указ наклеить и всегда во всех местах, начав от Сенату даже до последних судных мест, иметь на столе яко зеркало, пред очами судящих»[118].

Из самого указа о «хранении прав гражданских» нельзя было ничего узнать о сути этих прав. Гражданскими правами в петровское время называли действующие законы, а хранение прав заключалось в четком исполнении царских регламентов. Таким слогом формулировалась основная задача управления государством:

понеже ничто так ко управлению государства нужно есть, как крепкое хранение прав гражданских.

Помимо этого Петр требовал, чтобы любые неясности в действующем законодательстве не становились поводом к самодеятельности, но выяснялись в столице. Там Сенат под присягой должен был составить свое «мнение» о законодательном разрешении «темного вопроса» и

объявлять Нам и когда определим и подпишем, тогда оное напечатать и приложить к регламентам, и потом в действо по оному производить… Буде же кто сей Наш указ преступит под какою отговоркой ни есть, следуя правилам Гагариновым: тот, яко нарушитель прав Государственных и противник власти, казнен будет смертию без всякия пощады.

Примечательна отсылка в тексте указа к казни сподвижника Петра князя Гагарина («правилам Гагариновым»). Он был повешен перед окнами Юстиц-коллегии за злоупотребления губернаторской властью в Сибири. Данное упоминание в указе, размещенном перед каждым судьей, должно было удерживать служителей правосудия от попытки ослушаться регламентов, утвержденных императором. Напротив, четкое выполнение царских регламентов гарантировало действие законов в государстве во всей полноте.

Однако присутствие этого указа на столе не защищало даже самое высокое судебное учреждение империи, Сенат, от нарушений. Сами сенаторы не всегда оказывались чисты перед законом. Доблесть сподвижников Петра, их дерзость и изобретательность в начале правления молодого царя к концу его царствия стали носить характер олигархического произвола. Так, спустя два года после казни Гагарина в октябре 1722 года в Сенате со скандалом разбиралось дело о казнокрадстве сенатора барона Шафирова[119]. Обвиняемый в ответ стал уличать судей-сенаторов Меншикова и Головкина в неменьших преступлениях. Шафиров отделался ссылкой, но на основе этого опыта Петр год спустя издал два указа и в январе 1724 года приказал их не просто распространить, но также и вывесить на Зерцало.

В указе от 21 января 1724 года «О соблюдении благочиния во всех судных местах судьям и подсудимым и о наказании за бесчинство» напоминалось, что нужно

всего Государства судьям и пришедшим пред суд чинно поступать, понеже суд Божий есть: проклят всяк… как Шафиров учинил в Сенате в 31 день октября 1722 года[120].

Примечательна апелляция к божьему суду, о котором напоминал император, указывая на бесчинства Шафирова. По сути, она являлась обращением к совести подданных. Именно совесть, подкрепленная требованием закона, обязывала всех присутствовавших в суде вести себя прилично. Указ перечислял разные наказания за нарушение дисциплины (крик, пререкания и т. п.) как со стороны обвиняемых и судей, так и со стороны доносителей и челобитчиков, обращавшихся в суд. Вторая часть указа касалась наказаний «правителей суда» за неучтивость с теми, кто обращался в суд в поисках справедливости. С ними предписывалось обращаться по правилам Генерального регламента о коллегиях. За брань полагались штраф и требование «просить перед обиженным прощения». За физическое воздействие («а буде дерзнет рукою») следовало суровое наказание «по воинским правам», причем указывался конкретный пункт Морского устава.

Как видим, если первый указ утверждал охранение «прав гражданских» как обязательное следование закону, исходящему от монарха, то второй требовал уважения к судебному процессу. Ориентируясь на правила поведения в петровских коллегиях, судьи и подсудимые должны были общаться учтиво. Рукоприкладство в отношении тех, кто доносил или жаловался на преступления (но не в отношении обвиняемых), наказывалось армейскими законами.

Третий указ требовал от судей максимального внимания к законам. Он так и назывался – «О важности государственных уставов и неотговорке судьями неведением законов по производимым делам под опасением штрафа» (22 января 1724 года)[121]. В основе его появления лежали те же споры о действующих законах по шафировскому делу:

И дабы впредь никто неведением о государственных уставах не отговаривался (как учинилось от некоторых из Сената, в прошлом 1722 году в 31 день октября в Сенате, что неведением про указ Наш, который им тогда обер-прокурор читал, а они не вняли и учинили противность в Сенате…) и для того отныне, ежели о каком указе где при каком деле помянуто будет, а кто в то время не возьмет того указа смотреть и пренебрежет, а станет неведением после отговариваться: таких наказывать[122].

В итоге Зерцало стало представлять собою призму с тремя гранями, обычно увенчанную двуглавым орлом. Со всех сторон судьям грозили наказаниями: за неисполнение закона, за незнание закона и за нарушение закона о дисциплине в суде. Примечательно, что в последнем случае Петр требовал наказывать судей так же, как и военных командиров, превысивших свою власть над подчиненными. В этом уточнении хорошо просматривается суть петровского государства как царства указов и регламентов. «Гражданские права» в нем понимались именно как совокупность приказов подданным. Если в суде оказывалось какое-то дело, то, значит, «гражданские права» (они же «права Государственные») были нарушены, и под страхом наказания судьи должны были решить дело. Под нарушением «гражданских прав» понималось невыполнение разнообразных требований государства к подданным.

Справляться с такой работой должны были идеальные судьи, квалификация которых была зафиксирована на одной из граней Зерцала. Чтобы не подвергнуться наказанию, судьи должны были быть людьми «честными, совестными и беспорочного жития… и потребное к отправлению судейской должности искусство иметь».

Спустя век после петровской эпохи Сперанский констатировал, что подобные требования Петра к служителям судов оставались трудновыполнимыми. Их жалованье по-прежнему оставалось слишком низким, но не в нем видел Сперанский причину плохой работы. В своей записке об «образе гражданского законодательства» он указывал на недостаток образования и понятия «чести» службы, об идеалах которой говорили просвещенные подданные первой четверти XIX века. Указывая на необходимость перехода от военного начала правления к гражданскому, Сперанский писал:

Понятие чести предполагает столь возвышенный образ мыслей, что ни в каком народе и ни в какой службе оно не может быть общим. …В средних и нижних степенях службы есть столь много механического, что нельзя и требовать от всех чиновников сего тонкого ощущения. …Следовательно, для большей части людей служба есть промысел; но из всех промыслов она есть наименее прибыточный[123].

Действительно, низкое жалованье и обременительная отчетность не способствовали качественному отправлению правосудия. За редким исключением все наказы в Уложенную комиссию Екатерины II обязательно включали в себя жалобы на судебные учреждения и просьбы разрешить дворянам выбирать из своих рядов судей самостоятельно[124]. Это им было позволено, но нареканий на работу суда не сняло. Раздражение против суда испытывали не только дворяне. «Подьяческий» дух судопроизводства посредством корыстных манипуляций с законом – отписок, приписок, выписок – стал распространенным образом культуры в XVIII–XIX веках. Он нашел отражение в поговорках, собранных Далем во второй половине XIX века – полтора столетия спустя после упразднения приказов и должностей дьяков Петром:

От черта отобьешься дубиной, а от подьячего полтиной. Вор виноват, а подьячий мошне его рад. Всяк подьячий любит калач горячий[125].

Важно подчеркнуть, что официально наименование канцелярских служащих дьяками прекратилось по требованию Регулярного регламента в 1720 году. Специальное предписание требовало: «в городах, в которых были прежде дьяки, в тех и ныне секретарям быть»[126]. Однако труд В. Даля указывает на то, что жизнь менялась не столь стремительно, как печатались законы.

С этой точки зрения интересно проследить, как появлялись новые и исчезали старые понятия, связанные с правосудием. Их изменения, равно как и их устойчивые траектории, отражены на страницах трех изданий словаря русского языка Академии Российской – 1793, 1822 и 1847 годов. Анализируя развитие терминов, обозначавших судебную экспертизу, можно обнаружить интересный сдвиг.

Так, из третьей редакции словаря в 1847 году исчезает понятие «правоискусник» и «правоискуство», бытовавшие ранее. Словарь 1822 года (как и 1793-го) знал «правоискусника» исключительно как умелого судебного практика и давал ему такое определение:

по знанию правоведения, упражняющийся в судебных делах для приведения в ясность правости или винности чьей при судебных решениях[127].

В словаре 1847 года такой эксперт уже назывался «правоведец – искусный в правоведстве, законоведец». При этом ничего не говорилось о судебной практике правоведца, которая ранее была основной компетенцией правоискусника[128]. Само же понятие «правоведство» объявлялось синонимом «правоведения» и определялось как «наука о правах, систематическое познание законов, законоведение» (курсив мой. – Т. Б.). Термины «правоведец», «правоведство» и даже «правоведение» были зафиксированы в словарях предыдущих редакций, но ни в одном из них применительно к данным понятиям не говорилось о «науке о правах».

Как видим, академический словарь русского языка зафиксировал важное изменение в понимании экспертизы в сфере правосудия. Если раньше она основывалась исключительно на практическом умении пользоваться законами, то постепенно право стало получать значение особой сферы знания – «науки о правах». Эта перемена была связана с развитием юридического образования, которое все больше отходило от обучения юношей «приказным делам» (канцелярскому делопроизводству) в Сенате и коллегиях[129]. Со времен Екатерины юридические классы стали организовываться в престижных дворянских институтах. Кроме того, с открытием университетов в начале XIX века в их стенах появились правоведческие кафедры и юридические факультеты. Однако значение юридического образования для кадров государственного аппарата оставалось весьма скромным, особенно на местах, где костяк судебных чиновников составляли отставные военные и канцелярские служители[130].

В целом практическую ориентированность юридической экспертизы подпитывали две существенные черты российских правовых реалий. Во-первых, имел место прагматический имперский подход к многообразию правовых режимов – писаных и неписаных обычаев разных этнических и региональных групп под властью российской короны. Во-вторых, на сферу права оказывал влияние невысокий уровень развития теоретической мысли в сфере теологии, на который уже обращали внимание исследователи русской культуры[131]. Оба фактора делали российское законоведение ориентированным прежде всего на практику, а не на теоретические построения.

В своей записке об упрочении гражданского образа правления в России Сперанский придерживался логики исторического развития, которая требовала изменения сложившихся практик государственного управления. Доказывая, что спорадическое управление приказами изжило себя, он применял ту же историческую логику для объяснения необходимости новой кадровой политики государства. Слуги закона должны были измениться:

Чего требует первоначальное образование ума? – памяти и механического повиновения. Но чего требует образованный ум? обширного и свободного размышления[132].

Однако, как мы помним, предписания Зерцала совсем не требовали от судей такого размышления. Их служба подразумевала в первую очередь дисциплину и механическую исполнительность. Сперанский косвенно объяснял это низким уровнем образования государственных служащих:

Наши внутренние училищные пособия и ныне еще слабые и колеблющиеся не прежде как в начале настоящего царствования (Александра I. – Т. Б.) получили некоторое расширение. Люди коим ныне 50 лет возраст по большей части учились русской грамоте у дьячков[133].

Важно подчеркнуть, что «люди» в системе государственного управления, о которых писал Сперанский, были преимущественно представителями дворянства. Он констатировал, что все виды службы воинской, гражданской и придворной «лежат в России на одном дворянском сословии». Участие в ней прочих сословий «в общем счете весьма мало важно»[134]. Но ни численность, ни уровень образования дворянского сословия не могли удовлетворить огромным служебным потребностям государства. Поэтому Сперанский рекомендовал расширять категорию государственных служащих за счет достаточно образованных подданных из других сословий. Образованные дворяне из хороших семейств при этом должны были оставить за собой ведущие позиции и стать движущей силой упрочения «гражданского образа законодательства».

«Благовоспитанные правоведы»

Когда работа над составлением Свода была закончена, Сперанский представил царю записку «О специальных училищах». В ней он изложил план создания Училища правоведения. В отличие от юридических факультетов университетов, где юриспруденция преподавалась как теоретическая наука, правоведы должны были получать образование, ориентированное именно на судопроизводство. В соответствии с уже известным нам планом-запиской Сперанского выпускники Училища должны были постепенно, без коренных изменений системы правосудия организовать правильное гражданское управление и заменить им устаревшее военное. Он подчеркивал:

способные и благовоспитанные делопроизводители нужнее, нежели где-нибудь: ибо у нас нет и долго еще не будет ни ученых судей, ни ученых адвокатов. …Судьи у нас, в нижних и средних местах избираются из дворян, большею частию военных, а в высших определяются из чинов, также военных и гражданских. И нет причины изменять сей порядок, если бы изменить его и было возможно[135].

Поскольку знаниями всех нужных законов судьи не обладают, то их решения готовят канцелярские служители. И если они это делают плохо, то судьи «прикрывают только собою… пристрастие или невежество». Отметим, как Сперанский в духе петровского Зерцала возлагал всю ответственность за ошибки правосудия на делопроизводителей, не применивших к делу правильный закон. При хороших делопроизводителях

судья, избранный доверием сословия, с здравым смыслом и чистою совестию, хотя и без технического знания вообще может быть полезнее, нежели судья просто ученый.

Так, по мысли Сперанского, достойные делопроизводители должны были стать своего рода технократами, опираясь на умения и навыки которых, «неученые», но совестливые и облеченные доверием дворян и властей судьи смогли бы достойно вершить правосудие. Отбор в Училище правоведения могли пройти только выходцы из потомственных дворян, чтобы вместе с равными себе, а не с разночинцами из университета, получить правильное «воспитание». «Благовоспитанные правоведы», как подчеркивал Сперанский, должны были обязательно служить по судебной части.

История Училища правоведения довольно хорошо изучена, но есть один важный вопрос, который требует внимания. Он заключается в парадоксе, который стал очевиден благодаря исследованию Ричарда Уортмана о вкладе Училища правоведения в развитие «правовой осознанности» в России в середине XIX века[136]. Уортман констатировал, что, безоговорочно признавая роль правоведов в утверждении «правовых начал», современники указывали, что знания выпускников Училища в области практической юриспруденции были слабыми и они испытывали большие трудности с исполнением служебных обязанностей по ведомству юстиции[137]. Возникает вполне правомерный вопрос: как же тогда они утверждали «правовые начала»?

Чтобы ответить на этот вопрос, обратим внимание на особый статус правоведов. Написанный Сперанским Устав училища 1833 года объявлял, что

Училище сие состоит под особенным покровительством Его Императорского Величества и именуется Императорским[138].

Устав училища был формальным документом, однако указанный в нем особый статус учебного заведения и, соответственно, особая миссия правоведов стали магистральной линией их «воспитания». Так, придворный протоиерей Василий Бажанов при освящении храма Училища 23 ноября 1835 года говорил, что юные правоведы отвечают перед Богом и царем в своих стараниях стать «служителями правосудия», «служителями правды». Правда объявлялась при этом главенствующей. В служении ей, учил священник, воспитанники должны отказаться от «зыбких умозрений» «иноземного влияния». Им надлежало сначала учиться, опираясь на «основательные познания отечественных законов», а потом трудиться «с очищенными и возвышенными понятиями о важности своего долга»[139].

На практике отказ от упомянутых «зыбких умозрений» заключался в том, что в отличие от университетского курса юридического образования теоретические предметы в Училище преподавались в урезанном виде, а упор делался на изучение законодательства. Устав Училища 1838 года сделал набор юридических дисциплин еще более специальным и ориентированным на отечественные законы: государственное право, гражданское право, межевые законы, уголовное право, судебная медицина и местные или провинциальные законы, законы финансовые и полицейские с предварительным изложением политической экономии и сравнительного законоведения. Сравнение с расписанием университетских кафедр показывает, что в университетах при этом читались большие теоретические курсы. Так, например, в Петербургском университете преподавали курс всеобщей теории права и методологии юридико-политических наук, а в Московском – «Начала общенародного правоведения»[140].

В целом сами выпускники признавали, что их образование было основано на зубрежке, при этом «…никто из нас не читал юридических сочинений… никогда не было у нас разговоров или споров о выслушанном»[141]. Самый главный урок, который должны были усвоить воспитанники, заключался в том, что их миссия – восполнить потребность государства «в честных, развитых, неподкупных судебных деятелях, и Училище правоведения давало их щедрою, открытою рукою»[142].

Наиболее критический отзыв о качестве образования в Училище дал единственный известный правовед-ученый, вышедший из его стен, – К. П. Победоносцев. Его текст сохранился в архиве Училища:

…многие предметы преподавались только по имени, не оставляли в головах воспитанников прочных ясных и полных сведений, а передавали только памяти несколько отрывочных слов или фактов, ничем не связанных и ни к чему не служащих[143].

Примечательно, что отсутствие в учебном процессе системности не помешало Победоносцеву возвеличивать основной урок Училища правоведения, усвоенный выпускниками, – их особую миссию служить правде. Об этом он говорил в своей пламенной речи в 1860 году на празднике правоведов, спустя четверть века после создания Училища:

Разве говорили нам здесь: наслаждайтесь жизнью и таитесь, когда увидите зло и беззаконие? Ведайте бумагу и не тревожьтесь о живом человеке. Идите, доставайте себе чины и почести, поднимайтесь в верх, забирайте силу власти и ведите друг друга к власти и почести? Нет, Бог свидетель! Здесь этому не учил нас никто, и к кому из нас, может, пристала такая мысль, тот сам подобрал ее в пыли на больших дорогах жизни. Нам говорили: есть правда, и кто верно хранит ее в себе, тот честный человек и верный сын своей родины… Правда не вдохновением и даром входит в человека, она дается крепкой верой и любовью, она дается трудом, ничего не пренебрегающим, и борьбой с ложью, с ложью в целом мире и прежде всего в себе самом. Товарищи! Вспомните этот завет правды… и пусть помолодеет в нас истина[144].

Обратим внимание на то, что основой экспертизы правоведов, так же как в проповеди протоиерея Бажанова, объявлялась правда. Анализ коллекции юбилейных материалов Училища правоведения показывает, что в юбилейных речах самого первого празднования в 1860 году и позже речь почти не шла о праве, суде и законе. Выступавший с заключительной речью наиболее успешный выпускник, видный сановник князь Д. А. Оболенский два раза подчеркнул, что миссия правоведов была и есть – «нравственное преобразование отечества»[145].

Правда правоведов, Свод законов и «дух времени»

Трансформацию военного образа правления в гражданский, которую осуществили в 1830-х годах, можно кратко охарактеризовать в одном предложении. Собрав разрозненные законодательные акты и объединив их в систему русского права в Своде, реформаторы снабдили книгами Свода новую корпорацию «служителей правды», дабы те укрепили гарантированный самодержавной властью законный порядок в России посреди революционных брожений на Западе.

То, каким образом закон, право, народ и правда соединились вместе в этой программе реформ, можно назвать воплощением интересного понятия, вошедшего в русский язык в первой четверти XIX века, – «дух времени». Это выражение (калька с французского l’esprit du temps) отчетливо зазвучало после победы над Наполеоном[146]. Одной из движущих сил кровопролитного движения народных масс на заре XIX века – вначале с Запада на Восток и затем обратно, с Востока на Запад, – стало национальное самосознание. Оно дало толчок новому самоосмыслению образованного класса, его требований к себе и к жизни вокруг.

Философы, историки, правоведы и поэты эпохи романтизма устремились на поиски национальных основ, что стало отражением разочарования идеями естественного права в том виде, в котором они проявились во время Французской революции и кровопролитной экспансии Наполеона. Стремление к рациональному, универсальному в системе общественных институтов, еще недавно популярное в ближнем круге Александра I, теперь подверглось преследованию. Именно так произошло с книгой профессора Царскосельского лицея А. П. Куницына «Право естественное», опубликованной в 1819 году. В ней учившийся в Германии кумир лицеистов утверждал среди прочего, что «в праве естественном все права и обязанности людей как разумных существ равны и одинаковы»[147]. Разрешенная ранее к печати, книга была быстро изъята из всех учреждений Министерства народного просвещения. «Охранители» увидели в ней вредный для юношества «пространный кодекс прав, присвояемых какому-то естественному человеку»[148].

В то же время консервативная политическая теория становилась все более популярной. Ее центральными понятиями стали «традиция» и «закон» – как воплощение унаследованного от предков порядка. Профессор Берлинского университета Карл Фридрих Савиньи учил, что право, будучи воплощением народного духа (Volksgeist), есть такой же признак нации, как язык, поменять который не в силах правители[149]. Историческая школа правоведения Савиньи исходила из общей органической теории, основной принцип которой верно определил К. Манхейм: «…каждый данный исторический образ не может быть сделан, он, подобно растению, вырастает из некоего внутреннего центра»[150]. Во многом эта идеология выкристаллизовалась путем очищения от «вредных» идей Просветителей, начертанных на знаменах бунтовщиков 1789 года. Как писал британский идеолог консерватизма Эдмунд Берк, суть Французской революции сводилась к «осквернению собственности, закона и религии как единого целого» (violation of property, law, religion united in one object)[151].

В представлении консерваторов, «законная монархия», напротив, должна была покоиться на «огромном наследственном богатстве и достоинстве нации» (the great hereditary wealth and hereditary dignity of a nation)[152]. Под абстрактными понятиями «богатство» и «достоинство» подразумевались обладатели капитала и знать. Их проверенная временем сила должна была оставаться основой легитимной монархии. Теперь, чтобы удерживать свои позиции блюстителей законности в «легитимной монархии», они искали и находили такие национальные/народные традиции сложившегося порядка, которые можно было противопоставить крамольным представлениям о всеобщих естественных правах людей. Так же как и история, право народа, будучи зримым свидетельством национального своеобразия, стало восприниматься как основа культурной самобытности.

В России идеи о нации и законности легитимной монархии питались из европейского круга чтения. Развивая их на российском материале, Н. М. Карамзин в своей «Истории государства Российского» представил опыт изобретения национальной государственности России. Опираясь на него, историограф выступил с резкой критикой проекта кодификации российского гражданского права в 1811 году в «Записке о древней и новой России»[153]. Опала Сперанского в 1812 году не в последнюю очередь была связана с обвинениями его Карамзиным.

Карамзина возмущал тот факт, что чиновники под руководством М. М. Сперанского и остзейского юриста Г. А. Розенкампфа[154] стремились применить в проекте русского гражданского уложения статьи о гражданских правах французов, почерпнутые из недавно принятого кодекса Наполеона и чуждые русскому духу. Историк напоминал, что в Российской империи наличие или отсутствие гражданских прав определяется принадлежностью к определенному сословию, а не к национальной общности «русский»:

Кстати ли начинать русское уложение, например, главою о правах гражданских, коих в истинном смысле не бывало и нет в России? У нас только политические или особенные права разных государственных состояний; у нас дворяне, купцы, мещане и проч. – все они имеют особенные права, – общего нет, кроме названия русских[155].

Это очень важный момент. Налицо определенное противоречие в логике рассуждения. Карамзин писал, что прав и обязанностей «русского» не существует, поскольку разные социальные группы (и регионы) империи живут в отличающихся правовых реальностях, определенных государством. Однако, отвечая на вызов универсалистских начал постреволюционных наций (французов, американцев), историк указывал на необходимость определить национальные правовые основы. Для этого он предлагал свести воедино и систематизировать действующее законодательство в Своде, что, по сути, и сделал Сперанский, когда при Николае его вернули из ссылки и он снова возглавил работы по кодификации законов.

В этом круговороте идей рубежа XVIII и XIX столетий, времени, выражаясь словами С. Ф. Платонова, «великого перелома в духовной жизни человечества»[156], перехода от универсального рационализма к национальному романтизму, формировались представления современников. Наиболее ярким примером в этом отношении является записка 1823 года попечителя Казанского учебного округа М. Л. Магницкого. Бывший товарищ Сперанского, его правая рука в Департаменте законов Государственного совета, Магницкий, как и Сперанский, не имел юридического образования. Записка Магницкого называлась «Мнение русского дворянина о гражданском уложении для России»[157]. Уже в самопрезентации автора – «мнение русского дворянина» – есть заявка на «народность» в национальной самоактуализации, подчеркивание русскости автора и распространение личной позиции на все дворянство в целом.

Магницкий выступил ярым противником законодательных новшеств, считая их отравленными чуждым духом языческого римского и церковного католического права. Он предлагал создать «истинно русское» уложение, основанное на традиционных началах права отцов, то есть «согласное с Православием, все приличное самодержавной власти, обычаям и духу народа нашего собственного»[158]. Для этого, так же как Н. М. Карамзин, он предлагал собрать и систематизировать действующее законодательство на основе особой национальной системы права. Не имея возможности участвовать в кодификационных работах, попечитель Казанского учебного округа пытался отстоять чистоту российского права во вверенной ему сфере. В начале 1820-х годов в Казанском университете курс римского права был заменен на византийское право как более подобающий предмет для будущих российских юристов[159].

Мятеж декабристов в 1825 году, Июльская революция во Франции 1830-го и Польское восстание 1830–1831 годов показали, что разрушительные идеи все еще сильны. Легитимизм, который должен был гарантировать законное правление монархий, вошедших в Священный союз, оставался под угрозой опасных воззрений. Неудивительно, что после революции 1848 года последовала кампания против отвлеченных понятий иностранных теорий. Она была столь воинственной, что современники стали испытывать страх «заражения» вредным знанием, которое при этом нельзя было окончательно отринуть из-за его принадлежности к европейской культурной традиции.

Студент Московской Духовной академии вспоминал, как работала антизападная пропаганда в журналах:

Раз, с одним из своих товарищей… читал я в Вестнике Европы и встретил там странный отзыв о Канте, Фихте, Шеллинге и других идеалистах: их раскритиковал какой-то, не помню, ученый, едва ли не профессор, и, назвав помешанными, засадил в Желтый дом, или – не хуже ли еще – в тюрьму, как больных заразительных. Сначала мы поверили критике… думая: в самом деле, не безумие ли, что мы чтим всякие немецкие бредни и силимся их проникнуть, пожалуй, и сам угодишь в дом сумасшедших[160].

Как видим, подозрение к иностранному, от неправильного увлечения которым можно и пострадать, было вполне «в духе времени». Тем не менее образованные подданные настаивали на продолжении просвещения при условии правильного его направления, заданного новым ключевым словом – «положительное». Педагог И. М. Ястребцов[161], удостоенный Демидовской премии Министерства народного просвещения, в 1832 года писал, что после ряда заблуждений дух времени изменился:

Но какой дух нынешнего времени? Моральный? Геройский? Философский? Нет, ищущий физического благосостояния. Его можно охарактеризовать словом: положительный. После разных опытов человечество увидело, что прежде всего надобно обеспечить материальное свое существование, что за сим обеспечением приходят, так сказать, сами собою все прочие улучшения[162].

Для реализации просвещения в положительном смысле он предполагал три средства: «1. усиление промышленности машинами, 2. сообщение с разными краями света и народами, 3. утверждение обязанностей и прав каждого члена общества»[163].

Как видим, в представлении заслуженного педагога права прочно увязывались с обязанностями. Ястребцов и другие общественные деятели николаевского царствия подчеркивали, что решающую роль в новом просвещении должны были взять на себя дворяне – главное сословие империи. Именно они, как учил Берк, чтобы не потерять свою власть, должны были озаботиться гармоничным – «умственным и гражданским» – развитием молодежи своего круга.

С этой точки зрения создание Императорского Училища правоведения, быстро ставшего популярным у дворян, стало реализацией «положительного» гражданского просвещения. Освобожденные от обязательной службы престолу образованные и благовоспитанные дворяне становились просветителями в деле утверждения российского «гражданского образа» правления, к которому вел план Сперанского.

«Положительные начала» и борьба с «неправдой»

Подведем итоги. Стремление обрести особое российское право, объединяющее множественные правовые порядки разных социальных групп и отдельных регионов в Российской империи, порождало две взаимосвязанные тенденции. С одной стороны, как мы видели на примере воспитания правоведов, появилась апелляция к «правде» как неотъемлемой национальной основе «гражданского образа законодательства» в России. Эта широкая категория морально-нравственного дискурса должна была наполнить значением ту схему легитимного морального правления, которую сформулировал Сперанский. Если с петровского времени четко проговаривалось, что «царь-законодавец» охраняет правду, то в николаевское время конкретизировалось, что вся империя, начиная с императора, должна управляться на началах закона и совести, созидая «царство правды».

Такая трансформация планировалась при помощи новых видимых атрибутов законности: Свода как воплощения национального законодательства и когорты «служителей правды» – правоведов. Они дополнили старый главный символ законности – петровское Зерцало закона, грозившее судьям наказанием за нарушения порядка, предусмотренного многочисленными указами и законами. Прежний порядок «исполнения» указов в духе военной дисциплины сменялся новыми идеями об особой «народной правде» русского законного порядка. Эти идеи подразумевали возможность творчески участвовать в уяснении «правды» русской жизни.

С другой стороны, проверенный временем отечественный закон, закрепленный в Своде, в руках верных «служителей правды» должен был стать оружием против идей о возможности радикального изменения порядка на основе естественного права. Российское, историческое и «положительное» противопоставлялось чужеродному и умозрительному.

Утверждение николаевской законности в 1830-х годах должно было защитить самодержавный строй от популярных на Западе универсалистских требований юснатурализма. Важно понимать, что «царство правды» в России всегда предполагало противопоставление неправде – внешней и внутренней. Под внешней неправдой понимались иностранные идеи о разных институтах «публичного контракта», определяющего границы власти монарха и народа – будь то суд присяжных, представительство или конституция. Внутреннюю неправду видели в «кривде» недостойного правосудия далеких от престола подьячих. В итоге национальный правовой порядок противостоял двум неправдам: структуре европейского конституционного устройства и «безо́бразной» практике отечественных судов.

Вместе с тем, взяв курс на укрепление национальной правовой традиции, нельзя было не учитывать западные идеи легитимной власти, известные просвещенным подданным. При помощи Сперанского император сосредоточился на видимом «гражданском образе» правления по закону. Однако зафиксированный в Своде законов порядок максимально точного применения статей Свода к любому судебному делу, по сути, повторял требования петровского Зерцала. А это мало отличалось от прежней практики исполнения приказов согласно военному началу в управлении, которую критиковал Сперанский.

Продолжением именно такого начала было требование в случае неясности законов в Своде обращаться к вышестоящему начальству для разъяснения. Даже если неясности не было, судебные места повсеместно должны были свои приговоры подавать губернаторам и в случае их замечаний изменять свои решения. Все это делало самодержавную гражданскую законность потенциально очень уязвимой, о чем писал Сперанский в записке, с которой мы начинали эту главу:

Когда большая часть судных дел восходит к высшему правительству и решается его волею, тогда все судебное производство становится пустым образом и самая тень закона исчезает.

Когда средние и низшие правительственные места и лица лишены власти и доверия, тогда все управление сосредоточивается в одном высшем его степени, и тогда вся ответственность тяготеет на нем одном, не разделяясь на места, ему подчиненные.

Таким образом, и естественные, и случайные причины, все соединяются к одному: к неудовольствию, к ропоту, к желанию перемен; и желания сии не есть какой-то непостижимый дух времени, какая-то таинственная и прилипчивая зараза; они есть следствия причин – ясных, простых и положительных[164].

Как видим, Сперанский полагал, что квалифицированным чиновникам на местах должно быть доверено самим принимать решения в соответствии с законом. Подозрительное отношение к ним и жесткие требования сверяться по всем спорным вопросам с центром требовалось оставить в прошлом. При этом Сперанский подчеркивал, что только приведением в порядок законодательства нельзя поднять престиж исполнения указов, необходимо также утвердить ценности «гражданского образа законодательства». Молодые дворяне из хороших семейств должны были своей службой повысить престиж суда, изменить прежней образ правления «приказами» и, как следствие, искоренить коррупцию и произвол. Между тем, будучи губернатором в Сибири, сам Сперанский часто вмешивался в работу судов и пересматривал их приговоры, видимо, из-за отсутствия квалифицированных судейских кадров[165].

Особый статус столичных «служителей правды» – правоведов складывался из нескольких составляющих. Помимо понимания привилегированного положения Училища и близости к трону, его выпускники воспринимали себя как новых лидеров дворянства. По сути, Училище правоведения создавало общероссийскую корпорацию специалистов-юристов гораздо более высокого статуса, чем те, кто имел отношение к суду и праву раньше. По мысли Сперанского, это было выгодно аппарату Верховной власти, перегруженному бесконечной перепиской с провинциальными чиновниками. Сановник откровенно писал, что главный враг практической реализации самодержавной законности – вовсе не якобинские идеи, а существующая невыстроенность отношений между разными уровнями власти и их взаимное недоверие и подспудная уверенность в недобросовестности. Это была давняя тенденция. Как показали исследования Д. О. Серова, в основе петровской политики в области правосудия лежало недоверие к чиновникам на местах, связанное с сомнениями в их компетентности. Модус недоверия, о котором напоминали угрозы наказания на Зерцале, заложил специфические формы судопроизводства – требования фиксации в журналах и книгах, необходимость утверждения низовых судебных решений высшими органами суда или администрации.

Провозглашенное «служение правде» в судах самых достойных юношей империи можно рассматривать как шаг к установлению доверия к суду со стороны монарха и со стороны подданных. Неслучайно основатель училища принц Ольденбургский презентовал каждому правоведу первого выпуска золотой перстень с выгравированным девизом respice finem[166]. Он был утвержден в качестве девиза правоведов[167] и содержал квинтэссенцию латинского выражения, в полной форме гласившего: «все, что ты делаешь, делай разумно, конец созерцая».

Этот девиз можно было прочесть двояко. С одной стороны, он как будто призывал действовать максимально рационально, просчитывая итог своих действий. С другой стороны, в качестве конца люди того времени могли предвидеть смерть и Страшный суд. Это двойное прочтение передает суть корпорации правоведов, соединявшей рациональные задачи упорядочивания судопроизводства и миссию «служения правде».

Рутинное понимание девиза правоведов проясняют воспоминания лицеиста И. А. Тютчева. Он писал, что перед отпуском воспитанникам зачитывался специальный документ, в котором им предписывалось вести себя прилично и соблюдать установленные правила, а в заключении напоминалось:

кто не боится всевидящего ока Божия, тот да знает, что все меры приняты к тому, чтобы проступки виновных не укрылись от бдительности начальства, а сами виновные не ускользнули от заслуженной ими кары[168].

Обещание кар будущим «служителям правды» за всевозможные проступки показывает, как работало специфическое воспитание правоведов. Их будущая роль изначально выходила за рамки точного исполнения законов, как этого по-прежнему требовало от всех судейских чиновников петровское Зерцало. Как будет показано в следующей главе, правоведы стали видеть себя деятелями «общественной безопасности» и защитниками «общественного правосудия». Так, на практике стали реализовываться идеи Сперанского о необходимом переходе к «гражданскому образу» правления. Этический модус этого перехода был продолжением традиции морализаторства в судебной сфере, начатой в петровское правление. Она, с одной стороны, подразумевала обличение корыстных судейских чиновников, а с другой, стремилась приспособить понятия подданных о правде и совести для государственных нужд.

Однако опора власти на этические понятия таила в себе определенные опасности, нараставшие по мере просвещения подданных. Их корень был в том, что совесть как «способность души судить»[169] была вне юрисдикции государственных законов. Как будет показано в третьей главе, язык, которым говорили о совести, был языком культуры, в XIX веке наиболее мощно проявившей себя в сфере литературы. Художественные образы и вызываемые ими чувства читателей развивались согласно своей логике, не связанной с государственным интересом. В следующей главе на примере необычной карьеры правоведа-публициста И. С. Аксакова будет показано, какие изменения привнесли «защитники правды» в судопроизводство, которое устойчиво представлялось как сфера беззакония и произвола.

Глава 2

Ревизор-постановщик И. С. Аксаков: закон versus совесть

В своей известной книге Олег Хархордин показал, как обличение стало инструментом для выковывания личности советского человека[170]. Он ясно обозначил связь большевистской публичной «работы над собой » с православной традицией покаяния. Однако если подробнее рассмотреть опыт российской публичной сферы XIX века, то можно увидеть, что многие революционные практики большевиков, которые давно уже сравнивают с практиками разных религиозных сект[171], выросли из публичного морализаторства периода Великих реформ. Суд над личностью и средой, породившей преступление, является важным и еще не исследованным этапом публичного переосмысления взаимоотношений индивидуального и общего в стремительно модернизирующемся социуме позднеимперского периода.

Попыткам общественности осознать и справедливо оценить поведение современников, оказавшихся на скамье подсудимых, предшествовала проблематизация субъектности самих судей в общественном сознании. Процесс «рождения героя»[172] сопровождался интенсивной саморефлексией, отвечавшей внешнему импульсу популярного в России с конца XVIII века немецкого романтизма[173]. Под ее влиянием, как показал Николай Плотников, наиболее распространенной моделью взращивания собственной личности в российском образованном классе стала творческая индивидуализация. Желание публично предъявить высокие требования к себе и к миру стало восприниматься как признак формирования «осознанной» личности.

На таких ли людей рассчитывал Сперанский, когда сетовал на недостаток образованных дворян для государственной службы как на одну из самых серьезных проблем? Сам писавший в юности роман на французском языке[174], позже проектируя «образ гражданского правления» в Российской империи, он указывал на дефицит образованных людей, годных для государственной службы. Для уяснения истоков Судебной реформы важно понять, какими проектировались передовые судебные деятели и какой «образ себя» стремились создать сами правоведы.

В этой главе мы подробно остановимся на том, как противоречие между требованиями закона и совести привело молодого правоведа Ивана Сергеевича Аксакова (1823–1886) к разочарованию в государственной службе и юриспруденции, итогом чего стал переход на «другую сторону». Своему однокашнику-правоведу Ф. А. Бюлеру Аксаков писал:

Благородный чиновник, подлый чиновник, все равно, все чиновник, все жертва системы, ложной и гибельной, против которой надо вооружаться, которую надо вырвать с корнем, а не поддерживать[175].

Этой цели И. С. Аксаков посвятил свой труд издателя и публициста. Этический модус переустройства русской жизни по совести стал своего рода credo Аксакова, определенно резонировавшим с идеалами его образованных современников в 1840–1860-х годах. Практическая деятельность Аксакова по утверждению «Царства Правды»[176], как он писал в своем дипломном сочинении, стала заметным явлением общественной жизни. По свидетельству его сподвижника Н. П. Гилярова-Платонова, выражение «честен, как Аксаков» было «почти пословица»[177]. Для этой книги важно рассмотреть подробно, как с течением времени для Аксакова силой утверждения правды стал не закон, а обличение по совести, на пути которой этот закон нередко вставал.

В галерее портретов Аксакова – издателя[178], поэта, публициста, журналиста и социального философа – не хватает его четкого образа в качестве чиновника-юриста. Малоизученная[179] история Аксакова как правоведа, ревизора, чиновника особых поручений и коронного судьи, которая будет рассказана в этой главе, проясняет генеалогию его обличительных идей и практик. Опыт отрезвления Аксакова от службы несправедливому сословному закону помогает понять, почему набирал популярность модус возвеличивания совести как национальной внесословной ценности, которая шире и важнее закона.

Fiat justitia et pereat mundus! [180]

Да свершится правосудие и да погибнет мир! – такой эпиграф избрал для своего дипломного сочинения восемнадцатилетний Иван Сергеевич Аксаков, выпускник третьего набора Училища правоведения в 1842 году. Это сочинение, как и наследие Аксакова в целом, к которому мы еще будем обращаться в последующих главах, представляет собой яркое воплощение идей и практик поколения наиболее деятельных дворян, на деле включившихся в преобразование России с начала 1840-х годов. Изложенные в дипломной работе воззрения Аксакова о сути правосудия, имеющемся суде и суде желанном не только дают представление о дореформенном правосудии. Они позволяют ознакомиться с генеалогией взглядов на судопроизводство тех деятелей, которые в момент проведения Судебной реформы 1864 года вышли на передний план.

Отпрыск старинного дворянского рода Иван Аксаков был сыном писателя и богатого помещика Сергея Тимофеевича Аксакова (1791–1859), владевшего 800 душами в Симбирской и Оренбургской губерниях, младшим братом известного славянофила Константина Аксакова (1817–1860) и судебного деятеля Григория Аксакова (1820–1891). По свидетельству А. Ф. Тютчевой, супруги И. С. Аксакова, в родовом гнезде Аксаковых царил особый дух просвещения. В барском доме не была выделена детская комната в качестве особого пространства, да и отдельная, обособленная от взрослых членов семьи жизнь детей под руководством педагогов не практиковалась[181]. Так, например, Аксаков с десятилетнего возраста читал газеты, и наказанием для него было лишение этой возможности за какую-нибудь провинность. Возможно, поэтому в Иване Аксакове рано сформировалось очень серьезное отношение к себе и своим обязанностям, которое отмечали впоследствии знавшие его люди.

В 1838 году пятнадцатилетний Аксаков стал воспитанником Училища правоведения; там же с 1836 года, то есть с первого года работы Училища, обучался и его брат Григорий. В 1842-м он окончил Училище и представил выпускное сочинение «О характере уголовного процесса», эпиграф к которому вынесен в заглавие этой части[182]. Категоричность выбранного им латинского выражения примечательна: она отражала тот мессианский дух, которым проникались воспитанники Училища.

Судя по дипломному сочинению Аксакова, миссия правоведов доходчиво разъяснялась воспитанникам и глубоко укоренялась в их сознании. Однако юношеский максимализм выпускника Аксакова в ее понимании привел к некоторой односторонности его тезисов, на что и указал экзаменатор в комментариях на полях работы. Но поскольку правовед, по мысли создателей Училища, не должен быть «ученым», выказывая лишь общее правильное понимание теории применительно к российским реалиям, то его категоричность была извинительна.

Какого рода специалисты были уполномочены оценить именно практическую готовность правоведов к делопроизводству? Тут требовались как теоретическая подготовка в юриспруденции, так и опыт государственной службы. На курсе Аксакова дипломные сочинения проверял Герман Антонович Гизетти. Выпускник юридического факультета Дерптского университета, он получил степень доктора права в Кёнигсбергском университете за диссертацию «Specimen principiorum generalium juris Russiae de delictis et poenis»[183]. Служил в Сибири, а потом был привлечен Сперанским к работе комиссии по проверке Свода законов и к преподаванию в Училище правоведения.

Яркой чертой рассуждения Аксакова о правосудии является то внимание, которое он уделяет соотношению права и морали. Оно интересует выпускника-правоведа не только в теоретическом, но и в практическом смысле. Аксаков исходит из посылки о принципиальной разнице этих взаимосвязанных понятий. Особый интерес представляет то, что на полях рукописи Аксакова сохранились пометы и комментарии его наставника. Этот своеобразный обмен мнениями позволяет увидеть российское правосудие как глазами молодого человека, которого специально готовили к исправлению существующего суда, так и глазами образованного и опытного юриста.

Аксаков пишет, что государственные законы не должны притязать на внутреннюю жизнь человека, регулируемую законом нравственным.

Нарушение закона положительного наказывается внешнею объективною силою целого Государства, проявляющеюся в Суде. Поругание законов нравственных наказывается судом частной совести.

Но только до тех пор, пока внутренняя жизнь своими внешними проявлениями не начинает угрожать государству, – и тогда должен вмешаться суд. По мнению Аксакова, нарушение нравственного закона преступно, если оно оскорбляет «общественное сознание и чувство правосудия граждан или преступает положительный уголовный закон».

Как видим, училищные уроки «служения правде» были хорошо усвоены юным Аксаковым. Обратим внимание на такое важное понятие, как «чувство правосудия граждан». Оскорбление этого чувства, так же как и оскорбление «общественного сознания», Аксаков приравнивает к уголовным преступлениям, прописанным в положительном уголовном законе. Так, в нарушение базового принципа правосудия, Аксаков не ограничивает преступное только тем, что определено как преступное в законе. При этом в сочинении существенно возвышается значение суда: суд не только решает, нарушен ли положительный закон или нет, он может определить, нанесен ли «нравственный вред». Юный правовед представляет четкую схему уголовного судопроизводства в три этапа:

(1) посредством исследования и удостоверения в существовании преступления;

(2) взвешения – известными лицами, представителями общественного правосудия, – вреда, преступлением причиненного;

(3) произнесения и исполнения приговора, основанного или на положительном законе, или на разуме всего законодательства. Эта-то совокупность форм, законом огражденных… называется Уголовным Процессом, или Судопроизводством[184].

Называя такой процесс правосудия по строгой форме закона «общественным правосудием», Аксаков противопоставлял ему опасный субъективизм судьи. Дозволяя суду судить поступки, оскорбляющие «чувство правосудия граждан», юный правовед настаивал на суде исключительно по закону. Он подчеркивал, что в деле правосудия должен править не человек, но закон:

Личность его (судьи. – Т. Б.) уничтожается, и он является орудием совершенно внешней, объективной силы, он должен остерегаться самого себя и внутреннего голоса сострадания. Он должен решать дело не по совести, а по логической силе слова самого закона…[185]

Рядом с данным суждением преподаватель оставил комментарий, упрекая Аксакова в односторонности и указывая на суд присяжных в Европе, «достоинство которого отвергнуть нельзя». Наставник напоминал, что присяжные в нем «сходят лишь к внутреннему убеждению – к совести»[186]. Действительно, помимо долгой истории суда присяжных в Англии, такой суд действовал в Германии и во Франции, на управленческие практики которых традиционно ориентировались в России. Как становится ясно из дальнейшего знакомства с текстом дипломного сочинения, в то время Аксаков выступал против суда присяжных как такового. В его представлении судья должен был только провести в жизнь требование уголовного закона:

В ясных, определенных случаях, где от преступления посылка прямая на закон, последний сам подвигается, сам карает, и участие Судьи здесь ограничено[187].

В случае сомнений судья должен сам оградить себя от своеволия – «он должен остерегаться самого себя и внутреннего голоса сострадания»:

Если же ему (судье. – Т. Б.) кажется, что преступник, обвиняемый и обстоятельствами, и законами, не виноват, что преступление извинительно, что закон слишком ограничен; если его собственная природа возмущается против приговора, которому он должен подвергнуть подсудимого; – в таком случае пусть он оставит звание Судьи или сделает воззвание к общественному Правосудию в лице Верховной власти, которая разрешит его недоумения, – конечно, не по Своему произволу, но согласно с разумом законодательства и безопасностью Государства[188].

Заслуживает внимания совершенная уверенность Аксакова в том, что понятие «произвол» неприменимо к верховной власти. Интересно, что юный правовед выбирает именно этот не совсем ясный термин. Под ним, безусловно, подразумевалась власть императора, но кто именно ее осуществлял – сам император или уполномоченные им органы и лица, – зависело от контекста[189]. Верховная власть для Аксакова – средоточие «общественного правосудия». Она действует в соответствии с правдой-справедливостью, согласно с законами и на благо государства.

Принимая идеи давней традиции соединения закона и правды в России[190], выпускник-правовед приходил к любопытному пассажу, абсурдному с юридической точки зрения. Как следует из приведенной выше цитаты, Аксаков предвидел случаи, когда «преступление подсудимого доказано», но нет закона, который бы квалифицировал его деяние как преступление. По мысли выпускника-правоведа, в подобной ситуации судья должен был обратиться к Верховной власти за решением такого дела. Напротив этого суждения юного правоведа преподаватель также сделал пометку на полях: «Когда нет закона, то и судить не следовало».

Аксакова не смущало, что ход его рассуждений противоречит ключевому правовому принципу, восходящему к максиме римского права Nullum crimen, nulla poena sine lege, на которую ему указывал преподаватель. Аксаков исходил из органицистского представления о праве, согласно которому право развивается вместе с народом. Верховная власть должна отзываться на новые преступления, если они осознавались, но не были еще закреплены в положительном законе. Как видим, за фасадом слов о правде, разуме законодательства и безопасности государства развивались идеи о связи права, правды и народа. У выпускника-правоведа это новое понимание «правды» прослеживается в его словах о преступлении, еще не известном закону. Оно

не есть еще преступление, но то, что, нарушая его (нравственный закон. – Т. Б.), оскорбляет притом общественное сознание и чувство правосудия граждан[191].

«Чувство правосудия граждан» должно было реализовываться через обязанность доносить. Ее Аксаков отдельно подчеркивал, говоря о динамической взаимосвязи положительного закона и нравственности:

при совершении преступления оскорбляется сознание и нарушается безопасность каждого гражданина, который обязан содействовать Правительству в уничтожении зла наказанием. Поэтому каждый обязан доносить. Но закон положительный не должен попирать закона нравственного, ибо в таком случае сам он, оскорбляя общественное мнение, теряет свою силу, авторитет и уважение и делается или ненавистным, или смешным. Поэтому закон положительный не может и не должен требовать, чтобы дети доносили на родителей, жены на мужей и т. п.[192]

Так, посредством доносов, реагирующих и на преступления, и на оскорбление общественного мнения, утверждалось бы «царство Правды». Чтобы положительный закон в нем соответствовал «чувству справедливости», Аксаков предлагал следующим образом информировать Высшую власть о «недостаточности законов»:

При недостаточности законов надо обращаться с представлением к Высшей власти, как выражению народного правосудия, о пояснении, отмене или постановлении нового закона. Таким образом, практика будет идти наряду с развитием законодательства[193].

Преподаватель не оставил комментария по поводу данного предложения, поскольку оно вполне согласовалось с соответствующей статьей Свода законов, которая предписывала в случае неясности законов обращаться к вышестоящей власти.

Однако стройная схема, при которой судья должен был либо применять закон, либо обращаться за решением к высшей власти, все равно могла дать сбой. Аксаков предвидел ситуацию, когда следствие не располагало доказательствами против «подсудимого, по-видимому виновного», в совершении описанного в законе преступления. Выпускник-правовед считал, что при недостатке доказательств виновности было бы правильно освободить «преступника», но решение должно приниматься в зависимости «от того – нарушается ли тем общественная безопасность или нет».

И везде, где смягчение ради причин уважительных или милостивое толкование двусмысленного закона не нарушает правомерности и общественной безопасности, везде судья должен в законных пределах руководствоваться мудрыми правилами правосудного сострадания[194].

«А упомянутая выше объективная сила (закона. – Т. Б.)?» – возражал преподаватель, отчеркнув последнюю фразу в приведенной цитате[195]. Под объективной силой имелось в виду требование следовать букве закона, с которого Аксаков начинал свое рассуждение. Действительно, до этого Аксаков порицал опасный субъективизм судьи и настаивал на том, что в его лице право действует именно как «объективная сила». Теперь он предлагал сострадать и никак не прописывал критерии нарушения «общественной безопасности».

Как видим, в голове выпускника-правоведа сложилась довольно эклектическая картина будущего служения закону и правде. Особо интересна та высокая роль, которую Аксаков отводил суду как «объективной силе» правосудия. Отвергая опасный субъективизм судьи, на деле Аксаков не только доверял судье финальное решение об оценке «общественной безопасности». Он выказывал уверенность в том, что суд может судить за преступления, неизвестные закону, и обращаться к Верховной власти с необходимостью изменять существующие законы в соответствии с «общественным сознанием».

Признавая такие большие полномочия за судьями, Аксаков решительно критиковал действующий в Европе суд присяжных и открытый состязательный процесс с участием защиты. В глазах Аксакова такие формы судопроизводства, применяемые на Западе, были крайне нежелательны в России. Особенно он возражал против института судебной защиты, на службе которой адвокат

натягивает все свое остроумие на изобретение уловок и софизмов, чтобы с честью и с блеском отстоять подсудимого: между тем, как здесь должна действовать чисто объективная сила: непричастная субъективным интересам, объективная сила, которой не следует оставаться в пассивных отношениях к частному, постороннему лицу[196].

Как видим, адвокат для Аксакова был воплощением субъективного интереса подсудимого, а любой субъективный интерес должен был быть побежден объективной силой, четко изложенной в законе или ощущаемой при помощи коллективного «чувства правосудия».

Аксаков признавал, что, естественно, спор о виновности подсудимого мог возникнуть и за закрытыми дверями суда, однако считал, что он должен был решиться традиционным путем – на основании фактов и их профессиональной оценки судьями:

Конечно, и в самом суде могут возникнуть споры, один член будет защищать подсудимого, другой обвинять, но они делают это не ex officio, а основываясь на фактах, по убеждению, и как избранные представители правосудия, – по праву. Спор их должен быть разрешен или большинством голосов, или высшим правительственным местом, или Верховною властью. У нас в России нет адвокатов, и в процессах Петра Великого сказано, что они своим глагольствованием только затрудняют ход дела[197].

Так же решительно молодой Аксаков выступал против гласного состязательного суда, отстаивая достоинства письменного судопроизводства:

но письменное зато… заключает в себе то преимущество, что предавая факты бумаге, сохраняет верное свидетельство и доказательство всех подробностей дела, которые при словесном могли бы забыться[198].

Несколько односторонние суждения выпускника-правоведа Аксакова о распространенной на Западе форме состязательного суда показались преподавателю легковесными. Он написал на полях, что выпускник сосредоточил внимание только на ее «темной стороне».

Несмотря на критические комментарии преподавателя и предложение инспектора внести исправления, сочинение Аксакова получило высокую оценку. В нем отражался общий дух самодержавной законности николаевского царствования, усилить который с помощью самых достойных и надежных чиновников из родовитых дворян должно было Училище правоведения. Ключевыми рабочими принципами этой законности было точное исполнение закона невзирая на лица и декларируемый отказ от «субъективных воззрений». Легитимность всей системе правосудия придавала Верховная власть – то есть власть императора и учрежденных ею высших государственных органов. От Верховной власти исходили законы, на строгом основании которых судили судьи; она же должна была рассеять все возможные затруднения судьи.

При этом воспитанный служить интересам правды правовед Аксаков считал, что судьи сами могут определить общественную опасность тех или иных явлений жизни, оскорбляющих «чувства справедливости» подданных. Требование не выходить за рамки закона, по мнению выпускника-правоведа, можно было обойти, если существовала явная необходимость восстановить общественную справедливость. Нравственные суждения, следуя той же логике, могли ставиться рядом с законом в силу того, что защита правды самодержавного правления объявлялась ключевой задачей престола и подданных.

То, как юный Аксаков был готов выходить за рамки закона и действовать, руководствуясь представлениями о правде, справедливости и «общественной опасности» тех или иных явлений жизни, можно рассматривать как реализацию идей Сперанского о миссии «сословия правоведов». Однако уже через десять лет Аксаков разочаровался в возможности суда действительно служить целям «общественной справедливости». Свой опыт «служителя правды» он положил в основу сатирической пьесы, которую мы рассмотрим ниже, сопоставляя ее с другими источниками о его службе.

Аксаков как свидетель-следователь

Издательская и публицистическая деятельность И. С. Аксакова развернулась во всей полноте с 1852 года, после того как он вышел в отставку в 1851-м. Символическую точку в своей карьере чиновника Аксаков поставил, написав яркую сатирическую пьесу «Судебные сцены, или Присутственный день Уголовной палаты» (1853). К большому раздражению автора, она долгое время не пропускалась цензурой. Это может показаться странным, поскольку начиная с высочайше одобренного для постановки в 1836 году «Ревизора» Гоголя тема сатирического изображения чиновников заняла свою нишу в российской драматургии. Она уже не встречала того осуждения, которое описывал современник первых постановок: «…общий голос, слышавшийся по всем сторонам избранной публики, был: „это – невозможность, клевета и фарс“»[199]. Цензор Никитенко сокрушался по поводу одобрения «Ревизора»: «…многие полагали, что правительство напрасно одобряет эту пьесу, в которой оно так жестоко порицается»[200].

В пьесе Аксакова «Судебные сцены» цензоры видели важное отличие от других сатирических пьес о чиновниках[201]. Коллежский секретарь в отставке не ставил задачей карикатурное изображение бюрократии. Автор настаивал, что его пьеса должна была иметь «смысл обличительного современного документа», так как основывалась на его судейском опыте. Неудивительно, что ее первая публикация состоялась за границей – в Лондоне в «Полярной звезде» Герцена в 1858 году.

Такой путь к читателю, через нелегальную печать обличителя-эмигранта, усилил интенцию автора представить зрителю пьесу как документ эпохи, убеждающий в необходимости Судебной реформы. Документальная основа и, так сказать, свидетельский характер «Судебных сцен» подчеркивались даже пространным названием:

Самые достоверные записки чиновника-очевидца. Присутственный день уголовной палаты. Судебные сцены, изложенные отставным надворным советником, бывшим секретарем Правительствующего Сената, бывшим товарищем председателя Уголовной палаты, бывшим обер-секретарем Правительствующего Сената, бывшим чиновником Министерства внутренних дел[202].

Само перечисление должностей показывает, как успешно продвигался выпускник Училища правоведения И. С. Аксаков по служебной лестнице, и подтверждает, что автор вполне компетентен изображать российский суд.

Исследователи считают, что основу для написания пьесы составил судебный опыт Аксакова в Калужской уголовной палате, где он служил заместителем председателя с 1845 по 1847 год[203]. Представляется, что это мнение верно лишь отчасти[204]. Его односторонность связана с тем, что до сегодняшнего дня оставался неисследованным интереснейший исторический источник, в котором Аксаков подробно описал недостатки двух провинциальных судебных учреждений. Это сохранившиеся в Рукописном отделе ИРЛИ (Пушкинский дом) РАН ревизорские отчеты Аксакова о деятельности Уездного и Земского судов Астраханской губернии 1844 года[205]. В них можно обнаружить, как молодой правовед изобличал провинциальное правосудие и какие меры предлагал к его исправлению[206]. Выйдя в отставку, в своей сатирической пьесе Аксаков посмеялся в том числе и над своими юношескими представлениями о том, что управленческими мерами можно исправить недостатки суда.

Долгие месяцы ревизии Астраханской губернии вдали от привычного комфорта столичной или московской жизни стали для молодого Аксакова временем развития его взглядов на российское правосудие и пути его исправления/реформирования. Не последнюю роль в этом сыграли важные в его судьбе встречи, состоявшиеся во время ревизии. Так, в лице руководителя ревизии сенатора князя Павла Петровича Гагарина, высокопоставленного чиновника и искусного царедворца, будущего архитектора Судебной реформы, молодой Аксаков нашел покровителя, на участие которого мог рассчитывать. Племянник князя Гагарина князь Дмитрий Александрович Оболенский (1822–1881), товарищ Аксакова по учебе в Училище правоведения, стал его надежным другом на всю жизнь. Их роднило то, что Оболенский назвал в своих записках своим «похвальным свойством», – любовь к правде и ненависть ко лжи, которые Бог дал ему как «какой-то инстинкт»[207]. И Аксаков, и Оболенский во время ревизии в Астрахани по службе сталкивались с многочисленными случаями лжи и лицемерия, что стало первым испытанием для молодых «служителей правды».

Ревизорские отчеты Аксакова, для написания которых он создал особую систему, должны были фиксировать и исправлять неправду судопроизводства. Своеобразным мерилом правды выступал Свод законов, уже девять лет действовавший в империи. В отчетах о ревизии 1844 года, предназначенных лично сенатору Гагарину, Аксаков показывал себя амбициозным чиновником-правоведом, настоящим знатоком Свода. Как он хвалился родным, во время ревизии ему пришлось стать экспертом по работе с пятнадцатитомным Сводом. По собственным словам Аксакова, он «как ищейка» выявлял в астраханских судах многочисленные нарушения статей Свода.

В «Судебных сценах» он также обильно приводил ссылки на Свод законов. Они сопровождали речи и приговоры вымышленных героев и были совершенно корректными. Представляется, что подобная дотошность была частью усилий Аксакова, который хотел предельно правдиво представить картины судопроизводства за закрытыми дверями.

Так же, в подробностях, ревизор-постановщик Аксаков разъяснял, как максимально достоверно показать на сцене все составные части судебного учреждения. Расположив в центре сцены присутственную комнату палаты уголовного суда, он разместил сбоку стеклянные двери в канцелярию, откуда

канцеляристы то и дело заглядывают в Присутствие, слегка приподнимая небольшие занавески… На противоположной стороне также дверь с надписью: Архив. Она ведет в архивную комнату, где висят вице-мундиры членов, надеваемые ими для присутствия в Палате. По стенам стоят шкафы, висят: зеркала, портрет государя, часы. Против дверей канцелярии, ближе к архивной комнате, стоит большой присутственный стол, покрытый красным сукном, с зерцалом, на столе чернильницы, звонки, бумаги, дела, Московские ведомости, словом, все, как следует. На одном конце стола председательское кресло с золочеными ручками; по сторонам кресла красного дерева. Подле дверей канцелярии небольшой столик, покрытый красным сукном: это столик секретаря (курсив мой. – Т. Б.)[208].

Слово «присутствие» Аксаков выделил специально, чтобы подчеркнуть его богатое семантическое наполнение. Д. Я. Калугин[209] показал, что уже у А. Н. Радищева понятие «присутствие» получило некоторое политическое значение. Помимо традиционного названия места, где идет решение дел (пришел в присутствие), Радищев подчеркивал появление в этом понятии режима отношений с другим человеком – то есть присутствие другого. Подробно описывая обстановку суда для другого – зрителя, Аксаков стремился не только создать эффект присутствия в судебном присутствии. Он отдельно во введении к пьесе подчеркивал реалистичность происходящего, основанную на истинности, документальности своего свидетельства:

эти сцены, как верная докладная записка, имеют все грустное достоинство истины, все печальное значение действительного факта[210].

Дальше он повторял, что пьеса должна иметь «смысл обличительного современного документа». Тем самым Аксаков показывал, что его пьеса претендует на то же высокое значение, что и государственные бумаги. Получается, что своей постановкой реалистичных судебных сцен Аксаков приглашал публику стать «этическим ревизором» того суда, настоящим ревизором и «начальником» которого ранее был он сам. Аксаков-ревизор, а позднее и Аксаков-драматург в деталях доказывал, что судопроизводство России настоятельно требует пересмотра.

По своей нацеленности на обнажение пороков судопроизводства пьеса Аксакова продолжала пафос известной пьесы В. В. Капниста. Комедия «Ябеда» (1798) была известна как замечательный образец критики[211] незаконного и бессовестного лихоимства судей. Представляется, что цензура пропустила ее по двум причинам (помимо связей Капниста в столице и его позиции члена Дирекции императорских театров и цензора). Во-первых, Капнист не только снабдил свою едкую сатиру посвящением императору Павлу I, в котором указывал возможным критикам публикуемой комедии, что, обнажив пороки суда, будет невредим под щитом монарха. Во-вторых, в одном из явлений комедии устами единственного честного судьи утверждалась столичная проекция саботажа корыстными судьями на местах справедливого царского закона, уже известная нам из первой главы. В пьесе не раз упоминались петровское Зерцало и намерение «вселить» новые души в подданных, приписываемое Екатерине:

В зерцало взглянь судов: Петра черты священны

Безмездно там велят по истине судить;

Божествен суд таков! Да где судей найтить?

Закон старается вселить в нас души новы,

Навычки умягчить развратны и суровы,

Ко бескорыстию желание вперить,

И с правдою судей сколь можно примирить;

Наградою их льстит и казнью угрожает;

Но против ябеды ничто не помогает[212].

Обличительный пафос «Ябеды» в целом был направлен на личные пороки действующих лиц комедии. Как подчеркивала исследовавшая российский театр XVIII века Элиза Виртшафтер[213], российские драматурги в те годы активно включились в просвещенческую программу императорской власти по переработке старых форм допетровской жизни. «Преображение» холопа московского царя в морально автономного, на европейский лад образованного подданного, истинного сына (или дочери) отечества было главной педагогической целью театральных представлений XVIII века. Основная задача утверждения общественного блага сводилась к «преображению» или правильному развитию личности, а не к изменению социально-политических структур.

В XIX веке эта традиция изменилась. Под воздействием значимых мировых событий и новых человеческих знаний трансформировались представления об отношении образованных подданных к государственным учреждениям[214]. Посыл пьесы Аксакова существенно отличался от обличительного пафоса «Ябеды». В ней были показаны уже не личные пороки, а несправедливое устройство системы. Подобное изображение суда перед публикой развивало те же идеи, которые Аксаков высказывал ранее как чиновник-ревизор и как заместитель председателя суда в Калуге. Если Аксаков в самом начале своего пути в 1845 году отделял государство-систему от общества и считал, что против системы нужно вооружаться, то какую роль он отводил суду в действительном и желаемом государстве?

Реальный суд и суд на сцене: контрасты

Если сопоставлять ревизорские отчеты Аксакова о реальном суде в Астрахани и его пьесу о вымышленном суде, то в первую очередь можно заметить внешнюю качественную разницу между ними – контраст захолустья и «приличного» суда. Молодой правовед писал родным из Астрахани, что картины убогой провинциальной жизни напоминали ему строки из Гоголя. Не только бедность, плохая пища и скверные бытовые условия бросались в глаза молодому чиновнику. Особо он отмечал ничтожность и ограниченность интересов местных жителей:

Удивительно, право, как люди могут жить покойно и счастливо в такой глуши, безо всяких интересов, или с такими мелкими интересами, в такой грязной жизни, что жалко, просто жалко. …Нет уж, я в уездном городе ни жить, ни служить никогда не намерен[215].

Возможно, такое неприятие провинциальной жизни у амбициозного правоведа Ивана Аксакова вызвал контраст с его прежней службой. До своего назначения в ревизорскую комиссию Гагарина он был занят в весьма амбициозном и новаторском проекте. Как чиновник Сената он принял участие в комиссии молодого реформатора Николая Милютина по составлению нового городового положения (было принято в 1846 году для столиц и Одессы)[216], в котором отчетливо присутствовал реформаторский дух – новые представления об ответственном самостоятельном участии подданных в управлении[217]. Этот дух, казалось, был совершенно чужд тем реалиям, которые застал Аксаков в Астрахани. Даже модная круглая шляпа, которую он носил в столице, в глухой провинции выглядела нелепо, о чем Аксаков сообщал родным: из-за того что носить ее было «неудобно», она была заменена на фуражку.

Тем примечательнее, что в «Судебных сценах» он изобразил совсем другую обстановку суда более высокой ступени – губернского – и не столь далеко расположенного от столицы. И Калужский губернский суд в 180 километрах от Москвы действительно мог стать прототипом суда из пьесы, так как жизнь в Калуге была не так далека от московских реалий и не похожа на уездную глушь. Прибыв туда в 1845 году, Аксаков даже обзавелся приличной для передового человека обстановкой. Так, в письме родным он сообщал, что приобрел у итальянца бюсты Шиллера, Гейне и Наполеона[218]. Суд в таком продвинутом месте тоже был вполне приличным, а не простодушно запущенным, как в далекой Астрахани. Что же он собой представлял?

Этот хорошо обустроенный суд кардинально отличался от стесненного и беспорядочного судебного пространства в Астрахани. В специальном разделе «Внешнее устройство суда» своего ревизорского отчета Аксаков указывал на следующие нарушения закона в Уездном суде:

Комната присутствия так тесна, что в ней не устанавливается стол для протоколиста, как предписывается 49 ст. 2 тома Учрежд. Губерний издания 1842 г. Отдельной прихожей нет, но вход с лестницы прямо в комнату, где помещается гражданское Отделение канцелярии. Столы в канцелярии не только не покрыты сукном, но не имеют даже замков на ящиках, в противность 65 ст. 2 тома Свода законов[219].

Напротив, в пьесе устами основных героев Аксаков несколько раз подчеркивал, как хорошо устроено присутственное место – «чисто и опрятно». Аккуратность и внешний порядок присутствовали и в бумагах суда, о чем не без удовольствия говорил председатель суда. Из его слов следовало, что и у министра, и у губернатора его уголовная палата на хорошем счету. Вслед за председателем и сами заседатели благодушно считали, что служат «честно».

Эту так называемую честность подчеркивал Аксаков, когда писал во введении к пьесе, что стремился изобразить не вопиющие злодейства, а обыкновенную жизнь суда, которая может показаться зрителям только «смешной и пошлой». Поэтому в пьесе «выставлены даже не взяточники, а люди „честные“ и даже добрые», готовые принять и простить

грехи, которые чествуются «грешками»; те пороки, которые извиняются легко, уживаются с снисходительною совестью, живут рядом с хорошими свойствами души, принимают даже какую-то вполне искреннюю, добродушную физиономию, убаюкивают самое сознание какою-то особенною простосердечною логикою[220].

Простосердечное беззаконие Аксаков встретил впервые именно в убогих астраханских судах. Приступив к своим обязанностям со всей серьезностью, молодой правовед был поражен наивной безответственностью чиновников ревизуемых учреждений[221]. В письме родным 22 января 1844 года он писал, что в судебных учреждениях наиболее возмутительными являются не убогость понятий о законах и беспорядок в делах, а несознательность чиновников:

В здешнем суде нашли мы такое наивное невежество законов и служебного порядка, что члены «оного» не только не умели приготовиться к прибытию ревизора, но даже и в оправдание свое приводят то, чего не скажет и последний писарь в сенате. Видно они воображали, что земский суд такое место, которому сам бог покровительствует, а городок их такой городок, от которого хоть три ночи скачи, ни до какого государства не доскачешь[222].

Как должны были подготовиться к ревизии чиновники? Их отчетные документы и разные книги учета движения дел должны были быть в порядке – именно на них концентрировали внимание проверяющие. Это было известной практикой, поскольку начиная с 1722 года сенаторские ревизии стали важным элементом контроля правильности исполнения законов чиновниками на местах[223].

Сенаторская ревизия П. П. Гагарина отличалась явной воспитательно-исправительной задачей, чем она и импонировала правоведу Аксакову. Он с гордостью писал, что комиссия Гагарина работала не только с отчетными документами, как другие ревизии. Напротив, прямо в присутственном месте поднимались все текущие «дела, бумаги, производства за три года»[224]. Польза от подобных действий виделась Аксакову в том, что местные чиновники сразу могли понять, как исправить свои упущения, а сенатор получал данные о том, где требуется изменение закона. Именно так, в представлении правоведов, должно было осуществляться правильное принуждение к исполнению законов и исправлению нарушений. Исследовавший карьерные траектории правоведов Р. Уортман отмечал, что ревизии были единственным служебным занятием, которое приносило выпускникам Училища удовлетворение[225]. Как мы видим на примере Аксакова, причины этого ясны: правоведы получали возможность реализовать свою миссию и восстановить законный порядок, возвысив закон и «правду». Современные Аксакову практики ревизоров противопоставлялись негласной деятельности политической полиции, также следившей за законностью и порядком со времени учреждения Третьего отделения в 1826 году[226].

Но энтузиазм и серьезность ревизоров натолкнулись на «пренаивные», как писал Аксаков, отговорки проверяемых чиновников. Они как будто ничего и не стыдились и всему находили простые оправдания. Чаще всего ревизор фиксировал в своем отчете, что чиновники перекладывали ответственность за нарушения на своих уже отсутствующих коллег. Так, в уездном суде козлом отпущения оказался столоначальник Никитин: «Все беспорядки за прежнее время приписывают они бывшему столоначальнику Никитину, отданному за дурное поведение в солдаты»[227]. Этого же Никитина вспомнили сослуживцы и тогда, когда Аксаков обнаружил отсутствие дел в архиве уездного суда:

Причины тому настоящим членам не известны, а всему виною поставляются: прежняя беспорядочность дел и беспечность столоначальников, из коих один, Никитин, отдан в солдаты[228].

В земском суде виноватым во всех нарушениях оказывался умерший столоначальник Федоров, причем нелепость[229] такой безответственности Аксаков передавал закавыченной им прямой речью членов суда:

дело… оказалось вовсе не доложенным присутствию, что земский суд приписывает вине бывшего столоначальника Федотова, «который, заложив оное в решенные дела, впал в болезнь и умер»[230].

В целом в отчете Аксакова сотрудники земского суда и стоящего над ним уездного суда представляли собой самое жалкое зрелище. Низший земский суд особенно поразил молодого столичного правоведа. В заключение своего отчета о ревизии он писал:

Недостаток участия к службе, плохое знание законов, непонимание важности своих обязанностей делают членов Земского суда совершенно к должности приставов не способными. Что касается до исправника, то хотя у него есть много усердия, и он более всех работает, но ряд несчастий поразивших Земский суд, в лице столоначальников Кумакова, Федотова и Федорова, не сдавших свои дела, пьяные канцелярские служители, оставление архива без разбора, чрезвычайно затрудняют его и запутывают более и более, несмотря на прилежное сотрудничество непременного члена Шарапова. Почему я полагал бы назначить комиссию для приведения старых дел в порядок. И частыми ревизиями и строгим наблюдением содержать ведение книг и отчетности по делопроизводству в порядке[231].

Если для устранения недостатков в работе низшего суда Аксаков полагал достаточной мерой усиление мер контроля, то для более высокой инстанции, уездного суда, требовались иные меры. Проблемы уездного суда были также связаны с кадрами, но тут исправить ситуацию одними проверками было невозможно. Так, например, судья Копытовский был вполне готов к проверкам. Аксаков констатировал, что судья

радеет не для общей пользы в делах службы, нежели о собственной чистке. Для чего часто недобросовестно отсылает он такие дела назад, которые необходимо должны были быть приняты, и это потому что б к концу года можно было показать меньшее число нумеров. В этом он сам мне сознавался и письменно, и словесно[232].

Все остальные судебные чиновники, за редким исключением, по разным причинам не были способны к исполнению возложенных на них обязанностей. Судебные заседатели от сословий,

как люди не опытные и не знающие, подчинены влиянию судьи. Секретарь человек молодой с малыми способностями и совершенно не сведущий. …Столоначальник гражданский Алексеев человек способный и усердный, но он, будучи один и не имея способного писца, мало успевает. Должность уголовного столоначальника остается пока праздной, заменить его некем. Писцы же большею частью нетрезвого поведения, совершенно безграмотны и ленивы. Ни один из них не годится в помощники столоначальникам[233].

Совсем другой вид имел суд в воображаемой губернской уголовной палате в пьесе. В нем как будто целенаправленно драматургом Аксаковым были исправлены все недостатки судопроизводства, вскрытые ревизором Аксаковым в далеких астраханских судах. Никто из судебных служителей не показан пьяным или неспособным к службе. Дела идут настолько хорошо, что председатель не стесняется поделиться с коллегами фантазией о том, что сам император мог бы посетить палату. К его возможному визиту нужно только подновить портрет в соответствии с изменениями царской наружности – подрисовать монарху усы.

Аксаков показывал, что порядок в Палате был результатом постоянных забот хорошего и сведущего секретаря, которого как раз не было в суде в Астрахани. Можно сказать, что секретарь в «Судебных сценах» – настоящий мотор работы судебной палаты, по сути, воплощенный замысел Сперанского: знающий Свод и благовоспитанный делопроизводитель-правовед направляет в правильное русло решения малосведущих судей. Именно так, на первый взгляд, и работает суд в пьесе Аксакова.

Композиционно пьеса построена вокруг работы судей в присутствии, которая начинается тогда, когда во втором действии приехавший первым судья переодевается в судейский мундир. В последнем явлении все судьи, снова переодевшись, покидают суд. Но еще до того, как судьи пожалуют в суд и облачатся в мундиры, в первом явлении драматург показывает зрителями настоящие ключевые фигуры судебного процесса, без которых судопроизводства не было бы. Это секретарь, который готовит все решения суда и ведет его работу, и арестанты, приведенные для оглашения приговора еще утром и ожидающие своей участи. «Три человека, да две женщины, одна с ребенком», – докладывает секретарю вахмистр. Все дальнейшее действие происходит на фоне ожидания арестантов, приговоры им будут оглашены только в конце пьесы. Секретарь, студент юридического факультета, который готовит все приговоры и вписывает наказания карандашом, не без сочувствия говорит приведшему арестантов вахмистру: «Ну, пусть ждут, делать нечего…»[234].

Приговоры, подготовленные секретарем, не могли выноситься без заседателей от дворян и купцов, возглавляемых председателем. Со второго действия они по очереди появляются на сцене, переодеваются в мундиры и начинают свою работу, заключающуюся в том, чтобы подписывать подготовленные приговоры и заполнять журналы. Рутинные разговоры прерываются неожиданным визитом помещика Жомова, дело которого должен решить суд.

Суд благородного сословия

В «Судебных сценах» представлены все ключевые сословия: дворяне, купцы и крестьяне. Священнослужители присутствуют неявно, только при упоминании церковного покаяния, назначаемого по закону. Надев судейские мундиры, члены суда не теряют своих типических характеристик, которые были нужны Аксакову, чтобы показать социально-экономическое измерение проблемы справедливого правосудия. И здесь в изображении суда Аксаков интересно расставил сословные акценты. Все присутствующие на сцене судьи, кроме одного, – дворяне. Стараниями председателя суда – богатого помещика и любителя светских мероприятий – комната украшена зеркалами. В них, а не в Зерцало закона на столе, с удовольствием глядятся сам председатель суда и его знакомый, «приятнейший человек», полковник и помещик Жомов. Он является в суд уладить свои дела и восклицает:

Да здесь просто барская гостиная, а не Палата!.. Какая тут Палата. Вы меня извините: я человек военный, у меня что в мыслях, то и на языке, ха, ха! Я вам по правде признаюсь, господа, я ведь полагал, что здесь такой же, с позволения сказать, хе, хе, хе! такой же коровий хлев, как и в нашем Уездном Суде, хе, хе, хе! ей богу[235].

Далее в репликах Жомова продолжает развиваться тема «настоящего дворянского суда достойных судей»:

Да ведь мне только и утешения, что на благородных людей напал! Ну, думаю, пошло дело в Палату, слава тебе, Господи, не много уж там возьмут мои злодеи-то!.. Тут ведь, думаю, столбовые дворяне сидят, не на ваш подлый аршин меряют. Ведь вот господа, вы теперь и сами видите: дело-то ведь выеденного яйца не стоит, а вон в какую гору раздули! (Жомова обвиняли в трех преступлениях. – Т. Б.)[236]

Затем он поясняет, что все дело инициировал против него становой пристав, который требовал 500 рублей, чтобы дело закрыть. Поддерживая негодование благородного подсудимого, судьи интересуются, как обстоят дела с обвинением против Жомова его гувернантки, которую он жестоко высек, как и своего крестьянина Антошку.

Жомов не скрывает, что как человек военный был увлечен гувернанткой: ведь все военные – «ходоки». На что судьи со смехом отвечают, что им такие увлечения знакомы. Только судья от купечества Вахрамеев, прикрывшись газетой, не смеется и даже плюет с негодованием, когда дворяне обсуждают привычные подвиги по женской части в деревнях.

Но самую яркую речь о дворянской правде Жомов произносит по поводу жестокого сечения своего крестьянина Антошки:

Жомов: Нет, вы мне скажите, властен я, что ли, над своим мужиком или нет? а?.. Барин ли я или нет? а? Помилуйте, что это такое! Как, я 20 лет служил царю и отечеству верой и правдой, а тут уж и холопа тронуть не смей! Да это, это я и не знаю что! Это света преставление просто! Вы меня извините, господа, а уж я этого и стерпеть не в силах! Умирать стану, а говорить буду! Может быть, нынче уж так меж дворянами повелось; может, и вы так рассуждаете?..

Председатель: Нет, нет, мы сами дворяне, как дворянство не уважать!

Жомов: Конечно, помилуйте! Опора престола!.. Как же тут становому в помещичьи дела рыло свое совать? Ведь это бунт! Ведь это значит священнейшие обязанности колебать?.. я ведь за вас же, господа, ратую!.. Мне что… меня, может, за мою правду-то вы и в Сибирь сошлете… хе, хе, хе! может, еще и в каторгу…[237].

Шутка про каторгу вызывает бурный смех всех дворянских судей. Только заседатель от купеческого сословия, который патриархально крестится всякий раз перед тем, как поставить свою подпись на приговоре, не разделяет шумного веселья. Аксаков настойчиво подчеркивает напряжение, существующее между дворянами – председателем уголовной палаты и двумя заседателями от дворянства – и заседателем от купечества Иваном Фомичом Вахрамеевым. Подчеркивая отличие этого персонажа от других, Аксаков выделяет его даже внешне, снабжая окладистой бородой в описании действующих лиц.

Купец Вахрамеев, в отличие от дворянских судей, не болтает с другими, подписывая бумаги. В присутственном месте он читает газету и временами тихо уходит по своим делам. Аксаков показывает, что своим сидением в палате купец рассчитывает повысить свой социальный статус, о чем напоминает председателю: «Хоть бы медальку-то по крайности повесили»[238]. Но его тут же одергивают коллеги-дворяне, подтрунивая: «Вы зато из чести служите, ха, ха, ха!» Председатель же подсказывает Вахрамееву, каким путем быстрее добиться желаемого[239]: «Ты пожертвуй эдак покрупнее да повиднее… ну, да 3000 рублей примерно, хоть на устройство присутственных мест… будет тебе медаль!»

В конце пьесы зритель узнает, что Вахрамеев закупает на свои средства калачи для ждущих приговора арестантов. Его благодеяния к крестьянам-арестантам вызывают подозрительное отношение дворянских судей, которые не забывают указать ему на его место. А один из них, ранее уличавший купца в том, что тот слишком размашисто подписывается под приговорами, прямо осаживает Вахрамеева:

Да где ж это вы подписываете? Ну, куда это вы заехали? Совсем под Председателя! Вот ваше место[240].

Дворянская честь против закона?

Неудовлетворительное состояние судов было частью общей картины многочисленных нарушений, которые ревизия вскрывала не без труда. В своих письмах из Астрахани Аксаков рассказывал о противодействии ревизии со стороны губернской власти, которое удалось преодолеть только тогда, когда сенатор Гагарин употребил все силы, чтобы решением в столице сняли местного губернатора И. С. Тимирязева. Аксаков писал, что после этого местные начальники перестали противиться ревизорам, потому как «столп», вокруг которого все стояли, удалось сокрушить.

Круговая порука местных руководителей перед лицом столичного начальства стала объектом обличения в художественной и публицистической литературе, начиная со знаменитого «Ревизора». Но то, что увидел Аксаков, поразило его тем спокойствием и наивным самооправданием, с которым чиновники объясняли, почему их действия расходятся с требованиями закона. Аксакову казалось, что чиновники находили свой местный порядок вполне удобным и не боялись наказаний из-за убогости интересов.

Если Гоголь указал на уверенность провинциальных начальников в своих силах как на явное общественное зло, то Салтыков-Щедрин, хорошо знакомый с реалиями провинциальной службы, пытался объяснить ее как явление системное. В сатирическом очерке «Завещание моим детям» 1865 года он описывал устои местной круговой поруки в выражениях, используемых традиционно для показа примеров чести и воинской доблести. Сравнивая геройства дворян, проявляемые ими в круговой поруке, с подвигами на поле брани, он высмеивал ложный пафос дворянской чести и верной службы престолу. Что характерно, Щедрин считал, что большинство случаев подобного сговора происходило в случаях преступлений против крестьян («Кто без греха…»). Вот как Щедрин показывал организацию коллективной «взаимовыручки» вокруг дворянского преступления:

Проштрафится, бывало, Дракин – сейчас к Расплюеву.

– Так и так – беда!

– Опять изувечил?

– И всего-то одну плюху… не понимаю даже, что с ним случилось: как закатился!

– Ладно.

Едет Расплюев к Хлобыстовскому, от Хлобыстовского к другому Дракину, от другого Дракина к Гвоздилову, всем говорит: так и так. Посудят, порядят между собой и определят: стоять. Сейчас наведут это на них пушку – стоят. Пустят врассыпную картечью – стоят. Науськают шавок таких, что и в уши, и в нос, и в глаза вцепятся, – стоят. На все про все один ответ: знать не знаем, ведать не ведаем, а должно полагать, случилось с ним это от нетрезвой жизни[241].

Дальше Щедрин разъяснял, что взаимная преданность основывалась не только на родственных связях, но и на понимании «общих слабостей»:

Все мы были люди, все человеки, все чувствовали свои слабости. Если виноват Хлобыстовский, виноват Расплюев, виноват Гвоздилов – могут ли они друг перед другом нос задирать? Ну, и выходила у нас тут дисциплина… настоящая, естественная, так сказать, дисциплина. …Большею частью тем и оканчивалось, что пошумят, пошумят между собой (дворяне. – Т. Б.), а потом и определят: стоять! А почему стоять? а потому, государи мои, что тронь из нас одного, куда ж бы девались все прочие? Ну, и опять наводят пушки, опять напускают шавок – не шелохнемся, все как один! Что ж бомбардиры-то наши? а вот что: попалят, попалят, увидят, что втуне, – и разойдутся[242].

В пьесе Аксакова мы видим такую же историю: преступное поведение в отношении женщин неблагородного происхождения и жестокие наказания крестьян воспринимались в уголовной палате как понятная слабость. Судить за такое было неприлично, и, как утверждал Жомов, только бесчестные, корыстные судьи низкого происхождения могли дать ход таким делам. И именно от них, от таких «шавок» защищали друг друга люди чести, дворяне[243].

Честь дворян как этическая основа порядка вообще и правильного судопроизводства в частности[244] стала отчетливо проблематизироваться с начала XIX века[245]. Уже упоминавшийся в первой главе судебный деятель николаевского времени М. А. Дмитриев подчеркивал, что только обеспеченное потомственное дворянство с традициями чести могло быть опорой справедливого правосудия. В этом его убеждал опыт собственной семьи. В своих мемуарах «человеком непоколебимой справедливости» он называл деда – богатого сызранского помещика екатерининского времени, любившего выезжать в город в сопровождении небольшой свиты[246].

По делам своих имений дед Дмитриева был прекрасно осведомлен в законах о межевании, «а будучи богат, он никого не боялся и потому, при разговоре о делах, был гроза сызранских судей». Убогие познания в законах местных судей и их недостойное поведение мемуарист передавал в двух семейных анекдотах. В одном дед стыдил сызранского судью за то, что тот законы не читал: «Ох, пробовал читать, батюшка! – отвечал судья. – Ну и что же? – Хуже выходит!»

Вторая история о справедливом деде обличала хозяев продажных судей – сутяг-дворян, незаконно отсуживавших землю у малосильных соседей. Когда хитрый и корыстолюбивый дворянин Василий Борисович Бестужев попытался незаконно «оттянуть судом землицы» у деда Дмитриева, тот сделал публичное заявление. Когда в гостях зашла речь об их тяжбе, дед Дмитриев прямо сказал Бестужеву, что не даст ему отсудить свою землю, но готов переписать ее на Бестужева, если тот при всех признает, что тяжба незаконна. Жадный Бестужев после некоторых колебаний сделал это, и дед исполнил свое обещание. Далее Дмитриев с удовольствием описывал, что с тех пор сутяга Бестужев перестал существовать для деда. Даже когда Бестужев бывал в доме деда по случаю приезда его сына, с которым Бестужев вместе служил в гвардии, хозяин вообще с ним не разговаривал, намеренно игнорируя его.

Приведенная семейная история является свидетельством не только болезненного самолюбия богатого старика. Сам Дмитриев-внук видел в поступках деда проявление справедливости и чести, свойственных лучшим представителям дворянского сословия. Но есть в ней и ценное, не отрефлексированное Дмитриевым-внуком общее место: небогатые, не обладающие честью судьи, пусть даже и дворяне, не могли обеспечить правильный ход правосудия.

В целом в николаевское время отчетливо прослеживается тенденция романтизировать дворянство, которое в качестве морального авторитета и чести нации было способно деятельно участвовать в жизни страны. Свидетельство этому мы можем найти, например, в стихах графини Евдокии Ростопчиной. И в заметках А. С. Пушкина «О дворянстве» (1830) речь идет об особых правах российского дворянства – праве собственности и праве «частной свободы». Право «частной свободы» было следствием права собственности и поэтому накладывало некоторые обязательства. Пушкин считал, что, поскольку дворянство богато, оно может не трудиться, посвящая свое время защите народа. Но для этого дворянство обязано быть просвещенным и учиться «независимости, храбрости, благородству (чести вообще)». Признавая, что эти «качества природные», то есть принадлежат всем людям вне зависимости от социального статуса, Пушкин указывал на то, что «трудолюбивому классу» развивать их некогда[247].

Непросвещенные, хоть и богатые дворяне – сутяга Бестужев, взявший продажных судей на содержание в Сызранском уезде, и изображенный Пушкиным в «Дубровском» помещик Троекуров – люди без чести, а потому они не могли стать защитниками народа. На их фоне декабристы пытались делом утверждать другую модель честной достойной службы, в том числе и на судейских должностях, совсем не престижных.

О новаторстве такого социального эксперимента говорит яркий эпизод из воспоминаний декабриста Пущина. Осуществляя собственным примером идейную программу перерождения государства, красавец аристократ Пущин сменил свой конно-артиллерийский мундир на гораздо более скромный мундир надворного судьи[248]. В нем в 1824 году на балу московского генерал-губернатора Голицына он танцевал с губернаторской дочерью. Увидев эту картину, московский «туз» князь Юсупов не смог скрыть своего изумления: «Как! Надворный судья танцует с дочерью генерал-губернатора? Это вещь небывалая, тут кроется что-то необыкновенное!»[249] Обратим внимание на слово «кроется». Действительно, декабристы действовали с умыслом, и когда умысел проявился во время бунта, то «необыкновенные» танцы прекратились.

Яркий эпизод с танцем губернаторской дочери и надворного судьи наглядно показывает, что суд в николаевское время был местом, где достойным людям было находиться зазорно. Неслучайно в пьесе Аксакова рассуждающий о справедливости дворянский заседатель Жабин сетовал на то, что бумаги судебных дел написаны отвратительными почерками: это подчеркивало контраст его благородных намерений и дикости канцелярских судебных порядков. Общим местом было представление, что в суде правят канцелярские крючки и корыстные заседатели от сословий, решающие судьбы людей с возмутительной безответственностью. Именно ее Аксаков-драматург стремился показать, используя в своей пьесе важный лейтмотив: вся болтовня заседателей и их механическое подписывание приговоров проходят на фоне арестантов-крестьян, в течение целого дня ждущих решения своей судьбы.

Несправедливость суда над непривилегированными подданными

Любопытно, что в своих ревизорских отчетах 1844 года Аксаков не выделял сословную несправедливость приговоров суда как отдельную проблему. В отчетах сенатору Гагарину он концентрировался на систематическом пробуксовывании требований закона по нескольким направлениям, совпадавшим в земском и уездном судах:

• медленность;

• неправильная сдача в архив неоконченных дел;

• совершенное упущение некоторых дел и предписаний из виду;

• беспорядочность в производстве следствия;

• уклончивость в исполнении предписаний[250].

Аксаков относил незаконные решения в отношении крестьян в то время к последней группе нарушений в работе судов – к уклонению судей от исполнения предписаний законов. Как предполагал бороться с ними ревизор – титулярный советник? В соответствии с миссией правоведов[251] он видел свою роль не только в том, чтобы найти нарушения, но и в том, чтобы дать мощный импульс к их исправлению в будущем.

В работе с астраханскими чиновниками Аксаков разработал особую систему. Зафиксировав нарушения, ревизор требовал от чиновников деятельного исправления ошибок. Вот как в письме родным он подчеркивал воспитательный эффект своей системы: «Все замечания кладутся тут же карандашом, потом приводятся в порядок, и я делаю судье запросы, на которые он обязан мне давать письменное объяснение, так что каждое упущение очищено или сознанием, или достаточным оправданием» (курсив мой. – Т. Б.)[252].

В отчете он записывал, что «разъяснил» уездному судье Законы о состояниях – ту часть, в которой прописывалось, что помещики должны

обязываться подпискою в нечинении ищущим вольности побоев и наказаний без ведома Полицейского начальства.

Это разъяснение потребовалось потому, что в соответствии с интересами дворян в Астрахани не помещики, а сами ищущие вольности крестьяне облагались дополнительными требованиями. Не помещики подписывали гарантии в нечинении наказаний желающим выкупиться крестьянам, а крестьяне облагались дополнительными обязательствами. Помещики же безнаказанно их истязали, хотя по закону обязывались не только воздержаться от побоев, но и дать письменную подписку об этом. Аксаков удовлетворенно отмечал в отчете: «В следствие моих замечаний Судья уведомил меня о том, что в уездном суде сделано постановление о обязании помещиков подпискою»[253].

Такое же нерадение проявляли уездный и земский суды в решении вопросов, касающихся нижних сословий вообще и инородцев в частности. С возмущением Аксаков писал о том, как на два года уже затянулось решение вопроса о судьбе девочки Прасковьи, прижитой крепостной крестьянкой с матросом Данилою Васильевым. Губернское правление прислало ее дело в Уездный суд, чтобы «сделать по этому предмету заключение: следует или Прасковью возвращать в помещичье владение, или оставить при отце?» Ревизор Аксаков указывал, что, пока уездный суд затягивает решение этого дела, закон не соблюдается – ведь матрос не подлежал гражданскому суду. Даже для его допроса по закону нужно было призвать депутата, «чего не сделано»[254].

Смиренно ждущие приговора крестьяне в пьесе, как уже говорилось, присутствовали на заднем плане как незримые свидетели бесконечно попусту болтающих судей. Им уделили внимание только в заключительных явлениях пьесы. Уже когда судьи собрались ехать на светское мероприятие, в присутствие наконец вводят крестьян-арестантов. Они показаны Аксаковым преступниками поневоле – в драке они убили вора. Секретарь зачитывает, что они оправдывали себя тем, что «выведены были из терпения бездействием будто бы земской полиции и грозящим им разорением»[255]. Крестьянка с грудным ребенком обвинялась в том, что не донесла на них. Крестьян приговаривают к каторжным работам, а мать младенца – к поселению в Сибири. При этом другую крестьянку, которую уличили в воровстве, суд отпускает с формулировкой, принятой в дореформенном судопроизводстве: «оставить в сильном подозрении». Затем отдельно оглашается приговор крестьянину, обвиняемому в организации неповиновения помещику и «в неоднократной подаче незаконных просьб государю императору». Если предыдущие обвиняемые кланялись иконам после оглашения приговора, то «зачинщик неповиновения» объявляет, что хочет обжаловать приговор, но его уводят конвоиры. Как бы смягчая резкий эффект от его недовольства, секретарь поясняет: «Да-с, он, видно, не знал, что ему можно жаловаться только после наказания, уж из каторги…»[256].

До отправки на каторгу или в Сибирь всем преступникам назначались телесные наказания, которым не подвергали дворян. Четкое разделение представителей сословий на тех, в отношении которых допустимы или недопустимы телесные наказания, поддерживало строгую социальную иерархию. Так, ревизор Аксаков ставил на вид астраханскому уездному суду неправильное наказание коллежской регистраторши с сыном за побои мещанки. Виновные в побоях не могли быть посажены на хлеб и воду, так как это являлось телесным наказанием, недопустимым для дворян.

Конец пьесы заострял проблему справедливости представленного на сцене правосудия. Строгие приговоры крестьянам нарочито контрастировали с законной безнаказанностью помещика Жомова, избивавшего своих крестьян и гувернантку. Но к такому открытому обличению дворянского правосудия Аксаков пришел, только выйдя в отставку. Из Астрахани же он вернулся блестящим молодым чиновником с прекрасными перспективами на службе, в значительной степени удовлетворенным своим вкладом в работу ревизии. Показательная ревизия Гагарина была отмечена как весьма успешная, а ревизор Аксаков выделен особо. По представлению Гагарина Аксаков был в июне 1845 года «Всемилостивейше пожалован в Коллежские асессоры»[257], в тот чин, о котором мог только мечтать Хлестаков из гоголевского «Ревизора».

«Благородный чиновник, подлый чиновник»

По окончании ревизии Аксаков вернулся к своей прежней службе в московский Сенат. И тут его ждала интересная перемена ролей. В письме товарищу-правоведу Ф. А. Бюлеру он с негодованием писал, что в преддверии ревизии из Санкт-Петербурга его работа в присутствии стала невыносимой. На Аксакова возложили бессмысленную работу – «очковтирательство» столичному ревизору (на что не хотели тратить время даже осуждаемые им астраханские чиновники). Будни Аксакова теперь были заняты совершенно бессодержательным заполнением пустого места в бумагах:

«У нас в настольных реестрах слишком много белого места, надо исписать, непременно исписать, а то министр подумает, что мы ничего не делаем»… – говорит мне вчера ст<атский> сов<етник>, двора его и<мператорского> в<еличества> камергер, состоящий за обер-прокурорским столом Ханыков, глупое полено[258].

Из других писем Аксакова видно, что вызывавшая раздражение сенатская нервотрепка по поводу предстоящей ревизии отвлекала его от поэтических трудов. Стихи Ивана Аксакова, до того известные лишь людям его круга, с начала 1845 года стали публиковаться[259]. Аксаков снискал похвалу Н. В. Гоголя, который с одобрением отозвался о гражданском пафосе молодого поэта: «В юноше виден талант решительный, стремление приспособить поэзию к делу и к законному влиянию на текущие современные события»[260].

Этот отзыв Гоголь дал на стихотворение Аксакова, заканчивающееся словами горького сожаления о том, что исполнение гражданской мечты недоступно для его современников:

А сколько прежде поколений

Ждет вновь неправедность судьбы,

И бремя тяжкое стремлений,

И оскорбительность явлений,

И безутешныя борьбы![261] (Курсив мой. – Т. Б.)

Отметим «оскорбительность явлений» как важное понятие для понимания мотивации Аксакова как чиновника-правоведа. Чрезвычайно деятельный идеалист, как впоследствии охарактеризует его супруга, Аксаков всерьез воспринял воспитательные задачи отечественного «правоведения». По мысли Сперанского, в отличие от отвлеченной юриспруденции, русский аналог этого понятия – «правоведение» – подразумевал возвышение закона в практике судов, то есть последовательное правоприменение.

Аксаков стал самым ревностным исполнителем этой идеи. Письма родным молодого чиновника пестрели упоминаниями о систематическом изучении Свода законов и успехах его применения во время ревизии и в дальнейшей судебной деятельности. Протекции именно по судебной линии стал просить Аксаков у товарищей-правоведов, когда разочаровался в своей сенатской «бумажной» службе. Благодаря их помощи в 1847 году Аксаков получил назначение в Калужскую уголовную палату.

Но реалии судопроизводства, убогость и «животная жизнь» служителей закона как в провинции, так и в столицах постепенно лишали Аксакова надежды, рожденной в стенах Училища правоведения. В письмах наиболее близким однокашникам он откровенно говорил о том, что изменил взгляды на суть службы и должен переменить вектор своего служения. От следования букве закона он решил отойти, чтобы руководствоваться лишь голосом совести. Еще со времен написания своего дипломного сочинения в Училище правоведения Аксаков подчеркивал значение нравственного закона, нарушение которого «оскорбляло общественное сознание и чувство правосудия граждан»[262]. Поэтому суд в сознании юного правоведа был «объективной силой» правосудия, защитником «общественной безопасности», который мог судить за преступления, неизвестные закону.

Эти взгляды Аксакова опирались на поэтические представления о праве и справедливости любимых им еще с юности немецких поэтов-романтиков Гейне, Шиллера и Гете, чьи лирические герои смело вступали в бой с несправедливостью, даже если она была освящена авторитетом закона. Воздействие бунтарского потенциала немецкого романтизма пытались пресечь в России разного рода запретами. Пьесы Шиллера не пропускались театральной цензурой[263], а в Училище правоведения преподавателю немецкой словесности было запрещено упоминать о «Фаусте» Гете, о чем вспоминали И. С. Аксаков и К. П. Победоносцев в переписке[264]. Однако запретный плод, как известно, гораздо слаще: вдохновленный поэтической доктриной Шиллера «восстановления человека в его неотъемлемых правах» (Wiederherstellung des Menschen In seine unverlierbaren Rechte)[265], Аксаков хотел действовать.

В письме своему товарищу Д. А. Оболенскому он писал:

Я решительно убеждаюсь, что на службе можно приносить только две пользы: 1) отрицательную, т. е. не брать взятки, 2) частную, и только тогда, когда позволишь себе нарушить закон. Что проку, что закон соблюдается, когда это соблюдение закона не уничтожает зла, не вознаграждает невинность[266].

Месяцем позже, отвергая предложение некогда желанной прокурорской должности, он разъяснял другу Бюлеру:

…мои политические мнения получили другое направление, которому я всегда, впрочем, сочувствовал. И я не хочу принадлежать правительству, т. е. тому, от чего терпит Россия[267].

Общую пользу Аксаков видел теперь только в общественной деятельности, направленной на изменение системы. В этом намерении его окрыляло поощрение Гоголя. Молодой Аксаков готов был «вооружаться» всеми своими талантами, чтобы, говоря словами Гоголя, «законно влиять на текущие современные события». Ревностная служба закону привела правоведа-Аксакова к необходимости пересмотреть роль образованного класса. Теперь он хотел не только утверждать законный порядок, но и «законно влиять» на настоящее. Так, освободившись от честолюбивых карьерных мечтаний, Аксаков направил свое внимание на более правильные, с его точки зрения, пути достижения позитивных изменений.

Аксаков надеялся, что в должности председателя Калужской уголовной палаты у него будет больше времени на литературную деятельность, а также что в скором времени он сможет выйти в отставку. Однако, будучи человеком ответственным, он самым активным образом включился в работу Уголовной палаты, хоть и не оставил идею покинуть службу. С большим удовольствием отмечал Аксаков в письмах к родным в 1847 году, как достойно он вел себя перед лицом надвигающейся ревизии столичного сенатора. В отличие от перетрусившего председателя Калужской уголовной палаты, ленивого картежника, Аксаков держался уверенно и не делал никаких распоряжений перед ревизией. В письмах родным он писал, что не боится ревизии, потому что «разрешение дел производится мною самым добросовестным образом и между тем довольно быстро. …часто приходится из пяти или шести томов (Свода законов. – Т. Б.) выбирать статьи для какого-нибудь незначительного решения»[268].

Даже презирая службу как таковую, называя ее «подлой», правовед Аксаков продолжал быть идеальным чиновником, в руках которого пятнадцатитомный Свод законов был средством утверждения законного порядка. Он с удовольствием отмечал, что новое Уголовное уложение, несмотря на тяжеловесность языка, позволяет судье выносить более справедливые решения. Оно требует от судей гораздо большей ответственности:

Наказания очень строги, но зато судья имеет право принимать в соображение даже нравственные побуждения преступника, как то: бедность, сильное оскорбление и множество других. Конечно, это подает повод к большим злоупотреблениям. Между тем, как я рад этому, ибо звание судьи возвышается, от него требуется глубокое понимание человека, он не простой исполнитель буквы, по духу этих законов ему дается довольно большое поприще для толкования обстоятельств, – вероятно, другой плут, уездный судья, начнет делать такие толкования и рассуждения, что невольно пожалеешь о данном ему произволе[269].

Осознавая собственное профессиональное превосходство и высокий уровень нравственных притязаний, столичный правовед с нескрываемым презрением относился к уездным судьям в Астрахани и судебным служителям в Калуге. Вполне вероятно, они заслужили это в том числе и своей неприемлемой для Аксакова безответственностью. В письмах родным он постоянно жаловался на то, как его коллеги по Калужской уголовной палате уклоняются от действий и решений. Так же как в Астрахани, калужские чиновники не только плохо знали законы, но даже не стремились их узнать. Они проявляли неуместные, по мнению Аксакова, неторопливость и мягкость[270] и довольствовались умением составлять отчетные документы о своей деятельности. В итоге местные суды, в том виде, как это было представлено в их отчетах, частично соответствовали требованиям закона. Для центральных властей вполне умело создавалось впечатление, будто чиновники на местах в целом знают и исполняют закон.

В своей пьесе Аксаков показывал, что за преступным уклонением от настоящих решений стоит некая «вековая мудрость», которую он стремился разоблачить. От ее лица выступал Семен Иванович Посошков, герой с говорящей фамилией, 57 лет, из военных, который уже 17 лет служил заседателем. С ним спорил дворянин следующего поколения – годящийся ему в сыновья 30-летний Алексей Александрович Жабин, отставной капитан, одетый по последней моде. (При этом оба они, в свете рассматривавшейся в первой главе записки Сперанского о преобладании военного начала над гражданским в управлении, были представителями как раз военного начала.) Почему старшего из них, человека «старого покроя», Аксаков назвал Посошковым?

В сочинении «О скудости и богатстве» (1724) Иван Тихонович Посошков настаивал, что над судом людским стоит суд Божий. Понимание собственной греховной природы должно удерживать судей от слишком жестоких приговоров. В пьесе Аксакова эта мысль в устах персонажей выхолащивалась до якобы богоугодного уклонения от своего решения по делу под предлогом, что от них «ничего не зависит». Так, опытный заседатель Посошков советовал молодому и амбициозному дворянскому заседателю Жабину больше доверять системе и подписывать приговоры не читая:

…делайте, как я, батюшка Алексей Александрович, оно и для совести-то спокойнее, ей Богу! Ведь, по правде сказать, что толку, что вы прочтете приговор или нет? дела же вы все-таки читать не станете? (Курсив мой. – Т. Б.)[271]

«Добродушный» призыв уклоняться от решений, чтобы совести было «спокойнее», – мастерски переданная Аксаковым боль российского правосудия. Извращенное представление о совести судейских, которое автор хотел продемонстрировать публике, было поистине ошеломляющим. Чтобы представить все лицемерие недостойных судей, он вкладывал в уста молодого Жабина пафосный протест: дескать, так может пострадать правосудие. На это Посошков доводил до крайности доводы своего знаменитого прототипа, говоря, что правосудие само по себе, а уголовная палата – сама по себе. По этой логике помещик может своей волей судить своих крестьян, ведь от порядка в поместье зависит благосостояние помещика. Они – первая забота помещиков. В государственном же суде справедливость – дело корпоративное:

…а где дело-то поважнее, там и секретарь смотрит в оба! Ведь коли нас станут судить, так и он не отвертится… Да и то вы в расчет возьмите, ведь ваши решения просматривает Прокурор и Губернатор; за неправое решение кто отвечает? Не мы одни, и они также… У нас оттого и заведение такое, коли Прокурору что в решении не нравится, или Губернатору, так мы домашним образом и переправляем дело. Что его в Сенат-то таскать! Зато уж если все промахнемся, или дело решим криво, так уж все молчок, друг друга не выдадим, все шито да крыто, дело-то ведь общее, батюшка Алексей Александрович[272].

В конце опытный судебный заседатель Семен Иванович подчеркивал буквальное понимание богоустроенного порядка, радикально заостряя воззрения реального Посошкова:

все (вздыхая) Богом держится. …Нам за нижними инстанциями, да за губернатором, да за прокурором, да за секретарем знающим хорошо жить, ей-Богу, хорошо![273]

Жабин, который более других судей говорил по-французски и вообще мнил себя человеком цивилизованным, в итоге согласился с Посошковым: нужно жить со всеми, как принято, – «по-приятельски, потому что все под Богом ходим»[274].

Тем приятнее заседателям было обнаружить дворянскую солидарность и принципиальную позицию по делу Жомова, в котором все судьи от дворянства выступили однозначно против доводов секретаря. Тот разъяснял им, что по закону Жомов может быть признан виновным в разных преступлениях, если суд примет в качестве доказательств против него свидетельства его крепостных. Сама идея учесть такие свидетельства возмутила всех судей, кроме судьи от купечества, который в обсуждении не участвовал.

В итоге этого обсуждения недавно разглагольствовавший о высокой миссии правосудия Жабин с тем же пафосом напоминал коллегам, что суд является правительственной властью в губернии и «в видах правительства поддерживать власть помещика и звание дворянина»[275]. Поэтому обвинить Жомова означало бы противоречить политике правительства. По сути, восторжествовало практическое понимание корпоративного правосудия, в котором дворянские интересы помещиков Дракиных и Расплюевых защищали дворяне на служебных должностях. При этом наибольшее возмущение Аксакова вызывали лицемерные суждения заседателей о богоугодном порядке, учрежденном правительством «по совести», когда начальству всегда «виднее».

При таком понимании судьями своей роли приговоры были канцелярским делом, искусством правильного составления бумаг. Посулы и подарки за нужные решения «по-приятельски» тоже не были редкостью и, как пишет историк Д. В. Тимофеев, часто привлекали на выборные должности соответствующих представителей дворянства, заставляя других, достойных, уклоняться от таких должностей[276].

Несмотря на то что Аксаков не хотел служить и отвергал увещевания старшего брата-правоведа Григория дождаться возможности изменить ситуацию, со службы он ушел не по своему желанию. Его принудили к увольнению те самые доносы, которые он так горячо приветствовал в своем дипломном сочинении.

Расставание со службой

Доносы стали естественным следствием той самостоятельной позиции, которую Аксаков занял в Калуге во время своей почти двухлетней службы товарищем председателя Калужской палаты Уголовного суда. Откровенная переписка Аксакова с родными о его судейских буднях позволяет увидеть, как он выполнял требования закона в реальной жизни. В отличие от дворянского заседателя Посошкова, для Аксакова правосудие было не умиротворение, но справедливость. Справедливость же часто подразумевала конфликт интересов.

С большим жаром судья Аксаков описывал родным свой конфликт с депутатом-священником[277]. Без депутатов по закону нельзя было решать дела особых корпораций – военной, флотской и церковной. В деле о порядке возмещения ущерба от кражи церковного имущества депутат отказался принять точку зрения Аксакова. Смысл этого спора Аксаков подробно разъяснял родным.

Он писал, что закон не давал никакого алгоритма действия, если не было подозреваемых в краже. Однако существовала практика, при которой по суду денежное взыскание по цене похищенного «налагалось безо всякого закона» на церковного сторожа. Ему вменялась вина за упущение в охране церкви. Так как обычно на эту работу шли старики, отставные солдаты и «люди самые бедные», они не могли возместить убытки из своих средств. Им присуждались казенные работы, «долгими годами» которых ущерб можно было возместить. Аксаков находил подобную практику совершенно «нелепой».

С юридической точки зрения, за кражу должен был отвечать виновный в краже, тогда как нерадивый сторож должен был отвечать за свою оплошность, если, конечно, в его контракте не были прописаны условия возмещения возможного убытка. Но такого контракта с церковными сторожами никто не заключал. Поэтому Аксаков не без гордости писал о своем кардинальном решении:

Всем подобным делам я дал другое направление[278], мнение нижних инстанций уничтожил и написал, чтоб сторожей от взысканий освободили. По этим делам должен присутствовать депутат с духовной стороны, священник какой-нибудь. Является он в середу и говорит, что не может подписать нашего решения, что церковь не удовлетворяется, не соблюдены ее интересы, что таких решений прежде никогда не бывало и пр. Я отвечал ему, что не отступлю ни пол запятой, что отныне, покуда я здесь, в палате, других решений и не будет…[279]

Далее Аксаков объяснял родным, что пытался убедить священника в том, что «выжимать последнюю каплю из старика не по-христиански», но

депутат подал мнение, с которым, конечно, палата не согласилась и которое он теперь представил архиерею, а сей полезет в Синод, откуда, вероятно, придет скоро закон о соблюдении церковного интереса как казенного![280]

Гордость Аксакова по поводу своего принципиального неприятия позиции депутата показательна. Аксаков-судья был убежден в своей единоличной правоте, с которой «конечно» согласна палата. Его позиция теперь принципиально отличалась от той, что он высказывал как ревизор, отмечая, что провинциальные судьи незаконно не учитывали мнения депутатов. Также можно отметить, что пафос принципиального судьи, решающего дело в отсутствие закона, контрастирует с тем, каким выпускник-правовед видел правильное разрешение такой ситуации.

Как мы помним из начала главы, всего несколько лет назад в своем дипломном сочинении Аксаков предписывал суду в случае неясности в законах обращаться к Верховной власти (через вышестоящие инстанции). Теперь, к его большому возмущению, именно это и делал депутат-священник, намереваясь через Синод получить разъяснения Верховной власти и защиту интересов церкви. Судебная же палата никуда не обращалась, удовлетворившись уверенностью столичного правоведа Аксакова в справедливости его решения. Вообще, кажется, Аксаков-судья совершенно забыл, как в своем дипломном сочинении порицал опасный субъективизм судьи. В том же письме от 15 февраля 1846 года, рассказав о промежуточной победе над депутатом от духовенства, Аксаков сообщал родным о трениях с прокурором, который

надоел своими пустыми и подьяческими протестами… Я сам пишу ответы, довольно эффектные и резкие, где вывожу на чистую воду, без подьяческих темных фраз, всю нелепость его замечаний. …Прокурор покуда замолк, но взял копии с моих ответов, вероятно, для отсылки к министру, у которого это существо департаментского происхождения на отличном счету. Да черт с ними![281]

Ощущая собственное превосходство над прокурором, Аксаков подчеркивал, что тот лишь жалкий чиновник, соединяя в подобной оценке два негативных образа судебного «крючка»: старый образ пронырливого подьячего дополнялся новым – «существо департаментского происхождения». Отметим, что при этом Аксаков с его «эффектными ответами» на протесты прокурора сам начал играть роль судьи так, как это предписывал Гоголь в своих рекомендациях актерам для постановки «Ревизора»:

Судья – человек меньше грешный во взятках; он даже не охотник творить неправду… Он занят собой и умом своим, и безбожник только потому, что на этом поприще есть простор ему выказать себя. Для него всякое событие, даже и то, которое навело страх для других, есть находка, потому что дает пищу его догадкам и соображениям, которыми он доволен, как артист своим трудом. Это самоуслажденье должно выражаться на лице актера. Он говорит и в то же время смотрит, какой эффект производят на других его слова. Он ищет выражений[282].

Представляется, что слова Гоголя о подобном типе судьи отчасти применимы к Аксакову. Однако «выражений» своей смелости и правды он искал не только в работе, но и в своей страсти – сочинительстве. С 1845 года Иван Сергеевич выступал в печати со стихотворными произведениями, и позиция смело творящего литератора возвышала его над остальными чиновниками.

Но перед кем красовался судья Аксаков? Наверное, перед теми, кого он с удовольствием посылал к черту, завершая свой рассказ о конфликте с прокурором: «Да черт с ними!» «Они» – это конкретные лица: священники и прокурор, воплощавшие «путы и сети» сословных, корпоративных связей и интересов калужского общества[283]. Эти «путы» были частью имперского порядка, в котором закон действовал в той мере, в которой это было угодно местным властям и тем, кто осуществлял проверку их деятельности. Горделивый и «эффектный» стиль Аксакова, как он сам писал о нем, им был не нужен.

В марте 1849 года он был арестован Третьим отделением и несколько дней провел под арестом[284]. Ему было приказано ответить на двенадцать вопросов, которые в основном касались разных высказываний Аксакова в частной переписке, позволявших заподозрить его в «неблагонадежности». Сам термин «благонадежность» появился при Екатерине, означая в том числе требование соотносить свои действия с благом для государства[285]. Но в николаевское время, как обращает внимание Виктория Фреде, чиновники Третьего отделения считали неблагонадежными тех дворян, которые не исповедовались и не причащались, то есть пренебрегали своим долгом служения Богу[286]. Такие дворяне как будто ставили свое «внутреннее убеждение» выше закона небесного, что потенциально позволяло им отойти от обязанности подчиняться воле императора – по велению Бога – не за страх, а за совесть. Поэтому подозрительное отношение к ним, как к предрасположенным к нарушению законов, вполне объяснимо. Аксаков же явно позволял себе возвышать свою совесть над авторитетом законов, смело толкуя их смысл не из личного интереса, а из соображений высшей справедливости, как мы видели в его споре с церковным депутатом.

Поэма о беглом крестьянине «Бродяга», которую Аксаков читал в литературных салонах и своим знакомым, также была весьма подозрительна, поскольку выглядела как воспевание недозволенного поведения. Третье отделение просило Аксакова прояснить два вопроса: о смысле, который он хотел в нее вложить, и почему ее героем является беглый крестьянин. Аксаков отвечал, что за основу своего творчества он брал знания, почерпнутые из своей службы по уголовным делам:

оттого, наконец, что этот тип мне как служившему столько лет по уголовной части хорошо знаком. Крестьянин, отправляющийся бродить вследствие какого-то безотчетного влечения ко всему широкому пространству русского царства (где есть где разгуляться!), потом наскучивший этим и добровольно являющийся в суд – вот герой моей поэмы[287].

Прямые ответы Аксакова и благостная картина беглого человека, добровольно сдающегося суду, вызвали положительную оценку Николая I. Он дал резолюцию главе Третьего отделения отпустить арестованного. Тем не менее Аксаков был оставлен под негласным наблюдением.

После этого в 1850 году как чиновник особых поручений при Министерстве внутренних дел Аксаков прибыл на службу в Ярославль, где проводил ревизию и по поручению начальства изучал деятельность местных раскольников, но и оттуда последовал донос в Третье отделение. Враги-чиновники воспользовались именно творчеством ревизора-правоведа для сведения счетов. Осенью 1850 года ярославский военный губернатор А. П. Бутурлин снова донес Третьему отделению, что Аксаков читает в обществе свою поэму противозаконного содержания под названием «Бродяга», о которой он уже давал объяснения. Оттуда донос был направлен министру внутренних дел графу Л. А. Перовскому, который затребовал от Аксакова текст поэмы.

Ознакомившись с текстом, министр не нашел в нем ничего противозаконного, но рекомендовал Аксакову воздержаться от творчества: «…желательно, чтобы Вы, оставаясь на службе, прекратили авторские труды»[288]. Аксаков был оскорблен и 5 февраля из Ярославля ответил графу Л. А. Перовскому так же «свободно и смело», как он судил в Калуге:

Никто никогда не мог и не может упрекнуть меня в лености или в нерадивом исполнении своего долга, потому что к деятельному служению побуждаюсь я ответственностью – не перед начальством моим, – а перед моею собственною совестью[289].

То, что Аксаков ставил ответственность перед своей совестью выше воли начальника, было признано дерзостью, а сам тон письма был найден неприличным. Аксаков подал прошение об отставке, которое было удовлетворено. В бумагах Аксакова сохранилось письмо Перовскому, в котором Аксаков признавал «по совести», что был резок с министром, но настаивал на «праве говорить правду»:

Я хочу иметь в службе возможность сохранить под чиновническим мундиром человека честного (в обширном смысле этого слова); хочу иметь начальника, способного понять и уважать это требование (а потому и обращаюсь к Вам); хочу пользоваться правом говорить правду, без лести, разумеется, но и без резкости и запальчивости (в чем, по совести, не могу не сознавать себя виновным); желаю, наконец, иметь средства существования не по званию помещика[290].

Аксаков как типичный правовед

Судьба Аксакова-правоведа определенно отражает ту моральную миссию, которую желали принять на себя молодые образованные дворяне. Они хотели служить по закону и по велению совести одновременно. На этом пути Аксаков, представитель известного дворянского семейства, мог продвинуться гораздо дальше, чем бедный выпускник университета, судебный секретарь-сирота, которого он изобразил в своей пьесе. Намерение соединить закон и совесть в службе чиновника выпускник-правовед Аксаков провозглашал уже в своем дипломном сочинении. Ставя задачи «общественной справедливости» выше имеющегося закона, он еще в юные годы признавал приоритет морали над правом, если совесть требовала осудить то, что закон не считал преступным. «Служение правде» правоведов придало силы новому важному дискурсу морализма в обсуждении суда и законов, который раньше был известен только в литературе, но теперь стал проникать в правоведение и судопроизводство.

Смело выступая против рутинных корпоративных порядков в калужском суде, Аксаков являл собою положительный «тип правоведа», в начале 1850-х годов уже известный публике. Так, библиофил Г. Н. Геннади в 1854 году писал в своем дневнике об одном из героев «Марева» Писемского, воплощавшем «тип правоведа – бесстрашного, каких много нынче служит в провинции»[291].

Однако быстрое разочарование в законе, который не создавал преград несправедливым и коррумпированным чиновникам, заставило Аксакова поставить свою совесть выше закона. Подобные трансформации происходили с большинством его товарищей-правоведов. Возможно, поэтому в речах выдающихся выпускников Училища правоведения на его первом юбилейном вечере в 1860 году никто не упоминал понятий «право» или «закон», но, как уже отмечалось в первой главе, все фокусировались на борьбе с неправдой как главном деле правоведов.

Особый статус правоведов и других выпускников привилегированных императорских училищ позволял им действовать «эффектно» и при этом пользоваться протекцией товарищей в столице и не только. Однако постепенно и отрицательные стороны щеголеватых карьеристов-правоведов тоже стали восприниматься как типические. В «Петербургских трущобах», чрезвычайно популярном романе Всеволода Крестовского, печатавшемся в 1861–1862 годах, отмечены такие характерные черты «лицеистов и правоведов»:

тузики мира бюрократического, обыкновенно предпочитавшие более одежды пестро-полосатые и всегда следовавшие самой высшей моде, благодаря тому отпечатку лицея и правоведения (это не то, что университетский отпечаток), который, не сглаживаясь «по гроб жизни», всегда самоуверенно присутствует в их физиономии, манерах и суждениях. Они с большим апломбом рассуждали в умеренно-либеральном тоне о self-governement и сопрано Бозио, о политике Росселя и передавали слухи о новом проекте, новых мерах и новом изречении, bon-mot Петра Александровича[292].

Крестовский подчеркивал, что именно статус правоведов, как и выпускников других привилегированных училищ, становился пропуском в высшую касту чиновников. При этом сама миссия Училища начала терять свою новизну, опускаясь до пресловутой суетливой новизны двора, где менялось все, кроме тщеславия и порока. Думается, что фиксируемая в приведенном типическом описании пустота правоведов при их видимом блеске была отражением ставшей популярной сразу после смерти Николая I метафоры «лжи и призрачности» николаевского порядка, опорой которого призваны были стать правоведы и политическая полиция Третьего отделения.

Насколько уникальным был опыт Аксакова? Можем ли мы видеть в нем частное проявление общей тенденции этической критики правосудия в России? Важно, что сам Аксаков при всей своей творческой индивидуальности и при своем стремлении выступать «эффектно» представлял свои этические требования к действительности как особенность времени:

В нынешнее царствование во многих сердцах пробудились угрызения совести. Спрашивали себя: не виноваты ли мы перед русским народом, старались воскресить в себе русского человека[293].

В долгосрочной перспективе борьбу Аксакова за законность и справедливость правосудия нужно рассматривать как промежуточную стадию между дворянским и разночинным этапами критики системы юристами. (Более подробно о них пойдет речь в пятой главе.) Представитель старшего поколения М. А. Дмитриев был апологетом дворянского превосходства в службе по чести[294]. Аксаков, напротив, мыслил себя не исключительно дворянином, но «русским человеком». Осознавая свои привилегии – прежде всего как сына помещика с сотнями крестьянских, – Аксаков действовал в соответствии со своеобразным этическим императивом, который, по его мнению, мог изменить Россию. Эти настроения присутствовали уже в 1810-х – начале 1820-х годов в легальной деятельности членов тайных обществ, стремившихся служить максимально справедливо на государственной службе, в том числе и в судах[295]. С этой точки зрения Аксаков развивал известный еще поколению его отца конфликт устремлений совести и реалий чиновной службы. Сергей Тимофеевич в назидание детям оставил в семейном альбоме стихотворение «Стансы», превозносящее нравственный выбор его автора:

Спокоен я в душе моей,

К тому не надобно искусства;

Довольно внутреннего чувства,

Сознанья совести моей.

Моих поступков правоты

Не запятнает власть земная,

И честь моя, хоругвь святая,

Сияет блеском чистоты![296]

Однако в реальности самому С. Т. Аксакову, как и любому другому чиновнику, не всегда удавалось соответствовать высоким идеалам. Гораздо большую свободу собственным действиям и побуждению к действию других давала литература, и Аксаков-старший, а затем и его сыновья, Константин и Иван, много и с удовольствием писали.

Друг С. Т. Аксакова Н. В. Гоголь, тонко чувствовавший нерв совести своего времени, радикально заострил его в «Развязке „Ревизора“», написанной в 1846 году. Драматург хотел, чтобы эту развязку играли в самом конце пьесы, чтобы у зрителей осталось четкое понимание, какую мораль они должны вынести[297]. В сцене развязки публика должна была уяснить, что в пьесе ей был представлен не уездный город, а город души каждого, в котором нерадивые чиновники – это человеческие страсти, лжеревизор Хлестаков – ложная светская совесть, тогда как настоящий ревизор – совесть карающая или суд Божий над человеческими пороками. Друзья Гоголя, в том числе и С. Т. Аксаков, с которыми он поделился своим замыслом развязки-разъяснения, посчитали, что публика не поймет эту «проповедь» с театральных подмостков[298].

Если морализаторские амбиции Гоголя, его настоятельно-назидательный призыв помнить о Страшном суде и жить по совести представлялись чересчур прямыми, то «Судебные сцены» Аксакова, ставя, по сути, ту же задачу, решали ее с меньшей назидательностью. Реалистичность и документальность пьесы Аксакова также обличали «светскую совесть». Вполне приличные и привычные ее проявления были показаны И. С. Аксаковым как бессовестные по существу. Мириться с ними, как это делал его отец, уже не представлялось возможным. Вместе с Оболенским и другими правоведами он выступал за отстаивание правды и справедливости «общих дел», которые должны превалировать над частными выгодами, прикрытыми корпоративными интересами.

Именно поэтому Аксаков-судья в Калуге разоблачал сословный интерес церковного депутата как несправедливый и не брал его в расчет в своем решении дела. Точно так же в своей пьесе он обнажал узаконенные в приговорах суда сословные интересы дворян беспрепятственно и даже демонстративно властвовать над своими крестьянами и прислугой. Борясь за справедливые решения, Аксаков первоначально стремился привлечь на свою сторону лишь сослуживцев и родных. Закончив с чиновничьей карьерой, он продолжил свою борьбу за «царство Правды», призывая теперь в союзники публику и рассчитывая на ее поддержку.

В этом взгляды Аксакова отличались от узкосословных амбиций поколения Дмитриева, которое видело способность действовать честно и служить нелицемерно по закону только в старинном и обеспеченном дворянстве. Для этого поколения только такие дворяне были, выражаясь словами русского посла в Англии начала XIX века С. Р. Воронцова, особыми людьми чести «среди нации… невежественной и развращенной»[299]. Аксаков же использовал свое привилегированное положение для утверждения общедоступной добродетели совести и обличения тех, кто позабыл о ней. Закон при этом отступал на второй план, потому что был всего лишь инструментом, который мог работать на любое решение. Ставя совесть выше закона, Аксаков опирался на значительную литературную традицию суда публики, речь о которой пойдет в следующей главе.

Глава 3

На правду и суда нет: «законодательные» и «судебные» функции литературы

Благодаря книгопечатанию, уменьшилась в Европе жестокость преступлений, заставлявших дрожать наших предков, бывших по очереди то тиранами, то рабами.

Ч. Беккариа. «О преступлениях и наказаниях».

В отсутствие открытых судебных заседаний театр, литература и публицистика позволяли отвечать интересам публики к суду и связанным с ним нравственным дилеммам. Романы, повести, пьесы, поэмы, оды, фельетоны и прочие формы художественного публичного выступления приглашали читателей порассуждать о (не)справедливости, преступлении, вине и ответственности. В таких рассуждениях читатель мог руководствоваться прежде всего чувствами, обходясь без юридической теории или статей Свода законов. В этой главе речь пойдет о том, как литературные грезы и интересы литераторов начали формировать суждения публики о суде.

Могущественную силу воздействия литературы на действительность в модерном мире ощущали все образованные люди XIX века. Пожалуй, наиболее авторитетно это сформулировал историк Алексис де Токвиль в своей знаменитой книге 1856 года «Старый порядок и революция». В ней движущей силой Великой французской революции он назвал мечтателей-литераторов и их безответственное творчество, порождающее недовольство реальностью и притязания на ее изменение[300]. В долгом XIX веке литература на множестве блестящих примеров доказала, что может действительность преобразовать в слова, а человеческую жизнь – в изображение. Это наблюдение как будто подтверждает обвинение Токвиля: от безобидного фельетона до террора один шаг.

Для литературоцентричной российской культуры «террористический» потенциал литературы как сферы социальных экспериментов представляет особый интерес. Еще Ю. М. Лотман показал, что начиная с XVIII века стремительно развивающаяся литература стала полем сосуществования разных культурных миров, в которых старое и новое, заимствованное и свое творчески перерабатывалось и воспринималось как полезное в реальной жизни. Именно в литературе стало отчетливо обозначаться отмежевание прозападной дворянской культуры. Оно стало следствием мощной прививки всех европейских литературных жанров в первой трети XVIII века и их быстрого усвоения на русском языке[301]. На этой основе в русской литературе и критике XIX века стремительно происходило специфическое «одомашнивание» глобальных политических вопросов современности, почерпнутых на Западе.

Подчеркнем важный момент, который мы начнем раскрывать в этой главе: вместе с европейской литературой XVIII века в Россию проникало и политическое направление морального суждения о вымышленном – художественном и теоретическом. Воспринимая и перерабатывая французские и английские образцы, российские авторы и их читатели усваивали и политические задачи культуры как творческой критики настоящего. Райнхард Козеллек четко обозначил эту тенденцию развития современности: совестливое суждение о воображаемом переносилось в существующую реальность и задавало векторы «кризиса» и «необходимости», которые определяли требования к настоящему и формировали будущее[302]. Козеллек показал, что тем самым совершалось возвращение частного морального суждения в публичную сферу, где монополией на истину владело государство. Это возвращение пересматривало старый политический консенсус в Европе, когда моральное суждение субъекта было заперто в рамках «частного мнения», а государственная монополия на истину и силу обеспечивала мир после кровопролитных религиозных войн. Европейский просвещенческий проект поставил вопрос о правильности и справедливости такого положения дел. Важнейшим условием для поиска новых форм достойной жизни просветители провозгласили моральную свободу как гражданскую общественную ценность, не скованную частными рамками.

В Россию эти европейские явления доходили двумя путями. С одной стороны, государи уверенно осваивали идеи о непогрешимой суверенной власти абсолютистского государства и подчиненной ей совести подданных, что было показано в первой главе. С другой стороны, развивался и просветительский этос облагораживающей европейской культуры со «взрослым», в кантианском смысле, и ответственным благонадежным подданным в центре. Представление о таком желаемом векторе развития для Российской империи было очень устойчивым, несмотря на его потенциально подрывной потенциал, как мы видели на примере И. С. Аксакова во второй главе.

Однако насколько сильно фантазии литераторов о свободном моральном суждении могли повлиять на Россию, где уровень грамотности оставался крайне низким на протяжении всего имперского периода и радикально повысился только большевистским ликбезом? Этот вопрос заостряет спор о несоответствии публики и публичной сферы в России условной западноевропейской схеме[303], стоящей на трех китах политической философии Канта, Арендт и Хабермаса[304]. В этой дискуссии представляется правильным сосредоточиться на «моментах гласности» в российской истории[305], когда существование публичного обсуждения общих дел было значимой реальностью. В подобных ситуациях и неграмотная городская публика на уровне аффекта могла проникаться энтузиазмом читающей публики. Эпоха гласности 1850–1860-х годов была именно такой. Публичный, аффективный моральный суд, вышедший на передний план в то время, задал общественно-политическому развитию России революционное направление. Это явление нельзя уяснить без понимания длительной предыстории развития судебной функции читающей публики.

Судебные амбиции русской литературы в диалоге с имперской властью: поединок придворных поэтов 1744 года

Бурный рост печати в первой половине XIX века привел к тому, что наступление «суда литературы» на все сферы жизни стало отчетливо заметно и в России. У этого своеобразного явления была своя предыстория, в которой можно заметить интересную параллель в развитии правосудия и литературы. Решающую роль для развития суда публики, так же как и в случае с развитием судебной системы, сыграли имперские амбиции российской власти. Если с 1722 года во всех судебных местах империи на судейском столе должно было находиться Зерцало, то в судейских сердцах, в идеале, помимо страха суда Божия должны были звучать величавые оды о царстве правды и о божественных силах, помогающих побеждать в битве с врагами[306]. Именно об этом писал в своем известном стихотворении 1780 года Г. Р. Державин, яркий поэт и министр юстиции:

Восстал всевышний бог, да судит

Земных богов во сонме их;

Доколе, рек, доколь вам будет

Щадить неправедных и злых?

Ваш долг есть: сохранять законы,

На лица сильных не взирать,

Без помощи, без обороны

Сирот и вдов не оставлять.

Ваш долг: спасать от бед невинных,

Несчастливым подать покров;

От сильных защищать бессильных,

Исторгнуть бедных из оков[307].

Кирилл Осповат показал, что, восславляя государственный суверенитет, светская литература XVIII века стала важным подспорьем для продолжения наступления светской власти на сферы, ранее подконтрольные только православной церкви[308]. Подчинив церковное управление одной из петровских коллегий – Синоду и упразднив экономическую самостоятельность православной церкви, обновленное Петром государство начало утверждать свои новые богоугодные добродетели в одах. Именно этот литературный жанр был призван властью стать новой проповедью государственных ценностей[309], а светская литература постепенно стала теснить религиозные тексты, претендуя на роль учителя жизни. Театральные представления, открытые изящной публике Петром I, выполняли ту же воспитательную роль, высмеивая неправильное, с государственной точки зрения, поведение в комедиях и возвеличивая добродетель в трагедиях. Театр и литература с их нравоучительной прагматикой вовлекали публику в осуждение пороков и вознаграждение добродетели, тем самым способствуя формированию «судебных амбиций» публики[310].

Если попытаться проследить генеалогию «судебных амбиций» литературы в России, то мы, вслед за В. Г. Белинским, должны принять за отправную точку елизаветинское время. В 1744 году произошло знаменательное событие, с которого можно отсчитывать историю апелляции к суду публики в литературном споре. Речь идет об известном печатном состязании поэтов и драматургов – Сумарокова, Тредиаковского и Ломоносова. В 1744 году они анонимно представили книгу-диспут «всех читающих обществу»[311], в которой на суд публики предложили свои одические переложения 143-го псалма Ветхого завета – псалма Давида. Каждый поэт анонимно изложил текст псалма тем стихотворным размером, который, по его мнению, наиболее приличествовал оде.

Этот известный поединок[312] стал не просто важной вехой реформы стихосложения, в которой каждый из поэтов имел шансы утвердить свое понимание новой нормы силлабо-тонического письма для оды. Для нас важна судебная составляющая книги-диспута. Она заложила два согласованных представления о состязании литераторов перед публикой в литературной критике и печати вообще. Иными словами, то, каким образом Ломоносов, Сумароков и Тредиаковский приглашали публику выбрать лучший стихотворный размер, заложило основу базовых представлений о суде публики. В чем заключались эти представления?

Во-первых, противоборство предполагало равенство притязаний на истину участников литературного процесса при условии наличия у них литературного дарования. Поэты выступали анонимно, а следовательно, читатель мог считать их изначально равными в стихотворном искусстве. На это указывал эпиграф из «Науки поэзии» Горация, который анонимные авторы привели со своим переводом: «Sic honor et nomen divinis vatibus atque carminibus venit», то есть: «Сим образом искусные Стихотворцы и их Стихи честь и славу себе получают».

Во-вторых, влиятельным представлением стало признание силы за определенными приемами художественного мастерства. Профессиональной основой спора объявлялась древняя наука поэзии. В состязании поэтов спор шел о равнозначно легитимных размерах стихосложения, из которых публика должна была выбрать наиболее соответствующий высокому регистру одического стиха. Тредиаковский, который перевел на русский язык «Науку поэзии», выбрал для диспута эпиграф из той ее части, где Гораций говорил о высоком предназначении первых великих поэтов. Они толковали божественную волю, покоряли своим пением силы природы, вели воинов в бой и совершали прочие великие поступки[313].

Предполагаемая доступность мастерства анонимных поэтов дополнялась широтой аудитории неизвестных судей, к которым обращались поэты за решением. Здесь примечателен выбор для состязания именно псалма из Псалтири, а не оды того же Горация или популярного в то время Буало. Действительно, церковнославянский текст Псалтири был доступен гораздо более широкому кругу публики, чем античные или французские тексты. При этом русские divinis vatibus, которых Тредиаковский скромно перевел как «искусные стихотворцы», отсылали знающего читателя к детально описанным Горацием священным (divinis) началам поэзии. Эта заявка на сакральное также, возможно, определила выбор текста из Псалтири.

Вообще в этом диспуте поэтов отчетливо проявились новые начала власти в обществе Нового времени: сакральное (слово Божье, пересказанное в псалме) вошло в союз с техникой (приемами стихосложения). Именно этот союз, судя по всему, обеспечил значимый рост общественного престижа поэзии и литературы вообще в елизаветинское время. Кирилл Осповат, продолжая исследования Б. А. Успенского и В. М. Живова[314], показал, что десакрализация религиозного и подчинение его государственным задачам проходили в рамках переноса «священного» в сферу эстетического[315]. Включение широкой «литургической публики» в обсуждение светских явлений, каковым являлся спор об одическом переводе псалма, также работало на десакрализацию. М. В. Ломоносов в рассматриваемой книге-диспуте выразил эту мысль следующим образом:

Но я, о Боже, возглашу

Тебе песнь нову повсечасно;

Я в десять струн тебе согласно

Псалмы и песни приношу,

Тебе, Спасителю Царей,

Что крепостью меня прославил,

От лютого меча избавил,

Что враг вознес рукой своей.

Можно сказать, что печатный диспут 1744 года не только дал толчок развитию судебных компетенций публики, но и начал трансформировать уже разрабатываемую государством политическую функцию изящной литературы. Теперь в сферу светского обсуждения ее общих норм помимо стихотворца входил и читатель, претендующий на право судить о прочитанном. Мнение публики поэты объявляли важным для принятия решения о правильном размере стиха для русской оды. Приглашая публику рассудить их, три ведущих русских поэта признавали право публики выносить решение о наиболее «приличном» размере стиха для выражения национальных идей на русском языке в оде, то есть право судить[316].

Самым кратким образом отметим грубо-оскорбительный характер полемики, которую вели между собой соревновавшиеся поэты в дальнейшем. Так, например, Сумароков в «Двух эпистолах» 1748 года, недвусмысленно указывая на Тредиаковского, обращался к нему с такими обличениями: «склад твой гнусен», «спроси хотя у всех… тебе пером владети грех»[317]. Тредиаковский не оставался в долгу и, протестуя против публикации этого стихотворения, справедливо писал, что «язвительство» Сумарокова нарушает правила литературной полемики: «не пороки пишушчих больше пятнаются, сколько сами писатели»[318].

Как видим, внимание к личности субъекта и публичное ее обсуждение становилось своеобразной литературной практикой, предвосхищая публичный суд над личностью преступника. Подобно тому как прокурор будет стремиться создать негативный образ подсудимого у присяжных, поэты-соперники стремились очернить друг друга. Аналогичным образом в судах развернется спор о личности преступника между прокурором и адвокатом.

Забегая вперед, отметим, что новый суд, введенный в 1864 году, основывался на схожем представлении о судебных способностях публики, присяжных и государственных судей. Если они и не были равны в своих знаниях о юриспруденции и законах, то их уравнивала совесть. Во второй части книги будет показано, что эта идея, хоть и сложная в исполнении, представлялась вполне реальной. То, что совесть присяжных приравнивалась к совести судебных чиновников-юристов, было зафиксировано в Судебных уставах 1864 года. В них было прописано, что наравне с законом присяжные заседатели и все участники суда по должности – обвинитель, защитник, председатель судебного заседания – должны руководствоваться моральным суждением по совести. Совесть стала восприниматься особым свойством любого человека, которое нужно правильно применить в суде. Литература подготавливала писателей, читателей и театральных зрителей к общественному опыту применения совести.

Во многом общественное воздействие литературы на совесть судей объясняется схожестью механизмов ее воздействия на читателей и зрителей в трагедии. Их суть сформулировал Тредиаковский, критикуя «не изрядную» трагедию своего соперника Сумарокова. Он напоминал, что «сушчественных свойств трагедии» два – ужас и жалость[319]. Те же «существенные свойства» обнаруживаются в судебном поединке обвинения и защиты. Если прокурор требует сурового наказания, указывая на ужас преступления и вызывая жалость к его жертве, то адвокат на первое место ставит жалость к преступнику и ужас ситуации, когда преступление совершилось как бы само собой, без злой воли человека. Все это мы сможем проследить, когда перейдем к анализу конкретных судебных процессов, но сейчас подчеркнем, что литература стала своеобразным учителем чувств, воспитателем сочувствия публики. Именно сочувствие станет важной составляющей публичных судебных заседаний с участием присяжных, поэтому понимание особенностей морального суда литературы абсолютно необходимо. Без морального суда литературы Судебная реформа 1864 года не воспринималась бы такой значимой и успешной.

Важно отметить, что, призванные стать воспитателями подданных, литераторы второй половины XVIII века начали претендовать на роль, близкую по своему значению к законодательной. Они заявили о своем праве авторитетно судить не только о литературе, но и о ее главном средстве – литературном русском языке. Так, участник диспута поэтов Александр Петрович Сумароков (1717–1777), считающийся отцом русского театра и первым профессиональным русским литератором, наиболее последовательно выступал за защиту «правильного русского языка» от разного рода «порчи»[320]. Его основной мишенью был «подьяческий слог», которым затуманивался смысл законов и творилась несправедливость по всей России[321]. В своих произведениях Сумароков обвинял канцелярских служащих в том, что стиль их письма намеренно искажает истину в государственных делах. Так, он видел хитрый расчет канцеляристов даже в редком использовании знаков препинания, которым действительно отличаются документы середины XVIII века[322]:

Точек и запятых не ставят они для того, чтобы слог их темнее был, ибо в мутной воде удобнее рыбу ловить[323].

Противопоставляя испорченный канцелярский язык правильному литературному, Сумароков обличал неправильности орфографии, лексики, синтаксиса и пунктуации «подьяческого вздора», даже особенности почерка канцеляристов, и использовал дидактический жанр наставления, чтобы аллегорически «казнить» ненавистных подьячих на правильном литературном языке:

Вместо чтоб сказати: Который подьячий взял с меня взятки, и который заслужил себе за то наказание; котораго крючкотворца севодни сковали за вину, за которую осудили его повесить. Могу я так сказать… Подьячего взявшаго с меня взятки, и заслужившаго себе наказание, скованнаго за вину, и осужденнаго на виселицу[324].

В целом Сумароков стал первым критиковать язык судопроизводства (и делопроизводства вообще), в котором, по его остроумному замечанию, вследствие разнообразных манипуляций теряется суть дела:

Многие пишут присудствовать; ибо подьячие чают то, что сие слово не от Суть но от Суда[325].

По мнению Сумарокова, истинную суть вещей должны были выяснять ученые, которым «позволено изображать кажущееся истиною, хотя оно и не основательно»[326].

Конечно же, в XVIII веке в подобном суде публики могли участвовать лишь читатели весьма узкого круга, которые получили экземпляры книги-диспута от самих поэтов и их друзей в качестве некоего знака вежливости или почтения. Театральными постановками высоких драматических произведений, торжественным чтением од или критических эпистол могли наслаждаться только привилегированные подданные. В XIX веке с ростом образованности в обществе читательский круг расширялся[327], одновременно с этим росли и претензии писателей на суд, особенно на суд о настоящем судопроизводстве.

Совесть на службе престолу и естественный закон

Притязания образованных подданных на право судить о правильном и неправильном в государстве во многом были связаны и с тем, что начиная с Петра российские законодатели XVIII века стремились вовлекать больше подданных в государственные проекты, действуя не только «насильством», но и поощрением, стимулированием, разрешением. Так, в самом языке деловой речи XVIII века фиксируется появление множества слов для выражения разрешения. Это было связано с вниманием к законодательству других империй и заимствованию оттуда как идей, так и техники управления. Помимо традиционного выражения разрешения в законе – при помощи понятия «воля» (дать волю, дать на волю) – в петровском законодательстве становятся популярны полонизмы дозволять(ся), позволять(ся), допущать(ся) (ср. dozwolić, pozwolić, dopuszczać). В екатерининское время они дополняются европейскими кальками иметь право (нем. Recht haben; фр. avoir le droit), иметь власть (нем. Gewalt/Macht haben; фр. avoir le pouvoir), властен (фр. autorisé; нем. berechtet, befugt, bevollmächtigt)[328].

Новые слова и понятия помогали проводить в жизнь идеи просвещения подданных, необходимые, чтобы положиться на их благоразумие в государственных делах, особенно в делах местного управления. Такие идеи были наиболее характерны для царствования Екатерины II. Самым ярким их проявлением стали хорошо изученные символические акции просвещенной государыни – екатерининский Наказ уложенной комиссии (1766) и сама Уложенная комиссия (1767–1768). В XIX веке Уложенную комиссию Екатерины и не написанный ею кодекс стали изображать как прецедент работы в императорской России учреждения квазипарламентского типа, которому просвещенная государыня доверила быть соучастником в разработке реформ[329]. Несмотря на то что уложение так и не было создано и пафос екатерининского Наказа депутатам оказался таким же блестящим и бесполезным, как позолоченный ковчег, специально созданный по приказу монархини для оригинала Соборного уложения[330], оценка этого проекта подданными была положительной. Профессор государственного права А. Д. Градовский писал в своем учебнике 1872 года, что работа комиссии «усилила и освежила» отечественное право «новыми элементами, почерпнутыми из народного источника»[331].

Такую благожелательную интерпретацию кодификационного проекта Екатерины II можно объяснить тем, что императрица соединила прогрессивные европейские идеи о праве в Наказе с практикой, напоминающей народное правотворчество, в Уложенной комиссии. Тем самым проект Екатерины создавал очень привлекательный, модерный образ России как «цивилизованной» державы с конституционными основами. Такая интерпретация[332] созидалась самой Екатериной, которая проявила беспрецедентную активность в популяризации своего замысла[333]. Для сравнения вспомним, что о более скромной Уложенной комиссии Елизаветы (1762–1764), созванной из представителей трех сословий, почти ничего не известно, тогда как представление об Уложенной комиссии Екатерины II как об оригинальной мере нового политического курса «законной монархии» прочно вошло в литературу[334].

Наказ Екатерины, как известно, был написан под влиянием разных «передовых» представлений и адресован тому же «всех читающих обществу». Своим Наказом императрица, вслед за Монтескье и особенно Беккариа, проводила важную идею о специфическом характере судебной власти и о необходимости некоторой ее автономии.

Екатерине оказались особенно близки мысли просветителей о связи правосудия и нравов. Наиболее последовательно эту связь разработал Чезаре Беккариа. Именно на его модный трактат «О преступлениях и наказаниях» 1764 года Екатерина опиралась в своем Наказе, цитируя автора часто почти дословно. С. И. Зарудный, один из архитекторов Судебной реформы, настаивал, что из нашумевшей книги Беккариа Екатерина заимствовала для своего Наказа почти сто статей об уголовном суде. В своем исследовании Зарудный констатировал, что трактат Беккариа – «это не итальянская, это скорее русская книга, написанная только на итальянском языке: Екатерина Вторая ее усыновила»[335].

Объясняя смысл своего трактата, Беккариа писал, что его труд – это ответ на течение жизни, которая изменяет человеческие и, следовательно, государственные представления о справедливости. Если «справедливость божественная и справедливость естественная по сущности своей непоколебимы и постоянны»[336], то государственная справедливость меняется из-за изменений в обществе. Поэтому происходит переоценка пользы тех или иных человеческих действий для изменяющегося коллектива и его интересов. Если богословы занимаются «границами правды и неправды в отношении существа добра и зла каждого действия», то государственную справедливость определяют «писатели». К ним причислял себя и Беккариа, которого Екатерина приглашала приехать в Санкт-Петербург для деятельного участия в создании нового общества и государства в Российской империи. Так же как и Беккариа, Екатерина относила себя к «писателям», формирующим новую реальность. Поэтому ее Наказ был не только законодательным манифестом императрицы-учредительницы, но в том числе и упражнением в творческой созидательной рефлексии о государственной и человеческой справедливости[337].

Возможности «писательского» моделирования справедливости Екатерина проверяла в своих пьесах и других литературных занятиях. Ее «артистический» проект был направлен на то, чтобы содействовать преобразованиям именно через работу с подданными, путем их улучшения. Уже в первый год своего правления Екатерина приступила к практическим шагам, чтобы «вывести новую породу людей» и тем самым запустить механизм саморазвития общества. Одним из таких шагов можно назвать одобренный императрицей в 1863 году педагогический план И. И. Бецкого «Генеральное учреждение о воспитании юношества обоего пола».

Наказ Уложенной комиссии 1766 года и предоставленную им возможность для депутатов откликаться на передовые идеи своими предложениями можно считать продолжением проекта саморазвития общества через распространение прогрессивных идей. В этом же ключе можно рассматривать и журналистскую кампанию Екатерины, начатую изданием ею «Всякой всячины» в 1769 году. Неслучайно то, что преемственность в этом проекте наблюдалась даже на уровне исполнителей. Так, издателем сатирического журнала «Всякая всячина» стал статс-секретарь Козицкий, переводчик Наказа на латинский язык. Появившиеся затем «И то и се», «Ни то ни се», «Смесь» и «Адская почта», как и «Поденщина», выходили под патронажем императрицы.

Все перечисленные выше периодические издания сделали объектом своей сатиры устаревшие представления о добре и зле и стремились вовлечь в свои педагогические упражнения читателей, обращаясь к «суду публики» от лица своих просвещенных авторов. Один из авторов «Всякой всячины» писал, что прибегает именно к этому суду, потому что считает публику «за судью справедливого»[338].

Частыми героями обличений екатерининских сатириков становились продажные судьи, жулики-подьячие и, что характерно, псевдописатели, творчество которых низводилось до «рвотного средства». Настоящие же писатели осознавали себя в духе пафосного латинского выражения, которое избрало в качестве эпиграфа издание «И то и се»: «Concordia res parvae crescunt , discordia magnae dilabuntur» («Согласием малые государства укрепляются, от разногласия величайшие распадаются»). С целью публичного контроля за отправлением правосудия известный литератор Фонвизин на страницах «Собеседника», издаваемого императрицей, выступал с инициативой систематически печатать судебные тяжбы и решения по ним:

Многие постыдятся делать то, чего делать не страшатся. Всякое дело, содержащее в себе судьбу имения, чести и жизни гражданина, купно с решением судебным, может быть известно всей беспристрастной публике; воздастся достойная похвала праведным судиям, возгнушаются честные сердца неправдою судей бессовестных и алчных[339].

Эта идея, в порядке частной инициативы, но с посвящением государыне, воплотилась в издании, выходившем в 1790–1791 годах под говорящим названием «Театр судоведения, или Чтение для судей и всех любителей юриспруденции, содержащее достопримечательные и любопытные судебные дела, юридические исследования знаменитых правоискусников, и прочие сего рода происшествия, удобные просвещать, трогать, возбуждать к добродетели и составлять полезное и приятное времяпровождение»[340].

Смена политического и культурного курса, связанного с присоединением Крыма в 1783 году и укреплением «русской партии» с ее опорой на самодержавие, усугубилась после революции 1789 года. Прежние проявления «свободоязычия» в целом были признаны нецелесообразными, и прежние инициативы стали неуместны, что отразилось на судьбах сурово наказанных милостивой государыней-Фелицей Радищева и Новико́ва. Сатирические журналы Новикова «Трутень», «Пустомеля», «Живописец», «Кошелек», а также успех его частной типографии перехватили просвещенческую писательскую инициативу Екатерины. Новиков стал претендовать на неподобающую самостоятельность, выходя, таким образом, из-под контроля абсолютистского проекта регулируемого саморазвития общества. Подобных деятелей требовалось приструнить, объяснив при этом публике, что бескорыстное служение общим интересам может исходить только от мудрой монархини[341]. Суд публики, который стремилась развивать Екатерина, параллельно становился и судом над публикой.

Еще до кровавых революционных событий во Франции величие дела заботы об общем благе противопоставлялось мелким интересам «стихомарателей». Их, так же как и подьячих, обвиняли в том, что они руководствуются только собственными интересами, исходя из которых и составляли любые документы. «Не одних подьячих, но и стихомарателей надо бы называть крапивным семенем!»[342] – негодовали сатирики.

Вообще противопоставление корыстных интересов всех мало-мальски образованных поданных высокоморальным устремлениям суверена и его искренних соратников-администраторов стало своеобразным общим местом европейских монархий XVII–XVIII веков. Такой модус рациональной организации общего блага с опорой на государственный учет и контроль продвигали ученые и практики камералисты, специфически реализуя идеи Просвещения о лучшей организации общества. Они разрабатывали нюансированную систему налогообложения, совершенствования судебных практик и других форм дисциплинирования подданных для лучшего функционирования государственной машины[343].

В своем правлении Екатерина использовала разные идеи своего времени, в том числе и заключенные в настоятельных просьбах подданных[344]. В соответствии с пожеланиями депутатов Уложенной комиссии[345] она предприняла деятельные шаги по упрочению сословных институтов самоуправления. После восстания Пугачева императрица, не отказываясь от идеи стимулировать саморазвитие общества, начала большие управленческие преобразования. В «Учреждениях для управления губерниями» 1775 года был утвержден принцип сословного правосудия. Помимо судов для дворян, горожан и крестьян с выборными судьями, которые должны были осуществлять корпоративные гарантии законности и справедливости, в каждой губернии учреждался особый Совестный суд[346]. Это был всесословный судебный орган. В нем коллегия из шести дворянских, городских и сельских заседателей (по два человека от сословия) под председательством совестного судьи разбирала дела не только по закону, но и на основе «естественной справедливости», «следуя моральным правилам „человеколюбия“ вообще», «почтения к особе ближнего», «отвращения от угнетения»[347]. Историки спорят о том, откуда Екатерина черпала вдохновение для учреждения Совестного суда, однако чаще всего склоняются к английским образцам[348]. Данный тип суда рассматривал преступления, не представлявшие серьезной опасности или требовавшие, ввиду особых обстоятельств, отхода от применения уголовного закона. К ним относились, например, преступные действия детей против родителей, несправедливые разделы имущества и т. п.

Впервые в истории российского права Совестному суду были даны полномочия рассматривать правомерность предварительного ареста подследственного или обвиняемого. Основываясь на требовании гарантий «личной безопасности каждого верноподданного» (ст. 395), Екатерина предписывала именно этому всесословному суду проверять обоснованность заключения под стражу в случае апелляции арестованного[349]. Если заключенному в течение трех дней не было предъявлено обвинение, Совестный суд обязывал тюремную администрацию доставить содержащегося под стражей в суд. В случае отсутствия оснований для предъявления обвинений в оскорблении монарха, государственной измене, тяжких уголовных преступлениях Совестный суд обязывал отпускать заключенного на поруки с препровождением дела для законного судебного разбирательства в обычные суды. За невыполнение решений Совестного суда на администрацию тюрем налагались значительные денежные штрафы (ст. 401).

Конечно, реализация таких серьезных полномочий на практике зависела от конкретных обстоятельств в каждой отдельной губернии[350]. Определяющим фактором здесь была уверенность в собственных силах самих заседателей Совестного суда, в которых законодатель видел «людей добросовестных, законы знающих и учение имеющих». Как указывали исследователи, такие вряд ли могли найтись среди представителей низших сословий[351], да и сам председатель такого суда должен был соединять в себе все эти качества в превосходной степени и быть облеченным доверием губернатора или наместника, который утверждал его и всех остальных председателей судов в должности.

Показательна попытка Екатерины подключить к суду по закону суд по совести и активно задействовать сословный корпоративный интерес. Приглашение подданных судить, опираясь на свою совесть, и на законном основании вступаться за неправомерно помещенных под арест отчасти являлось признанием невозможности эффективно контролировать деятельность судейских чиновников. Многочисленные отчетные ведомости и книги, которые надлежало заполнять судейским служителям, не способствовали качественному отправлению правосудия[352].

Усиление надзора и контроля из центра в ходе судебно-административной реформы Екатерины сопровождалось ростом государственного притязания на все стороны жизни подданных в логике светского и духовного «исправления»[353]. Согласно с общеевропейской политикой общего блага на основе Gute Policey Нового времени[354] в Российской империи просвещение и общественное принуждение к беспорочной службе отечеству стали основой судебных преобразований. Начатое при Петре, дисциплинирование подданных стало активно развиваться именно в екатерининскую эпоху. Литература же, соединив постулаты Просвещения с задачами практичного камерализма, начала восприниматься как важный инструмент смягчения нравов и исправления пороков[355].

Проблема заимствования служебного понимания совести

Судебная функция совести наличествовала в самом определении этого понятия. В Академическом словаре русского языка 1822 года понятие «совесть» означало «врожденную силу, способность судить нравственную доброту или худобу наших деяний»[356]. Эта сила-способность имела божественный источник, что наглядно демонстрировали примеры словоупотребления из Ветхого и Нового заветов, приведенные в указанном и более ранних словарях[357].

Наделенное большой обвинительной силой понятие совести очевидным образом использовалось не только в религиозном дискурсе, о чем свидетельствует, например, известный спор уехавшего от опричнины князя Курбского и царя Ивана Грозного. Курбский прямо писал царю, что в бессмысленном и богопротивном насилии опричнины повинна «прокаженная» царская совесть, о чем все убитые Грозным поведают на Страшном суде. «Больную» совесть царя обличала «свидетельствующая» совесть его критика[358].

В ответ на обвинения беглого боярина Грозный заявлял, что властвует по совести[359] – воздает всем подданным по заслугам и казнит только виновных. Упреки в жестокости царь отвергал как нелепые, проясняя отличие своей власти от власти других государей:

А о безбожных народах что и говорить! Там ведь у них цари своими царствами не владеют, а как им укажут их подданные, так и управляют. Русские же самодержцы изначала сами владеют своим государством, а не их бояре и вельможи!

Но Курбский настаивал на своем праве обсуждать действия царя и осуждать их. В последнем своем послании к разоблачениям совести царя он добавил свой перевод из Цицерона. Апеллируя к учению римского сенатора о «естественном законе», свое заключительное послание Курбский, как и в первом своем письме, основывал на этической критике беззаконий Грозного. Отметим, что в этом последнем письме Курбского совесть становилась таким же универсальным и доступным каждому свойством, как естественный закон природы у Цицерона. После рекомендации изучить его, Курбского, перевод римского сенатора князь опять упрекал царя в нарушении божественного закона:

и остался ты по своему прескверному произволению в своей фараонской непокорности и в своем ожесточении против Бога и совести, всячески поправ чистую совесть, вложенную Богом во всякого человека, которая словно недреманное око и неусыпный страж бережет и хранит душу и ум бессмертный в каждом человеке.

Как видим, Курбский пытался воздействовать на Грозного не только христианским укором, но и «естественным законом» римлян, имперские амбиции которых вдохновляли московских царей[360]. В доводах Курбского естественный закон язычника Цицерона, позволяющий каждому человеку разделять добро и зло, истину и ложь, – это хорошо известное христианам явление – совесть.

Спор Курбского с Иваном Грозным обозначил определенный модус этического конфликта вокруг самодержавной власти. Настаивая на том, что царская власть от Бога, Грозный подчеркивал, что осуждать ее действия – значит осуждать божественно установленный порядок. На это Курбский возражал, что для гарантий соблюдения божественного порядка всем людям дана совесть и именно она заставляет человека, забывая страх, бороться с дьявольскими кознями, обличая их[361].

Судебная функция совести, на которую, собственно, и опирался в своем обвинении царю Курбский, очень важна для нас, поскольку в дальнейшем ей будет придано большое значение в Судебной реформе 1864 года. С этой точки зрения мы должны обратить внимание на то, что словари зафиксировали судебную суть совести в том числе и как действие, о чем говорят глаголы «совестить» и «совеститься».

«Совестить», «усовестить» относилось к воздействию на кого-то и означало «возбуждать в ком совесть; убеждать, приводить в раскаяние». Возвратный глагол «совеститься, усовеститься» подразумевал связь «чувства справедливости» и действия. Это отчетливо видно в первом значении глагола «совеститься»:

внутренним чувством справедливости убеждаться (соперник мой на силу усовестился и признал свою несправедливость).

Второе значение глагола «совеститься» трактовалось как «стыдиться» и употреблялось в форме «посовеститься» (он посовестился утруждать его частыми просьбами)[362].

Как видим, примеры словоупотребления в академическом словаре подчеркивали силу совести, которая направляла к правильному, справедливому действию. Потребность приспособления совести для государственных нужд была очевидна, и Петр закрепил это государственное притязание на совесть знаменитым указом о необходимости доносить о государственном преступлении, открытом на исповеди.

С помощью подобных методов могла быть нейтрализована потенциальная опасная критика по совести царской власти и ее учреждений, которая могла привести к признанию народного суверенитета. Ответом на него была «религия самодержавия», как назвала ее фрейлина Тютчева при Николае I (мы обсуждали это в первой главе). Основной догмат этой религии – связь всех царских решений с Божьим промыслом и отказ признать какой-либо еще «естественный закон» – был отчетливо обозначен еще Иваном Грозным. Перевод Цицерона он не удостоил ответом.

Проектируя Совестные суды, Екатерина II использовала совесть как полезное для государства чувство подданных. В таком понимании совести она, как уже упоминалось выше, скорее всего, опиралась не только на языковые средства, но и на примеры иных культур, в которых работали суды совести[363]. Здесь, конечно же, мы должны вспомнить о категорическом императиве Канта как о философском монументе величию деятельной неправославной совести, двигателе либерализма и капитализма[364]. Историк рецепции Канта в России А. Круглов показывает, что категорический императив не стал для русского образованного класса чем-то сенсационным, а воспринимался как часть довольно темной метафизики кёнигсбергского философа[365].

В отличие от неясных многословных Критик Канта, «Письма русского путешественника» Карамзина (1790) стали проводником русских читателей в мир европейской совести an sich. В своем травелоге Карамзин рассказал о встрече в Кёнигсберге с «отменно белым и нежным старичком» Кантом. Карамзин подробно описывал суждения Канта как примечательные и достойные всяческого уважения размышления великого ума Европы. Путешественник передавал их таким образом:

Говорю о нравственном законе: назовем его совестию, чувством добра и зла – но они есть. Я солгал, никто не знает лжи моей, но мне стыдно[366].

Далее в конспекте речи Канта Карамзин записал, что рациональное познание человека ограниченно и наука мудрецов невежественна в Промысле «Всевечного Творческого разума».

Слова Карамзина о Канте лишены подобострастия. С философской доктриной категорического императива русский путешественник обошелся как с кёнигсбергской достопримечательностью, не вдаваясь в рассуждения на ее счет. Сообщая читателю, что Кант «говорит скоро, весьма тихо и невразумительно», Карамзин закончил рассказ о Канте словами о жилище философа: «Домик у него маленький, и внутри приборов немного. Все просто, кроме… его метафизики»[367].

Далее в «Письмах русского путешественника» автором много раз упоминается совесть в ее практическом европейском понимании, например при описании встречавшихся на пути людей. Так, он одобрял восхваление совести как добродетели, будь то надгробия знатных и уважаемых граждан или песни невинных крестьянских девушек в Германии. Но туповатого буржуа-трактирщика в Лейпциге с его рассказами о том, как, не гоняясь за барышами, он живет со спокойной совестью, Карамзин изображал комически. Русский путешественник с иронией подметил, как «совестливый» трактирщик вдруг страшно перетрусил от раскатов грома, внезапно прервавших его надоедливую браваду.

Большое уважение и самый пристальный интерес у Карамзина вызвал суд присяжных (court of equity, более известный в русскоязычной литературе как «суд справедливости») в Англии. Он отмечал, что присяжные принадлежат ко всем сословиям, и их приговоры, продиктованные одной только совестью, всегда справедливы. Они основаны, по словам Карамзина, на некоем «темном чувстве истины», о котором путешественнику рассказывали много чудесных историй, подтверждавших справедливость решений присяжных. Так, в изображении Карамзина понятие совести в Европе конца XVIII века было вынесено за рамки религиозного дискурса и работало на поддержание порядка, причудливо облекаясь в сложную философскую теорию мирового порядка Канта.

Позднее, в 1802 году, Карамзин раскрыл перед российскими читателями еще одну грань обращения к совести в практичной Европе. Как критик просвещения и бдительный просветитель своих соотечественников, он разоблачал манипулирование ею в «Исповеди» Руссо. В пародии «Моя исповедь» Карамзин обличал суждения «человека во всей правде его природы», которым лукаво изображал себя Руссо, в реальности таковым не являясь. Лирический же герой Карамзина прямо утверждал: я был виной таких вещей, «от которых волосы мои стали бы дыбом, если бы, к несчастию, была во мне хотя искра совести»[368].

В своей пародии Карамзин стремился обличить как недостойную и опасную для незрелых умов выходку Руссо, который под маской доверительного разговора по совести писал о своих аморальных поступках – лжи, разврате, манипуляциях другими людьми, – объясняя их человеческой природой. Таким образом, читая Карамзина, русский читатель на примере европейских образцов мог убедиться в том, что совесть может быть общественно полезной, если, конечно, не допускать манипулятивных передергиваний в духе Руссо. Это же подтверждал и поучительный пример кровавой Французской революции.

Опыт Карамзина показывает, как к началу XIX века просвещенные и знатные литераторы-сенсуалисты, став своеобразными «специалистами по совести», начали в своих трудах судить чувства и мысли своих соплеменников для всеобщей пользы. При этом, как показывает В. Фреде, образованные современники с конца 1770-х годов осваивали этикетный дискурс сочувствия, черпая образцы для него прежде всего в популярных европейских романах[369]. Сам же Карамзин в своих одах уже позволял себе сочувствующие суждения о действиях верховной власти. Он не только заступался за опального товарища-просветителя Новикова[370], но и приветствовал воцарение Александра I неочевидными декларациями:

Гремите, радостные лики:

«Монарх и подданный его

В душе желают одного!»[371]

То, что российский монарх и его подданные желают по совести одного и это «одно» продиктовано добром и полезно для общества, преподносилось как взаимная польза альянса литераторов и престола. Утилитаристское представление о пользе литературы для правильной проработки человеческих и общественных конфликтов стало важной функцией «писателей», которую приветствовал в своем трактате полюбившийся Екатерине Беккариа. В своем обращении к моральному сознанию читателей российская литература развивалась в русле успехов французских и английских образцов авторитетного печатного слова[372], ощущая при этом провинциальность и горесть отставания от «современности»[373].

Право на литературный суд как привилегия и эмансипирующее начало литературы

Спустя сто лет после поединка-диспута поэтов Виссарион Белинский в известной статье 1841 года, обозревая русскую литературу как историческое явление, отсчитывал ее историю именно с елизаветинского времени. Процесс становления отечественной литературы интересовал Белинского еще и потому, что в развитии эстетического воображения читателя он видел движущую силу для наступления «современности» в России. «Девятнадцатый век начался у нас раньше всего в литературе», – констатировал он[374].

Действительно, в отличие от более трудоемких новаций модерности – науки, технологий, экономического и политического переустройства – сочинительство од, повестей и романов не требовало больших издержек, что подтверждал рост числа писателей и читателей. При этом как сочинительство, так и чтение давали русскому человеку ощущение принадлежности к единому общему «европейскому миру» литературно-политических нарративов. Через воспитание и чтение образованный класс в Российской империи усвоил литературные режимы[375] соотнесения себя с «цивилизованными» народами на основе общих ценностей.

Параллельно с этим популярным универсалистским дискурсом принадлежности к единому современному миру российские монархи с начала XVIII века развивали идеологию особого государства-отечества во главе с царем. Монарх-модернизатор Петр I поставил идею отечества рядом с ключевыми ценностями русской государственности – царем и богом. Как известно, заздравный тост Петра гласил: «Здравствуй тот, кто любит Бога, меня и отечество!»[376]

Взаимодействие двух тенденций – универсального просвещенческого гуманизма и любви к отечеству – сообщало «свободоязычию» литературы специфическую направленность. «Истину царям с улыбкой говорить» стало пониматься как служба[377] литературы отечеству. В задачи этой службы стала входить и критика, иными словами, суд над устройством жизни, что как будто было позволительно просвещенным представителям высшего дворянства на службе престолу. Ярким образцом такого суда можно назвать роман одного из самых просвещенных жителей столицы екатерининского времени А. Н. Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву» (1790). Получив юридическое образование в Лейпциге, Радищев служил на таможне и имел доступ ко всем иностранным книгам, доставляемым в Санкт-Петербург. В «Путешествии…» он иронично писал, что «подтибрил» свои передовые идеи. Действительно, как показал Виктор Каплун, движущей идейной силой выступления Радищева были кантианские представления о сути Просвещения как о публичном использовании своего разума[378]. Второй важной мыслью Канта, которую творчески применил Радищев, было осознание действенности совести как «удивительной привычки», делающей человека нравственным существом. В «Критике практического разума» Кант ясно формулировал практическое действие совести против мелких человеческих интересов:

Человек может хитрить сколько ему угодно, чтобы свое нарушающее закон поведение, о котором он вспоминает, представить себе как неумышленную оплошность, просто как неосторожность, которой никогда нельзя избежать полностью, следовательно, как нечто такое, во что он был вовлечен потоком естественной необходимости, и чтобы признать себя в данном случае невиновным; и все же он видит, что адвокат, который говорит в его пользу, никак не может заставить замолчать в нем обвинителя, если он сознает, что при совершении несправедливости он был в здравом уме, т. е. мог пользоваться своей свободой; и хотя он объясняет себе свой проступок той или другой дурной привычкой, появившейся от небрежности и невнимательности к себе до такой степени, что он может рассматривать этот проступок как естественное следствие этой привычки, тем не менее это не может предохранить его от самопорицания и упреков себе[379].

Слово «самопорицание» здесь самое важное – оно передает ту силу совести, которую хотел разбудить в своих читателях Радищев, рисуя возмутительные сцены унижения человека в ситуации произвола.

В «Путешествии…» художественными средствами раскрывался чудовищный произвол самых разных властителей и чиновников, которые «отнимали у людей имение, честь, жизнь». Следуя за рассказчиком, читатель становился свидетелем самых разных несправедливостей, которые были особенно заметны из-за отстраненной позиции столичного путешественника. Этот прием автор использовал и для передачи самой важной мысли – о непосредственной причастности к беззаконию всех и каждого. Для лучшего понимания этой мысли Радищев сделал читателя свидетелем внезапного озарения рассказчика, когда тот вдруг осознал всю ограниченность своей роли защитника униженных, гордого тем, что мало бьет своего слугу Петрушку. Припомнив пощечину, данную Петрушке за нерасторопность, рассказчик корит сам себя:

– …Ведаешь ли, что в первенственном уложении, в сердце каждого написано? Если я кого ударю, тот и меня ударить может. Вспомни тот день, когда Петрушка пьян был и не поспел тебя одеть. Вспомни о его пощечине. О, если бы он тогда, хотя пьяный, опомнился и тебе отвечал бы соразмерно твоему вопросу!

– А кто тебе дал власть над ним?

– Закон.

– Закон? И ты смеешь поносить сие священное имя? Несчастный!..[380]

Как видим, в этом отрывке Радищев косвенно указывает на закон совести (категорический императив) и дает понять, что бессовестное действие хозяина было следствием угнетенного статуса Петрушки. По сути, Радищев указанным примером поясняет на практике максиму широкого образа мыслей Канта: необходимость выйти за пределы собственной, зависящей от субъективных условий точки зрения и встать на некую общую точку зрения, определить которую можно, лишь последовательно становясь на точку зрения других людей. Нравственный закон категорического императива он применял к ситуации насилия, унижающей человеческое достоинство. Ссылаясь на государственный закон, допускавший такое насилие, Радищев противопоставлял его требованию совести, осуждающему произвол узаконенного личного суда помещиков и присужденных им наказаний в отношении дворовых и крестьян. Эта практика считалась справедливой и правильной даже самыми прогрессивными людьми как во временя Радищева, так и в середине XIX века, при условии недопущения излишней жестокости. Раскаяние рассказчика и его неприятие произвола заставляют его поставить вопрос о том, как обратить внимание властей на несправедливость, совершающуюся по закону:

Я напишу жалобницу в высшее правительство. Уподроблю все происшествие и представлю неправосудие судивших и невинность страждущего. Но жалобницы от меня не примут. Спросят, какое я на то имею право; потребуют от меня верющего письма. Какое имею право? Страждущее человечество. Человек, лишенный имения, чести, лишенный половины своея жизни, в самовольном изгнании, дабы избегнуть поносительного заточения. И на сие надобно верющее письмо? От кого? Ужели сего мало, что страждет мой согражданин? Да и в том нет нужды. Он человек: вот мое право, вот верющее письмо[381].

Как видим, автор объявлял основанием для своих действий сочувствие по совести к страждущим. Оно как будто давало право выступать с суждением о действиях государства. При этом в 1790 году, так же как и в случае с диспутом поэтов в 1744-м, право выносить свои суждения на суд публики было привилегией подданных благородного происхождения (без поддержки вельможи Оленина поэты вряд ли бы опубликовали свою книгу-диспут).

Ситуация изменится только спустя полвека под воздействием капиталистических отношений, развивающихся в России и разрушающих традиции подчинения в сословном обществе. Об этом с удовольствием напишет разночинец Виссарион Белинский:

Теперь талант есть богатое наследство, он уже не ропщет на несправедливость судьбы, он уже не завидует праву знатного происхождения, доставляющего все выгоды, все блага жизни: это утешительно, это отрадно!..[382]

В другом месте он подчеркивал, что «право называться поэтом», в отличие от сословных прав, всесословно. Его дают литераторам не связи и фамилия, а издатели и критики, которые, являясь участниками литературного процесса, становятся своеобразными вершителями социальной справедливости:

И у нас, говорю я, богатый и знатный барич, привилегированный гражданин модных зал, бьется изо всех сил, низко кланяется журналисту, чтобы тот поместил в своих листках его стишки и дал ему право назваться поэтом. По крайней мере подобные явления теперь не редки[383].

Право называться поэтом для Белинского означало следовать примеру Радищева – смело выражать то, что он считает необходимым для уяснения истины. Последнее должно было отделить настоящих поэтов от корыстных подражателей. То, что «Путешествие…» исковеркало жизнь литератору, только подчеркивало серьезность и ответственность занятия литературой. Государство также оценивало эти занятия как нечто важное и значимое. Суровость приговора Радищеву, когда смертная казнь была заменена сибирской ссылкой, сообщала подданным, что моральные обличения государственной политики и законов Российской империи и впредь будут рассматриваться как бунт и пресекаться.

В такой ситуации своеобразной отдушиной образованного класса становилось интересное замещение – вместо опасного порицания действий правительства можно было позволить себе порицать коллегу-литератора, восхваляющего «недостойные» шаги правительства. Так, например, П. А. Вяземский осуждал А. С. Пушкина за «Смирись, Кавказ, идет Ермолов» в эпилоге поэмы «Кавказский пленник»:

Поэзия не союзница палачей; политике они могут быть нужны, и тогда суду истории решать, можно ли ее оправдывать или нет; но гимны поэта не должны быть славословием резни. Мне досадно за Пушкина: такой восторг – настоящий анахронизм[384].

На примере этого суждения, отрицающего оправдание государственной политики в поэтическом творчестве как «верноподданническое», которое позже повторится в отношении стихотворения «Клеветникам России», можно сделать интересное заключение. Вяземский как бы отменяет оправдательный приговор Пушкина действиям Ермолова на Кавказе. При этом и для Пушкина, и для Вяземского одинаково важно право литературы свободно судить обо всем и выносить не только обвинительные, но и оправдательные приговоры. Тема оправдания, милости как проявления высшей власти морального суда играла важную роль в саморефлексии русской литературы и не могла не повлиять на гласный суд после реформы 1864 года.

Критик-литератор как первый присяжный среди злодейства

Если в XVIII веке те, кто выступал судьями на состязании анонимных поэтов, в лучшем случае оставляли свои суждения в виде маргиналий на страницах книги-диспута, то в XIX веке голоса самих литераторов и читающей публики стали звучать намного громче. Белинский констатировал, что возможность коммерческого успеха привлекала в литературу всякую «сволочь»:

Откуда набралась эта сволочь? Отчего она так расхрабрилась? Где рычаг этой внезапной и живой литературной деятельности? … его надо искать в кармане…[385].

Осуждая бесталанных искателей наживы всех мастей, Белинский ратовал за особый статус настоящих литераторов, тех, кто с помощью виртуозной техники доносит до читателей истину, и называл таких людей судьями общества. Истина для Белинского представляла собой «интерес общий, никогда не стареющий, никогда не изменяющийся – интерес души и сердца человеческого». Миссию литературы по выяснению и выражению истины Белинский и другие критики, например Н. А. Полевой[386], уподобляли правосудию и потому использовали в своих статьях соответствующие понятия: суд, суд присяжных, адвокат, судья. Учредительные нарративы русской критики 1830–1840-х годов часто обращались к таким чертам честного профессионала-литератора, как искренность чувств, тяга к истине и литературный талант.

Еще один важный аспект воображения русской публичной сферы, которую заложили литераторы, – это ламентации по поводу «молодости», «начинания» просвещения в России. «Начинание» выработки правил одического стихосложения в 1744 году можно пунктирно продолжить жалобами Карамзина на отсутствие русской литературы в конце 1790-х. Ему вторил Пушкин в своем наброске статьи «О ничтожестве литературы русской»[387]. Белинский подвел итог этой негативной истории русской литературы, сделав своим программным лозунгом тезис «У нас нет литературы»[388].

Тезис «у нас нет суда» также происходил из ключевого тезиса модернизма о том, что современность приходит на якобы пустое место[389]. Неслучайно утверждение о нехватке правильного суда, как и правильной – гражданственной – литературы в Российской империи, активно развивали декабристы, строя свои планы обустройства новой власти[390]. В литературе посыл об отсутствии «настоящего суда» подпитывался романтическим противопоставлением несправедливого, продажного человеческого суда справедливому Божественному суду. Наиболее известный образец такого противопоставления – знаменитое стихотворение «На смерть поэта»:

Вы, жадною толпой стоящие у трона,

Свободы, Гения и Славы палачи!

Таитесь вы под сению закона,

Пред вами суд и правда – всё молчи!..

Но есть и божий суд, наперсники разврата!

Есть грозный судия: он ждет;

Он не доступен звону злата,

И мысли, и дела он знает наперед[391].

Как известно, эти строки стали поводом для разбирательства о «непозволительных стихах» Лермонтова, которое детально изучено историками литературы. Примечательно, как родственник поэта Раевский в своих показаниях об обстоятельствах создания стихотворения, по сути, оправдал поэта. В ходе разбирательства он сообщил, что, обсуждая с Лермонтовым смерть Пушкина, сказал, что Дантес и Геккерен как иностранные подданные не могут быть наказаны по русскому суду. На что Лермонтов горячо возразил: «Если над ними нет закона и суда земного, если они палачи гения, то есть божий суд». Вечером же этого дня Лермонтов и написал те самые «непозволительные» строки[392].

Показания Раевского переносили обличительный акцент стихотворения на иностранцев, оставляя царский суд и закон как бы вне критики. Но подозрения против Лермонтова и сам факт разбирательства показывают, что обличение царских законов тревожно ожидалось властью от литераторов со времен «Путешествия из Петербурга в Москву». К этому побуждали и страшный опыт Французской революции, и общий литературный контекст становления натуральной школы, в котором литератор становился гораздо более значимой фигурой, чем прежний «служитель муз» и даже «пророк».

В соответствии с общей тенденцией профессионализации и культа практического знания в мировой литературе возникала фигура литератора-специалиста, который мог ставить диагноз общественным явлениям. Он выходил за рамки функции писателей на службе государству, как это представляли Беккариа и Екатерина II. Теперь писатель не только развлекал и просвещал публику, он исследовал ее как эксперт, указывая на пороки и властно подталкивая к исправлению. Литераторы были готовы принять на себя еще более независимую роль, включая работу с закрытыми от публики местами государственной жизни. Именно таким местом был суд.

Гоголь очень точно выразил мысль о большом потенциале драматического изображения суда, сравнив романтического злодея-горца с обыкновенным судьей:

он (горец. – Т. Б.) более поражает, сильнее возбуждает в нас участие, нежели наш судья в истертом фраке, запачканном табаком, который невинным образом посредством справок и выправок пустил по миру множество всякого рода крепостных и свободных душ[393].

Обратим внимание на то, что, в отличие от далеких для большинства читателей «злодеяний» горцев, беззакония неприметного судьи вершились «невинным образом» рядом с каждым. Описанный Гоголем контраст злодеяний опирался на представление о дореформенном суде как закрытом месте правосудия, где дело, решенное неким абстрактным судейским чиновником «посредством справок и выправок», становилось государственным приговором. Рациональный модус просвещения, известный российскому образованному классу, призывал настоящих писателей, движимых благими целями поиска истины и открытия ее для сограждан, обратить свое внимание именно на обыденное зло суда.

Для анализа и исправления темной сферы бумажного правосудия российская литература начала использовать не только высокий одический слог, но и проникновенные стихи, и язвительную сатиру, и злободневные фельетоны.

Но какого обличения хотел читатель? Этим вопросом задавался и Белинский. Отвечая на него, он пересказал понравившуюся ему ироническую классификацию читателей, которую дал в своем библиографическом обзоре критик Шевырев в журнале «Наблюдатель»[394]. Шевырев разделил всех читателей критических обзоров на три класса. К первому он отнес тех, кто «с невинным чистосердечием вверяют себя совести журналиста» и требуют его мнения о книге для решения простого вопроса: купить ее или нет? Ко второму – людей ленивых, которые книг не читают, а судить о них хотят. К третьему были отнесены «люди движения, люди беспокойные, которым не сидится на месте», которые «не любят, чтобы на улицах было всегда смирно, чтоб долго не случалось пожаров», иными словами – любители скандалов.

Критик своим судом над литературными новинками должен был ответить на запросы всех трех категорий читателей. Именно на них ориентировались редакторы, в свою очередь, формируя определенный «судебный опыт» российской читательской публики, которая более чем за столетнюю историю от первого поединка-диспута поэтов выросла многократно. Коммерческий аспект литературы как выгодного предприятия, на который обращали внимание уже екатерининские сатирики, обличая «стихоманию» «бесталанных писак», действительно набирал обороты[395]. Публика поощряла увеличение количества литераторов своим спросом на изящное и на смысл. Мощный толчок в развитии буржуазных судебных компетенций публики произошел в середине XIX века, когда в Санкт-Петербурге появился храм буржуазного потребления – Пассаж.

Пассаж как форум справедливости

В 1848 году, в год первой глобальной революции, в Санкт-Петербурге на Невском проспекте открылись галерея роскошных магазинов и развлечений избранной публики – Пассаж. Переросшая тесноту купеческих лавок Гостиного двора галерея петербургского Пассажа стала своего рода «пассажем современности», если использовать метафору Вальтера Беньямина – порталом, который позволял оказаться в мире будущего. Взяв в кондитерской английскую газету и кофе с эклером, обозревая разные новинки как в павильонах, так и среди модной публики, посетитель оказывался в мире глобального потребления. Беньямин обращал внимание на то, что ключевые материальные элементы устройства пассажей – стекло и железо – определяли главенствующую роль этики для глобальной буржуазной публики. Предполагаемая прозрачность, понятность человеческих желаний и железобетонная необходимость их оценки стали основой для разного рода модернистских политических манипуляций.

Так, именно в Пассаже на Невском известный русский юрист Анатолий Федорович Кони, один из главных героев Судебной реформы, получил жизненно важные уроки, определившие его профессиональный путь. Все началось с того, что ребенком его очень напугали отвратительные сцены пыток в кабинете восковых фигур. Выставки восковых фигур, как известно, имели предпосылки в политических событиях. Сбежавшая из революционной Франции мадам Тюссо не прогадала, сделав основными героями своей экспозиции «извергов» Французской революции. Публика с удовольствием шла посмотреть на злодеев и утверждалась в своем моральном превосходстве над подобным «человеческим отребьем». Спектакль в восковом кабинете петербургского Пассажа, на который маленького Кони привели родители, тоже волновал чувства зрителей и будил их моральное сознание: он изображал дикость пыток испанской инквизиции и страдания доносчика[396].

Вторым событием, сильно взбудоражившим уже юношу Кони в 1860 году, был диспут в концертном зале Пассажа между двумя профессорами-историками, Погодиным и Костомаровым, о норманнском происхождении русской государственности. Азарт споривших ученых и пафос заключительного слова Погодина о том, общество созрело «для публичных прений»[397], произвели большое впечатление на современников и стали важным образцом публичности для Анатолия Кони.

Как показывает пример Кони, в Пассаже публика могла приобрести новые сложные чувства-суждения о разнообразных явлениях. Увидев сцену пытки или научный диспут, можно было судить, какие чувства вызывает тот или иной выбор героев представления, ощутить чужое положение как бы физически, будучи в одном пространстве с героем и другими зрителями. Так в новом общественном месте петербургская публика могла практиковать новое право на публичный суд о выборе другого – не вымышленном, как в книге или в театре, а настоящем.

Подчеркнем, принципиальная новизна «пассажного» права публики на суд состояла в том, что, в отличие от театральных постановок и статей из журналов и газет, зрители, приобретя билет, могли фактически участвовать в суде над настоящей действительностью. В этом смысле физические и моральные муки пыток, которые ребенком наблюдал А. Ф. Кони, были близки к впечатлению от схватки ученого диспута: в обоих случаях зрителю предлагалось судить о фактах и занять определенную позицию – «за» или «против». Таким образом, можно сказать, что в Пассаже перед столичной публикой предстал новый мир правды-действительности, требующий не пассивной, как при чтении или просмотре спектакля, а активной критической оценки, – мир суда. По свидетельству известного писателя П. Боборыкина, «зала Пассажа стала играть роль в жизни Петербурга, там читались лекции, там же была и порядочных размеров сцена»[398]. Справедливости ради отметим, что публичные диспуты и ранее проводились в университетах, но там они имели сугубо институциональную направленность и не представляли интереса для более широкой публики.

Развитие реальных и воображаемых арен – театра, живописи, а особенно литературы (и, в частности, беллетристики) – подготовили публику к специфическому восприятию новых прав, дарованных Великими реформами Александра II. Еще до введения Судебных уставов в 1864 году с их признанием права судить по «совести» публика приобрела специфический вкус к суду о представленных фактах «действительной жизни». Газетные и «пассажные» диспуты о «правде», в которых важную роль стал играть зритель, читатель, покупатель, принесли в Петербург новое явление – производство и потребление правды.

Историк правосудия Паоло Проди использовал понятие «форум» для обозначения «физического и символического места, в котором конкретным образом отправляется суд над поведением человека»[399]. До того как судебная зала распахнула свои двери перед публикой для участия в зрелище правосудия, таким форумом являлся Пассаж. Здесь стоит отметить три аспекта «пассажного» суда. Во-первых, галерея Пассажа обязательно предполагала открытость и свободное движение публики. Благодаря развитию печати, заинтересованная публика (значительно увеличившаяся) стала основным действующим лицом нового суда еще до Судебной реформы 1864 года. Во-вторых, мнения публики формировались во многом благодаря новомодным литературным и публицистическим товарам и развлечениям, предлагавшимся в Пассаже. В кондитерских подавались газеты, в концертном зале шли диспуты и литературные чтения. В нижнем этаже располагалась книжная лавка, в которой Кони купил свою первую книгу по юриспруденции. А револьверы, стрельба из которых в городах все более сотрясала основы старого порядка, продавались если не в самом Пассаже, то рядом, на Невском. В-третьих, пространство Пассажа, несмотря на презумпцию публичной открытости, было предназначено не для всех. Кого действительно нельзя было встретить в Пассаже, так это людей, чей внешний вид не соответствовал респектабельной обстановке: швейцар на входе строго следил за тем, чтобы простонародье не проникло в роскошную галерею.

А судьи кто?

Пассаж был своеобразной сценой современности – фасонов, вкусов, идей, вопросов. Но откуда появились те «современные» вопросы, которые должны были волновать русскую публику? Они родились на фоне повсеместного стремительного изменения реальности и пугающего будущего. Прежние порядки старого сословного общества преображались прямо на глазах у встревоженных граждан. Новые вопросы, которые ставила русская литература, возникали из пристального «наблюдения над сложными конфликтами буржуазной жизни Запада»[400]. Осмысление этих конфликтов во французском физиологическом очерке, немецкой беллетристике или английских теориях стало для русских писателей образцом для подражания в поиске оригинальных ответов на вопросы современности[401]. Эта подражательность была ключевой чертой буржуазной публики, как подчеркивали ее внимательные наблюдатели-современники Габриель Тард в своей известной теории публики конца XIX века подчеркнул, что публика как коллективный феномен современных обществ возникла именно в результате чтения газет и подражания модным примерам[402]. Так, опубликовав в 1845 году объявление об альманахе «Зубоскал», начинающий беллетрист Ф. М. Достоевский в письме брату уподобил себя бальзаковскому Люсьену Рюбампре, блестящему фельетонисту из «Утраченных иллюзий». Как Люсьен в Париже, начинающий публичный деятель Достоевский льстит себя надеждой представить русской публике «первое явление такой легкости и такого юмору»[403].

Упомянутый бальзаковский герой, как и сам Бальзак, был одной из необходимых фигур публичной сферы, которые манипулировали судом публики, умело нервируя ее. Перо талантливого автора, эмоционально вовлекая публику, придавало обсуждаемому вопросу, да и самому обсуждению значение необходимости. Именно это разъяснял следовавший по стопам Люсьена Ф. М. Достоевский критику Н. Н. Страхову. Ругая страховские статьи за отвлеченность, Достоевский внушал:

надо и хлестнуть иногда (публику. – Т. Б.), снизойти до самых частных текущих частностей. Это придает появлению статьи вид самой насущной необходимости и поражает публику (курсив мой. – Т. Б.)[404].

В итоге «пораженная публика» обеспечивала успех и изданию, и автору. Игра авторов с публикой, как будет показано во второй части этой книги, в итоге формировала специфическую повестку «деятелей», выносивших на общественный суд факты страдания, несправедливости, насилия. Публика, «подхлестываемая» поэтами, беллетристами, журналистами, а позже адвокатами и прокурорами, хотела действовать. И если организовывать переплетные и швейные мастерские по примеру героев романа «Что делать?» были готовы только самые решительные, то судить действительность желали все. Признания добивались те самопровозглашенные судьи публики, кто хорошо изучил ее больные места и хлестал по ним уверенно, потрясая своей смелостью[405].

Так, например, будущий властитель дум Чернышевский изучал действительные типы женской красоты, прогуливаясь по просторной галерее Пассажа. Позже Достоевский изобразит заключенного в крепости Чернышевского в виде крокодила, демонстрируемого публике в том же Пассаже. Этот экзотический образ действительно мог аллегорически передавать раздражение против того вызова старому моральному порядку, который воплощал в себе Чернышевский – «наисовременнейший» тип человека, покорявший сердца молодежи[406].

Но настоящей ролевой моделью для «наисовременнейших людей» начала 1860-х годов, как показывает Ирина Паперно, был их старший современник Александр Герцен. Страстный обличитель, он своей знаменитой газетой снискал признание всех слоев читательской публики, от юных нигилистов до императора Александра II[407]. Личность Герцена была притягательна благодаря двум противоположным чертам, парадоксальная взаимосвязь которых была подмечена внимательным современником.

В нем, писал П. В. Анненков, «врожденные качества обличителя» действовали через «органическое отвращение ко всему, что являлось в виде какого-либо установленного правила, освященного общим молчанием, о какой-либо непроверенной истине. В таких случаях хищнические… способности его ума поднимались целиком и выходили наружу… Он жил в Москве… еще неведомым для публики лицом, но уже приобрел известность… как остроумный и опасный наблюдатель окружающей среды», который не скрывал «тех следственных протоколов, тех послужных списков о близких и дальних личностях, какие вел в уме и про себя»[408]. При этом «Герцен веровал в благородные инстинкты человеческого сердца», «анализ его умолкал и благоговел перед инстинктивными побуждениями нравственного организма»[409].

Как видим, Герцен выступал одновременно и как следователь, и как обвинитель, и как защитник, реализуя наисовременнейшую задачу передовых людей своего века – изменять действительность. Ту же задачу, собственно, ставил перед собой и юный правовед Иван Аксаков, когда готовился при помощи Фемиды и Свода законов покарать кривду узколобого частного или сословного интереса в российском суде. Важно отметить, что и Аксаков, и Герцен при этом ставили мораль выше закона.

Как говорилось во второй главе, в выпускном сочинении Аксакова 1842 года требования неукоснительного соблюдения закона соседствовали с категоричным суждением о необходимости судебного преследования за поступки, не являющиеся формально преступными, но оскорбляющие общественное чувство справедливости. В это же самое время (начало 1840-х) Герцен в своем дневнике отчетливо сформулировал тезис о праве выходить за рамки законов как писаных, так и нравственных. В интересующей нас дневниковой записи речь идет о том, что однажды летней ночью, будучи не в силах противостоять внезапно охватившему его «увлечению» (которое он предпочел называть с использованием французского – «безумное bien-être»), он овладел горничной своей жены. Описав свое нравственное падение, А. Герцен приободряется:

Но в самом раскаянии есть что-то защищающее меня передо мною. Не те ли единственно удерживаются, которые не имеют сильных увлечений? …Подл не факт – подл обман. Оскорбления, обиды нет. Это я понимаю до ясности. Ригоризм не может дать абсолюцию, да я и сам далек от того, чтоб дать ее себе, но человечественный суд должен молчать, снисходить, реабилитировать. В этом великое призвание нашего века. Пусть положительное законодательство назначает плети и цепи; мы не будем с ним заодно, мы должны с иной точки зрения взглянуть на падение, на искушение. Христос не бросил камня (курсив мой. – Т. Б.)[410].

Скользким местом произошедшего было то, что девушка была крепостной его отца[411], и только факт «защищающего раскаяния», правдивость передового человека, сообщившего своей жене о случившемся, отличал действия Герцена от банального крепостнического насилия. Так кто же были эти передовые люди, новые «мы», от лица которых писал Герцен? Осуждая нераскаявшихся крепостников-отцов и прощая раскаявшихся себя, они разрешали себе выйти за рамки общего морального закона, ставя над ним свой собственный моральный закон.

Безусловно, можно предположить, что в тридцатилетнем Герцене уже говорил политик, риторически переносивший свою вину в контекст борьбы с несправедливыми законами. Также в оценке произошедшего можно уловить отголоски гегелевской категории «неправо», утверждавшей полезность преступления. Так или иначе, нам важно, что свое оправдание Герцен находил в особом новом моральном порядке «нашего века». Недавние революции и бунты против старых законов во имя свободы соединили закон с угнетением – у Герцена так и сказано: «положительное законодательство (в терминологии того времени имелось в виду «действительное законодательство». – Т. Б.) назначает плети и цепи». Поэтому просвещенные люди – Герцен распространял свою позицию на группу «мы» – возвышались над карающим законом: «мы не будем с ним заодно», когда речь идет о «падении»[412]. Неслучайно Герцен присоединил Христа, не бросившего камня, к группе своих «мы». Несколько лет спустя Аксаков напишет сходные по значению строки о невозможности служить закону в России и о пользе службы только путем нарушения закона. В этом он, так же как и Герцен, чувствовал себя абсолютно правым[413].

Герцен, немедленно сообщивший супруге о своем падении и своем раскаянии, сам судил и прощал себя в своем дневнике, выступая с публичной торжественностью от лица прогрессивных «мы»[414]. Схожую позицию обличения-прощения он художественно переработал в своем романе 1840 года «Кто виноват?», в котором бессмысленно проживающие свою жизнь представители образованного класса показаны жертвами старых крепостнических травм. Таким образом, возвышая себя над прежними хозяевами жизни – образованными и никчемными дворянами, – бастард-обличитель Герцен задавал тон этических установок новой разночинной публики. Обращаясь к ней же на страницах своего журнала «Время», Ф. М. Достоевский констатировал: «Настоящее высшее сословие теперь у нас – сословие образованное»[415].

Обличительный модус этического суда над действительностью от писателей передавался читателям разночинного происхождения. Набиравшее при этом популярность осуждение устаревших предписаний имперского закона было не только героической позой. Резонно предположить, что разного рода ограничения сословного характера наибольшее раздражение вызывали именно у разночинцев. Действительно, ущемление свободы в Российской империи начиналось с трудности свободного избрания места жительства и рода занятий в сословном, хоть и стремительно урбанизирующемся обществе. Чтобы прояснить, как люди учились с этим жить и на какие компромиссы с государством шли, приведу рассказ одного из близких сотрудников Н. Г. Чернышевского в «Современнике» начала 1860-х годов публициста М. А. Антоновича[416].

Унизительные трудности легализации литератора

М. А. Антонович родился в семье священника и по окончании курса в Петербургской духовной академии отказался уезжать из столицы, желая «жить в Питере и писать статейки в журналы»[417]. Это ему удалось, поскольку Н. Г. Чернышевский прочитал одну из статей Антоновича и пригласил его в «Современник». Однако руководство Духовной академии постановило отправить начинающего литератора в родную Харьковскую губернию в распоряжение главы местной епархии епископа Макария. Ситуацию спасло то, что счастливым образом Антонович получил на руки аттестат, по которому, как он писал, его «прописывали в кварталах» в Петербурге. Но когда в законный срок Антонович не прибыл в распоряжение Макария, тот уведомил губернское правление о незаконной неявке. Согласно действующим правилам было напечатано объявление о розыске Антоновича, по которому все, кому было известно его место пребывания, должны были донести начальству. Вот с этим объявлением в газете Антонович хохоча пришел к своему начальнику Чернышевскому. Тот не разделил его веселья,

но принял испуганный вид и серьезно заговорил: …Да вы знаете, чем это пахнет? Ведь оказывается, что вы не устроили себя легально, что вы беглый бродяга беспашпортный; я сейчас пойду в квартал и заявлю об вас, и вас в 24 часа вышлют из Петербурга и отправят в Харьков даже по этапу, а я-то воображал, что вы человек обстоятельный и живете на легальном положении[418].

Тут Антонович, как он сам писал, струсил. Отметим гамму переживаний по поводу нарушения предписанного места жительства и то, как унизительно лидер вольнодумствующей молодежи отчитал Антоновича за то, что обманулся в его «обстоятельности». Как видим, попытка преподнести начальству сложившуюся ситуацию в формате веселой иронии поддержки не нашла. В ответ молодой журналист получил изрядную порцию унизительного страха за свою будущую судьбу («беглый бродяга», «этап»).

Дальше «вольнодумцы» перешли к действиям. Как пишет Антонович, Чернышевский использовал все свои связи, чтобы легализовать прописку своего сотрудника, для чего необходимо было «втиснуть» его в какое-нибудь государственное учреждение. Кадетский корпус, университет, педагогический институт, медико-хирургическая академия – нигде не нашлось места помощника ни библиотекаря, ни делопроизводителя. Удача улыбнулась в Военном министерстве, где в 1859 году был учрежден отдел эмеритальных касс помощи для вдов и сирот. Должность там была штатная, но содержания не предполагала. Став чиновником Военного министерства, Антонович никакой работы не выполнял, на службу не ходил и раз в месяц давал три рубля чиновнику из канцелярии за «дежурство».

Легальное положение Антоновича снова оказалось под угрозой, когда Инспекторский департамент обнаружил, что при определении в Военное министерство Антонович не представил «увольнительное свидетельство из духовного звания, и требовал досылки его». Чернышевскому снова пришлось уговаривать помочь своего знакомого, профессора геодезии Николаевской академии Генерального штаба С. С. Рехневского, который ранее взял к себе Антоновича. Он просил профессора написать бумагу в Синод об увольнении Антоновича из духовного звания и «лично в парадной форме и регалиях представить обер-прокурору Синода»[419].

Как видим, Чернышевский надеялся, что личное участие военного в парадной форме придаст вес бумаге, в которой высокопоставленный чиновник Военного министерства просил отпустить Антоновича из духовного звания для военной службы. Рехневский не внял совету Чернышевского и не поехал в Синод лично, а послал туда своего помощника. Дело приняло угрожающий оборот. Синод сделал запрос по делу Антоновича в Харьков, и Макарий прислал ответ, что не согласен на увольнение, так как ему нужны люди с высшим церковным образованием, тем более такие, как Антонович, у которого по окончании Академии была серебряная медаль.

Продолжая бороться за своего сотрудника, Чернышевский дает новый совет покровителю Рехневскому: все же идти лично и захватить на прием к обер-прокурору номер «Русского инвалида», той самой официальной газеты Военного министерства, в которой был опубликован приказ о назначении Антоновича на военную службу. Однако профессор снова не идет сам, не желая лично пострадать за сомнительного сотрудника, но его помощник, отправляясь в Синод, действительно берет с собой газету. Наличие официальной публикации приказа о назначении возымело действие. Обер-прокурор на это «строго сказал своему директору: что вы толкуете о епархиальном епископе, когда есть приказ, – разве приказ может ошибаться; напишите от моего имени Макарию, чтобы он немедленно прислал согласие на увольнение».

Автор воспоминаний заканчивал эту историю рассказом о хохоте Чернышевского, с которым тот рисовал Антоновичу картины его вынужденного отъезда в епархию, где его за вольнодумные статьи пошлют в монастырь на покаяние. Чернышевский смеялся последним: Макарий не посмел противоречить обер-прокурору и прислал бумагу об увольнении Антоновича из духовного звания.

Это история о том, что, хотя урбанизация разрушала старую сословную систему, правила, воспроизводившие коллективные, а не индивидуальные права-обязанности, работали. В логике этих правил за каждой группой населения Российской империи были закреплены определенные обязанности, гарантирующие пропитание, что при желании можно было интерпретировать в терминах прав и привилегий[420]. То, что выходец из духовенства обучался в духовной академии и получал гарантированное место в епархии, в логике империи было правом духовного сословия в русле традиции имперского управления. Государство это право-обязанность охраняло и поэтому объявляло подобных Антоновичу отступников в розыск.

Но поскольку действительное соблюдение правил зависело от лиц и обстоятельств, дальше вступала в действие система индивидуального институционального предпринимательства и торга. Обращает на себя внимание стилистическое напряжение между обличительной повесткой авторов «Современника» и унизительными заботами о «легализации». Характерно, что в этой истории никто из указанных лиц моральной оценки этим правилам не давал, потому что был сконцентрирован на решении проблемы, – работала старая формула Карамзина: «не формы, а люди важны»[421]. Антонович, хоть формально и принадлежал к духовному сословию, в Академии фактически стал атеистом. В Чернышевском он нашел наставника, а в писании статей под его началом – опыт осмысленной жизни-служения, более продуктивный, чем карьера священнослужителя. Хлопоты Чернышевского о легализации молодого сотрудника Антонович приводил как пример «широкого любвеобилия» и «величия нравственных качеств» своего учителя.

Государство в описанной ситуации представало перед Антоновичем и Чернышевским как структура, требовавшая хлопот. Личные связи могли дать ход нужным бумагам, а при наличии и бумаг, и знакомств можно было вполне «легализовать» свою жизнь. Примечательно, что Чернышевский особенно уповал на военных заступников и на магическое действие их формы, которая позволила бы обойти предписания закона. В логике известной нам записки Сперанского о преобладании военного начала в управлении Российской империей (см. главу 1), Чернышевский ставил приказ военного выше законных притязаний церковного начальства на своего младшего коллегу.

Как видим, вопреки усилиям создать «гражданский образ правления», основанный не на военном приказе, а на законе, закон отступал перед силой приказа, что, по сути, делало николаевскую законность набором формальностей, которые возможно было с легкостью обойти. Особые «народные начала» российских законов, которые силились зафиксировать в Своде, фактически сводились к совокупности разнообразных требований к подданным. Просвещенные подданные находили эти требования все более «несовременными», но мирились с ними и устраивали свои дела.

В исторической литературе довольно подробно исследованы процессы размывания сословных границ в первой половине XIX века, связанные с урбанизацией и включением России в глобальные торгово-экономические процессы[422]. На мировом уровне конкуренция и взаимопроникновение социальных и политических идей стали частью глобального капиталистического производства[423]. Прогрессивно мыслящая публика в России понимала, что старые сословные границы и привилегии должны быть отринуты как тормозящие развитие. Читатели столичных газет и журналов все более осознавали себя гражданами мира, шествующего путем прогресса. Популярные журналы – «Современник», «Вестник Европы», «Отечественные записки» – стали печатать множество актуальных материалов зарубежных авторов, что давало читателям возможность ощутить свою сопричастность современному миру. В этом смысле не только Герцен и Чернышевский с Антоновичем, но и Аксаков с Оболенским были деятельными участниками большого общемирового процесса переоценки моральных порядков старых империй.

На смену имперскому порядку иерархии и разобщенности индивидов и социальных групп шел новый тип рационального общественного устройства, основанного на признании естественных прав человека независимо от его социального положения. Печать все больше соотносила российские реалии с «прогрессивными» требованиями нравственного характера. Публикации в прессе создавали основу морального дискурса оценки действительности. Юридическая сфера не могла оставаться в стороне от этого процесса. Судебная реформа 1864 года не только решала практические задачи реформы судопроизводства после отмены крепостного права, но и отвечала морально-нравственным требованиям элит, которые переросли старые дискурсы патриархальной власти и благоговения перед начальником и его приказом. Их отжившую суть обличал Антонович, издевательски изобразив, как по указке атеистов из «Современника» церковное начальство было вынуждено подчиниться военному приказу.

Подводя итог, можно сказать, что этическая сторона реформы суда 1864 года опиралась на долгую предысторию развития «суда публики», основной ареной которой был Петербург. Именно здесь, под сенью императорской короны, в правительственных учреждениях принимались окончательные решения в сфере законодательства, суда и литературы. Здесь же был центр возникновения и циркулирования главнейших мнений о них, а именно мнений об их истинном назначении, о действительном положении и необходимых изменениях. Право на такое мнение, то есть право судить, принадлежало привилегированным кругам, которые опирались как на «цивилизованные» образцы, так и на российские идеалы службы отечеству.

В столицах возникали контрэлиты – деятели нового образца, позволявшие себе больше, чем отважные просвещенные подданные прежних царствий, такие как Радищев. Новый тип литераторов-критиков-обличителей со своими лидерами из разночинцев и незаконнорожденных дворян шли дальше радищевских требований равного соблюдения царского и христианского законов. Объявляя себя людьми нового века, они ставили себя вне «старого» закона и не считали себя связанными им[424].

Устройство буржуазного Пассажа в 1848 году с его мнимой открытостью и доступностью глобальных достижений цивилизации стало знаковым событием пересборки русской публичной сферы в 1840-х годах. В ней стали заметны как новые лица (и целые типы лиц), так и новые отношения. Наводнившая модную галерею разночинная публика стала зримым свидетельством демократизации элитного потребления, в том числе и в публичной сфере, в которой, как мы видели, наравне с культурными людьми благородного происхождения уверенно стала выступать «всякая сволочь».

Уже ставшая к этому времени наставницей жизни, литература, подхлестываемая коммерческим интересом издателей, с 1840-х годов начала осваивать новую роль. Нравственный суд публики, к которому литература традиционно готовила своих читателей, теперь стал частью товарно-денежного, капиталистического процесса. Стало продаваться в том числе и само ощущение причастности к большому новаторскому процессу современности – процессу просвещенческой критики. Моральный суд и обличение стали восприниматься как нечто передовое, правильное, возвышающее.

«Свободный» выбор буржуазной публики в пользу хорошего и/или выгодного подразумевал постоянные упражнения в навыках судить. Помимо театрального опыта публики, который имел скорее развлекательный характер, стремительно развивался опыт суждения о «действительном». Все более объемный мир новостей, доступный в газетах, и мир борьбы добра и зла в реалистической литературе подталкивали публику к необходимости собственного суждения о настоящем. Этическая субъектность читателей приобрела большое политическое значение для становления национальной идентичности модерных обществ в долгом XIX веке. Этот глобальный процесс этико-политической трансформации не обошел стороной и Россию.

Сочувствие и сопереживание, будучи модным сентиментальным нарративом элитарной культуры XVIII века, постепенно стали осмысляться двояко: и как товар, и как двигатель прогрессивных идей о необходимых переменах в обществе. Бурное развитие печати, как мы видели, привело к тому, что, по словам Белинского, всякая «сволочь» стала выступать со своим суждением. Но кто и на каком основании претендовал на право не просто выступать, но своим моральным судом влиять на развитие событий? Об этом речь пойдет в следующей главе.

Часть II

Совестливость между прошлым и будущим

Глава 4

Совесть как гражданская добродетель

Как так получилось, что моральный дискурс о России в мире стал затрагивать вопрос о совести государя и просвещенных дворян как движущей силе перемен? В этой главе мы рассмотрим, как в контексте разных интеллектуальных мод первой половины XIX века совесть стала артикулироваться как мощный моральный императив, позволяющий выходить за рамки старых конвенций о приличном/неприличном, возможном/невозможном.

Если попытаться представить в определенных хронологических рамках процесс публичной «активизации» совести, то можно отчетливо выделить период начала XIX века. Первые годы царствования молодого Александра I и активная внешняя политика России дарили просвещенным подданным те самые амбициозные мечты, об опасности которых предупреждал Сперанский в записке о военном и гражданском правлении в России, разбиравшейся в первой главе. Мечты ложились на бумагу и распространялись в списках. Что немаловажно, иногда они адресовались самому императору, то есть претендовали на внимание самого влиятельного читателя в Российской империи. В 1810-х годах во многих списках получил распространение «Projet de représentation a l’Empereur» («Проект представления императору»), написанный по поводу заключения Тильзитского договора[425]. В нем интересным образом сочеталось стремление автора к европеизации и либерализации с гневным протестом против иноземного влияния. Поводом для обращения к царю была подразумеваемая угроза революции в Российской империи – именно она заставляла анонимного автора[426] требовать установления особого взаимного доверия («доверенности») между императором и дворянами. Его цель – благо отечества, бескорыстное служение которому стало важной доминантой гражданских добродетелей.

Требование «доверенности» между подданными и царем было отчетливо новой чертой, которая стала результатом важной трансформации самосознания образованного дворянства в конце XVIII – первой трети XIX века. Как показывают исследования А. Зорина, В. Каплуна и Л. Эррена, произошел разворот от придворного самосознания (службы монарху) к гражданскому (службе отечеству)[427]. Важным этапом этой трансформации стало восстание декабристов. В литературе уже обращалось внимание на амбивалентность этической позиции дворян по поводу вины декабристов[428]. Она легко прочитывается в парадоксальной записи в дневнике В. П. Шереметевой 1826 года: «Да поможет Бог истребить этих несчастных»[429]. В этом противоречивом высказывании слились лояльность престолу, христианское сострадание к заговорщикам и осознание общей с ними сословной принадлежности.

Напряженность между этическими требованиями гражданственности, с одной стороны, и благонадежности – с другой, была частью глобального процесса этической и национальной пересборки монархий XVIII–XIX веков в стремительно модернизировавшемся мире[430]. Этот процесс изобиловал отсылками к морали, чувствам, долгу, чести, совести и… преступлениям. Использование этих понятий имело неочевидную для сегодняшнего дня генеалогию, тесно переплетаясь с глобальными процессами и влиятельными интеллектуальными модами первой половины XIX века.

Ниже мы рассмотрим, из каких нарративов в николаевское царствование создавался новый моральный репертуар общественного воображения политических и правовых идей, повлиявших на разработку и реализацию Судебной реформы. В центре нашего внимания будут тексты авторов, которые действовали как публичные фигуры, влиявшие на реальность и общественное мнение о ней.

«Я русский и Ваш подданный, вот мои права»

Из многообразия документов эпохи мы рассмотрим фигуры и тексты, которые наиболее ярко обозначали этическое несогласие с происходящим, а также новые требования к нему «по совести» и «по праву». Первым в российской культурной традиции XIX века эти понятия соединил для критического суждения о решениях монарха Н. М. Карамзин. В известной «Записке о древней и новой России…» он объявлял, что будет «говорить о настоящем, с моею совестью и с государем, по лучшему своему уразумению» (курсив мой. – Т. Б.). И тут же задавал себе вопрос:

Какое имею право? Любовь к Отечеству и монарху, некоторые, может быть, данные мне Богом способности, некоторые знания, приобретенные мною в летописях мира и в беседах с мужами великими (курсив мой. – Т. Б.)[431].

Как видим, Карамзин обращался к императору Александру I в первую очередь как патриот, любящий отечество, далее как подданный и лишь потом как знаток мировой истории и собеседник многих выдающихся людей своего времени, к которым император мог относить и себя. Однозначно, что позиция, из которой Н. М. Карамзин смел «говорить» с царем в своей записке, была эксклюзивная.

Эту же стратегию, но в более острой форме, придворный историограф применил в полемическом личном обращении к Александру I в 1819 году[432]. Тогда обеспокоенный словами императора о признании государственного статуса Королевства Польского в составе империи[433] Карамзин писал царю в продолжение ранее состоявшейся между ними беседы. Свое послание он объяснял сильным волнением патриота и подданного – «в волнении души моей, любящей Отечество и Вас». Праведность своих чувств и намерений он подчеркивал апелляцией к совести:

спешу, после нашего разговора, излить на бумагу некоторые мысли, не думая ни о красноречии, ни о строгом логическом порядке. Как мы говорим с Богом и совестию, хочу говорить с Вами[434].

Отметим, что Карамзин говорил с императором не только как приближенный, имеющий личные отношения с монархом, но и как официальный историограф, чей фундаментальный труд по истории России уже вышел и снискал уважение и большую популярность у читателей. В своем письме, протестуя против самостоятельного статуса польских земель в составе империи, он не только апеллировал к гражданским законам, по которым исторически жила Россия. Он грозил Александру судом истории и непрощением русского народа. Именно как историк Карамзин позволял себе напоминать императору, что народ и Отечество Александру вверил Бог и потому благо русских людей – основная забота государя:

если бы восстановилась древняя Польша (чего Боже сохрани!) и произвела некогда Историка достойного, искреннего, беспристрастного, то он, Государь, осудил бы Ваше великодушие, как вредное для Вашего истинного Отечества, доброй, сильной России. Сей Историк сказал бы совсем не то, что могут теперь говорить Вам Поляки; извиняем их, но Вас бы мы, Русские, не извинили, если бы Вы для их рукоплескания ввергнули нас в отчаяние. Государь, ныне, славный, великий, любезный! ответствую Вам головою за сие неминуемое действие целого восстановления Польши. Я слышу Русских, и знаю их: мы лишились бы не только прекрасных областей, но и любви к Царю[435].

В словах Карамзина опять звучала апелляция к праву эксперта-историка, знающего Россию и русских. Интересно, что к «профессиональному доказательству» своей правоты он добавлял моральные: говоря по совести с царем, он грозил ему не только судом истории, но и нелюбовью народа. Что заставляло Карамзина выходить за рамки придворного этикета, выступая с моральным осуждением поступков царя?

Вполне вероятно, что в этом он следовал за прекрасно ему известными французскими Просветителями, отделявшими счастье философов от переменчивых удовольствий придворных[436]. В своем влиятельном эссе «О счастье» (1724) Бернар де Фонтенель провозгласил следующую трактовку счастья, которую позднее приняли и энциклопедисты: быть счастливым означает быть в ладу с самим собой, то есть жить добродетельно и не мучиться угрызениями совести. Эти настроения были известны просвещенным подданным российского императора, так же как и пример морального суда, как им представлял его Карамзин в своей «Истории…», следуя известному изречению Шиллера «die Weltgesgichte Ist das Weltgericht»[437].

Положение придворного историографа, конечно, было очень особым, и его разговор с монархом как со своей совестью был, безусловно, привилегией. Тем интереснее, что под влиянием большого исторического события – революции 1848 года – один из литераторов, К. С. Аксаков, защитивший недавно магистерскую диссертацию о роли Ломоносова в истории русской культуры и движимый совестью, также обратился к царю. Это обращение ему помог составить младший брат Иван, правовед, хорошо известный нам по предыдущим главам. Как показывают черновики, сохранившиеся в архиве, именно благодаря Ивану[438] в обращении был сформулировал тезис о «преступном молчании» русского подданного в исторический момент угрозы отечеству. Как видим, совесть начинала требовать от подданных довольно смелых действий – во всяком случае, на ее требование они ссылались как на побудительный мотив.

Петербург и Москва узнали о революционном пожаре из иностранных газет уже в конце февраля 1848 года. Для обеспокоенных просвещенных жителей обеих столиц огромное значение имел манифест Николая I от 14 марта 1848 года, в котором утверждалось:

По заветному примеру Православных наших предков, призвав в помощь Бога Всемогущего… не щадя себя, будем, в неразрывном союзе с Святою нашею Русью, защищать честь имени Русского и неприкосновенность пределов наших[439].

Восприняв революционные потрясения как подтверждение гибельности западного пути, славянофилы встретили манифест с энтузиазмом[440]. Константин Аксаков в письме другу, историку А. Н. Попову, с удовольствием отметил, что в манифесте государь называл себя царем – то есть «именем Русским»[441]. К. С. Аксаков уже был известен публике своими выступлениями в печати о русской литературе и истории. Он посчитал момент правильным для того, чтобы донести до государя славянофильский взгляд на происходящее, и обратился к царю с письмом.

Аксаков начинал свое письмо с объяснения, почему он счел возможным писать к государю. Это было критически необходимо, потому что подобное обращение (не по личному вопросу, а с суждениями о политическом курсе империи) хоть и знатного, но далекого от императорского двора подданного было смелым поступком. Понимая это, Аксаков назвал свое письмо ответом на манифест Николая, в котором государь обратился к народу, «указав на волнующийся Запад»[442]. Как видим, романтические утверждения о монархии как общности народа и царя, когда, словами Карамзина, «монарх и подданный его в душе желают одного», стало основой для критических суждений о настоящем империи. Далее шла та самая легитимация, с которой помогал брат-правовед: К. С. Аксаков объявлял, что не отвечать на царский манифест было бы преступно:

молчать частному человеку о том, что он находит истиною необходимою, что живет глубоко и неотъемлемо в душе, молчать в таком случае перед Вашим Величеством было бы, по моему мнению, виновно. Вот почему пишу я Вам, Государь! (Курсив мой. – Т. Б.)[443]

Слово «виновно», как видно из черновой редакции обращения, вызвало больше всего редакторских раздумий брата Ивана. На полях документа он предлагал варианты: «почти преступлением», «если не преступлением, то большою виною»[444]. Действительно, в строгом смысле слова, молчание подданного могло быть преступно только в случае недонесения о государственном преступлении[445], о чем прекрасно знали оба брата. Тем примечательнее, что Константин Сергеевич объявлял виной неинформирование царя о своих представлениях о том, как России выстоять перед лицом революционной смуты. Но Аксаковы действительно видели свою роль в том, чтобы сообщить монарху о «преступлениях Запада», к которым относилась и начавшаяся революция и которые добрались уже до российских пределов – ими «заражена» столица.

Противопоставляя «публику» «народу»[446], Константин Аксаков призывал царя бороться с «подражательностью» русского общества, из-за которой на «Святую Русь» и проникали «преступления Запада»: «деспотизм к народу», с одной стороны, и «аристократические замыслы перед престолом – с другой»[447]. Именно к таким преступлениям он относил конституционные требования декабристов. К. Аксаков писал, что только отказ от признания достижений Запада за образец и обращение к добродетелям Святой Руси укрепят Россию на ее особом пути. Отметим, что, обосновавшись в Москве, семейство Аксаковых несло на себе отпечаток московского фрондерства, основанного на противопоставлении старой «русской» столицы «иностранному» Петербургу[448].

Не бывавший при дворе Константин Аксаков не имел возможности говорить с царем как Карамзин, но пытался, так же как придворный историограф, использовать исторические аргументы. Он писал о равнодушии русского народа к злоумышлениям против царской власти и объявлял революционером Петра, порицая его вредное преклонение перед всем иностранным. При этом Аксаков превозносил своего адресата за то, что в его царствование родилось «Русское народное чувство» вместе с «Русским духом» и «Русской мыслью»[449]. Вместе они должны были исцелить общество от недугов Запада. Письмо заканчивалось призывом:

пусть с бóльшим и бóльшим правом заслуживаем мы и носим великое наше имя: Святая Русь[450].

Как видим, овладевание русским самосознанием становилось гарантией «права» быть государством, претендующим на особую, отличную от западной, духовную основу. Кто давал такое право? От самодержца ли оно исходило? Из текста письма становилось понятно, что это право относилось к неписаным законам, и потому Аксаков порицал Петра за его «революцию» против существовавшего, не им учрежденного порядка.

Возможно, Аксаковым было известно, что в своем письме Александру I и в «Записке о древней и новой России…» Карамзин тоже писал о праве, стоящем выше государевой воли. Как историк Карамзин указывал, что «государственный закон» установлен Богом, который дал монарху царство, но вместе с ним и обязанность стеречь благо этого царства. Следовательно, монарх должен соблюдать основной государственный закон. Отметим, что Карамзин пояснял: суть государственного закона, его смысл в том, что он действует как «закон естественной обороны, необходимый для существования всех земных тварей и гражданских обществ». В соответствии с этим законом поляки не могут получить особый государственный статус в составе Российской империи, так как это угрожало бы существованию русской нации.

В рассматриваемых текстах Карамзина присутствует локковское противопоставление естественного закона, данного в Евангелии, государственному закону[451], исходящему из идей необходимости или, как пишет Карамзин, «естественной обороны». Этот закон также дан Богом всем земным тварям и гражданским обществам. По мнению Карамзина, как христианин Александр может и должен простить полякам их сепаратизм, но как государь, призванный оборонять свои земли, он этого права лишен.

Как видим, и для Карамзина, и для Аксакова угроза Отечеству легитимизировала обращение к императору. Кроме того, оба автора ссылались на сильные чувства и исторические аргументы. Это было вполне согласно с переживанием национального чувства, популярного среди интеллектуалов того времени во всем мире[452] (мы говорили о них во второй главе). Отметим также особенно важное сходство: авторы использовали юридические понятия. Оба в духе передовых тенденций своего времени, о которых пойдет речь ниже, писали царю о суде истории и юрисдикции вне ведения суверенной власти – за гранью писаных государственных законов. Если Карамзин напоминал о божественных законах, то Аксаков перед лицом революционной угрозы в Европе переходил в наступление. Он обвинял Запад и столичную публику в преступлениях против законов Провидения, которое управляет «русским духом»[453].

Напор Аксакова только возрос со временем, продолжая основываться на тезисе о преступности молчания, когда совесть требует действий во имя Отечества. Семь лет спустя, в 1855 году, опять под действием внешней угрозы, в разгар Восточной (Крымской) войны К. С. Аксаков снова писал государю – Александру II. Он уже не считал нужным объяснять, почему обратился к царю с посланием. Теперь начало письма было довольно безапелляционным – в нем сразу же объявлялся уже знакомый нам из предыдущего послания 1848 года довод о преступности молчания:

Позвольте Вашему подданному сказать несколько слов со всею прямотою правды. – Настоящие обстоятельства требуют всего более – правды от Государя к народу и от народа к Государю. Молчание в настоящую минуту есть вина перед Россиею и Вами[454].

В следующем предложении К. С. Аксаков в ультимативном, по сути, тоне передавал смысл письма: «Государь! Необходим новый военачальник». На эту роль он предлагал Ермолова, поскольку тому доверяла Россия. Как видим, утверждение о виновности молчания объединяет оба послания Аксакова, но в письме 1855 года появились новые черты. В нем Россия выступила на первый план как гарант права автора обращаться к царю. В разгар войны К. С. Аксаков теперь прямо заявлял о таком своем праве, заостряя его в форме вопроса:

Но какое право имею я говорить своему Государю то, что почитаю истинным и полезным для России? Я русский и Ваш подданный, вот мои права[455].

Сразу же вслед за этим право подданного объявлялось его долгом: «Пишучи эти строки, я исполняю свой долг перед совестью, Россией и Вами»[456]. Обратим внимание на градацию долга, в которой совесть ставилась выше России и императора.

Любопытно, что, так же как в письме Николаю 1848 года о преступлениях Запада, которые перенимает русская публика, в послании к Александру 1855-го Аксаков опирался на понятия юридического дискурса. Но теперь помимо понятий «вина» и «преступление» в его обращении появляются «совесть», «права» и «долг» (в значении «обязанность». – Т. Б.). С 1848 по 1855 год прошло не так много времени, но сопоставление этих двух посланий передает масштаб произошедших изменений. Первое письмо было попыткой донести до царя лелеемые идеи о необходимости преодолеть разрыв между европеизированными элитами и народом. Второе в гораздо большей степени похоже на требование, причем не от имени частного лица, а от «русского народа». Сопоставив легитимизирующую риторику Карамзина и Аксакова, можно представить путь, который был пройден от придворного личного обращения историографа Карамзина до требования от имени народа литератора Аксакова.

Как мы видели, и в 1819, и в 1855 годах именно совесть и долг перед ней оправдывали смелые политические суждения просвещенных дворян, претендующих на свое собственное понимание пользы для отечества. Почему требование совести становилось все более властным? Почему в обращении к Александру II в 1855 году ученый и писатель К. С. Аксаков позволял себе поставить долг перед своей совестью над долгом перед Россией и монархом? Как можно объяснить, что подразумеваемая связь совести и права развивалась таким образом, что моральное право становилось выше обязанностей подданного?

Требования совести как невозможность отстраниться

Безусловно, на форму выражения мысли К. С. Аксакова влияли его идеологические воззрения – идея возвращения к допетровскому прошлому с его домодерной метафорикой взаимодействия подданных и государя. Как показывают исследования делового языка, с принятием Петром механистического понимания государственной службы, о котором шла речь в первой и второй главах, изменился способ выражения ответственности за выполнение особо важных поручений. Так, если в 1699 году закон требовал исполнить важное поручение «вправду по святой непорочной евангельской заповеди», то в 1725-м – «как о том Ея императорского величества государыни императрицы указ и печатной синодальной регламент повелевает»[457].

Выходя за рамки механистической ролевой модели подчинения подданного царским указам, в своем моральном суждении и Карамзин, и Аксаков действовали по праву совести, то есть судили на основе душевного, божественного свойства, вне юрисдикции царских указов. Такую дерзость они позволяли себе, исходя из культивируемых в обществе представлений о нравственном единении подданных и государя во благо отечества на основе христианских заповедей.

Но были и другие обстоятельства, повлиявшие на возвеличивание совести как особой гражданской добродетели, которая требовала не религиозного, а «политического, публичного» действия. Именно так И. С. Аксаков называл в 1866 году приобретенную его поколением «привычку к публичной деятельности», поясняя ее суть в следующих словах:

Не такова теперь эпоха, чтобы уклониться от участия в ней… Теперь все умственные силы России идут на внешнее дело; такова историческая повинность, от которой едва ли позволительно отстраняться[458].

Под «внешним делом» Аксаков понимал открытое служение своим идеалам, презрение к уклонению от морального суждения, особенно в ситуациях, когда нравственная оценка происходящего может быть вызывающей и новой. Данная тенденция стала утверждаться в среде высшего чиновничества уже с середины 1840-х годов. Так, сказка князя В. Ф. Одоевского «Городок в табакерке» (1834), написанная, когда ее автор служил секретарем Цензурного комитета МВД, стала ярким примером творческой переработки проблемы бездушной системы администрирования. Она аллегорически передавала сложность этического понимания роли чиновника. Бездушная машина музыкальной шкатулки, куда чудесным образом попадает мальчик Миша, расстраивает его. Он видит, что рождение прекрасной мелодии в реальности является механическим процессом, когда толкаемые пружинами «дядьки» бьют по «мальчикам-колокольчикам». Миша совершает то, чего делать нельзя: нажимает на «Царевну-пружинку» – и механизм табакерки ломается.

Мрачный исход сказки подчеркивал две аллюзии, передаваемые Одоевским просвещенным читателям. С одной стороны, заострялась невозможность что-либо изменить в империи без воздействия на самодержавную ось государственного механизма. С другой стороны, сопереживание мальчика Миши бездушно угнетаемым «колокольчикам» и злость против «дядек-молоточков» подчеркивали этический конфликт старой системы управления и нового типа чиновника.

В. Ф. Одоевский, Н. А. Милютин, И. С. Аксаков, Д. А. Оболенский, так же как и многие их товарищи по службе, молодые столичные чиновники-дворяне 1840-х годов, совмещали службу и писательство, в той или иной мере дилетантское[459]. Идеи полезного критического взгляда на мир в прямом смысле слова считывались ими из изящной литературы и публицистики, влияя на повседневное поведение и служебную деятельность. В их частной переписке часто упоминалась собственная совесть как критерий искреннего поступка или высказывания. Особенно это касалось объяснений каких-либо публичных поступков или заявлений[460]. Можно сказать, что в специфической среде просвещенных людей 1840-х годов такого рода позиция стала признаком «honnête homme» (буквально «порядочного человека»). Исследователи этой модели идеального современного человека, возникшей во Франции XVI века, подчеркивают неустойчивость ее значения[461], к которой мы еще вернемся в следующей главе.

Сейчас же остановимся на интересном явлении соприкосновения публичной писательской деятельности и государственной службы просвещенных управленцев. Оно проявлялось в том, что в официальных бумагах с начала 1850-х годов чиновники стали подкреплять свои суждения моральными аргументами, используя понятия «совесть», «правда», «справедливость»[462]. Обращение к ним сопровождалось риторическими приемами публицистического свойства. «Хлестать читателя», чтобы завладеть его вниманием, как рекомендовал редактор Достоевский начинающему критику Страхову, оказалось возможным и в официальных бумагах, вопреки строгому стилю делового письма, предписанному в пособиях того времени[463]. И. C. Аксаков, например, в свой отчет о раскольниках, подготовленный для Министерства внутренних дел (1851)[464], вставлял фразы совсем не делового, а публицистического стиля. В частности, он позволял себе следующие формулировки, апеллируя к совести читателя и справедливости:

Если же мы сами обратимся к временам Петра I и добросовестно рассмотрим и обсудим его законы, его нововведения… то протест раскольников покажется нам, если и не во всем справедливым, зато естественным и понятным (курсив мой. – Т. Б.)[465].

Другой пример из этого же отчета:

…я по совести должен сказать, что, если кто знаком с нашим сельским духовенством, тот не удивится, почему многие из членов этого духовенства внушают народу такое сильное к себе отвращение (курсив мой. – Т. Б.)[466].

Друг Ивана Аксакова Дмитрий Оболенский также допускал в официальных бумагах такой же смелый, почти публицистический тон. Так, своему отзыву на проект Судебной реформы Второго отделения 1857 года он предпосылал эпиграф из Ивана Посошкова, в котором бичевалась неправда в России[467]. В самом отзыве Оболенский выносил суровый приговор реалиям николаевского суда: «Судоустройство так же дурно как судопроизводство, и то, и другое не имеют оснований исторических и во многом противны самым коренным основаниям юриспруденции». Он настаивал, что его оценка – это «приговор того, кто изучал его (суд. – Т. Б.) не по бумагам, а на самом деле и на самом месте его применение, где разлад действительности с законом не прикрыт мертвой формою» (курсив мой. – Т. Б.). Здесь Оболенский намекал на свой опыт в судебной системе, в том числе на их с Аксаковым участие в ревизии в Астрахани.

Вообще проект судебных преобразований вызывал критику Оболенского как недостаточное «поновление» старой системы[468], в котором не предлагались новшества, а обосновывался отказ от них. Наиболее развернуто и патетически Оболенский протестовал против заявления Второго отделения о вреде адвокатов для российской судебной системы[469]. Данное мнение было широко распространенным, его, как мы помним, отстаивал и юный правовед Аксаков в 1842 году. Оболенский спорил с этой позицией в обличительном тоне, выделяя три аргумента.

Во-первых, он обрушивался на довод о том, что для государства опасно, «если основательные юридические сведения распространены в другом классе или разряде людей, нежели между лицами, употребляемыми правительством»[470]. В ответ Оболенский напоминал ключевой принцип любой правовой системы, что никто не может отговариваться неведением закона. Противоречия между доводом проекта и этим принципом были очевидны.

Во-вторых, правовед констатировал, что вопреки официальному запрету адвокатской деятельности

никто в России, начиная от крестьянина и до члена государственного совета, не ходатайствует в судебных местах лично, а всегда через поверенных. Разница между ними и адвокатами в том, что они не подлежат никакому надзору и могут безнаказанно продавать, обманывать и грабить своих клиентов, а адвокаты, стоя под надзором власти, ограничены в своем произволе[471].

Разоблачительные ноты звучали и в последующих словах Оболенского о том, что высшие правительственные чиновники не знают, как трудно найти частным лицам честного поверенного. Это происходит оттого, что делами высокопоставленных сановников занимаются чиновники их же ведомств. Поэтому им представляется, что и без адвокатуры можно оперативно получить верное судебное решение. При этом в реальности все остальные члены общества никак не защищены от беззакония поверенных, поскольку «честный и уважающий себя человек не вступит»[472] в их ряды. По мнению Оболенского же, выпускники юридических факультетов и Училища правоведения могли бы стать честными адвокатами.

Отметим, что, апеллируя к честному и уважающему себя человеку, Оболенский и ему подобные просвещенные чиновники выдвигали на первый план моральное суждение о «порядочности» как новое важнейшее условие правильной государственной политики. Так, например, правовед приводил очевидный довод в пользу адвокатов в судопроизводстве по аналогии с врачами в медицине, указывая, что медиков в России, как и юристов, мало, однако это не дает повода позволять любому желающему выполнять обязанности врача без каких-либо познаний в медицине. Оболенский подчеркивал, что безответственность непорядочна. Уважающий себя человек не мог становиться медиком без необходимых знаний, как не мог он и обращаться к услугам подобного специалиста. По тому же принципу и существующая система правосудия потворствовала непорядочности, не отвечала моральным стандартам просвещенных подданных. Поэтому создание официального института адвокатуры и более существенных гарантий для защиты процессуальных прав обвиняемых для Оболенского было прямой обязанностью правительства. Такой суд обеспечивал бы справедливое разрешение дел и возводил бы судью до правильного статуса «служителя истины». Будучи открытым для публики, реформированный таким образом суд стал бы, по мнению чиновника-правоведа, содействовать «нравственному образованию народа».

Как видим, Оболенский, так же как братья Аксаковы, исходил из требования добросовестности, порядочности в государственных делах. Чиновники нового типа применяли этические критерии к процессам, которые определялись требованиями закона и не оценивались ранее с этической точки зрения. Это отчетливо видно из откровенного описания своих обязанностей в Сенате радевшего за правовые ценности М. А. Дмитриева. В воспоминаниях он указывал, что видел смысл своей службы в том, что «наблюдал порядок и правосудие», то есть «требовал, чтоб всякой из них (подчиненных. – Т. Б.) делал свое дело; я наблюдал, чтоб дела имели законное течение и чтоб не происходило в них медленности»[473].

Такой механистический принцип государственной службы был задан при Петре идеалом государства-машины с ее Зерцалом – мы рассматривали их в первой главе. Как признавал сам Дмитриев, уголовное правосудие было выстроено как «машина», поскольку законодатель исходил из

недоверчивости и к нравственности, и к совести, как к народной, так и к судейской. …Оттого и правда, и совесть окованы формами, поставлены в станок, чтобы машинально выделывать правосудие[474].

В 1840–1860-х годах просвещенные чиновники-дворяне стали отказываться от этого устаревшего взгляда. Вслед за европейскими образцами мыслей и чувств русские дворяне, получившие хорошее образование, хотели быть счастливыми хозяевами своей совести, действовать в первую очередь в соответствии с ней, а потом – с законом. (Вспомним, что именно так формулировал верховенство долга своей совести К. Аксаков в письме государю 1855 года.) В отличие от ролевой модели высших чиновников-придворных и чиновников-«молоточков» из сказки Одоевского, амбициозные молодые чиновники, такие как Аксаков и Оболенский, думали о себе как о «порядочных людях». Основой их самоуважения и уважения к другим «порядочным людям» были представления о добросовестности и обличение безнравственного, непорядочного в окружающей жизни[475]. Собственный строгий моральный суд стал для них достаточным основанием для того, чтобы помыслить действия государства и его органов в тех же моральных терминах.

Как мы видели, в своей записке, предназначенной изначально для узкого круга сановников, друг Аксакова Оболенский пытался усовестить своих адресатов, чтобы они не противились необходимым преобразованиям суда. Оболенский прямо указывал, что игнорировать возмутительные реалии правосудия, когда высокопоставленные чиновники пользуются услугами зависящих от них подчиненных, которые ходят за них по судам, бесчестно. Косвенным образом Оболенский как порядочный человек[476] указывал своим высокопоставленным адресатам на то, что полагающиеся им привилегии можно рассматривать как безнравственные уловки, которые являются частью общей плачевной картины кривосудия. Понятия «справедливость» и «ответственность» наряду с понятиями «совесть» и «истина» из сферы литературы стали переноситься в мир практических государственных дел – от деловых писем до аналитических записок.

Спасение в просвещенной совести: пример В. А. Жуковского

Только ли литературным моделям, культивировавшим добродетели порядочного, уважающего себя честного человека, обязан своим возникновением моральный поворот во взглядах на государство и суд второй половины 1840-х годов? Размышляя о причинах актуализации этической оценки действительности, мы должны вернуться к недостаточно изученному этическому конфликту николаевского царствования, связанному с деятельностью Третьего отделения и внесудебным уяснением истины. Мы уже кратко касались этого в первой главе, когда речь шла о возмущении юриста М. А. Дмитриева безграничной властью жандармов. Но не только юристы указывали на необходимость правовых гарантий судебного процесса для защиты человека от несправедливых обвинений.

Методы работы Третьего отделения – слежка и провокации – противоречили представлениям просвещенных подданных о критериях правильного управления, основанных на ясных принципах и рациональных объяснениях[477]. Яркая фигура российского просвещения, поэт В. А. Жуковский наиболее откровенно сформулировал в своем дневнике невозможность согласиться с тем, что глава политической полиции стал истиной в последней инстанции для российского государя. Страницам дневника Жуковский доверил все свое бессилие перед неосуществимостью надежды донести до царя смысл своего несогласия с ним «по совести» в этом вопросе. Известный поэт и искусный царедворец, обласканный двумя поколениями императорской семьи в первой половине XIX века, Жуковский имел репутацию глубоко верующего и добродетельного человека. Долгое время он считал, что такой статус позволял ему обращаться к царской милости там, где произошла явная несправедливость. Таковой Жуковский посчитал, в частности, историю заочно осужденного по делу декабристов Н. И. Тургенева[478].

Член Союза благоденствия, Тургенев непосредственно в восстании на Сенатской площади не участвовал, поскольку находился в то время в Англии. Однако он был призван к суду, в свое отсутствие осужден и приговорен к высшей мере наказания. Преступление Тургенева состояло в том, что он «был деятельным членом тайного общества, участвовал в учреждении, восстановлении, совещаниях и распространении оного привлечением других, равно участвовал в умысле ввести республиканское правление»[479].

Жуковский подал Николаю подробную записку, в которой обосновывал, что обвинение Тургенева было пристрастным и потому суд над ним не соответствовал своему назначению:

Суд должен быть беспристрастен. Его предмет не обвинение и не оправдание, а одна правда. …Объяснение вины или объяснение невинности должны быть равно для суда святы, ибо в том и в другом может заключаться правда[480].

Поэт настаивал на том, что судимый заочно Н. И. Тургенев не имел никакой возможности оправдать себя. Более того, его обвинили за разговоры, объявив их умыслом, а умысел как таковой не мог осуждаться, потому что суду должны подлежать только действия. Надо сказать, что с формальной точки зрения заочное обвинение было законным по нормам действовавшего тогда права, и доказательства вины Тургенева были собраны следствием из признаний других арестованных[481]. Но вот обвинение Верховного уголовного суда в пристрастности и нежелании отыскать «правду» было серьезным. Жуковский в записке Николаю призывал того судить Тургенева поверх решения Верховного уголовного суда, санкционированного императором.

Не получив никакого ответа на записку, Жуковский с волнением предстал перед императором на аудиенции 1 апреля 1830 года. Ей предшествовало охлаждение между ними, связанное, как думал поэт, с интригами против него литературных врагов. Однако в ходе аудиенции выяснилось, что раздражение государя было вызвано именно тем, что, будучи воспитателем наследника, Жуковский позволял себе высказывать вышеописанное мнение о невиновности осужденного Николая Тургенева. Позиция Жуковского спровоцировала доносы на поэта, в которых его объявляли главой враждебной престолу «партии». Даже не собственноручная записка поэта, а доносы, связанные с ней, больше всего скомпрометировали Жуковского в глазах монарха.

На аудиенции Жуковский, почти так же, как и уехавший Тургенев, не мог вставить и слова в свое оправдание и должен был только выслушивать обвинения в свой адрес. Назвав произошедшее «головомойкой», поэт на страницах дневника компенсировал невозможность отвечать царю и подробно изложил суть своего несогласия с государем[482]. Во-первых, Жуковский твердо выступал против самой возможности осуждения за разговоры. Здесь он разделял горькую иронию, с которой сам Тургенев изложил суть обвинения против себя в одной из своих оправдательных записок:

Николай Тургенев приговорен к смертной казни за то, что он был лично знаком с некоторыми обвиняемыми, разговаривал с ними о самых обыкновенных вопросах философии или политических вопросах, мечтал, если хотите, о преобразовании Суда и Народного образования, но находил осуществление их невозможным и торжественно от них отказался[483].

Во-вторых, осознав, что обвинения возведены уже и на него самого как на защитника декабриста, Жуковский был категорически не согласен с тем, что обвиненный не имеет возможности оправдать себя. Николай же безапелляционно отсекал этот аргумент, утверждая, что если против человека имеются «доказательства» (показания других подсудимых. – Т. Б.), и он официально осужден, то называть его невиновным никто не смеет. С этим ни Жуковский, ни Тургенев в своих записках не соглашались, утверждая, что одних показаний на кого-то недостаточно – требуются факты, поскольку, только опираясь на них, можно прийти к истине.

Однако Николай не пожелал проявить никакого понимания необходимости процессуальных гарантий правосудия для обвиняемых. Жуковский был ошеломлен тем, что процесс справедливого уяснения истины не интересовал императора, который, будучи в свое время в Великобритании, с большим вниманием изучал устройство ее законодательной и судебной власти. Но то была теория, на практике же Николай считал вполне исчерпывающими доказательства вины своих подданных, если они основывались на показаниях других людей. И здесь судьбу Тургенева Жуковский продолжал примерять на себя: из разговора с императором ему стало очевидно, что такое обвинение может быть выдвинуто против каждого. Поэт и воспитатель наследника был возмущен. Не имея возможности спорить с Николаем лично, он высказывал все свое недовольство в дневнике:

это Ваше и наше несчастие, ибо в таком случае Вы беспрестанно будете осуждать несправедливо, и мы никогда не можем быть правыми. Поэтому в России один человек добродетельный – это Бенкендорф! …Что он назовет хорошим, то и для них должно быть хорошо; что он осудит, то и они должны осудить. А он произносит свои суждения по доносам, следственно, нравственность наша теперь вся предана на произвол доносчиков: нет никого правых!.. Но это гибель всего![484]

Такие реалии, по мнению Жуковского, могут привести общество в состояние террора, когда никто не сможет быть уверен в истине и в собственной безопасности:

И при таком способе узнавать истину полагают невозможным ошибиться, никогда не спросят обвиненного, на него падает или наказание, или предубеждение, и ничем уже их снять нельзя, ибо защищаться нет средства, и тебе не поверят. Это инквизиция еще без костров, ибо она только в колыбели, но дайте срок; теперь еще одна только повсюду распространенная тревога; она усилится, место ее заступит ожесточение; тогда начнутся казни, ибо душа Царя во власти доносчиков.

Как видим, в трактовке Жуковского отказ царя признавать процессуальные гарантии выяснения истины становится несчастием, причем не только его личным, но и всего государства. Вывод о том, что душа самодержца подпала под власть доносчиков, созвучен упрекам Курбского Ивану Грозному о прокаженной совести царя, о которых шла речь во второй главе. Однако если уехавший Курбский прямо обвинял Грозного в гордыни, то наставник цесаревича Жуковский мог лишь сокрушаться о «нелогичном» и недостаточно образованном уме государя и его подданных:

Вот бедствия, происходящие от невежества. Мало того, чтобы иметь чистую совесть, надобно иметь и понятия, принадлежащие времени, в коем живешь. Их дает одно просвещение. Просвещение для ума есть то же, что чистая религия для совести. Там, где нет просвещения, каждый имеет свой собственный ум, ум своего места, своей партии, и все они в противоречии, в беспрестанной битве.

Важно подчеркнуть, что истина для Жуковского должна была соответствовать понятиям своего времени, а не только вневременному голосу совести. Поэт указывал на необходимость просвещения ума, которое бы дополнило способность души выносить этическое суждение о плохом и хорошем. То есть рациональное, современное знание должно было сочетаться с природной способностью, осознаваемой в религиозных понятиях.

Но сами по себе рациональное и духовное стремления не гарантировали приближения к истине, потому что для этого нужна была воля именно к бескорыстной истине. Напротив, наличие определенного пристрастного интереса в вопросах истины сводило на нет сам процесс ее уяснения. Государственный интерес обвинителя должен был уравновешиваться интересами защиты обвиняемого. Поэтому справедливость процесса выяснения истины требовала, чтобы обвиняемый имел право защищаться и приводить факты в свое оправдание. Постепенно просвещающиеся умы станут способны взвешенно оценивать аргументы обвинения и защиты и рационально выносить справедливые судебные решения.

Тургенев развивал ту же линию защиты, отраженную в четырех оправдательных записках, написанных им в 1826–1830 годах[485]. Как показал В. В. Пугачев, политический эмигрант опасался выдачи в Россию и, готовясь вступить в брак, особенно стремился защитить свою репутацию порядочного человека, несправедливо обвиненного и приговоренного пристрастными следователями. Интересно, что в отличие от Жуковского, который говорил на эту тему либо с монархом, либо с самим собой, Тургенев понимал, что его оправдательные записки будут читаться широкой аудиторией, и пытался использовать аргументы, которые были бы приняты как его европейскими знакомыми, так и российскими обвинителями. Нужно оговориться, что при этом все его адресаты принадлежали к общей европейской культурной среде. Тем интереснее, как Тургенев расставлял акценты, подчеркивая, что такое пристрастное и неправомерное обвинение противоречит современным представлениям о сути правосудия.

Он указывал, что единственным критерием истинности доказательств вины для следствия могут быть признания подозреваемых и документы, написанные ими собственноручно. Так как ни того, ни другого в отношении его самого в деле не было, то приговор не может быть признан справедливым даже по формальным критериям самого следствия. Уточним, что представление о пристрастности суда над декабристами было популярно в Европе, на что указывал Николаю и его брат Константин из Варшавы. Жуковский в своей записке развивал этот внешний осуждающий взгляд на формально законный приговор Верховного уголовного суда, тем самым позиционируя себя в качестве просвещенного советника императора. Однако подобные действия вызвали лишь «головомойку», четко обозначившую Жуковскому его место – место придворного поэта, который легко может оказаться в опале.

Живший в Европе Тургенев осознавал себя уже тем просвещенным гражданином, для которого неограниченная власть царя была неприемлема как противоречащая христианским догматам. Исследовавший защиту Тургенева В. В. Пугачев обратил внимание на интересную рукопись, в которой декабрист сформулировал ответ на вопрос, почему абсолютная царская власть должна быть ограничена конституционными пределами. Примечательно, что размышления Тургенева были созвучны с мнением Жуковского о несовременности николаевской самоуверенности в своем праве на истину, которое, по сути, у него похищали небескорыстные доносчики и чиновники, которым эти доносы попадали в руки.

Тургенев прямо писал, что «богохульно надменные» высказывания Людовика XIV о том, что «цари составляют какую-то особенную часть рода человеческого, Богом избранную и поставленную над владычеством над людьми», – невозможный анахронизм[486]. Утверждать подобное публично, по мнению Тургенева, в современных условиях уже невозможно, даже если некоторые цари продолжают так думать или «желают, чтобы так думали их народы». Такое вознесение царя над другими людьми противоречит постулату о том, что все люди созданы небесным отцом по его образу и подобию. И богоустановленный порядок предполагает для государств «постоянные законы», а для человека – дар воли. Постоянство законов и свобода воли подданных невозможны там, где царь, якобы не ограниченный в своей власти, находится на самом деле под властью «рабского усердия своих приближенных». Это несовместимо с истинным достоинством царя и противоречит целям порядка, которые есть «цели бытия (или, как обыкновенно говорят, для блага народа)». Общее направление мыслей Тургенева и Жуковского было схожим: религиозные постулаты требуют гарантий безопасности подданных от произвола. Правосудие должно обеспечивать справедливое восстановление порядка, что невозможно без разумных пределов царской власти.

Как видим, и Жуковский, и Тургенев были обеспокоены «достоинством» царской власти, которое в их представлении было связано с достоинством подданных и защищалось «общим мнением». Именно «общее мнение» является выражением дарованной Богом человеческой воли, которая должна быть защищена гарантиями личной безопасности. И существует оно благодаря тому, что моральный суд вершится просвещенными людьми публично. Жуковский с Тургеневым подчеркивали, что если монархи признавали торжество законного порядка, то они уже не могли высказываться о своем превосходстве над другими людьми и благе произвола. Указывая на необходимое ограничение произвола общественным мнением, Жуковский и Тургенев исходили из программы Просвещения, которую Радищев емко изложил в своем «Путешествии…», «подтибрив» ее у Канта:

Если свободно всякому мыслить, и мысли свои объявлять всем безпрекословно, то естественно, что все, что будет придумано, изобретено, то будет известно; великое будет велико, истина не затмится. Не дерзнут правители народов удалиться от стези правды… Возтрепещет судия, подписывая неправедный приговор, и его раздерет. …Убоятся все злые строгого взора истины[487].

По мнению Жуковского, старомодные идеи уже не могли высказываться в просвещенном обществе. Они должны были, словами Радищева, «убояться строгого взора истины», открытой каждому, сотворенному по образу и подобию Божию[488]. Руководствуясь примером британских свобод общественного мнения, просвещенные подданные российских монархов первой половины XIX века вслед за Кантом и Радищевым требовали права свободно высказывать истину по «долгу совести». Они чувствовали справедливое негодование, когда император указывал им на неуместность их суждений, потому что считали это право неподвластным монаршей воле. Так, за одиннадцать лет до «головомойки», полученной Жуковским от Николая, Карамзин уже смел говорить Александру:

Я не боюсь ничего, мы оба равны перед Богом. То, что я сказал Вам, я сказал бы Вашему отцу… Государь, я презираю скороспелых либералистов: я люблю лишь ту свободу, которой никакой тиран не в силах у меня отнять…[489]

Как видим, для Карамзина было очень важно подчеркнуть, что он говорит только по требованию совести. Право на моральный суд не требует никакой санкции императора, оно является частью той самой свободы, которую Бог дал всем и в которой все равны. Более того, Карамзин подчеркивал, что говорит от своего имени, а не от лица какой-либо партии, понимаемой тогда как группа лиц, действующих для удовлетворения какого-то интереса.

В случае с Жуковским мы видим тот же нюанс: доносчики обвиняли его в принадлежности к враждебной партии без необходимых доказательств, чем вызвали его крайнее возмущение. Доносы и слежка охранителей общественной нравственности из Третьего отделения были нацелены на то, чтобы дискредитировать саму возможность искреннего независимого этического суждения просвещенных подданных. Им вменялась связь с враждебной партией, служба чужому интересу. Как мы видели на примере Аксакова во второй главе, последнее слово в этической критике окружающего мира и в вопросах нравственности должно было оставаться за монархом. «Головомойка» Жуковского еще раз подтверждала, что самых просвещенных подданных всегда могли одернуть, обвинив в том, что их радение «по долгу совести» на самом деле является корыстным расчетом вредной партии. Действительно, с конца XVIII века таких неугодных критиков можно было уничижительно причислить к «фанатикам», цели которых неясны и опасны, потому что служат мировому заговору.

Просвещенческая повестка, несмотря на сформировавшиеся после кровавых революций подозрения в отношении универсалистских теорий, оставалась основой представлений образованных людей. Однако с начала XIX века в предполагаемом балансе ума и совести современного просвещенного человека, который мы видели в дневнике Жуковского, стал намечаться перевес совести. Кровь революций компрометировала разум и рациональное в человеке и ставила вопрос об иррациональном. «Божественный инстинкт» совести снова стал волновать образованную публику, наполняя понимание совести новыми смыслами и ожиданиями. Когда и в связи с чем это произошло?

Совесть как универсальное противоядие от революционных страстей

Русский образованный класс всегда стремился соответствовать духу времени. После потрясений Великой французской революции и Наполеоновских войн отчетливо проявилась глобальная тенденция – мода на духовное[490]. Дальнейшее развитие событий – Революция 1830 года во Франции и невозможность удовлетворить переживание социальной несправедливости, толкавшее европейское общество к новой революции 1848 года, – ставили перед современниками вопрос о божественном промысле с новой силой[491]. Успехи науки и прогресса заостряли ощущение несправедливого неравенства и как будто подчеркивали, что идеалы христианской любви отступили на второй план. О том же повествовали популярные литературные произведения того времени. Например, «Парижские тайны» Эжена Сю убедительно показывали, что христианской любви нет места там, где материальный интерес и прибыль стали смыслом всех мечтаний. У европейских интеллектуалов понятие «нравственное растление» стало весьма популярным при анализе истории и современности[492].

Широкое распространение радикальных социальных теорий и их вполне эффективные попытки апроприации религиозных понятий[493] заставляли католических и протестантских проповедников говорить с публикой в соответствии с новыми требованиями времени. Ярким примером данной тенденции стали образные проповеди базельского интеллектуала Александра Вине. Совмещая профессуру по литературе в Базельском университете и пасторское служение, Вине стал очень популярным в Европе автором. Русская образованная публика тоже поддалась очарованию его тонкого морализаторства[494]. Судя по недавно опубликованным документам, обращение славянофильского кружка в начале 1850-х годов к совести и покаянной риторике пришлось именно на то время, когда его члены были увлечены Вине[495]. В его проповедях им импонировала большая свобода изложения христианских догматов и критика протестантизма[496].

Для русских читателей значение Вине подчеркнул историк-востоковед и цензор В. В. Григорьев в статье 1847 года[497]. Из переписки Аксаковых видно, что в семейном увлечении швейцарским проповедником они следовали за своим рафинированным другом Ю. Ф. Самариным, который в начале 1850-х годов в славянофильском кругу инициировал чтение, обсуждение и перевод Вине. Наиболее известно влияние базельского пастора на формирование религиозной философии яркого славянофила А. С. Хомякова. Он прямо указал Вине адресатом своего первого богословского труда на французском языке, не скрывая своего восхищения в посвящении: «…человек, которого высокий ум и благородная, чистая душа, может быть, нигде так искренно не ценятся, как в России»[498].

А. П. Дмитриев обнаружил, что И. С. Аксаков подготовил перевод одной из ранних проповедей Вине, в которой большое внимание уделялось силе совести. Рассмотрим основные тезисы аксаковского перевода этой проповеди, чтобы лучше понимать контекст, в котором сложилось обращение славянофилов к совести России во время Крымской войны. Свой перевод проповеди Вине «Веры человеческие и вера Божия»[499] Аксаков сделал в 1853 году, когда его товарищ поэт-славянофил Хомяков выступил с обличительными стихами о русской совести. О них мы скажем ниже, но сейчас отметим, что во время увлечения славянофилов Вине Хомяков поделился с товарищами статьей-катехизисом «О церкви»[500]. В ней он изложил идею церкви как явления благодати, «живущей во множестве творений». Отвергая, как и Вине, рационализм веры и самодовольство человеческого ума и воли, Хомяков подчеркивал необходимость «покориться благодати» как откровению:

Все благое творит в нас Христос; мы же никогда вполне не покоряемся, – никто, даже Святые, как сказал нам Спаситель. Все творит благодать, и благодать дается даром и дается всем, дабы никто не мог роптать, но не всем равно, не по предопределенью, а по предведенью, как говорит Апостол[501].

Эти же идеи благодати он передавал в цикле стихов, в которых отвечал на самодовольную религиозную риторику миссии России в Крымской войне и взывал к русской совести. Указывая на противоречие высоких слов о богоизбранности и низких реалий российской жизни, Хомяков надеялся пробудить в читателях религиозный поиск. Поэтому в его стихах отчетливо звучит обращение к совести. Поэт-богослов Хомяков писал о необходимости очищения Руси для принятия богоугодной миссии защитницы православных братьев:

О Русь моя! как муж разумный,

Сурово совесть допросив,

С душою светлой, многодумной,

Идет на божеский призыв[502] (курсив мой. – Т. Б.).

В списках стало распространяться другое стихотворение Хомякова, в котором он обличал контраст высокой миссии России и гнетущих ее пороков:

В судах черна неправдой черной

И игом рабства клеймена;

Безбожной лести, лжи тлетворной,

И лени мертвой и позорной,

И всякой мерзости полна!

Поэт требовал, чтобы Россия до вступления в благородный бой исцелила свою совесть:

Молись молитвою смиренной

И раны совести растленной

Елеем плача исцели![503] (Курсив мой. – Т. Б.)

Обвинения Хомякова в адрес совести России вызвали негодование и протесты публики. Его друг славянофил И. В. Киреевский в письме А. И. Кошелеву от 1 июня 1854 года сокрушался, что Хомякова, который «один изо всех Поэтов всегда хвалил Россию, теперь призвали к Графу Закревскому и по предписанию 3-го отделения взяли с него расписку о том, что он никому не будет сообщать своих сочинений прежде чем их утвердит Ценсура – это все за то, что он сказал, что у нас нет правды в Судах»[504].

Думается, в установлении цензурного запрета сыграла роль не только критика суда, но и то потенциально опасное свободолюбивое направление, которое будил Хомяков, обращаясь к совести и религиозному чувству как к коллективному сознанию своих сограждан. Это был важный новый публичный призыв к коллективному этическому воображению и действию. Он кардинально отличался от посланий, адресованных императору, которые мы рассматривали раньше. Хомяков публично обращался к России, у которой есть «моральное лицо», ощущаемое совестью каждого русского, особенно в бессовестных проявлениях обыденной жизни.

В проповедях Вине рафинированные славянофилы увидели современный европейский образец страстного и популярного разговора о вере, о моральных ориентирах, важнейшим из которых называлась совесть. В той проповеди Вине, которую Аксаков выбрал для перевода, именно совести отводилась очень важная роль. О ней Вине писал как о наивысшей из четырех форм «человеческой веры». В его иерархии веры сначала шло воображение, потом разум и чувство, а венчала все совесть. Эти четыре пути человеческой веры для Вине – дороги, которыми человек стремился самостоятельно и самонадеянно узнать Бога, что могло воображаться как очередное достижение прогресса. Суть проповеди была в развенчании этой попытки. Как раз совесть должна была продемонстрировать невозможность самооправдания и «самоспасения»:

Она (совесть. – Т. Б.) доказала нам, что для соединения с Богом необходимы два условия, которых ни она, ни способности наши и ничто, что в нас, – дать нам не в силах: прощение и возрождение. Если человек возмечтает сам собою совершить дело своего спасения, то прежде всего нужно, чтоб он сам себя простил, и потом, чтобы сам возродился; прежде всего нужно, чтоб он изгладил в себе, до последнего, все следы своих прошлых грехов, т. е., чтоб он сделал то, что есть, как бы небывшим[505].

Описав потребность совести в покаянии и прощении, Вине настаивал на том, что попытки человека простить себя самого и спастись обречены. Он сравнивал подобные попытки с тем, как преступник сам бы себя прощал. Легитимно ли такое прощение? Нет, только любовь Бога, которой должен покориться человек, может принести ему прощение. Но тут Вине делал важную оговорку: эта любовь стала доступна людям благодаря подвижничеству простых рыбаков – учеников Христа. Их совесть сыграла важную роль в том, что мир услышал их проповедь и «признал Того, которого так тщетно и тревожно искал он в течение трех тысяч лет».

Таким образом, согласно Вине, апостольское безусловное служение, основанное на самоотречении и покорности Христу, распространило правильную веру. Именно в ней, следуя за апостолами, нужно искать спасения, когда самонадеянные и опасные мечты о способностях человека изменить мир завладевают умами современников.

Подобные идеи уже были известны русским читателям как религиозная и актуальная альтернатива радикальным европейским теориям. Сходные мысли высказывал, например, известный и популярный в России католический епископ Ж.-Б. Боссюэ – его переводы стали появляться еще в екатерининское царствование[506]. По его словам, Христос и апостолы являли собой примеры «добрых граждан» (de bons citoyens)[507]. «Добрый гражданин», по Боссюэ, – это не только благочестивый верующий, но и тот, кто уважает общественный порядок, является благодетелем народа и всегда готов отдать жизнь за родину и свой народ.

Обращение к религии для поиска ответов на злободневные вопросы и использование современных идей католиков и протестантов было присуще не только кружку славянофилов, но и другим представителям образованной публики. После революции 1848 года к схожему умонастроению пришел Жуковский, осудивший революцию и приветствовавший венгерский поход Николая в 1849-м. Ранее бывший страстным поборником Просвещения, смело порицавший в своем дневнике Николая I за несовременность, он изменил свои оценки. Теперь Жуковский видел в идеях Просвещения корни кровавых бунтов и уповал на мирное христианское постижение божественной правды. В духе пропагандируемой Уваровым в Журнале Министерства народного просвещения философии Луи Ботена[508], Жуковский стал считать, что правда души, а не ума должна открыть глаза на истину и успокоить политические страсти.

Такого рода взгляды опирались на амбициозные идеи о провиденциальном предназначении России в современной европейской истории, разделяемые рядом европейских и российских интеллектуалов и государственных деятелей того времени[509]. В православной империи они были готовы увидеть источник духовного и интеллектуального обновления[510]. Уповая на целительную силу религиозного духа во всех сферах жизни – особенно в философии, науке и политике, – представители этого образа мыслей стремились популяризировать религиозное обновление, призывы к которому мы видели в творчестве А. С. Хомякова.

Помимо словесных воззваний появились и примеры публичных действий «по совести». В этом смысле интересно, как в новых условиях Жуковский использовал все свое литературное дарование, чтобы показать, что Откровение действовало даже там, где публика была отравлена революционными идеями о борьбе за свои «естественные права». В 1850 году он опубликовал анонимный очерк на немецком языке о генерале Йозефе Марии фон Радовице[511]. В нем он восторгался вождем правых Радовицем, который, несмотря на выпады разнообразных партий против него, воплощал «святые слова из Евангелия: ищите, во-первых, Царствия Божия и правды Его, и все остальное приложится вам»[512].

Очерк Жуковского стремился убедить читателей в том, что даже в объятом политической смутой парламенте Франкфурта голос Радовица, вещавший на основе искренней веры, заставлял умолкнуть несогласных. Этот совсем не очевидный тезис Жуковский стремился облечь в форму факта. Он предлагал читателям свой анализ публикаций речей германских политиков, включая Радовица, в газете. Жуковский показывал, что истина высказанных в них тезисов – всех, кроме речи Радовица, – не выдерживала критики. Истина Радовица же

имеет в себе что-то сверхъестественное, что-то, похожее на появление чистого духа, гостя из вышнего порядка; эта простая, неукрашенная, непосредственно из души вылетающая истина увлекательнее для меня всякой поэзии… я не думаю о том, кто ее выражает, но чувствую, что в этой земной истине соприсутствует Тот, Кто один ее источник.

Далее Жуковский пояснял причину такого сильного воздействия слов Радовица. Она состояла в том, что в речи генерала-католика есть любовь к истине и к делу ее проповеди:

надобно иметь в нее веру, надобно себя забывать в ней и приступать к ее принятию и проповеданию как к таинству, очищающему и спасающему душу. Такова истина Радовица, таково ее на меня действие, когда он ее выражает пером и речью.

Дальнейшее описание эффекта красноречия Радовица приобретало сказочный характер:

И в парламенте франкфуртском никого не слушали с таким вниманием, как его. …Его короткие, сильные речи произвели некоторое частное добро: они содействовали к отвращению некоторых бедственных последствий; но это были капли масла, брошенные в волнующееся море. Обезумленный парламент был непобедим; он мог только сам, как двенадцатиглавый змей в сказке о Иване Царевиче, растерзать себя собственными своими когтями. Так и случилось.

Как видим, силы зла, которые противостоят истине, так велики, что голос божественной правды не дает безумным депутатам одуматься. Но устами генерала Провидение уничтожало политическое зло на корню.

Исследование откликов на эту брошюру Жуковского показывает, что те из современников, кто видел в политической борьбе благо прогрессивного развития общества, не принимали морально-мистический панегирик Жуковского[513]. Но сам поэт в том же очерке подчеркивал, что не интересуется политикой, а ищет в ней только волю Божью, проводником которой является Радовиц. Однако в России и Европе были и такие читатели, кто, так же как и Жуковский, интересовались не политикой, но вопросами воли Божьей в современном мире. Именно к ним и обращался в своей брошюре поэт:

Ваше чистое сердце, которое верит святому, легко примет свидетельство моего слова, равномерно и всякой, кто знает Радовица, как я; из других многие в этом свидетельстве найдут один роман, и весьма многие станут над ним ругательно смеяться или извлекут из него новый повод для оскорблений и клеветы.

Признавая, что читатели заметят литературную основу его поиска божественной оси, Жуковский верил в действенную силу слова. По сути, «духовное» восприятие стремительно развивающейся современности давало публике некоторое успокоение от тревог своего времени. Оно же сформировало художественный стиль бидермайер, который зародился на территории Германии и Австрии в начале XIX века, в период некоторого затишья в Европе после Наполеоновских войн. В изобразительном искусстве и литературе стала прослеживаться поэтизация простого человека в его радостях и горестях, уготованных для него Провидением. (Типичного представителя бидермайера – совестливого и богобоязненного трактирщика – не без иронии описывал Карамзин, как мы видели в третьей главе.) Идейную часть этого художественного течения классик его исследований Зенгле назвал «духовным бидермайером»[514]. Он проявился в значительном пласте написанной вполне доступным языком духовно-назидательной литературы, имевшей большой спрос.

Запрос на духовность имел глобальный характер. Вполне симптоматично перед лицом быстро менявшейся жизни разного рода духовные писатели стали трактовать Провидение как движущую силу справедливого исхода исторических событий. В мятежной Франции, например, появилось прогрессивное «christianisme plebianiste» («народное христианство») – католичество, признававшее права человека и отказывавшееся от церковного лидерства. В условиях, когда одни отпадали от церкви и атеизм становился угрожающей реальностью[515], другие, напротив, искали опору в обновленном понимании религии. С помощью душеспасительной литературы, напоминавшей о неослабевающей силе Промысла, человек учился справляться с новизной стремительно меняющегося капиталистического мира и сохранять свое достоинство в нем.

«Сердцекрепительные» задачи русской совести

Воспеваемое В. Жуковским служение истине путем страдания за правду находило отклик в душах современников[516]. Давняя подруга Жуковского Авдотья Петровна Елагина, чей салон был центром московской интеллектуальной жизни в 1840-х годах, с восторгом отзывалась об очерке, посвященном Радовицу, называя его «сердцекрепительным». Она особо подчеркивала, что в своей защите веры и справедливости Радовиц, по сути, следует путем Христа:

Не всякому достается в наше время страдать за правду, и счастлив, счастлив тот, кто мог выбрать это прекрасное страдание![517]

В салоне Елагиной часто встречались приятельствовавшие П. Я. Чаадаев и А. С. Хомяков, которых относят к двум противоположным направлениям общественной мысли – западничеству и славянофильству. На взглядах представителей этих течений на народ и суд мы остановимся более подробно в шестой главе, а сейчас лишь подчеркнем явное сходство в их размышлениях, пусть и хронологически отдаленных друг от друга. Существенно раньше сурового приговора русской совести в стихах Хомякова Чаадаев писал о совести в своих «Философических письмах» 1836 года. Для него «совесть» была голосом истины, который звучит в сердце и будит мучительное самосознание русских. Затем Чаадаев развил эту мысль в «Апологии безумного»[518], сформулировав идею о связи совести и миссии России. Эта идея созвучна постановке «русской задачи» Хомякова, сформулированной в 1857 году в заключении заметки «О юридических вопросах» (уже после смерти Чаадаева)[519]. И тот и другой видели миссию России в том, чтобы стать своеобразным совестным судом мира.

У Чаадаева в «Апологии…» такой вывод делался из тезиса о молодости русской нации и ее выигрышной свободе от интересов и страстей «старых обществ». Призванные решить проблемы существующего социального порядка и ответить на важнейшие вопросы современности, русские «самой природой вещей предназначены быть настоящим совестным судом по многим тяжбам, которые ведутся перед великими трибуналами человеческого духа и человеческого общества» (курсив мой. – Т. Б.).

Хомяков, по сути, продолжил этот тезис, доведя его до крайности. «Русская задача», то есть смысл существования России в мире, должна быть «великой и нравственной», поскольку только в таком виде она может быть «всенародной». Хомяков кардинально заострял эту свою мысль:

Нечего делать: России надобно быть или самым нравственным, т. е. самым христианским из всех человеческих обществ, или ничем; но ей легче вовсе не быть, чем быть ничем[520].

Отталкиваясь от этих созвучных требований, выдвинутых знаковыми фигурами своего времени, мы можем сформулировать гипотезу о формировании нового понимания государственных задач совести в России середины XIX века. Его можно обозначить как постепенный разворот от инструментального служения государству и охраняемому им законному порядку к служению божественному закону, стоящему выше писаных законов. Высказывание «по совести» стало средством морального суждения о сути государственной власти и ее пределах.

Начиная с Радищева, Карамзина и Аксакова, просвещенные подданные обращались к высказыванию по совести, когда хотели сообщить монарху как верховному законодателю и судье свое моральное суждение о каком-либо явлении русской жизни. Апелляция к совести легитимизировала дерзость самого обращения не по частному делу, а по общему вопросу.

Такого рода использование личной совести для общего блага развивало инструментальное применение совести в совестных судах, учрежденных Екатериной. Как мы разбирали в третьей главе, обращение в таких судах не к закону, а к совести должно было обеспечить легитимную медиацию в специфических случаях, когда применение закона было неуместным. Происходивший за закрытыми дверями суд уважаемых людей из разных сословий должен был способствовать восстановлению нарушенного порядка, исходя из неписаных моральных правил, разделяемых представителями всех социальных групп.

В быстро меняющемся XIX веке будущее в больших городах становилось все более непредсказуемым. Увеличившаяся скорость передачи информации привела к тому, что люди стали острее ощущать действие разрушительных идей, ставивших под сомнение возможность восстановить порядок как таковой. Художественная литература и публицистика, показывая, как прежние/привычные внутренние и внешние нормы человеческого общежития подвергались сомнению, усиливали это ощущение. Анализируя внутренний мир человека, писатели популярной натуральной школы показывали, что жажда наживы и удовлетворения самых низких потребностей заставляла людей с легкостью преступать любые нормы. Во внешней жизни революционные катаклизмы, вести о которых быстро разносились благодаря мировой прессе, подавали образцы для подражания тем, кто планировал переустройство мира.

Переживание в общественном воображении несправедливости и утраты идеалов происходило в обстановке расширения социальных границ и коммерциализации всех сфер жизни. Ввиду всех этих новых условий совесть уже не могла действовать за закрытыми дверями совестных судов. Моральный суд стал осознаваться как необходимое для блага всех право просвещенных подданных бесстрашно публично обличать ложь окружающей жизни. Это право, как мы видели на примере спора Жуковского и Тургенева с Николаем I, основывалось на божественном законе, даровавшем каждому человеку совесть и волю. На практике моральные суждения обличительного свойства стали нормой поведения современного «порядочного человека» второй половины 1840-х – 1850-х годов.

В таком контексте становится яснее, почему Елагина приветствовала воспетые Жуковским публичные страдания за правду Радовица и почему ее друзья, философы Чаадаев и Хомяков, были готовы претерпеть от тех, кто считал их взгляды опасными для законного порядка. Вдохновленные верой, все они публично и отважно вносили ясность в спутанные понятия о добре и зле и подавали пример колеблющимся. Как видим, под влиянием революционных бурь, охвативших Европу, а к середине XIX века и весь мир, в российских элитах возник философский дискурс христианского перерождения. «Прощение и возрождение» стали восприниматься как коллективное, народное дело. К нему призывали страстные стихи и богословские трактаты Хомякова и полемические сочинения его оппонента Чаадаева.

Помимо этого в середине XIX столетия стали появляться публичные высказывания о необходимости этической реформы не только начал государственной службы, о чем уже говорилось выше, но и самих государственных устоев. В программной статье «О служебной деятельности (письмо к чиновнику)», написанной в апреле 1849 года, молодой И. С. Аксаков сформулировал тезис о необходимости вернуться к правильным «народным инстинктам», проведя их ревизию в соответствии с «Христианским законом». Объявляя, что крепостное право, несмотря на всю его древность, «несовместимо с понятиями Христианскими», он писал:

Вот оселок единственный, о который можно пробовать законность явлений народного быта. Что совместимо с Христианством, то хорошо и должно быть народно, что нет – то ложно, хотя и народно[521].

Именно к «народному инстинкту» и «творчеству» народной жизни, согласным с христианскими заповедями, Аксаков предлагал обратиться в поиске путей перерождения России.

При этом он скептически отзывался о попытках сверху, из Петербурга реформировать русскую жизнь с опорой на народные силы. Все подобные инициативы, по наблюдению Аксакова, требовали понуждения со стороны правительства – оно всегда «вынуждено было посылать своих чиновников, чтобы двигать машину»[522]. Поэтому стремление к переменам должно происходить именно изнутри народной жизни, а не «извне» – от правительства. Изменения «по совести» на основе народных начал и по призванию истории, требующей сильной России для защиты православных, таким образом, становились для Аксакова той программой, которая не имела альтернатив.

Решительные требования Аксакова не были опубликованы, но важен сам факт попытки их опубликовать, свидетельства чему сохранились в архиве[523]. Он подводит нас к вопросу о возможном языке политического высказывания в России первой половины XIX века. Историк М. Велижев справедливо подчеркивает, что язык проповеди и обращения к народным началам в рамках более широкого явления европейского провиденциального монархизма и духовных поисков первой половины XIX века стал единственно легитимным для высказывания политических идей в николаевское время[524].

Ревнивое отношение монарха к своей роли верховного законодателя и судьи заставляло просвещенных подданных опираться на силу вне монаршей юрисдикции – силу морального суждения. При этом, как показывает опыт братьев Аксаковых и ряда их современников, обращение к народным началам и выступления от имени народа и ради пользы Отечества стали все более выходить за рамки дозволенного. Совесть из индивидуального свойства каждого человека, вложенного в него Богом, постепенно стала осмысляться как нечто общее, в совокупности составляющее коллективную силу.

Глава 5

Совесть и патриотический подъем

О, недостойная избранья,

Ты избрана́! Скорей омой

Себя водою покаянья,

Да гром двойного наказанья

Не грянет над твоей главой!

А. С. Хомяков

Крымская война 1853–1856 годов вызвала сильный патриотический подъем и идейное брожение в русской публике, став ускорителем многих больших социально-политических сдвигов. Язык морали, с помощью которого поднимались новые вопросы о совести, правде и справедливости, становился действенным средством публичного высказывания об этой войне[525]. Вера Аксакова, сестра Ивана и Константина Аксаковых, так передавала настроение, охватившее просвещенную публику, в письме своей родственнице:

Теперь объявление войны принято с радостию, все готовы идти. Константин серьезно говорит, что пойдет в ополчение, если оно будет, люди наши тоже, с каким они участием читают газеты, все, говорят, станем за веру православную. – У меня же сердце сжалось при этом известии, дай Бог успеха нашему правому делу, но сколько крови прольется. Все должны сильнее и сильнее молиться Богу. Истина и правда да восторжествуют! (Курсив мой. – Т. Б.)[526]

Действительно, это была первая российская война, широко освещаемая в прессе. Изменение вектора общественного развития, от николаевской эпохи, с ее строгим контролем над информацией, к царствованию Александра II, когда газеты и журналы получили возможность печатать репортажи и даже фотографии с места событий, оказало колоссальное воздействие на публику[527]. Так, именно благодаря прессе трагедия осады и сдачи Севастополя получила широкий общественный резонанс[528].

В этом контексте особенно интересно, как по-новому Крымская война вывела на первый план моральный суд писателей и читателей. Если раньше моральные суждения читающей публики в большей степени были обращены на воображаемых героев, на новости из-за границы, то есть на что-то «другое», то перед лицом большой, тяжелой и проигрываемой войны моральные суждения стали распространяться на российское настоящее, включая самих читателей. В этой главе речь пойдет об этом процессе переключения общественного внимания. Нас будет интересовать, как из нового совестливого взгляда, которым Хомяков призывал Россию взглянуть на саму себя, родился вопрос «кто виноват?». Начиная с «военных проповедей» и заканчивая обличениями дворянской и разночинной литературы, мы попробуем разобраться, почему в преддверии Судебной реформы совесть начала ставить вопросы о правде и об ответственности.

Совесть и ответственность

В предыдущих главах мы уже говорили о строгом суде писателей друг над другом и об их разных, часто противоположных взглядах, связанных с пониманием целей литературы. Давнишний вопрос о правде печатного слова приобрел особую актуальность в ситуации, когда патриотический подъем и страстное желание публики представить благородную миссию войны претворенной в жизнь обозначили новый конфликт. Он был результатом контраста между идеальным и реальным – благородными задачами и реалиями их исполнения. Немалую роль в этом сыграл всплеск патриотической поэзии на страницах газет и журналов. Как свидетельствовал современник, стихотворные тексты самого разного качества сходились в одном: все они были преисполнены «религиозным чувством»[529].

Воспеваемая в прессе христианская миссия сильной России по спасению братьев-славян от османского гнета давала возможность для проявления во внешнем мире особого русского пути, исходившего из знаменитой уваровской триады. Теперь Российской империи предстояло на практике продемонстрировать декларировавшуюся силу самобытности, основанную на православии, самодержавии и народности. В предыдущей главе мы говорили о том, что такие яркие интеллектуалы николаевского времени, как Чаадаев и Хомяков, стали связывать особый русский путь с нравственным началом – с совестью. Однако реалии «законной, святой войны»[530] показали, что высокие требования к русской совести сталкиваются с привычным злом. Не грехи, а «грешки», как выражался Аксаков в своей пьесе, – в особенности воровство – стали восприниматься как угрожающие не только успеху в войне, но национальным интересам вообще. Но кто и как должен был вести борьбу с «грешками»?

Внимательно следящая за идеями модных западных пастырей и духовных писателей образованная публика стала требовать от русской православной церкви горячего участия в «святой брани». Вера Сергеевна Аксакова в своей переписке с горечью замечала, что проповеди православных пастырей, которых Аксаковы тоже читали и знали, существенно уступали слогу профессора литературы Вине. А ее брат Иван, который ушел с ополчением на фронт, выражал свое возмущение тем традиционным казенным подходом, с которым служители церкви отнеслись к войне. Он писал родным о том, что местным священникам было приказано являться на места постоя ополченцев, чтобы служить молебны для напутствия воинов. Однако многие из них ссылались на невозможность приехать и присылали вместо себя человека с просьбой подписать бумагу о том, что молебен отслужен.

Действительно, в сравнении с широкими требованиями к миру католических и протестантских проповедников того времени проповедь главы российской православной церкви была направлена интроспективно – на грехи самих православных. Митрополит Филарет (Дроздов) в своих выступлениях указывал пастве на необходимость усердной молитвы и внутренней сосредоточенности. Современные национальные тенденции общественного воображения были хорошо известны Филарету и другим церковным иерархам, но они не обращались к ним[531]. В их пасторском слове православная совесть в условиях войны должна была сосредоточиться на индивидуальной работе с личными грехами. Отсюда шло требование к священникам и пастве отказаться от ненужной публичной активности и сконцентрироваться на смиренном благоговении. Архимандрит Леонид (Краснопевков) отмечал в своем дневнике:

…владыка запретил концерт Гайдна «Сотворение мира и Страшный суд», ибо об этих предметах надо размышлять с благоговением и не представлять их на зрелище, да и время такое, в которое особенно надо блюсти, како опасно ходим, и не оскорблять Св. Духа Божия[532].

В своей проповеди в день тезоименитства Государя Императора 30 августа 1855 года, опубликованной в «Московских новостях», Филарет наиболее емко высказался о причинах неудач русского воинства. Он напоминал, что самые страшные враги —

наши грехи. …Надежное против них оружие близ нас: оно в слове Божием, в заповедях Божиих и в нашей совести![533]

Если Вера Сергеевна Аксакова восприняла эти слова, сказанные накануне падения Севастополя, как верное и справедливое напутствие пастве, то друг Аксаковых, преподаватель Московской духовной академии, специалист по сравнительному богословию Н. П. Гиляров-Платонов воспринял их совершенно по-другому. В откровенном письме к К. С. Аксакову 20 марта 1855 года он сетовал на то, что начальство принуждает читать «военные проповеди»[534].

Гиляров-Платонов не соглашался с целесообразностью трактовки неудач на войне как наказания за грехи. В его представлении интерпретация успеха неприятеля как божьей кары не помогала народному боевому духу, а, напротив, порождала уныние. Подобное объяснение он был готов принять только в отношении вышестоящих классов, поскольку считал, что требование покаяния можно и нужно предъявлять именно их совести. Народ же, по мнению Гилярова-Платонова, должен быть освобожден от подобной ответственности как не понимающий политических решений, в которых как раз и проявлялась греховная природа, заслуживающая наказания.

Представляется, что сходную позицию разделял и граф Л. Н. Толстой в «Севастопольских рассказах», написанных им на основе собственного военного опыта. Толстой показывал всю пустоту и бессмысленность забот командиров на фоне систематического будничного военного убийства. В его изображении святая миссия военной поддержки униженным братьям по вере, о которой писали газеты, дискредитировалась пустотой войны, обыденностью убийства. Вопиющая бессовестность военной рутины вызывала оторопь и даже немоту, которую Толстой мастерски передавал читателю:

Вы начинаете понимать защитников Севастополя; вам становится почему-то совестно за самого себя перед этим человеком. Вам хотелось бы сказать ему слишком много, чтобы выразить ему свое сочувствие и удивление; но вы не находите слов[535].

Признание по совести, которое автор делал в третьем лице, стремясь разделить его с читателем, – «вам становится почему-то совестно за самого себя» – задевало публику за живое. Убийство и смерть как повседневность героической войны вызывали сложные, неоднозначные чувства, которые мог представить и понять каждый, у кого была совесть.

Шокирующий и отрезвляющий опыт сопричастности в военной прозе Толстого поразил многих именно сложностью морального суда. Восхищаясь рассказом «Севастополь в мае» (1855), критик Страхов писал, что, «приступая к жизни с требованием неподкупной правды», Толстой даже на полях священной войны не нашел ни правды, ни ясности в моральных ориентирах героя. Это наблюдение Страхов иллюстрировал цитатой из рассказа:

Где выражение зла, которого должно избегать? Где выражение добра, которому должно подражать в этой повести? Кто злодей, кто герой ее? Все хороши и все дурны[536].

Обличительный пафос Толстого, так же как и в случае с Хомяковым, не остался без внимания властей. Его тоже вызвали для объяснений. Поводом послужила «возмутительная песня», которой он с другими офицерами якобы обучал солдат во время обороны Севастополя[537]. Важно отметить, что свою критическую позицию Толстой пытался реализовать и в другом, не творческом, жанре обличения по совести. В феврале 1855 года он начал писать «Записку об отрицательных сторонах русского солдата и офицера», в которой хлестко изображал отрицательные типы николаевской армии (генералов, солдат, офицеров). Начиналась она так:

По долгу совести и чувству справедливости не могу молчать о зле, открыто совершающемся передо мной и влекущем за собой погибель миллионов людей, погибель силы и чести отечества. Считаю себя обязанным по чувству человека противодействовать злу этому по мере власти и способностей своих (курсив мой. – Т. Б.)[538].

Выделенные курсивом слова об «обязанности по чувству человека» подчеркивают, как трансформировался лейтмотив «говорения по совести». Если Радищев говорил о своем праве требовать прекращения неправосудия в отношении своих «сограждан», то Л. Н. Толстой, так же как и К. С. Аксаков, обличая непорядок в армии, исходил не из права, а из «обязанности по чувству человека» действовать по «долгу совести».

Такую обязанность граф Толстой, возможно, воспринимал в русле воображаемой аристократической близости к главному источнику милости и наказания – императору. Фактический армейский чин подпоручика, как показывают записи в дневнике 1855 года, воспринимался Толстым как унизительно незначительный. Регулярные карточные проигрыши и просьбы о помощи деньгами усугубляли несоответствие между «долгом совести» облегчить участь «миллионов» и трудностями в устройстве собственной жизни. А поскольку иллюзия аристократического величия упиралась в служебную и материальную несостоятельность, «способности» – его художественное дарование – стали у Толстого мощным выразителем властного голоса совести.

Переживания вокруг войны вывели на первый план вопрос об ответственности образованного класса за поражение, к которому добавилась горечь от невозможности выполнить провозглашенную миссию защиты братьев по вере. Совесть при этом, как мы видели в предыдущей главе, воспринималась уже как важное свойство человека, способствующее приближению к истине отдельного индивида и общества в целом. Начинающий писатель Толстой очень хорошо осознавал силу чувства. В дневнике 1851 года он размышлял над тем, как усовершенствовать мастерство литератора для более сильного воздействия на читателя: «Разве можно передать чувство? Нельзя ли как-нибудь перелить в другого свой взгляд?..»[539]

«Переливая» свои чувства в читателя, писатель мог передать им и ощущение неправды, и требование истины. Религиозный дискурс о совести, окрашенной христианскими добродетелями, постепенно апроприировался просвещенными подданными. Становясь универсальным средством приобретения гражданской добродетели, совесть будила гражданские чувства, в особенности чувства неправды, несправедливости. Передавая чувства по совести – «вам становится совестно», – писатели говорили о необходимых социально-политических изменениях.

При этом, объявляя «по совести» о каком-то неправильном явлении, обличитель мог прямо или косвенно указывать на виноватых в нем, тем самым отделяя себя от них. Как было показано в предыдущей главе, с 1840-х годов начал отчетливо складываться определенный репертуар общественного обличения по совести. Так, К. С. Аксаков по требованию совести обличал «обезьянничавшую» элиту в Санкт-Петербурге или неудачливого полководца, Л. Н. Толстой – неправильное устройство русской армии, а А. С. Хомяков – совесть России, привыкшую мириться с разного рода ложью. Однако если все эти знатные дворяне-обличители адресовали свои претензии кому-то, кто допускал вредный порядок, то митрополит Филарет, как мы видели, переворачивал перспективу многих совестливых обличителей. Он напоминал им и всем остальным, что именно с собственными грехами надо бороться в первую очередь, и этого уже будет достаточно для очищения совести и искоренения лжи.

Но для просвещенной публики, претендующей на самостоятельность и значимость своих приговоров «по совести», такие проповеди Филарета казались старомодными. Характерно, что Вера Аксакова, не притязая на ведущие общественные позиции, всей душой отзывалась на призыв митрополита признать своими «домашними врагами» собственные грехи, прежде чем как обличать других. Но круг ее амбициозных братьев, начиная с профессора Духовной академии Гилярова-Платонова, не принимал данную трактовку неудач в войне.

Дискурс о совести будил вопросы об ответственности, и, как мы уже видели по тем обращениям по совести, которые писались в первой половине XIX века, все они адресовались в столицу и на самый верх. Понимая, что высказывания об ответственности власти потенциально опасны, их пытались остановить разными запретами, подобными тем, которые налагались на Хомякова и Толстого. Однако после смерти «рыцаря абсолютизма» Николая I, случившейся 18 февраля 1855 года, старая система запугивания дала сбой – началась, по меткому выражению Ф. И. Тютчева, «оттепель» и вместе с ней гласность.

Действительно, «общественное возбуждение», связанное с войной, после сдачи Севастополя 27 августа 1855 года уже невозможно было сдерживать цензурными преградами[540]. Оно требовало выхода, что заставило недавно воцарившегося Александра II пойти на разные уступки печати[541] и кадровые изменения. В августе 1855 года чиновник и литератор князь Петр Андреевич Вяземский, который ранее подвергался притеснениям за издательские проекты, занял пост товарища (заместителя) министра народного просвещения. После Севастополя на него были возложены все обязанности по руководству цензурой. В качестве цензоров были утверждены литераторы и публицисты – И. А. Гончаров, И. И. Лажечников, Н. П. Гиляров-Платонов. Они и другие цензоры – будущий видный земский деятель Н. Ф. фон Крузе, В. Н. Бекетов, H. Р. Ребиндер и выдающийся хирург, педагог и общественный деятель Н. И. Пирогов – «стремились быть правыми перед законом и совестью»[542]. Разворот к гласности воспринимался тогда как «благоспасительный», поскольку позволял избежать, как писал сам Александр II, «тайной оппозиции». Но работа цензуры была поставлена в туманные рамки: так, обсуждение общественно значимых вопросов в печати допускалось лишь в том случае, если высказываемые мнения «согласовывались с началами, признанными самим правительством»[543].

Споры о правде печатного слова

Правительство пыталось контролировать размах патриотического подъема, особенно в публичной сфере. Фактические сведения о военной кампании разрешено было печатать только официальной газете Военного министерства – «Русскому инвалиду». Остальные газеты по специальному разрешению могли лишь перепечатывать информацию из нее. Тем самым у властей появилось дополнительное средство дисциплинировать те издания и тех редакторов, которые позволяли себе лишнее. По воспоминаниям А. Ф. Кони, именно такая история затронула его семью.

Отец А. Ф. Кони Федор Алексеевич Кони был литератором, редактором первого литературного еженедельника «Литературная газета», открывшегося в 1840 году. Следуя советам Белинского, материалы этой газеты отбирались согласно критерию «современности», то есть «имели интерес живой, современный»[544]. Газета позволяла читателю активно включаться в этическую оценку стремительно меняющегося мира. Считается, что именно Кони-старший впервые ввел в русскую газету фельетон как обязательную рубрику[545]. Его хлесткие фельетоны и водевили, высмеивавшие косные нравы столичной жизни, привели в конечном итоге к уходу Кони из газеты.

В 1850-х годах Ф. А. Кони издавал литературно-театральный журнал «Пантеон», в котором позволял себе публикации едких куплетов из водевилей собственного сочинения. Водевили как образцы более низкого драматургического жанра позволяли гораздо больше свободы, что существенно расширяло аудиторию журнала. Поэтому, несмотря на принадлежность к бульварной культуре, их общественное значение было высоко. Неудивительно, что, по слухам, «Пантеон» навлек на себя гнев Николая I. В результате Ф. А. Кони запретили перепечатывать из «Инвалида» телеграммы с театра военных действий Крымской войны, имевшие большую популярность у публики. Лишившись значительной части читателей, журнал зачах[546]. В один из дней, вернувшись из гимназии, Анатолий обнаружил, что вся мебель опечатана для расплаты с кредиторами отца. Ему пришлось делать уроки на подоконнике и начать зарабатывать репетиторством, чтобы помочь семье[547].

Юный Анатолий Кони получил повод задуматься об этической субъектности образованного общества. Как писал известный библиограф Геннади, в середине XIX века русское общество вообще состояло из деятелей двух групп – юристов и литераторов. На примере своего отца Кони мог понять, что литераторы были гораздо более уязвимы, однако их публичный выбор в пользу истины больше соответствовал требованиям современности, чем борьба правоведов с системой. Связь юристов с государственной властью ставила под сомнение их самостоятельность и искренность, что мы видели во второй главе на примере рефлексии И. Аксакова о его службе. Поэтому литераторы справедливо претендовали на первенство в сфере этической оценки действительности.

Значительный рост на фоне войны проявлений патриотических чувств в литературе и журналистике, искренних или на потребу читательской аудитории, ставил под сомнение объективность ряда литераторов. Действительно, участие многих людей в военных действиях и их личный опыт позволяли усомниться в непредвзятости печати. Все чаще в России, где не было парламента и партий, по примеру европейских стран стали звучать упреки в «партийности». Разоблачение пристрастной публицистики и журналистики стало популярной моделью поведения для прогрессивных людей середины XIX века. Мы будем об этом более подробно говорить в следующей главе, где рассмотрим «обвинительный акт», предъявленный А. Герцену. Сейчас же важно подчеркнуть, что российская печать как единственное воплощение публичной сферы переставала удовлетворять образованную публику. Военный опыт при этом стал наиболее убедительным опровержением лжи печати. Так, в своих мемуарах Иван Худяков, талантливый собиратель народного фольклора, впоследствии осужденный по делу Каракозова, подробно описал свой жаркий спор с неизвестным полковником.

На одном светском вечере Худяков со смехом отзывался о некоторых русских газетах, до абсурда искажавших информацию с фронта. Например, они сообщали читателям, что был упорный пятичасовой бой, а убитых с нашей стороны было не более одного или двух. Немецкие газеты по этому поводу острили: «по известиям из России, русские имели с поляками упорный шестичасовой бой; у поляков убито 100 человек, в плен взято 500, у русских ни убитых, ни раненых не было, даже один прибыл: маркитантка родила»[548].

Какой-то полковник прервал Худякова, разъяснив, что тот просто не имел военного опыта, и привел ему пример из своей службы в Крымскую войну. Атаковав турок, его кавалерийский отряд сразу же ретировался с поля боя, оставив за собой несколько сот убитых врагов, при этом у кавалеристов лишь один был легко ранен. Худяков, будучи ученым-славистом, на это отвечал, что полковник рассказывал именно об атаке, а не об упорном бое, и разница в понятиях существенная. Полковник настаивал, что военные не могут лгать в своих донесениях. Худяков парировал, что военные еще как лгут, и говорил, что слышал от коменданта Севастополя Кислинского, что в период осады с каждого фрегата выбывало двести-триста человек, а показывалось убитыми три. При этом провиант и жалование на триста человек шли командиру в карман.

В споре с полковником Худяков настаивал, что, по его мнению, если донесения и верные, то могут лгать в «Русском инвалиде». Полковник на это отвечал, что он и есть редактор «Русского инвалида». Худякову пришлось извиниться, и спор был окончен. Через несколько дней в «Русском инвалиде» появилась статья, в которой утверждалось, что вопреки сомнениям некоторых вольнодумцев в достоверности официальных известий газета всегда говорит правду, вслед за этим перечислялись изложенные в беседе с Худяковым доводы.

Как видим, Худяков, уверенный в том, что военным сводкам в российских газетах верить нельзя, закончил спор только тогда, когда он приобрел характер личного оскорбления. То, как подробно Худяков привел этот эпизод в своих записках, косвенно указывает на ощущение им собственной правоты и недовольство тем, как закончился спор. Возможно, своим подробным рассказом он компенсировал то, что был вынужден принести извинения в ситуации, в которой абсолютно не чувствовал своей вины, но разрешить ее по-другому способов не было. Поэтому в конце своего рассказа он упоминал, как нечестно, используя силу монопольной власти на военные новости, его противник «праздновал победу».

Недоверие к российской печати и уверенность в ее пристрастности в середине XIX века разделяли не только вольнодумцы-разночинцы, но и чиновники самого высокого ранга. Так, столичный губернатор А. А. Суворов в конфиденциальной записке 1864 года передавал коменданту Петропавловской крепости А. Ф. Сорокину важные новости, почерпнутые из рижской прессы, упоминая при этом, что не видит смысла читать русские газеты[549].

В целом на фоне риторики бескорыстной помощи братьям-славянам и нравственного превосходства над лживыми западными врагами война зримо подчеркнула разницу между реальным опытом и заявлениями печати. Скептическое отношение к прессе как способу получения правдивой информации и объективных суждений нервировало публику. Стал осознаваться интерес к другим формам знания и к новым форумам вынесения объективных суждений о мире.

Описанные выше свидетельства о недоверии к российской периодической печати нужно поместить в контекст двух тенденций. С одной стороны, публика стала больше интересоваться механизмами получения истинного беспристрастного научного знания. Наиболее ярко об этом написал литератор Надеждин в известном памфлете «Журналы, газеты и публика» 1859 года. В нем утверждалось, что вместе с гласностью пришел конец «безответственности» журналистов и писателей, которые «вообразили себя чем-то вроде инквизиторов, не признававших ничьего суда над собою»[550]. С другой стороны, как уже обсуждалось в предыдущей главе, рос интерес к знанию эзотерическому, к религиозной проповеди и спиритизму. В этом контексте поиска истины и разочарования в печатной лжи становится понятным, почему суд присяжных, на котором в Англии и Франции ответственно «творилась истина», стал привлекать к себе внимание образованного класса.

«Свободное мнение в России есть надежнейшая опора свободной власти»

В целом просвещенная публика после Крымской войны стала чувствовать себя существенно повзрослевшей, способной к самостоятельности. Об этом стали писать публицисты разных направлений. Так, разночинец Н. Г. Чернышевский отразил это наблюдение в хлестком памфлете 1858 года «Русский человек на rendez-vous»[551]. Завязкой памфлета является изображение героя «Аси» Тургенева, который ощущает себя «скомпрометированным» признанием в любви девушки и объявляет ее виновной в этом. Чернышевский отмечал, что Тургенев изобразил своего героя вполне симпатичным молодым человеком, поэтому то, как он отверг сердечный порыв героини, вызывало раздражение читателей.

Это раздражение усугублялось тем, что герой понимал, что делает, и испытывал неловкость от «пошлости» своего поступка. Чернышевский как будто присоединялся к оскорбленным читателям и писал, что типический герой современной русской литературы отличался недееспособностью. Другие герои Тургенева, Герцена и Некрасова также были показаны как безответственные существа, только по виду напоминавшие взрослых мужчин. На деле они привыкли к опеке «дядек», под которыми Чернышевский понимал разных небескорыстных помощников, «утиравших носик» лирическим героям.

Мы разберем этот памфлет подробно ниже, а сейчас остановимся на том, как на эту же тему с той же резкостью выступал критик власти со стороны просвещенного дворянства И. С. Аксаков. Два года спустя после появления публикации Чернышевского, в конце 1861-го, Аксаков так же яростно протестовал против унизительного обхождения с его современниками как с несовершеннолетними. Как мы помним, тема совершеннолетия российской публики стала своеобразным лейтмотивом переживаний просвещенных дворян начиная с Радищева. В своем «Путешествии из Петербурга в Москву» он изложил заявку на право высказывать свое мнение публично как признак совершеннолетия подданных, «подтибрив» эту мысль у Канта. Там же у Радищева прозвучала мысль о ненужности цензуры, которая

сделана нянькою разсудка, остроумия, воображения, всего великаго и изящнаго. Но где есть няньки, то следует, что есть ребята, ходят на помочах, от чего нередко бывают кривые ноги; где есть опекуны, следует, что есть малолетные, незрелые разумы, которые собою править не могут[552].

В середине XIX века здравомыслящие люди еще могли принять ретуширование фактов, касающихся войны, так возмущавшее молодого ученого Худякова, но и у них уже определялся предел терпимости к манипуляциям в публичной сфере. Он был связан с духовной сферой, в которой личная ответственность человека и его воля мыслились автономными, с чем, как мы увидим ниже, соглашались очень разные в своих взглядах Чернышевский и Аксаков.

В Аксаковском фонде, в рукописном отделе Пушкинского Дома сохранилась не пропущенная цензурой статья И. С. Аксакова по поводу внезапного изменения обязательной молитвы по рекомендации митрополита Филарета в конце 1861 года[553]. Филарет внес добавления к обязательной, всем известной молитве сначала в своей домовой церкви, а потом и во всей московской епархии. Отныне молящиеся должны были также просить

отвратити всякий гнев на ны движимый и избавити нас от надлежащего и праведного Своего прещения, и простити нам всякое согрешение вольное и невольное, и помиловати нас, недостойных рабов Своих, в сердце сокрушенном рцем вси: молимся, услыши и помилуй[554].

Слухи о том, почему митрополит добавил слова о гневе Господа и что при этом имелось в виду, достигли Министерства внутренних дел. Владыке через московского губернатора был сделан запрос. Вынужденный давать объяснения, Филарет ответил подробным письмом, в котором изложил те опасности, которые представляла собой печать: там распространялись «мнения и учения противорелигиозные, противонравственные и противоправительственные», которые «многих заражают»[555].

Вполне возможно, что митрополит нашел не совсем приличным то, что с него потребовали подобных объяснений. Действительно, его пастырская власть была скомпрометирована разбирательством, инициированным Министерством внутренних дел. Представляется, что в сложившейся ситуации проявилось давнее соперничество государства и церкви в воспитании подданных, в очередной раз продемонстрировав главенство светской власти. Вероятно, подобная вольность сановников министерства была связана с тем, что Филарет в течение долгих лет был автором многих царских манифестов в царствование Николая I и Александра II. М. Б. Велижев, опираясь на специальные исследования, считает, что участие Филарета в составлении текстов царских манифестов имело большое политическое значение:

Религиозный язык Филарета позволял императору решить сразу несколько важных для него задач: поощрить использование патерналистского лексикона, уподоблений государства семье, самодержца – отцу, а подданных – детям; сделать монарха частью народа, не ставя под сомнение его авторитет; устранить на риторическом уровне существовавшее социальное неравенство между жителями империи, в равной степени подчиненными воле Творца и помазанника Божия; стимулировать в подданных покорность и гражданскую пассивность[556].

Однако сам Филарет, образованный и весьма разносторонний человек, кажется, не вполне разделял представления о пассивной читающей публике и приписываемой ей «детскости», недееспособности. Возможно, выступая незримым соавтором царских манифестов, он совсем не воспринимал себя чиновником и не считал использование властью его умений поводом к апроприации церковной проповеди, а заодно и молитвы. Об этом свидетельствует тот факт, что вынужденный давать объяснения властям по поводу изменений текста молитвы, он предпочел действовать публично. Митрополит тоже выступил в печати. В журнале «Душеполезное чтение» была опубликована анонимная, несколько сокращенная версия объяснений Филарета. Заметка называлась «Выписка из письма московского священнослужителя в Петербург, Декабря 17 дня 1861 года. По вопросу о дополнительном молитвенном прошении в московских церквах». Получалось, что этой заметкой митрополит через печать обратился к уму и совести своей паствы. Читатели должны были сами составить мнение о том, насколько этичным было требование МВД пояснять молитвенное слово верующих.

Именно эта заметка вызвала возмущение И. С. Аксакова. Точнее, не она сама по себе, а порядок действий владыки. Аксаков написал об этом критическую передовую статью в своей газете «День», выходившей с 1861 по 1865 год. В ней он обращал внимание публики на то, что митрополит опубликовал свои разъяснения по поводу несколько удлинившейся молитвы только после окрика из МВД. До этого владыке не приходило в голову обратиться к православным с живым словом, поясняющим его обеспокоенность выходками печати. Более того, когда во время кровопролитной Крымской войны народ ждал от церкви каких-то особых постов или молитв, церковь не посчитала нужным отреагировать на подобный запрос паствы. Теперь же с верующими обращались как с несовершеннолетними, несознательными существами, чья добрая воля не требовалась в молитве. Свою позицию Аксаков сформулировал достаточно жестко: «молитвой православных хотели воспользоваться бессознательно для них самих»[557].

Утверждения московского иерарха о заражении общества вредными идеями Аксакову показались особенно опасными и губительными, потому что сам Иван Сергеевич, выйдя в отставку, теперь видел свое служение именно в роли общественного деятеля. Нервозность правительства по поводу свободы мнений в России, поддержанная церковью, не сулила ничего хорошего в публичной сфере: «Где вмешивается власть, там нет уже места борьбе свободного слова, и истина молчит, потому что она действует только путем внутреннего убеждения, а не внешнего стеснения»[558].

Только сила «внутреннего убеждения», полагал Аксаков, могла привести к истине. Запреты на вредные идеи делали их еще более привлекательными для молодежи. Поэтому, по мнению Аксакова, для церковного иерарха было постыдно возлагать надежды на могущество «материальной власти» МВД, разъясняя ей свои резоны и рассчитывая на ее поддержку. Только вера в христианскую истину и подвижничество на этом пути могли быть действенны, а не поиск защиты у государства. Аксаков заострял эту мысль, вопрошая: «Как же вы остановите мысль, которая незримо и неуклонно сообщается в затворенные двери? И у нас есть щели, которыми она к нам проходит»[559]. Аксаков был убежден, что только открытый бой с вредной мыслью приведет к честной и убедительной победе над ней. Тем самым он выступал против создания видимости государственного порядка, основанного на кажущемся благополучии и благонамеренности подданных, в том числе и тех, кто не скрывал своих вредных идей, как записавшийся в чиновники для прописки в столице публицист-атеист Антонович (см. главу 3).

Аксаков в своей критической заметке признавал, что покаянная молитва появилась неслучайно – «когда общая ложь усилилась больше обыкновенного» в «настоящую переходную эпоху». Сотрясались основы 150-летнего имперского порядка петербургского периода. Старые методы притеснения, которыми государство регулировало сферу дозволенного и недозволенного поведения и размышления подданных, теряли свою эффективность. Современники, уже привыкшие к роли вполне самостоятельных судей действительности, болезненно ощущали попытки государства утверждать свой контроль над подданными, особенно в обстановке гласности. Будь то строгий паспортный режим, ложь о военных успехах в официальной печати или церковные новации – их целесообразность вызывала все более строгий суд «возмужавшей» за войну публики.

Неловкость просвещенной совести

Здесь важно отметить заметное изменение в том, как публика оценивала притязания государства на власть над душами подданных и практикуемое самодержавием объявление преступными тех или иных мнений. Вспомним, как Жуковский сокрушался в 1830 году о непросвещенном Николае I, считавшем преследование Н. И. Тургенева правильным, а сомнения его защитника-поэта постыдными:

Он (Николай. – Т. Б.) говорил то, чего последний ученик сказать не может, что принадлежит не к нашему веку, а к XI-му. Это доказывает только то, что и самые логические вещи для ума нелогического и не приготовленного никаким образованием, не только не убедительны, но и не понятны. Тут отвечать было нечего. Надобно было если не согласиться, то уступить[560].

Примечательно, в какой далекий контекст прошлого Жуковский помещал взгляды Николая. В действительности же поэт просто не хотел видеть, что корни проблемы нужно искать в петербургском периоде русской истории, когда государство стало притязать на религиозную сферу жизни подданных, подчинив себе церковь как государственный институт. В этом смысле отсылка Жуковского к XI веку показательна. Судя по всему, поэт опирался на пересказ «Русской Правды» Карамзина в «Истории государства Российского», где историк подчеркивал, что там еще сохранялся институт кровной мести, но при этом намечался переход к становлению элементов уголовного процесса[561].

При этом Карамзин писал, что нормы «Русской Правды» «изъявляют какое-то удивительное простосердечие; кратки, грубы, но достойны людей твердых и великодушных…»[562]. Таким образом, сопоставляя правовые воззрения Николая I и видение Ярослава, Жуковский с горечью констатировал, что Николай в юридическом смысле не продвинулся дальше XI века. С одной стороны, это свидетельствовало о его юридической отсталости, однако с другой – позволяло рассчитывать на его великодушие.

Действительно, дело декабристов показывает, что для Николая процессуальная и материальная стороны уголовного права были вторичны по отношению к его уверенности в виновности декабристов. Их преступление он определял отсутствующим в уголовном законе понятием собственного изобретения – «преступное злодейское сумасбродство»[563]. И действительно, император весьма приблизительно определял как виновность декабристов, так и смягчающие ее обстоятельства: «Никита Муравьев был образец закоснелого злодея…», «Пестель был злодей во всей силе слова…», «Артамон Муравьев был не что иное, как убийца, изверг без всяких других качеств», «Матвей Муравьев… благородством своих чувств, искренним глубоким раскаянием меня глубоко тронул», «Сергей Волконский – набитый дурак… представлял самый отвратительный образец неблагодарного злодея и глупейшего человека»[564]. Как видим, Николай смешивал «преступные», с его точки зрения, нравственные качества и понятие юридически доказанной вины.

Такая путаница в представлениях императора, возможно, была следствием того, что понятия греха и преступления смешались в юридической терминологии начиная с петровского времени, как показывает исследование юридического языка Людмилы Поповой. Практическое разделение греха и преступления между церковной и княжеской судебной юрисдикцией было четко прописано при том же Ярославе Владимировиче в XI веке[565]. Исследовательница объясняет, что включение в петровские нормативно-правовые акты понятий, отсылающих к религиозно-нравственному нарушению, – согрешить/прегрешить, согрешение/прегрешение – было «попыткой сакрализации юридической нормы»[566]. При этом государство стало рассматривать грех хулительного слова против государя как преступление, караемое смертной казнью.

Так, статья 20 Артикула воинского гласила:

Кто против Его Величества особы хулительными словами погрешит, Его действо и намеренiе презирать и непристойнымъ образомъ о томъ разсуждать будетъ, оный иметъ живота лишенъ быть, и отсеченiемъ главы казненъ[567].

По сходной логике, но гораздо мягче Артикул воинский карал прегрешения против священников, которых предписывалось «любить и почитать», а не «досаду чинить, и презирать, и ругаться». Тем, «кто против того погрешит», грозило наказание.

Поэтому вполне логично, к сожалению Жуковского, Николай полагал, что если вина перед царем была очевидна, то юридические процедуры являлись уже делом сугубо вторичным[568]. Примеры этой логики государя мы рассматривали выше. Но почему Жуковский в своем дневнике был так близорук и видел проблему с юридически неправильным наказанием Тургенева только в непросвещенности Николая, а не в системном смешении юридических и нравственно-религиозных понятий? Возможно, Жуковский был так возмущен личным невежеством императора потому, что считал себя одним из наиболее просвещенных подданных, деятелем просвещения и, следовательно, модернизации Российской империи.

Влиятельный дискурс XVIII века о том, что дворянство соучаствует в «воспитательной работе», преображающей подданных, мешал пониманию радикальной перемены в российском обществе. Вопреки явной демократизации образованного класса император и благородное сословие, как и в XVIII веке[569], представлялись многим «просветителями народа». Эту корпоративную суть просветительской идеологии Российской империи, объединяющую трон и дворян, чествовал Карамзин, возвещая в оде на воцарение Александра I: «монарх и подданный его в душе желают одного». Но в чьей душе? Как видим, Жуковский был крайне разочарован, что его желание милости не совпадало с царским. Где совпадение точно было, так это в общем направлении желаний монарха и его просвещенных подданных воспитывать душу еще не просвещенного собирательного народа империи[570]. Это «народное» поприще сотрудничества просвещенных дворян и престола XVIII столетия стало отчетливо пересматриваться в правление Николая I.

Как уже частично отмечалось в предыдущих главах, начиная с 1840-х годов передовые интеллектуалы стали больше задумываться о связи образованного класса с властью. Это объясняется тем, что, во-первых, просвещенная публика все больше пополнялась энергичными разночинцами, теснившими дворян на всех поприщах, а во-вторых, «народная» риторика, которую пыталась монополизировать теория официальной народности, оказалась отнюдь не безопасной. «Народный» характер императорской политики, вершившейся в петербургских дворцах, стал подвергаться сомнению просвещенных подданных. Интересно, что для выражения раздумий на эту тему использовалось понятие «совесть».

В откровенном письме Гилярову-Платонову 27 февраля 1863 года И. С. Аксаков поставил вопрос о совести бюрократии, правящей империей из столицы. Он использовал исторический аргумент о том, что «немецкая» просвещенческая парадигма, проводником которой был Петр, оказалась чужда народу. Народ не давал на нее своего согласия. Напротив, когда в Смуту на престол призывали польского королевича Владислава, то обязательным условием для него было крещение в православие. Это условие, по мнению Аксакова, показывает, что Русь «считала, что у поляка-католика иная совесть, иная совесть у русского и православного»[571]. Однако в итоге русский народ «предоставил неограниченную власть немцам, неограниченный произвол – немецкой бюрократии». То, что эта власть исходила и исходит совсем из другой этической системы координат, то есть у нее иная совесть, для Аксакова было очевидно.

В своей газете «День» И. С. Аксаков стремился донести до читателей, что неправильность просвещенческого курса правительства проявлялась в преследованиях печати. Он считал, что властный запрет неудобных и даже вредных идей посягает на свободу поиска истины, уже осознаваемую народом как необходимость. И в этом воззрения русского народа расходятся с бюрократическими резонами иностранного происхождения.

В интерпретации Аксакова, как мы уже видели на примере запрещенной заметки о молитве 1861 года, правда сама должна была проложить себе дорогу в открытом противостоянии с неправдой. Поэтому неправомерные преследования Новикова и Радищева после Французской революции в долгосрочной перспективе только скомпрометировали конец просвещенного правления Екатерины.

Вообще критика Аксаковым притеснения свободы слова с народных позиций очень интересна. Она позволяла образованному классу дистанцироваться от корпоративной связи с правительством. Чтобы разорвать эту связь вообще и солидаризироваться с народом, Аксаков в своей газете призывал дворянство отказаться от своих сословных привилегий и возвеличивания своей особой «благородной» чести[572]. Этот призыв был радикальным продолжением дискурса «долга по совести», близкого многим представителям просвещенного дворянства, что мы помним по предыдущим главам. Они были готовы видеть в себе и других в первую очередь «порядочных людей». Но не все были готовы простить им дворянские привилегии.

Разоблачение дворянской совести

Разночинец Чернышевский такую попытку объединения дворян с народом разоблачал как вынужденную и неискреннюю. Это программное разоблачение дворянской совести было основным тезисом памфлета «Русский человек на rendez-vous», который мы уже упоминали, а теперь рассмотрим подробнее. Как мы помним, данное произведение стало своеобразным откликом на повесть Тургенева «Ася», герой которой воплощал в себе ряд типических черт приятного, но никчемного барича. В статье Чернышевский разыгрывал перед читателем свою фирменную мистификацию, которая в глазах многих создавала о нем представление как о неискреннем и саркастическом человеке.

В чем состояла игра публициста Чернышевского? Описывая представленных русскими литераторами симпатичных в целом героев-дворян, страдающих от «мелочности воли», он разыгрывал роль озадаченного читателя и вопрошал: почему писатели заставляют читателей сопереживать никчемным баричам? Поставив этот вопрос, Чернышевский отвечал на него от имени «человека практического», то есть благоразумного, блюдущего только свой личный интерес. Этот интерес подсказывал ему, что, перед тем как осудить какое-то явление, полезно поставить вопрос, что стало его причиной – вина конкретного человека или общая беда.

«Практический человек» Чернышевского объяснял, что осуждать слабохарактерного героя «Аси» и ему подобных неправильно. Их вину искупали их страдания (вспомним искупающее страдание овладевшего служанкой Герцена, которое он описывал в своем дневнике). Страдание, которое испытал герой, отвергнув Асю, настаивал «практический человек», убеждало читателя в том, что то, что сделал герой Тургенева, скорее всего, сделали бы и другие «порядочные люди». Ведь неспособность героя ответить на искреннее чувство – это болезнь общества.

Рассуждая о других, мы слишком склонны всякую беду считать виною, – в этом истинная беда для практической жизни, потому что вина и беда – вещи совершенно различные и требуют обращения с собою одна вовсе не такого, как другая. Вина вызывает порицание или даже наказание против лица. Беда требует помощи лицу через устранение обстоятельств более сильных, нежели его воля[573].

Чернышевский указывал, что, именно понимая это, мы и сочувствуем герою, хотя «его семья презирала всех нам близких». Если понимать эти слова Чернышевского буквально, то мы можем вспомнить те уничижительные характеристики, которые И. Аксаков позволял себе давать духовенству, тому самому духовенству, из которого вышли многие литераторы, включая самого Чернышевского, Добролюбова и Антоновича. Действительно, И. С. Аксаков не препятствовал публикации в журнале 1866 года своей официальной записки 1851-го, в которой утверждал, что духовенство, особенно сельское, вызывало в народе «справедливое отвращение».

В своей статье Чернышевский иронически писал о том, что симпатии к дворянскому страдающему герою – результат «ложных книг и уроков»:

нам все кажется (пустая мечта, но все еще неотразимая для нас мечта), будто он оказал какие-то услуги нашему обществу, будто он представитель нашего просвещения, будто он лучший между нами, будто бы без него было бы нам хуже[574].

Поэтому, желая по старой привычке добра «нашему герою и его собратам», «практический человек», от лица которого писал Чернышевский, давал им совет. Он предлагал воспользоваться обстоятельствами в свою пользу и при этом «поступить великодушно». Каким образом?

Чтобы подтолкнуть героев-дворян к правильным решениям, Чернышевский приводил в своей статье развернутую аллегорию суда. Он описывал давнюю тяжбу, в которой истец привык к несправедливостям и уже не один год ждал решения судьи. Судья, как приятель героя (прямо как в пьесе Аксакова; см. главу 2), сообщал ему по дружбе, что «получил приказание» решить дело. А так как законы «слишком ясны», то герой теперь не только все потеряет, но и попадет под уголовное разбирательство, сулящее строгое наказание. Поэтому судья рекомендовал своему приятелю пойти к неискушенному и наивному истцу и предложить ему мировую на своих условиях. По мнению судьи, это было бы наилучшим выходом: с помощью мировой

избавитесь вы от уголовного процесса, приобретете имя человека снисходительного, великодушного, который как будто бы сам почувствовал голос совести и человечности (курсив мой. – Т. Б.)[575].

Обличая тех, кто готов отказаться от сословных привилегий как будто «по совести», Чернышевский заканчивал свой памфлет большой цитатой из пятой главы Евангелия от Матфея (ст. 25–26). В ней Иисус Христос учил своих последователей примириться и не осуждать никого, так как осуждение, так же как убийство, ведет к суду, за судом следуют темница и разорение. Обширная библейская цитата-призыв отказаться от осуждения и суда в конце памфлета ставит читателя в тупик. Как понимать такой фортель известного своей саркастичностью Чернышевского и при чем тут совесть?

Исследователи наследия Чернышевского склоняются к представлению о том, что всем своим творчеством критик, публицист и писатель, несомненно, подрывал устои современного ему общества, но делал это умело, мастерски обходя цензуру[576]. Примиренческий тон и цитаты из Евангелия в статье «Русский человек на rendez-vous» следует рассматривать как конспирацию, скрывавшую за благонравными высказываниями ядовитую иронию. Если так, то над чем иронизировал Чернышевский?

Обратим внимание на то, что для своей игры с читателем и цензурой Чернышевский выбрал именно ситуацию гипотетического суда. Он подчеркивал определенную остроту момента: долго тянувшаяся тяжба внезапно по царскому приказу должна быть решена судом в ближайшее время. Этот суд, с одной стороны, грозил разорением инфантильному дворянину, а в широком контексте всему дворянству. Но, с другой стороны, автор обращал внимание читателей на то, что старые устои сословного превосходства дворян позволяют им так устроить дело, что судебного разбирательства можно будет избежать, пойдя на мировую. Вспомним, что еще действовавшие в 1858 году Совестные суды приветствовали именно мирное разрешение тяжбы.

Без сомнения, гипотетическая игра Чернышевского опиралась на конкретные исторические обстоятельства бурного начала нового царствования, когда в 1856 году Александр II заявил о необходимости преобразования судебной части. Ответом на это стал половинчатый проект Второго отделения, который раскритиковал Оболенский в своей записке.

Чернышевский и другие литераторы-разночинцы (Добролюбов, Антонович, Писемский и др.) разоблачали лицемерие дворянских реформаторов и литераторов с их одинаково неискренними и фальшивыми проектами преобразований и «великодушием» обличения несправедливостей прежнего царствия. Под видимостью их забот «по совести» о бедах России и пользе народа, по мнению разночинцев, скрывалось беспокойство о выживании дворянства. Чернышевский и особенно Добролюбов высмеивали ту серьезность, с которой передовые дворяне относились к надеждам изменить суд и законность по европейским образцам.

В качестве наиболее яркого образчика подобной сатиры можно привести стихотворение «Чувство законности» Добролюбова, опубликованное в «Искре» в 1859 году[577]. В нем недовольный пассажир спорил с извозчиком о пяти копейках, которые тот оставил себе. Барин настаивал на единой таксе для извозчиков, утвержденной в 1853 году, и требовал указать законные основания для переплаты:

«Покажи мне, плут, где это сказано?

Где про Остров закон поминает?»

«Что мне, сударь, напрасно показывать!

Коли совести нет, так уж, видно,

Неча с вами и дела завязывать…

Только больно мне эфто обидно».

Лишившись пяти копеек и чувствуя себя обманутым, барин с горечью размышлял:

Я ограблен канальей безвестною…

Но не это меня сокрушало:

Горько было, что ложью бесчестною

Эта шельма закон искажала…

Я подумал о том, как в Британии

Уважаются свято законы,

И в груди закипели рыдания,

Раздались мои громкие стоны…[578]

Отметим, что антагонисты обвиняли друг друга в отсутствии совести. При этом суть добролюбовского обличения – высмеивание патетических стремлений к «законности» скаредных бар.

Такой же нелепой и смехотворной Добролюбову и Чернышевскому казалась та серьезность драматического чувства, с которой дворянская литература судила дворянство. В дворянской суете вокруг предполагаемых реформ, в эмоциональном бичевании старого и приветствии нового разночинцы видели попытку уйти от вопроса о виновности. Дворянский ответ «старая беда» на вопрос «кто виноват?» явно не устраивал разночинцев. Именно поэтому от суждения о литературных героях Тургенева Чернышевский переходил к перспективе неизбежного суда над их прототипами. Он соединял в своем памфлете суд литературный, суд публики и перспективы нового реформированного суда.

Тургенев не остался в долгу, раскритиковав и стиль Чернышевского как туманную иронию «из-за ширмочки», и непонятный «хохот» сатир Добролюбова («быть может, и над собственным смехом „зубы скалит“»[579]). В пример им он ставил Белинского с его ясностью позиций (мы будем говорить о нем в следующей главе). Более того, зубоскальство как прием осуждения действительности Тургенев находил неконструктивным: «хохот невежества почти так же противен – так же и вреден, как его злоба».

Гневную отповедь насмешничеству Чернышевского и Добролюбова дал Герцен, самопрощающие записи дневника которого (о них мы говорили в первой главе) как будто предугадывали разночинцы-обличители. В передовице с кричащим названием на английском «Very dangerous!» Герцен назвал спровоцированный «Современником» раскол в стане обличителей «развратом мысли»[580]. «Разврат» заключался в новизне самой ситуации. Герцен привык к тому, что дворянская обличительная литература выступает в роли судьи социального уклада. Но неожиданным для него образом оказалось, что она сама вдруг оказалась на «скамье подсудимых», перестав быть судом высшей инстанции общества над самим собой. Почему его это так задело?

В сложившейся ситуации принципиальным был вопрос о праве на суд. Дворянская литература претендовала на это право в силу высокого социального и, главным образом, культурного статуса своего сословия. Высмеивавшие ее молодые разночинцы, не обладавшие ни высоким социальным статусом, ни культурным авторитетом, присваивали себе право судить, что не могло не внушать подозрений, возможно, даже в организованных жандармами провокациях. Антонович в своей страстной мемуарной заметке «Поездка Н. Г. Чернышевского в Лондон к А. И. Герцену» обратил внимание на один особый намек, которым Герцен грозил насмешникам: «Милые паяцы наши» могут «досвистаться до Станислава на шею» – обыгрывалось то, что Добролюбов печатался в «Свистке».

«Современник» воспринял критику авторитетного Герцена чрезвычайно серьезно. Антонович вспоминал, что Некрасов даже думал о дуэли, потому как боялся, что от «Современника» и «Свистка» отвернутся читатели. Тем не менее выяснять отношения к Герцену в Лондон направился не дворянин Некрасов – великолепный стрелок, как подчеркивал Антонович, а «застенчивый»[581], никогда не бывавший ни на охоте, ни за границей «семинарист» Чернышевский.

Если посмотреть на эту ситуацию сквозь призму долгой межсословной тяжбы, которую Чернышевский рисовал в своем «Русском человеке на rendez-vous», то получается следующее. Несмотря на свои обличения несправедливой дворянской культурной гегемонии и угрозы ей судом, разночинец Чернышевский ехал к незаконнорожденному дворянину Герцену с мировой.

В своих воспоминаниях об этом инциденте Антонович сокрушался о неравном положении сторон этого конфликта[582]. Он указывал, что в неподцензурном «Колоколе» Герцен мог печатать все что угодно, тогда как «Свисток» часто не пропускался цензурой, и «Современник» также был у нее «под ножом». Чернышевского за печатное слово отправили на каторгу, а потом на поселение, что не грозило Герцену в Европе.

Совестливость как изнеженность и «барская спесь»

Нападки разночинной публицистики на дворянские измышления в печати о совести и законности показывают, что призывы братьев Аксаковых к переустройству страны по русским понятиям на общих началах «совести» оценивались в том числе и сквозь призму дворянской культурной гегемонии. Действительно, в описанных выше страданиях «по совести» дворянских публицистов и в их призывах исправить несправедливости разночинцы видели сентиментальный код подавляющей дворянской культуры. Разночинцы, не получившие соответствующего воспитания, не обладали в полной мере свойствами «порядочного человека». Они не по возрасту чувствовали себя еще «в учениках» у тех, за кем стояли поколения просвещенных предков. Чернышевский пытался иронизировать над этим в памфлете «Русский человек на rendez-vous», но в итоге вынужден был поехать с мировой к Герцену, жившему на дворянский капитал и наслаждавшемуся свободой печати в Лондоне.

Однако кроме печатных обличений были важны и конкретные действия. Так, Добролюбов отказался присоединиться к коллективным письмам, осуждавшим антисемитские высказывания в печати в 1858 года. В них он увидел неуместный назидательный тон самопровозглашенных авторитетов в сфере нравственности. Рассуждения «о негуманности людоедства или о нечестности клеветы» показывали, по мнению Добролюбова, некий инфантилизм их авторов. Они либо сами «находятся еще на такой степени нравственного развития, которая допускает возможность рассуждений и споров о подобных предметах», либо считают таковыми своих читателей[583]. В этих высказываниях присутствует очень важный момент. Добролюбов выступал против самой возможности общего дела, основанного на понятиях, которые бы принимали представители разных «партий и направлений»[584]. Для Добролюбова этот путь невозможен.

В этом смысле показательна подозрительность к дворянам-сослуживцам разночинца А. Ф. Кони, пожалуй, одного из самых известных деятелей Судебной реформы. Представитель следующего за Аксаковым и Оболенским поколения юристов, выпускник Московского университета 1866 года, Кони испытывал стойкую неприязнь к правоведам и подобным им потомственным дворянам на службе. Внук иностранного подданного, дед и отец которого не имели ни поместья, ни капиталов, ни родственных связей, позволявших «устраивать дела», и жили только на жалованье или гонорар, он недолюбливал барчуков.

В откровенной переписке со своим другом по Московскому университету, однокурсником-юристом Сергеем Федоровичем Морошкиным он часто позволял себе резкие высказывания о задиравших нос сослуживцах. Так, только поступив на службу в Петербургскую Судебную палату осенью 1866 года, он сообщал Морошкину, что канцелярия, где он служит, «напичкана разной польскою сволочью и маменькиными сынками, которые давно ничего не делают, раболепствуют…»[585].

В следующем письме он опять припоминал своих лживых и ленивых сослуживцев, «барчуков, которые ничего не делают, и если что-то и делают, то врут немилосердно». Упоминая «лакейство» своих коллег дворян, Кони косвенно атаковал миф об особой чести привилегированного сословия, ярким апологетом которого можно назвать М. А. Дмитриева с его историями о честном деде. Ложь этого мифа, как Кони не раз писал Морошкину, составляла большую угрозу Судебной реформе. Он видел ее в беспринципности, стремлении к личным выгодам, излишней «практичности», которая напрямую грозила правосудию.

Иван Аксаков, как мы видели во второй главе, также считал, что проблема правосудия заключалась в дворянских частных интересах. Вместе с Оболенским и другими правоведами он выступал за отстаивание правды и справедливости «общих дел», которые должны превалировать над частными выгодами. Именно поэтому Аксаков-судья в Калуге разоблачал сословный интерес церковного депутата как несправедливый и не брал его в расчет при решении дела. Точно так же в своей пьесе он разоблачал узаконенные в приговорах суда сословные интересы дворян беспрепятственно и даже демонстративно властвовать над своими крестьянами и прислугой.

Борясь за справедливые решения, Аксаков первоначально стремился привлечь на свою сторону сослуживцев и родных. Закончив с чиновничьей карьерой, он продолжил свою борьбу за «царство Правды», призывая в союзники публику и рассчитывая на ее поддержку. В этом взгляды Аксакова отличались от узкосословных амбиций поколения М. А. Дмитриева, которое только в старинном и обеспеченном дворянстве видело способность действовать честно и служить нелицемерно по закону.

Начавший свой служебный путь в 1866 году А. Ф. Кони принадлежал к другой страте образованного общества, разделявшей скепсис Чернышевского и Добролюбова по поводу чистосердечного отказа дворян от привилегий «по совести». Ему не были близки представления о доступности правды единой для всех, которую Аксаковы были готовы признать открытой не только дворянам, но и народу в целом. Для Кони вся дореформенная система управления и испорченная ею народная жизнь были одинаково бесчестны. Особенно скверным в представлении Кони было то, что дворяне с их узкокорпоративными корыстными интересами продолжали доминировать в системе государственного управления.

В переписке с Морошкиным он откровенно признавался, что только в профессионалах, полагавшихся на свой труд и знания, он видит настоящих коллег. (В большинстве своем это были люди с немецкими фамилиями.) Кони, который вынужден был давать уроки во время обучения в гимназии и потом все время искал возможности найти дополнительный заработок, испытывал острую неприязнь к своим сослуживцам в суде, которые, не зная его забот, делали карьеру лишь своими связями. В своем первом письме Морошкину из Петербурга Кони с юношеской горячностью писал, что только в адвокатуре возможно честно трудиться судебному деятелю и именно к ней он будет стремиться. Однако уже через несколько месяцев он со знанием дела сокрушенно констатировал те необратимые изменения, которые происходят с честными «малыми» на столичной службе:

Я попал в среду петербургского чиновничества, – этой смеси лакейской подлости с татарским чванством, жидовской алчности, бесстыдством камелии и тупоумием Готтентота… Я попал в ту среду, а она здесь преобладает, которая так скоро переделывает многих из нашего брата студента… Поступает малый на службу прямо с университетской скамьи, – добром и благородством наполнено его сердце, любовью к науке-маме, – он хочет работать и приносить пользу, с презрением отталкивая всякую мысль о житье «на казенных хлебах»; смело мыслью блещут его глаза, молодая кровь играет на щеках… И если бы этому юноше показать его портрет через полгода?!

Модно сшитый фрак, впалые геморроидальные щеки, – гордо поднята голова при низших и презрительный взгляд, изящно согнутая спина и рабски маслянистые взоры – пред начальством, никакой любви к делу, – умершие мечты о пользе, о науке, о народе и ненасытное честолюбие, зависть и возвышенно-самодовольная и униженно-рабская душонка, в оскверненном развратом теле, прикрытом красивым виц-мундиром… вот что увидел бы прежний честный юноша. Отвращением и сердечной болью исполнился бы он и со злобою взглянул бы на ту яму, куда завлекла его Петербургская служба… Но увы! Он этого не увидит, и скоро, скоро увеличит собою запас вина старого, которое предназначено вливать в меха новые[586].

Библейская метафора «вино новое в мехи старые» не раз возникает в письмах Кони Морошкину и потом в его исторических очерках о Судебной реформе[587].

Сила «старых мехов», то есть вековых сословных и межсословных отношений, ставила под сомнение возможность действенного этического пересмотра начал правосудия по совести. Уничижительные комментарии Кони о беспринципных барчуках в суде ставили под сомнение эгалитарный дискурс правды, близкий правоведам и порядочным людям Оболенскому и Аксакову. Они считали, что заложенный в Судебные уставы голос «внутреннего убеждения» открывает возможности для ответственного «народного суда». Облаченный в новенький виц-мундир трудолюбивый и амбициозный Кони с самого начала видел угрозу этому модусу Судебной реформы в дворянском чиновничестве, которое обличал за отсутствие морального стержня.

Будучи искренним монархистом, Кони видел в реформе суда, как и в других Великих реформах, прежде всего дар милостивого монарха и при этом сомневался в том, что все его подданные достойны этого дара. В подобной оценке он был солидарен с высокомерным аристократом М. А. Дмитриевым, писавшим, что убогие нравственные стандарты как народа, так и знати имеют один корень – безверие. Поэтому обращение к совести как к действенному механизму справедливого принятия решений вызывали у них обоих большие сомнения. При этом сами себя они видели прежде всего честными людьми, частью немногочисленных «лучших людей» на государственной службе.

А. Ф. Кони, который был на двадцать лет моложе Аксакова, имел своеобразный взгляд на свою службу правосудию, считая ее реализацией милости просвещенного царя. В этом его стремления были очень похожи на надежды Жуковского. Разница была в том, что Жуковский уповал на просвещенного государя, который избавит подданных от несправедливых наветов доносчиков и не будет расширительно толковать все возможные прегрешения перед властью. Кони же, не принадлежа к образованному дворянству, надеялся не на просвещенного, а на «народного государя» и на новое «народное правосудие», у которого будут новые герои, не обязательно дворяне:

увидеть вместо раба, не знавшего ни личной свободы, ни телесной неприкосновенности, личность с присущими ей правами, вместо обветшалого торжища правосудия – настоящий суд. Свободный крестьянин, владелец своей земли, присяжный заседатель, за приговором которого не следуют похоронные плети, встанут перед судом истории как свидетели совершенного народным государем, как доказательства его великодушных намерений[588].

Однако на практике, как мы видели, когда Кони сталкивался с разными несправедливостями сословного устройства общества, он отказывался видеть в своих коллегах-дворянах (особенно с польскими фамилиями) «личностей с присущими им правами», способных реализовать «великодушные намерения» монарха. Это резонировало с представлением М. А. Дмитриева об очевидном неравенстве представителей разных сословий. Очевидное превосходство представителей привилегированного сословия для Дмитриева означало бо́льшую ответственность. В своих воспоминаниях он не без гордости писал, что всегда, когда мог, судил преступников-дворян по всей строгости закона, не давая им поблажек, доступных для простонародья. Тем самым ненавистная разночинцам дворянская спесь у юриста Дмитриева проявлялась в подчеркнуто воспитательной совестливости, что ставило под сомнение саму идею равенства по совести всех перед уголовным законом.

Как видим, Судебная реформа имела своей подоплекой противоречия социально-политического характера. Претензии благородного сословия на особый статус, в том числе и на статус влиятельных этических критиков власти, в глазах их разночинных оппонентов противоречили общегражданскому модусу национализирующейся империи. После Отечественной войны 1812 года в политическом воображении образованного класса государственные русские начала и интересы стали связываться с народом как особой общностью – Россией. Угрозы революций 1830 и 1848 годов и Крымская война, обсуждаемые в терминах морально-религиозного дискурса, усилили эти настроения.

Понятие совести в публичном поле стало использоваться как возможное средство вообразить национальную общность, объединяя на как будто инстинктивно понятном основании привилегированное сословие дворян с народом. Выступления «по совести», как мы видели, стали попыткой дворянских деятелей «быть чем-нибудь» без опоры на правительство и без связи с крепостничеством, если перефразировать знаменитые слова аббата Сийеса о третьем сословии. Язык этического обличения как высказывания по совести при этом был открыт все более демократизирующемуся образованному сословию и государству, особенно со второй половины 1850-х годов, в обстановке гласности.

Однако сословная и имперская логика российской социально-политической структуры не готова была принять эгалитарный объединяющий модус общей национальной совести. Так, с самого начала своих этических обличений славянофилы направляли критику по совести против раболепствующей перед Европой петербургской публики. При этом наибольшие сомнения у них вызывала совесть российских немцев и поляков, в особенности чиновников, а совесть народа, как и сам народ, была скорее интуитивным понятием[589]. В то же время опасные идеи о правах человека и гражданина, а также новости о том, как эти идеи реформируют старые имперские и монархические государства, пугали, заставляя и дальше искать спасение в туманных понятиях совести, истины и провидения. Публицисты-разночинцы обличали эти попытки и критиковали нарочито демонстрируемую совесть «порядочных людей» – дворян как средство сохранить свои привилегированные позиции и избежать вопросов об ответственности за несправедливость сословного строя.

В 1840-х – начале 1860-х годов обращение к совести стало призывом к моральному порядку в ситуации, когда социальный порядок подвергался резкой трансформации, а политический порядок требовал изменений в связи с выходом на историческую сцену народа-нации. В этой связи пресса и обличительная литература как единственное воплощение публичной сферы перестали удовлетворять образованную публику.

Старая этическая критика чиновничьего или судейского произвола после Крымской войны получила новое наполнение в связи с тем, что образованный класс становился все более разночинным. В этой связи стали отчетливо проявляться два направления обличения – с одной стороны, критиковалось как несовременное постулирование сословного превосходства[590], а с другой стороны, обличались социальные идеи радикалов. Моральный суд теперь был рассчитан на все более демократизирующуюся публику и претендовал на ее достаточную взрослость. При этом способность выносить этические суждения стала допускаться не только на основе высокого культурного и социального статуса, но и на основе народных начал. Как представлялись эти народные начала и почему это важно для понимания Судебной реформы, мы рассмотрим в следующей главе.

Глава 6

Совесть и юридический быт: Спор о готовности к новому суду в России в 1847–1866 годах

Середина XIX века, пожалуй, отличалась небывалой самоуверенностью по поводу возможностей человеческой цивилизации[591]. Само это понятие, изобретенное в XVIII веке в Западной Европе[592], стало заявкой на новую мифологию развития прогрессивного мира – от феодального варварства и дикости к порядку и добродетели развитых наций[593]. Эксплуатация колоний и мощное развитие торговли, промышленная революция, рост знания и повышение качества жизни рождали иллюзию всемогущества человека и его сил в переустройстве мира.

Российские реформаторы наполнили иллюзорный прогрессистский сценарий конкретно-историческими понятиями, которые позволили им самим и более широкой публике поверить в успех преобразований. По емкой формулировке авторитетной исследовательницы Великих реформ В. Г. Чернухи, в основу программы преобразований легли «принципы бессословности и частного предпринимательства»[594]. Эти принципы основывались на оптимистическом взгляде на народ[595], элиты и на перспективы развития российского государства вообще.

Действительное как необходимое: «юридический быт» и «земля»

В 1835 году прозорливый политический философ Алексис де Токвиль отметил, что на сцене мировой истории в XIX веке появились две тесно связанные с европейской культурой неевропейские нации – русские и американцы. Действительно, большие, богатые ресурсами державы – Российская империя и Северо-Американские Штаты – по-новому заявили о себе в мире стремительного экономического роста и империалистической экспансии.

Не принадлежа к центрам развития европейской цивилизации, русские и американцы по-разному позиционировали себя в «цивилизованном мире». Американцы утверждали триумфализм передового политического устройства своей конституции, заявляя, что они «совершили революцию, не имеющую образца ни в одной точке земного шара»[596]. В России же, напротив, стали звучать идеи о том, что мессианскую задачу нужно искать в противостоянии революциям, демонстрируя пример развития в обход политического конфликта.

Русские мыслители – от Тютчева с его утверждениями «в Европе существуют только две действительные силы – революция и Россия» и «существование одной из них равносильно смерти другой» (1848)[597] до Достоевского с его Пушкинской речью (1880) – настаивали, что именно Россия, которой суждено примирить европейские противоречия, станет центром духовного обновления европейской жизни.

Такого рода приоритеты явились идейной подоплекой, подготовившей масштабный проект национального единения в рамках Великих реформ. Отметим, что переход к единству нации планировалось осуществить в ситуации, когда, согласно уставу о податях, действовавшему в начале 1860-х годов, государство различало более ста категорий подданных. Из них реформы (уже не впервые) должны были создать новую структуру общества, которое, согласно метафорическому выражению историка А. Рибера, продолжало оставаться «обществом осадочных пород»[598].

Статичность этого образа многослойной «земли», как любили называть народ идеологи русского особого пути – славянофилы, подчеркивает постоянство имперского многообразия разных групп населения под властью российской короны. Используя понятие «народ» вслед за источниками, мы должны обратить внимание на то, что исторические акторы сами нередко плохо понимали, что этот термин значит, но использовали его для передачи определенных проекций прошлого и особенно будущего. В отношении народа в просвещенном обществе бытовали неясные, но оптимистичные ожидания:

О «народе» граф Толстой имел совершенно такое же мистическое представление, какое поразило меня несколько лет назад у Бакунина. По этому воззрению «народ» – таинственное, иррациональное существо, из недр которого явятся неожиданные вещи, новое устройство мира[599].

«Мистическое представление» о народе передавало творческий процесс мифологизации национального единства[600], который наиболее ярко проговаривался теми, кого стали называть западниками и славянофилами. Ниже мы обратим внимание на то, что важной частью этой мифологии стал спор о возможном участии народа в правосудии России.

Чтобы понять дискуссию о суде присяжных в печати в 1862 году, когда были объявлены начала Судебной реформы, мы должны обратиться к более раннему фундаментальному спору, развернувшемуся в 1847-м. В этом году «Современник» опубликовал три программных статьи: две статьи о русской литературе В. Г. Белинского и А. В. Никитенко и статью о русском праве К. Д. Кавелина. Эти публикации стали важной вехой спора «людей 1840-х годов» о русском народе и государстве, в котором проявилось то, что впоследствии назовут размежеванием западников и славянофилов.

Для нас этот ключевой эпизод русской интеллектуальной истории важен своей значимостью для формирования идейной основы программы Великих реформ, в частности Судебной реформы. В спорах накануне революции 1848 года российские интеллектуалы сформулировали понимание того, каким образом общемировые вызовы национализма и либерализма затрагивают Россию и что она должна делать, чтобы избежать кровавых последствий. Отправной точкой этих размышлений стало понятие, с помощью которого осмыслялась связь между прошлым, настоящим и будущим, – «юридический быт». Оно получило развернутое определение в статье «Взгляд на юридический быт древней России» К. Д. Кавелина (1847).

Нужно оговориться, что сам Константин Дмитриевич Кавелин и вступивший с ним в спор Юрий Федорович Самарин обсуждали «юридический быт» не только с теоретической точки зрения. К 1847 году молодые, прекрасно образованные, амбициозные столичные интеллектуалы К. Д. Кавелин и Ю. Ф. Самарин уже имели представление о государственной службе. Кавелин в 1842 году начал свой профессиональный путь в Министерстве юстиции, а с 1844-го строил карьеру на юридическом факультете Московского университета, что являлось формой государственной службы. Самарин начинал служить в Сенате, откуда перешел в МВД, а значит, на практике изучал многообразие русской жизни сначала в Риге, потом в Симбирске, что сподвигло его подготовить обширный труд «Окраины России». При этом оба они по праву видели себя учеными, поскольку недавно защитили магистерские диссертации по российской истории XVIII века: Кавелин по истории права, а Самарин по истории богословия. Обращаясь к «разрыву» петровского царствования, они хотели уяснить, каким было народное начало в Российском государстве и как преодолеть культурный разрыв «общества» и «народа».

Необходимость такого преодоления с начала XIX века предвиделась в русской литературе в соответствии с духом времени, выдвигавшим национальные начала на первый план общественного воображения, – мы говорили об этом в первой и второй главах. Наиболее ярко сценарий соединения народной базы и национальных устремлений предвосхитил Пушкин в 1823 году. В своей «энциклопедии русской жизни» он создал яркий образ русской душою Татьяны, которая объединяла в себе народную и европейскую культуры, веря преданьям старины глубокой и читая модные романы. Превратившись в великосветскую даму, она не утратила прелесть деревенской, то есть близкой к народу девушки. Да, она стала другой («Кто б смел искать девчонки нежной // В сей величавой, в сей небрежной // Законодательнице зал?»), но оставалась прежней («Кто прежней Тани, бедной Тани // Теперь в княгине б не узнал»).

Мечта о таком красивом естественном национальном единении в 1830–1840-х годах разрабатывалась в соответствии с влиятельными философскими теориями. Учитель Кавелина В. Г. Белинский размышлял о тонких переплетениях народного и национального в духе модного тогда Гегеля. В своих статьях 1841 года он теоретизировал о необходимости перехода от народа к будущей русской нации[601]. Белинский видел в нации своеобразный синтез простого народа и образованного общества под эгидой государства: только оно способно на этот синтез, воплощая «шествие Бога на земле», по Гегелю. Но как работает эта сила? – Здесь открывался простор для творчества. Яркие, авторитетные ответы Кавелина и Самарина стали фундаментом тех связанных и противоречивых идей, которые позволили задумать и реализовать радикальные Великие реформы Александра II 1860-х годов.

Статья К. Д. Кавелина «Взгляд на юридический быт древней России»[602] заложила идейный фундамент государственной школы истории и юриспруденции, став основой программы преобразований и ее предвестницей. В ней Кавелин, опираясь на Гегеля, показывал постепенное развитие родового быта в государственный «юридический быт» как благо для России. Представляя грандиозную реформу Петра в качестве самой важной, неотвратимой вехи российской истории, Кавелин описывал, каким образом царь-реформатор усилил государство. Он показал, что Петр пытался заимствовать нужные России формы европейского юридического быта, отсутствовавшие в ней[603]. Несмотря на то что его европеизация страны порой напоминала «фантастический маскарад», Петр продолжал усиливать государство и вместе с ним личность, ломая косные родовые понятия – общинное начало, местничество:

В древней России не было юридического быта; личность в гражданской сфере сама по себе ничего не значила.

В духе гегелевской диалектики утверждались одновременно начало единичного (личности) и начало целого (государственного общего блага). В эту историю «должного» Кавелин органично вписал события Смутного времени, сравнив их с действием природных стихий:

Как море, Россия взволновалась и улеглась, не сохранив в своем общественном устройстве никаких следов недавней бури: очевидно, время умственного и нравственного развития еще не наступало. Оттого вся эта эпоха вообще более относится к политической, нежели к внутренней истории России. Но она обнаружила, что идея государства уже глубоко проникла в жизнь… (Курсив мой. – Т. Б.)

Обратим внимание, как Кавелин противопоставлял раскрывавшийся внутренний потенциал русского государства – по Гегелю, из почки в плод, – стихийному, внешнему, политическому. Это противопоставление было как никогда современно. Статья Кавелина, кратко излагавшая прочитанный им ранее лекционный курс, была опубликована в предреволюционном 1847 году. Идеям радикальной социальной революции, волновавшим Запад, в России все отчетливее противостояли идеи гегелевского раскрытия внутренней национальной задачи[604].

Гегелевская философия раскрытия исторических начал нации стала политической программой молодых столичных чиновников, разрабатывавших планы преобразований в 1850-х годах. Им импонировала историко-юридическая концепция Кавелина, которая утверждала, как мы видели, что законодательные новации и изменение реальности с целью подчинения ее «юридическому быту» – путь, по которому всегда развивалась Россия. Но в каком направлении?

Кавелин показывал в своей статье, что внешнее всегда уступает внутреннему и что новая династия Романовых продолжила старое внутреннее дело – укрепление управления и юридических норм. Важной частью этого процесса была борьба с «догосударственным» началом путем законодательных реформ и уничтожения врагов:

Победа государства обозначается целым рядом постепенных законодательных реформ, которые идут, не прерываясь, до окончательной великой реформы Петра. Иоанн IV ненавидел и боялся своих врагов и оттого придал борьбе страстный, кровавый характер. Московские государи XVII века их уже не страшатся. Они как будто предчувствуют их (врагов. – Т. Б.) необходимое уничтожение и подготовляют его исподволь, косвенными мерами.

Тема «необходимого» уничтожения внутренних врагов российских государей не была праздной. В контексте опасных революционных настроений, популярных на Западе, неправильные рассуждения о «быте» могли рассматриваться как преступные. Чины Третьего отделения вели тайное наблюдение за всеми, кто имел «неблагонадежные» суждения о «гражданском быте». Так, по заданию МВД полковник Липранди в своих донесениях о пятницах чиновника министерства иностранных дел Петрашевского сообщал, что помимо дискуссий о книгах и статьях на них звучали опасные идеи о «гражданском быте» и о возможности «двинуть» его вперед «на новых началах»[605]. В 1849 году члены кружка Петрашевского были арестованы, некоторые из них приговорены к смертной казни.

История с пятницами Петрашевского показательна как составляющая контекста, в котором оформлялась теория Кавелина о поступательном развитии личности в России, возможном благодаря укреплению государства. Стараниями Петра Россия приступила к реализации просвещенческой программы. Ее сутью, как считал Кавелин, было «дать простор человеку». Но пределы этого простора не были заложены изначально, а выяснялись вместе с опытом, в том числе с опытом революционных событий в Европе. Слух о том, что от кого-то в Петербурге «за версту пахнет баррикадами», становился предметом реальных страхов и сложных выяснений отношений между знакомыми[606].

Поэтому воспевание Кавелиным «простора человеку» включало в себя и то, что такой простор потенциально взят «на карандаш» бдительными охранителями благонадежности. Вырванные из контекста слова Кавелина могут выглядеть если не издевательски, то цинично. Но в согласии с популярными идеями того времени контекст предполагал подчинение государственному порядку. Даже если он не казался добродетельным и справедливым, он воплощал тот юридический быт, который охранял интересы государства как необходимой и единственно возможной формы национальной общности, заменившей старую родовую организацию. Такое понимание диктовала все та же философия Гегеля, чрезвычайно популярного среди русских передовых людей 1830–1840-х годов. Его воззрения на действительное как необходимое, как показывают специальные исследования[607], объединяли тех, кого впоследствии схематично будут разделять на представителей революционно-демократического и условно либерального направлений русской мысли – на западников и славянофилов.

Под влиянием идей не только Гегеля, но и немецкого народничества один из ярких представителей славянофильства Ю. Ф. Самарин выступил с полемическим откликом на статью Кавелина[608]. Кавелин ответил Самарину и еще более заострил суть спора. Для современников эта дискуссия носила научный характер[609], а в наши дни считается важным событием утверждения государственной школы отечественной юриспруденции и историографии[610].

Центральным моментом спора был вопрос о самостоятельных способностях российского народа[611]. Этот вопрос все больше волновал читающую публику первой половины XIX века[612], а впоследствии стал принципиально важен в практическом отношении для разработчиков Великих реформ и их оппонентов[613], в том числе в отношении введения суда присяжных. Поэтому мы рассмотрим этот аспект спора славянофила Самарина с западником Кавелиным подробно.

В своем ответе Самарин протестовал против тезиса Кавелина о том, что личность не имела содержания в России до петровской реформы. Действительно, для Кавелина это был важный момент, в котором он видел не «принижение» национальных способностей, а, напротив, точку соединения путей России и Европы. Профессор-юрист подчеркивал, что к середине XIX века они сошлись именно в вопросе о человеке:

Европа боролась и борется с резко, угловато развившимися историческими определениями человека; мы боролись и боремся с отсутствием в гражданском быту всякой мысли о человеке. Там человек давно живет и много жил, хотя и под односторонними историческими формами; у нас он вовсе не жил и только что начал жить с XVIII века[614].

Ю. Ф. Самарин был категорически не согласен с тем, что Россия встала на тот же путь, что и Европа. Суть противоположности и несовместимости двух путей остроумно сформулировал Г. В. Плеханов в простой формуле: «история западноевропейского общества характеризуется внутренней борьбою, в противоположность истории русского общества, характеризуемой внутренним миром»[615]. Идею собственного пути России Самарин почерпнул от своего учителя, профессора Погодина, еще в студенческие годы, на себе испытав силу убеждения известного историка-патриота. Самарин вспоминал, что об особых началах и законах русской жизни Погодин говорил на лекциях «довольно нескладно, без доказательств, но высказывал так, что его убеждения переливались в нас»[616].

Пониманию борьбы как неизбежного явления современной жизни славянофилы противопоставили особый русский и даже славянский путь, свободный от воинственности государственных притязаний. Самарин подчеркивал: «Земля (то есть люди. – Т. Б.) создает государство, а не государство землю». Призвание князей, так же как и принятие христианства, было «делом всей земли». Кавелин в своем ответе Самарину возражал: «Я не везде вижу, чтоб земля создавала государство; способ принятия нами христианской веры едва ли можно употребить как аргумент против меня»[617].

«Свобода совести» против Фейербаха

Остроумным моментом в споре о личности и государстве стал обмен оппонентов замечаниями по поводу русских героев. Самарин настаивал на том, что говорить о существовании личности в России в допетровскую эпоху вполне возможно. Историческим доказательством личности он предлагал считать героические идеалы того времени – богатыря и монаха. Кавелин напоминал Самарину, что монах, будучи частью воспринятой из Византии веры, вряд ли воплощал в себе начало «туземное». Более того, Кавелин указывал на другие героические личности народной фантазии – казаков и ускоков, которые в поисках воли проявляли немалое геройство, но делали это, убегая от государства, а не создавая его всей землею, как все русские люди в представлении Самарина.

Надо сказать, что явление бегства от государственной власти бросало вызов и благостной картине самого Кавелина об утверждении юридического быта. Однако в концепции Кавелина такие акты сопротивления государству, так же как и наличие внутренних врагов, не мешали основному тезису. В соответствии с гегельянской концепцией, которой он оставался верен, государство сметало на своем пути все «чуждые элементы»[618] и разворачивалось как мощная, единственно верная идея действительности.

Товарищ Ю. Ф. Самарина по славянофильскому направлению И. С. Аксаков творчески осмыслил явление бегущего от государственного порядка народа как вызов славянофильскому тезису о народном начале государства[619]. В отличие от Кавелина он не объявлял бегущего «чуждым элементом» только по факту побега от государства. В своей неоконченной поэме «Бродяга» он живописал жизнь крестьянина Алешки, ушедшего без паспорта из деревни. Как говорилось выше (во второй главе), эта поэма отнюдь не всем казалась благонамеренным сочинением, несмотря на явные попытки Аксакова представить своего героя в положительном свете. Так, Аксаков писал, что молодой крестьянин уходил из деревни с чувством вины:

Подумал он: что ж, разве я иду

На промысел лихой, как душегубец?

Не тать же я, не вор, не празднолюбец,

Не от труда, а к новому труду!

На честный труд, на вольное терпенье!

Себя я сам работой прокормлю…

Эх, господи! храни мою семью,

Будь в помощь мне, прости мне прегрешенье![620]

В поэме не было и намека на противозаконную или безнравственную жизнь беглого Алешки, труд давался ему «славно». Только оставшаяся в деревне девушка, которую не отдали за Алешку из-за его бедности, была для его совести укором:

Парашка там, во храме, бога молит,

И плачется о нем,

А он – свою, знать, прихоть только холит,

И совесть дремлет в нем!

Конец поэмы не сохранился, но, как мы знаем из ответов Аксакова на вопросы Третьего отделения, совесть Алешки должна была проснуться, и он сам являлся к суду. Такая концовка, как разъяснял поэт-славянофил жандармам, была продиктована его судебным опытом:

этот тип мне как служившему столько лет по уголовной части хорошо знаком. Крестьянин, отправляющийся бродить вследствие какого-то безотчетного влечения ко всему широкому пространству русского царства (где есть где разгуляться!), потом наскучивший этим и добровольно являющийся в суд – вот герой моей поэмы[621].

Свободное волеизъявление, а не принуждение человека, стоящего в самом низу социальной лестницы, воспевал Аксаков в своей поэме. Странная идиллическая история беглого крестьянина была не только данью увлечению романтизмом. В ней уже отчетливо виден тезис о нравственной свободе человека, или, как ее называл позднее Аксаков, «свободе совести». Это понятие было разработано в религиозной концепции Самарина – он косвенно опирался на него в споре с Кавелиным. Но, как пишет исследователь русской религиозной философии Константин Антонов, идея Самарина об объединении народа в церковь на основе свободы совести прозвучала «несовременно» и потому была почти проигнорирована публикой[622]. Несовременным публике могло показаться, что Самарин выдвигал религиозную концепцию против схематично-рациональной интерпретации исторической теории государства в духе Л. Фейербаха, популярного в России в то время. В своей богословской концепции принятия Русью христианства Самарин подчеркивал суть своего спора с Кавелиным:

Христианство внесло в историю идею о бесконечном, безусловном достоинстве человека, – говорите вы, – человека, отрекающегося от своей личности, прибавляем мы, и подчиняющего себя безусловному целому (курсив мой. – Т. Б.)[623].

Такое подчиняющее всех свободное самоотречение каждого, подчеркивал он, объединяет людей между собою в союз, «освященный присутствием Св. Духа». Этот союз, или община, и есть Церковь.

Эта богословская часть славянофильской доктрины очень важна, потому что была направлена против тезиса западников о ведущей роли государства в формировании личности в России. Самарин подчеркивал, что «человечное» приходит вместе с религиозным сознанием, извне, от Бога. Поэтому русский, будучи христианином, уже был достаточен, ему не надо было учиться, как быть личностью, у германца. В отдельном фрагменте на эту тему «Об отношении церкви к свободе» Самарин сетовал на нарушение «свободы совести», когда государство требовало от христианина регулярно участвовать в таинствах[624]. В представлении славянофилов, совесть человека должна быть свободна, так же как и участие в церковной жизни. Только в свободном волеизъявлении человека, который принимает божественное откровение, и реализуется свобода. Эти идеи Самарин развил в диалоге с другими славянофилами-богословами А. С. Хомяковым и И. В. Киреевским, работы которых, как считают исследователи, повлияли на формирование доктрины «свободы совести» Ю. Ф. Самарина и И. С. Аксакова[625].

Однако когда во второй половине 1840-х годов И. Аксаков читал отрывки из своей поэмы знакомым, не все видели в ее строках отражение все еще популярного романтического сюжета в духе «Разбойников» Шиллера. Чья-то рука уже тянулась к перу, чтобы сообщить о том, что чиновник-правовед, член Уголовной палаты воспевает беглого крестьянина. Как мы помним, поэма особенно раздражала тех, кто страдал от принципиальности Аксакова в вопросах соблюдения статей Свода законов.

Идиллические представления славянофилов о народе и дискуссия о «родовом быте» привлекали внимание других писателей, которые стали карикатурно изображать славянофилов как тех, кто приписывал народу сложность и глубину нравственных идей, на самом деле ему неведомых[626]. Так, стихотворение с характерным названием «Родное» Козьма Прутков сопроводил пояснением «Из письма И. С. Аксакову». В нем картины убогой жизни простолюдинов изображались на контрасте с идиллическим воодушевлением лирического героя:

Люблю я слушать русским ухом

На сходках родственную брань.

Вот собралися: «Эй, ты, леший!

А где зипун?» – «Какой зипун?»

«Куда ты прешь? знай, благо, пеший!»

«Эк, чертов сын!» – «Эк, старый врун!»

И так друг друга, с криком вящим,

Язвят в колене восходящем[627].

Едкая сатира творческого союза А. К. Толстого и братьев Жемчужниковых датируется более поздним периодом, серединой 1850-х годов, когда от теорий и поэзии 1840-х передовые люди своего времени переходили к практическим шагам навстречу реформам. Они мыслились в русле поступательного прогрессивного движения российской истории в обход революции, залогом которого стала мысль историка Погодина: «У нас нет среднего состояния, которое везде производило революцию… у нас крестьянин может сделаться дворянином»[628].

Погодин имел в виду возможность для выходцев из крестьян, желающих сменить зипун на шинель, приобрести дворянство на службе. Наивное умиление от подобных идей, приписываемое славянофилам, как раз и вышучивал К. Прутков в приведенной выше цитате. Однако такая возможность действительно существовала, но была ограничена для некоторых групп населения. Мы вернемся к этому чуть позже, а пока подчеркнем, что разнообразные социальные группы должны были довольствоваться теми условиями взаимодействия с государством, которые историки называют имперским правовым режимом[629]. Он подразумевал разные обязанности социальных групп в обмен на разные привилегии. Существование имперского разнообразия нормативных порядков не мешало писателям, публицистам и государственным деятелям представлять национализирующуюся империю с российским императором во главе и русским народом в основе[630].

В целом представление о народном (в значении «земля») основании самодержавного государства давало повод объединять западников и славянофилов. Уехавший за границу Герцен проницательно писал о том, что представители этих течений «хоть и смотрели в разные стороны, но сердце билось одно»[631]. Первые радовались видимым успехам прививки «западной» цивилизации на русской почве и отсутствию революционных потрясений. Вторые, напротив, видели основание для оптимизма в том, что вопреки этой прививке народ не утратил своей самобытности, выражавшейся в особых нравственных качествах. «Демократическое» крыло русской мысли, родоначальником которого был В. Г. Белинский, тоже не без оптимизма смотрело на успехи просвещения в России и возможность единения образованного класса и «народа» на началах социальной справедливости. В этом отношении следует отметить, как Кавелин, в самом начале своего пути находившийся под явным влиянием Белинского, оценивал вклад последнего в развитие русской общественной мысли:

Его влияние поставило много честных и честно думающих людей на Руси. Многие, побывавши под сильным влиянием, сделали меньше гадостей, чем могли бы сделать по естественному влечению[632].

Его идеалы были нравственно-социальные более, чем политические. Политической программы ни у кого в тогдашних кружках не было[633].

В словах Кавелина есть важное подчеркивание нравственно-социального начала в трудах Белинского и отсутствие «политического». «Честно думающие люди», кажется, и в 1850-х годах, в эпоху «благодетельной гласности»[634], надеялись, что в России удастся избежать худшего проявления политического, известного по революционным событиям в Европе. Как мы видели, свои надежды они формулировали в разных нарративах: научном, историософском, богословском, литературном. Ниже мы рассмотрим оригинальный пример применения юридического языка в дискуссии о пути России, когда товарищи-публицисты предъявили уехавшему Герцену «обвинительный акт». Он был написан юристом Б. Н. Чичериным, учеником и одним из сподвижников Кавелина по утверждению государственной школы в отечественной юриспруденции. В предъявленном обвинении публично высказывалось осуждение политики как таковой, то есть как средства борьбы с существующим режимом в России. Обвиняя Герцена в приверженности политическому пути и отмежевываясь от него, сторонники поступательных реформ, государственники, использовали юридический язык в противовес аффективному, свойственному, по их мнению, политическим спорам. Для нас это будет важной вехой радикализации давней традиции суда публики в России.

Конечно, спорившие с Герценом тоже имели претензии на власть, но воображали их в «неполитической» форме, как ранее подчеркивал Кавелин. В дополнение к старой форме приобретения власти – путем достижения карьерных высот – с эпохой гласности стало расти влияние новой – через печать. Во-первых, широко распространилась такая приемлемая форма притязаний на власть, как суд беллетристической литературы, все более натурально изображавшей действительность. Во-вторых, стремительно развивалась журналистика с ее критическими высказываниями в ходе научных дискуссий (например, полемика Кавелина и Самарина о «юридическом», или «гражданском, быте» в России и мире). И в том, и другом случае присутствовала апелляция к некоторой общности этического суждения автора и публики. В этой ситуации особенно интересно попытаться понять, что заставило товарищей Герцена публично отмежеваться от него в 1859 году, предъявив ему обвинительный акт? И почему они посчитали необходимым использовать такой специфический язык?

«Обвинительный акт» против Герцена и русское понимание политики

Кратко остановимся на предыстории событий 1859 года. После отъезда в 1847-м из России и пережитой им в Европе революции 1848 года взгляды Герцена радикализировались. Это отчетливо видно в работе «О развитии революционных идей в России» (1850). В ней он представил фигуру внутреннего другого в Российской империи, ломавшего монолитное видение русского народа, которое объединяло Кавелина и Самарина. Опровергая тезис Кавелина о единстве пути России и Западной Европы, Герцен сравнивал русских и балтийских немцев. Основой сравнения было отношение к государству – то есть к юридическому быту, в котором Кавелин видел суть российского прогресса. Герцен писал, что для большинства подданных российского императора этот прогресс не работал, если жандарм не прилагал особых усилий. А у балтийских немцев отношения с законом были другими, основанными не на государственном принуждении, а на позитивных правилах, что связано с их принадлежностью к «европейской цивилизации»:

Мы (русские. – Т. Б.) повинуемся по принуждению; в законах, которые нами управляют, мы видим запреты, препоны и нарушаем их, когда можем или смеем, не испытывая при этом никаких угрызений совести. А они (балтийские немцы. – Т. Б.) принимают настолько всерьез одну часть закона, что нарушить ее было бы в их собственных глазах преступлением. Эта часть закона служит опорой другой, нелепость которой очевидна для всех. У них – незыблемая мораль, у нас – моральный инстинкт.

Их преимущество перед нами – в выработанных ими позитивных правилах; они принадлежат к великой европейской цивилизации. Наше преимущество перед ними – в нашей могучей силе, в известной широте надежд. Там, где их останавливает сознание, нас останавливает жандарм[635].

Сдерживающая сила карательного аппарата самодержавной власти для Герцена была временным явлением. Оспорив идеи Кавелина о прогрессивном развитии государства, Герцен также опровергал мирную основу славянского общежития и порывал тем самым с концепцией славянофилов. Основываясь на «широте надежд» и «моральном инстинкте» русского народа, он предлагал радикальную интерпретацию славянской инаковости, смело предполагая, что «смутные стремления славянских народов совпадают с революционными стремлениями народных масс в Европе» и их «общая надежда – социальная революция». А потому, например, общинный быт русских крестьян должен стать основой будущего социалистического общества в Европе.

В своей издательской деятельности Герцен в духе британской прессы не считал нужным опасаться за то впечатление, которое его слова произведут на читателей. В программе альманаха «Полярная звезда» он прямо писал, что его издание открыто разным публикациям за важным исключением:

Мы исключаем одно то, что будет писано с целью упрочить современный порядок дел в России, ибо все усилия наши только к тому и устремлены, чтобы его заменить свободными и народными учреждениями (курсив мой. – Т. Б.)[636].

Заявления о «социальной революции» и требования «свободных учреждений» эмигранта Герцена повлекли за собой негативную оценку его оставшихся в России товарищей. Ответом Герцену стало «Письмо к издателю» 1856 года за подписью «Русский либерал», которое приписывают перу Кавелина и Чичерина. В нем были обозначены расхождения «просвещенных и благомыслящих людей в России»[637] и уехавшего Герцена. В этом письме проводилась идея о непопулярности революционной пропаганды Искандера в России, поскольку у «честно думающих людей» была положительная программа, ориентированная на дело, а не на отрицание. Русские интеллектуалы подчеркивали свою безопасность и пользу для страны, потому как в отличие от политического эмигранта Герцена видели своей миссией мирное преобразование. Они особо подчеркивали, что их деятельность не имеет «никакого политического значения», «поставленные между преступной бюрократией и невежественной массой»[638].

В споре с Герценом 1856 года о том, насколько радикальными должны быть грядущие изменения, были сформулированы основные ожидания передовой публики середины XIX века. От исторического понимания «юридического быта» в России делался следующий шаг – к программе реформ, основанной на «исторической форме» народа. Герцену указывали, что в обстановке унизительных военных поражений России в еще не оконченной Крымской войне трудно согласиться с его утверждениями о гниющем Западе. Удары Запада еще слишком ощутимы, и нужно еще дорасти, чтобы сразиться с ним на равных. Поэтому путь России – это «путь разума и просвещения», а не «буйной силы»[639] – «нет у нас бунтовщиков»[640].

Герцену указывали, что невозможно сменить «быт» в России так же легко, как переехать из Москвы в Лондон, и обвиняли в том, что он забыл историю до такой степени, что не видит в ней закона постепенности. Этот закон требует, чтобы развилось дерево русской государственности. Поэтому бессмысленно предаваться мечтам о коммунистическом характере русской общины, а нужны конкретные шаги, чтобы укрепить «юридический быт». Под конкретными шагами подразумевались реформы: свобода слова, отмена крепостного права (без каких-либо подробностей), гражданские права. Они создадут основы для развития личности, а в перспективе – свободной личности. Без просвещения не только мужиков, но и всего общества в целом такая личность невозможна, поэтому надо учиться у европейских народов, перенимая их «либеральный» порядок.

Герцен к голосу соотечественников не прислушался. Три года спустя в гораздо более резком «Обвинительном акте» Б. Н. Чичерина (1859) была высказана еще более конкретная претензия: аффективная манера критики российских реалий лондонского публициста-революционера вредит делу. Публичное обсуждение необходимых изменений русской жизни, настаивал Чичерин, должно строиться на рациональных аргументах. Только тогда журналистская деятельность критика сможет стать положительной, правильной политической деятельностью, возможной (под влиянием гласности) в России будущего. На это Герцен отвечал, что эмоции являются важной частью человеческой жизни и политика не может быть очищена от них[641].

Как видим, в споре с Герценом проявились тенденции, которые будут определять общий модус подготовки и обсуждения готовящихся Великих реформ. Во-первых, это прогрессистская направленность преобразований, нацеленная на то, чтобы догнать Запад. При этом военное поражение воспринималось как следствие изоляционистского курса Российской империи. Во-вторых, реформы должны были опираться на две основы: с одной стороны, на рациональные аргументы и доказательства, а с другой – на народные традиции. Важно отметить, что при этом социальные структуры, которые должны были породить и те, и другие основы, – бюрократия и народная масса – объявлялись неспособными на это. Бюрократия называлась бессмысленной и преступной, народная масса – невежественной. Революционеры, которые хотели воспользоваться неспособностью тех и других, обвинялись как желающие крови России.

Сами же обвинители – «честно мыслящие», просвещенные люди, как они себя называли, – подчеркивали, что они мотивированы не политически, а этически. Недаром в своем переводе Беккариа с итальянского языка один из архитекторов Судебной реформы С. И. Зарудный настаивал на неприменимости для русского языка понятия «политика» и предлагал переводить его «тремя русскими словами – искусство государственной мудрости»[642]. Как видим, славянофильская концепция о том, что Россия чужда идее борьбы, оказалась полезной для либералов-реформаторов, ищущих западных форм быстрого просвещения и установления юридических гарантий личности, но основанных на национальной почве.

Хрупкость этического консенсуса по поводу необходимых реформ усиливалась тревогой по поводу возможных выходок недостаточно развитой публики. Несмотря на политику гласности, публичная дискуссия как таковая вызывала подозрения властей и не поощрялась. Так, например, цензура не пропускала в печать «Педагогические письма к Н. И. Пирогову» профессора М. П. Погодина в январе 1859 года[643]. Запрет вызвало предложение Погодина устраивать студенческие беседы. В качестве тем для обсуждения Погодин предлагал, например, царствование Петра I и считал правильным, чтобы на такой беседе присутствовали «обязательно его хулители и порицатели». Погодину казалось, что провозглашенная гласность позволит перейти от журнальных баталий к открытым для разночинной молодежи диспутам.

В качестве второй темы профессор Погодин предлагал обсуждение крепостного права с участием «всех классов общества – ученых, чиновников, литераторов, плебеев, патрициев и проч.» Упоминание плебеев и патрициев звучало вызывающе. Это позволяет предположить, что Погодин сознательно выдвинул столь провокационную тему: он надеялся, что, запретив ее, первую сочтут более лояльной[644] и точно пропустят, а это даст возможность славянофилам пропагандировать свои взгляды. В любом случае даже просто печатать такие предложения не дозволялось, поскольку это могло внушить подданным неверные представления о допустимом поведении. Открытый диспут, вне рамок строгой научной дискуссии, таил в себе угрозу неуместных высказываний и споров.

Власти стремились оставить за собой контроль всех общественных дискуссий в публичном пространстве. При обсуждении разного рода предложений реформирования легитимными доводами стали считаться по большому счету два типа аргументов. Во-первых, рациональные или научные доказательства и, во-вторых, исторические традиции и народные понятия. Такая основа обсуждения курса реформ не должна была угрожать самодержавному строю и существовавшей социально-политической структуре власти.

«Судопроизводство… не может быть сочинено вдруг»

Опора на рациональные доказательства и народные понятия должна была способствовать восприятию реформ как правильного развития российского «юридического быта». Такую связку рационального и народного русские реформаторы могли наблюдать в Европе. Когда славянофил И. С. Аксаков, завершив карьеру чиновника-правоведа, в 1857 году отправился в путешествие по Европе и оказался в Париже, он кардинально изменил свои взгляды на суд присяжных. Из первой главы мы помним, что в 1842 году экзаменатор подчеркивал, что юный Аксаков несправедливо суров в отношении этого старинного европейского института. Приехав в Париж, он уделил особое внимание парижским судам и адвокатам, которых поначалу иронически воспринимал в качестве бесплатного развлечения:

Здесь, пожалуй, можно устроить очень приятную жизнь, исполненную всяких дешевых благ… Например, поутру вставши, пить чай или кофе, читая новую газету, возвещающую вам ежедневные события почти всей вселенной; потом отправиться в какой-нибудь суд и послушать знаменитого адвоката[645].

Но постепенно, в результате «систематического», как он сам писал, посещения судов и разговоров со знающими людьми[646] Аксаков переменил свое мнение о парижских адвокатах, присяжных и о гласном суде вообще. В судопроизводстве Франции он увидел «едва ли не самый лучший, серьезный плод ее развития». (Обратим внимание на использование гегелевской метафоры исторического разворачивания идей от почки в плод.) Из подробного описания в письме родным становится ясно, что Аксакову оказался созвучен «народный» характер суда, отличавшийся от российского дворянского правосудия, участником которого он был во время своей службы, что позднее изобразил в «Судебных сценах». Вот как он изливал свое восхищение:

Когда я в первый раз провел свое утро в Cour d’Assies, видел Jury, составленное из портных, сапожников и вообще людей частных, не служащих, присутствовал при допросах и дебатах, слышал, наконец, как Jury, немые свидетели всего происходившего перед ними, выйдя на некоторое время из залы для совещаний, воротились в нее – произнесли свое мнение, я невольно вспомнил свои утра в уголовной палате и Сенате, свои следствия. Вспомнить страшно! Я пришел просто в восторг: этот публичный, общественный суд, этот нравственный элемент, вносимый присяжными во внешнее формальное правосудие закона, эти допросы, не таящиеся от света, это уважение к суду и судьям общества, эта честность гражданская, все это сильное произвело на меня впечатление[647].

В этом восторженном высказывании отчетливо присутствует центральный тезис 1840-х годов, который мог объединить западников и славянофилов. Народное расценивалось как правильное, достойное доверия, когда оно было задействовано государством для всем очевидной пользы. Поэтому реформы в России не могли быть «сочинены вдруг», а должны были опереться на народное – так укреплялась бы нация. Но помимо радикализма Герцена на этом пути были и другие угрозы, тоже поступавшие из-за границы. Так, по мнению Аксакова, следовало опасаться и заграничного реформаторского прожектерства.

Восхищаясь французским судом присяжных в частной переписке, Аксаков тем не менее выступил яростным критиком введения такого суда в Российской империи. В своей передовой статье в газете «День» 9 декабря 1861 года Аксаков обрушился на «праздное требование на дворянских выборах в некоторых губерниях о перемене судопроизводства, о введении суда присяжных и т. п.» Как славянофил он был возмущен самой возможностью представить Францию, эту «наследницу Римского мира», образцом для преобразования российского суда. По мнению Аксакова, такие желания дворян перечеркивали весь «общественный быт», предполагая «народ и общество какой-то tabula rasa, белой бумагой, на которой они (дворянские собрания. – Т. Б.) приглашают законодателя писать»[648].

Спустя десять месяцев, в начале октября 1862 года специальным приложением к 78-му номеру «Сенатских ведомостей» были обнародованы «Основные положения судебной реформы». Им предпосылалась резолюция от 29 сентября 1862 года:

ГОСУДАРЬ ИМПЕРАТОР, рассмотрев все сии положения, Высочайше соизволил повелеть: приступить немедленно к составлению на основании их подробных проектов…[649].

Положения реформы, с которыми ознакомили публику, были, как и опасался Аксаков, радикально новыми и по форме, и по значению. В России вводились суд присяжных, институт адвокатуры, гласность, всесословный мировой суд. В исследовательской и популярной литературе суть реформы обычно описывается по Судебным уставам 1864 года, в основе которых лежали «Основные положения…» 1862 года. При этом в качестве общих мест обычно упоминаются поддержка реформы в «либеральной печати»[650] и ее активное обсуждение в обществе[651].

Оба эти утверждения не бесспорны. В печати было много критических отзывов именно на «Основные положения…» предстоящей реформы. Во многом критика была вызвана недостаточной ясностью новшеств и отчетливым духом «усмотрения» – то есть дискреционной власти администрации в реализации грядущей реформы. Такое возложение окончательного решения на местное руководство традиционно считалось полезным из-за понимания разницы условий в обширной Российской империи. Так, например, в «Основных положениях…» упоминалось, что в законе еще будет прописано, какие судебные процессы не могут идти гласным порядком; неясности были и с критериями отбора присяжных заседателей и мировых судей. Газеты и журналы чрезвычайно живо отреагировали на неопределенность «Основных положений…». Ниже мы разберем критику, которая касалась суда присяжных.

Мы сосредоточимся на восприятии суда присяжных, потому что именно он соединял в себе два самых важных культурных новшества, к реализации которых стремился русский образованный класс с середины XVIII века. С одной стороны, суд присяжных можно рассматривать как новую форму уже практиковавшегося права публики на суд, на публичное обвинение несправедливости. Соответственно, введение суда присяжных становилось узаконенным и имеющим серьезные правовые последствия правом на этическое суждение о действительности. С другой стороны, суд присяжных заострял проблему неравенства образованного класса и народа, поскольку приравнивал совесть неграмотного крестьянина к совести аристократа или богатого купца, потратившего годы жизни, чтобы возвыситься над своим крестьянским происхождением. Без преувеличения можно сказать, что суд присяжных стал болевой точкой русского общества, в обсуждении которой проявились все его противоречия.

Славянофилы выступили с самой страстной критикой Судебной реформы, и суда присяжных в особенности. 27 октября 1862 года издатель славянофильского «Московского сборника» и «Русской беседы» А. И. Кошелев писал, что в условиях цензурных запретов эта критика должна быть осмотрительной: «И. С. Аксакову предстоит крайне трудная задача: подать свой голос благопристойно против возвещаемых преобразований по судебной части»[652].

Действительно, Аксаков и его газета «День» испытывали серьезный цензурный гнет. Управляющий Министерства народного просвещения А. В. Головнин прямо писал Аксакову: «Ваш журнал приносит вред всей литературе»[653]. Безусловно, такое отношение цензуры влияло на форму и содержание публикаций «Дня». Внимательное чтение переписки Аксакова показывает, например, что он сознательно заострял некоторые моменты. Так, он честно признавался своей приятельнице и покровительнице А. Д. Блудовой:

Действительно, заметка написана горячо и с употреблением некоторых выражений, помещенных мною для того, чтобы цензура, вычеркнув их и успокоив этим свою совесть, пропустила мне остальное[654].

Поэтому, возможно, и в случае с заметками о готовящейся судебной реформе краски сгущались намеренно.

В «Дне» была опубликована целая серия откликов на Судебную реформу разных авторов, включая самого редактора И. С. Аксакова. Но самую серьезную критику взял на себя богослов и вчерашний цензор Гиляров-Платонов. Он избрал художественно-беллетристический стиль, не претендующий на научность или практическую значимость. В своей большой статье, разделенной на три части[655], Гиляров-Платонов не пожалел ярких образов и живых зарисовок из жизни будущего суда присяжных, чтобы оспорить уместность планируемых судебных преобразований. Его критика Судебной реформы вызвала большой резонанс и публичный скандал – по воспоминаниям современников, даже назревала дуэль. Поэтому мы остановимся на ней более подробно.

«Русский человек» против «джюри»

Центральным и самым весомым аргументом Гилярова-Платонова стали сомнения в желании «Русского человека»[656] (sic. – Т. Б.) участвовать в суде присяжных и в осуществлении власти вообще[657]. Суть своего неприятия он излагал в форме доверительного свидетельства некого провинциального мещанина: «Власть на злых, а не на добрых, говорил нам скромный мещанин одного маленького города». Публицист подробно разъяснял, какие соображения стоят за этим утверждением. Первым из них было утверждение, что для «русского человека» основополагающим является «закон христианский, предначертанный в совести всех и каждого и заключенный в Писании». Власть государства и его законы в соответствии с волей Божьей охраняют порядок. Судить по государственному закону – обязанность власти. Однако судить другого по совести, как должны были делать присяжные в первую очередь, означало бы присваивать себе действия, «приличествующие только власти Божьей». Ведь «по совести» русский человек считал себя еще более виновным, чем тот, которого приходится судить.

В подтверждение этих слов Гиляров-Платонов приводил воображаемые мысли такого человека:

Как я грешник такой и «подобострастный» человек осужу ближнего моего и наложу на него руку? Он и убийца, да, может быть, в рай пойдет, а ты и не убил никого, да грешнее его! Он и вор, а ты и хуже всякого воровства делаешь: бедным не подаешь, слабых обижаешь, неправедный приставник чужого стяжания!

Суд присяжных, как его видел Гиляров-Платонов, должен был заставить человека совершать противное его совести:

произнести слово осуждения… наложить наказание или хладнокровно копаться в чужой совести!

Разумеется, Гиляров-Платонов прекрасно знал известную строку из Евангелия от Матфея, ставшую афоризмом: «не судите, да не судимы будете». Но прямо указывать на то, что реформа требует того, что запрещает Библия, было рискованно. Чтобы наглядно продемонстрировать то, что требование властей судить по совести неприемлемо, в других статьях славянофил подробно раскрывал два тезиса. Во второй части статьи он отвечал на вопрос: кому и зачем нужно такое принуждение совести?[658] В третьей – стремился пояснить, почему практики управления Западной Европы не могут быть применены в России[659].

Освещая эти вопросы, Гиляров-Платонов исходил из славянофильского обличения элит: реформа нужна «цивилизованным» «господам», обуреваемым иностранными химерами. Чтобы читатель проникся таким пониманием сути реформы, Гиляров-Платонов изобразил в лицах, что «может произойти у нас с судом присяжных».

Начинал он с того, что требование участия в суде присяжных обрушивалось на подданных внезапно вместе с угрозой штрафа:

по городам и городкам, по селам и деревушкам летят повестки, что такие-то и такие-то должны явиться к такому-то числу в такой-то город на ассизы (выделено в тексте. – Т. Б.) под опасением заплатить за неявку 300 рублей серебром[660].

Сумма штрафа, придуманная Гиляровым-Платоновым, была огромной. Действительно, «Основные положения судебной реформы» выдвигали требование о «взыскании» с не явившихся присяжных заседателей. Его должен был налагать суд, который вызвал присяжных для участия в своих заседаниях (ст. 38). Форма и размер взыскания должны были быть определены в будущем законе, но публицист торопился изобразить их в самых мрачных красках. В своей зарисовке Гиляров-Платонов и дальше опирался на статьи «Основных положений судебной реформы», творчески развивая их в негативном ключе.

Далее в статье изображались те, кто получили повестки. Так, первым в галерее воображаемых присяжных выступал набожный крестьянин, церковный староста Ефрем Сидоров. Действительно, «Основные положения…» допускали участие крестьян, «беспорочно прослуживших старшинами определенный срок или занимавших должность церковных старост» (ст. 34). В представлении Гилярова-Платонова, Сидоров должен был преодолеть 200 верст, чтобы исполнить свою обязанность. Славянофил выразительно передавал мысли Сидорова по этому поводу:

Пропади они пропадом!… Что это, Господи, за напасть! Время теперь дорогое! А не пойдешь – заморят небось в остроге, окаянные! …Закажу и детям, и внукам идти в церковные старосты!

Негодование, которое изображал Гиляров-Платонов, выглядело вполне справедливым, особенно при условии, что крестьянину-присяжному нужно было преодолеть очень большое расстояние. Публицист специально оговаривал, что такая ситуация вполне возможна, так как некоторые губернии очень протяженные, а число открываемых окружных судов будет ограниченно. При этом он не упоминал положение «Основных положений…», по которому Окружные суды могут менять место своих заседаний по необходимости – именно из-за больших размеров губерний.

Затем Гиляров-Платонов передавал мысли получивших повестки из других сословий, упоминавшихся в «Основных положениях …» при очерчивании круга будущих присяжных заседателей. Купец и помещик-хозяин, недовольные необходимостью быть заседателями, прикидывали, что «свидетельство о болезни дешевле трехсот рублей обойдется». «Кряхтел» чиновник Семенов и надеялся оформить поездку как командировку. И только «прогрессист, недавний студент» радовался, потому что видел себя председателем присяжных. Он воображал, как, в отличие от подневольно плетущихся в суд чиновника и крестьянина, важно выйдет в «залу публичного суда, как произнесет формулу, которую столько раз приходилось ему читывать!»

Представленный Гиляровым сбор присяжных показывал читателю, что Судебную реформу продвинули самонадеянные и неопытные молодые люди, мечтавшие о «джюри». В представлении подобных мечтателей учреждение нового суда должно было способствовать «прогрессивной» цели «слияния сословий», чтобы служить интересам «правды, интересам отечества» и преодолевать узкие корпоративные интересы сословий.

Гиляров-Платонов считал эту цель абсолютно бессмысленной. Он писал, что в Российской империи нет никаких сословий, кроме «господ» и «простых людей» – он сам ставил эти группы в кавычки, понимая условность подобного разделения. Вне этих рамок Гиляров-Платонов не видел каких-либо сословных интересов. Публицист-богослов подчеркивал, что «естественное» различие господ и простонародья нельзя преодолеть совместным судом. Он стремился показать, что необходимость вынесения общего вердикта в коллегии присяжных, наоборот, сделает пропасть между ними гораздо более ощутимой для всех.

С этих позиций Гиляров-Платонов рисовал во второй статье и саму сцену судебного заседания с участием присяжных[661]. С недоумением взирают присяжные на «парад» вокруг них, на странные прокурорские и адвокатские речи («с позами и жестами по-французски»). При этом славянофил подчеркивал, что, несмотря на чужеродность форм, суть заседания присяжные «смекают». Удалившись для совещания, присяжные на разные голоса озвучивали те возражения против суда присяжных, которые Гиляров излагал в своей первой статье о новом суде. Мы не будем приводить это обсуждение подробно, остановимся только на его начале и конце. Совещание воображаемых присяжных начиналось с характерного вопроса одного из них:

А что, ведь это, стало быть, нам велят сказать, виновен ли этот парень?

«Велят сказать» подчеркивало принудительную суть государственных притязаний на совесть подданных. Вполне закономерно воображаемое совещание присяжных завершалось явным отказом подчиниться принуждению:

– Не наше дело чужие грехи судить.

…

– Правда.

Дальше Гиляров-Платонов делал интересную оговорку: он не берется судить о том, что будет происходить, если в кругу присяжных среди простолюдинов окажутся «цивилизованные» господа. В его зарисовке те, кого можно было назвать такими, – купец и помещик – собирались сказаться больными, купив у доктора справку. Подчеркнутое умолчание Гилярова-Платонова о суде «цивилизованных господ» представляется весьма любопытным – ведь сам он принадлежал именно к таким «господам». Как переводчик трудов Хомякова с французского и руководитель Синодальной типографии, Гиляров-Платонов волне мог претендовать на звание «цивилизованного» гражданина.

Однако публицист предпочел изобразить других, не похожих на себя господ, утверждая, что они не будут с мужиками разговаривать. «Основные положения» судебной реформы действительно не говорили о том, что присяжные обязательно должны прийти к консенсусу. Поэтому, подчеркивал Гиляров-Платонов, вердикт присяжных заседателей будет напрямую зависеть от того, кто войдет в их коллегию. Если она будет состоять из представителей простонародья, то мнение заседателей, саботирующих суд, по сути, будет единогласным и выраженным в устоявшейся формулировке: «не знаем, кормилец» или даже «как прикажет ваша милость, на том и станем». По мнению славянофила, мужики будут думать, что от них ждут ответ «по форме», и председатель суда, к их удовольствию, такую форму им даст. Если же в коллегии будут заседать и господа, то тогда простолюдины выступят «согласно с желанием „барина“».

Как видим, нарисованная публицистом картина работы суда присяжных показывала, что введение такой формы правосудия со всей очевидностью продемонстрирует, что суд останется господским. При этом Гиляров-Платонов предполагал, что в редких случаях, когда коллегия будет состоять из «лиц высоко-добросовестных», присяжные смогут преодолеть рамки сословного мышления и будут выносить преимущественно оправдательные приговоры. Самыми снисходительными в таком случае, по мысли публициста, будут приговоры в отношении преступлений против собственности, убийства тоже будут часто оправдываться. «Преступления в тесном смысле нравственные»[662] будут оправдываться гораздо реже.

Последнее утверждение вступало в логическое противоречие с тем, что Гиляров писал ранее об ощущении собственной виновности «русского человека», которое не даст ему осудить других. Получалось, что «высоко-добросовестные» люди решают не так, как пресловутый «русский человек». Строже всего суд присяжных судил бы преступления против властей (при этом в «Основных положениях…» было четко сказано, что политические преступления не будут рассматриваться присяжными). В заключение Гиляров настаивал на том, что изображенная им картина будущего действия суда присяжных в России «довольно верная», ссылаясь при этом на мнение всех знакомых с «Русской жизнью и Русским обществом». Русский суд – и в этом публицист был категоричен – не будет судом присяжных, а продолжит оставаться «судом приказных», то есть тех, кому приказано судить.

Гиляров-Платонов отдельно разоблачал иллюзорный характер готовящейся реформы, которая будет создавать видимость другой жизни в России:

Мы будем утешаться мыслию, что мы владеем тоже великим учреждением джюри, что и в наших судебных залах слышится откровение высшей народной совести.

Публицист едко вышучивал такие фантазии, указывая на то, что в существующей системе уже есть сословные заседатели, избранные «сограждане… стражи нашего habeas corpus!» На контрасте с воспеваемым английским образцом гарантий неприкосновенности личности он изображал такого всем известного заседателя как «презираемого» всеми «пропившегося мещанина». Интересно, что своей мишенью он избрал не купеческого и не дворянского заседателя. Возможно, он не хотел раздражать господ-читателей и думал встретить больше сочувствия у них, изображая народ «жертвой» барских прихотей, к которым он относил и реформу.

Бедственное будущее, предрекаемое Гиляровым новому суду, публицист не ставил в вину разработчикам реформы, которые не учли при ее подготовке народные начала и нужды. Тем более не винил он народ. Причину ненужного преобразования он видел в «фальшивом задоре необуздавшейся воли». Именно его читатель мог лицезреть в образе недавнего студента, желающего выступать от имени присяжных в гласном суде. Именно этот тип косвенно назначался Гиляровым ответственным за то, как Россия реагировала на кризис «тяжелой эпохи».

В целом эта статья давала развернутое объяснение, почему иностранные образцы народного участия в самоуправлении непригодны для России и обречены на провал. Ключевым ее тезисом было утверждение о противоположности «Русского человека» и власти. Мифический русский человек воспринимал власть как «внешнюю силу», охраняющую мир от внешних и внутренних врагов – «супостатов и лиходеев», и поэтому не имел «ни малейшего позыва к общественной власти». Эту мысль Гиляров высказал еще в самой первой статье, а в третьей развил ее подробно.

Мысли, высказанные Гиляровым, вызвали бурное несогласие в печати. Большой скандал, как будет показано ниже, развернулся по поводу слов публициста о том, что

обыкновенному человеку брать на себя действие власти непригоже и совести противно… в предлагаемой ему власти он видит оскорбление здравого смысла и посягательство на нравственную свободу.

Данное заявление для Гилярова не было просто фразой. Он пояснял, что нравственная свобода народа вполне известна и проявляется в том, как народ относится к преступникам. Публицист утверждал, что в глазах народа, когда преступник пойман и отдан в руки правосудия, он перестает быть лихим человеком. У него отбирают свободу, поэтому в нем воскресает значение человека. Следовательно, он опять становится братом, «несчастным», который «сподобился пострадать на земле за свои грехи», а такое страдание «чуть ли не освящает человека». Господа высказывали негодование на «безнравственное сочувствие к злодеям»[663], поскольку, по мнению Гилярова, не могли постигнуть «высоты любви Русского человека к заключенным». При этом извинить подобную любовь образованный класс мог «только как протест против власти»[664]. Для славянофила же в этом конфликте понятий проявлялось нравственное превосходство считающего себя виновным простого человека над желающим власти господином.

Последняя, третья часть, давала подробное объяснение «старинной противоположности народа и власти – власть правит и держит в узде зло, народ обеспечивает власть»[665]. В представлении Гилярова, именно эту противоположность силились нарушить реформаторы, перенося на русскую почву неверные европейские понятия о власти. Эти понятия происходили от принципиально других начал:

Западный европеец слышит везде власть над собой, русский человек игнорирует господство, даже там, где оно является действительно.

По мнению публициста, идея господства лежит в основе любой борьбы на Западе, поэтому там так сильно развито требование самоуправления. «Я не господин, следовательно, я не свободен, потому что я раб» – с помощью подобной логики западные демагоги подстрекают там массы к бунтам. Но самоуправление, подчеркивал Гиляров, – это не свобода, а господство, хоть и принявшее другой вид. Гиляров-Платонов утверждал, что русский народ и без насильного участия в самоуправлении независим, потому что всю власть всегда отстранял от себя. В отличие от западноевропейских народов он нисколько не жаждал господства. Оттого-то ему и претит участие в суде. Народная совесть, на которую теперь хочет опереться правительство, не сможет быть полезной по его указке, потому что «действует в мире обычая, где все держится на взаимности и живых отношениях». Совесть нельзя перенести «в мир отвлеченного порядка».

Однако если такая повинность будет возложена на него, – развивал мысль публицист, – то «Русский человек покоряется своим правам». Он готов на это только лишь в качестве крайней меры, потому что единственной нормальной основой общежития для него является «добрая воля и полнейшая нравственная взаимность». Эти неясные категории Гилярова немного проясняла метафора государства как пассажирского парохода. Здесь как раз не было ничего из области возвышенной нравственности:

каждый пассажир занимается своим делом, у некоторых даже есть общие занятия. Есть капитан, но он не управляет пассажирами… а управляет командой и вместе с командой управляет пароходом. Пассажиры… все люди порядочные, соблюдают приличие и не нуждаются, чтобы ими кто-то управлял.

Если кто «делает другим неприятность» и его «не смогут уговорить», то «упрячут буяна» – в таких идиллических терминах публицист описывал работу системы правосудия. Далее оговаривалось, что в особых обстоятельствах (которыми как раз и характеризовалось начало 1860-х годов), то есть «в случае опасности кораблекрушения», пассажиров могли «приставить к матросским занятиям, но это не значит, что существует самоуправство и пассажиры управляются сами собой».

Вот так в представлении Гилярова и должен был плыть пароход «Россия». Публицист пояснял, что на государстве-пароходе капитан с командой – законная власть, пассажиры – все общество. Руководит ими не закон, а чувство приличия, складывающееся из двух компонентов – совести и обычая.

Как видим, рядом с совестью у славянофила вставал еще и обычай, который отсылал к народной жизни. При этом ни одного слова не было сказано о каком-либо праве или законе. Все на корабле заняты своим делом. Но куда плывет этот корабль? Кто следит за его курсом? – эти вопросы остались без внимания автора. Море, капитан и даже возможность кораблекрушения становились данностью, которая случалась сама собой. Эта данность в какой-то роковой момент заставляла пассажиров временно стать матросами. Таким образом, необходимость принять и нести горестную новую повинность теперь была представлена как временное явление.

Мы так подробно остановились на статье Гилярова-Платонова потому, что она представляла собой развернутый памфлет, направленный против судов присяжных и вызвавший дискуссию. А приведенные цитаты и парафраз позволяют составить впечатление о стиле полемики. Публицист-богослов использовал популярный в то время жанр очерка, позволявший для усиления высказывания сочетать реальность и вымысел. Критик Анненков особенно приветствовал этот литературный жанр в исполнении Достоевского, поскольку с его помощью удалось описать сибирскую каторгу более значительно, чем если бы писатель излагал только факты[666].

Однако не все были готовы принять образы Гилярова-Платонова в качестве полезного упражнения полемики в силу вольного обращения с фактами. Уже после второй статьи издание «Наше время» опубликовало довольно резкий ответ «Дню» по поводу его воззрений на Судебную реформу. Перед тем как сказать несколько слов об этом, нужно отметить, что памфлеты Гилярова о высоконравственном «Русском человеке» читались в русле других публикаций аксаковской газеты. В них в довольно острых формулировках порицались разные «неправильные» суждения. В частности, резкий отпор «Дня» получила инициатива одесского еврейского издания «Сион» сделать возможным поступление евреев на государственную службу.

По этому поводу «День» писал:

…но судьба, но тысячелетняя история дали христианским началам превозмогающее значение во всей всемирной жизни, а нам, русским, определили господствующее положение в той земле, которую мы населяем. А последствия эти таковы: вы живете в нашей земле, следовательно, должны подчиняться нашим законам и следовать нашим порядкам, которые мы устанавливаем. Не хотите: ищите другого отечества[667].

Это резкое высказывание, подписанное криптонимом «Р. С. Т.» («Рцы Слово Твердо») принадлежало также перу Гилярова-Платонова. Оно проясняло позицию публициста по поводу пассажиров на пароходе-государстве. Как видим, государственный корабль управлялся судьбой, и она же предрешила евреям оставаться в отведенных им «обычаем и совестью рамках» и не пытаться их расширить. Резкие суждения «Дня» о судьбах народов вызвали протест. Особенно заметен был контраст утверждений о русском народе, которому якобы чужды притязания на власть, и о еврейском народе, которому они якобы присущи. Предложение евреям, желающим допуска на государственную службу, либо покориться существующему порядку, либо покинуть страну давало весьма специфическое наполнение утверждениям о «доброй воле и полнейшей нравственной взаимности» как идеале порядка на пароходе-государстве.

«Ответить словом и делом»: оскорбления и дуэль

Издание «Наше время» поместило резкий анонимный ответ Гилярову-Платонову[668]. Исследователь А. П. Дмитриев установил, что его авторство принадлежало Н. А. Мельгунову, известному публицисту, в прошлом члену кружка любомудров, переводчику Шиллера и Шекспира[669]. Хотя многие, включая семью Аксаковых, считали, что Гилярову ответил постоянный автор «Нашего времени» юрист-государственник Б. Н. Чичерин[670].

В своей критической отповеди «Дню» Мельгунов приводил выдержки из исторических источников – трех грамот XVI века, в которых русские люди претендовали на автономию в самостоятельном розыске и наказании преступников. В заключение автор рекомендовал «Дню»

познакомиться немного с русскою историею… освежить запас своих исторических сведений для того, чтобы иметь возможность обуздывать своих слишком ревностных и фантастических сотрудников и не дать ненавистным западникам отстаивать здравый смысл русского народа против клевет, взводимых на него славянофильским журналом.

Гиляров-Платонов ответил на эту заметку еще более резко, чем его анонимный критик. Он заявил, что «Наше время» выставило его «врагом общественного порядка». В ответ он обвинил «Наше время» в том, что оно, считая себя «исключительным и привилегированным защитником порядка», выступило «в качестве литературного прокурора, с теми обязанностями, которые имеет прокурор в Французском или в нашем будущем уголовном процессе». Как видим, Гиляров не упускал ни одной возможности указать на Судебную реформу как на катализатор прокурорских амбиций в обществе. При этом он подчеркивал, что «кинутое из угла, анонимно» обвинение против него было фальшивым, потому что он вовсе не утверждал, что «власть призвана совершать безнравственные действия».

В ответ на эту гневную защиту Гилярова «Наше время» обратило внимание на то, что сами исторические источники, с помощью которых оно спорило с позицией славянофила о русском народе, не вызвали никакого интереса уязвленного автора «Дня». Вместо того чтобы отреагировать на них, критикуемый автор обвинил своих оппонентов в публичном политическом доносе на него:

Ему говорят: – вы нагородили чепуху, налгали на русский народ, вы не знаете русской истории: вот акты, подлинные, неопровержимые акты, доказывающие несомненно всю нелепость ваших мыслей, – а он отвечает: «Посмотрите, меня губят, меня делают жертвой, на меня доносят!» Это старая штука, литературный фокус-покус, которого балаганный секрет открыт[671].

Обличая этот недобросовестный поступок Гилярова, редактор «Нашего времени» публично вызвал его на дуэль:

Ваша статья точно поступок, и поступок бессовестный. Мы покорнейше просим неизвестного, но почтенного сотрудника уважаемой газеты «День» принять эти наши слова в самом невыгодном для себя смысле, причесть их тоже к поступку умышленному, в котором мы во всякое время готовы дать ему отчет и словом и делом[672].

Спор о том, желает ли русский народ участия в суде присяжных и как этот суд будет работать в России, перешел в спор о чести. Такой поворот событий произошел из-за того, что беллетристические рассуждения Гилярова о том, что предполагаемая реформа является новой барской забавой, были оспорены фактами из русской истории. Не имея возможности приискать факты из народной истории о самовольном отречении от власти, Гиляров свел аргументы своих оппонентов к «политическому доносу» против себя. Возможно, публицист понимал, что действительно переусердствовал, когда утверждал, что русский народ уклоняется от власти и участвует в ней только по приказу. Как видно из приведенных цитат газетной полемики, разговор о народном суде по совести перешел в плоскость обсуждения совести говоривших за народ. «Наше время» указало на то, что Гиляров в своем ответе представил фактическую критику своих фантазий совершенно «бессовестным» образом.

В ответ на вызов на дуэль автора газеты в спор вступил ее редактор И. С. Аксаков. 1 декабря он опубликовал ответ «От издателя „Дня“ редактору-издателю „Нашего Времени“». В нем он признавал, что ответ автора «Дня» вышел за «дозволенные пределы литературной полемики», но еще более неприличным было использование печати для «предложения», которое «Наше время» сделало автору его газеты. В итоге Аксаков прямо обращался к издателю «Нашего времени» и выражал готовность принять его вызов.

Какое отношение имеет вся эта история к основному тезису Гилярова о невозможности суда присяжных в России? Думается, что этот скандал подчеркивает два важных момента. Во-первых, на первое место в общественной дискуссии вышли отнюдь не рациональные аргументы и поиск компромисса, а «страсти», сильные эмоции. Действительно, сентенции Гилярова не были подкреплены ни статистикой, ни фактами, а когда факты представили оппоненты, публицист свел все к политическому доносу, снова не приняв факты в расчет.

Во-вторых, эмоциональные выпады и обвинения формировались вокруг противопоставления «свой»/«чужой». Попович-чиновник Гиляров-Платонов был хоть и полезным, но не вполне «своим» для круга дворянских публицистов-славянофилов. Между ними уже были конфликты по поводу «барской спеси»[673]. То, что Аксаков принял на себя вызов, обращенный к Гилярову, косвенно подтверждало предполагаемую чуждость Гилярова дворянским понятиям о чести. На это указывала благоволительница Гилярова и других славянофилов фрейлина Блудова, дочь влиятельного сановника, возмущаясь тем, в какое неловкое положение ставил Гилярова ответ Аксакова.

«Лженародность» судебной реформы

Если продолжить линию рассуждения Гилярова-Платонова, то можно предположить, что его тезис о равнодушии «народа» к суду присяжных как к новой барской забаве был своеобразным личным ответом поповича на плохо скрываемое высокомерие его товарищей дворян-славянофилов. Гиляров-Платонов предлагал особый взгляд на потомственные дворянские привычки, вопрошая: могли ли ревнители народной правды действительно знать народ, если они ставили себя над другими? Такой «фокус-покус», используя метафору «Нашего времени», имел в своем арсенале Гиляров и демонстрировал его товарищам.

Так, в подтверждение своих мнений о народе Гиляров щеголял тем, что в отличие от многих из тех, кто писал об историческом народе или о поэтических картинах народной жизни, ему было знакомо современное простонародье. Действительно, Аксаков и Самарин вели разговоры с представителями народа только в рамках своих должностных полномочий как чиновники или как господа – в общении со слугами и извозчиками. Гиляров же настаивал, что в подобных разговорах с господами народ никогда не будет искренним. Поэтому картина православного совестливого мужика с его чаяниями могла открыться только тому, кто общался с ним по делам веры, – то есть на стезе Гилярова-Платонова[674]. Спор вокруг суда присяжных, инициированный статьями Гилярова, стал спором о легитимном знании о народе и о нравственных качествах спорящих.

Упреки в незнании русской жизни широко применялись и Аксаковым. Он сам не раз адресовал их читателям «Дня». В своей статье 16 декабря 1861 года о готовящейся Судебной реформе, опубликованной еще до того, как стали известны «Основные положения…», он намеренно с самого начала заострял проблему прожектерства:

Знают ли наши читатели, что в России миллионов 40 русского народа существуют вне положительного закона. Знают ли они, что Свод законов, с его постановлениями о малолетних, об опеках, о разных имущественных отношениях, наконец, о наследстве имеет силу только для 2–3 миллионов русских людей и ровно никакой для более сорока миллионов остальных Русских? (Курсив Аксакова. – Т. Б.)[675]

Дальше он переходил в наступление, обличая «просвещенный произвол» «просвещенных людей», которые «отвергали права быта у 40 миллионов людей». «Праву быта» народа он противопоставлял чужие права, принимаемые за образец:

Отчего частная истина Западного мира, налагаемая Русскому народу, должна быть для него истиной общечеловеческой, а истина его быта не есть истина общечеловеческая, потому только, что еще не признана авторитетом Западных ученых?

Как видим, твердые основания науки юриспруденции, на которые хотели опереться в своих проектах реформаторы, Аксаков критиковал с точки зрения народной пользы и национального престижа. Он указывал на то, что в России «по указу» нельзя завести суды присяжных и сословие юристов «на манер Германии и Франции». Те юристы, которые в России есть, непригодны, так как они вовсе не юристы. Они или чиновники – и тут он хорошо знал, о чем говорил, потому что был таким чиновником в прошлом, – или «ученые доктора». Если первые знали только Свод и «судейские выходы и входы», то вторые – только юридическую теорию, которой их научили «учителя-немцы».

Таким же вредным Аксакову представлялось и искусственное заведение суда присяжных в ситуации, когда межсословные отношения характеризовались «отчуждением». Он писал, что «неразумно теперь подвергать вопрос о чести и имуществе дворянском обсуждению ремесленников и крестьян». С другой стороны, было бы «несправедливо преступление, случай из крестьянского быта подвергать оценке прапорщиков и действительных студентов, незнакомых ни с жизнью вообще, ни с крестьянским бытом в особенности».

Обратим внимание на то, что Аксаков фиксировал внимание на противоположности дворянства и «народа», которую затем детально разработал Гиляров-Платонов в своих статьях в «Дне». Любопытно, что спор о чести, который развернулся в случае с Гиляровым через год, в декабре 1862 года, Аксаков отмечал как нечто недоступное суду недворян. В случае с судопроизводством по делам народа он, так же как чуть позже Гиляров-Платонов в своей первой статье, выводил в качестве заведомо непригодного судьи фигуру студента, не знавшего народной жизни.

В заметках Аксакова звучала та же мысль, которую далее развил Гиляров: сам по себе суд присяжных как «славянское» учреждение прекрасен, но его благо будет «искажено неуклюжим насаждением». Как мы видели, воображаемые картины Гилярова как раз демонстрировали уродливость такого насаждения. Сподвижник обоих славянофилов Ю. Ф. Самарин отметил еще одну особенность критики суда присяжных в «Дне». В своем письме И. С. Аксакову он приписал ее Гилярову-Платонову, но ее можно распространить и на скепсис Аксакова. Разделяя критическую позицию Гилярова, Самарин писал, что беспокоится об отсутствии «положительного заключения» в критике[676]. Действительно, единственным положительным решением, которое предлагал «День», было изучение «докторами права» реалий русской жизни. Теми самыми докторами, которых в другом выпуске «Дня» Аксаков обличал за их немецкую науку.

Друг Аксакова еще со времен астраханской ревизии 1843 года, Дмитрий Оболенский, который стал высокопоставленным чиновником, принимавшим участие в разработке разных преобразований Великих реформ, с откровенным раздражением и горечью писал, что не одобряет критиканство «Дня». В ноябре 1862 года, то есть как раз тогда, когда Гиляров начал печатать свои заметки о суде, он выговаривал Аксакову:

Ты вредишь литературе и мешаешь моей Комиссии[677]. Ты мне мешаешь, потому что служишь живым доказательством, что без цензуры самые благонамеренные люди… начнут писать дерзости. Ты мне мешаешь тем, что являешь собой честного человека, который… не умеет найти ни одного слова примирения. Ты мне мешаешь… тем, что поддерживаешь постоянное раздражение… (курсив мой. – Т. Б.)[678]

Действительно, заявления «Дня» о том, какой ненужной повинностью ляжет на народ суд присяжных и что реформа – скорее химера, возникшая от незнания русской жизни и преклонения перед Западом, раздражали тех, кто желал перемен. Возможно, Аксаков и Гиляров понимали это, но не стремились выступать с «примирительной» критикой по той причине, что силы цензуры были сосредоточены на формировании положительного образа предполагаемых преобразований. В такой обстановке свою задачу славянофилы скорее видели в том, чтобы высказываться за тех, кому голоса не давали, то есть представить возможные народные чаяния.

В публикации «Дня» вопреки многочисленным цензурным запретам прорывалась критическая нота, важная для понимания Великих реформ. Аксаков называл произволом просвещенных слоев населения то, с какой решительностью и самоуверенностью пересматривались начала жизни в России. В письме филологу-фольклористу П. А. Бессонову в октябре 1862 года Аксаков так передавал свои переживания:

Пишу теперь передовую статью о судебной реформе. Ужасно трудно. Предлагается (судебная реформа. – Т. Б.) Государем с самой наивной благонамеренностью, от чистого сердца, в полной уверенности, что поступает наилучшим образом, а между тем такое бесцеремонное обращение с сложившимся бытом есть истинное оскорбление. Как все это дать почувствовать при нашей цензуре?[679]

Это указание Аксакова на «оскорбление» позволяет понять, почему он был готов принять вызов «Нашего времени» на дуэль. Сестра Аксакова была в замешательстве от его поведения в ситуации с оскорблениями вокруг суда присяжных. Она писала родственнице, что не понимает, что происходит, поскольку брат никогда ранее не реагировал на оскорбления в свой адрес и порицал институт дуэли как привнесенный с Запада. Представляется, что накал страстей можно объяснить тем, что суть концепции славянофилов о том, что государство шло «от земли» и монаршая власть была производной «земли», ставилась под угрозу резкими, навеянными с Запада реформами, которые при этом объявлялись народными. Особенно оскорбительна была иллюзорная благонамеренность того ошибочного шага, который делался без опоры на «землю». Аксаков, как мог, использовал трибуну своей газеты, чтобы бороться с «лженародностью». Нужно отметить, что «зло лженародности» он видел не только в реформаторском прожектерстве. Аксаков также разоблачал и антиправительственные выпады молодежи, с помощью которых она якобы ратовала за народ[680].

Страстные разоблачения Аксакова писались им в стиле Герцена, который, как мы помним, был осужден «Обвинительным актом» Чичерина. Герцен, как известно, также горячо критиковал Судебную реформу как ложный путь решения социальных проблем, что было вполне предсказуемо в рамках его революционной программы[681]. Эта малоизвестная история с дуэлью, которая не состоялась, потому что Гиляров не принял вызов, а с Аксаковым редактор «Нашего времени» стреляться отказался, была, пожалуй, самой яркой, но не единственной реакцией на выпады «Дня» против реформы.

«Правильный народ» на страницах Журнала министерства юстиции

Журнал Министерства юстиции (ЖМЮ) стремился контролировать ситуацию вокруг реформы и поэтому опубликовал большой обзор печатных отзывов на нее в двух частях – в февральской и майской книгах за 1863 год[682]. В этом обзоре все отклики на реформу были представлены реферативно, без какой-либо реакции на них за единственным исключением. Мы уже можем догадаться, что таким исключением стало выступление Гилярова-Платонова. Составитель обзора отмечал, что «мрачные взгляды» «Дня» на «неприложимость судебной реформы к нашему общественному быту» требовали ответа[683].

Отклик, если не отповедь славянофилам на страницах официального журнала министерства, ответственного за проведение реформы, очень интересен. В нем в центр защиты реформы был также поставлен народ. ЖМЮ настаивал, что имеющаяся судебная система «далеко не соответствует потребностям народа»[684]. Поэтому, даже если народ и не готов к реформе в том виде, в котором она предлагается, она должна быть осуществлена. В ответ на утверждения Гилярова о совестливом народе, занятом своим делом, ЖМЮ предлагал альтернативный взгляд. Его можно вполне назвать оптимистическим с точки зрения готовившихся преобразований:

Русский народ имеет способность воспринимать чужое и усваивать его себе; он легко к нему приноравливается и улаживается; потому, кажется, нет никакой опасности заимствовать у образованных народов то, что признано за лучшее, до чего дошли науки и вековая опытность народов. Тем более такое заимствование возможно, что наша жизнь ничего своего не выработала и новая судебная реформа основана на таких началах, против которых едва ли кто будет иметь что сказать. Уважение и обеспечение личности человека, не великие ли это блага?[685]

Как видим, славянофильский «День» и официальный печатный орган Министерства юстиции представляли народ очень по-разному. Если Гиляров прямо указывал на то, что народ может лукавить, чтобы угождать желаниям господ, и эта ситуация неправильная, то ЖМЮ ничего плохого в этом не видел. Хваля народ за податливость, способность «приноровиться», он сулил ему в институте нового суда блага «уважения и обеспечения личности». Для славянофилов Гилярова и Аксакова принуждение к участию в суде было признаком именно неуважения к личности, покушением на нравственную свободу человека, в том числе свободу не участвовать в государственной власти.

Свои оптимистические воззрения на перспективы принятия реформы народом ЖМЮ подкреплял рациональным аргументом о том, что было бы неправильно отказываться от чужого хорошего решения только потому, что оно чужое. Ждать века для того, чтобы дойти самим до того, что можно заимствовать у других прямо сейчас, совершенно неразумно.

Утверждения «Дня» о национальной особенности, самобытности православного русского народа автор ЖМЮ не комментировал, ни слова не говоря об особой этике совести православных (ему было хорошо известно, что Судебная реформа предусматривала, что к отправлению судебных функций в Российской империи будут привлечены не только православные)[686]. Журнал Министерства юстиции подчеркивал, что народы разнятся между собой, как разнятся характеры разных людей, но «идти по пути прогресса» люди могут, только объединив усилия. В одиночестве народ бессилен, так же как и отдельно взятый человек.

Дальше ЖМЮ переходил в наступление, возражая против упрека в спонтанности и верхоглядстве прожектеров, перенимающих западный опыт. Интересно, что в качестве первого источника знаний о российском суде ЖМЮ называл литературу, подчеркивая, что «в литературе и в обществе» начиная с 1830-х годов обсуждалось несовершенство судоустройства в России[687]. Это любопытное утверждение государственных заслуг литературы, которая готовила общество к реформе. Другим направлением подготовки преобразования суда объявлялась журналистика: она знакомила читателей с работой западноевропейских судов, куда направлялись российские ученые для непосредственного ознакомления с предметом изучения на месте. Автор ЖМЮ писал, что комиссия, разрабатывающая проект реформы при Государственной канцелярии, открыта всем предложениям и «вызывает желающих доставлять ей свои замечания», а также что «литературе дозволено обсуждать предположенные преобразования». (Действительно, опросники Министерства юстиции были разосланы по всем губерниям.) Кроме того, ЖМЮ пояснял, что особые органы по обсуждению реформы на местах (по аналогии с крестьянской) не создавались потому, что судебная реформа «слишком специальна»[688].

В качестве заключительного аргумента против критики реформы утверждалось, что народ поймет выгоду нового суда: «Здравый смысл – отличает характер русского человека, а преимущества новой системы очевидны». Автор высказывал убеждение в том, что если и будет поначалу ропот «простолюдинов» против участия в Суде присяжных как повинности, то потом «сметливость нашего народа» поможет ему оценить новый суд.

Отметим важный момент: указывая на то, что народ «усвоит и привьет к себе» новый суд, ЖМЮ не проводил большого различия между народом и обществом. Ни слова не было сказано о готовности общества к новому суду или «праве» общества на участие в суде. Намек на такого рода претензии был у Гилярова, когда он разоблачал желания вчерашнего студента стать председателем коллегии присяжных. В целом ЖМЮ был согласен принять интерпретацию «Дня», рассматривавшего участие в суде как новую повинность для всех. Однако эту повинность министерский журнал стремился возвысить, называя «жертвой»:

В видах установления в государстве правильного и гласного суда необходима от общества жертва, и эта жертва есть отправление правосудия в должностях присяжных заседателей. Если и признать участие в суде присяжных повинностью, то эта повинность в большей части случаев не тягостна и не влечет за собою убытков, особенно если взять во внимание, что требовать в суд будут не часто и присяжные люди более или менее с достатком.

Из приведенной цитаты следует, что повинность-жертва была скорее риторической фигурой, поскольку не возлагала на присяжного тяжкого бремени: присяжными должны были стать люди обеспеченные и ответственные (последнее особенно касалось крестьян). Они должны были участвовать в суде, понимая, что их участие является одной из гарантий защиты личности и собственности от произвола.

В заключение ЖМЮ расправлялся с наиболее острым утверждением «Дня» о нежелании русского человека участвовать во власти. В своей критике этого суждения Министерство юстиции не только ссылалось на исторические доводы «Нашего времени», припоминавшего судебные учреждения XVI века, но и указывало славянофилам на некоторую погрешность в их логике. Если участие во власти чуждо народу, то на каком основании работали общинные учреждения – самоуправление мiра, которое воспевали славянофилы? Свой разбор автор ЖМЮ заканчивал довольно смелым аргументом, указывающим на то, что министерский журнал цензурировался весьма условно. «Дню» напоминали об общественной истории и своеобразной государственности Новгорода и Пскова, которые служили «доказательством» того, «что русский народ способен был к самоуправлению и даже любил его, отстаивая его всеми силами против государей московских».

Как видим, в попытке противостоять неправильным суждениям о народе официальный журнал был готов напомнить о том, как северозападные русские земли противостояли притязанию московских князей на их независимость, что явно нарушало конвенции цензурной политики того времени[689]. Действительно, приведенные исторические факты борьбы с Москвой могли интерпретироваться нелестным образом для самодержавного правления. Однако ЖМЮ мог позволить себе подобного рода неоднозначные доказательства, потому что находился в привилегированном положении[690]. (Также следует учитывать широкое празднование в 1862 году Тысячелетия Российской государственности с подчеркиванием значения новгородской вольности[691].)

«Правильная» реакция на реформу. «День» дает задний ход

В целом в своем обзоре прессы Журнал Министерства юстиции показывал, что реакция на Судебную реформу и суд присяжных в российской прессе была положительной, а критика – конструктивной. ЖМЮ особо подчеркивал, что печать приветствовала экономические блага, которые упрочит реформа. О них, естественно, не писал «День», полагая, что именно эта аргументация заимствована в Западной Европе и не является внутренней потребностью России.

Когда Гиляров иронически упоминал английский habeas corpus, автор ЖМЮ подчеркивал, что другие газеты выражали оптимизм по поводу реализации основной задачи реформы – защиты личности и собственности от произвола. Газеты экономической направленности «Народное богатство»[692] и «Акционер» особо подчеркивали, что скорые и справедливые решения будущего суда необходимы для развития промышленности и торгового оборота.

Издания, развивающие русские национальные начала, – «Сын Отечества», «Московские ведомости», «Русский инвалид», – поместили подробные статьи, в которых утверждали, что реформа не вводит «чуждонациональных» учреждений. «Московские ведомости» указывали, что реформированные суды развивают уже известную логику введенного Екатериной II совестного правосудия[693]. При этом они спроектированы лучше французских и английских судов присяжных («Сын отечества»[694]). «Русский вестник» опровергал мнения, распространенные в иностранных журналах, что проект реформы якобы списан с французской системы[695]. Известный юрист А .В. Лохвицкий в «Русском инвалиде» вообще утверждал, что вводимые начала являются «естественными» и были свойственны еще судам Пскова и Новгорода и отчасти судебным учреждениям Московского княжества – все они знали прообразы присяжных и адвокатов[696]. Как видим, в пользу реформы все доказательства были хороши.

Эту точку зрения на судебную реформу как правильное продолжение русской традиции правосудия в конце концов принял и славянофильский «День» в выпусках 1863 года. Правда, большую заметку Юрьина, напечатанную так же, как и статья Гилярова, в трех номерах[697], Аксаков снабдил примечанием о том, что редакция не во всем согласна с ее автором. ЖМЮ с удовлетворением отметил эту перемену во мнении славянофилов и поместил на своих страницах слова Юрьина о том, что реформа продолжает традицию добровольного избрания представителей разных сословий для того, чтобы «стеречь правду и представлять общественную совесть»[698]. Как видим, «общественная совесть», понятие середины XIX века, легко проецировалась на прошлое, когда совесть была сугубо индивидуальной. Более того, стремление печатных изданий укоренить суд присяжных в русской истории приводило к утверждениям о том, что отечественные «судные мужи» были более присяжными, чем «современные английские присяжные… как живые представители юридических обычаев и народных бытовых законов, которыми руководствовался судья»[699].

Отметим, что по смыслу «народные бытовые законы» вполне могли называться правами, но автор избегал этого понятия в данном контексте. В русле петровского Зерцала 1722 года о праве говорилось только тогда, когда был нарушен порядок и пострадавший добивался его восстановления по закону. Исходя из этой старой логики, «День» напоминал, что «права свои» всякий искал с опорой на адвокатов («площадных дьяков») и сословных представителей в суде (депутатов и «судных мужей»). Таким образом, вводимый новый судебный порядок – гласный, состязательный суд с участием присяжных – оказывался «широк и человечен». В нем могло уместиться все «наше национальное» и раскрыться «подлинное содержание нашего положительного права».

Как видим, в обсуждении реформы стали использоваться новые, еще недостаточно ясные понятия: «общественная совесть», «человечный» суд. Каким образом они должны были наполниться смыслом? Фактическая работа будущих присяжных, а также публицистов и ученых должна была дать наполнение этим абстрактным понятиям.

Пока же многие комментаторы в прессе обращали внимание на правила назначения и работы присяжных. В частности, Юрьин в «Дне» в 1863 году подчеркивал, что справедливость этих правил особенно важна, потому что присяжные должны были внести в судопроизводство

высшее начало правды внутренней, начало совести для того, чтобы заставить внешнюю, формулированную справедливость изменяться сообразно с высшими, сознанными началами справедливости[700].

Как видим, ответственность присяжных мыслилась в согласовании внутреннего чувства правды и требований внешнего закона. Поэтому было принципиально важно, кто именно сможет стать присяжным.

«День», так же как и другие издания, выступал против того, что по «Основным положениям…» списки присяжных должны были проверяться и утверждаться губернатором. Губернатор мог исключать из них всех, кто не заслуживал доверия. Это правило, несмотря на его критику в печати, вошло в Судебные уставы 1864 года. Реформаторы пренебрегли ясным указанием прессы на то, что проверка списков администрацией без гласного участия общества противоречит началу независимой судебной власти. Однако предлагаемое «Днем» решение – создание специальной комиссии по утверждению списков присяжных из «доверенных лиц общества» – представлялось довольно сложным в реализации. Кто назначал бы в комиссию таких «доверенных» лиц? И чье доверие имелось в виду?

«День» самым подробным образом останавливался еще на одном недостатке проектируемой реформы – отсутствии требования единогласного решения присяжных. На это указывали и другие издания («Северная пчела», «Наше время»). В своем критическом отзыве Гиляров, в частности, отмечал, что, судя по проекту реформы, совещания присяжных для того, чтобы прийти к единому мнению или к квалифицированному большинству, и не требовалось. Их мнение формулировалось как бы механически – простым большинством голосов. Юрьин поддерживал Гилярова в этом замечании, указывая, что такое отсутствие консенсуса присяжных «не выгодно» ни обществу, ни правительству и не «согласно с русской жизнью». И снова обратим внимание на наличие в полемике помимо исторической еще и рациональной аргументации. Славянофилы считали, что единогласие, которое раньше было нормой для веча, а теперь являлось таковой для мирских сходок деревенских общин, было удобно и «практично». Оно ставило целью прийти к общему, а значит, справедливому для всех решению. В противном случае критерий количественного перевеса определенной позиции грозит формализмом и потерей значения суда присяжных. При этом «День» напоминал, что именно такой способ работы коллегиальных органов, когда решения принимаются арифметическим собиранием голосов, утвердился в России, например в Сенате и его департаментах.

В отзыве известного юриста, общественного деятеля А. М. Унковского, опубликованном в «Современнике», приводились те же аргументы в пользу единогласного решения присяжных, за исключением славянофильской апелляции к традиции веча. Так же как и славянофилы, «Современник» утверждал, что «народная совесть» «не допускает разных воззрений»[701]. Поэтому приговор присяжных на основе большинства голосов уничтожит самую важную гарантию правосудия. Далее Унковский подчеркивал, что если мнения присяжных разнятся, то значит, вина не доказана со всей очевидностью – а ведь именно решение о вине должно стать основным для присяжных. Никакие рациональные доводы не смогут объяснить справедливость решения по тому или иному способу определения большинства голосов. При этом, подчеркивал «Современник», в случае принятия решения большинством с присяжных будет сниматься нравственная ответственность. Практический опыт других стран, в которых присяжные должны были прийти к единогласному решению, тоже подтверждал разумность данного требования.

«Наше время» в заметке 1863 года Ф. М. Дмитриева, сына уже известного нам юриста М. А. Дмитриева[702] описывало ряд существенных практических трудностей для работы суда присяжных. Один из любимых преподавателей А. Ф. Кони, Ф. М. Дмитриев начал работать на кафедре государственного права европейских держав в Московском университете после того, как Александр II восстановил преподавание этого предмета, запрещенного в 1849 году из-за революции. Дмитриев прямо указывал на то, что присяжные, не неся никакой ответственности за свои действия, могут увлечься «политическими страстями» или «сословными интересами». Поэтому очень важно, чтобы квалифицированные и ответственные судьи направляли действия присяжных. Также юрист считал неправильным использование французского опыта принятия решения присяжными только по совести. Он полагал, что нужно заимствовать английскую практику, когда присяжные судят по rules of evidence, то есть учитывают силу доказательств, обозначенную в законе. Неподготовленность присяжных к восприятию юридических понятий требует отдельных трудов коронных судей по разъяснению юридической сути дела. Вообще в этой заметке Дмитриев позволил себе серьезное резонерство. Например, он писал, что Кассационный суд сенаторов нужно переместить в Москву, поскольку в непосредственной близости от источника наград и всяческих милостей, находящегося в столице, сенаторы, возможно, будут судить не так справедливо.

«Народное богатство» излагало ряд критических замечаний о проектируемом суде присяжных в заметке, написанной неким иностранцем, скрывшим свое имя за инициалами. Возможно, именно статус чужеземца позволил критику реформы отметить те ее положения, которые не вызвали вопросов у отечественных комментаторов. В частности, он указывал, что понятие «заслуживающий доверия» в качестве критерия отбора присяжных крайне условно[703]. Неспособность исполнять функции присяжного необходимо доказывать, без предоставления таких доказательств все кандидаты, соответствующие критериям отбора, должны быть внесены в списки.

В целом та дискуссия, которая развернулась в печати по поводу «Основных положений…», отразила довольно широкие рамки дозволенного. Наряду с большим энтузиазмом по поводу грядущих изменений правосудия[704] отчетливо звучала критика половинчатого характера реформы, явного присутствия в ней административного начала и формального подхода к действительному участию присяжных в суде. При этом публичное обсуждение велось с опорой на целый ряд неопределенных понятий: «народная совесть», «общественная совесть», «справедливость», «человечность», – и разных производных от них.

Смело рассуждать о политическом в новом суде, помимо выпада Гилярова-Платонова, позволяли себе немногие, по сути, только Дмитриев. «Современник» отметил важную прерогативу административной власти, которую не собиралась никак менять реформа: право администрации задерживать и лишать свободы в обход проектировавшейся судебной власти. Журнал Министерства юстиции, сделав подробный обзор всех откликов московской и петербургской печати, изложил и эти замечания Унковского из «Современника». Но только едкие публикации Гилярова-Платонова о грядущей несостоятельности суда присяжных в России вызвали развернутый ответ журнала. Все остальные отклики, замечания и предложения просто суммировались для сведения ученых, юристов-практиков и управленцев, которым в первую очередь был адресован журнал.

«Права» и «деспотизм» в зеркале готовящейся Судебной реформы

В обзор Журнала Министерства юстиции не вошли отзывы ряда влиятельных изданий – возможно, потому, что они излагались не в форме отдельных статей, а в хронике, часто анонимной. Другой причиной могло стать то, что не включенная в обзор Министерства юстиции рефлексия касалась тех политических понятий, которых министерство стремилось избегать в обсуждении реформы. Так, например, подчеркивая блага защиты личности и собственности, которые привнесет Судебная реформа, ЖМЮ не затрагивал вопроса о других благах, волновавших русское общество. Эти блага тоже осмыслялись через дискурс защиты, но другого рода – защиты от деспотизма посредством утверждения законных прав.

Такую картину обсуждения Судебной реформы находим в хронике «Отечественных записок» – авторитетного толстого журнала, популярного у образованной публики. В январской книге 1863 года Судебная реформа приветствовалась как важная мера против «деспотизма». Это понятие анонимный публицист использовал, чтобы продемонстрировать незащищенность русского человека: «В России поминутно наталкиваешься на деспотизм то лица над обществом, то общества над лицом»[705].

Деспотизмом общества над человеком автор называл предусмотренные законом меры воздействия сословной группы на своего члена. Реформа предполагала отменить право суда «оставлять в подозрении», которое уже обличал в своей пьесе о суде Аксаков[706]. Теперь, в соответствии с «Основными положениями…», подсудимый судебным решением объявлялся либо виновным и наказывался, либо невиновным, и с него снимались все подозрения.

Кроме того, дореформенный закон предусматривал возможность для всех сословий исключать «порочных и явно бесчестных членов», а податные сословия при этом могли высылать в Сибирь на поселение тех, кто был оставлен в подозрении. «Отечественные записки» видели в новом суде существенную преграду для подобных «деспотических прав общества». Журнал напоминал, что со времени подготовки Крестьянской реформы дворянские собрания использовали свои сословные судебные права против неугодных мировых посредников, исключая их из своего общества, чтобы произвольным путем прекратить их полномочия. Поэтому анонимный публицист приветствовал новый суд, который прекратит такого рода практику и направит всякого рода претензии в здоровое русло настоящего судебного разбирательства.

Продолжая эту линию одобрения правильного суда, «Отечественные записки», так же как и «Современник», заостряли вопрос об административном ограничении прав всех подданных по полицейскому дознанию. Подчеркнем, что само слово «право» журнал не использовал, но указывал на право генерал-губернаторов высылать «на место жительства» не имеющих постоянных занятий и замеченных в нетрезвом поведении. Здесь можно вспомнить историю с мучительным фиктивным устройством Антоновича на службу в столице, чтобы спокойно оставаться в Петербурге после окончания учебы[707]. Действительно, у молодого сотрудника Чернышевского были все основания беспокоиться о своей судьбе: он должен был отправиться в распоряжение церковного начальства на своей родине. «Отечественные записки» обращали внимание на лукавство самой формулировки «на место жительства», которая в действительности означала высылку «с места жительства». С подобной формулировкой человека отправляли в места, где он родился и где его не всегда ждали и даже помнили. Рассказывая печальную историю о молодом талантливом литераторе, высланном в глухую деревню, где все его родственники умерли, журнал вопрошал:

Если подобный суд над личностью останется и при новом судопроизводстве, то нельзя ли не согласиться с теми скептиками, которые, говоря о судебных преобразованиях, уныло покачивают головой и поют романс Глинки: Не верю, не верю обетам и т. д.[708]

«Отечественные записки» отвечали таким скептикам, что они «склонны верить» и даже «убеждены», что административное преследование со стороны полиции будет невозможно при новом судебном порядке:

Не может же не броситься в глаза нашему законодательству, что новое судебное устройство будет чистейшей фантасмагориею, пока рядом с ним будет существовать суд административный, который может во всяко время… наказывать всех тех, кого не сочтет вправе наказать суд[709].

Обратим внимание, что сам тон обсуждения реформы в журнале отличался от того делового практического стиля, в котором было представлено обсуждение в ЖМЮ, и от беллетристического обличения Гилярова-Платонова. «Отечественные записки» выбрали новый стиль, в котором некоторая ирония фельетонного отстранения с напеванием романса Глинки смешивалась с гражданским морализаторством:

Мы не имеем права отчаиваться в правильном ограждении нашей личности после всего того, что сделано и предпринято нашим законодательством. Правда, все наши успехи, несмотря на их быстроту, мало замечаются обществом. Все наши права еще впереди.

Возможно, именно в заявлениях, подобных упомянутому («наши права впереди»), Гиляров-Платонов как раз и видел притязания «прогрессистов», «вчерашних студентов» на власть в суде присяжных вопреки чаяниям народа. Действительно, обсуждение грядущей Судебной реформы, судя по всему, позволяло влиятельному журналу ставить вопрос о правах и деспотизме. Журнал убедительно доказывал, что права сословия угрожали отдельному его представителю, будь то дворянин или крестьянин[710]. Точно так же права генерал-губернатора угрожали всем вольноопределяющимся литераторам, и, как мы знаем по воспоминаниям Антоновича, угроза была реальной.

Этим старым правам, в изображении «Отечественных записок», противостояли новые права независимого суда. Именно в связи с его грядущим учреждением на страницах журнала появился почти революционный лозунг «все наши права еще впереди». Но его значение было скорректировано большой цитатой из первого номера «СПб ведомостей» за 1863 год. В ней обращалось внимание на то, что прогресс «является нечаянно или потихоньку… в виде отдельных параграфов и отдельных преобразований, разбросанных по отдельным ведомствам»[711].

В качестве яркого примера больших шагов прогресса в «скромных параграфах» упоминались «Основные положения о судебных преобразованиях». Близкая к правительству газета подчеркивала (а «Отечественные записки» перепечатывали оттуда), что в одном из параграфов «Основных положений…» можно найти короткую фразу о том, что следствие по государственным преступлениям производится теперь одним из членов судебной палаты, при личном присутствии прокурора. Это означало, что тайное следствие и тайный суд по государственным преступлениям благодаря «скромному параграфу» больше невозможны. Так, без громких манифестов, в неприметных параграфах, почти техническим путем реформаторы собирались подчинить обновленной судебной власти то, что веками регулировалось в законе весьма условно[712]. Видимость, измеримость и рациональность при этом были практическими, а не политическими или идеологическими категориями. Именно такое значение Судебной реформы подчеркивал ЖМЮ в своем обзоре.

Как видим, столичные и прогрессивные «СПб ведомости» и «Отечественные записки» выделялись среди остальных печатных органов тем, что указывали своим читателям на почти тектонические сдвиги, которые предвещала Судебная реформа. Эти сдвиги мыслились как реальная возможность независимой и гласной судебной власти защищать права личности. Подчеркивая огромное историческое значение реформы, «Отечественные записки» поименно перечисляли состав комиссии, разрабатывавшей «Основные положения…». Для сведения читателей упоминались все девять членов комиссии с их должностями и чинами: от товарища министра юстиции действительного статского советника Стояновского до экспедитора Государственной канцелярии Велинбахова[713]. Все они были чиновниками-юристами в высоких чинах, и передовой журнал приветствовал их работу представлением поименного состава комиссии, что было ново.

Вообще то, что реформа ориентирована на общество и ждет его поддержки, было важной линией ее обсуждения. «Отечественные записки» и другие издания указывали на то, что после публикации «Основных положений…» комиссия, продолжавшая дальнейшую разработку проекта, приглашала всех присылать свои предложения, и их поступало очень много. «Русский инвалид» и «День» подчеркивали, что пассивность народа сделает «пустой формой» положения грядущей Судебной реформы. Поэтому «Русский инвалид» призывал «лучших людей принять участие в образовании массы в великой науке порядка и суда» (курсив мой. – Т. Б.).

Кто были эти «лучшие люди» и в чем состояла особая «наука порядка и суда», «Русский инвалид» не уточнял, но подчеркивал, что отсутствие корпорации юристов становилось плюсом России, так как во Франции и Германии юристы противились учреждению суда присяжных. Из этого можно заключить, что «лучшие люди», по мнению прессы, были, по сути, представителями образованной публики, которая печатала и читала журналы и газеты, разделяя благонамеренные представления о пользе преобразований.

Несмотря на всю оптимистичность откликов на грядущую реформу, они выражали некоторую тревогу, поскольку соединяли разнородные и часто противоречивые высказывания. Рациональные требования расширения возможностей независимой судебной власти соседствовали с надеждами на сохранение традиций и притязаниями на защиту от деспотизма сословных корпораций. При этом общим местом большинства откликов были утверждения об отсутствии юридического образования в обществе, и особенно в народе.

Все это, вместе взятое, убеждало тех, кто отвечал за суд и порядок, в необходимости дополнительной регламентации, чтобы ввести деятельность новых судов в рамки дозволенного. Это было особенно актуально для зарождающейся публичности обновленного судопроизводства. Получив развернутые критические комментарии прессы, реформаторы уточнили правила назначения присяжных и их работы в Судебных уставах 1864 года, – мы вернемся к ним в последней главе. Но полемика в печати об основных началах реформы и смелость некоторых ее интерпретаций высветили новые вопросы. Как должна быть организована публика в суде? Как контролировать информацию о том, что будет происходить на открытых для публики процессах?

Публика в столичном суде: «посторонние лица» под угрозой наказаний

Из-за новизны готовящихся преобразований суда реформаторы изначально не предусматривали издание отдельных правил для публики в суде. Необходимость озаботиться их подготовкой была осознана после торжественного открытия Петербургского окружного суда. Был отслужен молебен, говорились речи о важности гласного суда. Публика, разумеется, не была допущена в это высокое собрание. Вообще ее присутствие на судебных слушаниях вызывало обоснованное беспокойство. Поведение публики можно было представить на примере театра или церкви, где она не всегда являла образцы дисциплины. Чтобы упредить возможные эксцессы, в реформированных судах требовалось направить поведение публики строгими правилами в русло порядка[714].

8 апреля 1866 года председатель Петербургского окружного суда Г. Н. Мотовилов обратился по этому поводу в Министерство юстиции, поскольку в скором времени уже нужно было проводить первые открытые заседания[715]. В своем письме к министру он просил утвердить правила поведения в гласном суде, чтобы поместить их для всеобщего сведения как в приемной суда, так и в судебных залах. Мотовилов писал, что утвержденные министерством правила позволят избавить суд от «нареканий в самовольных распоряжениях». Как видим, председатель упреждал ситуацию возможного конфликта с публикой и стремился опереться на правила, утвержденные не «собственной властью» руководства суда, а министром. Мотовилов уточнял, что проект правил был разработан коллегиально на совещании председателя с заместителями и прокурором. На полях, напротив почти каждого пункта правил, было указано, на каких статьях Судебных уставов или Учреждения судебных установлений он основан.

Этот проект представляет собой интересную проекцию тех опасений, которые вызывали гласность и открытость реформированного суда. Место публики было сразу же указано в самом термине, которым она называлась в подготовленных Петербургским окружным судом правилах. Оказавшись в суде, публика получала название «посторонние лица» и далее по пунктам должна была следовать многочисленным ограничениям своего поведения. Лишь первая статья правил содержала разрешение, и то с ограничениями. В ней говорилось, что «посторонние лица допускаются в том числе, которое соответствует количеству приготовленных для них мест». Это число требовалось обозначать в надписи, выставляемой при входе в «залу суда».

Второй пункт требовал «строго соблюдать правила благопристойности, порядок и тишину, беспрекословно повинуясь в этом отношении распоряжениям Председателя». Пояснялось, что шум, смех и разговоры публики безусловно запрещаются. Это пояснение подчеркивало, что суд не является театром, в котором все перечисленное было возможно. Отдельным пунктом был отражен запрет выражать свое одобрение или неодобрение происходящего. Если в театре люди могли самовольно вставать и садиться, то в суде действия публики были подчинены процедуре судопроизводства. Так, например, обязательным вставанием зрителей были отмечены важные моменты судебного процесса:

– вход судей,

– объявление решения присяжных заседателей или приговора суда,

– приведение кого-либо в публичном заседании к присяге.

Также стоя все присутствующие обязывались слушать объявления решений, приговоров и присяги. В правилах отдельно оговаривалось, что посторонним лицам запрещено обращаться к свидетелям или присяжным заседателям (про запрет обращаться к председателю суда и другим судейским чиновникам ничего не говорилось, так как, по-видимому, это было очевидно). Особый запрет на обращение к свидетелям и присяжным подчеркивал, что они хоть и представляют собой публику на судебном процессе, но находятся при исполнении служебных обязанностей и обращаться к ним могут только другие участники процесса в соответствии со своими ролями. Зрители должны были быть безмолвны и послушны требованиям председателя. Если суд признавал необходимым закрыть для публики двери судебного заседания, «то по объявлению такого решения все посторонние лица должны немедленно удалиться». В этом случае подсудимый и потерпевший могли попросить оставить в зале не более трех человек своих родственников или знакомых с каждой стороны.

Несколько пунктов правил подробно оговаривали разные меры, которые председатель суда был вправе применять к нарушителям порядка. Если не помогало внушение и приказание удалиться, то виновник мог быть задержан на сутки. При невозможности устранить беспорядок председатель мог выслать из залы всех посторонних, требуя при этом содействия полиции, а в крайних случаях и ближайшей военной команды. Эти меры, как подчеркивали правила, предназначены «для ограждения свободы и безопасности суда».

На этом дисциплинирующие публику меры не заканчивались. Виновному в неуважении к суду, выраженном неприличными словами или действиями, грозили серьезные наказания: продолжительный арест, заключение в тюрьму, смирительный дом или ссылка на поселение с лишением прав. Все они перечислялись в правилах, напечатанных крупным шрифтом для обозрения всех «посторонних лиц» как в приемной суда, так и в судебной зале непосредственно. Помимо наказаний за неуважение к суду правила предусматривали наказания за «оскорбление словом или действием служителей судебных установлений во время исполнения ими должности». За это предписывалось наказание в виде денежного взыскания до 100 рублей или арест до трех месяцев.

Этих строгостей оказалось мало. Министерство юстиции направило проект правил в Сенат, который дополнил их еще несколькими дисциплинирующими пунктами. Сенатская правка была обусловлена уже имевшимся опытом: об открытых для публики заседаниях с осени 1865 года писал ЖМЮ[716]. Благодаря сенатским уточнениям в правилах появилась властная фигура Судебного Пристава. Так же как Председатель, он обозначался в правилах с заглавной буквы. И уже во втором пункте правил говорилось, что он начинал пускать публику в залу заседаний за полчаса до заседания. Когда заканчивались места на скамьях, отделенных решеткой от сцены, на которой происходил суд, и предназначенных для «посторонних лиц», он был вправе запретить вход для остальной публики. Отдельный пункт правил грозил ответственностью виновным за нанесение оскорбления судебному приставу при исполнении им служебных обязанностей «и всякое сопротивление его законным требованиям и распоряжениям». 12 мая 1866 года исправленный вариант правил был утвержден и отправлен в печать[717]. Поведение публики было надежно регламентировано, и председатели суда, как известно из источников, начали активно использовать свое право дисциплинировать публику и выдворять ее из зала заседания. Такой случай мы рассмотрим в последней главе.

Гласный суд и боязнь печатного слова

Легко контролируемое поведение публики в судебной зале под угрозой разнообразных наказаний не вызывало больших опасений организаторов нового суда. Чего никак нельзя было сказать о проблеме контроля над тем, как гласный суд будет освещаться в печати. Она волновала прессу и юридическое сообщество еще на стадии подготовки реформы. Не только публицисты, но и министры юстиции и внутренних дел вступили в напряженную дискуссию о том, чье слово должно быть решающим в этом вопросе. Суть ее сводилась к тому, как правильно понимать понятия «судебная власть» и «судебный порядок».

Важным общим местом в дискуссии о том, что и как из произнесенного в суде может быть напечатано, было утверждение о недостатке юридической образованности в русском обществе. С этим никто не спорил. Напротив, такое положение дел находили вполне естественным, проистекающим из существующего «общественного быта». Недостаток юридических знаний и острая потребность в них рассматривались как благодатная нива развития. На ее поприще возникали разнообразные инициативы общественных деятелей и государственных учреждений. Так, например, преподаватель Петербургского университета В. Д. Спасович принял интересное решение представить свою докторскую диссертацию в форме учебника. В диспуте во время защиты он особо подчеркивал, что мог бы назвать свой труд теорией, системой или трактатом, но выбрал учебник и «старался писать как можно популярнее, вразумительно даже и не для юристов»[718].

Библиотека Второго отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, насчитывавшая около двадцати тысяч наименований книг и брошюр по юридическим и государственным наукам, в феврале 1863 года открыла двери для всех желающих в неприсутственный день – по субботам. Сообщавший об этом «Книжный вестник» обращал внимание на интерес публики – до тридцати человек в день посещали библиотеку[719].

Конечно, это были очень разные инициативы, но то, как о них писали, показывало важную тенденцию: рост ценности экспертного знания, которое было доступно только образованному и обеспеченному классу. В библиотеке Второго отделения можно было поработать с каталогами литературы, и те, кто туда шел в субботу, скорее всего, могли позволить себе читать газеты и в других местах. Открытые двери библиотеки высшего государственного органа Российской империи были реализацией политики гласности. Реформаторы хотели обсуждать насущные потребности жизни на основе экспертного суждения о ней, а не досужих домыслов профанов.

Эта идея была зафиксирована в цензурных правилах 12 мая 1862 года, на основании которых велась печатная дискуссия об основных началах судебной реформы в 1863 году. В них отдельным пунктом оговаривались рамки дозволенной критики существовавших учреждений. Цензорам предписывалось дозволять в печать только ученые суждения, основанные на анализе опыта:

При рассмотрении сочинений и статей о несовершенстве существующих у нас постановлений дозволять к печати только специальные ученые рассуждения, написанные тоном приличным предмету, и притом касающиеся таких постановлений, недостатки которых обнаружились уже на опыте[720].

До издания этих правил судебные решения и следственные материалы могли печататься по усмотрению цензоров еще до принятия окончательного решения по делу. ЖМЮ писал о таком положении дел как о недопустимом и опасном явлении, поскольку из-за необразованности судей публикация интерпретации заинтересованной стороной того или иного дела могла привести к несправедливому и незаконному решению[721]. ЖМЮ рисовал мрачные последствия неправильных интерпретаций еще не решенного дела в суде: «ложные умозаключения», приведенные в «вид правильных, согласных с законом и обстоятельствами дела силлогизмов», давали судье ложное решение, которые он «подписывал со спокойной совестью».

Министерство юстиции считало, что лживое, но логичное построение, к тому же опубликованное, могло обмануть совесть судьи. Такая доверчивость со стороны некоторых судей была продиктована не только их недостаточной образованностью, но и ошибочным убеждением в «непогрешимости печатного слова». Это убеждение было не совсем безосновательным, если учитывать обязательную цензурную проверку всех печатавшихся материалов.

Правила 12 мая 1862 года включали в себя особые наставления для цензурной проверки материалов по судебной части. Самое важное из них запрещало критиковать решения высших судебных инстанций. Что характерно, при этом разрешалось анализировать и высказывать критику в отношении решений низших инстанций, которые могли быть пересмотрены высшими. Перепечатка судебных решений дозволялась только из «Сенатских ведомостей» или из официальных журналов, например министерских изданий, таких как ЖМЮ.

ЖМЮ доводил до сведения публики, что при обсуждении проекта «Основных положений преобразования судебной части» Государственный совет постановил едино: каждое решение, «состоявшееся публично, может быть напечатано, как собственно судом, так и частными лицами, коим не возбраняется и самое обсуждение решений, с сохранением должного к суду уважения»[722]. Как видим, радикально снимались все прежние ограничения. Но вводилось обязательное условие: такие заметки должны быть подписаны. Тогда их автор мог быть привлечен к ответственности за возможное оскорбление.

Однако в итоговой редакции мнение членов Госсовета было пересмотрено. По новому положению, если публикация окончательных судебных решений разрешалась везде, то их обсуждение дозволялось только в юридических журналах. При этом осенью 1862 года, когда были опубликованы «Основные положения…» грядущей реформы, издавалось только два юридических издания – ЖМЮ и «Юридический вестник». На это ограничение как неправильное обращали внимание в печати[723]. В ответ на критику ЖМЮ разъяснял, что только в Англии было разрешено печатать любые подробности о судебно-следственных процедурах. Английские образцы считались самыми передовыми, поскольку судебные репортажи в прессе там появились еще в XVIII веке, задолго до театральных обзоров. Сочинение Бентама «О судоустройстве», переведенное в 1860 году на русский язык, стало весьма авторитетным, на него часто ссылались при обсуждении реформы[724]. Возможно, именно апелляция к английскому опыту, хоть и неприменимому в России, позволила заимствовать идею о праве печатать гласные решения суда.

ЖМЮ пояснял, что разбор судебных решений разрешат не только в юридических журналах и газетах, число которых будет расти, но и в юридических отделах серьезных органов печати, поэтому не стоит беспокоиться о том, что «право частных лиц» публиковать решения по их делам будет существенно ограничено. Печать же решений, состоявшихся за закрытыми дверями, будет возможна только по специальному разрешению. В заключение автор статьи выражал надежду, что в ближайшее время, еще до введения Судебных уставов, разные издания получат разрешение вести юридическую хронику.

Однако картина, представляемая публике, была более оптимистической, чем реальное положение дел. Как показывает сохранившаяся в архиве переписка[725], министр юстиции Д. Н. Замятнин с большим недоверием относился к возможностям российской журналистики комментировать судебные решения. Ранее не изучавшаяся исследователями министерская переписка усложняет сложившуюся в историографии картину противостояния правительственных «либералов» и «охранителей» начала 1860-х годов. В частности, именно так, схематически представляли конфликт передового правового начала Министерства юстиции (в лице Д. Н. Замятнина) и охранительной политики Министерства внутренних дел (в лице П. А. Валуева)[726].

В архиве отложилась переписка между ними по практическим вопросам: каким изданиям и на каком основании можно давать разрешение на открытие юридического отдела, в котором можно было бы комментировать судебные решения. Так, 20 ноября 1865 года министр юстиции обратился к министру внутренних дел с предложением о согласованной позиции в отношении того, кому можно доверить комментировать судебные решения гласных судов. В письме подчеркивалось, что нельзя допустить «неправильных отзывов о степени справедливости решений и соблюдения в них правил закона». Как видим, открыв суд для публики и допустив участие присяжных, правительство считало принципиально важным контролировать, что и как будет говориться о происходящем в суде.

В преддверии первых заседаний обновленных судов Министерство юстиции 19 апреля 1866 года еще раз четко обозначило свою позицию в развернутом заключении Законодательного отделения, направленном в Министерство внутренних дел. В нем был аргументирован основной тезис: чтобы не «подорвалось доверие к новым судебным установлениям в самом начале их существования», нужно «обеспечить серьезное и добросовестное обсуждение судебных решений»[727].

Для этого требовалось «воспрепятствовать тому, чтобы отделы, в которых должны помещаться эти разборы, не сделались фельетонами юридических скандалов». Так как эта мысль предполагала существенные ограничения печатного обсуждения новой судебной деятельности, Министерство юстиции давало подробные объяснения своей позиции:

Действительно, насколько полезно, как для правосудия, так и для юридического образования народа, чтобы все происходившее в суде могло сделаться известным публике – путем присутствия и путем печати, настолько было бы вредно дозволить всем и каждому без надлежащего знания дела обсуждать судебные решения. Такое дозволение привело бы к тому, что судья, находясь под опасением публичного осуждения, действовал бы в угоду той или иной журнальной партии, с ущербом для правосудия, а публика, лишенная специальных сведений для надлежащей оценки предложенной ей критики, введена была бы в заблуждение относительно действительного смысла судебного решения и приведенных в нем законов[728].

Как видим, так же как это было в отношении поведения публики в судебной зале, чиновники испытывали большое недоверие к будущим действиям печати. Ограничивающий модус регулирования поведения публики в суде и обсуждения ею судебных решений должен был упредить провокации и скандалы. При этом первые лица нового суда представлялись как требующие защиты правительства: в печати на них могли повлиять «журнальные партии», а в судебном заседании, перед лицом непослушания публики, им предоставлялись силы полиции и даже военной команды, о чем большими буквами возвещали правила посещения суда.

Министерство юстиции стремилось по максимуму оставить за собой толкование «действительного смысла» происходящего в суде. Объяснение такой политики было простым:

Уважение к закону лежит в основании общественного порядка, а так как судебные решения суть специальные законы, то обсуждение их может быть допущено лишь с серьезной научной целью, в пределах, обеспечивающих сохранение должного к ним уважения. (Курсив мой. – Т. Б.)

Министр юстиции подчеркивал новое понимание судебных решений как законов, существенно возвышая их значение. До этого судебная власть, будучи частью широких прерогатив администрации, никогда не заявляла о своей претензии встать рядом с властью законодательной. Теперь же новые суды объявлялись независимой властью, чему давались определенные гарантии. Связь судебных решений с юридической наукой тоже была новой мыслью – до этого единственным основанием судебного решения признавался закон. (В дореформенный период юриспруденция и судебная практика были разведены и их пересечения казались даже неуместными. Так, приглашенный дать отзыв на проект Судебной реформы профессор Чебышев-Дмитриев, декан юридического факультета Петербургского университета, указывал на свое незнание отечественной юридической практики, свойственное и другим профессорам-юристам[729]. Представления Аксакова о том, что немецкие начала правоведения не имеют смысла для судопроизводства и для законотворчества в России, разделяли и другие российские правоведы.)

Однако административная власть не готова была признавать претензии Министерства юстиции на самостоятельность решений. Так, 10 сентября 1866 года министр внутренних дел информировал своего коллегу, министра юстиции о том, что дал разрешение двум серьезным изданиям, в которых был уверен, – «Русским ведомостям» и «Вестям» – открыть отделы юридической хроники без каких-либо предварительных консультаций с Минюстом[730]. В ответ министр юстиции Замятнин указывал, что те статьи, в которых означенные газеты толковали деятельность Санкт-Петербургского окружного суда, не могут считаться опубликованными «с пользой для дела».

Поэтому Министерство юстиции было склонно отказывать всем изданиям, обращавшимся за разрешением открыть у себя отдел юридической хроники. В частности, издателю популярной столичной газеты «Голос» Краевскому было отказано

как не представившему никакой гарантии в том, что он обладает знаниями, необходимыми для разборов судебных решений[731].

Нужно сказать, что многие издания действительно видели в предстоящем гласном судопроизводстве возможность быстрого обогащения за счет большого интереса публики. Так, некто Алексей Артоболевский, намереваясь издавать газету «Гласный суд» и еще не получив разрешение на комментирование судебных решений, уже печатал рекламные объявления в других изданиях о том, что с октября в своей газете

осветит дела каждого – в лице публичного, ничем не подкупного судьи – общества. Его (общества. – Т. Б.) убеждения так же действительны, так же неподкупны, как тайный голос совести[732].

Приговоры по совести становились соблазнительным товаром, на который предприимчивый Артоболевский объявлял подписку. Рекламное объявление сулило, что судебный отдел станет главным в газете. Он будет выполнять «нравственную задачу», так как «быстрее всякой грамотности и школы научит» «популярным» изложением процессов, что «все становятся равными перед законом». Помимо этого судебный отдел будет выполнять и «практическую задачу», способствуя подготовке защитников. Нравственная и практическая задачи становились вполне привлекательными для участия в подписке. Артоболевский завлекал будущих читателей и тем, что собирался публиковать самоучитель стенографии. А если число подписчиков будет более 4000, – продолжал свои посулы «предприниматель от печати», – тогда им будет предложено приложение в виде сборника «наиболее необходимых в частном быту законов». «О разрешении его печатать уже испрошено у правительства», – уточнялось в рекламном объявлении для тех, у кого еще могли остаться сомнения в необходимости подписки.

Весной 1866 года, когда Артоболевский продолжал печатать свои объявления в других газетах, Министерство юстиции уже отказало ему в разрешении освещать судебную деятельность в «стенографической газете „Гласный суд“». Оно одобрило единственную заявку – прошение Московского юридического общества об издании «Юридической газеты», в которой предполагалось комментировать судебные решения.

8 августа Артоболевский подал прошение о разрешении перепечатывать Свод законов, о чем он также уже объявил в рекламе. Издатель подчеркивал, что его проект «имеет в виду, что нравственное воспитание народа более или менее зависит от точного исполнения закона, его понимания и проч.» Там же он указывал, что в соответствии со своими целями он собирался достаточно вольно обходиться с буквой закона:

Статьи Свода законов, написанные кратко, будут печататься буквально, другие же будут сокращены, а иные сказаны «своими словами». Статьи, нуждающиеся в разъяснении, будут разъясняемы, требующие критики – критикованы (без оспаривания обязательной их силы)[733].

Министерство юстиции не возражало против этой инициативы, если с ней согласится Второе отделение СЕИВК, которое занималось систематизацией всего законодательства со времени подготовки Свода законов[734]. В обосновании своего решения Министерство юстиции ссылалось на то, что Второе отделение в марте 1865 года одобрило ходатайства книгопродавца Калашникова и коллежского секретаря Беликова о разрешении издать Судебные уставы 20 ноября 1864 года. Они должны были обязательно указать, что издание неофициальное, и печатать не в том формате, в котором опубликовано официальное издание. К 1866 году появилось уже несколько неофициальных изданий Судебных уставов.

Почему Минюст, опасавшийся неправильных толкований судебных решений, проявлял такую мягкость, разрешая смелые эксперименты с текстом закона? Возможно, потому, что официальная публикация и систематизация законов не входили в сферу ответственности Минюста, сконцентрированного именно на судебной власти. Кроме того, в суде в любом случае могли применяться только официальные издания законов, а злить публику, желавшую просвещаться, было не нужно, особенно в свете жестких ограничений на комментарии судебных решений.

Архивные материалы показывают, что не только возможные неправильные суждения о судебных решениях беспокоили главу судебной власти. Министр юстиции предвидел трудности, связанные с ошибочной передачей в печати происходящего в суде. Поэтому в письме министру внутренних дел он просил цензурное ведомство, чтобы то вменило редакциям всех изданий в обязанность указывать, что судебные отчеты с заседаний записываются частными стенографистами[735]. Министерство юстиции готовило издание своей официальной газеты «Судебный вестник», «отчеты которой, редактируемые под надзором правительства, должны одни пользоваться полною достоверностью»[736].

Итоги: «Посторонние» лица и суждения как вызов Судебной реформе

Мы начинали эту главу с обсуждения тезиса Кавелина о «юридическом быте», посредством которого государство утверждало прогрессивные начала. Подобные представления о прогрессивной роли преобразований, как было показано, задавали тон обсуждению Судебной реформы. Отклики на нее в печати касались конкретных практических вопросов нового судоустройства.

В отношении суда присяжных это были вопросы о единогласном решении присяжных, о праве губернаторов редактировать их списки и т. п. Вопросы о политическом значении реформы почти не ставились. Не обсуждалось, например, зачем суд должен опираться теперь на совесть. Почти не присутствовала тема прав подданных, которых все чаще публично называли «гражданами». Возможно, это было связано с цензурными ограничениями, запрещавшими публиковать что-либо ставящее под сомнение «неприкосновенность Верховной власти и ее атрибутов, уважение к Особам Царствующего Дома, непоколебимость основных законов, народную нравственность»[737].

Однако «политическое» просачивалось и сквозь цензурные барьеры. Издания, критично настроенные к правительственной программе реформ (славянофильский «День», подозревавшийся в нигилизме «Современник»), и либеральные «Отечественные записки» провели через цензуру статьи, в которых обсуждались политические аспекты реформы. Так, Гиляров-Платонов обозначил принципиальное различие между желанием участия в самоуправлении на Западе и уклонением от такого участия в России. Он считал, что на Западе такое желание было продиктовано желанием власти, для русского же народа участие в государственных учреждениях, таких как суд присяжных, было обременительной государственной повинностью. Журнал «Современник» заострил вопрос о мрачной практике притеснений по полицейскому дознанию в административном порядке. Его поддержали «Отечественные записки», подчеркнув основную задачу преобразования: оградить личность и собственность от произвола – индивидуального, коллективного или системного.

В условиях обсуждавшегося в печати недостатка юристов и знаний о практиках правоприменения в России Министерство юстиции выступило властным модератором дискуссии о суде. Ощущая необходимость отстаивать независимость судебной власти, новую для государства и для публики, Министерство заняло самую активную авторитетную позицию, особенно на финальном этапе подготовки реформы.

Эта позиция предполагала соединение двух стратегий поведения, отчетливо проявившихся на страницах Журнала Министерства юстиции. С одной стороны, Журнал демонстрировал публике просвещенный фасад русской юридической науки и практики. На его страницах появлялись яркие и оригинальные заметки, исследования и репортажи о российских и мировых реалиях правоприменения. В официальном отделе Журнала публиковались важные документы о работе судов и правительственные решения в сфере правосудия и правопорядка. Очень интересным был большой обзор печатных откликов на реформу. В нем были оригинально суммированы противоречивые оценки перспектив суда присяжных в России. Используя морализаторский язык, Журнал назвал суд присяжных необходимой «жертвой». Эта формулировка как бы примиряла утверждения славянофилов о тяжелой «повинности» для народа и политические аллюзии столичных либералов о «правах». Не повинность, не право, а жертва должна была обеспечить справедливый суд и прогресс. Предполагаемые потери сейчас должны были быть вознаграждены правильным развитием юридического быта в государстве.

Но, с другой стороны, категоричность суждений публики о новом суде, несмотря на цензурные ограничения, по всей видимости, укрепила Министерство юстиции в решении оберегать новое правосудие от произвольных толкований. Исходя из этого, Министерство заняло жесткую позицию по поводу максимально узкого разрешения интерпретации судебных решений в печати. Независимая судебная власть опасалась зависимости от публики, опасность чего подчеркивали авторы ЖМЮ.

Ситуация еще более усложнилась, когда произошло непредвиденное для новой судебной власти и для публики событие – покушение на цареубийство. Эмоциональные политические высказывания, требовавшие перемен, которых хотели избежать реформаторы, стремясь рационально и на основе народных начал преобразовать суд, оказались скомпрометированы выстрелом Каракозова. Он потряс основы порядка, вверг публику в аффект и превратил и без того сложную ситуацию в обществе в еще менее контролируемую и предсказуемую. Усилия «русских либералов» представить процесс преобразований в русле мирного планомерного развития государственных институтов («юридического быта») оказались под угрозой.

Часть III

Переломный 1866 год

Глава 7

Выстрел в новый суд: обвинение и защита по совести в деле Каракозова

Известный адвокат и публицист Константин Арсеньев много писал и переводил для петербургских газет и журналов, но его личный дневник чрезвычайно скуп. Он представляет собой короткие записи отчетного характера – о том, что Арсеньев читал и писал, где был. Тем примечательнее, когда вдруг в череду упоминаний рутинных действий вклинивается большое историческое событие: «узнал, что сегодня 4 апреля понедельник сделано было покушение на жизнь Государя, к счастию не удавшееся»[738]. Так как записи обычно были очень краткими, уже на следующем листе дневника читаем запись от 17 апреля 1866 года:

Встал в 8, читал Судебные уставы и Л. Блана – с 1 часу до 3 присутствовал при открытии новых судебных установлений и принес присягу на звание присяжного поверенного… Речь Замятнина очень хороша[739].

Выстрел Каракозова в императора, гулявшего в Летнем саду, стал первым вызовом, с которым должна была справиться новая судебная система. Приведенные к присяге митрополитом первые российские защитники не подозревали, что уже в августе их подзащитными станут предполагаемые сообщники Каракозова и сам несостоявшийся цареубийца. Впервые в истории России в царя стреляли из толпы и впервые над покушавшимся на императора состоялся суд с состязанием обвинения и защиты. Имя французского публициста и историка Луи Блана, которого Арсеньев читал перед тем, как присягать, чтобы быть присяжным поверенным, то есть защитником, тоже прозвучало на процессе.

Луи Блан был известен своим революционным опытом 1848 года и идеями о преодолении неравенства как причины социальной несправедливости в современном мире. Питавшие революционное движение вопросы о справедливости, – а именно, кто и как должен ее отстаивать, – стали особенно актуальны для русской публики в посткаракозовское время.

В литературе уже обращалось внимание на то, что выстрел из толпы Каракозова был модерным вызовом российскому обществу[740]. Действительно, в Российской империи впервые был испробован террор как способ артикуляции политических требований к самодержавию. Как известно, Каракозову приписывали обличение царя. Якобы на вопрос императора «Зачем ты стрелял в меня?» Каракозов отвечал: «Ты обманул народ». Слова, приписываемые Каракозову, можно отнести и в адрес российских реформаторов, действовавших в своих собственных интересах за счет народа. Это обвинение нам уже знакомо из памфлета Чернышевского «Русский человек на rendez-vous», рассмотренного в пятой главе. Сам Чернышевский с начала июля 1862 года был арестован, а в мае 1864 года приговорен к каторге за составление и напечатание прокламации «Барским крестьянам…», что он отрицал.

Важно, что беспрецедентный в России выстрел в монарха из толпы произошел накануне открытия нового окружного суда в столице. Словно дерзкий выстрел хотел поставить под сомнение реальное значение новых судов, которые, как писал историк Судебной реформы Йорг Баберовский, могли стать конституционной основой обновленной России[741]. Конституция здесь понималась в значении независимой судебной власти, в отношении которой монарх обязался не нарушать свой собственный закон. Наряду с этим Судебные уставы по аналогии с Habeas Corpus Act прописывали гарантии процессуальных прав обвиняемых, что современники считали большим шагом к укреплению законности в Российской империи.

«Общество» и его выбор между обвинением и оправданием

В этой главе будет показано, каким образом дискуссия о вине Каракозова и его предполагаемых сообщников развертывалась параллельно на двух аренах: на открытых площадках периодической печати и в закрытом для публики реальном суде в Петропавловской крепости. Споры вокруг двух основных вопросов – кто и почему ответственен за выстрел Каракозова? – имели принципиальное значение для понимания сути реформированного суда и его противоречий. Они проблематизировали две ключевые новации Судебной реформы: юридическую защиту и публичное состязание сторон.

На процессе Какракозова и его предполагаемых сообщников адвокат одного из них, Загибалова, говорил о намерении своего подзащитного открыть типографию, чтобы печатать труды Блана на русском языке. Это намерение он упоминал, перечисляя поступки Загибалова, в которых тот сам признался на следствии и которые составили его обвинение. План подсудимого издать для более широкой публики известного в образованном обществе французского публициста для адвоката, который, так же как и подсудимый, читал Блана по-французски, был скорее поводом для снисхождения к обвиняемому. Но обвинение считало по-другому.

Казус Блана показывает, как выстрел 4 апреля провел черту, за которой вполне обычные разговоры и самодеятельные проекты молодых людей, знавших Каракозова, стали основой для их привлечения к следствию и для обвинения в «знании о существовании революционного общества и в недоведении о том до сведения Правительства». После покушения инициатива с печатанием Блана стала уликой обвинения против предполагаемых сообщников Каракозова. Однако адвокаты еще апеллировали к общественным нормам, существовавшим до теракта, и пытались представить своих подзащитных людьми из общей с судьями культурной среды, в которой знакомство с французской политической публицистикой не было преступлением.

Такого рода перевертыши уже случались ранее: будущие декабристы и петрашевцы, так же как многие их знакомые, считали, что своими разговорами не совершают государственного преступления. Однако в ситуации 1866 года было важное новшество: чтобы «правда и милость восторжествовали в судах», судопроизводство стало открытым и состязательным. Провозглашение моральных ориентиров правды и милости нового суда заостряло проблему справедливости обвинения и наказания тех, чья преступная деятельность не была очевидна.

Тем самым гласное правосудие обнажило конфликт старых и новых модусов управления в период Великих реформ. С одной стороны, никуда не ушло стремление властей пресечь опасные мысли, разговоры и действия. Но, с другой стороны, «обществу» было оказано доверие привнести элемент своей «правды», соучаствуя в управлении: в судах присяжных, в мировых судах с выборными судьями, в земских учреждениях. Эта «правда», включенная в управленческие практики, должна была сделать понятными охранительные стремления государства по обеспечению порядка в ситуации натиска передовых технических и идейных инноваций.

Кавычки для термина «общество» нам нужны, чтобы обозначить сложность этого понятия, которое искусственно отделяется от «государства». И в то, и в другое входили чиновники, которые, как мы видели в предыдущих главах, мыслили себя и «государством», и «обществом». Вопросы о том, кто, как и зачем причислял себя или других к «обществу», мы ставим имплицитно в практической плоскости – применительно к суду. Поэтому понятие «общество» в этой главе и книге в целом – это понятие-функция, с помощью которого люди придавали смысл своим действиям. Этот смысл виделся им как выходящий за рамки личного интереса. С помощью «общества» они представляли некоторые общие мысли и дела, прошлое, настоящее и будущее.

Будущее, как обычно, было самым интересным, и именно на нем концентрировались те, кто часто мыслил категориями «общего» и «общественного»[742]. Поставив рядом совесть и закон в открытом для публики суде и допустив определенные вольности печати, реформаторы не предполагали, что готовит обществу будущее. Выстрел Каракозова соединил два новых явления русской жизни: тираноборческий террор и адвокатуру. Эти феномены по-разному отражали развитие публичной сферы в Российской империи, поскольку и террористы, и адвокаты творчески работали с судебными амбициями русской публики и обращались к (не)справедливости, (не)правде[743].

Как уже говорилось в третьей главе, литература не один десяток лет готовила читателя к тому, что А. С. Хомяков назвал «казнью стыда», то есть к приговору общественного суда. Конвенции морального суда литературы объединяли происходившее на суде реальном и отраженное в суде газетном, задавая определенный модус ходу Судебной реформы. Историки русского суда и адвокатуры вслед за своими героями – первыми адвокатами – не акцентировали внимание на роли адвокатов в деле Каракозова[744]: слишком экстраординарным был этот закрытый процесс 1866 года. Но в архивных делах и стенограмме процесса, опубликованной лишь частично[745], а также в периодической печати и мемуарах современников[746] мы ясно видим, как террор и адвокатура сдетонировали на этом процессе и поставили вопрос о готовности публики к открытому суду по совести.

Свой – чужой: диалог печати и следствия

Сама возможность помыслить аргументы в пользу если не оправдания, то снисхождения к схваченному за руку цареубийце для многих современников была немыслимой. Безусловно, вероломная стрельба в императора из толпы бросила вызов всему государственному устройству, но в особенности новому правосудию. Неслучайно один из создателей Судебных уставов 1864 года князь П. П. Гагарин, который стал председателем Верховного уголовного суда над Каракозовым, говорил, что пуля Каракозова попала в его, Гагарина, сердце[747].

Современники, начиная с императора, хотели видеть в Каракозове если не поляка, который мстил за жестокое подавление имперскими войсками недавнего восстания в Польше, то «жалкое орудие, приводящее в исполнение замыслы иные»[748]. Нервируя воображение подданных, выстрел Каракозова ставил перед имперским законом и судом два вызова. Первым было то, что общественное мнение без санкции государственной власти еще до расследования и суда безоговорочно осудило Каракозова и вывело его за рамки русского народа. «От „него“ (sic. – Т. Б.) вся Русь отрекается», – писал известный беллетрист Стебницкий (псевдоним писателя Лескова) о Каракозове в стихотворении, стилизованном под народную челобитную царю[749].

Вторым вызовом стало то, что российская печать стремительно и единодушно заняла обвинительную позицию не только в отношении Каракозова, но и в отношении его возможных сообщников. «Отечественные записки» отмечали немыслимость покушения на царя-освободителя: «Столько сделавший для того, чтобы сама мысль о заговорах была наконец невозможна и сделалась абсурдом», Александр «мог допустить вполне безопасно, чтобы его встречал всякий, кто хотел, лицом к лицу и даже прикасаясь платьем к полам его одежды». Так, с элементами преувеличения – люди, конечно, толпились у ограды во время ежедневной прогулки императора в Летнем саду и не допускались ближе – в редакционной статье изображался предательский выстрел.

Популярные в среде образованных читателей «Отечественные записки» констатировали общий приговор Каракозову: «он не должен быть русский. Если он и русский по имени, но служит не России»[750]. Дискурс народного осуждения преступника в прессе был прямо связан с дискурсом счастливого народного спасения императора. Рукой крестьянина Комиссарова народ при помощи Провидения защитил своего царя – так писали все, кто писал о чудесном спасении 3 апреля[751]. Такая единодушная уверенность печати в своем праве обвинять Каракозова и славить счастливое народное спасение говорили о претензиях публики на участие в разбирательстве по делу Каракозова. Такого раньше не было ни по одному политическому делу.

Единодушие обвинения в печати совпадало с обвинительным уклоном следствия. Уже в первых докладах государю руководитель следственных действий сообщал о том, что «разрабатываются связи с Польской партией»[752]. Эта версия возникла сразу же. Первый вопрос, который император задал схваченному Каракозову: ты поляк? Ответ Каракозова, что он русский, очень разочаровал газеты, которые, так же как и царь, не хотели видеть в стрелявшем русского. Под следствием оказались все знакомые Каракозова и его двоюродного брата Николая Ишутина – лидера московского кружка, известного как Общество взаимного вспомоществования. Арестованные отрицали свою связь с поляками, но следователи находили подтверждения. Эту связь они видели, например, в благотворительной помощи некоторых подозреваемых полякам через Польский комитет, собиравший деньги и старую одежду[753].

По подозрению в связи с Каракозовым под следствием оказались 197 человек, 34 из них в итоге предстали перед судом. «Дело о Каракозове и главных и ближайших его сообщниках» было поручено вести генералу от инфантерии Муравьеву – именно так он подписывал свои всеподданнейшие доклады императору. Муравьев был известен жестоким подавлением недавнего Польского восстания. Как видно из архивных материалов комиссии, следствие максимально широко понимало понятие «сообщники Каракозова». Что позволяло причислить определенного человека к предполагаемым сообщникам?

На этот вопрос однозначный ответ дан в еженедельных всеподданнейших докладах Муравьева. Так, в одном из своих первых докладов он сообщал:

Из дела видно, что в Москве сосредоточено значительное число политических кружков и зловредных лиц, стремящихся к распространению социальных идей и нигилизма с целью разрушить верования, уважение к власти и ниспровергнуть все то, что священно для народа и что составляет основу и твердость общественной нравственности и государственного строя[754].

Широкие критерии «зловредности лиц» Муравьев прояснял в докладах конкретными примерами. Однако существовала и некоторая трудность. По факту абсолютное большинство допрашиваемых еще ничего преступного не совершили, а потому комиссия Муравьева разрабатывала потенциально преступные намерения многочисленных подследственных, которых можно было по какой-то причине заподозрить в распространении нигилизма. Именно его Муравьев сделал пружиной преступной деятельности молодежи, которую реализовал своим выстрелом Каракозов.

Следствие работало широко, ведь в нигилизме можно было обвинить многих жителей столичных городов. Так, например, петербургский студент Ленев лично не знал Каракозова и Ишутина, но находился под следствием в рамках этого процесса, так как открыл книжный магазин на Васильевском острове. При допросе выяснилось, что в принятии им такого решения важную роль сыграли слова Герцена о конституции. Они, как говорилось в деле, «имели целью соединить интересы дворянства с интересами крестьян, дабы от лица всего народа стремиться к образованию у нас конституционного правления»[755]. Так как обсуждение конституционного правления не было запрещено и к цареубийству не имело прямого отношения, Ленев был отпущен без предъявления обвинений.

Но были и те, кого следствию удалось уличить в подготовке преступлений. Так, знакомый Каракозова и Ишутина дворянин Виктор Федосеев признался в покупке двух флаконов яду. После священнического увещания он сознался в том, что «намерен был отравить своего отца, «значительного» помещика Тамбовской губернии, а полученное после его смерти состояние отдать ишутинскому «Обществу для устройства школ и ассоциаций»[756].

Казус готовившего отцеубийство Федосеева поддерживал обвинительную линию следственной комиссии. Она опиралась на распространенные в прессе того времени представления о конфликте «отцов и детей», ставшем яркой фабулой русской художественной и публицистической литературы начала 1860-х годов. Как видно из всеподданнейших докладов Следственной комиссии, для следователей картина преступления была проста и понятна: испорченная молодежь поддалась вредному влиянию идей извне и стала – в лице Каракозова – исполнительницей вражеских замыслов.

Чтобы привести доказательства преступного «нравственного падения молодежи», Муравьев препровождал царю в рапорте от 20 июня 1866 года выдержку из показаний подследственного, 19-летнего Лапкина:

Мне казалось, что люди должны быть свободны, что не нужна никакая власть, никакое управление. Всех государей люди выдумали для стеснения себя, что они не умели еще жить, а потом эти властители и сами не выпускали власть из своих рук. Я был против государя, потому что видел из истории, сколько иные государи приносили зла, например И. Грозный[757].

В своем квазиисторическом объяснении Лапкин опирался на идею человеческого развития, позволявшую требовать смены власти. Конфликт «новых» людей со «старыми», описанный Чернышевским и другими писателями конца 1850-х – начала 1860-х годов[758], в его сознании получил политическое значение. Людям старой формации, «не умевшим еще жить», цари были нужны. Новые же люди, кто мог увидеть «из истории» вред государей, могли решительно отказаться от них. Такие мысли, высказывавшиеся в кругу Каракозова и представленные самим Лапкиным в форме объяснения для следователей, были доказательством заразности вредных «социальных идей», об опасности которых русская печать, начиная с Польского восстания, стала писать открыто. Но если «опасные» идеи были довольно широко известны, то как следствие должно было определить действительно виновных, то есть тех, кто от высказывания идей переходил к подготовке преступлений?

Материалы следственного дела и опубликованные с сокращениями «Стенографические отчеты о заседаниях Верховного Уголовного Суда по делу о Каракозове и о тайных обществах» дают богатый материал для понимания методов работы следствия. Одиночное заключение и встречи бывших товарищей только на очных ставках должны были эмоционально угнетать подследственных. На допросах следователи, а затем и судьи манипулировали тактикой разделения подследственных на более и менее виновных, выстраивая демаркационную линию между виновным и «чужим» Каракозовым и другими подследственными, которые своими признаниями якобы еще могли оправдаться и стать «своими».

Как это работало, можно увидеть по стенограмме судебного следствия. Так, например, на заседании суда 18 августа Ишутин, которого считали главным соучастником Каракозова, просил увидеться с ним:

Председатель: Почему Вы имеете желание видеться с Каракозовым?

Ишутин: Родственное желание и братское чувство как человек к человеку.

Председатель: Но ведь родственное желание ваше относится к такому преступлению, которое совершил Каракозов.

Ишутин: Ваше сиятельство, он виновен перед Вами и перед законом, но я всегда был с ним в хороших отношениях, в братской дружбе, и несмотря на его виновность, я не могу отрешиться от дружбы и уважения к нему[759].

Дальше Ишутин говорил, что по требованию графа Муравьева все рассказал и даже ходил к Каракозову и «умолял его разъяснить все то, что он знает. Я сделал все что мог». Обвиняемый три раза повторил, что он сделал все что мог и даже «рассказал, все, что знал о Европейском комитете». Но председатель не стал дальше слушать:

Председатель (перебивая): Граф Муравьев положительно сказывал мне, что искренности у Вас нет никакой, что он затруднялся той изворотливостью, к которой Вы прибегали, вместо того, чтобы отвечать с той откровенностью, которой правительство вправе требовать от вас.

Действительно, судя по источникам, Ишутин отказывался от своих показаний и уходил от прямых ответов. Адвокат Стасов писал в своих воспоминаниях, что Ишутин на фоне других обвиняемых, которые вели себя очень достойно, выделялся своей изворотливостью. При этом Стасов подчеркивал, что не осуждал Ишутина ввиду необходимости спасать жизнь перед лицом смертной казни. Но такая терпимость была скорее единичным явлением. Уверенность в «нравственном падении» Ишутина и Каракозова соответствовала общей реакции российской печати на покушение. Об этом свидетельствует подборка газетных статей из столичной и провинциальной печати, опубликованная в специальном сборнике 1866 года. Изданный частной типографией, он является свидетельством патриотического подъема, о котором писала вся российская пресса, включая нелегальную[760].

Восприятие теракта Каракозова и его возможных сообщников как преступления, совершенного лживыми аморальными личностями и «чужеродного» для русского народа, укладывалось в рамки пропаганды объединения всех общественных сил против видимых и, главное, невидимых врагов России, активно транслируемой после подавления Польского восстания[761]. Вследствие этого вторым практическим вызовом для реформированного суда становилось единодушное обвинение Каракозова и его еще неизвестных сообщников. Как же было возможно их судить, чтобы в соответствии с девизом обновленного правосудия «правда и милость да царствовали в суде»?

Суд над каракозовцами и проблема доверия

Возможно, именно единодушное обвинение Каракозова и его предполагаемых сообщников в печати определило позицию Александра II: с самого начала он считал необходимым судить это дело гражданским уголовным судом, а не военным[762]. Вопрос заключался в том, по старым или новым судебным учреждениям следовало проводить этот суд. Для его решения Александр запросил мнение совещания из четырех сановников, ответственных за следствие над Каракозовым. Они в равной степени представляли как реформаторскую, так и охранительную позиции.

«Реформаторы» были представлены министром юстиции Д. Н. Замятниным и заместителем председателя Государственного совета князем П. П. Гагариным, который руководил следственными действиями в Петербурге. Они оба принимали активное участие в разработке Судебной реформы. «Охранителями» являлись истребитель крамолы в Польше М. Н. Муравьев, который возглавлял следственную комиссию в Москве, где базировался кружок Ишутина – Каракозова, и бывший министр юстиции В. Н. Панин[763].

По итогам совещания Александр, согласившись с позицией Замятнина и Гагарина о применении состязательного процесса по новым уставам 1864 года, пошел на компромисс и с ретроградами, разрешив присутствие публики только на объявлении приговора. Тем не менее подобное двойственное решение государя означало, что муравьевское досудебное следствие не было окончательным. Именно суд должен был решить вопрос о вине подсудимых и об их наказании.

По Судебным уставам 1864 года состязательное судебное следствие применялось для того, чтобы выяснить, доказаны ли истинность фактов преступления и вина обвиняемых. Факт преступления не означал вину автоматически – ее еще нужно было доказать, уличая волю обвиняемого и преступный умысел с его стороны. Это-то и беспокоило Муравьева и Панина. Они отвергали саму идею, что в этом деле не допросы с элементами пытки, а суд должен будет оценить доказательства, предъявляемые обвинением и защитой на равных. Особенно волновало «охранителей» то, что защитники будут стремиться оправдать подсудимых и умалить их вину. Более того, активные действия защиты с участием привлеченных ею свидетелей могли поставить под сомнение материалы, добытые следствием. В большинстве случаев это были признания самих подследственных о себе и других арестованных.

То, что ставить вопрос о вине при явном факте покушения было все-таки необходимо, показывало и обсуждение дела Каракозова в печати. «Отечественные записки» в редакционной статье своей апрельской книги наиболее откровенно высказали то, о чем, по воспоминаниям современников, говорили в Петербурге: проблему корпоративной вины слоя «бар», которые якобы мстили царю за «волю» крестьян:

Русская интеллигенция, то есть все то, что наполняет промежуток между Царем и народными массами, хорошо знает, что она не достигла еще того сближения с народом, которое так давно уже и так часто служит темой для прекрасных рассуждений. …Допустим же вероятное предположение, что негодяй бросил бы в народную толпу, окружавшую Государя, только что подчеркнутое нами слово (господа. – Т. Б.) как объяснение своего злодейства.

Это, по мнению автора, пробудило бы

все, что только есть бешеного и неистового в худших инстинктах народных масс вообще. Если мы не хотим забывать некоторых фактов нашей истории, то нет нужды договаривать, что (sic. – Т. Б.) могло бы случиться. Вот на краю какой пропасти мы стояли в один момент дня 4-го апреля[764].

«Отечественные записки» намекали на исторический грех крепостничества, призрак которого маячил за спиной Каракозова. Суд, проведенный со всеми гарантиями выяснения истины, мог восстановить доверие между царем, дворянством, разночинной интеллигенцией и народом.

Отвечая на тревогу, посеянную выстрелом в императора, столичные и провинциальные газеты писали о единении всех подданных в благодарном ликовании по поводу спасения царя. Помимо молебнов по всем храмам России, стихийные патриотические выступления всех представителей городского населения происходили в театрах. Газеты с умилением писали, что независимо от своего положения респектабельная публика партера вместе с приказчиками, слугами и кучерами на галерке пела «Боже, царя храни», повсеместно прерывая театральные представления[765].

Из газетных репортажей складывалась картина единения всех слоев общества. Описывая происходящее в театрах по всей стране, газеты обращали внимание на аллегорическое присутствие крестьян в общем празднике всех подданных – актеры, изображавшие крестьян, подбрасывали вверх шапки[766]. При этом, по свидетельству И. С. Аксакова, туго приходилось актерам, игравшим поляков в опере «Жизнь за царя», которой театры приветствовали спасение императора. В ответ на гнев публики они сбрасывали с себя польские конфедератки и жупаны, уверяя зрителей, что они Петровы и Ивановы[767]. Все происходившее в театрах Аксаков называл «манифестациями», одобряя их как «услугу самодержавию» против революционных затей.

Как видим, в ответ на исключительное событие представители пишущей публики все громче заявляли о себе как об «обществе», более того, «обществе», ощущавшем себя единым народом. То, что руку Каракозова оттолкнул крестьянин Комиссаров, было важной частью этой истории. В новых формах стихийных межсословных манифестаций читалось притязание на участие всех в чествовании спасенного царя, обратной стороной которого был поиск виновных – врагов России. Можно сказать, что в апреле 1866 года строки гимна «царствуй на славу нам, царствуй на страх врагам» в спонтанном аффективном пении стали приобретать новое звучание. Сорванная народом попытка цареубийства возвеличивала коллективное внесословное «мы», которому как раз хотели дать ход реформаторы.

Поэтому на императорском совещании о форме суда над Каракозовым и его сообщниками тоже говорили о народе и проблеме доверия. «Реформаторы» Замятнин и Гагарин настаивали, что дело Каракозова, «столь глубоко поразившее все государство», должно судиться по новым уставам, раз они официально введены в Москве и Петербурге с весны 1866 года: «такое действие высшего правительства послужит доказательством уважения к существующим законам»[768]. Отказываясь от изъятия этого дела из общего порядка, что было возможно по закону об особом рассмотрении государственных преступлений,

правительство показывало, что оно с полным уважением относится к законам, лишь недавно вступившим в жизнь и принятым во всей империи с величайшею благодарностью[769].

Дело Каракозова должно было подтвердить уверенность власти в правильности реформаторского курса, основанного на взаимном доверии правительства и подданных. Царская милость даровала юридическую защиту даже в деле «такой важности, как злодейское покушение на жизнь Священной Особы Государя Императора».

На деле, как видно из противостояния на совещании, вопрос о доверии был проблематичным, как и вся программа реформ в целом. Как известно, сам император-освободитель постоянно колебался между охранителями, протестовавшими против кардинальных нововведений, и прогрессистами, стремившимися распространить на империю новые рациональные формы совместного управления администрации и граждан. В деле Каракозова Александр II принял сложное решение преодолеть «разномыслие» ключевых сановников и судить Каракозова по-новому, но за закрытыми дверями.

В пользу защиты, возможно, сыграло то, что опасения «неуместных указаний защитников, какого-либо соблазна или разглашения обстоятельств дела» на будущем состязательном процессе Каракозова, выдвигавшиеся Муравьевым и Паниным, не основывались на реальном опыте. Их питали клише об адвокатах-якобинцах в революционной Франции и тревожные свидетельства о вольнодумстве в столице, о чем сообщала печать. Но эти сообщения, как мы видели, отошли на второй план, оттесненные панегириками объединения сил царя, правительства, интеллигенции и народа для справедливого наказания предполагаемых заговорщиков.

Демарш Муравьева и суд публики

Энтузиазм публики по поводу спасения царя и суда над Каракозовым и его предполагаемыми сообщниками столкнулся с ощутимой преградой. Закрытые заседания Верховного уголовного суда проводились в доме коменданта Петропавловской крепости, там же, где в 1826 году судили декабристов, а в 1849-м – петрашевцев. В качестве дани открытости был разрешен допуск публики на оглашение приговоров. Возникло естественное напряжение между двумя аренами суда: условно открытой площадкой газетных публикаций о суде и физически закрытым тюремным комплексом Петропавловской крепости, где непосредственно проходили судебные заседания.

Это напряжение отчетливо передается в воспоминаниях довольно заметного юриста нового поколения, секретаря Верховного уголовного суда Якова Григорьевича Есиповича (1822–1906). В своих мемуарах он прямо и с явным неудовольствием свидетельствовал, что с самого начала пресса стала второй ареной, на которой шел суд над каракозовцами. Затребованный из отпуска в Петербург, он в поезде прочитал в «Санкт-Петербургских ведомостях» перепечатку из другой официальной газеты, «Северная почта», от 2 августа 1866 года. Эта газета, которую министр МВД Валуев создал как раз для неформального общения с подданными, в «неофициальном отделе» опубликовала сообщение о результатах работы следственной комиссии по делу Каракозова. В этом сообщении, еще до судебного следствия, отчетливо читалось обвинение:

Участники в преступных замыслах раскаивались и высказывают откровенно, что были вовлечены в социалистические и противоправительственные стремления теми органами литературы, которые распространяли разрушительные начала… под влиянием воображения ими утрачивалось сознание всех гражданских, нравственных и религиозных обязанностей[770].

Князь Павел Павлович Гагарин, назначенный председателем Верховного уголовного суда, во время встречи с Есиповичем по поводу его назначения секретарем суда спросил, читал ли тот «статью Муравьева» в «Северной почте». Получив утвердительный ответ, Гагарин высказал свое раздражение самим фактом единоличного демарша Муравьева:

Очень может быть, что Верховный суд будет иначе смотреть на дело, тогда наше решение будет несогласно с тем, что он напечатал… Уже он их всех обвинил на смерть. …министр юстиции, основываясь на муравьевской статье, предлагает предать смерти одиннадцать человек…[771]

Есипович, выпускник юридического факультета Московского университета, выступавший в печати со статьями по истории права, был на тридцать лет моложе Гагарина. Он спокойнее относился к тому, что публика может узнать о разномыслии в высших эшелонах власти. После двадцати лет службы сначала в Министерстве юстиции, затем в Сенате, а потом в Государственном совете он снискал себе репутацию юриста-профессионала. Будучи привлечен к разработке Судебных уставов, он участвовал в законодательной работе сразу по двум отделениям. В качестве ключевой фигуры в Государственном совете Гагарин настоял, чтобы именно Есипович отвечал за организацию процесса над Каракозовым и его сообщниками.

Придерживаясь основной идеи судебных преобразований о независимом суде, Есипович отвечал Гагарину, что, несмотря на выпад Муравьева, суд не обязан соглашаться с позицией следствия. Однако, как он сам писал в мемуарах, заявление Гагарина о том, что дело будет рассматриваться «не публично», пошатнуло его спокойствие:

Ах как жаль! вырвалось у меня. …Даже из муравьевской статьи видно, что основанием всего дела были такие бредни, которые бы сделали смешными всех сочувствующих им, а что сочувствующие есть – в этом нет сомнения[772].

Как видим, Есипович придерживался позиции, сходной с мнением «Отечественных записок»: «страшное дело», по его собственному выражению, нужно было рассматривать максимально открытым судом. Ответ Гагарина на это был исчерпывающим: «Государю это неугодно». Но воля государя не была объявлена в газетах. К большому раздражению юристов-профессионалов, даже в деле такой важности, как каракозовское, публика настоятельно хотела судить сама. Муравьев и другие были готовы сыграть на этом.

Упорное желание общественного мнения судить Каракозова и его предполагаемых сообщников стало отчетливой тенденцией времени. Но отнюдь не у всех оно было бескорыстным, явно суля, например, издателям интерес публики и наживу. Суд над Каракозовым обещал стать замечательным развлечением, которым можно было насладиться, даже не присутствуя лично в судебной зале. Общество, которому, как мы помним из предыдущей главы, предлагалось купить такое удовольствие в виде газеты, тем самым объявлялось самым высоким судьей: оно решало, так ли неподкупно говорил тайный голос совести на публичном процессе. Общественная жизнь как значимые фантазии о силе «общего мнения» приобретала коммерческую составляющую. В суде же эти фантазии облекались в плоть и кровь, а будучи зафиксированными в газетах, документировались как факты существования малопонятного «общества». Потенциально каждый, кто ощущал «тайный голос своей совести» как важное не только для себя, но и для общего явление, становился частью «общества», о трудности определения которого мы говорили в самом начале главы.

Трибуном общественного мнения, не допущенного на заседания суда над Каракозовым, стал известный публицист, редактор «Московских новостей» Михаил Никифорович Катков. Бывший некогда приятелем Белинского, ездивший в Лондон к Герцену, издатель и публицист Катков опередил многих публичных деятелей своего времени и даже, в представлении некоторых, повел за собой общественное мнение с начала 1860-х годов. Своеобразным звездным часом Каткова стало Польское восстание, когда его газета стала властно требовать кар для восставших и укрепления русского начала в империи. Резкие выпады Каткова с тех пор стали, пожалуй, самыми громкими в российской печати, и теперь, в деле Каракозова, его голос стал наиболее влиятельным[773].

Отказавшись от перепечатки муравьевской статьи, как это сделали, например, «Санкт-Петербургские ведомости», Катков взял инициативу в свои руки. К большому возмущению Гагарина и Есиповича, он напечатал в «Московских новостях» итоги собственного судебного следствия. Развернутую редакционную статью от 4 августа Катков начал с выпада против правительственной газеты:

В статье «Северной Почты»… не поименованы, к сожалению, все обвиняемые и даже не исчислены. Действующие лица не ясно отделены друг от друга – считаем своим долгом сгруппировать этот материал[774].

Гагарин прислал Есиповичу этот номер «Московских ведомостей», чтобы он и сотрудники канцелярии Верховного суда обязательно ознакомились со статьей. Есипович нашел ее возмутительной, потому что в ней доказывалась преступность Худякова, одного из подсудимых, которого руководитель следствия генерал Муравьев считал вторым преступником после Каракозова. В качестве доказательств Катков приводил поездку Худякова в Швейцарию и возможные встречи там с политическими эмигрантами. «Как могла газета, не знавшая материалов дела, брать на себя такую страшную ответственность – вести на виселицу человека, которого она не видала, не допрашивала, про которого она только слышала от кого-то?» – негодовал юрист Есипович.

Возможно, Катков был связан с кем-то из следственной комиссии, и это знакомство придавало ему уверенность в своем обвинении. Но сам факт, что газетное обвинение было вынесено человеку в обход законного суда, возмущал Гагарина и Есиповича. В своих воспоминаниях Есипович сокрушался о том, что «некоторые влиятельные лица составили свой взгляд на дело» на основе приговора Каткова и «всякое отступление от него считали чуть ли не изменой государю»[775]. Обвинение, озвученное Катковым без всякой ответственности за свои слова, как будто уже не нуждалось в судебном следствии и воспринималось как справедливое[776]. Такая безответственность общественного суда, заранее уверенного в справедливости своего приговора, ужаснула Есиповича. Оказывалось, что, закрыв перед публикой двери судебных заседаний, монарх не мог «закрыть рты» газетам, которые выступали от имени народа, спасшего своего царя. Эти газеты, претендуя на роль общественной совести, теперь могли помешать правосудию.

Почему, вынося подобный приговор, Катков позволил себе сделать то, на что не решился даже влиятельный Муравьев-вешатель в своей гораздо более короткой – почти вполовину катковской – заметке? Один из возможных ответов на этот вопрос можно найти в хлестком высказывании влиятельного журнала «Современник» о том, кто и почему считается «юристом» в России. Критикуя диссертацию ученого-юриста Ивана Андреевского, «Современник» противопоставлял ей юридическую экспертизу тех, кто формально не занимался юриспруденцией, но реализовал на практике право общества судить:

Никто не сомневается, что Катков и Леонтьев отличные юристы, хотя и неизвестно, учились ли они юриспруденции, читают ли статьи Победоносцева и Капустина или печатают их зря без разбора. Никто не затруднится назвать юристами Писемского и Клюшникова[777].

Как видим, «Современник», не без иронии по отношению к настоящим юристам, записал в отличные юристы в первую очередь издателей-публицистов Каткова и Леонтьева и литераторов Писемского и Клюшникова. Юридическая экспертиза газетчиков Каткова и Леонтьева основывалась на умении выносить приговоры современным событиям в прессе. Писатели Писемский и Клюшников в сходном ключе вершили строгий суд над социальными явлениями современности, осуждая юных нигилистов в нашумевших художественных произведениях «Взбаламученное море» и «Марево».

Взяв на себя роль трибуна, Катков не только отстаивал право общества знать и судить. Он, к негодованию Есиповича, «осмеливался навязывать публике свой приговор по делу, которое рассматривается судом», чтобы еще больше утвердить восхваляемое «Современником» право общественного мнения притязать на истину. Выступая со своим приговором раньше суда, Катков переработал обвинение Муравьева. Обвиняемую Муравьевым молодежь и вскруживших ей голову литераторов Катков отделил от группы настоящих виновных. В его приговоре таким истинным «врагом России» после Каракозова стал Иван Александрович Худяков. Он, в отличие от всех остальных обвиняемых по делу, был довольно известным в Петербурге литератором, собирателем фольклора и исследователем народной культуры.

Выпад Каткова по своей сути был проявлением боевого характера развития публичной сферы в Российской империи. Задолго до суда над Каракозовым публичное противостояние сторон в форме агрессивной полемики с обвинениями оппонента стало своеобразным этосом публицистики как общественной деятельности. Со времен Белинского открытое противостояние другим позициям, вынесение кому-то своего приговора и готовность услышать чужой приговор о себе обосновывали справедливость публичных претензий на истину. (Вспомним «Обвинительный акт» Чичерина и перепалку «Дня» и «Нашего времени», о которых говорилось в пятой главе.) Новый состязательный и обязательно публичный суд мог опереться на уже существующую в русской публицистике традицию гласного поединка обвинений.

Обвинение или защита?

По сути, в своей заметке генерал от инфантерии Муравьев высказал обвинение не только против подследственных, которые, как он писал, раскаивались. В приводимых показаниях он подчеркивал, что подследственные оказались замешаны в это дело из-за «органов литературы, которые распространяли разрушительные начала». Как видим, обвинение становилось уже гораздо более широким и неконкретным. Как самый главный юрист-газетчик по версии «Современника», Катков высказал претензии к муравьевской статье именно из-за неясности в отношении обвиняемых и доработал ее в сторону приговора конкретным подсудимым. Ответ Каткова можно представить как реакцию на широкое обвинение генерала. «Московские новости» как «орган литературы» ответили на муравьевское обвинение, предъявленное всей литературе и печати вообще, и попытались локализовать «истинных врагов» России за границей.

Отделив «пренаивных наших коммунистов» от настоящих виновников покушения, Катков изобразил запутавшуюся молодежь скорее жертвами, а не злодеями. Такое представление было уже хорошо знакомо публике по недавним романам, изображавшим молодежь, которая исповедует идеи нигилизма: «Отцы и дети», «Взбаламученное море», «Марево», – и научным брошюрам о «критике материализма»[778]. В соответствии с уже сложившимся стереотипом, «Московские новости» и другие влиятельные издания представляли подсудимых по каракозовскому делу в довольно жалком виде.

Их изображали не как преступников, а как никчемных детей, не способных ни вступить в брак, ни добиться финансовой самостоятельности, ни получить достойного места в жизни. Так, газета «Голос» в фельетоне, появившемся 23 августа, после первых заседаний суда, язвительно сообщала, что подсудимые не только запутались в книжках, но проявили полную несостоятельность в приобретении самостоятельного статуса. Свои половые связи они называли по ошибке «гражданским браком», не осознавая, что этот институт в Англии налагает ответственность, тогда как в случае русских нигилистов это «всего лишь незаконная любовная связь»[779].

В целом проблема злой воли подсудимых и их ответственности как бы отходила на второй план. А на первое место выставлялась полная несостоятельность «недоучившихся школьников», которая подразумевала невозможность судить их по всей строгости закона. Ни о декабристах, ни о петрашевцах в таком тоне не говорилось. Возможно, частично потому, что о них не писали публицисты в российских газетах. Интересно, что близкую трактовку проблемы ответственности ишутинцев давала и нелегальная печать. Там тоже были распространены представления о недостаточно возмужавшем российском обществе, включая его самые прогрессивные силы – интересующуюся социальными теориями молодежь, оказавшуюся на скамье подсудимых. В брошюре «Каракозов и Муравьев» М. К. Элпидин[780], бежавший от суда в Женеву бывший служитель уездного суда, а потом вольнослушатель университета, арестованный по делу о крестьянских беспорядках в Бездне, – сравнивал состояние всего русского общества с состоянием Каракозова, которого держали в закрытом ящике, добиваясь признательных показаний:

Да и каким образом общество может правильно разобрать такое явление, как выстрел, когда оно само сидит в таком же ящике, как Каракозов, то есть находится постоянно под надзором тайной полиции и учится по книжкам, переделанным правительственными цензорами. Со дня рождения до 21 года русский человек состоит под опекой отца или родственников, с 21 года он поступает под надзор полиции и ничего не может делать без разрешения начальства. Пустейшая безделица – бал, домашняя пирушка, и те не могут открыться без разрешения полицмейстера[781].

Перед лицом такого строгого режима говорящие от имени общества литераторы склонялись к тому, чтобы считать детьми молодежь, попавшую под арест, а истинных виновников покушения искать не в своем отечестве, а за пределами Российской империи.

Ситуация вокруг «страшного каракозовского дела» показала, что развитие печати и культуры общественной полемики вступало в определенный конфликт с новым процессуальным порядком судебной реформы. По Судебным уставам 1864 года обвинение и защита на судебном следствии должны были проходить в ситуации формального равенства сторон. К большому возмущению юристов-профессионалов Есиповича и Гагарина, «юристы от печати», выступая с кафедры общественного мнения и не будучи допущены к гласному суду, позволили себе полную пристрастность. Безапелляционные приговоры газет оправдали большинство подсудимых, представив их жертвами, а Худякова, самого яркого и самостоятельного среди обвиняемых, обвинили в измене России, объединив с ее врагами.

Одной из причин такой принципиальной пристрастности прессы было высокое общественное значение каракозовского дела – его «народный» характер. Оттолкнув руку убийцы, народ через своих юристов-газетчиков теперь сам судил подозреваемых. Роль народных судей брали на себя те, кто считал возможным говорить от имени «общества». Их справедливый суд – милостивый к одним и суровый к другим – предусмотрительно отводил от общественных судей возможный упрек в отличном знании тех самых идей, за которые теперь судили молодежь. А имея представление о том, как легко арестовывали по подозрению в связи с Каракозовым, можно предположить, что юристы от печати стремились принять под общественную защиту подследственных, поскольку не были уверены в том, что защита на суде будет действенной.

Процесс со многими неизвестными

Действительно, публика с большой долей недоверия ожидала появления русской адвокатуры – присяжных поверенных. В таких условиях последние чувствовали необходимость указать обществу на признанную на Западе ценность судебной защиты. Чтобы создать корпус авторитетных изданий о праве и адвокатуре, выпускник московского юридического факультета 1850 года, известный деятель тверского земства А. М. Унковский[782] начал публикацию серии переводов[783]. Одним из первых был подготовлен к печати перевод «Руководства к судебной защите по уголовным делам»[784] германского юриста, журналиста и политического деятеля Карла Миттермайера[785]. Этот перевод, как и вся переводческая инициатива Унковского, встретил неоднозначную реакцию в русской критике. Негативные рецензии напечатали очень разные издания, как полемичные «Современник» и «Русское слово», так и профессионально сдержанный Журнал Министерства юстиции. Все они находили, что перевод сделан и опубликован напрасно, поскольку не существовало практической надобности в надуманном «руководстве» Миттермайера для нарождающегося сословия русских адвокатов. «Современник» предупреждал, что российским адвокатам

следует воздерживаться от идеализации своих занятий – а то каждый гражданский стряпчий вообразит себя бог весть каким публичным деятелем, только потому что будет сколачивать копейку при помощи процессов[786].

Более того, он указывал на то, что те препятствия, которые адвокаты встречают на своем пути, отстаивая невиновность своих подзащитных, не могут быть преодолены с помощью руководства Миттермайера:

Административная опека, против которой хлопочет Миттермайер, будет продолжать существование на деле, сколько бы она ни была изгоняема из буквы закона, пока она будет соответствовать общему духу культуры и обстоятельствам[787].

Как видим, «Современник» был категорически против того, чтобы с помощью руководства влиятельного германского правоведа российские юристы восприняли идеи об особом высоком общественном статусе адвокатов.

ЖМЮ также выступал против возвеличивания роли адвокатов в борьбе за справедливость[788]. Им отвергалась сама идея издателя Унковского, что к судебной защите можно подготовиться по какому-то универсальному пособию. «Всемирный опыт судебной защиты» объявлялся нерелевантным, так как «понятия и страсти проявляются различно даже в одной стране – сообразно местности, времени, умственному развитию». Рецензент ЖМЮ подчеркивал, что нет «никакой особой адвокатской науки», а есть общая задача – достижение целей правосудия. Прокурор и защитник должны одинаково хорошо стремиться делать общую работу, направленную на «обнаружение доказательств виновности и невиновности, строгое изучение фактов, логическое сопоставление, знание применения законов и умение их толковать». Поэтому «в судебной практике запада» юристы легко переходят из должности судьи в адвокатуру и наоборот.

Сочинение Миттермайера действительно могло раздражать русского читателя присутствующим в нем духом борьбы европейских адвокатов за свой статус. Как уже говорилось ранее, многие в России надеялись миновать стадию политического противостояния, заимствуя только итог долгого исторического процесса – вполне мирный поединок обвинителя и защитника в зале суда, нацеленный на выяснение истины. Соглашаясь со словами Миттермайера о том, что защита – необходимое условие реализации «совершенного равенства в правах обвинителя и обвиняемого», новые Судебные уставы пытались устранить перекос в средствах достижения справедливости, сосредоточенных в руках властей.

В такой обстановке все обвиняемые по каракозовскому делу, включая главного фигуранта Каракозова, должны были выбрать себе защитников. Это было особенно важно для Каракозова, потому что соблюдение в отношении него условий формального равенства обвиняемого и обвинителя было самым проблематичным на фоне общенародного осуждения, которое воздействовало на суд. Об этом писал и Есипович, который в своих записках о деле Каракозова постоянно подчеркивал их общие с Гагариным усилия по максимальному соответствию процесса требованиям Судебных уставов. Так, подробно писал, как на первом заседании суда 16 августа одиннадцать главных обвиняемых получили свои обвинительные акты и услышали объявление о том, что в семидневный срок могут выбрать себе защитников и пополнить список свидетелей[789].

При этом Есипович не без гордости сообщал, что накануне убедил председателя Верховного уголовного суда Гагарина обращаться к Каракозову на «вы». Тот первоначально намеревался говорить ему «ты», потому как считал, что «такому злодею нет возможности говорить „вы“». Есипович убедил Гагарина «как человека в высшей степени разумного» подавить в себе «естественное негодование к преступнику и говорить с ним, не нарушая обычных форм»[790]. Правильные юридические формы были основной заботой организаторов судебного процесса, особенно потому, что вина многих подсудимых была неочевидна.

Зримые и незримые преступления

В обвинительной речи 21 сентября 1866 года министр юстиции Замятнин подчеркнул важную особенность стоящей перед судьями задачи. Она была связана с большим вниманием подданных к делу Каракозова, что, как мы видели, усиленно эксплуатировали газеты. В условиях бурного публичного переживания участия подданных в спасении царя суд должен был выйти за узкие рамки решения о виновности и мере наказания для подсудимых. Приговор должен был внести окончательную ясность в понимание невиданного ранее покушения и поставить точку в разного рода толках о связи, как говорил Замятнин, «небывалого преступления Каракозова» и тайного дела вокруг него. Обвинитель подчеркивал, что приговор суда был особенно важен высшим сословиям, потому что именно против них были направлены слухи о пособниках Каракозова:

…кому из нас не известны те толки, которые вслед за совершением преступления, и конечно не без участия лжеучителей, возникли в низших классах народа и угрожали кровавым истреблением всем высшим сословиям?[791]

Обращаясь к представителям высшей бюрократии империи и передовым представителям юридической профессии, которые вершили суд по новаторским нормам новых Судебных уставов, обвинитель напоминал о далеких от прогресса «низших классах». Их «злоучители», руководимые врагами России, как мы уже видели в газетных обвинениях, тоже незримо присутствовали на заседаниях как участники процесса и должны были также понести наказание. Это морально-политическое внушение министра юстиции, произнесенное за закрытыми дверями судебного заседания в крепости, по всей видимости, должно было напомнить судьям и адвокатам о том, что помимо новых широких правомочий в уяснении истины на них лежит и большая ответственность. «Злоучителям» темной толпы должен был быть преподан урок справедливого и квалифицированного законного возмездия.

Как можно было соединить требования процессуальных гарантий судебного следствия, которых горячо придерживались Есипович, Гагарин и защитники подсудимых, с такой морально-политической задачей? Ее исполнение отягчалось тем, что стрелял в императора один Каракозов, а вину остальных нескольких десятков подсудимых нужно было доказать на судебном следствии с участием защиты.

Фактически то, что Каракозов действовал не один, как будто подтверждали и вещи, найденные при нем сразу после покушения. В своей обвинительной речи Замятнин напоминал, что при преступнике кроме пистолета было найдено три яда, прокламация, «возбуждающая народ на расправу», и письмо, как потом выяснилось, на имя его двоюродного брата Николая Ишутина. И вновь Замятнин подчеркивал, что об этих фактах знал народ: «Все эти обстоятельства не могли не возбудить убеждения не только у правительства, но и во всех сословиях, что Каракозов действовал не один».

Следствие выявило факты, позволявшие обвинить 34 подсудимых в причастности к покушению. Обвинитель должен был составить против каждого из подсудимых обвинение, исходя из того, что, даже если подсудимые напрямую не участвовали в подготовке убийства, все равно они были виновны. Их вина заключалась в том, что «на самый способ совершения преступления он (Каракозов. – Т. Б.) наведен преступными совещаниями и разговорами подсудимых и составленным ими в разговорах планом подобного преступления». Замятнин сформулировал четыре состава преступления вокруг покушения Каракозова:

1. Подстрекательство к основанию тайного общества, имевшего целью лишить жизни государя-императора.

2. Злоумышление нескольких лиц против священной особы государя-императора, заключавшееся в обсуждении пользы и необходимости цареубийства.

3. Основание и участие в тайном обществе, имевшем цель, противную установленным законами образу и порядку правления.

4. Знание о существовании тайного революционного общества и недоведение о нем до сведения правительства[792].

Судебное следствие должно было выяснить, доказывается ли виновность каждого подсудимого в совершении одного или нескольких преступлений из этого списка. В заключение своей речи министр юстиции конкретизировал, в каком именно преступлении обвиняется каждый из подсудимых.

Отдельно обвинитель выделил восемь наиболее опасных, по версии следствия, обвиняемых (как бы упреждая аргументы о том, что их разговоры были пустой, нередко пьяной болтовней). Замятнин говорил, что их планы «не могли бы поколебать коренных основ существующего государственного строя России»:

Тем не менее, преступление их огромно, – огромно потому что в среде их (подсудимых. – Т. Б.) образовался Каракозов, покусившийся на такое деяние, гибельные последствия которого могли быть неисчислимыми, огромно по числу привлеченных ими к их замыслам молодых людей, сделавшихся жертвами их преступной пропаганды. На совести их должны остаться слезы несчастных семейств тех товарищей их, которых они совратили с истинного пути[793].

Такое широкое вменение ответственности за горе семейств, чьи члены оказались в крепости и независимо от решения суда уже пострадали, интересным образом переворачивало вопрос об ответственности: совратители сами оказывались жертвами.

Отцы, деды и дети: суд над блудными сыновьями

То, как на Верховном уголовном суде пролегли поколенческие границы между судьями, адвокатами с канцелярией суда и обвиняемыми, можно обозначить следующим образом: деды с помощью отцов судили детей. Проблема поколений в то время действительно стояла весьма остро и интерепретировалась по-разному. Однако и Тургенев, и Герцен, и Достоевский выделяли именно три поколения: людей Александровской эпохи, Николаевской и современную молодежь. Эту схему, фиксируясь на «детях», предложил в самой первой статье в «Северной почте» Муравьев, а затем ее подхватили и развили другие газеты[794]. Под воздействием тех образов, с помощью которых печать и литература представляли публике Каракозова и всех возможных действующих лиц покушения, формировалось впечатление, что в деле Каракозова реально идет судебное разбирательство поколений. Это хорошо видно в мемуарах секретаря суда Есиповича.

Нужно оговориться, что Есипович опубликовал свои мемуары спустя много лет после событий 1866 года. Что, кому и зачем хотел поведать пожилой и заслуженный деятель Великих реформ – вопросы сложные. Важно отметить, что сам мемуарист настаивал на том, что опирался не только на свою память, но и на сохранившиеся записи тех дней, то есть подчеркивал правдивость своих воспоминаний. Для нас особенно ценно, что Есипович стремился подчеркнуть новизну и качественную разницу новых, правильных, с его точки зрения, представлений о суде. Принципиально важным для него было уважение к закону, равенство перед ним, справедливость судебного процесса, примиряющего разные взгляды перед ценностью «цивилизованного» порядка. Возможно, такие акценты мемуарист расставил, когда эти ценности несколько отошли на второй план, пропустив вперед силу, насилие. Тем важнее то ощущение новизны момента, надежды перехода в новое время, которые есть в воспоминаниях Есиповича, дающих самое подробное описание этого судебного процесса от первого лица.

Первая встреча с обвиняемыми на распорядительном заседании Верховного уголовного суда 16 августа 1866 года произвела сильное впечатление на Есиповича. Обращает на себя внимание тот факт, что Есипович-мемуарист описывал подсудимых в тех же выражениях, что и печать. Все они оказываются «юношами», притом часто довольно великовозрастными; так, Ермолов, например, – «юноша 30 лет»[795]. Возможно, «юность» подсудимых была навеяна их слезами раскаяния перед судом, которые сопровождали признания в неправильном выборе себе товарищей. Также Есипович с осуждением писал о «недобросовестных» учителях и профессорах, которые ради глупого «популярничанья» «смущали воображение и рассудок вверенных им молодых людей», что дополняло картину молодости, несамостоятельности, недостаточной зрелости подсудимых.

Как видим, возмущенный влиянием прессы на ход судебного процесса Есипович в своей интерпретации передал ту же основную линию снятия ответственности с подсудимых, которая присутствовала в периодической печати. Обращаясь к своим впечатлениям от самой первой встречи с подсудимыми, он записывал, что истинные вожаки «заблудшей молодежи» «приютились в укромном уголку», не собираясь ничем «жертвовать». Использование глагола «жертвовать» придавало драматизм ситуации и способствовало оправдательному дискурсу. Его взяли за основу стратегии защиты адвокаты подсудимых, представляя их жертвами обстоятельств и неправильных представлений. Так же как и Есипович, они приняли и разрабатывали «общественную» версию защиты запутавшихся «детей».

Действительно, большинство подсудимых товарищей Ишутина родились в начале 1840-х годов и были примерно на двадцать лет моложе своих защитников. В среднем им было чуть больше двадцати лет, чаще всего они не имели постоянного занятия, перебиваясь уроками, литературной поденщиной, переводами, денежной помощью семьи и друзей (в частности, богатого друга Ишутина Ермолова). На допросах некоторые из них говорили, что через организованное Ишутиным Общество взаимного вспомоществования получали от Ермолова и Ишутина деньги и поэтому были вынуждены слушать разговоры, с которыми не были согласны[796].

Стенограмма процесса свидетельствует, что почти каждого обвиняемого судьи спрашивали о родителях, о полученном воспитании, о том, как он покинул свою семью и как оказался вовлечен в кружок Ишутина – Каракозова. Можно сказать, тема «блудного сына» отчетливо присутствовала на заседаниях. На закрытом суде над «детьми» «деды» ссылались на незримое присутствие на суде Бога и призывали молодежь раскаяться и честно, по совести все изложить суду. Кто же были судьи?

По закону Верховный уголовный суд должен был состоять из председателя Государственного совета, председателей его департаментов и ведущих фигур Правительствующего сената[797]. Председателем Госсовета был великий князь Константин Николаевич, но, наверное, ввиду того, что на следствии Каракозов давал туманные показания о некой константиновской партии, было принято решение сделать «вице-председателем» Госсовета князя Гагарина и в таком статусе назначить его председателем Верховного уголовного суда.

Князь Павел Петрович Гагарин (1789–1872) проявил себя как «законник» еще в начале царствования государя Николая Павловича, когда с большим рвением включился в показательное преследование взяточников. Гагарина мог помнить Достоевский по процессу петрашевцев, в котором тот играл ключевую роль. Из всех судей Верховного уголовного суда именно Гагарин представлялся Есиповичу в высшей степени разумным и порядочным человеком. Как мы помним, подобное впечатление сформировалось о нем и у молодого Аксакова во время ревизии сенатора П. П. Гагарина в Астрахани.

Бывший министр Виктор Никитич Панин (1801–1874), напротив, являл собой антагониста новым представлениям о законности, олицетворяя старый тип министра-вельможи, министра-барина. Этот тип вызывал самое большое раздражение у новой корпорации юристов, поскольку всей своей деятельностью утверждал «самодурство»[798]. Есипович передает, как Панин пытался приблизить его к себе, чтобы подчинить своим указаниям, и как при помощи Гагарина удавалось избегать подобного влияния и везде проводить в жизнь требование закона. Другие старики, главы департаментов Сената (например, Карниолин-Пинский) не играли большой роли[799]. Примечательно, что главный обвинитель министр юстиции Дмитрий Замятнин предстает у Есиповича фигурой безвольной и малозначительной. Всегда сопровождаемый группой консультантов из министерства, он избегал ответственных решений по делу.

Юрист от печати М. Н. Катков (1818–1887) вступил в соперничество в общественном оправдании и обвинении подсудимых не со стариками, а со следующим поколением – сорокалетними «отцами», юристами новой формации, представленными на процессе адвокатами и юристами из секретарской службы процесса, которую курировал Есипович. Катков был почти ровесником Есиповича – они учились в Московском университете во второй половине 1830-х годов. Всех членов группы «отцов» на процессе выделяла одна примечательная черта: будучи профессиональными юристами и получив соответствующее образование, все они претендовали на внимание читающей публики, а потому выступали с публикациями в печати. Так, сам Есипович, сделавший прекрасную карьеру по министерству юстиции, в начале своего пути, в 1859 году, написал большую статью «Литературная разработка и общая характеристика Соборного уложения 1649 года»[800]. Все привлеченные к делу Каракозова адвокаты печатались в газетах и журналах и были известны своей общественной деятельностью[801].

Из свидетельств Есиповича и из стенограммы процесса видно, что раскаяние подсудимых не смягчало стремления стариков-судей наказать подсудимых. Так, Карниолин-Пинский, только увидев первых одиннадцать обвиняемых на самом первом распорядительном заседании суда, сообщил Есиповичу, что их ждет виселица. Панин, чаще всего на процессе вспоминавший о Боге, выводил Есиповича из себя настойчивыми обвинениями подсудимых в лживости.

Возможно, такое недоверие и осуждение в отношении конкретных обвиняемых было связано с предвзятостью по отношению к нравственному облику нигилистов в целом. В русской литературе, в самого разного рода журнальных романах и повестях к этому времени уже прочно утвердился образ молодежи, сотрясающей общественные устои. При этом далеко не все литературные персонажи были такими идейными, как Базаров в «Отцах и детях» или Рахметов в «Что делать?». Зачастую, например, у Дружинина или позже у Авенариуса подчеркивались нравственные сомнения юных героев, когда было «страшно и совестно», но страшное побеждало совесть.

Милостивое снисхождение к личным обстоятельствам

Как видно из материалов дела, подсудимые стремились откреститься от сочувствия «противоправительственным» идеям. Они показывали, что общались с Ишутиным исключительно потому, что могли рассчитывать на материальную помощь Общества взаимного вспомоществования, деньги на которое давал друг Ишутина, богатый наследник Ермолов. Подсудимые свидетельствовали, что материальная зависимость от создателей кружка сопровождалась давлением с их стороны. Так, подсудимый Воскресенский сообщал, что Ишутин втолковывал членам кружка:

человечество погибнет, если за него не заступятся… потом он задавал вопрос, отчего мы бедные, мы ему отвечали: просто от того, что у нас нет средств, Ишутин на это говорил, что тому назад 300 лет помещики ограбили вас, следовательно теперь вы имеете право ограбить их[802].

Идеи о том, что члены ишутинского кружка должны «заступиться за человечество», сами при этом еле сводя концы с концами, адвокаты представляли как «легкомыслие» и «увлечение, свойственное юности». В целом несовершеннолетний возраст подсудимых в момент знакомства их с Ишутиным был наиболее частым доводом защиты. Он использовался даже в отношении тех, кого обвинение причисляло к ключевым фигурам ишутинского кружка. Недееспособность по возрасту адвокаты усиливали обращением к заслуживающей сострадания личной истории каждого обвиняемого.

Необходимость учитывать личные обстоятельства наиболее последовательно сформулировал защитник одного из основных обвиняемых, состоятельного дворянина Ермолова. Адвокат Петренко настаивал, что именно таким путем может быть реализована воля монарха утвердить «правду и милость» в судах:

Чтобы сделать безошибочную оценку действия, являющегося в виде преступления, необходимо оценивать не одну только фактическую сторону этого действия, но и те обстоятельства, которые, предшествуя ему, сделались впоследствии настоящей его причиною. Такой только анализ принесет несомненную пользу как для подсудимого, так и для самых судей тем, что приобретя верное убеждение в степени вины, они произнесут над ним суд не только правый, но и милостивый, исполнят священную волю нашего монарха, выраженную в указе от 20 ноября 1864 (курсив мой. – Т. Б.)[803].

В качестве таких обстоятельств адвокат приводил печальную историю жизни Ермолова:

Дворянин Петр Ермолов, сирота с юных лет. …в отсутствие родительской подпоры, без слова отца, воспринял нелепые идеи социализма и коммунизма. Некому было убедить его в несостоятельности этих идей. Доброе слово отца, которое могло быть им уважено, для него умерло. Другие все были ему чужие и потому не имели даже права на его доверие. По свойственному 17-летнему юноше тщеславию, Ермолов желал отличиться перед товарищами. Он стал хвастать либерализмом… и потому говорил иногда то, что сам никогда не сделал.

Подпав под влияние совершеннолетнего Ишутина, который был на пять лет старше, несовершеннолетний Ермолов оказался «вовлечен в преступления». Этому способствовало «легкомыслие 20-летнего юноши, недостаточное понятие о важности лежавших на нем обязанностей». Затем адвокат перечислял, на что именно Ермолов давал деньги Ишутину из своего состояния: «на устройство швейни, школы для мальчиков и освобождение Чернышевского, чтобы он мог за границей издавать журнал с социалистическими идеями. …Приобрел шрифт, чтобы основать типографию, чтобы печатать сочинения Луи Блана».

Помимо перечисленных действий, которые суд признавал преступными, адвокат Петренко приводил и другой немаловажный факт: Ермолов вместе с другим участником ишутинского кружка Странденом ездил в Петербург, чтобы остановить Каракозова, которого товарищи заподозрили в подготовке преступления. Они угрожали донести на него, что требовалось по закону, но, поверив честному слову Каракозова, не стали ничего сообщать властям. Повторную попытку покушения Ермолов уже не успел предотвратить, потому что слишком поздно узнал о ней.

Подводя итог своей речи, защитник Ермолова признавал:

Все вышесказанное очень мало представляет данных к оправданию Ермолова. …С крайним сожалением я должен сознаться, что и эти немногие данные лишены будут своего значения при строгом взгляде судей на проступки Ермолова. А потому я ходатайствую перед Верховным уголовным судом о замене в настоящем случае строгого взгляда взглядом милостивым (курсив мой. – Т. Б.)[804].

Дальше адвокат конкретизировал, как именно милость судей с помощью статей из Уложения о наказаниях может облегчить участь Ермолова:

Неужели же эти душевные страдания, эти непритворные слезы, почти не сходящие с его глаз, не искупят хотя части проступков, совершенных не по врожденному к ним стремлению, а чрез стороннее влияние на молодой и неопытный ум… Нет, я не могу допустить этой безотрадной мысли, и на основании 148 ст., 2 и 4 пункта 134 и 131 ст. Уложения о наказаниях, предавая несовершеннолетнего преступника родительской власти Верховного Суда, осмеливаюсь надеяться, что с ним будет поступлено так же, как поступил Евангельский отец с заблудшим, но раскаявшимся своим сыном[805].

Как видим, адвокат соглашался с тем, что Ермолов как основной спонсор кружка Ишутина совершал преступные действия, но при этом подчеркивал юридические основания для того, чтобы судьи проявили милость и предусмотренное законом снисхождение к искреннему раскаянию подсудимого. В целом обозначенная Петренко линия защиты с четырьмя ключевыми элементами в разных версиях прослеживалась почти в каждой адвокатской речи на процессе. Юношеская неопытность подсудимых (1) и преступное влияние старшего Ишутина (2) в отсутствие должного попечения старших (3) при условии искреннего раскаяния (4) позволяли просить у суда снисхождения.

Интересно сопоставить, как, защищая по назначению суда двух очень разных подсудимых, адвокат Краузольд прилаживал индивидуальные обстоятельства под общий сценарий защиты раскаявшегося блудного сына. Говоря о двадцатилетнем выходце из государственных крестьян Саратовской губернии, а ныне слушателе Петровской земледельческой академии Феофане Алексеевиче Борисове, Краузольд однозначно снимал с него ответственность за участие в собраниях ишутинского кружка:

при таком отсутствии всякого понимания жизни, мог ли Борисов взвешивать смысл и значение того, что он слышал на сходках[806].

У другого подзащитного Краузольда – князя Варлаама Джан-Аслановича Черкезова – с выходцем из крестьян Борисовым, кажется, не было ничего общего, кроме молодого возраста и опыта обучения в гимназии, который позволил им обоим в 1866 году стать слушателями Петровской земледельческой академии. Но в речи адвоката князь Черкезов в свои «всего 20 лет» тоже был представлен как невиновный, поскольку, «уроженец Закавказского края, он был брошен вдали от родины и родителей, которые могли бы руководить его, как он сам выражается, „по бурному пути юношеской жизни“»[807].

Для обоих своих подзащитных адвокат просил «милости» у суда:

Насколько исполнится надежда Борисова на отеческое наказание решит суд, во всяком случае, при изложенных мной обстоятельствах подсудимый может быть вполне уверен, что суд над ним будет не только праведный, но и милостивый[808].

Если августейший монарх и накажет его (Черкезова. – Т. Б.) за посещение сходок членов Организации, то накажет как отец заблудшего сына. Да будет воля Господня и да совершится суд Царя[809].

Анализ защитительных речей показывает, что эту же стратегию развивало большинство адвокатов. Они подчеркивали, что их подзащитные стали «жертвами» преступных идей Ишутина, когда им было «всего» девятнадцать или двадцать лет. Однако не всегда сами подзащитные были согласны с оправданием своей безответственности по причине малолетства и легкомысленности. Казус кандидата московского университета Николаева, готовившегося стать магистром юриспруденции, представляет собой интересное исключение.

Спор подзащитного со своим защитником

На казус Николаева обратил внимание в своих воспоминаниях о каракозовском процессе адвокат Д. В. Стасов. Он передал историю препирательства подсудимого Николаева с защитником как забавный и даже смешной курьез:

Адвокат в своей речи, разумеется, старался умалить приписываемую Николаеву вину и объяснял разные высказывавшиеся им на допросах идеи молодостью, необдуманностью и т. д. Затем председатель суда Гагарин спросил Николаева, как он спрашивал каждого подсудимого, не хочет ли он что-то прибавить. На это, Николаев заявил, что «совершенно не согласен с защитником» и стал развивать социалистические теории. Гагарин пытался его остановить: «Молодой человек, остановитесь, ваш защитник так прекрасно объяснил ваши побуждения и ваш образ мыслей». Но насилу остановил его[810].

Однако этот эпизод, описанный спустя сорок лет как милый курьез, в стенах Петропавловской крепости выглядел совсем иначе. Подсудимый Николаев, выпускник юридического факультета, не соглашался с просьбой защитника о милости отеческого суда и уверенно спорил с неправильной интерпретацией своих взглядов и действий. Протокол фиксировал драматический момент несогласия подсудимого с теми историями, которые рассказывали про него его бывшие товарищи и защитник.

Петру Николаеву, так же как Борисову и Черкесову, суд назначил адвоката Краузольда. Как мы знаем, в своей защите тот развивал уже известный нам сценарий мотивированной просьбы о милостивом суде для раскаявшегося блудного сына, описанный выше на примере Борисова и Черкезова. Но защита Краузольдом Николаева отличалась тем, что, в отличие от большинства обвиняемых, сам подзащитный был хорошо образован и даже имел свою теоретическую программу социальных преобразований в России. В своей речи Краузольд подчеркивал феноменальную тягу Николаева к знаниям. Самостоятельно подготовившись к поступлению в гимназию, Николаев окончил ее с золотой медалью и после двух лет на математическом отделении выпустился кандидатом юридического факультета. Пересказав эти уже известные суду по материалам следствия обстоятельства, Краузольд сделал важные дополнения:

Я должен прибавить, что, добывая уроками всего содержания каких-нибудь 10–15 рублей в месяц, Николаев принужден был занимать угол в одной комнате с другими жильцами. Здесь ему приходилось спина об спину лежать с нищими и он впервые увидел нищету в полной ее наготе. Эта картина произвела на его юную, впечатлительную, пылкую душу потрясающее действие. Его с этой минуты, как говорит он, неотлучно стала преследовать мысль: неужели общество не найдет средство к уничтожению этой страшной общественной язвы – бедности, гнездящейся в его недрах? Николаев надеялся открыть это средство изучением социальных наук и с этой целью стал читать Прудона, Лассаля, ошибочно считая их истинными представителями экономической науки[811].

Картина страданий образованного, но бедного молодого человека, проникнувшегося нагой бедностью, напоминает другой «телесный» образ русской общности, возникший сразу после покушения. Вспомним, как «Отечественные записки» в большой редакционной статье писали о прогуливавшемся в Летнем саду императоре и подчеркивали, что нигде больше в Европе правители не могли безопасно прогуливаться в общественных местах. Автор так хотел подчеркнуть уникальную степень доверия российского императора к подданным, что изображал несуществующее, утверждая, что все подданные могли прикоснуться к монарху («платьем к полам его одежды»).

Конечно, доверительная близость царя и подданных в столице была риторическим преувеличением патриотического толка. На фоне идиллического изображения единения доброго царя и довольного народа картины из жизни нищих, спящих вповалку в трущобах блестящих столиц, приведенные адвокатом на суде, взывали к чувству справедливости судей. При этом подобные картины несчастной бедности, которые рисовал в своей речи защитник, уже встречались на процессе. Так, например, обвиняемый Кичин рассказывал о своей убогой комнате уже привычными для читающей публики фразами о нищенской жизни большинства студентов[812].

Показывая, что образованный Николаев пытался ложным путем иностранных теорий решить противоречие между прогрессивными реформами и нагой бедностью, Краузольд призывал суд к милостивому приговору запутавшемуся студенту. Он подчеркивал, что «в искренности увлечения Николаева ложными социалистическими теориями мы сомневаться не можем». Так же как и остальные обвиняемые, Николаев в речи адвоката из преступника превращался в жертву, к которой по воле монарха необходимо проявить милость:

Да, Николаев жертва увлечения ложными социалистическими учениями и как жертва, он, конечно, заслуживает всеобщего нашего сожаления и милости со стороны суда. …тем более, что по воле нашего августейшего монарха, в судах должна господствовать не только правда, но и милость[813].

В своем последнем слове Николаев категорически не соглашался с защитником. Подсудимый подробно разъяснил, что не считает свои воззрения заблуждением: «Господин защитник сказал, что я принимал Прудона за авторитет – это не совсем справедливо». И далее, как верно вспоминал Стасов, Николаев развивал свою теорию, ссылаясь на Милля, Адама Смита, Луи Блана. Эта теория предполагала, что «правительство, не отступая ни от одного из тех понятий религиозных, нравственных и права, которые уже приняты, подаст руку низшим классам».

Далее Николаев пояснил, что именно эту мысль хотел пропагандировать в кружке Ишутина, но то, что ему открылось на судебном процессе, привело его к горькому разочарованию:

Я думал, что эти люди согласны со мною. Теперь я вижу противное. При том, что было сказано здесь защитниками, и что прочитано, я вижу, что они не согласны со мною. В этом я горько раскаиваюсь, что вступил с ними в сношения[814].

В противовес благостным воспоминаниям Стасова о том, что Гагарин пытался остановить Николаева, когда тот свидетельствовал против себя, в протоколе заседания зафиксирована резкая отповедь председателя суда в ответ на теоретические измышления подсудимого: «Одно изложение такой мысли (о возможности посягнуть на жизнь государя. – Т. Б.) есть преступление»[815].

Этими словами председатель суда при всем внимании к соблюдению процедуры справедливого равного рассмотрения доводов обвинения и защиты напоминал, что после покушения Каракозова обсуждение теорий, допускавших цареубийство, стало составом преступления. Милость, к которой призывали защитники, должна была применяться только при условии чистосердечного раскаяния и признания преступности былых обсуждений.

Защита по совести и проблема ответственности общества

Понятие «совесть» стало значимым аргументом в выступлениях защитников. С одной стороны, они подчеркивали, что совесть руководила некоторыми действиями подсудимых. Именно она, например, заставила Ермолова препятствовать злой воле Каракозова и взять с него честное слово, что идея покушения оставлена. Подспудно адвокат Ермолова указывал суду на напряжение между велением совести и велением закона: если закон требовал донести, то совесть заставляла поверить чужой совести. Неслучайно на суде вставал вопрос о честном слове Каракозова, и подсудимые подтверждали, что у них не было оснований не верить Каракозову.

Добролюбов, адвокат подсудимого Загибалова, вообще сделал понятие совести центральным в своей речи. Адвокат использовал форму риторических вопросов, чтобы подчеркнуть совестливость Загибалова, который сделал «добровольные признания»:

Разве это не голос совести: отдаться суду и ждать правосудия? Разве это не голос совести, говорящий ему, что знать Каракозова как товарища, не значит еще знать его как преступника?..[816]

Отчисленный из Московского университета после беспорядков 1861 года, Загибалов «19 лет от роду примкнул к кружку», и в его лице «несчастные труженики модной идеи социализма, прикрываясь маской пользы, заполучили себе новую жертву их стремлений». Как видим, в представлении адвоката сам Загибалов оказывался пассивным – его заполучили другие. Но каким образом общение Загибалова с товарищами связано с покушением Каракозова? На этот вопрос адвокат делал смелое заявление: никак. И тут он снова ссылался на совесть – уже на свою совесть юриста, которому судебное следствие предъявляло доказательства существования антиправительственной организации, замыслившей цареубийство:

Предварительное следствие и судебное следствие не создали для нас той почвы, на которой стоя, мы могли сказать: да было общество… Я не знаю, что скажут мои почтенные сотоварищи, но у меня нет убеждения по долгу совести и чести![817] (Курсив мой. – Т. Б.)

Все, на чем можно было юридически обосновать виновность Загибалова, в представлении адвоката не распространялось дальше Общества взаимного вспомоществования. Во время досудебного следствия подзащитного Добролюбова своевольно записывали в разные списки членов противоправительственного общества, но эти списки не являлись доказательством ни умысла, ни действительного участия Загибалова в подготовке преступления, которое являлось продуктом единичной воли Каракозова. Адвокат признавал, что Загибалов слышал разговоры, но не разделял убеждений. Будучи несогласным с ними, он не считал необходимым доносить на них, «потому что считал своих товарищей лишь за людей праздного слова, бессмысленной болтовни, но не за людей дела».

Юридическую часть своей речи адвокат заканчивал, выказывая уверенность, что даже по всей строгости законов об ответственности за недонесение (ст. 242, 243 и 318 Уголовного уложения 1866 года) каждый должен отвечать за себя и за свою меру виновности. Но дальше, в заключительной части своей речи адвокат делал интересный переход от индивидуальной ответственности к общественным обвинениям:

Общественное мнение клеймит позором их имя, мотивирует это воспитанием. Сколько противоречия и какая горькая насмешка! Разве эта молодежь, жаждавшая знаний и истины, почерпала знание не от того же общества? Разве не само же общество давало им пищу из того источника, в который сносились все нечистоты, выработанные нами в тайне в кабинете или позаимствованные с Запада? …Вращаемость в кругу испорченных людей такая страшная язва, от которой избавиться возможно, если подоспеют силы извне и вовремя извлекут из этой массы людей. Загибалов был лишен этих средств. Хотя ему 22 года, но он нуждается в руководстве, в опеке, я уверен, если бы он был вдвинут в массу людей со здравыми мыслями, с честными стремлениями, то нужно бы было самые ничтожные усилия, чтобы из него сделать еще годного и честного гражданина для общества[818].

Как видим, адвокат возвращал общественному мнению обвинения, выдвинутые против молодых людей, которые оказались один на один с вредными идеями, будучи при этом отринуты людьми со здоровыми мыслями. Тем самым теперь эти здравомыслящие люди должны были задуматься и о степени своей собственной вины в том, как трагически оступилась брошенная ими молодежь.

То, что в середине XIX века русская литература мыслилась как влиятельная сила, оказывающая большое воздействие на читателей, особенно на молодежь, которая вдохновлялась фразами и позами героев, – уже хорошо изученный сюжет[819]. Материалы каракозовского дела отчетливо показывают, как следственная комиссия под руководством Муравьева уже 24 апреля 1866 года обвинила «петербургскую прессу» в опосредованном участии в покушении через «необузданное и зловредное направление». Помета Александра II «необходимо»[820] напротив предложений Муравьева «обуздать» печать придавала обвинительному тону Муравьева монаршее одобрение. Как уже говорилось выше, Муравьев опубликовал свое обвинение в заметке об итогах следствия, прочно связав в нем литературу с «разрушительными началами».

Подозрения следователей против литераторов как разрушителей устоев отчетливо прослеживались с николаевского царствования. Возможно, приписывание литературе огромного разрушительного потенциала было связано именно с полицейскими попытками сдерживать и контролировать литературу. В частности, на процессе над каракозовцами подсудимому Бибикову был предложен вопрос о том, что именно он имел в виду, когда говорил товарищу, что покушение, «вероятно сделал отъявленный нигилист, начитавшийся „Русского слова“»:

Председатель: Кого же вы знали из состоящих в числе лиц, действующих в партии «Русского слова», из каких людей она состояла?

Бибиков: Я никого не знаю, а я сделал заключение по защите Базарова.

Председатель: Объясните, что это значит.

Бибиков: Базаров – действующее лицо в романе «Отцы и дети», и «Русское слово» защищало его[821].

Примечательно, что обвинение литераторов и журналистов снимало ответственность с читателей как с жертв «разрушительных начал». Адвокат Худякова, известный публицист В. П. Гаевский позволил себе особый выпад против публики, представив перед судьями Верховного уголовного суда своего подзащитного как жертву общественного обвинения. Как уже говорилось выше, исследователь фольклора Худяков был самым известным деятелем из подсудимых; обвинение требовало для него смертной казни.

Гаевский начал с того, что напомнил основные пункты обвинения: Худяков обвинялся в том, что снабдил деньгами Каракозова на покупку пистолета и подговорил Ишутина учредить в Москве тайное революционное общество. Дальше Гаевский давал ход своему красноречию, объявляя, что еще до начала суда над его подзащитным тот уже был обвинен печатью:

Кроме этого обвинения, существует еще другое, даже более тяжкое обвинение, о котором я тем более считаю обязанностью сказать, что оно не было предъявлено подсудимому, что он даже и теперь не подозревает о существовании такого обвинения, а между тем оно страшно вооружило против него общественное мнение. Я говорю о передовых статьях, напечатанных в Московских ведомостях от 22, 26 и 28 августа за номером 163, 168 и 180. Хотя в них Худяков и не назван, но эта таинственность, которую легко было разоблачить, еще более раздражала любопытство, еще более возбуждала предубеждение[822].

Затем Гаевский приводил выдержки из статей, придавая им значение «печатного обвинения». Так, катковская газета сообщала, что «из всех лиц, привлеченных по делу Каракозова, не исключая и самого Каракозова, только одно оказывается имеющим серьезное политическое значение»; что «единственное лицо в этом деле, имеющее политический характер, есть тот непоименованный в статье „Северной почты“ агент, живший в Петербурге, издававший народные книги и ездивший летом прошлого года за границу»; что «он находился в связи с польскими революционными деятелями»; что, «по собственным показаниям Каракозова, он был укреплен в своем решении сношениями с этим человеком и еще одним медиком»; что он «впервые бросил в кружок школьников-нигилистов мысль о цареубийстве» и т. п.[823]

В стенограмме процесса видно, что против пяти строчек предъявленного официального обвинения из двух пунктов адвокат приводил двадцать шесть строк, как он выражался, «печатного обвинения, брошенного почти накануне судебного следствия». Перенеся акцент с государственного обвинения на незаконное обвинение в печати, Гаевский построил свою защиту на противопоставлении действительных фактов жизненного пути молодого ученого Худякова стереотипным обвинениям против него «Московских ведомостей».

Адвокат Худякова подчеркивал, что, когда вся российская молодежь начала 1860-х годов «играла в революцию», его подзащитный, будучи студентом, уже занимался наукой и даже был награжден медалью Российского географического общества. Гаевский рассчитывал убедить судей в исключительных успехах молодого ученого и стремился подкрепить их доказательствами. В частности, сохранилось письмо Гаевского академику П. П. Пекарскому, в котором он спрашивал, не было ли отзывов Академии на труды Худякова[824].

Защита Гаевского исходила из искренности научного поиска молодого ученого. Худяков не признавал свою вину и подчеркивал чистосердечность своего желания участвовать в организации лучшего, более справедливого общественного устройства. Интересно, что в своем объяснении для следственной комиссии он противопоставлял свое «искреннее убеждение» и знание о справедливости «неискреннему» поведению угодных властям представителей образованного класса:

Человек, переставший быть рабом, должен быть свободным, а без права выбирать чиновников и требовать их к отчету, он остается рабом своего начальства. Все дворянство, все чиновничество, вся молодежь разделяют мысль о самоуправлении и политической свободе. Сам Катков не искренний монархист, еще так недавно он проповедовал всем об Английской конституции. В 40 лет не увлекаются по молодости.

Существующий порядок – по моему искреннему убеждению – не может оставаться в таком положении долее десяти лет. Полицейские меры вызовут только крайнее раздражение… Поэтому – мое искреннее убеждение – что в видах народного блага и общего спокойствия всего лучше было бы предупредить революцию снизу, сделав революцию сверху[825].

Как видим, Худяков подчеркивал, что молодежь хочет того же, что и другие образованные группы – служащие режиму чиновничество и дворянство. При этом он пытался уличить тех, кто очерняет идеалы молодежи, в частности Каткова, в лукавстве, напоминая, что тот, будучи далеко не юношей, в конце 1850-х годов был сторонником английского либерализма. Отказывая Каткову в возможности переменить увлечения «по молодости», он намекал на смену идеологической конъюнктуры после Польского восстания 1861–1863 годов, для победителя которого, генерала Муравьева, он и писал свое объяснение.

Объединяя российское чиновничество, дворянство и молодежь в группу, которая желала политической свободы и самоуправления, Худяков не только пытался оспорить основную версию следствия о польском следе в каракозовском деле, вдохновленном иностранными врагами России, ранее подбившими на восстание поляков. Он пытался объяснить, что искренняя тревога за судьбу отечества, а не преступные планы двигали им в частности и молодежью вообще.

Взяв на себя ответственность за свои убеждения, Худяков присоединялся к той части обвиняемых, которые на процессе не признавали себя виновными. Большинство подсудимых соглашались с обвинением, но настаивали на том, что все антиправительственные разговоры они вели сугубо «теоретически», «в теории» и все это были «пустые разговоры»[826]. Сам Каракозов пытался оправдать себя тем, что его «наклонность к преступлению» была следствием не только «болезненного состояния», но и влияния «обстоятельств» студенчества:

Я был в университете, а, как известно, все студенты читают прокламации, у них есть тетрадки, есть запрещенные сочинения, которые, бог знает как, попадают к нам из-за границы, – очень естественно, что при таких обстоятельствах у меня родилась наклонность к преступлению[827].

Отметим, что генеалогию своего преступления Каракозов называл «естественной» и внешней, не зависящей от его воли. Ишутин также объявлял себя нездоровым. По этой ли причине или войдя в роль заботливого отца, адвокат Ишутина Стасов поручил своей жене написать прошение о помиловании от лица Ишутина[828]. В нем содержались такие строчки: «Я же, Государь, только заблудший сын, но искренно и глубоко раскаявшийся преступник, не ведавший, что творил»[829].

На этом фоне особенно интересны те, кто вели себя на процессе не как «дети», а как взрослые люди, всецело принимая на себя ответственность за свои действия и не признавая своей вины. Материалы судебного дела каракозовцев, в которых подсудимые давали развернутые объяснения своих идей, дают ясную картину принятых ими на себя обязательств. Из протоколов допросов вырисовывается намерение просвещенной молодежи помогать развитию общества из чувства ответственности перед народом. Об этом говорили не только слова их объяснений, но и дела лидеров московского кружка Ишутина. В 1864 году Ишутин, Каракозов и Ермолов приняли деятельное участие в открытии школы для малообеспеченных мальчиков (школа П. А. Мусатовского), в которой они и преподавали в течение учебного года, с ноября 1864-го по июнь 1865 года.

Суд по совести над блудным сыном и ускользающая милость

Покушение на царя-освободителя потрясло Россию и поколебало основы еще только формирующегося состязательного суда. Впервые в российской истории стрелявший в монарха террорист получил право на юридическую защиту по новым правилам дарованной монархом судебной реформы. Это право ясно поставило вопрос об ответственности общества, участвовавшего в суде над Каракозовым и его предполагаемыми сообщниками в разных ролях – обвинителя и защитника. На длительных заседаниях суда над каракозовцами в сентябре 1866 года в доме коменданта Петропавловской крепости участие адвокатов обозначило нечто кардинально новое – первую в российской истории попытку примирения общества с обвиняемыми в противоправительственной деятельности. Вина и ответственность получили специфическое практическое понимание, продиктованное «филантропической тенденцией», которая была связана с влиятельными образами, почерпнутыми из печати. Разрабатывавшийся в литературе конфликт «отцов и детей» на процессе Каракозова разрешался христианским прощением отцом блудного сына.

Наиболее отчетливо аллюзия на притчу о блудном сыне прослеживается в разных источниках вокруг фигуры Каракозова. В своих воспоминаниях о ходе процесса Есипович передавал свое удивление по поводу странного поступка председателя суда Гагарина: неизвестно зачем и не согласуясь с правилами судебной процедуры, Гагарин вызвал в судебную залу Каракозова и в присутствии секретаря суда Есиповича сообщил ему, что государь не удовлетворил прошение Каракозова о помиловании, но простил его как христианин. Есипович на этот счет замечал, что, возможно, более человечно было бы не лишать Каракозова надежды на помилование до последнего момента.

Этот упрек в жестокосердии Гагарина основан скорее на рациональном, чем на религиозном понимании сути прощения. Факт христианского прощения в глазах верующего человека, признавшего свою вину, был важной душеспасительной милостью. О том, что в случае Каракозова именно так и произошло, писал в своих воспоминаниях адвокат Стасов. Он утверждал, что никогда больше в своей жизни не видел так страстно молившегося человека, каким он запомнил Каракозова в часовне при комендантском доме перед заседанием с оглашением приговора[830].

То, что Каракозов по своей воле и по общему пониманию ситуации разыгрывал роль блудного сына, можно увидеть в очень интересном документе, сохранившемся в архиве коменданта Петропавловской крепости. В нем рукой приставленного к нему священнослужителя Полисадова были изложены пункты, озаглавленные как «последние чувстовования»[831]. Первым пунктом в этом объяснении от лица Каракозова говорится: «Я умираю с благодарением богу». Затем излагается история покаяния, написанная в рамках притчи о блудном сыне: «После лет детства и невинного отрочества, возмужав, отверг доброе и избрал лукавое… но Бог через сие мое преступление явил милость свою, даровал мне средство спасения в покаянии»[832].

Затем Каракозов обращался к родителям и просил их прощения. Но перед этим он обращался к монарху:

из глубины кающейся моей души умоляю прежде всего, чтобы всемилостивейший государь император даровал мне недостойному христианское всепрощение… и тем возвратил моей совести мир[833].

Так, после раскаяния во «всех неправдах против твоего (царского) Закона», Каракозову было даровано христианское прощение монарха и совести блудного сына возвращался мир. Вообще христианская миссия суда по совести над несостоявшимся цареубийцей, кажется, была важной частью этого необычного процесса. Частная милость императора как христианина лежала в особой плоскости расследования и суда над Каракозовым и всеми остальными подследственными. Из материалов дела известно, что некоторые из них сознавались именно после священнического увещевания. Тем интереснее, что совесть не должна была держать ответ перед стражами порядка. На это указывает запись коменданта крепости Сорокина о том, что «на вопрос Гр. Шувалова (шефа жандармов. – Т. Б.) к протоиерею Полисадову, что говорил преступник Каракозов, тот отвечал, „что он как духовное лицо не в праве говорить“»[834].

По итогам состязательного судебного следствия обвинитель Замятнин отказался от обвинительного акта в отношении четырех подсудимых и в соответствии с формулой ст. 740 Устава уголовного судопроизводства «заявил о том Верховному Уголовному Суду по совести». Еще один человек был оправдан. Три требуемых обвинением смертных приговора суд сократил до двух – Каракозову и Ишутину. Худяков был признан виновным, но его не приговорили к смертной казни. Смертный приговор Ишутину был заменен на более мягкую меру наказания, и казни подвергся только тот, кто стрелял и был схвачен «народом». Как видим, это небывалое дело показало новое значение суда как места действия закона и совести. Соединив закон и совесть, суд стал претендовать на служение «высшей справедливости». Именно о ней, апеллируя к библейским заветам, стали говорить подсудимые и адвокаты на процессе каракозовцев, которых обвиняли в самых страшных преступлениях против государства.

Выстрел в гаранта общего для всех порядка – императора – создал специфический контекст для понимания ключевых понятий Судебной реформы: совести, вины и ответственности. Особенно проблематичным для современников стало осмысление вины и ответственности в частном и публичном ракурсах. Мы уже затрагивали эту тему, рассматривая отношение в обществе того времени к работам Луи Блана: частное чтение смелых французских теорий еще не было основанием для обвинения, а вот общественно-значимые проекты вокруг этого чтения уже становились уликой для обвинения в покушении на основы государственного строя.

Суд над Каракозовым и его товарищами стал серьезным вызовом обновленному правосудию. Он со всей очевидностью показал, что новый гласный суд вершится с опорой на влиятельные художественные образы и старые судебные амбиции читающей публики. Вместе с введением состязательного процесса литература получила возможность реализовать себя на суде в морализаторских крайностях гласного правосудия с участием защитников[835]. Судебный процесс по делу каркозовцев показал опасность новой тенденции морализаторства в правосудии – уже в 1866 году справедливость судебного процесса стала подразумевать милостивое снятие ответственности.

В исключительном случае покушения на монарха сценарий если не прощения, то снисхождения стал радикальной версией общей идеи Судебных уставов 1864 года. Состоялась радикальная интерпретация суда как механизма примирения по милости монарха разных Россий – крепостной и дворянской, образованной и темной, старой и новой. Идея такого примирения артикулировалась защитниками, говорившими о правде и милости, законе и совести.

При этом общественное обвинение на страницах газет Каткова и Краевского выступало с позиции старшего примерного сына милостивого отца. Общественный суд был возмущен самой возможностью прощения. Осознавая свое родство с блудным сыном через причастность к тем идеям, которые привели к покушению, передовая печать в лице «Московских новостей» и «Голоса» требовала «отделить зерна от плевел». Тем самым «общественная совесть» требовала отнюдь не примирения, а войны.

В этой новой сакральной роли суда по совести Александр II быстро осознал угрозу для суверенной власти императора. Раньше милость понималась как суверенное полномочие монарха простить человека, совершившего преступление. Теперь, с введением новых Судебных уставов, совесть стала той силой, которая могла действовать вне юридического закона – милостиво. Милость через совесть как бы становилась частью судебного разбирательства. По воспоминаниям секретаря Верховного уголовного суда над каракозовцами Есиповича, император выговаривал князю Гагарину, что своими мягкими приговорами обвиняемым суд почти не оставил самодержцу возможности проявить свою милость. Как стало возможным, что за толстыми стенами самой главной политической тюрьмы в России на первом процессе над террористом применение новой судебной процедуры привело к «похищению» царской милости? Кто и как ее похитил? – об этом речь пойдет в следующей главе.

Глава 8

Омут и надежда суда по совести: Le mort saisit le vif [836]

Русская литература, в особенности литература XIX века, стала полем «мыслительных экспериментов» общественного переустройства. В изображаемом ею прошлом, настоящем или будущем проектировались ситуации, которые только начинали разворачиваться в реальной жизни. Примеры тому хорошо известны. Смелая утопия художественно слабого романа-эксперимента Чернышевского «Что делать?» (1863) изменила жизни многих молодых людей 1860–1870-х годов. Экспериментальная повестка романа «Отцы и дети» (1862), в котором Тургенев похоронил нигилиста Базарова, тоже вызвала большой ажиотаж. Опыт Тургенева показал, что расправиться с нигилизмом в художественном произведении так же трудно, как в реальной жизни.

Исследователи литературы 1840–1870-х годов давно обратили внимание на ее перформативную роль, без понимания которой нельзя представить, каким образом происходил кардинальный сдвиг общественного развития в это время. Благодаря работам Л. Гинзбург, А. И. Зорина, Д. Я. Калугина, И. Паперно мы представляем, как поколения «деятелей» сформировались на фоне целенаправленного литературного поиска механизмов выражения личности писателя и создания личности читателя[837]. В то же самое время, как показывают А. Вдовин, К. Зубков и другие, вслед за прорабатываемой в литературе «личностью» русского человека возникал и образ «народа»[838]. Для этой книги особенно важным является то, что не только в русской литературе модерная личность осмыслялась через вопросы о норме и ее нарушении. Как показал еще М. Берман, эти вопросы стали своеобразным лейтмотивом осмысления «современности» в мировой литературе XIX–XX веков[839]. Вспомним идею фикс чиновника, героя из «Записок из подполья», вышедших в один год с Судебными уставами. Она заключалась в том, чтобы проявить себя, нарочно не посторонившись перед офицером на Невском проспекте, пусть даже это привело бы к столкновению.

В преддверии открытия новых судов, в которых ведущую роль наравне с законом должна была играть совесть профессиональных и непрофессиональных судей, появились новые литературные произведения с уже полюбившейся русской публике криминальной подоплекой. Исследования legal fiction в России[840] проливают свет на художественное изображение суда и процессы по делам писателей как сферу особой нервозности российского общества XIX века. Гариетт Мурав отметила, что новые формы открытого судебного процесса, и прежде всего защита, делали неизбежным артистическое самовыражение в суде. Театральность нового суда и его опора на литературные типажи представлялись весьма непривычными для современников, часто не готовых к тому, чтобы государственное дело правосудия как будто похищалось неясными силами искусства. Специальные исследования показали, как литераторы с позиции главных судей современности выносили строгий приговор новой профессии присяжных поверенных[841]. «Нанятая совесть» Достоевского – самое известное хлесткое определение новоявленных адвокатов, разоблачающее корыстные манипуляции с нравственностью этих деятелей новых судов[842].

Мы сосредоточимся на важном этапе развития соперничества литераторов и судебных деятелей, на 1866 годе, когда начали работу реформированные суды с обещанной в них «правдой и милостью». Вряд ли случайно именно тогда были опубликованы два очень разных произведения – всем известное «Преступление и наказание» и забытая повесть «Натурщица. Юридическая фикция». В них в оригинальной художественной форме были даны ответы на важнейшие вопросы о суде: кто и как должен судить по совести?

«Школа бессовестности» и воображение совести как общественной силы

С воцарением Александра II тема совести стала важной составной частью обсуждения «обновления» России[843]. В беллетристике она стала соединяться с проблемой оздоровления русской жизни, преодоления болезней прошлого. Известный литератор Н. К. Михайловский писал, что «болезненность» реформировавшейся российской жизни в 1860–1870-е годы лучше всего обозначил беллетрист Глеб Успенский. Он выделял три ключевых недуга России своего времени: «болезнь сердца», «болезнь мысли» и «болезнь совести». Все они вошли в стадию обострения в связи с отменой крепостного права, которая подчеркнула бессовестность старого уклада и его продолжающихся привычек. Именно в этой связи он упоминал известное французское изречение, вынесенное в название этой главы, – «мертвый хватает живого» (le mort saisit le vif)[844].

Г. Успенский ярко показывал, как реалии Великих реформ превратили привычную «бессовестность» русской жизни в драму, которую как конфликт старого и нового художественно предчувствовала и разрабатывала литература:

Освобождение крестьян, то есть одно только понятие об освобождении, сразу внесло невозможный для расслабленных семей, но великий идеал жизни – жизни, основанной на честном труде, на признании в мужике брата; вся прошлая жизнь была именно полным, беспощаднейшим и бесцеремоннейшим нарушением этого смысла – и вот настала гибель… И в эту минуту явились люди, воспитанные в самой густоте неуважения чужой личности, в самых затхлых, разлагающих понятиях, – например, что не думать легче и лучше, чем думать, что не работать лучше, чем работать, что работать должны мужики, а я вырасту большой, женюсь на богатой, поеду за границу и т. д. Этому-то поколению, воспитанному в образцовой школе бессовестности, пришлось лицом к лицу стоять с суровой русской действительностью… Началась с этой минуты на Руси драма; понеслись проклятия, пошли самоубийства, отравы… Послышались и благословения[845].

Отмена крепостного права ощущалась современниками как начало новой эры[846] и давала возможность заклеймить все старые устои праздной дворянской жизни как «образцовую школу бессовестности», которой противопоставлялись новые принципы совестливой жизни. Как видим, Успенский заострял конфликт старого и нового вокруг ценностей труда, уважения к личности каждого и необходимости «думания», что подразумевало и ответственность. Новый суд становился второй после литературы ареной публичного переживания драматического столкновения старого сословного общества и преобразовательной энергии реформ.

Осуждение «бессовестности» развивалось в контексте более широкого интереса модерного общества к преступному и суду во всем читающем мире вне государственных границ. Как указывает Ч. Тэйлор, глобальный процесс секуляризации общественной жизни существенно расширял сферу человеческого (о)суждения[847]. Потеснив религиозный дискурс преступления-греха, юридическая и медицинская наука, журналистика, беллетристика и литература предлагали модерные репертуары говорения о преступлениях и ответственности за них. Все более освобождавшийся от религиозных запретов современный человек пересматривал трактовки преступного. На это его вдохновляли в том числе и новые идеи, например радикальная мысль Гегеля о полезности преступлений во имя прогресса.

Преступное – настоящее и воображаемое – все более волновало публику по мере развития печати[848]. Российские читатели начала 1860-х годов, так же как и везде, интересовались интригующими криминальными сюжетами и узнаваемыми типажами обманутых простушек и коварных городских прощелыг – как реальными, из судебной хроники, так и воображаемыми. Публика наслаждалась тонкой разработкой преступных пороков в оригиналах и переводах французских и английских писателей-натуралистов: Ж. Санд, Бальзака, Гюго, Флобера, Диккенса. Братья Достоевские, рассчитывая на коммерческий успех, в 1861 году стали публиковать в своем «Времени», а потом и в «Эпохе» переводы занимательных судебных процессов из известного французского издания «Causes célèbres de tous les peuples»[849]. Разнообразие пороков современности творчески осмыслялось и на русском материале. В 1864–1866 годах печатался впечатливший публику роман «Петербургские трущобы» Всеволода Крестовского, изображавший мытарства несчастных отбросов общества. Ужасную картину нравов в среде нигилиствующей молодежи рисовали произведения писателей первого ряда, например «Взбаламученное море» А. Писемского, и менее известных сегодня, как роман «Поветрие» В. Авенариуса.

Разные обличения социальной несправедливости и темноты нравов вызывали большое сочувствие и в театре. Так, например, публика тепло принимала пьесу «Самоуправцы» Писемского, в которой помещик-самодур поместил в домашнюю тюрьму изменщицу-жену. Большой интерес публики вызвало то, как тему бесправия женщины и темноты нравов представил Островский в «Грозе»[850]. Активно стал развиваться жанр исторических пьес. В них зрителю предлагалось участвовать в своеобразном суде истории, из настоящего воздавая должное героям и злодеям прошлого[851]. В то время, когда Островский стал называть свою драматургию «народным театром», в исторических драмах помимо преступлений предшествующих поколений стала появляться тема суда народа, который мог быть так же несправедлив, как и суд воеводы[852].

На фоне такого изобилия возможностей для артистического переживания преступлений и несправедливого суда в 1866 году в передовых толстых журналах «Отечественные записки» и «Русский вестник» были опубликованы два необыкновенных произведения русской литературы, которым посвящена эта глава. Они нам особенно интересны потому, что в них петербургские литераторы Николай Ахшарумов и Федор Достоевский максимально заострили конфликт прогрессивных идей и совести героев. Непонятная совесть нигилистов, отрицающих все устои, стала тем темным омутом, который они изобразили накануне открытия новых судов в столицах – в Петербурге и Москве. Имплицитную связь рассматриваемых в этой главе произведений с тревожным ожиданием первых судебных гласных процессов в столицах можно увидеть в том числе и в выборе авторами для своих произведений места действия. Вопреки традиции изображать русские криминальные сюжеты в провинции («Дело» А. В. Сухово-Кобылина, «Убийство в деревне Медведице», «Три суда, или Убийство во время бала» А. С. Панова), Достоевский и Ахшарумов поместили действие своих драм в Петербурге[853].

Малоизвестная «Натурщица» Ахшарумова и «Преступление и наказание» Достоевского сегодня могут казаться несопоставимыми по значению. И действительно, знакомый Достоевского Николай Ахшарумов не стал писателем первого ряда и считается исследователями литературы скорее подражателем, чем оригинальным писателем[854]. Тем не менее близость посыла их произведений была отмечена влиятельным «Современником»[855], в котором оба произведения обличались как бессмысленные и опасные фантазии. При этом повесть Ахшарумова критик «Современника» оценил выше романа Достоевского. Новаторство сюжета «Натурщицы» не раз отмечалось исследователями[856] – впервые в истории литературы повесть была посвящена тому, как героиня произведения инициировала суд над писателем, ее сотворившим и погубившим. Для нас особенно важным является то, что судил его «верховный суд общественной совести».

Фантазия Ахшарумова в «Натурщице» действительно была новаторской – она живописала два особых «литературных» страха, связанных между собой. Первый был навеян предположением, что читатель может чрезмерно увлечься художественным вымыслом и потерять свою свободу воли, подчинившись воле писателя. Писатель, в свою очередь, испытывал страх понести суровое наказание общества за те опасности, которые таило в себе его произведение.

Оба страха не были беспочвенными. Если о воздействии литературных произведений на читателей публика имела смутное представление, то опасность преследования писателя была вполне реальной. Русской публике был, безусловно, известен громкий процесс 1859 года по делу Флобера, обвиненного в развращающем общество умысле романа «Госпожа Бовари». Через семь лет после этого, в середине августа 1866 года в реформированном суде в Петербурге состоялся процесс по делу публициста Суворина в связи с его сборником «Всякие». Как сообщала газета «Голос»,

суд признал виновным Суворина 1. в напечатании оскорбительных и направленных к поколебанию общественного доверия отзывов о постановлениях и распоряжениях правительственных установлений 2. в одобрении и оправдании воспрещенных законами действий, с целью возбудить к ним неуважение. 3. в оскорбительных отзывах о высшем слое общества[857].

Суворина приговорили к двум месяцам тюрьмы и уничтожению сочинения[858]. Сам публицист считал, что «оскорбительность и опасность» его очерков возникли как результат каракозовского дела. Действительно, как говорилось в предыдущей главе, «поколебание общественного доверия», обозначенное в самом первом пункте приговора, было ключевым моментом обсуждения каракозовского дела как в правительственных кабинетах, так и на страницах печати. Другие значимые понятия обвинения – «неуважение», «оскорбительные отзывы» – имели отчетливое морализаторское звучание.

Интересно, что Ашхарумов в петербургских «Отечественных записках» за несколько месяцев до реального суда над Сувориным с участием публики художественно представил то, что подразумевалось в приговоре публицисту: преступную волю писателя и необходимость привлечения литератора к ответственности. Сюжет «Натурщицы» был построен вокруг необыкновенного пересечения реального и литературного миров – главная героиня статская советница Алищева стала жертвой преступной деятельности литератора Чуйкина. Читая журнальную повесть, издаваемую частями, Алищева внезапно осознала, что ее жизнь как сериал, серию за серией, пишет литератор Чуйкин. Для развития сюжета становления «новой женщины» Чуйкин умертвил мужа и детей своей героини и оказался на скамье подсудимых. Фантастическая «Натурщица» вполне реалистично изображала, как работала «авторская власть» Чуйкина и как он был осужден за это «верховным судом общественной совести».

С этой точки зрения особый интерес представляет подробная художественная проработка образа могущественного «верховного суда общественной совести» в повести. Это понятие потом будут применять, описывая суд присяжных, поэтому важно зафиксировать, что впервые в российском публичном дискурсе оно, по всей видимости, появилось в тексте Ахшарумова на страницах февральской книжки «Отечественных записок» 1866 года. В это время Достоевский уже работал над своей драмой «убийства по совести». То, что проблематика совести была центральной для Ахшарумова, как и для Достоевского, становится ясно из отзыва Ахшарумова на «Преступление и наказание», который мы рассмотрим позднее.

Синхронное обращение к совести в двух новаторских драмах 1866 года не было случайностью. Ровесники, выходцы из одного круга – Николай Ахшарумов[859] был братом Дмитрия Ахшарумова, осужденного вместе с Достоевским по делу петрашевцев, – Достоевский и Ахшарумов видели в этических конфликтах современности опасную игру воображения. Оба разоблачали те опасные перевоплощения, которые могли провоцировать в людях разные новые идеи. Эту мысль Достоевский вкладывал в уста следователю Порфирию Петровичу, когда тот разъяснял Раскольникову теоретическую причину убийства старухи-процентщицы:

Тут дело фантастическое, мрачное, дело современное, нашего времени случай-с, когда помутилось сердце человеческое; когда цитуется фраза, что кровь «освежает»; когда вся жизнь проповедуется в комфорте. Тут книжные мечты-с, тут теоретически раздраженное сердце[860].

Почти двадцать лет спустя после казни петрашевцев сорокашестилетний Ахшарумов и сорокапятилетний Достоевский синхронно обратились к книжным мечтам «новых людей» о «свежести» преступлений. Связь их литературных произведений с разворачивавшейся Судебной реформой авторитетно подчеркнул, уже после смерти писателя, А. Ф. Кони, назвав прозу Достоевского «великим делом для нового российского правосудия». Кони писал, что благодаря Достоевскому всем стала понятна необходимость исследовать преступление как «душевное проявление»[861].

Смысл такого исследования в контексте Судебной реформы был очевиден: до реформы доказанный факт совершения преступления почти автоматически подразумевал вину обвиняемого, осуждение и наказание. Теперь же вопрос о вине подсудимого рассматривался более широко. Новый формат судебного процесса – публичность, обязательность судебной защиты и обращение к совести присяжных – требовал исследования вопроса о действии преступной воли подсудимого. Такие факторы, как воздействие на него внешней среды и состояние его души, теперь стали влиять на понимание вины. «Преступление и наказание» и «Натурщица» были своеобразными мыслительными экспериментами, в которых делалась попытка показать, как могла инструментализироваться совесть для выяснения истины и восстановления нарушенного порядка.

Сопоставляя «Натурщицу» и «Преступление и наказание», можно увидеть, как Ахшарумов и Достоевский, пострадавшие от жестокости приговора петрашевцам в 1849 году, откликались на новую реформаторскую повестку суда. В своих произведениях они моделировали возможные сценарии реализации дарованных царем прав и учреждений. Воля одного и группы, личная и общественная совесть – вот злободневные понятия, которые новаторски разрабатывали Достоевский и Ахшарумов, подготавливая публику к грядущему реальному обсуждению преступлений и ответственности за них в обновленных судах. Так как «Натурщица» не относится к широко известным произведениям, то мы начнем с ее сюжета, делая акцент на проблематике ответственности, правды и совести.

«Юридическая фикция» Ахшарумова

Николай Ахшарумов был публицистом, близким другом одного из разработчиков судебной реформы Д. А. Ровинского (Ахшарумов умер в его имении). Возможно, благодаря разговорам с Ровинским в «Натурщице» герой-нигилист (образ весьма популярный в то время в литературе) оказался на в Санкт-Петербургском верховном суде общественной совести. Главный герой Чуйкин, молодой писатель «нового направления», изображен весьма схематично, как мрачная личность нигилистического типа. Про него мы узнаем:

Он самолюбив и если заметит, что вы его разрабатываете, то вы от него не добьетесь ни слова правды, но с человеком, который раз приобрел его доверие, он говорит охотно и порой откровенно до гадости[862]. (Курсив мой. – Т. Б.)

Обратим внимание на глагол «разрабатываете». В то время, когда науки и искусства, по словам «Современника», стали разрабатывать «тайну о человеке», литератор Чуйкин «разрабатывает» других, сам при этом оставаясь закрытым. Его собственные мотивы не вполне ясны. Лежащий в основе повести конфликт состоит в том, что героиня поднимает бунт против создавшего ее автора, а верховный суд общественной совести по ее иску «разрабатывает» самого Чуйкина, признает его виновным и осуждает.

Вся повесть Ахшарумова – по сути, следствие, переходящее в судебный процесс. Суд над писателем как фабула повести начинается с описания героя с помощью свидетельств о нем его знакомых, которые, как мы понимаем, гипотетически могут быть приложены к «делу» Чуйкина. Сам же рассказчик, от имени которого ведется повествование, выступает в роли незримого судьи действий, мыслей и чувств своих героев, а свой рассказ он называет изложением «фактов», что соответствует представлениям натуральной школы о миссии писателей – изображать факты действительности.

Таким фактом для читателя становится фантастическая связь Чуйкина с Алищевой. Если описание Чуйкина, составленное из отзывов, является довольно подробным, то про Алищеву рассказчик сообщает очень коротко:

в наружности ее не было ничего миловидного или блестящего, ничего с первого раза привлекательного или отталкивающего; это был просто тип сильной, породистой женщины. Чуйкин знал эту женщину – это была Елена Григорьевна Алищева, жена статского советника Василия Ивановича Алищева и мать двух детей[863]. (Курсив мой. – Т. Б.)

Тип имеет имя и потому становится героиней. Однако рассказчик, подчеркивая, насколько загадочен Чуйкин и типична Алищева, к удивлению читателя, именно ее делает основной движущей силой в повести. Это становится понятно, когда, встретив Чуйкина, она обращается к нему с требованием, чтобы тот «или делал дело, или оставил ее покое»[864]. Как выясняется, они приятельствуют, а дело, о котором идет речь, – это повесть Чуйкина, которую он уже начал было публиковать, но работа застопорилась. В этом он обвиняет Алищеву, точнее, ее «консерватизм» и неготовность к новому. Говоря о том, что вокруг Алищевой все мертвое, он требует, чтобы она двигалась к новому «в интересе великого исторического движения». Алищева отвечает, что дети ей дороже, чем его «писательский интерес», на что Чуйкин грозит, что переделает ее характер и тогда другая женщина вступит в ее права, а также намекает, что дети Алищевой могут пострадать.

Алищева упрекает его за такое «насильство», но Чуйкин настаивает, что ее дети пострадают, если она не выберет новый путь:

Они двадцать раз проклянут свое глупое воспитание и свою обстановку и вашу трусость, которую они от вас унаследуют. Что?.. Правду я говорю?[865]

Алищева соглашается. Чтобы показать новую жизнь Елены Григорьевны, рассказчик вводит в повесть ее мужа Василия Ивановича Алищева. Глазами Василия Ивановича нам представлен ужас перемен, происходящих с его супругой. На ее вечерах по вторникам начинают собираться люди из «каких-то неизвестных сфер общества, которые говорили по-русски, но которых он не мог понять». Они нападают на приятелей статского советника Алищева, и у него начинаются трудности на службе.

Чуйкин между тем энергично пишет новые части повести о женщине, которая встала на путь развития. Рассказчик упрекает писателя в том, что тот в своей повести о «новой» женщине грешит против истины, ведь выбор нового пути его «натурщица» сделала отнюдь не свободно. Когда мужа Алищевой уволили со службы и он заболел, героиня прибежала к Чуйкину с просьбой о спасении, но тот лишь высказал свой приговор: «Он отжил свое, и его час близок»[866].

После смерти мужа все старые знакомые отвернулись от Елены Григорьевны, недвижимость пришлось продать. Рассказчик, перед которым одинаково раскрыты мысли и чувства всех героев, пишет, что Алищева проклинала Чуйкина, «хотя в его повести об этом ни слова не упомянуто». Чуйкин тем временем, что известно одному только рассказчику, задумал новые испытания для нее.

В этом месте рассказчик начинает называть повесть Чуйкина «романом». Такая перемена не случайна: чтобы закрыть для Алищевой дорогу к старому, в повести появляется литератор Брагин, с которым у героини начинается роман. И тут работа у Чуйкина снова останавливается, потому что Брагин не собирается жениться на героине.

И снова Чуйкин вступает в объяснения с Алищевой, принуждая ее отдаться Брагину, поверив его речам о свободе. Но героиня требует брака как фиксации прав супругов:

Я хочу иметь право на то, чем я обладаю; хочу знать, что оно мое и досталось мне не случайно, а то, чем другие владели вчера и что они завтра могут отнять у меня, того мне не нужно, на то я плюю…[867]

Нежелание Брагина вступать в брак Чуйкин объясняет «совестливостью», потому что за будущее никто добросовестно поручиться не может: «то, что будет, никакие контракты не могут вам обеспечить, потому что оно не зависит ни от кого»[868].

Перед нами, по сути, интересное «нравственное» обоснование отказа от законной фиксации брачных отношений. Тема безответственных половых связей молодежи, как мы помним из предыдущей главы, всплывала в прессе как знаковая черта поколения молодых нигилистов, неспособных отвечать за свои чувства и их последствия и тем самым становиться взрослыми. Ахшарумов еще более заострил этот момент. Отказ от прежнего законного порядка, гарантирующего защиту детям, которые родятся в браке, писатель-нигилист называет «совестливым» поступком. Такая перверсия приведет впоследствии Чуйкина на суд общественной совести. Но пока что он опять побеждает волю героини, хотя она и разоблачает его нечестность. Как это происходит?

Алищева напоминает писателю о том, что встала на новый путь ради счастливой осмысленной жизни ее детей в будущем. Но теперь Чуйкин говорит ей, что будущего нет. Поэтому-то он и предлагает Алищевой «брать, что можно», – любовь с Брагиным без обязательств. За этим перевертышем скрывается правда о Чуйкине и новых людях вообще: ни правды, ни будущего у них нет, они калеки, которые, по словам Алищевой, «сваливают увечья на целых людей. Вот правда».

Однако Чуйкин пользуется тем, что знает про чувство Алищевой к Брагину, поэтому он ставит ультиматум: если Алищева не отдастся Брагину, то она его больше не увидит. Героиня в бешенстве клеймит Чуйкина палачом, грозя ему судом и позором:

На площадь, на эшафот к столбу позорному! Куда поведут жену, уморившую мужа, мать, погубившую детей, туда за нею и ты пойдешь![869]

В ответ Чуйкин угрожает ей смирительной рубахой сумасшедшего дома и выгоняет ее.

Чуйкин обескуражен «бунтом» героини, но при этом признает, что «крутовато ее погнул». Он возмущен «эмансипацией» XIX века, когда «яснейшее и бесспорнейшее право человека над человеком – и то не хотят оставить в покое». О каком праве идет речь? О праве творчества и творческого вмешательства в жизнь других людей. Такой вывод можно сделать из слов Чуйкина о том, что бунт Алищевой – это «первый пример в истории творчества. У других такого не было»[870].

Отношения Елены Григорьевны и Брагина заканчиваются после того, как он отказывается признавать ребенка, которым она беременна от него, говоря, что о воспитании детей должно заботиться общество, которому дети будут служить. Здесь мы видим «бытовое» применение новых социальных идей об ответственности общества за детей. Алищева уезжает от Брагина. Вскоре все трое ее детей умирают. После этого начинает разворачиваться юридическая часть этой фантастической драмы, обозначенная в названии «Натурщица. Юридическая фикция». После смерти детей Алищева обращается к бывшему сослуживцу мужа, пьющему подьячему и частному ходатаю Бубликову с вопросом, может ли она жаловаться на того, кто отнял у нее детей. Бубликов находит подходящую юридическую классификацию отношениям Чуйкина к детям Алищевой:

Неслужащий губернский секретарь, Федор Данилов Чуйкин… никогда ни к кому опекуном не был назначен, и буде это звание усвоил, то самовольно[871].

Так подьячий Бубликов из сбивчивого рассказа Алищевой канцелярским путем создает обвинение Чуйкина в самовольном опекунстве над детьми Алищевой. От ее имени пишется бумага с указанием на нарушение закона:

мол, такой-то, ремеслом сочинитель, не будучи по указу законным образом утвержден к детям моим опекуном, а по статье 256-й тома Х-го части 1-й свода законов гражданских, за гласным развратным поведением, не имея на то права, не взирая на сие и в противность прямому смыслу узаконений, оное звание опекуна самовольно себе усвоив, детей моих под разными беззаконными предлогами у меня отнял и куда дел неизвестно, а потому всеподданнейше прошу…[872]

Подчеркнем, что обвинение предъявлено именно Чуйкину, а не Брагину, который является отцом одного из детей. Но Брагин был порождением воли Чуйкина – его «натурщиком», так же как Алищева, поэтому обвинение предъявлено именно автору. Как видим, несколько бесед Алищевой и Чуйкина о ее детях в умело составленной Бубликовым бумаге превратились в преступные действия писателя как неправомочного опекуна. Безусловно, подобная бумага в реальной жизни не могла бы иметь какой-либо ход. На это указывает упоминание в названии повести известной категории римского права – «фикции», которая на русский язык переводилась как «юридический вымысел»[873].

Словарь Даля 1864 года давал не связанное с юриспруденцией, но передающее суть понятия определение: «вещь или дело мнимое, вымысел, плод воображения, мороки»[874]. Этот вымысел, как позднее разъяснял словарь Брокгауза и Эфрона, в праве «использовался, чтобы создать искусственным путем догматическое или историческое основание для известных юридических правил, которые требуются с точки зрения справедливости или пользы, но не могут быть обоснованы средствами действующего права»[875] (курсив мой. – Т. Б.). Для восстановления справедливости в действие повести вводится новая инстанция – «верховный суд общественной совести» – и новое лицо – адвокат.

Этот поворот происходит, когда прошение Алищевой случайно попадает в руки молодого адвоката Зенковича, для которого старик Бубликов, «писарь и сутяга», делает черновую работу. Увидев, что речь идет об отнятых детях, Зенкович очень обрадовался: «на этом одном можно имя приобрести и карьеру составить!»[876] Он приезжает к Алищевой и настаивает на том, чтобы Алищева не встречалась с Чуйкиным, но доверилась «власти», которая, по словам адвоката, может ее защитить, – власти общественной совести.

Именно совесть может увидеть и осудить не очевидную для всех власть Чуйкина над Алищевой и его ответственность за потерю детей. Но как она работает в повести? Ахшарумов создает подробную картину выполнения всех формальных процедур суда по совести лично заинтересованным адвокатом. Зенкович сам вписывает в доверенность, которую ему дает Алищева, что будет представлять ее интересы «в санкт-петербургский верховный суд общественной совести по отделению уголовных дел».

Началось следствие. Следователь явился к Алищевой, а потом к Чуйкину и взял с них подписки о том, что они признают себя подсудными юрисдикции верховного суда общественной совести. При этом, кажется, у Чуйкина нет варианта каким-то образом не признавать свою подсудность суду совести. Это очень важный момент, который, используя название повести, мы можем назвать «фикция совести» – то есть не опирающееся на какие-либо данные представление о том, что совесть есть у всех и все подлежат ее суду. В воображаемом мире «Натурщицы» Ахшарумова, так же как и в реальных Судебных уставах 1864 года, эта «фикция совести» распространялась на всех.

Дальше в повести показано досудебное следствие, из описания которого видно, что суд общественной совести придает большое значение формальностям. После того как Чуйкин дает подписку, следователь предъявляет ему документы, на основе которых он должен будет защищать свои права в суде: доверенность Алищевой стряпчему Зенковичу и его объявление в суд об иске Алищевой против Чуйкина по обвинению в злоупотреблении авторской властью с резолюцией прокурора о производстве следствия.

Получив документы, Чуйкин высказывает возмущение тем, что

всякая тварь, вытащенная вами из грязи, и получившая от вас все, что в ней есть живого, разумного, человеческого, осмелится против вас бунтовать. …Я не могу допустить за ней это право[877].

Следователь усмехается словам Чуйкина и говорит, что в признании Чуйкиным права Алищевой на защиту нет надобности, раз суд общественной совести его допускает. Отметим, что, подписывая бумагу о признании «юрисдикции верховного суда общественной совести», Чуйкин, возможно, надеялся, что сможет отстоять в суде свое личное право автора, право художественного вымысла. Но, как выясняется, суд общественной совести на первое место ставит не личные, а «общественные» права, что показал Ахшарумов во второй части своей повести, посвященной непосредственно процессу по делу Чуйкина. Мы вернемся к суду общественной совести над писателем после того, как обозначим точки соприкосновения повести Ахшарумова и романа Достоевского, сюжет которого, разумеется, не нуждается в подробном освещении.

Право на убийство по совести: его литературная природа

«Натурщица» и «Преступление и наказание» фантастически разрабатывали типичные криминальные сюжеты. Действительно, в газетной хронике вполне можно было прочитать, что после смерти кормильца изнуренная непосильным трудом мать не может содержать своих детей и теряет их или что доведенный до крайности нищенствующий студент убивает ростовщицу и ворует ценное имущество. Однако разрабатывая эти обыкновенные преступления «по совести», Ахшарумов и Достоевский обличали их кажущуюся нормальность, выводя на свет невидимое преступное «новых идей». Они как бы говорили: мы уже знаем про зло старого мира аморальных дворян и преступных чиновников[878], распространяющих вокруг себя разложение, – но так ли бескорыстны их обличители? Ответом на этот вопрос публике представлялось «невидимое» убийство детей Алищевой Чуйкиным и ужасная теория превосходства «право имеющих», стоявшая за воровским убийством Раскольниковым старухи-процентщицы и ее сестры.

Ахшарумов и Достоевский придавали рассказам о преступлениях новое значение, ставя два взаимосвязанных вопроса. Во-первых, вопрос о том, почему совесть преступников позволила им переступить черту. И, во-вторых, может ли осуждение по «общественной совести» быть действенным против того, что позволила совесть индивидуальная. Рассказанные ими истории работали так же, как и произведения современной европейской литературы схожей направленности, среди которых роман Г. Флобера «Госпожа Бовари» (1857) о преступной изменщице-самоубийце, вызвавшей симпатии публики, является, пожалуй, самым ярким примером. Такого рода сюжеты не только развлекали, но и восстанавливали ценность порядка, показывая, как страшно отступление от него, заново утверждали «нормальность» в стремительно модернизирующемся мире[879].

При этом и Ахшарумов, и Достоевский обращали внимание на нечто особенное. В их изображении преступление по совести как будто можно было оправдать в качестве необходимой жертвы в движении к более справедливому и прогрессивному будущему. Кровь по совести порывала с бессовестным порядком, который, как и пошлый муж Алищевой, «отжил свое, и его час близок». Оба писателя показывали, что с готовностью некоторых членов общества к убийству по совести нельзя примириться старым способом: уголовное наказание убийцы (Раскольникова) или общественное порицание горе-жены и матери Алищевой уже недостаточны. Больную совесть нужно лечить через глубокое погружение в анатомию преступлений, вызванных новыми идеями. Такое погружение может дать только литература.

В преддверии открытия новых судов Достоевский и Ахшарумов шли дальше хора других литераторов, сокрушавшихся о бессовестной «буржуазе», как называл ее Достоевский, за фасадом которой скрывались слезы униженных и оскорбленных. Они судили совестливость и честность намерений самих обвинителей и обличителей. В центре их критики был тот ответ на несправедливость современного мира, который предлагали литераторы, воспевающие «право героев» быть над другими и менять ход истории.

«Право» на убийство во благо развития человеческой цивилизации волновало публику XIX века. Исторические и теоретические работы, обсуждавшие свободу героев вставать над другими, например сенсационно популярные труды Томаса Карлейля и Макса Штирнера, были хорошо известны в России и находили отклик в печати. В ответ на них Ахшарумов и Достоевский в своей прозе устраивали следствие над теми, кто разделял людей на «право имеющих» и на «тварей», как называл Чуйкин Алищеву. Они показывали, что идеи превосходства «героев» над толпой бессовестны и опасны, и раз литература дала им почву для развития, то она же должна привлечь их к своему суду.

И Раскольников, и Чуйкин совершали свои убийства с целью утверждения права превосходства прогрессивного будущего над отжившим прошлым. Это право имело литературную, умозрительную природу. Литературные «права» на жизнь других и у Достоевского, и у Ахшарумова были связаны с болезненными фантазиями о будущем. Так, дети Алищевой должны были умереть потому, что в представлении писателя нового направления Чуйкина они мешали ей стать женщиной нового типа. А смерть старухи-процентщицы нужна была для того, чтобы Раскольников убедился в своем праве быть человеком, способным сказать «новое слово».

Целью обоих писателей было показать бредовость литературных теоретических измышлений, их противоречие единственному настоящему – жизни и голосу совести, который отличает правду от лжи[880]. Но если у Ахшарумова фантастическая, умозрительная основа повести даже выведена в названии («фикция»), что отсылало к воображаемому, ненастоящему, то в романе Достоевского она не так очевидна для сегодняшнего читателя. В наши дни гениальная проза создает впечатление максимальной реалистичности описаний мест и героев, но современники читали ее по-другому – как фантастический мир, в котором люди говорят фантастическим языком, а ведут себя еще более странно. Об этом свидетельствуют нападки критиков на «фантасмагорический» стиль Достоевского и даже их оскорбительные предположения о том, что писатель помешался на каторге[881].

Достоевский ясно обозначил литературную природу «Преступления и наказания», придав большое значение в развитии сюжета статье Раскольникова. В этой работе Раскольников изложил теорию разделения людей на человеческий материал и на высших существ, способных сказать новое слово, то есть, по сути, представил теоретическую основу своего будущего преступления. Эта статья, как известно, стала важной зацепкой для следователя Порфирия Петровича.

Ахшарумов в своем отзыве на «Преступление и наказание» настаивал на том, что Раскольников – литератор и у его преступления исключительно литературная основа[882]. Литературоведы также отмечали, что по изначальному замыслу Достоевского Раскольников должен был быть литератором (в сохранившихся набросках романа он даже писал комедию)[883]. Существует версия, что прототипом Раскольникова был известный петербургский критик Виктор Буренин, которому очень симпатизировал Достоевский[884]. Желчный Буренин называл свой особенный стиль «циническим реализмом» или «наглым реализмом». Громя собратьев по перу, включая того же Достоевского, он видел себя обличителем общественной и литературной фальши. Как и Буренин, не доучившись на юриста, Раскольников шел дальше литературных упражнений и брался доказать, что его убеждения о несправедливости общественного устройства не фиглярство – ради них он готов к страшным поступкам.

Еще одним важным сходством «Натурщицы» и «Преступления и наказания» была решающая роль рассказчика. Суд по совести ставил важные вопросы о том, кто является авторитетом в вопросах совести, кто и почему говорит от ее лица. И у Ахшарумова, и у Достоевского на пьедестал верховного совестливого суждения был возведен рассказчик. Его всезнающий и непогрешимый голос удивительно схож в обоих произведениях, что можно объяснить заимствованием из хорошо известной в России с 1830–1840-х годов традиции английского социально-криминального романа[885]. Тем примечательнее некоторые особенности разоблачения рассказчиком своих героев-преступников в «Преступлении и наказании» и «Натурщице».

Из источников по истории создания «Преступления и наказания» мы знаем, что Достоевский много думал над тем, как нужно рассказывать историю Раскольникова. Исследователи романа обращают внимание на то, что он написан как «роман-сознание», в котором от лица рассказчика говорит совесть Раскольникова. Действительно, изначально Достоевский хотел написать роман в форме исповеди убийцы, но потом охладел к этой идее[886]. К работе над романом он вернулся тогда, когда понял, что историю нужно рассказывать

от себя, а не от него… слишком уж до последней крайности все изложить. Предположить нужно автора существом всеведущим и не погрешающим (sic. – Т. Б.), выставляющим всем на вид одного из членов нового поколения[887].

Как видим, так же как и у Ахшарумова, рассказчик – верховный «всеведущий» судья, которому известны все самые сокровенные детали преступлений, витающих в мыслях нового поколения. В обоих произведениях рассказчик и выдающаяся женщина (Соня Мармеладова и Елена Алищева) разоблачают «правоимеющих» новых людей и их теории «нового слова» (Раскольников) или «исторического прогресса» (Чуйкин).

Выбрав для суда над своими героями «не погрешающий» голос рассказчика, Ахшарумов и Достоевский использовали разные модусы осуждения своих героев-преступников. Достоевский опирался на силу божественного Провидения, которое он ставил в основу земного закона. В письме Каткову автор так сформулировал центральную идею «Преступления и наказания»: «Божия правда, земной закон берет свое, и он кончает тем, что принужден (sic) сам на себя донести»[888]. Таким образом, автор романа исходил из заимствованной из греческого основы понятия «совесть», подразумевающей признание силы Провидения и сопричастность божественной вести[889]. Эта церковнославянская основа фиксируется в примерах живого русского языка в словаре Даля, изданного в 1866 году[890].

Подчеркивая, что божья правда совести первична по отношению к требованиям земного закона, в параллельной сюжетной линии Достоевский образом божьего человека, кроткой проститутки Сони Мармеладовой доказывает, что социальная несправедливость может быть преодолена собственной правдой искренней веры. Именно Соня читает Раскольникову отрывок из Библии о воскрешении Лазаря. Чистая вера Сони и ее любовь, а также уверенность следователя в присутствии нравственного начала у заболевшего Раскольникова укрепляют героя Достоевского в возможности воскрешения к новой жизни.

В отношении преступника Чуйкина совесть предстает в исключительно светском виде, как значимая общественная сила. У Ахшарумова в «Натурщице» вообще нет обращения к религиозному, кроме упоминания двух моментов его бытового проявления: отжившие свой век Василий Алищев и темная баба-кухарка крестятся. Осуждение писателя-убийцы Чуйкина происходит по закону: старый канцелярский сценарий обвинения лжеопекуна, состряпанный Бубликовым, усиливается красноречием адвоката в верховном суде общественной совести. Но движущей силой этого осуждения становится моральное обличение Чуйкина его жертвой Алищевой. Именно она обвиняет его в личном «писательском интересе», лишившем ее семьи, и вместе с юристом Зенковичем убеждает суд общественной совести встать на ее сторону. Остановимся подробнее на том, как в преддверии действительного публичного суда, обращающегося к совести судей, Ахшарумов изображал состязательный процесс в Петербурге по фантастическому преступлению писателя Чуйкина.

Обличение скрытого произвола

Описание двух заседаний Санкт-Петербургского верховного суда общественной совести составили вторую часть повести Ахшарумова. В отличие от первой в ней почти отсутствует рассказчик – она изложена в форме стенограммы судебного заседания. Процесс начинался с того, что поверенный Алищевой Зенкович обвинял Чуйкина. Он напоминал, что поэты всегда подлежали суду общественной совести и истцом против них до сих пор являлось одно только общество. Но «созданные писателями лица» теперь осознали свою «нравственную свободу». Елена Алищева – уникальный случай такого пробуждения, поскольку «она поняла, что где-нибудь возле нее недалеко должен быть спрятан механик, невидимо все направляющий к какой-то цели»[891]. Дальше он зачитывал записанную со слов Алищевой историю порабощения ее воли Чуйкиным, после того как она поняла, что живет жизнью героини его повести и открылась писателю.

Затем Зенкович приводил доказательства борьбы Алищевой со злой волей Чуйкина, ссылаясь на «факты»: пропуски в печати частей романа Чуйкина, когда Алищева пыталась бороться с ним против его решений ее судьбы. Свою речь адвокат заканчивал обвинительным вердиктом:

от имени доверительницы моей, обвиняю его в злоупотреблении авторской властью, в соблазне под ложным предлогом и в отнятии детей[892].

На вопрос председателя суда, признает ли Чуйкин свою вину, тот отвечал отрицательно, но подтверждал, что описывал в своем романе именно Алищеву. На вопрос, печатал ли он о ней правду, Чуйкин отвечал, что печатал «правду типическую», то есть «такую, которая восполняет недостатки и соглашает противоречие правды буквальной». Типическую правду он воссоздавал на основе источников, то есть от нее самой и ее знакомых, а затем «определял неизвестное посредством известных его отношений к известному». Таким способом он пытался понять и описать в романе задатки Алищевой и, следовательно, ее желания, мысли, стремление к развитию – «откуда все это идет и к чему привести должно…».

Судебное следствие и ответы Чуйкина показывают, как представлялась герменевтика «типической правды», которая из ряда фактов жизни отдельного человека, соотносимых с представлением о его «типе», выводила понятие этого человека, его желаний и намерений. Эту простую герменевтическую процедуру использовали литераторы натуральной школы, а позднее на нее стали опираться адвокаты уже в реальных судах. Подобные примеры мы видели в предыдущей главе, когда рассматривали защиту обвиняемых в процессе Каракозова.

Тема совести в повести Ахшарумова возникла на судебном процессе в тот момент, когда были предъявлены вещественные доказательства – свидетельства о смерти детей Алищевой. Она не соглашалась с тем, что ее дети умерли в действительности, не признавала эти документы и настаивала на злом умысле Чуйкина:

Без умысла это немыслимо. …Судьба не могла поступить так бессовестно, так мог поступить только злой человек и этого не могло случиться в действительности[893].

Судья указывал на подлинность документов, но Алищева парировала:

А кто мне поручится, что они (метрические свидетельства о смерти детей. – Т. Б.) не входят в состав романа. …Роман – это сфера, в которой не существует границ, которая может все подчинить себе, все поглотить[894].

В ответ на это «судья содрогнулся, потому что был скептик в душе и верил не слишком твердо в действительность существующего»[895], и закончил заседание. Как видим, ключевая фигура верховного суда общественной совести – его председатель – изображен Ахшарумовым сатирически как человек, не уверенный в том, что реальность существует.

Возможно, созданием подобного образа Ахшарумов высмеивал растущую популярность Шопенгауэра у русской публики. Исследователи рецепции Шопенгауэра в России отмечали, что пессимизм немецкого поэта-мыслителя, его критика иллюзорных понятий о воле были очень созвучны русской публике второй половины XIX века. Вероятной причиной тому могло быть ощущение дефицита собственной воли и ответственности в условиях «дарованных прав», прояснение которых жестко регулировалось цензурой. Так, например, настаивавший на том, что именно он привез идеи Шопенгауэра в Россию в 1860-х годах, Тургенев, так же как и Шопенгауэр, рассматривал «человеческую жизнь как „трагикомедию“»[896]. Герои Тургенева, изображенные им как типажи, переживали свободу воли как трагический выбор. Из личных документов известно, что Шопенгауэром были увлечены Л. Н. Толстой, А. Ф. Кони и другие выдающиеся люди. В этой связи изображенный Ахшарумовым суд общественной совести был сатирическим осмыслением проблемы несвободы воли и снятия ответственности, которым эта несвобода грозит.

На следующий день заседание было возобновлено при большом скоплении публики. Адвокат Чуйкина доказывал, что обвинение его клиента – фантастическое, основанное исключительно на воображении: «нет ни одного факта, основываясь на котором, можно было бы не уличить, а даже заподозрить в умысле (его подзащитного. – Т. Б.)». Если допустить правомерность такого рода обвинения, настаивал он, то можно доказать, что «все мы преступники». Ведь каждому «доводилось в письме приятелю или родственнику сообщать о несчастном случае, зная заранее, чем он кончится?». По логике обвинения в таком описании можно обнаружить преступный умысел того, кто предвидит плохой конец несчастного случая. Этот важный прием – обращение к аудитории с целью добиться эмпатической реакции – будет потом часто использоваться в реальных судах. Затем адвокат Чуйкина переходил в наступление и ставил вопрос об умственном состоянии истца, добросовестно начинающего подобный иск, и о его поверенном, который решился взяться за это дело[897].

Поверенный Алищевой в своем ответе адвокату начинал с заявления о некотором моральном превосходстве над своим оппонентом: «по совести я не могу отплатить ему его же монетой и называть нелепицей его речь. Она верна, только в узком смысле»[898]. Дальше он приводил всем известный факт – силу искусства, настаивая на том, что «за искусством мы признаем силу, подчиняющую себе волю общественную». Эта сила основана на том, что, «разъясняя типы», искусство является школой практического развития людей. Эту-то мощную силу Чуйкин направил, чтобы подчинить себе волю Алищевой и, намереваясь освободить ее от детей, отнял их[899].

В конце своего ответа адвокату Чуйкина Зенкович использовал прием, который вызвал большое сочувствие публики. Он заявил, что сразу распознал в своей клиентке «гениальный ум». Осознав гениальность Алищевой, которая «смотрит дальше и шире нас», он «гордился» тем, что «строго следовал ее инструкции». Эту речь приветствовал «торжественный взрыв рукоплесканий». Таким образом, адвокат возвратился к тому, с чего начал свое обвинение: фантастичность обвинения, предъявленного героиней произведения писателю, его создавшему, он представил как прекрасное новаторство современности.

Обратим внимание на то, что в центре аргументации Зенковича лежало понятие «совесть». С него он начинал и им же заканчивал свое обвинение Чуйкина. Манипулировала совестью и Алищева, заявлявшая, что судьба не могла быть так «бессовестна» к ее детям, чтобы допустить их гибель. В ответ на эти моральные обвинения защитник Чуйкина продолжал настаивать на старых представлениях о преступлении и повторял, что «дело лишено основы с фактической стороны»[900]. Но тут вмешивался сам Чуйкин. Писатель попытался защитить себя тем, что цель у него была благородная – сделать из Алищевой «гражданку»:

Вы говорили только об интересе своего клиента (Алищевой. – Т. Б.), а я не приказчик ей и не опекун и не обязан заботиться об ее интересах. Мне нужен был гражданин, бескорыстно ратующий за гражданское дело, а не курица, высиживающая цыплят для хозяйской кастрюли. Все, чего она была вправе ожидать от заданной ей задачи, – это ручательство, что страдает она недаром[901].

Зенкович использовал это неожиданное признание Чуйкина, обращенное к суду общественной совести. Если Чуйкин надеялся найти понимание у суда, разъяснив ему общественную пользу своей работы с Алищевой, то адвокат разоблачал его частный интерес. Зенкович обвинял литератора в том, что тот

делал над Алищевой опыты и результат этих опытов сбывал на рынке беллетристического товара по 75 рублей за лист, а ее заставлял терпеть и биться как рыбу о лед.

Как видим, суд общественной совести заострял проблему соотношения частных и общественных интересов. Этот момент подчеркивал председатель суда, резюмируя для присяжных весь процесс. Он пояснял, чем новый суд совести отличается от старых представлений о суде: он работает не с тем «непосредственным смыслом» ответственности, который подразумевает уголовный закон. Закон «не допускает более одного звена причинной связи между делом и волей» человека, совершившего преступление. Однако в суде общественной совести «мы смотрим глубже и понимаем эту связь в гораздо более обширнейшем смысле»[902].

Председатель указывал, что Алищева считала, что находится во власти Чуйкина, и не сделал ничего, чтобы развеять это представление. Поэтому он ставил перед присяжными вопросы о моральной ответственности подсудимого и о его собственных интересах в этой истории: знал ли Чуйкин, «куда посылал Алищеву своим влиянием, шел ли он сам туда, рисковал ли и жертвовал, как она»[903]. Эти вопросы очень напоминают дискурс вокруг дела Каракозова, вину за которое стремились переложить на врагов России за ее пределами, как было показано в предыдущей главе.

Заключительные вопросы обличали вредную и лживую литературную власть Чуйкина и вред, нанесенный им Алищевой, ее семье и всему обществу:

Каким путем приобрел влияние на истца: правдой или обманом? В чью пользу употребил это влияние: в пользу общества или в собственную? Было ли это влияние существенной и умышленной причиной несчастий истца и потери им общественного положения? Виноват ли в соблазне истца и смерти детей?

Присяжные в повести признали Чуйкина виновным в злоупотреблении авторскими правами, что привело к подтверждению виновности обвиняемого по всем пунктам. В наказание суд общественной совести постановил изгнать Чуйкина «из мира действительной жизни и поселить навсегда в области отвлеченного мышления». Убытки суд предоставил изыскивать гражданским путем.

В ответ на этот приговор Чуйкин выступил с резкой разоблачительной речью, обращенной к председателю:

…на каком основании вы присваиваете себе власть судить представителей литературы, которая одна у нас была и остается единственным действительным судилищем общественной совести? Какой вы судья? Вы актер на подмостках, играющий роль судьи. …Вы угрожаете выгнать меня из сферы действительной жизни, ха-ха, влезьте-ка сами в нее, а потом выгоняйте оттуда других[904].

Действительно, суды по совести еще относились к миру фантазий, и художественная литература как высший разряд печатного слова продолжала наслаждаться монополией в сфере общественной совести. Концовка повести у Ахшарумова показывала, что суд общественной совести вызывал большие сомнения в своей легитимности, особенно ввиду шопенгауэровского пессимизма по поводу воли человека и действительности происходящего. Все формальности, положенные в основу процесса, на деле оказались спектаклем, и Чуйкин смог легко покинуть заседание, не согласившись с приговором верховного суда общественной совести.

Достоевский в «Преступлении и наказании» фокусировался на заостренной Ахшарумовым проблеме несостоятельной юрисдикции совести. Его ответом Ахшарумову стало подробное исследование на страницах романа как преступления, так и наказания через призму божественной природы, осязаемой в виде нравственного чувства каждого человека – совести. Раскольников разрешил себе по совести теоретическое, вдохновленное литературой преступление, с тем чтобы понести суровое наказание от своей совести и переродиться. Возникает закономерный вопрос: зачем тогда нужен суд по совести? Достоевский дал ответ и на этот вопрос тоже, сделав юриста Порфирия Петровича одной из ключевых фигур романа.

Совестливое следствие

У Достоевского судебный процесс по делу Раскольникова описан в эпилоге и весьма кратко – буквально на полутора страницах. В соответствии со временем публикации в «Русском вестнике» все самые важные события в нем происходят в дореформенное время. Про следователя Порфирия Петровича на страницах «Преступления и наказания» говорят, что «теперь при реформе нам таких людей надо практичных»[905]. То, как следователь ведет Раскольникова к признанию, соединяя юридические формы досудебного следствия и моральное давление, фиксирует интересный момент перехода к новому правосудию.

Между Раскольниковым и Порфирием Петровичем, как известно, проходит три «интеллектуальных поединка», когда следователь атакует Раскольникова, а тот защищается. Это противостояние интересным образом соединяет рациональные и моральные выпады сторон, при этом побеждает не рациональное доказательство, но совесть и «посланная богом черточка» следователя. Эта черточка в более широком плане – это совестливость и преступника, и следователя. Мы остановимся на поединках более подробно, чтобы показать, как Достоевский разрабатывал в них тему совести.

Первый эпизод их состязания начинается с «вызова» Порфирия Петровича, который тот бросил Раскольникову публично, заведя разговор о его статье и умышленно исказив ее. Раскольников «разом понял, в чем дело и на что его хотят натолкнуть; он помнил свою статью. Он решился принять вызов». Однако на самом деле всеведущий автор показывает, что поединок начался еще раньше, в голове Раскольникова, когда он нарочно стремился к встрече со следователем, чтобы узнать о ходе расследования. Это очень важный момент, потому что, как верно отметил Ахшарумов в своем критическом отзыве, такой человек, как Раскольников, – наделенной совестью, добрый, благородный и честный – никогда бы не совершил убийства[906]. Этот «художественный просчет» Достоевского, позволивший критикам обвинять его роман в фантастичности, рельефнее обнаруживает главную мысль автора о суде совести. Если бы у Раскольникова не было совести, то его никогда бы не разоблачили. Совесть индивидуальна, ее воздействие не может быть внешним.

Еще до того, как Порфирий начал нападать, Раскольников про себя уже подозревает следователя в том, что тот подозревает его:

Врете, не дамся! Ведь это еще не факты, это только мираж! Нет, вы давайте-ка фактов! И квартира не факт, а бред; я знаю, что им говорить… Знают ли про квартиру-то? Не уйду, не узнав! Зачем я пришел? А вот что я злюсь теперь, так это, пожалуй, и факт! Фу, как я раздражителен! А может, и хорошо; болезненная роль… Он меня ощупывает. Сбивать будет. Зачем я пришел?[907]

Раскольников два раза задает себе этот вопрос, и читатель начинает понимать, что осознание убийства подчиняет волю Раскольникова, но сам он объясняет свою тягу к Порфирию Петровичу рациональным стремлением узнать, какие «факты» есть у следствия. И Порфирий Петрович дает ему такую возможность – он предъявляет статью Раскольникова как факт, на основании которого того можно подозревать.

Порфирий Петрович сознательно утрирует и заостряет, спрашивает, правда ли, что в статье есть намек на то,

что существуют на свете будто бы некоторые такие лица, которые могут… то есть не то что могут, а полное право имеют совершать всякие бесчинства и преступления, и что для них будто бы и закон не писан. …Обыкновенные должны жить в послушании и не имеют права переступать закона, потому что они, видите ли, обыкновенные. А необыкновенные имеют право делать всякие преступления и всячески преступать закон, собственно потому, что они необыкновенные[908].

Вынужденный защищаться Раскольников утверждает, что все великие законодатели были преступники, потому что ломали древние законы и утверждали новые, часто переступая через кровь. Он отрицает претензию на оригинальность этой концепции, говоря, что такого рода суждения уже не раз печатались, но проясняет суть своего высказывания:

Я просто-запросто намекнул, что «необыкновенный» человек имеет право… то есть не официальное право, а сам имеет право разрешить своей совести перешагнуть… через иные препятствия, и единственно в том только случае, если исполнение его идеи (иногда спасительной, может быть, для всего человечества) того потребует[909].

Здесь обращает на себя внимание стремление Раскольникова дистанцироваться от юридической сферы. Он не употребляет слово «закон», при этом трижды использует слово «право», причем один раз в метаязыковом плане, специально поясняющем, что речь идет не о юридическом праве.

Порфирий Петрович понимает, что закон Раскольникова не интересует. Для него совесть важнее, и если совесть позволяет (а тем более если заставляет) нарушить закон, то он может быть нарушен человеком с подобными мыслями. Но для начала следователь должен убедиться, есть ли у Раскольникова совесть. Диалог из нравственно-юридической сферы переводится им в христианскую.

– Так вы все-таки верите же в Новый Иерусалим?

– Верую, – твердо отвечал Раскольников; говоря это и в продолжение всей длинной тирады своей, он смотрел в землю, выбрав себе точку на ковре.

– И-и-и в бога веруете? Извините, что так любопытствую.

– Верую, – повторил Раскольников, поднимая глаза на Порфирия.

– И-и в воскресение Лазаря веруете?

– Ве-верую. Зачем вам все это?

– Буквально веруете?

– Буквально.

– Вот как-с… так полюбопытствовал. Извините-с[910].

Раскольников почувствовал, куда клонит Порфирий, и поэтому соврал, чтобы Порфирий поверил в его христианское мировоззрение и оставил бы свои подозрения. (В действительности Раскольников не верит в Бога и признается в этом Свидригайлову, когда причины врать у него не было: «Я не верю в будущую жизнь»[911].)

Но первый поединок героев происходит публично, в присутствии других людей, что спутывает все карты Раскольникова. В диалог вмешивается простоватый Разумихин и произносит ключевую для всего романа фразу, не осознавая, что подыгрывает в этом Порфирию Петровичу:

Ведь это разрешение крови по совести, это… это, по-моему, страшнее, чем бы официальное разрешение кровь проливать, законное…[912]

Эмоциональное обличение Разумихина напоминает нам слова адвоката Чуйкина о том, что каждый может быть обвинен в убийстве, просто описывая какую-то убийственную реальность. Порфирий сразу же подхватывает эту брошенную ему подсказку: «Совершенно справедливо, страшнее-с».

Теперь Раскольников не только не может спрятаться за собственную совесть, она становится главной, если не единственной уликой против него. Понимая это, он теперь сам старается вернуть разговор в юридическую плоскость, которую вначале избегал:

Вот он (он кивнул на Разумихина) говорил сейчас, что я кровь разрешаю. Так что же? Общество ведь слишком обеспечено ссылками, тюрьмами, судебными следователями, каторгами – чего же беспокоиться? И ищите вора!..

Но Порфирия уже не сбить, он наконец понял, что совесть – слабое место Раскольникова, и бьет именно туда:

– Вы-таки логичны. Ну-с, а насчет его совести-то?

– Да какое вам до нее дело?

– Да так уж, по гуманности-с.

– У кого есть она, тот страдай, коль сознает ошибку. Это и наказание ему, – опричь каторги[913].

Так, на импровизированном поединке между обвинением и защитой с привлечением наивной публики в лице Разумихина, Достоевский вкладывает в уста Раскольникова центральную мысль романа. Но вот осознает ли Раскольников свое заблуждение или нет и как будет действовать его совесть – эти вопросы держат в напряжении читателя на протяжении всего повествования.

Второй поединок происходит на следующий день уже совсем в другой обстановке – в кабинете следователя, куда Раскольников приносит бумагу по поводу заложенных им у убитой старухи часов. Порфирий Петрович заводит с ним «дружеский» разговор, и Раскольников пытается изобличить его в том, что это лживый прием ведения допроса. Придя в крайнее раздражение, он требует прекратить издевательское мучение и допрашивать по «форме». На это Порфирий Петрович объясняет ему, насколько условны юридические формы:

ведь общего-то случая-с, того самого, на который все юридические формы и правила примерены и с которого они рассчитаны и в книжки записаны, вовсе не существует-с по тому самому, что всякое дело, всякое, хоть, например, преступление, как только оно случится в действительности, тотчас же и обращается в совершенно частный случай-с; да иногда ведь в какой: так-таки ни на что прежнее не похожий-с[914].

А неформальное ведение следствия, как разъясняет Порфирий Петрович Раскольникову, намного «выгоднее»:

Форма, знаете, во многих случаях, вздор-с. Иной раз только по-дружески поговоришь, ан и выгоднее. Форма никогда не уйдет, в этом позвольте мне вас успокоить-с; да и что такое в сущности форма, я вас спрошу? Формой нельзя на всяком шагу стеснять следователя. Дело следователя ведь это, так сказать, свободное художество, в своем роде-с или вроде того… хе-хе-хе!..[915]

Именно против такого «художественного» обвинения, опирающегося на воображение, яростно протестовал адвокат Чуйкина в суде. Он требовал от обвинителя фактов. То же самое хотел узнать и Раскольников – на оба поединка со следователем он идет только потому, что его гложет вопрос: «Могло ли под этим скрываться хоть что-нибудь похожее на факт, на положительное обвинение?».

В ответ на этот подразумеваемый вопрос Порфирий Петрович указывает ему по-свойски на то, что кроме «действительных», как он их называет, фактов есть еще и натура: природа, характер, темперамент, которые уличают подозреваемого больше, чем факты.

Ну-с, так я вам теперь, родимый мой, всю подробную правду скажу насчет того, то есть частного случая-то: действительность и натура, сударь вы мой, есть важная вещь, и ух как иногда самый прозорливейший расчет подсекают! …Да натура-то бедненького следователя выручает-с, вот беда![916]

Раскольников взбешен самоуверенностью следователя, демонстрирующего, что именно он со своим знанием натуры преступника полный хозяин положения. Не получая от следователя факты обвинения, Раскольников выходит из себя. Он требует официально предъявить ему обвинение, допрашивать по форме. Учившийся на юриста Раскольников знает, что эта форма должна его защищать. Более того, по новым Уставам 1864 года, в отличие от старого порядка, на судебном следствии перед лицом публики, судей, защитника и обвинителя, подсудимый мог отказаться от показаний, данных на следствии. Но страдание Раскольникова во время второго поединка прерывается внезапным самооговором маляра Миколки. Раскольников как будто спасен: есть факт признания в убийстве, которого от него не смог добиться Порфирий.

Для третьего поединка Порфирий Петрович сам является в комнату Раскольникова с «повинной». Этот последний акт противостояния показывает, что задача Порфирия Петровича шире, чем просто обвинить Раскольникова, – он утверждает их равенство по совести. Наличие у Раскольникова совести ставит его в один ряд со следователем. Оба они порядочные люди, джентльмены, и в этом смысле Порфирий вправе рассчитывать на признание Раскольникова как на джентльменский поступок.

Вот что-с: я, может быть, и очень виноват перед вами выхожу; я это чувствую-с. …И знаете, как-то оно даже и непорядочно между нами тогда вышло, не по-джентльменски. А ведь мы все-таки джентльмены; то есть, во всяком случае, прежде всего джентльмены; это надо понимать-с[917].

Заведя разговор о равенстве, Порфирий опять снова упоминает о совести, как и во время первого поединка, когда он спрашивал про совесть убившего «по праву». Тогда он тоже намекал на умозрительность деления на высших и низших существ в статье Раскольникова – ложь этого предположения как раз должна была разоблачить совесть. Теперь Порфирий пришел, чтобы «доказать, что и я человек с сердцем и совестью. Искренно говорю-с»[918].

Слова «и я с сердцем и совестью» относятся к их воображаемой общности с Раскольниковым. Порфирий Петрович рассказывает, откуда у него взялась уверенность в том, что убийца именно Раскольников. Как и в первом поединке, он снова говорит о статье, но теперь принимает сторону не обвинителя, а защитника Раскольникова. Он признает за Раскольниковым-автором право как на художественный вымысел, так и на добрую основу статьи – юношескую неподкупность автора:

Статья ваша нелепа и фантастична, но в ней мелькает такая искренность, в ней гордость юная и неподкупная, в ней смелость отчаяния; она мрачная статья-с, да это хорошо-с. Статейку вашу я прочел, да и отложил, и… как отложил ее тогда, да и подумал: «Ну, с этим человеком так не пройдет!»[919]

Говоря о том, как разные косвенные указания на виновность Раскольникова стали доходить до следователя, он опять упоминает «английскую поговорку», подчеркивающую разницу между подозрением и доказательством. «Джентльмен-следователь» тем самым объективно, «по-английски» признается, что все улики против Раскольникова косвенные, основанные на психологии и человеческой страсти следователя-сыщика:

Все ведь это одно к одному-с, одно к одному-с, Родион Романыч, голубчик! Ну как тут было не повернуться в известную сторону? Изо ста кроликов никогда не составится лошадь, изо ста подозрений никогда не составится доказательства, ведь вот как одна английская пословица говорит, да ведь это только благоразумие-с, а со страстями-то, со страстями попробуйте справиться, потому и следователь человек-с[920].

Совестливый следователь опять использует отсылку к английскому правосудию джентльменов, чтобы признаться в своей пристрастности к Раскольникову. В словарях того времени помимо традиционного обозначения «человека благородного происхождения»[921] появилось новое понимание «джентльмена» как «всякого порядочного человека, исполненного чести и благородства»[922]. Именно это, новое значение, судя по всему, имел в виду Порфирий, когда советовал Раскольникову сознаться. В основе его предложения опять не было никаких фактических улик. Рациональному объяснению своей уверенности в виновности Раскольникова он противопоставлял фантастическое доказательство: «послал господь черточку». Раскольников пытался выспросить, что это за черточка, и продолжал защищаться, говоря, что следователь в очередной раз использует психологические приемы. Порфирий Петрович подчеркивал, что теперь никакие приемы ему не нужны:

Э, полноте, что мне теперь приемы! Другое бы дело, если бы тут находились свидетели; а то ведь мы один на один шепчем. Сами видите, я не с тем к вам пришел, чтобы гнать и ловить вас, как зайца. Признаетесь аль нет – в эту минуту мне все равно. Про себя-то я и без вас убежден[923].

Предлагая Раскольникову прийти самому с повинной, следователь объясняет ему выгоду такого шага и опять говорит о совести. После признания будет суд, на котором «ваше преступление вроде помрачения какого-то представится, потому, по совести, оно помрачение и есть. Я честный человек, Родион Романыч, и свое слово сдержу»[924].

Совестливый следователь предлагал совестливому преступнику решить дело до суда явкой с повинной. Про «черточку» – некое объективное доказательство против Раскольникова, которые якобы Бог послал Порфирию Петровичу, больше ничего не говорится. Представляется, что эта черточка – уверенность Порфирия Петровича в том, что у Раскольникова есть совесть.

В набросках к роману есть примечательный диалог между неким юристом и Раскольниковым. В нем юрист вынужден согласиться со словами Раскольникова, что власть имущие везде нарушают государственные законы: «Наполеоны попирали и изменяли их, послабее – управляли ими, еще послабее избегали их». В ответ на это юрист утверждает, что «есть один закон – закон нравственный».

Раскольников как будто отметает этот тезис: «ожесточенная совесть». В итоге он покоряется своей совести и признается. Достоевский выстроил повествование так, что Раскольников убеждается в том, что власть он не взял, силу убийством не добыл и счастья никому не принес, а, напротив, довел себя и своих близких до крайнего несчастия.

Фактически Порфирий Петрович передает Раскольникова суду совести. Рассказывая в эпилоге романа читателям о судебном приговоре реального суда, Достоевский говорит, что он «оказался… милостивее, чем можно было ожидать»[925]. Совесть мучает Раскольникова, но не осуждает:

…ожесточенная совесть его не нашла никакой особенно ужасной вины в его прошедшем, кроме разве простого промаху, который со всяким мог случиться. Он стыдился именно того, что он, Раскольников, погиб так слепо, безнадежно, глухо и глупо, по какому-то приговору слепой судьбы, и должен смириться и покориться пред «бессмыслицей» какого-то приговора, если хочет сколько-нибудь успокоить себя[926].

Речь идет об индивидуальной совести. По совести Раскольников не считает себя преступником. Ему просто не повезло («приговор слепой судьбы»), и в приговоре он не видит никакого смысла. Суд собственной совести, то есть суд на самим собой, – такая же нелепость, как и суд закона: и тот и другой являются источниками страдания, но не исправления. Что же может действительно помочь и исправить?

Невозможная совесть

В набросках третьей, итоговой редакции романа Достоевский писал, что главной идеей «Преступления и наказания» является понимание, «что он (Раскольников) может искупить, может быть добр и что это математика»[927]. Но каким образом «математика» взяла верх?

Суду, который индивидуализирует преступника и возводит искусственные преграды между ним и остальными людьми, Достоевский противопоставляет любовь, объединяющую людей: «Их воскресила любовь, сердце одного заключало бесконечные источники жизни для сердца другого»[928]. Обычно считается, что речь идет о христианской любви (Раскольников под влиянием Сони поверил в Бога и воскрес душой). Но у Достоевского все сложнее. Да, Соня действительно читала ему Евангелие, но Достоевский подчеркивает, что сам Раскольников Евангелия не читал:

Под подушкой его лежало Евангелие. Он взял его машинально. Эта книга принадлежала ей, была та самая, из которой она читала ему о воскресении Лазаря. В начале каторги он думал, что она замучит его религией, будет заговаривать о Евангелии и навязывать ему книги. Но, к величайшему его удивлению, она ни разу не заговаривала об этом, ни разу даже не предложила ему Евангелия. Он сам попросил его у ней незадолго до своей болезни, и она молча принесла ему книгу. До сих пор он ее и не раскрывал.

Он не раскрыл ее и теперь, но одна мысль промелькнула в нем: «Разве могут ее убеждения не быть теперь и моими убеждениями? Ее чувства, ее стремление, по крайней мере…»[929]

В итоге получается, что суд совести в обоих произведениях 1866 года предстает как некая нелепость. У Ахшарумова – это простая фикция, никого ни к чему не обязывающая. У Достоевского иная линия. Совесть заставила Раскольникова сознаться в преступлении, но не более того. Суд приговорил его к каторге, где ему удалось преодолеть свой индивидуализм и возродится через любовь к Соне. Соня у Достоевского – важнейший символ самопожертвования, веры и народности. Любовь к ней и восприятие ее убеждений перемещают Раскольникова из мира индивидуализма и разобщенности в мир коллективного сознания и любви.

Современники оказались не готовы согласиться с мирным исходом истории Раскольникова. Уже упоминавшийся критик Буренин, так же как Елисеев из «Современника», едко критиковал роман за «фантастичность». Этот упрек в болезненности героев и ситуаций, изображаемых Достоевским, и даже обвинение в болезненном воображении самого писателя будут повторяться и дальше. Автор «Натурщицы» в своем отзыве на «Преступление и наказание», так же как и критик Елисеев, решительно выступал против того, как Достоевский заставлял читателя как бы участвовать в преступлении Раскольникова и сопереживать ему[930]. В этом он видел страшный эффект романа: мастерство Достоевского заставляло читателя погрузиться в болото со «склизкой кровью», принять мысли Раскольникова, поверить ему и простить его «помрачение» по совести.

Ахшарумов настаивал на том, что Раскольников – нарушитель порядка, и читатели не могут принять его преступление как нормальное явление и примириться с ним. В своей «Натурщице» Ахшарумов показал, как бредовые мысли могут овладевать такими людьми, как бездельничающая статская советница Алищева, которая слишком верит бессовестным литераторам. Достоевский же, напротив, представил, с какой силой может действовать литература, порождая преступное, и как литературный морок может быть преодолен великодушием совести, с помощью веры в Бога и любви. И Ахшарумов, и Достоевский разными путями приходили к выводу о том, что идея совести – индивидуальна. Она не может быть приспособлена под коллективные нужды. Сцены суда в «Натурщице» демонстрировали, что спектакли общественной совести становились упражнением в риторике.

Возложение на совесть подданных новых обязанностей моральной оценки действительности для уяснения вины за преступление требовало проговаривания общественных конвенций по поводу совести. Бессовестные века крепостного владения одних христиан другими, как подчеркивали Михайловский и Успенский, безусловно, мешали признанию за совестью универсальной для всех силы. Ахшарумов и Достоевский в 1866 году показали, что моральный дискурс обвинения или защиты по совести вряд ли будет действенным без равенства перед законом, без веры в Бога, давшего всем совесть, и без уважения достоинства каждого.

С этой точки зрения особенно важно, что ключевую роль в обоих произведениях играли женщины, которые в реальном суде не могли выносить решения о вине и наказании подсудимых. Тем примечательнее, что в художественном осмыслении работы совести именно они были свободными и деятельными преобразовательницами реальности. При этом обе героини – проститутка Мармеладова и потерявшая семью нигилистка Алищева – были если не преступницами, то нарушительницами норм. Действуя исключительно благодаря своим нравственным инстинктам, не выступая с трибуны совести, они были фигурами, восстанавливающими порядок. Их значение перечеркивало фантазии об «общественной совести» и утверждало приоритет личной моральной ответственности над законным или общественным долженствованием.

Глава 9

Произвол совести?

…Вам [присяжным] дана необъятная власть, власть вязать и решить.

Но чем сильнее власть, тем страшнее ее приложение!

Ф. М. Достоевский. «Братья Карамазовы»

Судебная реформа 1864 года открыла много возможностей для публичного осуждения и оправдания обвиняемых в преступлениях. Публичное, не контролируемое цензурой пространство залы судебных заседаний явилось своеобразным вызовом для русской публики, которая впервые должна была стать активным неформальным участником новой независимой судебной власти. На возвышении своеобразной сцены в условно равном статусе оказались судьи из народа (присяжные), «коронные» судьи, судебные чиновники, свидетели, эксперты и защитники. Это видимое равенство воспринималось как огромная перемена в российской политической истории, сопоставимая с введением конституции[931]. В целом в литературе конституционное значение реформы 1864 года расценивается действительное ограничение самодержавной власти в судебной сфере. Здесь важно обратить внимание на два аспекта. С одной стороны, исследователи отмечают, что несменяемость судей была реальной, а пересмотр судебных решений по требованию монарха отсутствовал[932]. С другой стороны, остается открытым вопрос о том, в какой степени Судебная реформа содействовала признанию и защите либеральных ценностей, то есть охраняла от посягательств права человека, понятия о которых были весьма размытыми. Они мыслились скорее практически, в виде двух принципиальных новшеств судебного процесса: состязательности судебного следствия и суда присяжных[933].

Если посмотреть на реформу суда 1864 года через призму не институциональной, а культурной истории, то самым интересным и недостаточно изученным аспектом в ней будет являться новизна публичности судебных разбирательств. Действительно, «посторонние лица», как они назывались в специальных правилах для посетителей судебных заседаний (см. главу 6), заняв места у судебной сцены или взяв в руки газету с репортажем из судебной залы, переставали быть посторонними. Публичность правосудия предполагала значительное расширение круга вовлеченных в него лиц: «под судом» оказывались и собственно подсудимые, и свидетели, и эксперты, и защитники, и присяжные. И даже судьи. Реформаторы, а потом уже и сами участники правосудия с большой долей нервозности воспринимали эту публичность судебной практики, давшую толчок появлению «криминального чтива» как определенного развлекательного направления периодики[934].

У открытого для суждений суда были и другие серьезные последствия. Как уже было сказано, судебная кафедра залы позволяла высказать больше, чем могло быть напечатано из-за ограничений цензуры. Этот новый импульс свободы привел к интересному соперничеству публичного устного и печатного слова[935]. Оно заострило важные вопросы: кто и зачем должен говорить публично, особенно о «неразвитом» и не говорящем от своего имени большинстве? Преступления выходцев из низшего класса и «развитых» «сограждан» должны были получить моральную оценку неюристов – присяжных, отобранных специфическим образом. Изобретение доступного диалога[936] вокруг суда со всеми слоями общества, в том числе с «плебейской» толпой, не умеющей публично выразить себя[937], хотели представить в понятной всем моральной категории «совести». Какую службу и кому она должна была сослужить в суде, как это работало? Что, кому и зачем демонстрировали участники популярных у публики судебных процессов, помимо исполнения своих непосредственных обязанностей? Ответы на эти вопросы мы попытаемся найти в публикациях периодики о двух судебных процессах и в литературе о суде присяжных, проясняющей ожидания от этого суда.

Следует сказать несколько слов о том, почему мы рассмотрим именно эти судебные процессы. Первый, хоть и состоялся весной 1868 года, стал своеобразным продолжением дела Каракозова, воплотив те «судебно-следственные мероприятия», аффективной участницей которых под влиянием печати стала публика. Враги России и их жертвы со страниц газет «переливались» в читателей, выражаясь словами Л. Н. Толстого, и становились реальностью. Влекли подданных в новый суд требовать восстановления порядка. Второй процесс 1866 года был схож с первым по степени угрозы системе управления. Казалось бы, повод был ничтожный: чиновник Протопопов ударил по лицу своего начальника, графа Коскуля. Но присяжные оправдали Протопопова, что было одним из первых скандальных оправданий явного преступления, вызвавшим обсуждение в печати и даже при дворе. Сами по себе расследуемые преступления не подразумевали посягательств на государственную власть, но то, как они стали рассматриваться, показало, что новый суд стал катализатором непредсказуемых перемен.

Невиновные доносчики

В ночь с 29 на 30 июня 1866 года в Петербурге, в заведении купца Громова на углу Невского и Малой Садовой, произошла крайне неприятная история. Разгоряченный вином кучер Прокофьев с товарищами требовал исполнения на органчике гимна «Боже, царя храни», а парикмахер Фролов, тоже нетрезвый, противился этому. Парикмахер говорил, что негоже сейчас исполнять этот гимн и даже что «ночью царя нет». Именно эти слова Фролова положили начало истории, о которой мы иначе вряд ли узнали бы. Стенограмма судебного процесса была опубликована в газете Министерства юстиции «Судебный вестник»[938] и использовалась впоследствии в дискуссии о праве присяжных участвовать в судебном разбирательстве. Возможно, интерес к этому делу современников был связан с расширением социального состава столичной публики и теми новыми возможностями для высказывания, которые она получила в реформированном суде. Большой толчок этому процессу дало громкое покушение Каракозова 4 апреля 1866 года и счастливое спасение царя представителем народа, как подчеркивала печать того времени.

В непосредственной связи с этими событиями коллежский асессор Тенчиц-Петровский оказался участником скандала, произошедшего холодной июньской ночью 1866 года. Чиновник возвращался домой с островов и заехал согреться чаем в трактир. Там он стал свидетелем разгоревшегося конфликта, описанного выше, и участником происходящего, поскольку и его тоже подключили к требованию играть гимн в честь спасения царя. Он приказал исполнить гимн, «что было сделано три или четыре раза». Однако инцидент этим исчерпан не был. Нетрезвые кучер Прокофьев и его приятель Смирнов были оскорблены заявлениями Фролова и хотели поквитаться с ним. При этом они объявили себя слугами графа Муравьева, который возглавлял следствие по делу о покушении на императора, и потому у них якобы были особые полномочия искать политических преступников. Особенно шумел Прокофьев, называя себя кучером графа. Была вызвана полиция. Городской страж сообщил, что в участке начальства нет, но записал со слов свидетелей все произошедшее.

Дальше началось то, что адвокат чиновника Тенчиц-Петровского назвал позднее «истязанием» своего клиента. В чем же оно заключалось? В ожидании утра из заведения Громова Прокофьев и Смирнов пришли на квартиру к Тенчиц-Петровскому вместе с ним. Они хотели водки или вина, которых не было, пришлось довольствоваться чаем, а потом все трое направились сначала к мировому судье, а от него – к прокурору окружного суда. Ему они подали донос на Фролова с жалобой на дерзкие слова о царе. Судебный следователь отказался возбуждать уголовное дело на основании ст. 297 Устава уголовного судопроизводства, признав парикмахера «истинным, а не ложным, патриотом, возмущенным, что при таких обстоятельствах играют народный гимн – молитву русского народа». Но Санкт-Петербургский окружной суд инициировал дело против Прокофьева и Тенчиц-Петровского, которых обвиняли в ложном доносе.

Спустя почти два года после той ночи, 18 апреля 1868 года, на скамье подсудимых оказались крестьянин Прокофьев (фальшивый кучер Муравьева), крестьянин Смирнов и настоящий коллежский асессор в отставке Министерства Императорского двора Тенчиц-Петровский. Дело обвиняемых в ложном доносе рассматривалось с участием присяжных. В нем особенно интересны три аспекта, которые, с одной стороны, отсылают нас к большому каракозовскому процессу, рассмотренному в седьмой главе, а с другой стороны, показывают, как на практике решались поставленные ранее теоретические вопросы о суде, совести и «народе». Во-первых, на процессе Прокофьева и Тенчиц-Петровского, так же как и на других, защита отрабатывала для своих клиентов сценарий «жертвы». Адвокаты находили неожиданные аргументы, объясняя, почему доносчики, каждый по-своему, действовали не в своей воле. Во-вторых, на процессе обсуждался вопрос о корыстном интересе, который якобы заставил обвиняемых писать жалобу на дерзкие слова Фролова. Обсуждение частной заинтересованности в доносе, продиктованном верноподданническим чувством, стало любопытным преломлением в реальной жизни дискуссии о готовности «простых людей» к Судебной реформе (см. главу 6). В-третьих, процесс по делу доносчиков заострил проблему осознаваемого социального неравенства и разной степени ответственности образованных и необразованных слоев общества перед законом. Эта тема стала одной из самых болезненных, что выявилось уже в 1862 году при обсуждении ее в печати (см. главу 5).

Прокурор Н. Б. Якоби в своей речи сделал акцент на том, что оба подсудимых обвинялись в серьезном преступлении – оговоре парикмахера императорских театров Фролова. Сын крещеного еврея, известного изобретателя из Пруссии, перебравшегося в Кёнигсберг, Якоби добился больших успехов на государственной службе и был одним из разработчиков Судебных уставов. Николай Борисович Якоби был возмущен тем, на каких вымыслах было построено обвинение в государственном преступлении против Фролова. Скорее всего, в 1868 году уже прошел шок, охвативший столицу после первого покушения на императора и пугающих сообщений прессы о том масштабе подпольной антиправительственной деятельности, которую обнаружили после выстрела Каракозова. Но в конце июня 1866 года, в разгар закрытого процесса над ишутинцами, пьяный спор из-за «народной молитвы за царя» в трактире мог быть представлен как антиправительственная выходка.

Подсудимый Тенчиц-Петровский в ответ на предъявленное обвинение показал, что он «не делал доноса, а при заявлении о поступке Фролова был простым свидетелем». В свидетели же он попал потому, что был напуган словами Прокофьева, утверждавшего, что он как «служитель Муравьева» по поручению графа «действовал против политических личностей». Будучи поляком, Тенчиц-Петровский опасался быть принятым за подобную личность, как впоследствии доказывал его защитник.

Как видим, защита была построена на отрицании воли обвиняемого, то есть, выражаясь юридическим языком, на отрицании умысла подсудимого совершить оговор. Чиновник Тенчиц-Петровский настаивал, что, будучи движим страхом, он подчинился воле Прокофьева, который хотел донести на Фролова. Поэтому он написал в тексте доноса, что был свидетелем тому, что сообщал Прокофьев. Крестьянин Прокофьев, в отличие от Петровского, признавал свою вину, но оправдывал себя тем, что не в полной мере владел собой. Он не знал, зачем называл себя кучером Муравьева, так как был изначально пьян в трактире, а потом его поил Тенчиц-Петровский, который «на свой счет» возил его в полицию, к мировому судье и к прокурору. Тенчиц-Петровский, по показаниям Прокофьева, «везде первый» писал донос. Из его слов получалось, что, будучи пьяным и безвольным, он стал жертвой самостоятельной игры доносчика Петровского. Петровский не соглашался с тем, что якобы поил Прокофьева.

По просьбе прокурора было зачитано извлечение из формулярного списка Тенчиц-Петровского, свидетельствовавшее о том, что он окончил Санкт-Петербургский университет, во время происшествия в трактире Громова служил в канцелярии Императорского двора и имел орден Станислава 3-й степени. Затем защитники обоих обвиняемых представляли свидетельства в пользу своих подзащитных. Здесь они были в неравных условиях. Так, о Тенчиц-Петровском суду было зачитано несколько документов. В представлении защиты, эти бумаги должны были убедить присяжных верить чиновнику – невинной жертве пьяного кучера.

Что это были за документы? Первым шло свидетельство, выданное отцу обвиняемого, о том, что его семейство принято под покровительство великого князя Константина Павловича – за помощь, которую ему оказала мать Петровского, когда лошади понесли его экипаж. Это свидетельство показывало, что обвиняемый не имел никакого отношения к полякам-бунтовщикам, напротив, его семейство было обласкано за верноподданнический поступок в отношении брата императора, наместника в Царстве Польском.

Второе свидетельство касалось лично Петровского и демонстрировало, как он стремился укрепить свой особый верноподданнический статус, уже будучи на службе в столице. Суду была зачитана бумага за подписью министра Императорского двора, в которой объявлялась высочайшая благодарность Петровскому за его намерение поднести государю императору портрет матери Петровского.

Третье свидетельство, выданное начальством Петровского, удостоверяло, что тот ни в каких предосудительных поступках замечен не был. Последним было предъявлено письмо адвокату Петровского от бывших сослуживцев подсудимого. В нем говорилось, что они много лет знали Петровского как человека честного, которым не могли руководить предосудительные побуждения.

Защитник крестьянина Прокофьева по фамилии Докс на все эти документально подкрепленные доводы смог предъявить только показания штабс-ротмистра лейб-гвардии конного полка Струкова, у которого Прокофьев когда-то служил кучером. Служба была временной, пока постоянный кучер штабс-ротмистра находился в деревне. Получалось, что даже кучером офицера-гвардейца, а не всесильного Муравьева, крестьянин Прокофьев был недолго, подменяя другого. Однако штабс-ротмистр Струков показал под присягой, что Прокофьев вел себя честно и «никогда ни в чем не был замечен», пьян бывал очень редко, а сильно пьяным Струков Прокофьева не видел. Выходило, что против четырех свидетельств в пользу столичного чиновника приводилось одно показание петербургского гвардейского офицера. Но чиновник был поляком, что не внушало доверия после восстания 1863 года, а о его римско-католическом вероисповедании было объявлено всем присутствующим и продемонстрировано его присягой в суде. Возможно, именно поэтому адвокат предъявил так много свидетельств в пользу благонамеренности и честности Петровского.

Далее в судебном заседании дали показания свидетели, припоминавшие события двухлетней давности. Подсудимые, в особенности Петровский, оспаривали их показания. Так, Петровский настаивал на том, что мировой судья забыл, как чиновник искал у него защиты в ночь происшествия от приставших к нему Прокофьева и Смирнова, потому что в полиции ему не удалось от них избавиться. Петровский подчеркивал, что приходил именно за этим, а не жаловаться на поведение Фролова. Прокофьев возражал и настаивал на том, что чиновник подговаривал его сначала идти жаловаться к мировому судье, а потом в окружной суд и обещал за это 50 рублей. Один из присяжных спросил Прокофьева, как он помнит про 50 рублей, если прежде говорил, что ничего не помнит, потому что был пьян. Не ответив на этот вопрос, Прокофьев уточнял слова Петровского: «пойдем жаловаться на Фролова и получим награду».

Если принять на веру утверждение Петровского, что он был напуган «сотрудниками графа Муравьева», то, вполне возможно, он мог вовлечь шумных «патриотов» в план написания доноса на Фролова. Проходя по инстанциям вместе с простолюдинами, взволнованный Петровский, вероятно, пытался лично проконтролировать, чтобы они не донесли на него. Такой ход событий был вполне возможен, если учитывать подробности, которые рисовали адвокаты обоих подсудимых. Защитник Петровского концентрировался на ужасе своего клиента-поляка по поводу возможного доноса на него. А адвокат Прокофьева настаивал на пьяной потере воли своего подзащитного. Оба защитника, таким образом, добавляли красок утверждениям своих клиентов о потере воли, добиваясь, чтобы присяжные проявили снисхождение.

По версии защитника Тенчиц-Петровского, несчастный чиновник-поляк был запуган и почти взят в заложники пьяными «патриотами». Увидев орденскую ленту чиновника, простолюдины Прокофьев и Смирнов потребовали, чтобы Петровский вмешался в их ссору с Фроловым по поводу гимна. Потом они поняли, что он поляк[939], а он испугался, что они это поняли. Защитник Ланге настаивал на том, что причины для страха у его клиента были серьезные: Прокофьев и Смирнов заявляли, что у них есть мандат от Муравьева, который, как писали газеты, искал польский след в покушении Каракозова. Ланге в своей речи напоминал о том, какая тяжелая обстановка царила в Петербурге в 1866 году. Антипольские выпады в печати в связи с выстрелом Каракозова и относительно недавно подавленным Польским восстанием отразились на «представителях этой нации» – даже знакомые сторонились их.

Ланге объяснял, что все предпринятое далее Тенчиц-Петровским было продиктовано его страхом перед так называемыми сподручниками графа. Чиновник-поляк стремился отвести от себя подозрения в нелояльности – ведь он сам не ополчился первым на парикмахера Фролова, когда тот говорил «дерзкие слова», а значит, мог вызвать подозрения в неблагонадежности. Тенчиц-Петровский пытался мирно разойтись с «приставшими к нему» Прокофьевым и Смирновым, но они не отставали, пока прокурор не принял бумагу о Фролове. Петровский не считал ее доносом, потому что подписал бумагу Прокофьев, а подпись Петровского якобы лишь засвидетельствовала его присутствие при происходившем.

Но эти слова не смягчили прокурора Якоби. В заключительном обвинительном акте он настаивал на необходимости судебного преследования тех, кто умышленно оклеветал Фролова. При этом он подчеркивал, что сидящие на скамье подсудимых принадлежат разным классам общества, и делал акцент на большей виновности именно представителя высшего класса:

Один из них чиновник Тенчиц-Петровский, человек образованный, окончивший курс в университете, лицо должностное; другой подсудимый – простой крестьянин.

Обвинитель даже не называл имени крестьянина, как бы подразумевая, что образованный подсудимый несет бо́льшую ответственность. Якоби заявлял, что не доверяет утверждениям подсудимого о том, что он, будучи представителем «известной нации, должен был опасаться всяких вредных для себя последствий»:

мы, не ошибаясь, можем заявить, что этих последствий быть не могло, что начальство всегда оградило бы его от всяких, направленных на него в этом отношении притязаний и преследований.

Интересно, что не закон, не разбирательство по суду, а помощь начальства упоминал прокурор как средство защиты подсудимого, косвенно соглашаясь с тем, что «преследования» Петровского могли бы быть, но он бы от них не пострадал. Обвинитель далее указывал на то, что Петровский пытается уйти от ответственности, выставляет себя лишь свидетелем в доносе Прокофьева на Фролова. Якоби разъяснял, что статус свидетеля частное лицо может получить только в случае, если оно «призвано» в таком качестве «правительственными или должностными лицами». Те, кто «являются заявить об известном им происшествии пред правительственными лицами» и знают, что их заявления будут иметь последствия, являются обвинителями, или доносчиками. Крестьянина Прокофьева обвинитель тоже уличал в попытке уйти от ответственности и настаивал на том, что тот был не настолько пьян, чтобы не отдавать отчета своим действиям.

Защитник Ланге категорически не соглашался с обвинителем: Якоби-де умолчал о том, что закон, а не начальник должен был предоставить Петровскому защиту. Поэтому Ланге посчитал нужным напомнить, чего требовал закон. Он зачитал начало статьи 132 Уложения о наказаниях 1845 года: «Виновные в недонесении о содеянном уже преступлении приговариваются…», чем подтвердил, что его подзащитный имел все основания опасаться доноса, став свидетелем преступления. Далее Ланге развил свой основной тезис: Петровский не мог по своей воле писать донос на парикмахера Фролова и не считал, что его пишет. В обоснование этого утверждения адвокат остроумно обыграл тезис обвинителя об особом статусе Петровского – о наличии высокого покровительства и службе в Министерстве Императорского двора, которые его якобы защищали. Ланге утверждал, что если бы чиновник Петровский счел поведение Фролова неподобающим, то мог напрямую обратиться к его начальнику в дирекции Императорских театров.

Далее Ланге настаивал, что даже если Петровский подписал показания против Фролова у прокурора, то в этом действии не было ничего преступного. Его образование и характер не позволяли написать анонимный донос, а поставив свою подпись, он лишь подтвердил «заявление», к чему был принужден. «Да и наконец, что значат слова „ночью царя нет“? – вопрошал Ланге. – Разве они могут считаться оскорблением его императорского величества? Ведь и про солнце можно сказать, что его ночью нет». Суд не нашел в поведении парикмахера Фролова ничего преступного, а если нет преступления, то не о чем было и доносить. При этом адвокат напоминал, что Петровский из-за этого дела уже лишился должности и теперь находится на скамье подсудимых. Свою речь защитник Ланге заканчивал обращением к присяжным:

Вот почему, господа присяжные заседатели, я вас убедительнейше прошу разрешить это дело по убеждению, которое я имею по этому делу. Я надеюсь, что такое же убеждение сложилось и в вашей совести, и что вы по совести объявите, что клиент мой, коллежский асессор Тенчинц-Петровский, не может быть виновен в этом деле, что он не виновен ни в каком преступлении. Тогда только свершится вполне то назначение, для которого вы сюда призваны. Вот все, что я имел сказать в защиту подсудимого.

Как видим, действительный статский советник в отставке Ланге настаивал на том, что для вынесения единственно правильного вердикта присяжным нужно принять убеждение его совести в невиновности хорошо известного ему чиновника. Ланге подчеркивал, что принял на себя защиту Петровского потому, что, будучи его начальником в течение пяти лет, «знал все изгибы его сердца» и был уверен в его невиновности.

Защитник Прокофьева продолжал настаивать на том, что его клиент был пьян, потому что только сильно пьяный человек мог представляться кучером графа Муравьева в своем заявлении прокурору о Фролове. Более того, он утверждал, что центральную роль в преступлении сыграло именно участие чиновника Петровского. Заявление пьяного крестьянина вряд ли бы принял прокурор, если бы с ним не было чиновника. Под конец он в очередной раз попытался опровергнуть довод Петровского и его защиты о том, что лжеслужители Муравьева страшно напугали чиновника. Так же как и обвинитель, он настаивал на большей ответственности образованного подсудимого. Этой мыслью он заканчивал свое обращение к присяжным:

Я уверен, что даже в начале следствия вы не ставили на одну доску человека простого, маленького, как выразился свидетель Смирнов, неразвитого, и человека образованного. Вы не могли допустить, чтобы первый мог вовлечь последнего в преступление. Действия Прокофьева не могут быть вменены ему в вину.

Как следует из сказанного, и прокурор, и адвокат крестьянина Прокофьева указывали на меньшую ответственность «неразвитого» человека. При этом сам термин оказался заимствован из речи «другого якобы слуги Муравьева» – Смирнова, который не участвовал в написании доноса и теперь проходил как свидетель. С подачи адвоката или нет, но неразвитость становилась не только категорией внешнего деления, но и самоописания. Подобное объяснение, высказанное таким же «неразвитым», получало как бы значение свидетельства, становясь как будто более веским доказательством невиновности подсудимого.

В заключительном слове чиновник Петровский прямо объявил себя жертвой обстоятельств и говорил, что произошедшее с ним могло случиться с «каждой другой личностью». Прокофьев не говорил заключительного слова. Дальше судебный процесс подошел к самому важному – формулировке вопросов присяжным. Вообще уголовное судопроизводство по данному делу приобрело несколько абсурдный характер именно благодаря новой состязательной форме процесса и участию присяжных. В исторической литературе наиболее объемным исследованием дел по сходным преступлениям более раннего периода является монография Е. В. Анисимова[940]. Самое предварительное сравнение с ее материалом показывает, насколько смягчились нравы, чему, безусловно, способствовало все большее участие публики в суде.

Убедительные вопросы присяжным

Обычно убедительными бывают ответы, а не вопросы. Но в суде с участием присяжных очень многое зависело именно от формулировок вопросов, которые выводили на нужные ответы. В деле ложных доносчиков это особенно хорошо видно. Суд первоначально составил вопрос присяжным следующим образом: «Виноват ли подсудимый Тенчиц-Петровский в том, что 30 июня 1866 года сделал умышленно перед прокурором Окружного суда заявление, в котором заключалось прямое обвинение парикмахера Фролова в произнесении дерзких слов против Священной особы Государя императора?» «Произнесение дерзких слов» было цитатой из инкриминируемой подсудимым статьи 246 Уложения о наказаниях. В вопросе четко указывалось на то, что, по сути, подсудимые обвинили Фролова в тяжком государственном преступлении. Вторым вопросом спрашивалось, виноват ли в том же крестьянин Прокофьев.

Защитник Тенчиц-Петровского не согласился с такой формулировкой вопросов суда. Он предлагал спросить присяжных, были ли в заявлении, сделанном крестьянином Прокофьевым при участии Тенчиц-Петровского, признаки преступного деяния? Было ли это заявление ложным доносом? Если да, то виновен ли Тенчиц-Петровский в том, что принял участие в таком доносе?

Как видим, адвокат предлагал, чтобы присяжные вынесли сначала свой вердикт о факте совершения преступления ложного доноса и только потом – о виновности подсудимых в содеянном. Тем самым предлагалось перевернуть утверждение обвинения о том, что ложный донос о государственном преступлении состоялся. Защитник Прокофьева в целом поддерживал такой ход дела и просил суд в своем вопросе присяжным точнее определить, о чем заявили Прокофьев и Тенчиц-Петровский. То есть он также просил суд воздержаться в формулировке вопроса от констатации факта доноса, зафиксированного в обвинении, предъявленном подсудимым. Там четко указывалось, что в результате донесения прокурору Прокофьева и Тенчиц-Петровского было возбуждено предварительное следствие против Фролова и тот был признан невиновным. Поэтому прокурор указал, что вопросы суда составлены правильно.

Несмотря на заявление прокурора, суд принял сторону адвокатов и отказался от квалификации деяния в вопросе присяжным. Из итоговой формулировки убрали юридические термины, обозначающие преступление: «ложный донос» и «дерзкие, оскорбительные слова против Государя императора» (Уложение о наказаниях 1866 г. Ст. 246). Вопросы присяжным были сформулированы так:

Было ли 30 июня 1866 года сделано ложное перед прокурором Окружного суда заявление, в котором заключалось прямое обвинение парикмахера Фролова в том, что Фролов, находясь ночью на 30-е июня в трактире Громова, противился тому, чтобы на органе играли гимн «Боже, Царя храни» и не хотел во время гимна снять шляпу, пел песни и плясал, и в своих объяснениях при этом, между прочим, выразился «ночью Царя нет!»? Виновен ли в том заявлении, найденном ложным, подсудимый коллежский асессор Тенчиц-Петровский? Виновен ли в том же крестьянин Прокофьев?

Как видим, в первом, самом важном вопросе присяжных спрашивали, было ли ложным заявление о том, что делал Фролов в трактире. Их ответ был отрицательный. Действительно, сам Фролов, присутствовавший на суде, подтвердил, что все написанное о нем прокурору было верно. На вопросы о виновности присяжные тоже дали отрицательные ответы – подсудимые ведь сообщили то, что действительно видели. Однако, отрицая, что подсудимые сделали ложное заявление, присяжные закрывали глаза на то, что заявление было подписано фальшивым кучером Муравьева и что оба подписавших его настаивали на том, что не владели полностью своей волей.

Защитникам Доксу и Ланге удалось убедить суд и присяжных в том, что донос из страха (Петровского) или из-за разогретой вином «патриотической» выходки (Прокофьева) не содержал в себе преступного намерения. Поэтому присяжные не согласились с прокурором Якоби и не поддержали его обвинения с требованием привлечь доносчиков к ответственности. Несомненно, в этом вердикте им помогла благожелательная к подсудимым постановка вопроса судом. Видимо, суд посчитал, что если обвиняемые и были виновны, то наказание им не требуется. Адвокат Петровского даже настаивал, что тот уже лишился своей должности из-за этого дела. Карета крестьянина Прокофьева, выпившего лишнего и возомнившего себя кучером всесильного Муравьева, давно превратилась в тыкву, если воспользоваться образом из известной сказки. Аргументы о «неразвитости» Прокофьева тоже в итоге возымели успех. Обвиняемый им и Петровским парикмахер Фролов был оправдан судом по делу на основании ложного доноса. Оттого и казалось, что на новом процессе, уже над самими доносчиками, его можно было не признавать пострадавшим от доноса, тогда как сами подсудимые обелялись адвокатами как пострадавшие и даже «жертвы».

Думается, адвокатам удалось склонить присяжных на свою сторону потому, что они успешно применили риторику разделенной ответственности «развитых» людей, к которым в этом деле относились и присяжные. В стенограмме процесса, опубликованной двумя частями в «Судебном вестнике», к сожалению, не сообщался состав присутствия присяжных. Упоминалось только, что его старшиной был выбран коллежский советник Ф. Брадке. В Петербурге, судя по всему[941], большое количество присяжных были чиновниками, поэтому, вполне вероятно, на них произвело благоприятное впечатление, что защиту чиновника Петровского принял на себя его бывший начальник в высоких чинах Ланге. Адвокат Докс, как сообщалось в стенограмме, был в чине коллежского советника. Он особо подчеркивал, что не принял бы на себя защиту Прокофьева, если бы не был уверен в его невиновности. Оба защитника, как мы видели, просили присяжных принять их точку зрения по совести и не видеть вины в совершенном их клиентами.

Призыв судить по совести, а не по букве закона и указание на общественную значимость или обусловленность преступлений были распространенными риторическими приемами как защитников, так и обвинителей. Опубликованные в «Судебном вестнике» стенограммы заседаний процессов с участием присяжных изобиловали примерами такого рода, которые мы не приводим за недостатком места. Для осознания разнообразия «работы с совестью» на открытых процессах упомянем, как в удаленном от столицы Елецком окружном суде прокурор, обвинявший государственного крестьянина Воронежской губернии Василия Петрова Родионова в краже, обращался к присяжным:

Теперь я позволю себе напомнить вам, господа присяжные заседатели, данную вами здесь присягу: в ней вы клялись судить по совести, не обвинять невинного, но и не оправдывать виновного. Если Ваша совесть говорит вам, что Василий Петров Родионов виновен, то обвините. Вспомните, что вам не дано право миловать; это право миловать не предоставлено даже суду, а принадлежит только одному Государю. Вы можете признать заслуживающим снисхождения. Разберем же, заслуживает ли Василий Родионов вашего снисхождения?[942]

Прокурор напоминал, что именно голос совести, а не холодного рассудка, должен быть определяющим. Но если право милости принадлежит только Государю, то присяжные по Судебным уставам могут признать обвиняемого заслуживающим снисхождения. Под сенью власти монарха, повиноваться которому не за страх, а за совесть должен каждый подданный, присяжные имели «право снисхождения» по велению своей совести. Прокурор подчеркивал исключительное значение этого права, чтобы присяжные по совести обвинили богатого, но пьющего крестьянина, у которого кончились деньги в кабаке и он полез за ними среди ночи в сундук соседа – более бедного. «Такой человек, господа присяжные заседатели, по-моему, не заслуживает снисхождения», – делал вывод прокурор.

Так же как и в случае с доносчиками, совершенно законное обвинение богатого крестьянина, который из-за страсти к спиртному обокрал бедного соседа, должно было для присяжных еще и быть правильным «по совести». И как раз по совести его оправдывали адвокаты, указывая на то, что Родионов был пьян и не отвечал за свои действия[943]. В обоих случаях присяжные высказались в пользу защиты, просящей снисхождения. Несмотря на то что преступления – ложный донос и кража – были совершены вменяемыми людьми, доводы защиты тем не менее сеяли сомнения в их виновности. Что руководило присяжными, кроме сочувствия или несочувствия к подсудимым и доверия или недоверия к «порядочным» людям, защищавшим или обвинявшим их? Какое целеполагание должно было направлять совесть присяжных?

«Здесь нет вины»: руководства для присяжных заседателей

Действительно, откуда присяжные могли взять в толк, как они должны судить? Этим вопросом озаботились в первую очередь некоторые предприимчивые люди, подготовившие к печати руководства для присяжных заседателей. Они адресовались непосредственно тем, кого вносили в списки присяжных и кто в реальности мог столкнуться с необходимостью выносить вердикт в новом суде. Этот, по нашим сведениям, ранее не исследовавшийся исторический источник представляет большой интерес.

Первыми вышли тоненькие руководства в голубой бумажной обложке[944]. Своим видом они скорее напоминали брошюрки. Их безымянные составители кратко изложили все требования закона по поводу работы присяжных в суде, исходя из двух законодательных источников – Учреждения судебных установлений и Устава уголовного судопроизводства. В самом первом 28-страничном издании 1866 года в пяти главах и 92 параграфах были изложены все нормы законодательства о присяжных, начиная от процедуры избрания до сферы их ответственности. Под каждым параграфом стояла отсылка к соответствующей статье закона.

Совсем другого типа толстая книга-руководство была издана в 1873 году А. А. Квачевским, который, как значилось на последних рекламных страницах издания, был присяжным поверенным. Суд присяжных к тому времени действовал в Российской империи уже более шести лет, и поэтому Квачевский ставил своей задачей исправить в публикуемом руководстве некоторые ошибочные представления об этом суде[945]. В самом начале книги Квачевский сообщал, что адресует ее широкой публике, а потому пытается писать понятным языком, разъясняя смысл закона. Эта просветительская интенция руководства Квачевского делает его особенно интересным, поэтому остановимся на ней более подробно.

Так же как и авторы первых руководств, Квачевский брал за основу конкретные статьи закона, но затем почти на пятистах страницах своего пособия развивал их в полемической манере, опровергая неправильные взгляды современников. Если первые тоненькие руководства просто излагали закон, то Квачевский претендовал именно на активное руководство присяжными на основе буквы закона. Каким образом?

Центральным вопросом о присяжных, как мы помним из обсуждения готовившейся Судебной реформы в печати, был вопрос о том, будут ли они действительно судить или же будут скорее декоративным элементом обновленного суда. В Уставе уголовного судопроизводства суть принятия решения присяжными излагалась в ст. 804:

они должны определить вину или невинность подсудимого по внутреннему своему убеждению, основанному на обсуждении в совокупности всех обстоятельств дела[946].

На эту статью Квачевский ссылался, пересказывая закон от себя следующим образом:

Закон говорит: определите вину или невинность подсудимого по вашему убеждению согласному со всеми обстоятельствами дела, подчиняйтесь только этому убеждению, каково бы оно ни было[947].

Приведенная ссылка на закон открывала довольно длинное рассуждение Квачевского о том, что оправдательные вердикты присяжных или их вердикты о виновности, но со снисхождением, справедливы, даже если подсудимый сознался в совершении преступления. Сам вопрос о том, «имеют ли право» присяжные заседатели оправдать подсудимого несмотря на полные и очевидные доказательства его виновности, включая собственное признание, он считал возмутительным. Его могли задавать только те, кто не понимал значения суда присяжных. Квачевский пояснял, что внутреннее убеждение, по которому должны судить присяжные, свободно от каких-либо сковывающих его обязательств,

потому что если закон отдал решение участи подсудимого на совесть 12 человек, избранных из лучших людей, присягнувших дать приговор по одному лишь внутреннему убеждению, без указания в нем оснований этого убеждения, то невозможно, чтобы тот же закон устанавливал какую-либо обязанность обвинять в известных случаях, а не оправдывать[948].

Свою позицию Квачевский обосновывал ссылкой на закон:

Закон не говорит присяжным заседателям: обвините при таких-то доказательствах. Если бы закон требовал этого, то он сделал бы невозможным проявление существенного условия всякого суда правдивого – свободы совести, внутреннего убеждения[949].

Затем автор пособия приводил список причин, по которым подсудимый может быть признан присяжными невиновным, даже если факт совершения им преступления доказан. Мы остановимся на них подробнее для того, чтобы понять, как адвокат наставлял совесть присяжных, разъясняя им, почему при доказанности преступления они все же могли оправдать преступника.

Во-первых, Квачевский настаивал, что освобождение от уголовной ответственности возможно, если действие подсудимого «не заключает в себе ничего вредного ни для общества, ни для правительства». Эта очень широкая формулировка позволяла присяжным выходить за рамки юридического толкования действия подсудимого, квалифицированного судом как преступное. Если доводить до крайности эту логику рассуждения, то получается, что присяжным предлагалось еще раз подумать, есть ли вред для общества от определенных преступных деяний.

По сути, именно подобной логикой можно объяснить оправдательный приговор, вынесенный доносчикам Тенчиц-Петровскому и Прокофьеву. Вообще, среди столичной публики середины XIX века отчетливо присутствовало негативное отношение к уголовным статьям за недонесение. Об этом мы можем судить по тому, как смело один из адвокатов обвиняемых ишутинцев утверждал в своей речи на процессе, что статьи о недонесении устарели и должны быть исключены из Уголовного уложения[950].

А. Ф. Кони прямо указывал на то, что присяжные оправдывают всех, кто обвинялся в преступлениях против «системы»[951]. Употребляя именно это понятие, Кони имел в виду преступления и проступки, общественный вред которых не был очевиден подданным, в частности, он писал о нарушении паспортного режима. Вершиной самовольного перемещения подданных законодатель считал особый вид государственного преступления – «недозволенное оставление отечества и неявка в Россию по требованию правительства». Притязания государства на право существенно ограничивать свободу передвижения граждан, включая запрет на передвижение и высылку, считались несправедливыми. Это право довлело над всеми слоями общества – и над столичными литераторами, как писал «Современник», и над сбежавшими крестьянами, прототипами аксаковского «Бродяги». Недаром Л. Н. Толстой, чтобы показать несправедливость государственного аппарата, в романе «Воскресенье» изобразил в качестве безвинных сидельцев артельщиков-строителей, запертых в камере за нарушение паспортного режима[952].

Вторая причина, по которой присяжные могли признать невиновным даже того, кто признал свою вину, было отсутствие «воли над действиями». Квачевский пояснял, что подсудимый мог быть «вовлечен в преступления несчастно сложившимися для него случайностями, сдавлен гнетом обстоятельств, устранить которые не во власти человека, гнетом тяжких условий жизни, всего накопившегося прошлого и других причин, вызвавших, вынудивших на преступление»[953]. Во всех этих случаях преступления были вынужденными и потому могли быть оправданы. Обратим внимание на очень широкую формулировку «гнетом тяжких условий жизни, всего накопившегося прошлого».

Недоступное для изменения неправильное прошлое как бы перетекало в «тяжкие условия» настоящего и снимало ответственность с того, кто совершил что-то преступное. Эту причину тоже можно применить к делу доносчиков. Тенчиц-Петровский, будучи поляком, потерял контроль над своей волей из-за недавних крайне невыигрышных событий для его «нации», как говорилось на суде. Поляк-чиновник, можно сказать, стал жертвой недавнего прошлого – Польского восстания и покушения на царя, также приписываемого полякам[954]. Для оправдания его «подельника», пьяного крестьянина Прокофьева, признавшего свою вину, Квачевский выделял особую причину.

Третья причина логически продолжала вторую, потому что была связана с несправедливым прошлым или настоящим. Невиновен был тот, кто «по своему положению или развитию не мог понимать преступного свойства того деяния, в котором его обвиняют, здесь нет вины, так как нет разумения». Как ясно из стенограммы процесса доносчиков, столичные присяжные согласились со звучавшими на суде аргументами в пользу «неразвитости» как оправдания крестьянина Прокофьева.

В обоих случаях защитники использовали далеко не безобидный прием судебной аргументации. Для оправдания своих клиентов они лишали волю подсудимых индивидуальной, субъективной силы и представляли ее подавленной в соответствии с клишированными представлениями об ущемлении отдельных групп населения в Российской империи. Получалось, что преступность индивидуального действия, например ложный донос, как бы нивелировалась страданиями целой группы. Эти прошлые или вытекающие из прошлого страдания порабощали волю определенного члена группы, и он оказывался на скамье подсудимых. В итоге индивидуальные преступления прощались, но страдало целое – общий порядок и обеспечение судебной защиты как всего порядка, так и индивидуальных прав пострадавшего конкретного человека, например парикмахера Фролова, ложно оговоренного в государственном преступлении.

Вернемся к возможным причинам для оправдания, которые приводил Квачевский в своем руководстве. Если первые три причины можно обозначить как «невиновность из-за отсутствия» – отсутствия вреда преступления, отсутствия воли или разумения преступника, – то четвертая, напротив, предполагала наличие страданий подсудимого, искупающих вину. Они понимались довольно широко. Квачевский ставил рядом долговременное заключение в тюрьме «или другие страдания». Главное, чтобы подсудимый «вынес с избытком ту кару, которую он заслужил за свою маловажную вину, и потому обвинительный приговор, влекущий за собою новую кару, был бы уже несправедливостью, так как и с вола двух шкур не дерут». Снова обратим внимание на то, какую большую власть в интерпретации важности или неважности вины стремился придать присяжным автор руководства. Их основную задачу он видел в том, чтобы был вынесен именно справедливый вердикт; если при этом наказание требовалось по закону, но было уже несправедливо, то его следовало избежать.

Понимая, что требования справедливости могут расходиться с требованием закона, составитель руководства присяжным прямо писал, что критерии справедливости должны быть очерчены в законе. С законами и с оценкой доказательств по закону должны работать «ученые судьи юристы». В отличие от них, настаивал Квачевский, закон видел в присяжном того, кто знаком с жизнью и

будет руководствоваться не одними общими правилами (закона – Т. Б.), но и житейским опытом, освещающим эти общие правила. …человечнее, проще, ближе к той правде, в которой вращается сам судья присяжный. Он не станет все гнуть под одну букву закона, а будет соображать закон с житейским его смыслом. Он решит вернее и правдивее, чем ученый судья.

Из приведенной цитаты видно, как, осознавая возможную разницу требований закона и требований «правды», руководство убеждало присяжных ставить правду выше закона. Такая расстановка акцентов кажется вполне логичной, если мы понимаем, что она исходит от адвоката, цель которого – защищать, то есть оспаривать обвинение и смягчать наказание. Убеждая присяжных в их праве судить самостоятельно, не пасуя перед авторитетом «коронных судей», адвокат работал на успех своего дела. О его интересе напоминало и объявление на последней странице книги «Руководства…», в котором говорилось, что можно приобрести «Об уголовном преследовании по Судебным уставам 1864. Теоретическое и практическое руководство» того же авторства, и приводился адрес, где принимает присяжный поверенный Квачевский в Полтаве. В целом ангажированное содержание книги и реклама других сочинений ее автора создают образ адвоката-демагога, сознательно превозносящего власть присяжных, с тем чтобы добиваться оправдания своих подзащитных.

Однако на деле картина была более сложной. Александр Андреевич Квачевский обладал прекрасной профессиональной репутацией. Выпускник юридического факультета Санкт-Петербургского университета, он был судебным следователем, одним из разработчиков Судебных уставов. Присяжным поверенным он стал после шести лет службы в новых судах. Сначала был прокурором Кашинского окружного суда, затем – председателем Острогожского окружного суда, с 1873 года, продолжив свое движение от столицы империи, он стал присяжным поверенным в Полтаве.

Внимательное чтение Квачевского позволяет увидеть, что он не просто возвеличивал присяжных, но и выступал против их оппонентов, сводящих значение присяжных на суде к роли статистов. Обрушиваясь против таких суждений «неразвитых людей», он приводил пример просвещенных государств, где понимают, что

страшна ошибка не столько в оправдании, сколько в обвинении подсудимого без вины, но какова бы ни была ошибка, они из частных случаев не будут выставлять пугала… и возводить их в общее правило о какой-то обязанности присяжных обвинить или оправдать подсудимого по заказу, не по внутреннему убеждению[955].

Квачевский протестовал против подчиненной роли присяжных в сравнении с судьями юристами, поэтому всячески подчеркивал их статус представителей общества и необходимость проявления к ним всевозможного уважения. Высокое общественное значение присяжных он разъяснял, комментируя, кто и почему должен выполнять эту обязанность.

Руководство для присяжных Квачевского нужно рассматривать как продолжение его обличительной заметки о работе судебных следователей, опубликованной в авторитетном ЖМЮ в 1863 году[956]. В ней он наглядно, с большим количеством примеров показывал, как народ стремится уклониться от участия в следствии, опасаясь, и не беспричинно, перейти из статуса свидетеля в статус обвиняемого. В своем руководстве он хотел убедить читателей в том, что присяжным даны действительно широкие полномочия судебной власти. Если подходить к ним по-новому, а не так, как раньше работали сословные представители в судах, просто подписывая подготовленные в канцелярии решения[957], то присяжные могут привнести начала справедливости в правосудие. Критиков оправдательных приговоров он обвинял в постыдном желании «рыться в совести присяжных».

Чтобы уяснить правильные понятия о суде присяжных, Квачевский напоминал о примере «просвещенных государств», в которых веками крепло понимание необходимости автономии совести, ее свободы. В свободных решениях присяжных о невиновности подсудимых должно было проявиться ощущение нравственной свободы, которое позволило бы и дальше следовать по пути «просвещенных государств». Руководство для присяжных Квачевского должно было укрепить притязания присяжных разных сословий на такого рода свободу. Поэтому Квачевский очень подробно прописывал причины, позволявшие сомневаться в виновности, даже если сам подсудимый вину признавал, а преступление было доказано. Однако все эти основания для невиновности – отсутствие воли и разумения преступника или присутствие его достаточного страдания – вспоминали и критики, когда высказывали сомнения в самих присяжных. Разумение и воля «судей из народа», как было показано в пятой главе, вызывали серьезное беспокойство в печати.

Неслучайно судебные учреждения нового типа проектировались в первую очередь в «развитых» губерниях, где должны были организовать судебные учреждения нового типа. Зримыми показателями развития считалось наличие торговли и промышленности, а также университетов. Свидетельство об этом находим в специальной справке, подготовленной Министром юстиции по вопросу о том, где именно должны открыться Судебные палаты по новому образцу после столичных округов – Санкт-Петербурга и Москвы[958]. Объясняя, что в 1867 году судебные округа будут учреждены в Харькове и Одессе, министр юстиции подчеркивал, что в обоих городах есть университеты[959]. Будучи показателем «развития» в империи, университетские кафедры должны были стать и центрами юридической экспертизы и дальнейшей подготовки юристов для широкого поля деятельности в связи с реформой. Важно отметить, что и в судебных учреждениях старого типа – то есть без участия присяжных – вводились состязательность и гласность. Эти новые требования правосудия в любом случае активизировали категорию совести и стимулировали общественный суд-контроль. Поэтому направляющая роль юристов была принципиально важна.

Рассуждения о суде присяжных как аттестация для юристов

Чтобы попытаться представить, как профессионалы-юристы стремились направить работу обновленных судов в правильное русло, мы обратимся к ранее не изучавшемуся источнику. Сохранившийся в архиве Санкт-Петербургского университета корпус диссертаций о суде присяжных 1860-х – начала 1870-х годов показывает, как выпускники-юристы представляли публичной власти в лице профессора и декана факультета свои теоретические и практические знания. В отличие от учебников[960], диссертации более отчетливо показывают, как выпускники усваивали и применяли полученные на юридическом факультете знания[961]. Кроме того, диссертации, написанные в разгар подготовки и первых лет реализации Судебной реформы, позволяют судить о публичном обсуждении правовых вопросов и о развитии укреплявшейся в процессе реформы юридической корпорации.

В научной литературе уже отмечалось взаимодействие «творческой молодежи и либеральной бюрократии»[962] как залог того энтузиазма, с которым Судебная реформа принималась в стране. Те, кто сдал выпускные экзамены и чьи диссертации были одобрены, становились кандидатами права и могли в перспективе претендовать на разные судебные или адвокатские должности, начиная с позиции разного рода помощников. Как вспоминал один из выпускников юридического факультета Московского университета 1865 года, студенты стали «сподвижниками судебной реформы»[963]. Поэтому дипломные сочинения, которые экзаменаторы находили удовлетворительными (а только такие отложились в архиве), были первым важным шагом в профессиональной социализации выпускника. Анализ корпуса дипломных сочинений о суде присяжных, защищенных в Санкт-Петербургском университете с 1860 по 1875 год, показывает, как менялись представления о профессиональных стандартах юристов по мере разворачивания Судебной реформы. Особенно интересно проследить, как менялись границы возможного: фронтальное чтение всех диссертаций показывает существенные изменения формы и содержания дореформенных и пореформенных диссертаций. В чем они состояли?

Дореформенные диссертации были по большей части компилятивными сочинениями обзорного характера, описывающими историю суда присяжных или его устройство в Англии и Франции[964]. При этом некоторые студенты позволяли себе оценку пользы или вреда института суда присяжных. Подобные суждения свидетельствовали не только о сомнениях, которые бытовали в российской публике, но и о перипетиях студенческого движения в связи с беспорядками 1861 года и «подмораживанием» университетов после них.

Так, в 1860 году еще не ушедший из университета после студенческих волнений В. Д. Спасович поставил резолюцию «одобряю» на компилятивной диссертации без единой ссылки Северина Лютостанского[965]. В своем описании английских и французских судов присяжных студент Лютостанский не побоялся говорить о политической[966] природе этого института. В частности, он писал, что суд присяжных был продуктом «долгой внутренней борьбы» и способом утверждения «новых политических оснований» на месте феодального строя. Однако в заключение своей диссертации выпускник попытался немного заретушировать политическую составляющую:

В последнее время присяжные суды начинают являться не только политическим средством, а народным институтом и лучшим способом применения правосудия[967].

После того как Спасович и некоторые другие преподаватели ушли из университета, диссертации о суде присяжных продолжали поступать экзаменаторам, но уже с более осторожными формулировками относительно политической стороны этого института. Так, в своей диссертации 1861 года студент Иван Окрашевский избегал слова «политический», но заканчивал свое реферативное сочинение туманным утверждением о том, что «учреждение Jury не может не проявиться для счастья общества»[968].

А вот Осип Гротовский в своей диссертации 1862 года «Рассуждение о суде присяжных» выказывал неуверенность в подобных идеях. В своей работе он разделил политическую и юридическую дискуссии о суде присяжных. Говоря о «политической точке зрения», он не соглашался с тем, что «равные подсудимому сограждане» в отличие от судей-чиновников будут более беспристрастны. Гротовский предполагал, что их пристрастность может проявиться при обсуждении политических дел и дел печати. Обзор «политической» дискуссии студент Гротовский заканчивал решительным приговором несвоевременным мечтаниям: «Что же касается мнения, что можно судиться справедливо только судом равных, то можно на это ответить, что это в настоящее время осуществиться не может»[969].

Рядом с этим утверждением на полях – знак вопроса, поставленный экзаменатором, профессором Николаем Степановичем Таганцевым, уже тогда известным специалистом по уголовному праву. Поскольку пометы крайне редко встречаются на страницах студенческих диссертаций, можно предположить, что эта нечастая реакция обозначала раздражение профессора тем, как выпускник повторял распространенное клише о неприменимости суда присяжных в России. Эта деталь отсылает нас к событиям двадцатилетней давности, описанным в первой главе, когда такой же вопросительный знак стоял напротив утверждений о несвоевременности суда присяжных выпускника-правоведа Аксакова в 1842 году[970]. (Отметим, что через несколько лет, летом 1867-го, сам профессор Таганцев, равно как и декан факультета Чебышев-Дмитриев и еще 37 сотрудников университета, будут внесены в списки присяжных столицы[971].)

Студент Гротовский пояснял, что вердикт присяжных должен основываться только на «нравственном убеждении», сформированном после бесстрастной оценки доказательств. Поэтому присяжные должны быть «умственно развитыми» и «обладать хорошими качествами характера», такими как:

1. Беспристрастие и справедливость для всех без различия. Не должны иметь влияния на вердикт присяжных ни политические убеждения, ни исповедание, ни общественное положение подсудимого.

2. Отвага не только перед лицом правительства, но также перед страстями общественного мнения, перед угрозами партий и соучастниками в преступлении.

3. Наконец требуется твердость и постоянство в мнениях. Слабость характера ведет к злоупотреблениям и к уничтожению силы и влияния Закона[972].

Эти качества вполне соотносились с требованиями «совершеннолетия личности», которые, как рассматривалось в пятой главе, выдвигал Кавелин в своей концепции «юридического быта»[973]. Но кто на практике мог обладать такими качествами и по какой процедуре нужно было составлять списки присяжных? Отвечая на эти вопросы, Гротовский снова спешил отмежеваться от «политики» и обличал «радикалов». Он отвергал возможность вносить в списки присяжных всех без исключения пригодных, «самостоятельного характера и безукоризненного поведения граждан». Напротив, он выступал за то, чтобы составлять списки на основе имущественного ценза, сетуя, что вводить списки по умственному развитию трудновыполнимо.

В заключительной части своего сочинения Гротовский все же выражал оптимизм по поводу универсальной природы суда присяжных. Представление о ней он основывал на христианстве, благодаря которому стала развиваться идея уважения к личности, объявляемая им основанием суда присяжных. От уважения к личности он переходил к выводу о либеральном понимании государственного суверенитета:

Законы и учреждения настолько имеют значение, насколько вытекают из убеждений отдельных личностей, государство не дает права отдельным лицам, но напротив права отдельных лиц служат основанием прав Государства[974].

Помимо этих скорее риторических, чем серьезных теоретических положений в своей диссертации студент приводил общие места о пользе гражданской свободы, важным институтом которой часть публики считала суд присяжных[975]. Гражданская свобода при этом понималась как «средство пробуждения самостоятельности в народе»[976]. Вместе с тем выпускник подчеркивал вдохновляющий пример западного опыта, называя суд присяжных «учреждением, которое принесло на Западе столько пользы, смягчая строгость наказания или даже совершенно его устраняя».

В итоге в лице присяжных, по мнению Гротовского, торжествовала справедливость общественного мнения, все заблуждения которого должны быть исправлены гласностью:

Каждый присяжный, если приступает с известным приготовлением и глубоким знанием своих обязанностей, делается представителем общественного мнения. Ошибочность в суждениях, бывшая часто сопутником индивидуального мнения, исчезает под контролем общего мнения[977].

Мы так подробно остановились на диссертации Гротовского, потому что она являет собой набор типичных – старых и новых – представлений о суде присяжных. Уже со второй половины XVIII века сформировалось понятие об этом институте как об одном из полезных проявлений гражданской свободы, утвердившейся на прогрессивном Западе. В середине XIX века применение его в России стало связываться с вопросами о нравственном развитии личности. В результате в Петербурге передовая печать сформулировала на эти вопросы вполне оптимистический ответ[978]. «Развитые» люди в «развитых» регионах, отобранные с помощью ценза на роль присяжных, вполне подходили для разворачивания программы реформ под руководством специалистов, таких как юрист Квачевский, руководство которого мы рассматривали выше.

Реформы действительно привнесли в юридическое знание совершенно новое, практическое понимание. Вводившийся суд присяжных – суд по внутреннему убеждению – требовал от юристов последовательности в объяснении принципов своего суда по праву. Поэтому если до реформы Гротовский и другие студенты в своих диссертациях избегали отсылок к законам или судебным решениям и скорее выступали в «теоретическом» ключе, редко удосуживаясь ссылаться на ученые труды и даже на законы, то после 1864 года аргументация качественно изменилась. То же самое можно сказать и о докторских диссертациях в сфере права. До 1860-х годов компилятивные сочинения квазитеоретического характера проходили защиту, несмотря на редкие протесты[979].

Кандидаты прав о суде присяжных после Судебной реформы

После реформы качество диссертаций существенно изменилось в лучшую сторону. Прежние реферативные исторические описания или риторические декларации уже не соответствовали требуемой от юристов квалификации. Их темы стали разнообразнее, а количество диссертационных сочинений непосредственно о суде присяжных заметно выросло[980]. Судебные уставы и новые судебные учреждения, изданные с подробным изложением сопроводительных материалов и дискуссиями разработчиков, стали основой для исследования и полемики уже в дипломных сочинениях выпускников. Подобную заявку на новую самостоятельную аргументированную позицию юриста-профессионала мы видим в первой диссертации об институте суда присяжных в России после принятия Судебной реформы в 1864 году[981]. Ее автор, студент с польскими именем и фамилией – Болеслав Ольшамовский, – представил объемный труд, в котором проблематизировал взаимодействие по новым российским законам судей-профессионалов и присяжных заседателей.

Эта работа интересна тем, как ее полемический тон передает дух новизны и открытости судебных преобразований. Опираясь на западные юридические авторитеты, на Миттермайера и Бентама, а также на труды отечественных юристов Филиппова и Кистяковского, студент Ольшамовский подробно разобрал статьи законов о новых учреждениях и аргументацию законодателя. При этом он сравнивал положения Судебной реформы с французскими и британскими типами устройства суда присяжных и позволял себе суждения о справедливости, обоснованности и своевременности решений российского законодателя.

Первое, что бросается в глаза в работе выпускника, – это энтузиазм по поводу предполагаемого развития реформы. Ольшамовский писал: «когда суд присяжных окрепнет и более распространится образованность в обществе», тогда будет возможно передать присяжным процессы по государственным преступлениям и печати. Но учитывая состояние Российской империи в начале 1860-х годов, законодатель стремился опереться на уже существовавшие понятия об участии подданных в работе государственной власти. Поэтому российский суд присяжных оказался ближе к английскому Jury – участие в нем стало гражданской обязанностью. В Российской империи, по мнению автора диссертации, невозможно политическое понимание сути суда присяжных как во Франции, где этот суд рассматривается в качестве политического права народа.

Однако, отмечал Ольшамовский, российские реформаторы не стали перенимать английский низкий имущественный ценз, позволяющий распространить обязанность участвовать в суде на широкий круг лиц. Обозначив, что быть присяжным заседателем – «общественная повинность», обязанность, а не преимущество, российский законодатель распространил ее на тех, кто способен нести ее без уклонения[982].

Как видим, идея отбора только «развитых» граждан для участия в коллегии присяжных активно приветствовалась Ольшамовским. При этом он не во всем соглашался с законодателем. Реформа утверждала два критерия отбора, предполагающие в тех, кто им соответствует, «известные умственные и нравственные качества»: (1) опыт выборной службы от сословий в органах власти и (2) имущественная состоятельность. Ничего не имея против службы как критерия отбора, студент выступал против высокого имущественного ценза и критиковал позицию Государственного совета, согласно которой богатые более заботятся «об охранении общественной и частной безопасности», чем бедные.

Считая этот аргумент несостоятельным, он указывал на пример Англии, где в 1854 году не прошел законопроект о повышении имущественного ценза. Призывая снизить имущественный ценз для российских присяжных заседателей, Ольшамовский писал, что для некоторых губерний ценз непомерно высок. Действительно, законодатель никак не ранжировал губернии обширной Российской империи, выделяя только столицы. Ценз по доходу для Санкт-Петербурга и Москвы составлял 500 рублей, в прочих же местах – не менее 200 рублей в год[983].

Продолжая сравнение с Западной Европой, Ольшамовский отмечал, что если в России краткосрочная служба в суде присяжных является обязанностью всех сословий участвовать в судопроизводстве, то не лучше ли последовать примеру Франции, где с 1853 года устанавливался ценз грамотности присяжных. По мнению Ольшамовского, это было бы крайне желательно, так как умеющие читать и писать «представляют более гарантий правильности и самостоятельности взгляда»[984]. Выпускник понимал, что в условиях Российской империи критерий грамотности существенно сократил бы число возможных присяжных заседателей, но считал возможным предоставить решение этого вопроса статистикам[985]. Требование грамотности для присяжных представлялось Ольшамовскому особенно важным из-за отчетливого неравенства коронных и присяжных судей в суде: если первые были юридически образованны, а вторые неграмотны, то вклад таких присяжных можно было считать несущественным.

Несомненно, если в списки присяжных могли вноситься неграмотные крестьяне и служившие на выборных должностях, то разница в статусе коронных и присяжных судей очевидна. Однако Ольшамовский не видел в этом неравенстве дисфункции нового учреждения. Напротив, для него в этом неравенстве проявлялась суть суда присяжных как судебного института. Он подчеркивал, что юристы-профессионалы, начиная со своего назначения судьями, подвергались гораздо большему контролю и несли серьезную ответственность, несопоставимую с ответственностью присяжных. Поэтому успех их совместной работы зависел от того, насколько вдумчиво и обстоятельно была организована процедура судопроизводства:

Сущность института суда присяжных была в присвоении обыкновенным 12 гражданам права произносить приговоры о виновности или невиновности подсудимых[986].

Каким образом должна была обеспечиваться правильность и справедливость судебного процесса? На этот вопрос у Ольшамовского имелся весьма оригинальный ответ. Он считал, что правильная организация суда присяжных – это забота «местного общества», потому как суд присяжных рассматривал дела, которые затрагивали интересы жителей известной местности, а не всего государства. Раз правительство признало земство компетентным в делах местного управления, то именно земство должно составлять списки присяжных. Требование закона, чтобы списки присяжных утверждал губернатор, представлялось студенту совершенно излишним:

Вряд ли он в состоянии знать качества всех лиц в губернии, подлежащих включению в списки, и по необходимости должен будет основываться на сведениях полицейских чиновников. …В видах доверия к присяжным полезно было бы уничтожить право губернаторов поверять общие списки их[987].

Как видим, право губернаторов вмешиваться в работу обновленного суда вызывало в 1864 году то же большое раздражение, что и в 1862-м, когда началось серьезное обсуждение Судебной реформы. Студент считал полезным для внутренней политики, чтобы «разрешение местных интересов локализовалось на местах». Тогда «умственные силы» распределятся в стране равномернее и «тем менее будет проглядывать бюрократическое начало» управления. Это начало Ольшамовский видел в централизованном осуществлении контроля над правильностью назначения присяжных. Согласно с имперской идеей гарантий законности жалобы на неправильное составление списков присяжных должны были направляться губернатором в Петербург, в высшую судебную инстанцию – Первый департамент Сената, который, как указывал поляк-выпускник, был еще дальше от понимания местных реалий.

В целом в дипломной работе, подтверждавшей квалификацию юриста, студент Ольшамовский вполне уверенно полемизировал с законодателем. Еще только вступая в юридическую профессию, он уже пытался уменьшить влияние административного имперского начала в судебной реформе. Автономия суда и повышение престижа института присяжных были теми началами нового правосудия, которые он стремился полемически заострить в своей работе. Выступая защитником присяжных, уступавших по силе профессиональным судьям, он ратовал за ответственное отношение юристов и местных жителей к обеспечению справедливого процесса.

На примере рассуждения Ольшамовского 1864 года отчетливо прослеживается формирование нового этоса юридической профессии, которая объявляла себя гарантом «юридического быта» народа и проявляла независимость по отношению к административной и полицейской власти. Помимо острого обсуждения вопроса о неуместных полномочиях губернатора в деле организации суда присяжных, о которых высказывалась печать с самого начала серьезного обсуждения реформы, юристы начали проявлять свою независимость на публике. В столичном архиве отложилось немало разбирательств, инициированных оскорбленными представителями полицейской власти. Так, например, околоточный надзиратель Жихарев был вынужден в участке мирового суда требовать к себе уважительного отношения, возражая на слова судьи Рыжкова, обращенные «к публике „он всего-то полицейский служитель“, что он чиновник, имеющий чин, пожалованный ему государем»[988].

Противопоставление юридической образованности статусу чиновника как слуги государя существенно отличалось от того, что называли российским «юридическим бытом» профессор К. Д. Кавелин и его ученик Б. Н. Чичерин, о чем пойдет речь ниже. Связь права с государством, суверенной властью монарха и ее институтами становилась для них гарантией их собственного высокого статуса[989]. Такие представления отражались на бытовом поведении некоторых юристов, чему в архиве находится немало подтверждений. Так, уже не околоточный, а один из братьев Баршевых, Яков Иванович, действительный статский советник, известный юрист, участвовавший в работе по составлению Свода законов, автор трудов по уголовному праву и декан юридического факультета, 22 ноября 1872 года жаловался на судебного пристава Добровольского за то, что тот вовремя не выселил жильцов из его дома. В своем рапорте в ответ на эту жалобу пристав сообщал, что Баршев требовал к себе особого отношения и угрожал, что «будет жаловаться на меня Министру юстиции и публиковать в газетах о неисполнении мной решения суда»[990].

Опираясь на старые и новые представления об особом статусе юридического знания, молодые юристы стали видеть себя как самостоятельную и автономную от администрации корпорацию, обладавшую полезным обществу влиянием. Опираясь на местные силы и интересы, юристы видели свою задачу в том, чтобы обеспечить справедливое судопроизводство с участием присяжных и общественный порядок. Эти новые претензии юристов на общественную значимость, опиравшиеся на заинтересованность общества в справедливом суде, стали проявляться уже в выпускных диссертациях будущих юристов. А затем, когда в 1866 году суд присяжных начал свою деятельность и появилась судебная практика, студенты сделали ее объектом своего изучения.

Спор о вопросах присяжным и угроза «народного суда»

Самые яркие диссертации были посвящены актуальной проблеме обновленного российского правосудия – как именно должны формулироваться вопросы присяжным[991]. За обсуждением этой практической проблемы скрывался новый виток спора о соотношении власти профессиональных судей и присяжных. Нерв этой дискуссии обнаружился с самого начала обсуждения перспектив суда присяжных в России, когда Аксакову чуть было не пришлось стреляться из-за спора о будущем суде присяжных, как мы помним из шестой главы. Диссертации выпускников юридического факультета Санкт-Петербургского университета о постановке вопросов присяжным исследовали практическое применение судебной власти присяжных: ведь в том, как суд формулировал вопросы присяжным, было заложено понимание сути их участия в правосудии.

Здесь нужно пояснить законодательную базу, регулирующую участие присяжных в судебном процессе, – Устав уголовного судопроизводства 1864 года. На него ссылались все, кто обращался к этому вопросу. В Уставе отчетливо видно стремление закрепить гарантии полноценного участия присяжных наравне с профессиональными судьями в судебном процессе. Прежде всего, законодатель предписывал председателю следить за тем, чтобы присяжные «воспользовались всеми средствами для обстоятельного рассмотрения дела» (ст. 614 Устава)[992]. Поэтому в Уставе подчеркивалось, что они «имеют равное с судьями право» осматривать следы преступления, поличное, все вещественные доказательства и задавать свои вопросы допрашиваемым – правда, через председателя[993]. Кроме того, были предусмотрены права присяжных на суде: задавать вопросы подсудимым[994] и свидетелям[995]; требовать оглашения в заседании протоколов следственных действий[996]; заявлять о необходимости назначения освидетельствований и экспертиз[997]. Председателю вменялось в обязанность по требованию присяжных «давать надлежащие объяснения в простых и понятных для них словах»[998].

Разработчиков судебной реформы действительно очень беспокоила способность присяжных справиться со своими задачами. Поэтому они пытались обеспечить полноценное участие присяжных в судебном процессе с помощью судей, которым вменялось в обязанность помогать присяжным.

Примечательно, что все руководства для присяжных подчеркивали право присяжных требовать у всех участников судебного процесса пояснений. Даже самое первое крайне лапидарное руководство для присяжных, в котором каждый параграф был представлен с отсылкой на статью закона, допустило единственное исключение – параграф без прямого указания источника в законе:

присяжные заседатели могут во всяком положении дела просить председателя суда разъяснить им: содержание прочитанных на суде документов, признаки, коими определяется в законе преступление, приписываемое подсудимому, и вообще все для них непонятное[999].

Желание укрепить в присяжных уверенность в их праве спрашивать юристов о непонятном заставила составителей указанного руководства отойти от привязки к статьям закона и подчеркнуть от себя право присяжных «требовать разъяснений». На практике это право отражало неуверенность законодателя в том, что присяжные способны судить на равных с юристами. Сомнения эти проявились в полном объеме в юридической дискуссии о том, должны ли присяжные судить о вопросах факта или права. Что имелось в виду? Чтобы присяжные могли признать подсудимого виновным или невиновным в известном преступлении, судебное следствие должно последовательно решить две задачи. Во-первых, установить факт совершения преступления подсудимым (решение о факте), а во-вторых, «подвести все фактические доказательства под законные признаки этого преступления» (решение о праве)[1000].

Остановимся на этой дискуссии чуть подробнее, потому что она показывает суть спора о власти присяжных. Участники обсуждения исходили из того, что в России был принят французский подход. Он предполагал, что не обремененные юридическими познаниями присяжные не могут судить о юридической стороне, но дают общую оценку, соглашаясь или не соглашаясь по своей совести с тем, что виновность доказана и предлагаемый «коронными судьями» приговор справедлив[1001].

Основной авторитет в вопросах о суде присяжных в России, участник разработки Судебной реформы Александр Николаевич Буцковский настаивал, что «нет ни одной страны, где большинство населения было бы настолько развито в своих юридических понятиях». Такое «натянутое преувеличение задачи присяжных» исходит от врагов этого института – «ученых писателей», которые «никак не могут переварить предпочтения, оказываемого общественным мнением суду присяжных пред судом, составленным исключительно из чиновников юристов». Задняя мысль таких ученых – протест против общественного мнения, ратующего в пользу присяжных, и попытка показать «несостоятельность этого учреждения» как «народного суда».

Высказываясь в этом ключе, Буцковский тем самым стремился показать, что никакой угрозы «народного суда» не существует, ведь за юридическую сторону судебного процесса отвечают коронные юристы. При этом государство, действительно, по ряду причин наделило присяжных правом деятельно участвовать и в юридической стороне дела. Мы отчетливо видели эту тенденцию, когда рассматривали законодательно утвержденные права присяжных на суде. Почему же, если присяжные не судили о праве, законодатель стремился гарантировать им возможность деятельно участвовать в судебном следствии?

Буцковский прямо писал, что российский законодатель «преувеличивал власть присяжных в ущерб власти судей». По его мнению, это связано с долгой традицией недоверия к судьям, которая нашла отражение в строгой иерархии формальных доказательств для каждого вида преступлений в российских уголовных законах по уложению 1845 года[1002].

Присяжным хоть и непросто разобраться с квалификацией преступлений, но они должны решать по внутреннему убеждению. Оно же «сознается более по голосу совести, чем по юридическим соображениям, которым поэтому законодатель и не придает обязательной силы». Таким образом, сила совести ставилась выше «юридических соображений».

В такой ситуации именно на судей возлагалась ответственность правильно сформулировать вопросы присяжным, чтобы не ввести их в заблуждение относительно свойств преступления или степени виновности подсудимого.

Изложенные взгляды Буцковского стали основополагающими для рассуждений всех студентов, кто писал о суде присяжных во второй половине 1860–1870-х годов, поскольку давали хорошую канву для учебного анализа практики. Так, например, Владимир Людвиг, выпускник 1868 года, изучив постановку вопроса присяжным по «Судебному вестнику» и кассационным решениям Сената за 1868 год, отмечал, что «суд не стесняется ставить вопросы присяжным в чисто конкретной форме», то есть оставляя за ними только решение по факту, а за собой – решение о юридической квалификации (оценке) этого факта[1003]. В качестве примера он приводил дело Тенчиц-Петровского и Прокофьева о ложном доносе, в котором суд в своем вопросе отказался квалифицировать содеянное. Выше мы видели, как, несмотря на то что факт совершения преступления был признан судом, присяжные своим вердиктом оправдали доносчиков. Студент Людвиг констатировал: хотя в отдельных решениях Сенат и воспроизводил дословно слова Буцковского о том, что русские присяжные решают вопросы факта, а не права, на практике они решали и о праве[1004].

Большинство диссертаций о вопросе присяжным отмечали, что присяжные судят только о факте, но были и противоположные трактовки. Студент Освальд Лихтенштадт в своей диссертации представил наиболее самостоятельную и радикальную аргументацию в пользу широкого понимания роли присяжных на суде как судей о праве, а не только о факте. В ней он показывал, что сам Буцковский, хотя и говорит о французском подходе к компетенции присяжных, косвенно все же согласен с тем, что они судят и о праве. Именно такое понимание заложено и в самом законе – в ст. 801 Устава уголовного судопроизводства, по которой председатель суда должен разъяснить присяжным законы, относящиеся к определению свойств рассматриваемого преступления. А по утверждению Буцковского, «если они признают достоверными такие-то обстоятельства, то должны будут определить преступление и виновность подсудимого согласно предложенным вопросам»[1005].

Диссертацию Лихтенштадта выделяет среди других интересная особенность – он ссылается на свои собственные статьи в газете Министерства юстиции «Судебный вестник»[1006], в которой многие студенты брали материалы для своих диссертаций. Свой вывод о праве присяжных выносить решение и о праве, а не только о факте Лихтенштадт завершал не без пафоса профессиональной уверенности: «Поэтому мы считаем наш вывод верным, пока нам не докажут противное».

В целом противоречивость в положениях законодательства, доктрины и судебной и кассационной практики отмечена и в других диссертациях[1007]. В 1868 году, когда работа судов присяжных только набирала обороты, студент Лихтенштадт настаивал, что право присяжных решать о юридической стороне преступления предусмотрено нормой Устава, обязывающей председателя суда разъяснять присяжным законы, необходимые для юридической оценки преступления. А в дипломных сочинениях более позднего времени аргументы выводились уже преимущественно из практики. В диссертации 1876 года о постановке вопросов студент Михаил Филиппов в обилии судебных и кассационных решений выделил решение Кассационного департамента Сената, принятое в 1868 году[1008]. В нем Сенат установил два критерия, по которым употребление юридических терминов в вопросах присяжным может дать повод к кассации: «1. Если кассатор своевременно возражал против такой постановки вопросов, и 2. Если значение сего термина не было разъяснено присяжным»[1009]. Следовательно, Сенат склонялся к тому, что полномочия присяжных в принятии решений были широкими и приравнивались к полномочиям профессиональных судей.

Совокупность диссертаций о суде присяжных 1860–1870-х годов показывает, как менялось значение профессиональней экспертизы даже на самом низовом уровне дипломного сочинения по окончании курса юридических наук. От отвлеченных рассуждений студенты перешли к анализу практики и выражали все больше уверенности в независимой и справедливой судебной власти, важной основой которой является суд не профессиональных судей, а представителей общества. Понятие «народный суд» считалось «политическим», и его употребляли с осторожностью. Тем не менее отказ от «политики» на словах не означал, что решения присяжных, следовавшие за моральными манипуляциями защиты[1010], не имели политического значения, даже если на первый взгляд носили только скандально-мелодраматический характер, как мы увидим далее[1011].

Невинный преступник Протопопов

Оправдание доносчиков в Петербургском окружном суде, с которого начиналась эта глава, было одним в череде случаев, когда присяжные не усматривали вины подсудимых в том, что обвинитель считал преступным деянием. Эти случаи привлекали внимание публики – о них, не жалея подробностей, писали журналы как о захватывающих происшествиях. Напечатанные без претензий на анализ или критическое суждение, такие описания не раздражали цензуру и Министерство юстиции. (А оно, как было показано в пятой главе, с большим опасением относилось к перспективе обсуждения справедливости решений нового суда.) При этом стенограммы отдельных процессов, опубликованные в официальной газете «Судебный вестник», также становились материалом для статей в других изданиях.

Такие заимствования не беспокоили Министерство юстиции, потому что пересказы процессов скорее развлекали публику. Действительно, их авторы не ставили задачи анализировать основательность вынесенных решений и аргументов обвинения и защиты. Жанр развлекательных процессов описывал происходившее в суде только как интересное событие с неочевидным исходом. Читатель увлекался самой интригой, игрой страстей всех участников перед лицом суда. Сопереживание читателя – вот основной эффект, которого добивались те, кто переделывал стенограмму процесса в занимательное чтиво.

Именно такой историей на первый взгляд предстало перед читателями «учено-литературного» журнала «Всемирный труд» «Дело о чиновнике Протопопове, сужденном за оскорбление своего начальника». Оно было опубликовано в апрельском выпуске за 1867 год[1012] и в конце прямо отсылало к источнику – публикации стенограммы в «Судебном вестнике»[1013]. Преступление Протопопова произошло 4 июля 1866 года, то есть через пять дней после преступления в трактире Громова. Оно также было совершено в публичном месте – посреди рабочего дня в департаменте духовных дел иностранных исповеданий Министерства внутренних дел. Чиновник Протопопов, который уже двадцать три года, с шестнадцатилетнего возраста, служил в этом департаменте и пользовался всеобщим уважением, вошел в кабинет вице-директора графа Коскуля и ударил его в висок. «Всемирный труд» сообщал, что Петербургский окружной суд рассматривал это дело 22 марта с участием присяжных «при огромном стечении публики». «Весь интерес дела», пояснял журнал, состоял в двух вопросах: действовал ли Протопопов сознательно и может ли преступление вменяться ему в вину? Суд должен был дать на них ответы.

Из описания дела становилось понятно, что в истории Протопопова привлекло публику: драма несправедливости и злой рок, которые являлись универсальным интересом европейской публики того времени[1014]. Несправедливость заключалось в том, что последние десять лет Протопопов исполнял обязанности помощника (то есть заместителя) столоначальника, не будучи официально назначен на эту должность. Когда в очередной раз открылась вакансия и по рекомендации своего начальства Протопопов получил уверения директора департамента Сиверса в том, что он будет назначен, вмешался злой рок. Появилось анонимное письмо – пасквиль на Протопопова, содержание которого стало известно всем в департаменте. Сиверс объявил, что не придает этому письму значения, но помощником столоначальника был объявлен молодой человек, граф Комаровский. Со словами «за графа Комаровского» Протопопов ударил по лицу вице-директора департамента Коскуля.

После изложения сути преступления в заметке указывалось, что «о личности Протопопова как частного человека» по «единогласному отзыву всех знавших его людей» известно, что он был человек кроткий, честный и трудолюбивый. Своими трудами он содержал мать и двух сестер, одна из которых была «полоумной». Отвечая на вопрос председателя суда, Протопопов говорил, что виновным себя не признает, потому что действовал в болезненном припадке и не помнит, как совершил преступление.

Затем были представлены показания свидетелей. Граф Коскуль, лицо которого пострадало в прямом и переносном смысле, ожидаемо не явился на процесс, объявив о своем отсутствии в столице. Поэтому следствию были зачитаны его показания о нападении коллежского секретаря Протопопова. Потом высказались пришедшие в суд свидетели – сослуживцы подсудимого. Их показания были противоречивы. Чиновник Мякишев объявил, что вообще ничего не помнит, потому что у него потемнело в глазах, а когда он очнулся, Протопопова уже вывели. Унтер-офицер Катышев, который вывел Протопопова, показал, что не заметил у него болезненного припадка, равно как и секретарь департамента Моравин. Последний также сообщил слова Протопопова о том, что он побил вице-директора и «таких подлецов следует бить». Чиновник Челноков тоже слышал, как Протопопов, будучи в волнении, объявил всем в передней, что побил вице-директора. А столоначальник Коренев признавал, что Протопопов был расстроен назначением Комаровского.

Против пяти чиновников, не свидетельствовавших о болезненном припадке, два чиновника давали показания в пользу умоисступления. Чиновник Морев обращал внимание на странность в поведении Протопопова в тот день, а также на крик вице-директора «возьмите, возьмите его, он с ума сошел». Начальник отделения Керстен подтверждал, что после происшествия Протопопов был в ненормальном состоянии. К двум сослуживцам присоединялись свидетели: сестра подсудимого и друзья семьи. В итоге получалось пять свидетелей в пользу умоисступления и пять – против.

Затем были заслушаны врачи-эксперты (тоже пять), и их мнения также разделились. Доктор Лозинский, который был вызван в департамент сразу после происшествия, свидетельствовал, что Протопопов был в нормальном состоянии. Доктор Шульце говорил, что на основе показаний свидетелей на процессе нельзя сделать заключение о том, что подсудимый был в нормальном состоянии во время преступления. Прокурор просил Шульце разъяснить, может ли человек в припадке умоисступления иметь понятие о противозаконности своего поступка. Ответы доктора никак не помогли обвинению, потому что он утверждал, что, начиная от насморка, все острые и хронические болезни могут сопровождаться припадками умоисступления; но вопрос о том, доказано ли, что подсудимый был в таком припадке, – это вопрос юридический, который не может разрешить врач. Следующий эксперт, тоже с иностранной фамилией, сомневался, что припадок Протопопова доказан. Последним, пятым выступал доктор с говорящей фамилией Чехов – эксперт, приглашенный защитником. «Всемирный труд» отмечал, что заключение именно этого доктора оказало большое влияние на приговор, и поэтому пересказывал его очень подробно. В представлении Чехова Протопопов выглядел однозначно больным человеком. Мать его была «истерическая женщина и в последние годы страдала расстройством умственных способностей», старшая сестра родилась глухой и полоумной. С пятнадцати лет Протопопов усердно трудился в канцелярии, а в последние десять лет начал страдать физическими недугами, которые оказывали влияние на его умственное и нервное состояние. С первых чисел июня подсудимый, очевидно, страдал нервным расстройством и поэтому так бурно отреагировал на анонимное письмо.

Доктор Чехов перечислял специфические признаки расстройства в момент совершения преступления. Он обращал внимание на то, что Протопопова вырвало желчью, и утверждал, что «желчь есть признак всех болезней при мозговом расстройстве». Физические характеристики Протопопова тоже поддерживали диагноз об умственном расстройстве: сердце было расширено в правой половине, а печень увеличена, что «отрицательно влияет на состояние крови к мозгу». Вердикт эксперта был однозначным: Протопопов совершил преступление в припадке меланхолии, приведшей к умоисступлению.

В целом суть спора обвинения и защиты журнал суммировал так. Прокурор настаивал на том, что подсудимый в полном сознании совершил серьезное преступление и должен быть строго наказан. Протопопов и его защитник «пледировали умоисступление и доказывали невозможность сознательного преступления всей предыдущей жизнью и личностью Протопопова» (курсив мой. – Т. Б.). Использование иностранного слова «пледировать» как будто придавало больше весомости аргументам защиты, против которых прокурор имел очень серьезные возражения. Он изобличал фабрикацию умоисступления, опираясь не только на показания очевидцев-чиновников, которые свидетельствовали, что подсудимый вел себя нормально и испытывал удовлетворение от того, что побил начальника. Прокурор обращал внимание на то, что сама мысль объявить свой поступок результатом болезненного состояния пришла Протопопову спустя четыре месяца после совершения преступления, когда он стал готовиться к защите. Закон требовал, чтобы припадки болезни, уничтожающие вменяемость, были точно доказаны. Но свидетели говорили только о взволнованном состоянии, которое не является умоисступлением. Большинство экспертов, за исключением доктора Чехова, призванного защитой, не считали умоисступление доказанным. Поэтому прокурор полагал, что Протопопов был в полном сознании, когда совершил преступление.

В заключение своей речи он подчеркивал, что обида Протопопова на несправедливое к нему отношение начальства не может являться смягчающим вину обстоятельством. Суд должен наказать его за то, что для восстановления своей чести обвиняемый избрал незаконный путь. Вместо того чтобы обратиться к вышестоящему начальству или выйти в отставку, он выбрал применение физической силы. Возможность применения насилия в служебных отношениях подрывала гражданский порядок, так как «ни один начальник не в состоянии был бы отправлять своих обязанностей, если бы он не был огражден законами и судом от подобных посягательств». В противном случае начальству приходилось бы исполнять свои обязанности «с револьвером в руках». Такое возможно только в диком состоянии, и поэтому преступление Протопопова несовместимо с цивилизованной гражданской жизнью, которую призван охранять закон и суд.

Защитник Хартулари доказывал, что несправедливость привела к тому, что нравственные силы Протопопова не выдержали и он впал в меланхолию. Заостряя степень нравственных страданий подсудимого, адвокат утверждал, что если бы Протопопов был вооружен, то «по всей вероятности граф Коскуль пал бы невинной жертвой умственного расстройства» подчиненного. Тем самым он указывал на то, что история, по сути, закончилась хорошо, если учесть, какой еще урон мог произвести обезумевший коллежский секретарь.

В качестве доказательств помешательства своего подзащитного адвокат приводил не только результат экспертизы доктора Чехова. Он дополнял ее доказательствами нерационального поведения Протопопова. Тот был настолько не в себе, что не «сообразил», какие ужасные последствия могли ожидать его семью после нападения на начальника. При этом «действительные душевные страдания» подсудимого представлялись адвокатом как очевидные, и поэтому он настаивал на том, что «наказание немыслимо там, где нужно лечение». С Протопоповым, по утверждению адвоката, случилось то, что в «психиатрии известно под названием приступ бешенства» как следствие предшествовавшего меланхолического состояния.

Изобразив Протопопова жертвой болезни, адвокат заканчивал свою речь проникновенным обращением к присяжным, которое журнал приводил дословно по стенограмме:

Настоящее преступление, наделавшее столько шуму в обществе, возбудившее столько разнообразных толков о причинах, побудивших к совершению преступления, сделается вскоре достоянием прошедшего. О нем забудут, но не забудет своих страданий подсудимый, в случае своего неправильного осуждения, не забудет своих страданий несчастная семья, которая вместе с ним лишится последней опоры, последних средств к существованию… Последнее слово принадлежит вам, господа присяжные, и я надеюсь, что оно будет словом полного оправдания. Рукоплескания[1015].

Как видим, от страданий Протопопова, столкнувших его в безумие, адвокат бросал мостик к возможным новым страданиям не только самого обвиняемого, но и всей его несчастной семьи. В случае обвинения и наказания Протопопова ответственность косвенным образом ложилась бы на присяжных, вынесших несправедливый приговор. От такого неправильного шага присяжных удержало бы принятие версии защиты, пусть и вопреки мнению врачей и свидетелей.

Протопопов своим последним словом очень помог присяжным создать законченный образ невинных страданий, кульминацией которых стал удар в висок графа Коскуля. Речь Протопопова примечательна тем, как этот «больной» человек сумел соединить те черты, которые создали образ маленького человека, узнаваемый по произведениям литературного канона того времени. Этот канон уже стал конвенциональным знанием, воплощенным в определенном «типе», о нем рассуждали в толстых журналах. Так, учено-литературный журнал «Всемирный труд» в 1868 году писал, что благодаря натуральной школе с конца 1840-х годов стало культивироваться глубочайшее сочувствие ко всем, «кому не удалась жизнь – каждый недальновидный, непрактический человек был ею оплакан и был чуть ли не возведен в идеал»[1016]. Тем самым возник тип страдальца-неудачника поневоле.

В своем последнем слове Протопопов представал перед публикой именно таким неприметным и скромным человеком чести и труда. Обвиняемый говорил, что не чувствовал никакого гнева к вице-директору Коскулю, потому что тот не имел никакой власти в повышении по службе. Протопопов же терпел «несправедливость и угнетение» с достоинством:

покуда рассудок мой не был помрачен разглашением пасквиля, чрезвычайно грубо оскорбившего мою честь, я оказывал должное почтение моим начальникам, беспрекословно исполнял их приказания и всегда исправно исполнял даваемые мне поручения, а потому никогда не получал от начальства ни малейшего замечания.

Директор департамента граф Сиверс не раз оскорблял Протопопова тем, что на открывавшиеся штатные вакансии назначал других. Протопопову же казалось, что он имел «несомненное право на такое назначение». Это право было «освящено его долговременной службой, способностями, а следовательно, и законом». Но он «продолжал трудиться еще с большим усердием, стремясь выйти из той несчастной среды, которая… была самым тяжелым гнетом как морально, так и в материальном отношении». Но случилась история с назначением графа Комаровского, и обманутый в своих надеждах – сначала обнадеженный начальством, а потом разбитый пасквилем, – Протопопов был «поражен горем, когда назначение не состоялось». «Меня ударили по голове палкой или пасквилем, это все равно», и будучи «без памяти, что сделал не помню, вот и вся моя вина».

Из речи Протопопова складывалась картина трагической судьбы, в которой бедный чиновник пытался вырваться из «несчастной среды», служа по чести. Но удар злого рока в виде анонимного пасквиля разрушил все его надежды, и Протопопов потерял рассудок. Чаша его терпения переполнилась, доля угнетения и несправедливости, жертвой которых он был с самого начала, стала невыносимой для его слабых умственных и душевных сил. Под аплодисменты публики присяжные вынесли оправдательный вердикт. Председатель суда потребовал, чтобы публика покинула заседание, поскольку это было уже второе предупреждение – первое было после выступления адвоката.

Требования закона относительно процедуры были соблюдены: обвинение и защита исчерпали все средства в установлении истины. Шумная реакция со стороны публики, которая могла оказывать давление на судей, была пресечена после предупреждения. При этом сопоставление случаев чиновников Протопопова и Тенчиц-Петровского показывает интересную тенденцию вольной интерпретации закона в состязательном процессе. Так, Протопопов заявлял о том, что по закону имел право на повышение, заслужил его своей беспорочной службой. То, что на причитающееся ему место граф Сиверс ставил каких-то своих знакомых, Протопопов объявлял произволом. Его насильственный акт стал ответом на произвол.

В случае ложного доноса чиновника Тенчиц-Петровского и крестьянина Прокофьева закон тоже играл важную роль. Имеется в виду не просто закон, а конкретная статья Уголовного уложения о наказании за недонесение, по которой обвинялись многие знакомые Ишутина и Каракозова (см. главу 6). Именно боязнь закона, как говорилось на суде, заставила чиновника Петровского сообщить о дерзких словах пьяного парикмахера в трактире.

Движимые собственными представлениями о требованиях закона, оба чиновника оказались на скамье подсудимых, потому что их действия составили серьезную угрозу правам других лиц. Жизнь вице-директора Коскуля и свобода парикмахера Фролова оказались под угрозой. Суд имел полное право наказать обоих обвиняемых как преступников[1017]. Однако присяжные решили оправдать их и согласиться с тем, что оба действовали не в своей воле. Преступления якобы обезумевшего Протопопова и испуганного поляка Петровского прощались присяжными, увидевшими в преступниках жертв обстоятельств. Что при этом происходило с ответственностью? Кто должен был ее понести? Все эти вопросы сводились к простому вопросу: кто виноват?

Кто виноват?

Оправдательные приговоры, кажется, давали однозначный ответ на этот вопрос: никто. К такому ответу подталкивал «социологический» модус размышлений о действительности, который стал популярен в просвещенных кругах середины XIX века (см. главу 3). Литература превратилась в своеобразное подспорье для социологических суждений. Писатели изображали разнообразные социальные типы и проводили над ними всевозможные мыслительные эксперименты (см. главу 7). Само многовековое литературное наследие объявлялось своеобразной источниковой базой, анализируя которую, можно было прийти к уяснению законов развития человеческой природы и общественных отношений.

Именно поэтому сила литературы внушала беспокойство современникам, особенно после того, как Токвиль объявил именно литераторов настоящими зачинщиками Французской революции 1789 года. Яркий публицист, профессор московского университета Б. Н. Чичерин в своей книге 1862 года «Несколько современных вопросов»[1018] хоть и не ссылался на Токвиля, но прямо объявлял, что русская литература виновата в «разладе между правительством и общественным мнением». По мнению Чичерина, этот разлад произошел из-за того, что «все наши писатели занимались заявлением либеральных требований», позабыв о требованиях власти и закона. «Отечественные записки» опубликовали едкую рецензию на этот сборник статей Чичерина[1019]. Ее враждебность была во многом продолжением того воинственного тона, который избрал Чичерин в своем намерении защитить государство от литературы:

Государственный смысл русского народа раскинул Россию на то необъятное пространство, которое составляет для нас Отечество, и дал ему возможность играть историческую роль, которой может гордиться русский человек. Поэтому у нас тот только может сознательно кидать камень в государство, в коем исчезло пламя любви к отечеству[1020].

Как видим, туманные поэтические выражения – «государственный смысл русского народа», «пламя любви к отечеству», «кидать камень в государство» – очень отличались от той рациональной программы, которую Чичерин требовал от Герцена (см. главу 5), обвиняя его в излишней страстности высказываний. «Отечественные записки», напротив, вполне сдержанным тоном разъясняли профессору государственного права, что литература, в особенности журналистика, – это «канал, через который общество высказывает все то, что думает и чувствует, правительству». И правительство само заинтересовано в том, чтобы этот канал существовал, потому что «правительство существует не само для себя, а для того, чтобы содействовать выполнению разумных и законных желаний общества».

Такие элементарные истины, в представлении «Отечественных записок», были очевидны для цивилизованных государств. Посмеиваясь над тем, как, должно быть, приятно литературе от возвеличивания ее силы Чичериным, «Отечественные записки» не соглашались с ним. Они от лица всех «трезвых литераторов» замечали, что сама по себе – «как пишущая и работающая машина» – литература отнюдь не обладает такой силой. Однако коммерческое, почти промышленное литературное производство, которое разоблачал еще Белинский[1021], действительно ставило вопросы о значении суда литературы и ее претензий на «общественную совесть»[1022].

Во второй половине 1860-х годов, когда судебные залы распахнули свои двери перед публикой, а защитники стали соревноваться с обвинителями в том, чтобы склонить присяжных на свою сторону, сил у литературы как будто прибавилось. Теперь в открытом пространстве суда читатели говорили с читателями и находили верные слова, чтобы быть услышанными. Скромный чиновник Протопопов был уже не безгласным Акакием Акакиевичем с говорящим именем, дословно означающим «дважды невинный»; он уже не просто искал сочувствия как несчастное существо низшего разряда петербургской публики. Пусть и в исступлении, но он ударил начальника, доведенный до крайности «унижением и несправедливостью».

Новый суд стал своеобразной ареной, на которой читатели могли не только видеть и слышать поступь изменявшегося времени, но и пытаться направлять его движение. В этом они опирались на образцы коллективного чувствования, которые подсказывало искусство. Как писал критик Е. Н. Эдельсон на страницах того же «Всемирного труда», в середине XIX века чрезвычайно вырос интерес к поэтической перспективе осмысления человека и его действий в драмах Шекспира. В нем искали и находили созвучное людям XIX века представление о том, что «человеческие судьбы вытекают лишь из действий, действия обусловлены лишь страстями, страсти определяются характерами, а характеры естественными и историческими условиями»[1023].

Новое прочтение Шекспира, культ которого развернулся в Европе XIX века[1024], убеждало, что люди не имеют другой воли, кроме своих страстей, и не имеют страстей, которые бы не вытекали из склада их натуры. Натура же была порождением среды и ее этических ориентиров. Влиять на эту среду, хотя бы путем разоблачения ее несправедливости, теперь могли не только писатели, но и те, кто каким-либо образом участвовал в деятельности обновленных судов. Литературный канон, выражавшийся в устойчивых типах, воплощенных в ярких известных художественных образах, стал важным подспорьем нового суда. Неслучайно петербургские адвокаты, еще только готовясь к исполнению своих обязанностей, уже организовали шекспировский кружок, что засвидетельствовал для потомков дневник Константина Арсеньева[1025].

Менее рафинированная публика тоже стремилась использовать современные понятия и тем самым заявляла о своем «развитии». Выразительная речь в суде никогда не бывавшего за границей Протопопова соответствовала высоким ожиданиям публики, которой сообщалось в прессе, что подсудимый «пледировал» свою невиновность. В соответствии с современными тенденциями коллежский секретарь делал акцент на угнетении, которому он подвергался на государственной службе. Получивший образование в пансионе Протопопов в своем хорошо структурированном выступлении опирался на в целом знакомые читающей публике 1860-х годов воззрения социальных теорий о влиянии среды на личность. Общее впечатление о таком образе мыслей было доступно даже тем, кто не имел возможности покупать и читать в оригинале западноевропейских теоретиков и публицистов.

Некритическое заимствование «извращенного» социальными теориями взгляда на мир беспокоило современников. П. А. Вяземский внес в свою записную книжку большой отрывок из критической заметки историка Гизо во французском журнале 1855 года. Известный историк сокрушался о том, как образованные умы искажают реальность:

Наше время поражено ужасным злом. Страсть допускается только в сопровождении беспорядка; бесконечная любовь, безупречная преданность, все пламенные возвышенные чувства, владеющие душой, кажутся возможными только вне нравственных законов и общественных приличий; в глазах нашей эпохи всякое правило является ярмом, парализующим действия, всякая покорность – унизительным рабством; всякое пламя гаснет, если оно не становится пожаром. Это зло тем более серьезно, что оно не является ни лихорадочным приступом, ни увлечением исключительной силы: его источником являются извращенные учения, отрицание всякого закона, всякой веры, всякого сверхчеловеческого существования; идолопоклонство человека, считающего себя богом и признающего только себя и себя одного, только свое наслаждение и только свою волю![1026]

В своей записной книжке Вяземский отмечал под этой выпиской в марте 1855 года: «Как все это идет к нашей литературе – и особенно к нашим обличителям и повествователям»[1027].

Спустя десять лет влияние современных тенденций, о которых сокрушались Гизо и Вяземский, только усугубилось. Подсудимый Протопопов, ударивший начальника, публично показывал в суде, что действовал, осознавая «унизительное рабство», которым в глазах оскорбителей стала его добропорядочная «покорность» на службе. Пока Протопопов, по его словам, исполнительно «тянул ярмо правил» и не роптал, чтобы подняться «из несчастной среды», граф Сиверс явно пренебрегал нравственными законами. Он произвольным образом, только своей корыстной волей назначал на открывавшиеся штатные должности своих знакомых с аристократическими корнями, таких как граф Комаровский. Протопопов показывал в суде, что такое поведение начальника было оскорблением его лично и его службы. Доведенный до предела своего терпения, ранее покорный, а теперь взбунтовавшийся мелкий чиновник Протопопов в своей яркой речи апеллировал к известному публике иллюзорному миру страданий маленького человека.

«Отрицание всякого закона», которое Гизо и Вяземский приписывали обличителям и радикалам, чиновник Протопопов как бы возвращал им обратно. Вся его тихая жизнь и вся его «личность», как настаивал адвокат, не давали возможности причислить его к сторонникам «социальных идей» или обличителям. Но переполнившаяся чаша терпения толкнула его на аффективный поступок – он ударил. Причем не прямого своего обидчика, а его заместителя, но тоже графа с иностранной фамилией Коскуль. Обличительная литература дала Протопопову язык, чтобы объяснить, что оскорбление, нанесенное начальнику, было на самом деле ответом на череду оскорблений начальства самому Протопопову. Этот ответ вылился в насилие, которое, как настаивала защита, он совершил в беспамятстве.

Современный язык и экспертиза юриста-защитника и привлеченного им врача позволили Протопопову апеллировать к совести присяжных и снять с себя ответственность. Подобное стало возможным благодаря публичному процессу, на котором публика рукоплескала новой возможности действовать и с помощью знаний и теорий пересматривать старую несправедливость. Можно предположить, что для части публики символическим победителем на этом процессе был даже не Протопопов, не его защитник или доктор Чехов, а дело литературно-политического просвещения в России, распространявшее современные понятия в обществе.

В частности, оправдание Протопопова просвещенная публика могла интерпретировать через призму победы идей популярного в то время теоретика либерализма, известного французского литератора, правоведа и политика Э. Лабулэ. Читатели толстых «литературно-ученых журналов» в приговоре присяжных могли увидеть применение на практике его идей о труде, прогрессе и свободе. «Всемирный труд», писавший об этом процессе на основании стенограмм заседаний, как раз приветствовал перевод на русский книги Лабулэ «Государство и его пределы в связи с современными вопросами администрации, законодательства и политики». В ней автор призывал в каждом факте жизни видеть «руководящую идею» и выделял ряд глобальных идей, которые сменяли друг друга[1028].

Если XVIII век, по мнению Лабулэ, привнес две великие идеи – терпимости и гуманности, то идеями XIX века стали прогресс, труд и личная свобода. Они уже были известны и популярны в России по оригиналам и переводам из Милля и Гумбольдта. Однако в отличие от этих авторов Лабулэ стремился предложить некоторые практические рекомендации для реализации этих идей в современном государстве, и именно за это его книгу высоко оценивали рецензенты. Труд как основа чести современных людей объявлялся главным двигателем прогресса. Общей задачей государства, человека и общества было создать условия свободы для индивидуума:

Свобода состоит в праве каждого развивать себя самого, делать все то, что позволяют ему физически умственные и нравственные силы.

Картина судебного процесса Протопопова, как ее представлял «Всемирный труд», была историей восторжествовавшего идеала свободы, утвержденного оправданием присяжных. Протопопов был показан честным тружеником, чьи нравственные силы оказались подорваны произволом начальства и анонимным пасквилем. И пусть доказательства умоисступления Протопопова были слабыми – четыре доктора из пяти и свидетельства сослуживцев говорили против исступления, – Протопопов был оправдан.

Указанное решение присяжных можно также интерпретировать в духе синкретической философии личности, сформулированной Петром Лавровым (1859) в рамках более широкой традиции воспевания в российской политической мысли творческой, порывающей с оковами прошлого индивидуальности[1029]. Прямо опираясь на идеи социалистов о собственности и косвенно – на идеи Шопенгауэра о личности и сострадании, Лавров писал:

Во имя этого идеала (справедливой личности. – Т. Б.) каждая личность сознает в себе и в других право судить действия и явления, признавать их справедливыми, хорошими, заслуживающими похвалы или несправедливыми, дурными, заслуживающими порицания. Еще более: этот идеал требует не только сознания справедливости, но ее воплощения в действительность, в жизнь; требует борьбы и жертвы за правое дело[1030].

«Справедливость» Лаврова была очевидна для всех как голос совести. Подобные идеи, популярные в среде образованной молодежи, безусловно, влияли на читающую публику и существенно расширяли границы возможного. Многие явления русской общественной жизни 1860-х годов современники интерпретировали как реализацию прочитанного – свидетельства этому обнаруживаются как в периодике, так и в судебных материалах[1031].

Подводя итог, нужно отметить, что приоткрытая для публики арена гласного состязательного и милостивого суда запустила новые процессы в читательской публике. Беллетристы, которые «бранили героев и героинь Пассажа и Невского проспекта», должны были теперь признать в ней не убогую массу для поучения и просвещения, а судей. «Священные дары» милости и кары, о которых любил писать А. Ф. Кони[1032], оказались в руках тех, кого официально называли «посторонними лицами». Важнейшая функция судебной власти – судить, наказывать виновных и оправдывать невиновных – подверглась существенному пересмотру.

Понятие «совесть» было признано универсальным, как будто всем понятным и очевидным, заменяющим юридические знания. Воспринятое в качестве базовой основы моральных суждений, оно должно было обеспечить справедливый порядок. На деле, став действующей силой на арене суда, совесть из индивидуального чувства сакральной природы превратилась в коллективное переживание, способное легитимизировать преступное действие. В основе нового понимания совести лежали уже отнюдь не только морально-религиозные соображения, но и индивидуальные и групповые интересы. Вобрав в себя современные составляющие, совесть начала новую общественную и политическую жизнь как инструмент защиты этих интересов. Значимую роль в этом процессе сыграли вымышленные миры литературы и социальной теории, пример суда присяжных «развитых» государств и апроприация всего перечисленного широкими слоями российской образованной публики. В совокупности они признавали легитимным чувство сострадания как движущую силу совести и опровергали старые конвенции подчинения.

Вслед за разработчиками Судебных уставов, такими как Буцковский и Квачевский, обучавшаяся юриспруденции молодежь видела большой творческий потенциал в новых учреждениях суда и понятиях «развитой» публики. Освобождение от устаревших норм, принесенное Судебной реформой 1864 года, дарило им надежду на «свободу». Под ней понималась возможность участвовать в переустройстве российской жизни в судебной зале, путем этической переоценки прошлого и настоящего. Союз «народных» и «коронных» судей виделся многим как реальная возможность справедливого переустройства действительности. В этом процессе они надеялись занять достойное место. Однако на практике оправдательные приговоры обновленного суда вызывали противоречивую реакцию[1033]. Ведь признавая преступление справедливым (Протопопов) или вынужденным (Тенчиц-Петровский и Прокофьев), суд оставлял преступления без наказания, что угрожало существовавшему порядку и безопасности. По сути, применяя снисхождение, присяжные в этих делах все больше претендовали на исключительную милость суверенной власти монарха, то есть на его надзаконную власть. Допускаемые совестью милость и снисхождение теперь стали пугать как безответственное покушение на верховную власть, как произвол.

Заключение

Совесть как опора власти?

Судебная реформа 1864 года была длительным процессом, в основе которого лежали большие надежды на этическое переустройство российской жизни, в обход политического конфликта по поводу реалий самодержавного правления. Эти надежды во многом опирались на мощную силу культуры. В новейших произведениях литературы и живописи ставились проблемы уважения к личности поверх сословных и классовых барьеров, антагонизма центра и периферии. Заимствуя западноевропейские идеи и художественные образы, просвещенная публика с последней четверти XVIII века стала задаваться вопросами о гражданских добродетелях и о возможности единых моральных норм в национализирующейся Российской империи. Ответы на них привели к выработке этической программы переустройства: путем просвещения вдохнуть «правотворящую силу», если вспомнить слова С. Л. Франка, в русскую жизнь.

Один из героев этой книги, И. С. Аксаков, прямо писал в октябре 1862 года, что в Англии и Франции благодаря суду присяжных в правосудии есть «элемент нравственный; в России же уголовный суд есть мертвый механический процесс, хотя предмет суда: человек, жизнь и страсти человека»[1034]. Живой, человеческой и при этом «правотворящей» этической доминантой реформированного правосудия должна была стать совесть. Уповая на совесть новых людей на государственной службе, просвещенные подданные надеялись провести преобразование военного «образа правления» по приказу начальника в гражданский – на основе закона, как это формулировал М. М. Сперанский.

Обращение к совести не было чем-то радикально новым. Опираясь на практики мобилизации совести подданных для государственных нужд в Западной Европе, российские самодержцы, начиная с Петра, стали рассматривать совесть как полезное качество[1035], обеспечивающее моральное обязательство каждого служить престолу. При этом совесть воспринималась прежде всего как свойство души, на богоугодное руководство которой претендовала самодержавная власть, оттеснив власть церкви. Зафиксированное в Основных законах Российской империи, в первом томе Свода законов 1833 года, петровское требование служить монарху не за страх, а за совесть стало осмысляться в поэтических терминах правды. Государственный гимн империи, в основу которого легла «Молитва русского народа» яркого поэта-романтика В. А. Жуковского, возвеличивал главную обязанность подданных российского императора – служение правде:

Мирных воителей,

Правды блюстителей,

Боже, храни! Боже, храни!

Но что есть «правда»? Важным условием ее уяснения стал моральный суд литературоцентричной культуры – он давал опыт общих переживаний в понимании разницы между хорошим и дурным, истинным и ложным. Перерабатывая широкий спектр художественных идей и социальных теорий, русская литература стала мерилом морального суда над действительностью и требовала от читателей активной гражданской позиции. Ее ориентирами становились собственные нравственные понятия читателя и опора на коллективный опыт этической оценки происходящего. Тем самым свойство души стало осознаваться в рамках гражданской сферы коллективного воображения подданных.

С 1830-х годов влиятельным образами, позволяющими представить некоторую этическую общность, стал образ «русского народа (нации)» и связанные с ним образы России, русской совести. Наряду с космополитическим дискурсом Просвещения, партикуляристский дискурс русской совести позволял утверждать некоторую свободу морального (о)суждения (о) действительности. Объявляя своим источником знание о народе и его нуждах, такого рода суждения вызывали справедливые опасения в их потенциальной революционности. Императивом русской совести на службе государству стало преодоление возможных конфликтов модернизирующегося общества посредством стремления к добросовестности и законности. Представляя их в полезном для своего видения России свете, влиятельные чиновники и интеллектуалы пытались не только использовать рациональные аргументы, но и укоренять эти понятия в особых «народных началах».

При этом упор делался именно на этическую сторону. Так, миссией Училища правоведения стало служение в первую очередь правде, а потом закону. Однако требования правды, определяемые совестью, не могли быть прописаны в законе и потому довольно свободно выходили за рамки дозволенного правительством. В таких обстоятельствах становился весьма хрупким воображаемый, неписаный общественный договор «по совести», основанный на «правде» и «доверенности» между государем и подданными, самые образованные из которых предпочитали называть себя гражданами.

Соединяя суд «по внутреннему убеждению» и по закону, пореформенное правосудие должно было стать своеобразной лабораторией согласия и продемонстрировать этическую состоятельность законного самодержавного порядка и его судов. Это обновление правосудия принято считать «либеральным». Однако, как свидетельствуют документы, администрация рассматривала совесть подданных в рамках корпоративного устройства власти, использовавшей прежние практики привлечения заседателей от сословий к участию в суде, что, конечно, не согласуется с либеральными представлениями о правах и свободах личности.

Напряжение между старым пониманием совести в рамках обязанностей подданных перед государством и новым пониманием участия в суде «по совести» как некоего права граждан можно уловить в сохранившейся в архиве переписке о совести раскольников 1869 года[1036]. Не зафиксированные в церковно-приходских книгах души раскольников, как известно, не могли учитываться государством, а их совесть отвечала самому первому ее значению, которое фиксировал словарь Даля в 1864 году. Там она определялась как «тайник души, в котором отзывается одобрение или осуждение каждого поступка»[1037]. Поэтому в представлении государства раскольники были людьми весьма подозрительными. Об этом как раз и беспокоился губернатор Таврической губернии, где должен был открыться новый окружной суд. Он сообщал в Министерство юстиции, что заметил в списках присяжных заседателей местных раскольников и засомневался, допустимо ли их участие в суде. Сомнения губернатора были связаны с тем, что, по его мнению, раскольники, получив статус присяжных, увеличат свое влияние на православных.

Министерство юстиции не рискнуло отвечать на этот запрос самостоятельно и направило его в Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии, уполномоченное принимать решения по самым важным вопросам государственной безопасности. Сотрудниками Третьего отделения был подготовлен ответ, в котором предлагалось признать «неудобным» участие раскольников в суде в качестве присяжных. Такое решение обосновывалось в трех пунктах, каждый из которых объяснял, почему «внутреннему убеждению» старообрядцев не должно быть места в суде присяжных.

Во-первых, в Третьем отделении ссылались на уголовный закон, не позволявший староверам выступать в качестве свидетелей в делах православных (Уложение о наказаниях 1866 г. Ст. 217). Поэтому

едва ли справедливо будет допустить их к участию в суде в качестве присяжных заседателей, где они должны иметь значительно большее значение, где от их вердикта зависит вся судьба подсудимого[1038].

Во-вторых, к статье из Уголовного уложения сотрудники Третьего отделения добавляли требование Судебных уставов, по которому присяжные заседатели должны были присягать, а если их религия запрещала присягу, то обязались давать торжественное обещание. В Третьем отделении считали, что торжественному обещанию раскольников верить категорически нельзя. Объяснялось это тем, что враждебность раскольников «к судебным правительственным учреждениям, и в особенности к тем внешним формальностям суда, которые носят на себе более или менее характер религиозный», известна,

поэтому нельзя поручиться, что подобное обещание (вместо присяги. – Т. Б.), если бы оно даже и было выполнено раскольником наружным образом, составляло бы достаточное ручательство искренности его суждения, требуемого от него в качестве присяжного заседателя.

Как видим, Третье отделение в соответствии со своей охранительной задачей было готово на основе имеющихся законов выступить с заключением о потенциальной неискренности раскольников.

На сомнительную пользу для правосудия «внутреннего убеждения» присяжных из старообрядцев указывал и третий пункт подготовленных соображений. В нем говорилось о возможности несправедливого вердикта, если судом с участием присяжных-раскольников будет судиться представитель их «секты», само преступление которого будет результатом раскольнической веры. Будет ли приговор такого суда беспристрастным?

Однако глава Третьего отделения шеф жандармов Шувалов в своей резолюции на подготовленном ответе «не вполне согласился» с очевидными подозрениями против раскольничьей совести, парировав доводы своих сотрудников легалистским аргументом. Он исходил из нового понимания совести в гражданском смысле. По Судебным уставам 1864 года участие иноверцев – мусульман и иудеев – в суде присяжных допускалось. В итоге Шувалов отклонил охранительную позицию, воплощенную в витиеватой формулировке:

по общему смыслу приведенных узаконений казалось бы неудобным допущение раскольников в присяжные заседатели.

В резолюции, направленной таврическому губернатору, Третье отделение не взяло на себя ответственность за разрешение или запрет участвовать раскольникам в коллегии присяжных. Ответ шефа жандармов Шувалова опирался на традицию имперской законности и прагматичный легализм:

если магометане и евреи допускаются при условии торжественного обещания, то едва ли справедливо было бы, пока вред такого участия раскольников в суде не выяснится, лишать их пользования дарованными всем в последнее время правами.

Решение о том, члены каких раскольничьих «сект» не могут быть допущены к участию в суде присяжных, должно было быть установлено в порядке законодательном, после тщательного изучения[1039].

В этом ответе историк увидит проявление старой традиции управления: фактически администрации на местах предоставлялась большая власть самой принимать решения – губернатор мог просто исправить подготовленный список присяжных. Именно такой порядок был предусмотрен Судебными уставами, что возмущало комментаторов, видевших в этой норме продолжение дореформенного участия губернаторов в правосудии. Действительно, Великие реформы не изменили значение усмотрения местной администрации – то есть правления «по приказу» местного начальства, как несущей конструкции имперской законности. Усмотрение считалось данностью, своеобразным естественным следствием разнообразных правовых реалий империи. Зная о существовании как устных обычаев, так и источников писаного права, различных для разных территорий и групп подданных, местные начальники должны были принимать в расчет не только региональные особенности, но и «целесообразность» каких-либо действий вообще, в том числе и тех, что требовались по закону[1040]. Именно так, по сути, и должен был действовать таврический губернатор, не получив однозначного ответа на свой запрос о присяжных-раскольниках.

Некоторые историки считают, что Великие реформы с их всесословной направленностью были разворотом от этого подхода в сторону национального российского гражданства с набором ключевых прав для всех подданных империи[1041]. Другие же полагают, что ни на словах, ни на деле Великие реформы не могут считаться отказом от прежнего имперского режима управления на основании разных правовых режимов, которые утверждал и изменял император. Обе модели – национального гражданства и имперского подданства – могли сосуществовать параллельно в репертуаре государственных решений, принимаемых на всех уровнях[1042].

Положенные в основу правосудия действия по совести подданных-граждан позволяют расширить исследовательскую перспективу и отказаться от противопоставления старого подданства населения империи «современному» гражданству. Следует обратить особое внимание на то, что современники возвеличивали российский путь этического переустройства действительности как «всечеловеческий», выражаясь словами Достоевского. Действительно, в своих устремлениях они опирались на идеи Гегеля об историческом развитии государства, утилитаризм Бентама и «прогрессивное» стремление к свободе Милля и его переводчика Чернышевского.

Судебным установлениям отводилась особо важная роль в картине «прогрессивного» развития Российской империи XIX века. В рамках концепции «юридического быта» К. Д. Кавелина ростки нравственного государственного переустройства должны были расцвести в обновленных судах и дать плоды. Их видели в примирении сословий, просвещении народа и развитии промышленности и торговли, благодаря быстрому и справедливому решению дел в суде. Реализации практических задач нового правосудия мешало то, что «зерно нравственного усовершенствования» российского суда с самого начала воспринималось как нечто требующее от «садовников» подвига. Риторика миссии предполагала жертвы и чудеса на своем пути[1043], что естественным образом выходило за рамки требований закона.

Совесть при этом идеалистически мыслилась как инструмент уравнивания всех перед законом. Помимо этого, она как основа «правды» государственной службы должна была сгладить отклонения от закона по причине «целесообразности». Усмотрение начальников было компенсировано усмотрением граждан. И то и другое, по сути, предполагало правомерный способ уклонения от действий, требуемых по закону. Объясняя возможность такого отступления, молодой правовед Иван Аксаков использовал понятие «чувство справедливости граждан», сановники же могли использовать более широкую формулировку «виды правительства» или краткое «неудобно».

Плоды соотнесения закона и совести должны были быть практическими, позволявшими каждому мужчине с выгодой для себя стать «джентльменом», то есть заслуживающим доверия порядочным человеком, у которого есть совесть. Именно такой смысл вкладывал в свои слова следователь Порфирий Петрович, когда говорил бедному студенту Раскольникову: «мы же с вами джентльмены», справедливо ожидая в ответ признания в совершении преступления.

Однако на практике надежда на то, что приобретение практических благ позволит миновать политические конфликты, не оправдалась. Ощущение несправедливости и переживание разных ограничений свободы нервировали представителей образованных и полуобразованных классов. Эта нервозность контрастировала с провозглашенным режимом сотрудничества и доверия между всеми классами общества и монархом. Государственные задачи политики «доверия» по-прежнему обсуждались в рамках жестких цензурных ограничений, которые особенно касались тех, кто писал о народе и даже от имени народа (в значении нации). Под непрекращающимися ударами цензуры И. С. Аксаков, накануне принятия Судебных уставов, сокрушался о бессовестности петербургской правящей элиты:

Когда Русь призвала на престол Польского Королевича Владислава, то она предложила ему условия, – ибо считала, что у поляка-католика иная совесть, иная совесть у русского и православного. Теперешнее Правительство еще более чуждо нам, чем Владислав и Батый. …Русский народ, относясь к власти по-прежнему… предоставил неограниченную власть немцам, неограниченный произвол – немецкой бюрократии; это никогда не входило в его расчеты…[1044].

На основе таких рассуждений Аксаков обличал космополитическое чиновничество в предательстве национальных интересов и поддерживал тезис своего товарища славянофила Н. П. Гилярова-Платонова о необходимости нравственной автономии русской совести от государства. Такая постановка вопроса позволяла совести перейти в наступление на закон, что и показали процессы в новом суде. Сама легализация суда по совести, распространенная на широкие слои подданных, как показано в этой книге, была шагом к ограничению суверенитета монарха и к суверенитету «народа».

Нравственная свобода стала реализовываться в специфических обстоятельствах судебного действа, неподвластного, в отличие от печатного слова, цензурным ограничениям. Несмотря на введение строгих правил, запрещавших публике выражать себя, открытость судебных зал сделала судебные процессы настоящими спектаклями справедливости. «Занимательные» судебные процессы, которые до этого привлекали внимание публики как увлекательное чтиво, теперь стали действом. В нем стала отчетливо проявляться хорошо разработанная в литературе «филантропическая тенденция», то есть стремление пробудить сострадание к несчастным.

В итоге совершившие преступления и даже признавшие свою вину оправдывались, а «гнет» социальных условий, толкнувших на преступление, осуждался. Ретрибутивная функция правосудия, предполагавшая наказание за преступление, работала совсем не так, как это предусматривал уголовный закон. Газеты трубили о будоражащих приговорах новых судов, когда нравственная свобода, или свобода совести, стала проявляться в снятии вины с совершивших преступления.

Суд «народных судей» – присяжных заседателей, представлявшийся реформаторами как общественная повинность, на деле стал работать почти автономно от требований закона, которые должны были отстаивать профессиональные судьи. Внутреннее убеждение как будто освобождало присяжных от обязанности блюсти публичные интересы. При этом и профессиональные судебные работники, действуя в соответствии с этическим императивом Судебной реформы, вызывали критику в правительственных кругах. Так, например, в отчете Главного управления по делам печати за 1868–1870 годы указывалось, что суды должны понять, «что они также учреждения правительственные, а потому в делах печати, возбужденных правительством, должны быть с ним солидарны, то есть при полном беспристрастии разделять его взгляды на смысл и применение законов»[1045].

Давняя политика апроприации совести, вполне формального характера, с жаром подхваченная общественными деятелями, начиная с 1840-х годов разнообразила внешние требования к «внутреннему убеждению». К долгу подданного служить государству по совести добавился широко понимаемый «долг» перед народом, перед Россией. Став сильной фигурой риторического дискурса, совесть легитимизировала новые необычные решения и их непредвиденные результаты.

Приговоры суда, оправдывавшие явно преступные деяния, и самостоятельные обличения и вердикты печати вносили разлад в политику доверия и гласности. Его свидетельством стал известный адрес Московской городской думы 1870 года, не принятый государем. Этот адрес в самых верноподданнических выражениях говорил о необходимости гарантий трех начал: «простора мнению и печатному слову», «свободы церковной» и «свободы верующей совести». Эти начала, как разъяснял автор адреса И. С. Аксаков Победоносцеву, ни в коей мере не являлись требованием политических прав, но позволили бы установить «нравственные отношения» «русских подданных» и власти. Они должны были «установить честность в покорности», которую Аксаков описывал как сознательный выбор подданных российского императора подчиняться его самодержавной власти в рамках негласного договора по совести:

Признавая самодержавие непреложным историческим фактом, зиждущимся на сознании и воле всего русского народа, мы взамен нашего повиновения, нашего отречения от личной гражданской свободы, которою всяк живой пользуется в Европе, – мы просим только уважения к нашей нравственной свободе, к нашему человеческому достоинству. Мы готовы повиноваться и повинуемся, как ни один народ в мире, – но не заставляйте же нас лгать, раболепствовать, подличать[1046].

Судебная власть, заработавшая в новых судах, напротив, давала основания усомниться в том, что покорность действительно является стержнем самодержавного строя. Снисхождение присяжных, бурные овации адвокатам и снятие ответственности с совершивших преступления ставили под сомнение самодержавную законность. Оптимистические ожидания реформаторов, что суд, объединивший совесть и закон, укрепит политические основания самодержавия, не оправдались. Суд совести оказался шире в суждениях и разрушительнее по своим последствиям, чем могли предполагать приветствовавшие его современники.

Опровергая старую имперскую целесообразность, суд по совести не прибавил уважения ни к смыслу, ни к идее закона, но только к его силе, то есть к той его части, которая позволяла совести действовать. Аксаков горько сокрушался о том, что в подобных обстоятельствах правда в который раз оказывалась на той стороне, где была сила. В новом суде это была сила убеждения, зачастую сводившаяся к владению искусством манипуляции чувствами и поведением присяжных и публики. Закон же, при всем его освящении волей монарха, оставался по отношению к подданным продуктом внешней воли, в котором «божественное» монаршее начало обесценивалось «демоническим» боярским и барским вмешательством. В условиях нарастания политических противоречий охранитель порядка Держиморда приобрел не только большое значение, но и гораздо большее сочувствие населения, чем стоящий за закон чиновник:

Держиморда если не любезнее, то все же более свой, ближе народу, чем иной с деликатными формами петербургский чиновник, на законном основании отказывающий, например, мужику в его справедливой просьбе «за пропущением срока для апелляции или жалобы после троекратной публикации в „Ведомостях“» и т. п.[1047]

Отметим, что для констатации невозможности сменить господство грубой силы столичной законностью Аксаков прибегал к влиятельному собирательному образу полицейского служителя из гоголевского «Ревизора». Череда героев и героинь русской литературы – Чичиков, Дубровский, Держиморда, Маша Миронова, Соня Мармеладова, дамы, приятные во всех отношениях, и прочие «смешные» люди и их сны – формировала представления о том, что есть Россия и как она жила. Совестливый суд публики брал свое начало в литературе и нередко воплощал ее парадоксы в действительных приговорах судов. Фигура Остапа Бендера и его знаменитая фраза «заседание продолжается, господа присяжные заседатели» служат напоминанием о том, что сила талантливо созданных образов может порождать новые солидарности и неочевидные результаты их действия.

Приложение [1048]

Нижеследующая записка Сперанского приводится в соответствии с правилами современной орфографии и пунктуации, за исключением авторского написания ключевых понятий и прописных и строчных букв. Квадратными скобками выделены рассматривавшиеся Сперанским варианты словоупотребления, что позволяет современному читателю проследить работу мысли составителя записки. Слова, написанные неразборчиво, выделены треугольными скобками. В круглых скобках – пояснения об особенностях оформления текста записки.

ОР РНБ. Ф. 637 (К. Г. Репинский). № 747. Записка Сперанского. В листе использования она условно озаглавлена «Настоящее управление России…».

На левом поле л. 1 карандашная запись, сделанная Репинским:

Работа М. Н. Сперанского

Когда было писано это, не мог бы догадаться

(подпись Репинского)

она была в ходу более прежде 1812 года; но почерк принадлежит к позднейшему времени, и с вероятностью заключаю, что это было писано во время управления или Пензенской губерниею (1816–1818 г.), или Сибирью (1819–1821).

(подпись Репинского)

[л. 1] 1. Настоящее положение дел

1) Начала настоящего управления

Россия есть и всегда была государство военное. Гражданские ее установления суть средства, а не цель ее бытия. Они не имеют самостоятельности ни в людях, ни в законах, ни в учреждениях, ни в воспитании [, ни в образе мыслей]. [л. 1 об.] Начала ее управления всегда были совершенно военные. Все и всегда управлялось [одними] дневными приказами, хотя формы их были <различны>[1049]. Гражданские установления в России, как и везде, имеют три степени: Государственные, Губернские и окружные. В каждой степени три рода дел: полиция, суд и казначейство. Все сии степени стоят на разных планах и принадлежат к разным епохам. [Сенат] [л. 2] Установления Сената не соображены с Министерством; а то и другое не соображено с управлением Губернским. Отсюда два отличительных свойства в гражданском управлении: сила и скорость в приказе; медленность и бездействие в исполнении.

2) Последствия сих начал

Империя военному ее составу обязана внешним ее величине и нарочитою частию [л. 2 об.] внутренних ее сил. Сим расширены и обеспечены ее пределы. Усилены все средства преобладания. Сим возбуждена промышленность, ибо воинские усилия требовали налогов и рассыпали в народе деньги. Деньги и налоги побудили к промыслам, промыслы производили избытки, а избытки, утон[ченный] вкус и ввод роскоши обратно поощряли промыслы. Сему кругообращению нужд и способов [л. 3] правило свободной внутренней торговли, ранее у нас введенное и постоянно хранимое, дало жизнь и движение. К сему же способствовали и завоевания: ибо для торговли нужно разнообразие и размен произведений. Астрахань и Таганрог [нужны] были необходимы, чтоб покрыть хлебом саратовские степи. Но все на земле имеет свои пределы. Воинское начало, превосходное для [государств] возникающих, [л. 3 об.] [стареет и] [в известном их возрасте] делается вредным. Чего требует возникающее земледелие? Удобного сбыту и выгодных цен. Но когда сбыт обеспечен и цены возвышены, то чего требует усиленное земледелие? – сохранения собственности, то есть суда и законов. Первой нужде удовлетворяет приказ; вторая требует [приватного] законодательства. [л. 4] Чего требует первоначальное образование ума? – памяти и механического повиновения. Но чего требует образованный ум? – обширного и свободного размышления. Сей закон неизбежен, но движение его может быть ускорено следующими обстоятельствами: навык к сильным потрясениям делает несносным бездействие и единообразие. [л. 4 об.] То, что в мирные времена неопытная юность считает службою, то после войны считает она скучною игрою, оскорбляющею ее самолюбие. Военное состояние не терпит праздности, и для молодых людей, испытавших войну, все есть праздность, кроме войны. Отсюда безмерная трудность управлять ими в мирное время. Большая и продолжительная война всегда рождает множество притязаний, коих удовлетворить невозможно. Чины [л. 5] и знаки отличия без мест и без имущества суть ассигнационные долги, коих погашение – столько же трудно, как и [денежных] ассигнаций. От быстрых и великих происшествий вообще тон чувствительности возвышается; страхи становятся дальновиднее, недоверчивость сильнее, желания настоятельнее. – Великие и личные опасности оставляют после глубокие следы. Даже и тогда, как они миновали, [л. 5 об.] ум любит в них углубляться и из прошедшего заключать о будущем [искать мира] [бытии и], искать [верной] безопасности. Опыт общественных несчастий, даже и минувших, уменьшает доверие к правительству. Каждый мнит иметь право давать ему советы и считать их необходимыми. Доверие к Провидению есть чувство возвышенное и, следовательно, редкое[1050]. [л. 6] Даже и тогда, как гражданские установления утверждаются на воинском начале, они в приложениях их должны сохранять по крайней мере вид и форму, им свойственную[1051]. <Нрзб.> ей формы, особенно в суде, не подчиняет их воинскому началу, но приводит в совершенное рабство. Когда большая часть судных дел восходит к высшему правительству и решается его волею, [л. 6 об.] тогда все судебное производство становится пустым образом и самая тень закона исчезает. Когда средние и низшие правительственные места и лица лишены власти и доверия, тогда все управление сосредоточивается в одном высшем его степени и тогда вся ответственность тяготеет на нем одном, не разделяясь на места, ему подчиненные. [л. 7] Таким образом, и естественные, и случайные причины, все соединяются к одному: к неудовольствию, к ропоту, к желанию перемен[1052]; и желания сии не есть какой-то непостижимый дух времени, какая-то таинственная [и прилипчивая] зараза; они есть следствия причин – ясных, простых и положительных.

[л. 7 об.] II. Средства

Тщетно было бы в сем сопряжении обстоятельств искать временных и [почти] мгновенных пособий. Должно приступить с твердостию к главному вопросу. Он состоит не менее как в перемене самого начала управления, в преобразовании воинского бытия в гражданское. [л. 8] К сему нужны законы, люди и деньги.

1) Законы

В Монархии могут быть два образа правильного Гражданского законодательства. Один производится содействием большого народного совета; другой посредством малого Государственного совета. Первый должен быть основан на публичном акте Государственного уложения [л. 8 об.] и называется Конституционным или представительным. [л. 9] Второй [может быть учрежден] учреждается без Государственного уложения и [может быть назван советом] составляет часть порядка управления (Legislatum adminisratuse). Первый образ законодательства, без сомнения, [тверже] более имеет правильности и твердости; но [второй] [для] России он весьма труден, а по мнению многих, почти и не возможен в исполнении. [л. 9 об.] Второй образ законодательства представляет менее прочности и ручательства; но для России он несравненно удобнее. В [сем образе] первом образе власти Государь действует по [принятым] началам (на левом поле:] публично и в счет контракта, под присягою принятым, менее зависит от личных его правил и способностей. Во втором власть сия действует по началам, на одном внутреннем убеждении, на [л. 10] одной совести Государя основанным, есть не что иное, как выражение или приложение личных его правил. Есть, однако ж, [способ] возможность и сему последнему образу законодательства дать нарочитый степень твердости. Это есть долголетний и непрерывный навык следовать одним и тем же правилам во внутреннем управлении. Сей навык, укоренившись в народных привычках и в образе мыслей, составляет не писанную, но твердую и, можно сказать, живую Конституцию. [л. 10 об.] Следовательно, чем ранее принят будет сей [последний] образ Законодательства, тем впоследствии он будет прочнее. Каждый год проводит глубокую черту в сей неписаной хартии. Во всех случаях [сей образ] законодательство управления может служить приготовлением к [первому] законодательству представительному, и даже тогда, как признано будет [ввести законодательство представительное в обращение] удобным или благовременным ввести сие последнее, первое [послужит] будет не излишним и послужит [ему степенем] [л. 11] необходимым [ему] степенем [восхождения?]. Но в том и другом образе законодательств первая потребность есть [приуготовление или сложение] составление законов и учреждений, работа важная и предваряющая все прочие. Опыт доказал, сколь тщетно было бы ожидать ее от настоящей Комиссии[1053]. Она требует [не только] везде единства в видах и [в] общем плане, а у нас она требует даже [почти] единства и в лице. Кто бы к сему ни был избран, важность [л. 11 об.] и трудность сей работы не доставит ему никаких других [занятий] упражнений. Он должен быть занят одною главною мыслию и считать каждую минуту развлечения временем, у Государства похищенным: ибо обстоятельства, в коих оно находится, хоть, может быть, и не опасны, но, без сомнений, [весьма] настоятельны.

2) Люди

Все роды службы воинской, [гражданской, губернской], гражд<анской> [и придворной] лежат в России на одном дворянском [л. 12] сословии. [Прочие состояния] Участие прочих состояний духовного [и] мещанского [и крестьянского] в общем счете весьма мало важно. Сим обширным потребностям дворянское сословие ни по числу, ни по образованию своему никак не соразмерно. Оно не соразмерно по числу: ибо одна губернская служба требует до 10 тысяч лиц; потребность государственной службы может [составить] простираться до 5 тысяч; воинская[1054] – до 20 тысяч. Если предположить, что [одна треть] в дворянском сословии один из трех находится в службе, [л. 12 об.] тогда число дворян должно бы было простираться до 100 тысяч лиц и, следовательно, на каждую губернию кругом приходилось бы до 2000 лиц, количество коих найти едва ли возможно.

[Оно] не соразмерно по образованию. – Образование в России есть имущество благоприобретенное, а не наследственное. Веки, предшествовавшие [веку] Петра великого[1055], не оставили ему в сем роде почти никакого наследства. Им началась эпоха образования. И что же значит [л. 13] один век, с того времени протекший; он не заключает в себе и двух рождений. – Наши деды почти принадлежали ко временам Петра великого. Отцы ко временам Елизаветы. Сперва сего [просвещен] наши нужды в людях [у нас] всегда были настоятельны; [и посему просвещение] мы принуждены были всегда пожинать плоды незрелые. Наши внутренние училищные пособия, и ныне еще слабые [и колеблющиеся,] не [прежде][1056] как в начале настоящего царствования получили некоторое расширение. Люди [коим ныне] 50 лет возраст[1057] [без сомнения] [л. 13 об.] по большей части учились русской грамоте у дьячков. Как пособить сему недостатку? – [не иначе как]

1) Економиею, лучшим распределением труда, ясностию законов, сокращением преписки[1058], удобностию форм и, наконец, всевозможным уменьшением [потребностей] воинской службы.

2) Расширением перехода из других состояний.

3) Деньги

[Можно положительно сказать, что из всех промыслов]

(Левое поле:) Понятие чести предполагает столь возвышенный образ мыслей, что ни в каком народе [и] ни в какой службе оно не может быть общим. [л. 14] <1 нрзб.> [сего] средних и нижних степенях службы есть столь много механического, что нельзя и требовать [от всех чиновников] сего тонкого ощущения [которое всегда сохраняет]. Следовательно, для большей[1059] части людей служба есть промысел; но из всех промыслов она есть наименее прибыточный. Можно положительно сказать, что исполнители наших законов, блюстители [суда] порядка и устройства суть нищие. Если бы все законы, все учреждения были готовы, если бы и люди способные [л. 14 об.] были приисканы, то статьи денег представили бы еще важные затруднения. Не должно себя обманывать. Новая издержка до 30 тысяч в год одна будет достаточна к тому, чтоб дать приличное [и стройное] движение огромной машине гражданского управления. Где взять столь важный ежегодный доход? – Вопрос сей не может быть решен ни в год, ни в два; к нему [л. 15] должно издалека [и заранее] приготовиться. – О налогах и думать почти невозможно. Они слишком [уже] тягостны как сами по себе, так и особенно по их распределению. Лучшее же распределение ведет к другому вопросу, столько же трудному и продолжительному, как и первый. – Путь економии был бы важнее; но и тут потребно время, и особливо потребна твердость и непрерывность усилий. [л. 15 об.] Из всего сего происходят следующие заключения.

I. Настоящее положение дел [настоятельно] требует премены.

II. Существенная премена состоять должна в [преобразовании] преобращении воинского начала [в гражданское] управления в гражданское.

III. К сему нужны законы, люди и деньги.

IV. Составление законов требует работы личной и исключительной.

V. Люди должны быть приумножены расширением служебного сословия и Економиею.

VI. Деньги должны быть приуготовлены лучшим распределением податей и особливо Економиею.

Примечания

1

Недаром ведущая петербургская газета того времени так и называлась – «Голос».

2

О согласии как ключевой политической категории исторического анализа см.: Kewes P. et al. Early modern parliamentary studies: Overview and new perspectives // History Compass. 2023. V. 21. № 1. Р. 1–16; Mortimer S. Reformation, Resistance, and Reason of State. Oxford, 2021.

3

Франк С. Л. Государство и личность (По поводу 40-летия судебных уставов Александра II) // Франк С. Л. Полное собрание сочинений. М., 2019. Т. 2. С. 197–204.

4

Там же. С. 198.

5

Германский юрист Георг Еллинек сформулировал этот принцип как необходимость «самоограничения» государства в своем фундаментальном труде 1900 года «Allgemeine Staatslehre», ставшем классическим для доктрины правового государства в Европе и, скорее всего, известном Франку.

6

Он видел их в США и Великобритании, что отвечало утвердившимся в XIX веке представлениям о безусловном лидерстве Британской империи в теории и практике конституционализма, которое было следствием не только раннего революционного опыта, но и империалистической экспансии, см.: Colley L. The Gun, the Ship and the Pen: Warfare, Constitutions and the Making of the Modern World. Princeton, 2021.

7

Франк С. Л. Государство и личность. С. 200.

8

Там же. С. 202.

9

Там же. С. 203.

10

Возможно, игнорирование российского опыта «правотворящей силы» совести и пристальное внимание к политическим системам Великобритании и США у Франка было связано с политическими амбициями партии кадетов, к которой он принадлежал, и надеждой на скорое законотворчество, которое позволило бы реформировать суд по передовым образцам.

11

Владимиров Л. Е. Государство права и государство совести (50-летие А. Ф. Кони) //Русское слово. 30 сентября 1915.

12

Словарь Академии Российской, по азбучному порядку расположенный. Ч. 6. СПб., 1822. С. 325–326.

13

Учреждение судебных установлений: издание 1864 года. Санкт-Петербург, 1864. Ст. 85, 86.

14

Шартье Р. Культурные истоки Французской революции. М., 2001. С. 21.

15

См. о «культурном повороте» в юридических исследованиях: Честнов И. Л., Тонков Е. Н. (ред). Культуральные исследования права. СПб., 2018.

16

Гессен И. В. Судебная реформа. СПб.,1905; Давыдов Н. В., Полянский Н. Н. Судебная реформа. М., 1915; Джаншиев Г. А. Основы судебной реформы (к 25-летию нового суда). Историко-юридические этюды. М., 1891; Кони А. Ф. Отцы и дети судебной реформы (к пятидесятилетию Судебных уставов). Пг., 1914; Филиппов М. А. Судебная реформа в России: В 2 т. СПб., 1871. Т. 1.

17

См.: Шахрай С. М., Краковский К. П. «Суд скорый, правый, милостивый и равный для всех». К 150-летию Судебной реформы в России. М., 2014.

18

Коротких М. Г. Судебная реформа 1864 года в России (сущность и социально-правовой механизм формирования). Воронеж, 1994; Немытина М. В. Суд в России: вторая половина XIX – начало ХХ в. Саратов, 1999; Попова А. Д. «Правда и милость да царствуют в судах» (из истории реализации Судебной реформы 1964 г.). Рязань, 2005; Уортман Р. Властители и судии. Развитие правового сознания в императорской России / Пер. с англ. М. Д. Долбилова при участии Ф. Л. Севастьянова. М., 2004.)

19

Уортман Р. Властители и судии. С. 482.

20

В этой книге понятия «моральный», «нравственный» и «этический» вслед за историческими источниками изучаемого периода не разграничиваются и используются как синонимы, что соответствует норме современного словоупотребления русского языка. Александрова З. Е. Словарь синонимов русского языка. Практический справочник. М., 2001. С. 212.

21

См. более подробно об этом в главе 1.

22

Герцен А. И. Журналисты и террористы // Колокол. Л. 141 от 15 августа 1862 г. С. 1165–1167.

23

Chevallier Ph. Michel Foucault and the question of right // Re-reading Foucault on Law, Power and Rights / Ed. B. Golder. New York, 2012. P. 171–179.

24

Pravilova E. Truth, Facts, and Authenticity in Russian Imperial Jurisprudence and Historiography // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2020. V. 21. № 1. P. 7–39.

25

Энгельштейн Л. «Комбинированная» неразвитость: дисциплина и право в царской и советской России // Новое литературное обозрение. 2001. № 49. С. 31–49.

26

Engelstein L. The key to happiness. Sex and the Search for Modertnity in Fin-de-Siecle Russia. Ithaca, 1992. P. 4.

27

См. об этом: Николози Р. Вырождение. Литература и психиатрия в русской культуре конца XIX в. М., 2019. С. 223–229.

28

Gerasimov I. et al. New Imperial History and the Challenges of Empire // Empire Speaks Out. Languages of Rationalization and Self-Description in the Russian Empire. Leiden, Boston, 2010. P. 1–32.

29

См. о модернистском характере принуждения к норме в дискурсе российской психиатрии: Beer D. Renovating Russia: The human sciences and the fate of liberal modernity, 1880–1930. Ithaca, 2008. P. 23.

30

См. о творческом поиске в изображении русского народа: Вдовин А. Загадка народа-сфинкса. Рассказы о крестьянах и их социокультурные функции в Российской империи до отмены крепостного права. М., 2024.

31

Троицкий Н. А. Корифеи российской адвокатуры. М., 2006.

32

Whitehead С. The Poetics of Early Russian Crime Fiction 1860–1917: Deciphering Stories of Detection. Cambridge, 2018.

33

Правилова Е. Империя в поисках общего блага. Собственность в дореволюционной России. М., 2022; Антонов С. Банкроты и ростовщики Российской империи. Долг, собственность и право во времена Толстого и Достоевского. М., 2022; Gerasimov I. Plebeian Modernity: Social Practices, Illegality, and the Urban Poor in Russia, 1906–1916. Rochester, 2018.

34

На их значение уже указали в своих работах И. Паперно, А. Шур, Г. Розеншильд, К. Уайтхэд и др.: Паперно И. Семиотика поведения: Николай Чернышевский – человек эпохи реализма. М., 1996; Rosenshield G. Western Law, Russian Justice: Dostoevsky, The Jury Trial, and The Law. Madison, 2005; Schur A. The Letters and the Law. Legal and Literary Culture in Late Imperial Russia. Evanston, 2022; Whitehead C. The Poetics of Early Russian Crime. Cambridge, 2018.

35

О противопоставлении Санкт-Петербурга провинции и о культивировании незначительности происходящего в провинции в литературе и публицистике см.: Lounsbery A. Life is Elsewhere: Symbolic Geography in the Russian Provinces, 1800–1917. NY, 2019.

36

Цит. по: Аверкиев Д. В. Литературное шарлатанство // Эпоха. 1865. № 2.

37

Там же.

38

Там же.

39

Белинский В. Г. Полное собрание сочинений: В 13 т. М., 1953–1959. Т. 2. С. 248.

40

Боленко К. Г. Верховный уголовный суд в системе российского правосудия (конец XVIII – середина XIX века). М., 2013.

41

В историографии значение Училища правоведения и Свода законов как ключевых условий Судебной реформы обычно рассматривается отдельно. О таком значении Свода см.: Кодан С. В. Юридическая политика Российского государства в 1800–1850-е гг.: деятели, идеи, институты. Екатеринбург, 2005. С. 195; Ружицкая И. В. Законодательная деятельность в царствование Николая I. М., 2015. С. 259; Андреева Т. В. Второе отделение Собственной ЕИВ канцелярии: технология законотворчества. 1826–1832 гг. // Петербургский исторический журнал. 2019. № 2 (22). С. 43–64. О значении Училища правоведения для старта Судебной реформы см.: Анненкова Э. А. Императорское училище правоведения. СПб., 2006; Уортман Р. Властители и судии.

42

Свод был подготовлен в 1832 году, утвержден в 1833-м, затем отпечатан, разослан по всем присутственным местам империи и введен в действие в 1835 году.

43

Щегловитов И. Г. Принц Петр Георгиевич Ольденбургский как государственный и общественный деятель. СПб., 1913. С. 11.

44

Lincoln W. B. In the vanguard of reform: Russia’s enlightened bureaucrats, 1825–1861. DeKalb, 1982.

45

Сперанский М. М. «Настоящее управление России…» // Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (далее – ОР РНБ). Ф. 637 (Репинский К. Г.). Д. 747. См. Приложение.

46

Сперанский М. М. «Настоящее управление России…» // ОР РНБ. Ф. 637 (Репинский К. Г.). Д. 747. Л. 1.

47

Там же. Л. 1–1 об.

48

См.: Указ и закон: Исследование Н. М. Коркунова. Санкт-Петербург, 1894.

49

Сперанский М. М. «Настоящее управление России…» // ОР РНБ. Ф. 637. Д. 747. Л. 5. Текст Записки см. в Приложении (с. 558–565); квадратными скобками выделены рассматривавшиеся Сперанским варианты словоупотребления.

50

Там же. Л. 5 об.

51

Сперанский М. М. «Настоящее управление России…» // ОР РНБ. Ф. 637. Д. 747. Л. 2.

52

Там же. Л. 9 об.–10.

53

Там же.

54

ПСЗ-II [1826–1880]. СПб., 1830–1855. № 5947.

55

Восстание декабристов: документы. М.; Л., 1927. Т. 3. С. 72.

56

Бадалян Д. А. Понятие конституция в России XVIII–XIX веков: от постановления сейма и узаконения к венчанию здания и правовому порядку // Понятия о России: К исторической семантике имперского периода. Т. I. М., 2012. С. 153.

57

Потапова Н. Д. Трибуны сырых казематов. Политика и дискурсивные стратегии в деле декабристов. СПб., 2017. С. 50.

58

См.: Парсамов В. С. Декабристы и Франция. М., 2019.

59

См: Польской C. В. Конституция и фундаментальные законы в русском политическом дискурсе // Понятия о России: К исторической семантике имперского периода. Т. I. М., 2012. С. 112–150.

60

Adams T. M. S. Bureaucrats and beggars: French social policy in the Age of the Enlightenment. Oxford, 1991.

61

Stollberg-Rilinger B. Der Staat als Maschine. Zur politischen Metaphorik des absoluten Fürsten- staats. Berlin, 1986.

62

Willoweit D., Hermann Corning // M. Stolleis (ed.). Staatsdenker im 17. und 18. Jahrhundert. Reichspublizistik, Politik, Naturrecht, Munich, 1995. P. 129–147.

63

Крайковский А. В. «Как спущенный корабль» – планы переноса нидерландских технологий морского промысла и идеи европеизации России при Петре I // Россия – Нидерланды: Диалог культур в европейском пространстве: Материалы V Международного петровского конгресса. СПб., 2014. С. 265–268; Levitt M. C. The visual dominant in eighteenth-century Russia. DeKalb, 2011.

64

Размышления В. Ф. Малиновского о преобразовании России // Голос минувшего. 1915. № 10. С. 258. «Патриотическое» понимание кодекса как образца «национальной» гордости было довольно распространенным, см.: Андреева Т. В. Кодификационные проекты начала царствования Александра I // Вестник ЛГУ. Серия «Право». 1982. № 11. С. 75–78.

65

Размышления В. Ф. Малиновского о преобразовании России. С. 257.

66

Прямым свидетельством тому является стремительное развитие биографического жанра. См.: Калугин Д. Я. Проза жизни. Русские биографии в XVIII–XIX вв. СПб., 2015; Тартаковский А. Г. Русская мемуаристика XVIII – первой половины XIX в. От рукописи к книге. М., 1991.

67

Артамонов Д. С. Террористическая и тираноборческая модели в политической культуре декабристов // 14 декабря 1825 года. Источники, исследования, историография, библиография. Вып. VIII. СПб., 2010. С. 113–143; Парсамов В. С. Декабристы и Франция. Об идейном климате эпохи см.: Мироненко С. В. Самодержавие и реформы. Политическая борьба в России в начале XIX в. М., 1989.

68

Якушкин И. Д. Записки. Лейпциг, 1874. С. 1. См.: Erren L. Russia a Republic? Some Remarks on the National Consciousness of the Decembrists // The Enigmatic Tsar and His Empire. Russia under Alexander I (1801–1825) / Ed. by A. Kaplunovsky, J. Kusber, and B. Conrad. Bern, 2019. P. 275–278.

69

Ильин П. В. Новое о декабристах: Прощенные, оправданные и не обнаруженные следствием участники тайных обществ и военных выступлений 1825–1826 гг. СПб., 2004. С. 369; Боленко К. Г. Генерал-губернатор Д. В. Голицын и московское судебное окружение И. И. Пущина в 1824–1825 гг. //Уральский исторический вестник. 2015. № 1. С. 92–100.

70

См. обзор историографии о работе кодификаторов в подробнейшем исследовании: Андреева Т. В. Второе отделение Собственной ЕИВ канцелярии: технология законотворчества. 1826–1832 гг. // Петербургский исторический журнал. 2019. № 2 (22). С. 43–64.

71

Правила, наблюдаемые при исправлении Сводов. 21 февраля 1831 г. // Блосфельдт Г. Э. «Законная» сила Свода законов в свете архивных данных. Пг., 1917. С. 12–13.

72

Наставление Второму отделению о порядке его трудов. 24 апреля 1826 г. // Майков П. М. Второе отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии. 1826–1882. СПб., 1906. Приложение. С. 1.

73

В частности, по докладу Второго отделения были приняты новые нормы о завещаниях, государственной собственности, таможенных пошлинах и др. Винавер М. М. Об источниках Гражданских законов // Журнал Министерства юстиции. 1895. № 10. С. 11–12.

74

Сперанский М. М. О существе Свода // Русская старина. 1876. Т. 15. С. 587; Он же. Объяснительная записка содержания и расположения Свода законов гражданских // Архив исторических и практических сведений, относящихся до России / Сост. Н. Калачов. СПб., 1859. Кн. 2. С. 2.

75

См. более подробно: Borisova T. The Digest of Laws of the Russian Empire: The Phenomenon of Autocratic Legality // Law and History Review. 2012. V. 30. № 3. P. 301–325.

76

Баратц Г. О чужеземном происхождении большинства русских гражданских законов // Журнал гражданского и уголовного права. 1882. № 9. С. 45–80; Винавер М. М. Об источниках Гражданских законов // Журнал Министерства юстиции. 1894. № 10. С. 87–102; 1895. № 10. С. 1–68.

77

Абакумов О. Ю. Третье отделение на страже нравственности и благочиния. Жандармы в борьбе со взятками и пороком. 1826–1866 гг. М., 2017. См. интересную рефлексию об историографии жандармерии в системе управления Российской империи: Бикташева А. Н. Жандармы и модернизация местного управления в России (опыт и перспективы изучения) // Quaestio Rossica. 2015. № 2. P. 132–143.

78

См. подробный анализ инструкций жандармам: Бибиков Г. Н. А. Х. Бенкендорф и политика императора Николая I. М., 2009.

79

О специфическом понимании контракта Николаем см: Болтунова Е. М. Последний польский король. Коронация Николая I в Варшаве в 1829 году. М., 2022. С. 131.

80

Здесь и далее: Свод законов Российской империи. Т. 1. СПб., 1833.

81

Духовный регламент. Присяга (ПСЗ-I. № 3896).

82

Rustemeyer A. Dissens und Ehre. Majestätsverbrechen in Russland (1600–1800). Wiesbaden, 2006. S. 122–135; Dolbilov M. Loyalty and Emotion in Nineteenth-Century Russian Imperial Politics // Exploring Loyalty / Ed. J. Osterkamp, M. Schulze Wessel. Göttingen, 2017. P. 17–43.

83

Прокопович Ф. Рассуждение о присяге, или клятве: подобает ли христианем присягать, или клятися, Всемогущим Богом. М., 1784. С. 10.

84

Erren L. Der Russische Hof nach Petr dem Großen, 1725–1730. Eine Kulturgeschichte des Politischen. Herne, 2022. S. 66–147; Bukowski А. Zur Frage der Abhängigkeit der russisch-orthodoxen Theologie vom Protestantismus // Zeitschrift für katholische Theologie. 1913. V. 37. № 3. S. 675–681.

85

Петр также публично высказывался о христианских обязанностях российского государя перед Богом, см.: Акишин М. О. «Общее благо» и государев указ в эпоху Петра Великого // Ленинградский юридический журнал. 2010. № 3. С. 95–117.

86

Записка императрицы Екатерины «О преимуществах императорского Величества». Цит. по: Марасинова Е. Н. Закон и гражданин. М., 2017. С. 219.

87

См. об этом: Там же.

88

Свод законов Российской империи, повелением Государя Императора Николая Павловича составленный. СПб., 1833. С. 14.

89

Dolbilov M. Loyalty and Emotion in Nineteenth-Century Russian Imperial Politics. P. 23.

90

Здесь он опирался на известного немецкого правоведа: Zweig E. Die Lehre vom Pouvoir Constituant. Tubingen, 1909. Цит. по: Нольде Б. Э. Законы основные в русском праве // Право. 1913. № 8. С. 448–461, 454.

91

См. подробнее об этом: Полдников Д. Ю. Сравнительная история зарубежного права. Учебник. Т. 2. М., 2024.

92

ПСЗ-I. № 9904.

93

Я благодарю В. С. Парсамова, обратившего мое внимание на этот момент.

94

Сперанский М. М. «Настоящее управление России…» Л. 9 об.

95

Словарь Академии Российской, по азбучному порядку расположенный. Ч. 5. СПб., 1822. С. 349. Первое издание словаря фиксирует такое же значение.

96

Сперанский М. М. Руководство к познанию законов. С. 34. См. генеалогию религиозной концепции власти Сперанского: Парсамов В. С. Религиозные взгляды Сперанского и его реформы в начале 1810-х гг. // Российская история. 2023. № 4. С. 84–92.

97

Тютчева А. Ф. При дворе двух императоров. Воспоминания, дневник 1853–1882. Тула, 1990. С. 46.

98

См. о нем: Боленко К. Г., Лямина Е. Э. Московская элегия // Дмитриев М. А. Главы из воспоминаний моей жизни / Подг. К. Г. Боленко. М., 1998. С. 3–19; Проскурин О. А. М. А. Дмитриев // Русские писатели (1800–1917): Библиографический словарь. Т. 2. М., 1992.

99

Лотман Ю. М. Несколько добавочных замечаний к вопросу о разговоре Пушкина с Николаем I 8 сентября 1826 г. // Лотман Ю. М. Пушкин. СПб., 1995. С. 368.

100

Здесь и далее: Дмитриев М. А. Главы из воспоминаний моей жизни. С. 247.

101

Дмитриев М. А. Главы из воспоминаний моей жизни. С. 258.

102

Каплун В. Л. «Жить Горацием или умереть Катоном»: российская традиция гражданского республиканизма (конец XVIII – первая треть XIX века) // Неприкосновенный запас. 2007. № 5. С. 197–219; Лотман Ю. М. Матвей Александрович Дмитриев-Мамонов – поэт, публицист и общественный деятель // Лотман Ю. М. О русской литературе / Под ред. О. Н. Нечипуренко и Н. Г. Николаюк. СПб., 1997. С. 348–412; Лотман Ю. М. Вяземский и движение декабристов // Лотман Ю. М. О русской литературе. С. 413–524.

103

Цит. по: Боленко К. Г. Речь Д. В. Голицына на дворянских выборах 1822 г. // Ruthenia. https://ruthenia.ru/document/540513.html (дата обращения 18.03.2024).

104

Сперанский М. М. Обозрение исторических сведений о Своде законов. С. 483–533.

105

Живов В. М., Успенский Б. А. Царь и Бог. Семиотические аспекты сакрализации монарха в России // Языки культуры и проблемы переводимости. М., 1987; Живов В. М. Из церковной истории времен Петра Великого. Исследования и материалы. М., 2004.

106

Верховский П. В. Учреждение Духовной коллегии и Духовный регламент: К вопросу об отношении Церкви и государства в России. Ростов-на-Дону, 1916.

107

Wortman R. The Power of Language and Rhetoric in Russian Political History: Charismatic Words from the 18th to the 21st Centuries. London, 2019.

108

См. об этом: Махотина К. Монастыри как мультифункциональные учреждения в России // Монастырь и тюрьма. Места заключения в Западной Европе и в России от Средневековья до модерна / Под ред. К. Махотиной. М., 2023. С. 58–82.

109

Духовный регламент. Присяга (ПСЗ-I. № 3896).

110

Бугров К. Д., Киселев М. А. Естественное право и добродетель: Интеграция европейского влияния в российскую политическую культуру XVIII в. Екатеринбург, 2016. С. 91.

111

Эта функция Сената была основной – см.: Редин Д. А. «Базовая модель»: компетенции и проблемы администраций центральных губерний в контексте преобразований 1700–1710-х гг. // «Ментальное государство» Петра Великого и регионы в первой четверти XVIII в.: материалы и исследования по истории местного управления в России / Под ред. Д. А. Редина. Екатеринбург, 2022. С. 40–41.

112

ПСЗ-I. № 2330.

113

М. Киселев показывает в эпохе Петра постепенную трансформацию царской власти, начавшуюся еще в XVII веке: усиливалось представление о роли царя – законодателя и «защитника правды». Киселев М. А. Правда и закон во второй половине XVII – первой четверти XVIII века. От монарха-судьи к монарху-законодателю // «Понятия о России»: к исторической семантике имперского периода. М., 2012. С. 49–66.

114

Бородина Е. В. Судебная реформа Петра I в региональном измерении // «Ментальное государство» Петра Великого и регионы в первой четверти XVIII века. С. 431.

115

Там же. С. 430–431.

116

См. об этом: Печерская Н. В. Справедливость: между правдой и истиной. (История формирования концепта в русской культуре) // «Правда»: дискурсы справедливости в русской интеллектуальной истории / Под ред. Н. С. Плотникова. М., 2011. С. 23; Киселев М. А. Правда и закон во второй половине XVII – первой четверти XVIII века. С. 60–65; Белов М. История слова справедливость в русском языке XV–XVIII веков: от правильных поступков до правильных чувств // Неприкосновенный запас. № 153 (1) 2024. С. 184–196.

117

См. о нем: Butler W. E. On the Formation of a Russian Legal Consciousness: The Zertsalo // Russia and the law of nations in historical perspective: collected essays. London, 2009. P. 91–101.

118

Здесь и далее: ПСЗ-I. № 3970.

119

См.: Марасинова Е. Н. Закон и гражданин. С. 84–87.

120

Здесь и далее: ПСЗ-I. № 4431.

121

Здесь и далее: ПСЗ-I. № 4436.

122

Там же.

123

Сперанский М. М. «Настоящее управление России…». Л. 13 об.

124

Никонова В. М. Контент-анализ при изучении дворянских наказов в Уложенную комиссию 1767–1768 гг. // Вестник Московского университета. Серия «История». 1991. № 2. С. 49–60. Я благодарю Е. Акельева за то, что указал мне на это исследование.

125

См. подробнее: Руднев Д. В. «Подьяческий слог» в оценке А. П. Сумарокова (об особенностях канцелярского языка середины XVIII века) // Литературная культура России XVIII века. СПб., 2017. С. 50–77.

126

Там же.

127

Словарь Академии Российской, по азбучному порядку расположенный. Ч. V. СПб., 1822. С. 131.

128

Словарь церковно-славянского и русского языка. Т. 3. СПб., 1847. С. 420.

129

Юртаева Е. А. Организация профессиональной подготовки юристов в дореволюционной России // Журнал российского права. 2008. № 7 (139). С. 123–135.

130

Уортман Р. Властители и судии. С. 121–185.

131

Живов В. М. История русского права как лингвосемиотическая проблема // Из истории русской культуры. М., 2002. Т. 2. Кн. 1: Киевская и Московская Русь / Сост. А. Ф. Литвина, Ф. Б. Успенский. С. 652–738.

132

Сперанский М. М. «Настоящее управление России…». Л. 4.

133

Там же.

134

Сперанский М. М. «Настоящее управление России…». Л. 11 об.–12.

135

Сперанский М. М. «О специальных училищах». Записка. Копия рукой Н. М. Старцова с пометой М. М. Сперанского о докладе императору 24 января 1835 г. // ОР РНБ. Ф. 637. Д. 782. Л. 3.

136

Уортман Р. Властители и судии: Развитие правового сознания в императорской России.

137

Уортман Р. Властители и судии. С. 371–372.

138

ПСЗ-II. № 10768.

139

Из речи придворного протоиерея Василия Бажанова при освещении храма во вновь учрежденном Училище правоведения 23 ноября 1835. ОР ИРЛИ. Ф. 315. Д. 66. Л. 71 об.

140

Олимпиева И. В. Императорское училище правоведения (1835–1918): эволюция юридического образования в России и формирование корпуса просвещенной бюрократии: диссертация канд. ист. наук. СПб., 2021.

141

Арсеньев К. К. Воспоминания об Училище правоведения // Русская старина. 1986. № 4. С. 213.

142

Полвека назад. Первые годы Училища правоведения в Санкт-Петербурге. Издал один из 1407 кончивших в оном курс, выпуска 1845 г. СПб., 1892. С. 29.

143

Цит. по: Олимпиева И. В. Императорское училище правоведения (1835–1918). С. 55–56. Об обучении правоведов см. также: Уортман Р. Властители и судии. С. 343–402.

144

К. П. Победоносцев. Речь перед выпускниками Училища Правоведения 7 декабря 1860 г. // ОР ИРЛИ. Ф. 315. Д. 66. Л. 79 об.

145

Д. А. Оболенский. Речь перед выпускниками Училища Правоведения 7 декабря 1860 г. // Там же. Л. 80 об.

146

Филатова Н. М. Понятие «дух времени» в лексиконе польской и русской публицистики начала XIX в. // Культура и история. Славянский мир. М., 1997. С. 194.

147

Куницын А. П. Право естественное. Ч. 1: Чистое право; Условное право / Сочиненное профессором Императорского Лицея Александром Куницыным. СПб., 1818. Кн. 1. С. 6.

148

Цит. по: Марголис Ю. Д., Тишкин Г. А. «Единым вдохновением»: Очерки истории университетского образования в Петербурге в конце XVIII – первой половине XIX в. СПб., 2000. С. 145.

149

Тимошина Е. В. «Органицизм» как методологическая ориентация консервативной правовой философии // Право и политика. 2000. № 10. С. 14–23.

150

Манхейм К. Идеология и утопия // Манхейм К. Диагноз нашего времени. М., 1994. С. 63.

151

Burke E. Reflections on the Revolution in France (1790) / Ed. J. C. D. Clark. Stanford, 2001. P. 283.

152

Ibid. P. 291.

153

О работе первой кодификационной комиссии с участием Сперанского см.: Kaplunovsky A. The Alexandrine Commission for the Compilation of Laws // Kaplunovsky A., Kusber J., Conrad B. In search for codifying models for the Russian Empire. The Enigmatic Tsar and His Empire. Russia under Alexander I. 1801–1825. Berlin, 2019. P. 167–217.

154

То, что слава Сперанского как отца Свода законов должна быть разделена с его коллегой, остзейским немцем Густавом Розенкампфом, подчеркивал, опираясь на работу П. Майкова, Нольде, см.: Нольде Б. Э. Законы основные в русском праве. См. о вкладе Розенкампфа: Kaplunovsky A. The Alexandrine Commission for the Compilation of Laws. P. 167–217.

155

Карамзин Н. М. Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях. М., 1991. С. 91.

156

Платонов С. Ф. Лекции по русской истории. Пг., 1915. С. 655.

157

Магницкий М. Л. Мнение русского дворянина о гражданском уложении для России // Письма главнейших деятелей в царствование императора Александра I. 1807–1829 гг. СПб., 1883. С. 369–374.

158

Там же. С. 373.

159

Емельянова И. А. Всеобщая история права в русском дореволюционном правоведении (XIX в.). Казань, 1981. С. 34; Она же. Историко-правовая наука России XIX в. История русского права. Казань, 1988. С. 21.

160

Исмайлов Ф. Ф. Взгляд на собственную прошедшую жизнь. М., 1860. С. 128–129. См. подробнее о рецепции западноевропейской философии в российских университетах на примере Иммануила Канта: Круглов А. Н. Философия Канта в России в конце XVIII – первой половине XIX века. М., 2009.

161

См. о нем: Петяскина М. А. Русский педагог И. М. Ястребцов: биография и интеллектуальный контекст: диссертация на соискание степени магистра филологии. М., 2019.

162

Ястребцов И. М. О умственном воспитании детского возраста: Сочинения доктора Ястребцова. С. 41.

163

Там же. С. 49–50.

164

Сперанский М. М. «Настоящее управление России…». Л. 6–7.

165

Воропанов В. А., Крестьянников Е. А. М. М. Сперанский и сибирская система правосудия в XIX в. // Вопросы истории. 2014. № 7. С. 3–18.

166

Папков А. А. Жизнь и труды принца Петра Георгиевича Ольденбургского: К дню пятидесятилетия Училища правоведения сост. А. Папков, бывший воспитанник Училища. СПб., 1885. С. 64.

167

Описание нагрудного знака для воспитанников, окончивших полный курс наук в Императорском училище правоведения // ПСЗ-3. № 34370.

168

Тютчев И. А. В Училище правоведения в 1847–1852 гг. // Русская старина. 1886. Январь. С. 374. См. более подробно: Олимпиева И. В. Императорское училище правоведения (1835–1918).

169

Словарь Академии Российской, по азбучному порядку расположенный. Ч. VI. СПб., 1822. С. 325.

170

Хархордин О. В. Обличать и лицемерить: генеалогия российской личности. СПб., 2002.

171

См.: Слезкин Ю. Л. Дом правительства. Сага о русской революции. М., 2019.

172

Зорин А. Рождение героя. О рождении героини см. прежде всего работы о женской литературе: Нестеренко М. Розы без шипов. М., 2022; Строганова Е. Классики и современницы. М., 2019.

173

См. об этом: Плотников Н. С. От «индивидуальности» к «идентичности» (история понятий персональности в русской культуре) // Новое литературное обозрение. 2008. № 91. С. 64–84.

174

Корф М. А. Жизнь графа Сперанского. Т. 1. Ч. 1. СПб., 1861.

175

И. С. Аксаков – Ф. А. Бюлеру, 21 мая 1845 г. // Письма И. С. Аксакова к Ф. А. Бюлеру. Публикация В. Г. Бухерта // Российский архив: история Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв.: альманах. М., 1999. Т. IX. С. 185–186.

176

Аксаков И. С. О характере уголовного процесса // ОР ИРЛИ. Ф. 3. Оп. 1. Д. 41. Л. 3 об.

177

Гиляров-Платонов Н. П. Из пережитого: Автобиографические воспоминания. СПб., 2009. Т. 2. С. 216.

178

Отмечу наиболее известные из множества работ об Аксакове – журналисте и издателе: Бадалян Д. А. «Колокол призывный». Иван Аксаков в русской журналистике конца 1870-х – первой половины 1880-х годов. СПб., 2016; Греков В. Н. Иван Аксаков – сотрудник и редактор // «Русская беседа»: история славянофильского журнала: исследования, материалы, постатейная роспись. СПб., 2011; об Аксакове – общественном деятеле: Тесля А. А. Последний из отцов. Биография Ивана Аксакова. М., 2015.

179

Большую работу в этом направлении провел С. В. Мотин в Уфе. В частности, им подготовлена подробнейшая хроника жизни И. С. Аксакова (в пяти выпусках) и разработана особая сфера научного знания «иваноаксаковедение». Мотин С. В. Российский славянофил на правоохранительной службе. И. С. Аксаков – сотрудник Министерства юстиции и Министерства внутренних дел Российской Империи. Уфа, 2017.

180

Да свершится правосудие и да погибнет мир! (лат.)

181

Иван Сергеевич Аксаков в его письмах: Эпистолярный дневник 1838–1886 гг. с предисловием, комментариями и воспоминаниями А. Ф. Аксаковой: в 3 т. / Сост. Т. Ф. Прокопова. М., 2003–2004. Т. I. С. 20.

182

И. С. Аксаков. О характере уголовного процесса // ОР ИРЛИ. Ф. 3. Оп. 1. Д. 41. Л. 1–9. Этот документ был опубликован в: Мотин С. В. Российский славянофил. С. 41–51. В публикации отражены не все комментарии преподавателя Гизетти, проверявшего дипломное сочинение Аксакова, поэтому я ссылаюсь на неопубликованный документ.

183

Модель общих принципов российского права о правонарушениях и наказаниях (лат.).

184

И. С. Аксаков. О характере уголовного процесса // ОР ИРЛИ. Ф. 3. Оп. 1. Д. 41. Л. 3.

185

Там же. Л. 5.

186

Там же.

187

Там же. Л. 5 об.

188

Там же. Л. 5–5 об.

189

В источниках и литературе фиксируется устойчивое употребление термина «верховный» как по отношению к самому императору (верховная власть, верховный законодатель), так и по отношению к высшим государственным органам. См., например: Верещагин А. Н. Кассационный сенат (1866–1917). Очерки устройства и деятельности верховного суда Российской Империи. М., 2022.

190

См. об этом: Киселев М. А. Правда и закон во второй половине XVII – первой четверти XVIII века. С. 35–39, и Wortman R. The Power of Language and Rhetoric in Russian Political History. P. 134–157.

191

И. С. Аксаков. О характере уголовного процесса. Л. 2 об.

192

Там же. Л. 4 об.

193

Там же. Л. 6.

194

И. С. Аксаков. О характере уголовного процесса. Л. 6.

195

Там же.

196

Там же. Л. 8.

197

Там же. Л. 8 об.

198

И. С. Аксаков. О характере уголовного процесса. Л. 8 об.

199

Анненков П. В. Воспоминания о Гоголе // Виноградов И. А. Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников. Полный систематический свод документальных свидетельств: В 3 т. Т. 3. М., 2013. Т. 3. С. 437. См. подробнее: Зорин А. Н. Метатеатральность «Ревизора» и разносторонность гоголевского взгляда на театр // Театр. Живопись. Кино. Музыка. 2023. № 1. С. 46–66.

200

Запись от 28 апреля 1836 г. // Никитенко А. В. Дневник. В 3 т. Т. 1. 1955.

201

См.: Зубков К. Ю., Федотов А. С. Пьесы о чиновниках в русской литературе предреформенной эпохи // Обличители: Русские пьесы о чиновниках 1850-х годов / Сост. К. Ю. Зубков, А. С. Федотов. М., 2019.

202

(Аксаков И. С.) Отрывок из книги. Самые достоверные записки чиновника очевидца. Присутственный день уголовной палаты. Судебные сцены // Полярная звезда на 1858. Кн. 4. Лондон. М., 1967. C. 3. (Далее – Судебные сцены.)

203

Аксаков И. С. Письма из провинции. Присутственный день в уголовной палате / Сост. Т. Ф. Пирожкова. М., 1991. С. 19; Мотин С. В. «Судебные сцены» И. С. Аксакова, опубликованные А. И. Герценом в «Полярной звезде» в 1858 году // Пробелы в российском законодательстве. 2016. № 2. С. 43.

204

Оно основано на свидетельстве супруги калужского губернатора А. О. Смирновой-Россет, узнавшей в героях пьесы некоторых калужских сослуживцев Аксакова в тамошней Уголовной палате. Смирнова-Россет А. О. Дневник. Воспоминания / Сост. С. В. Житомирская. М., 1989.

205

Отчет по ревизии астраханского уездного суда, составленный титулярным советником И. С. Аксаковым, Отчет по ревизии астраханского земского суда, составленный титулярным советником И. С. Аксаковым // ОР ИРЛИ. Ф. 3. Оп. 5. Д. 3.

206

См. более подробно: Борисова Т. Ю. И. С. Аксаков как ревизор и обличитель провинциального правосудия // Historia provinciae – журнал региональной истории. 2024. Т. 8. № 1. С. 51–84.

207

Записки князя Дмитрия Александровича Оболенского. СПб., 2005. С. 38.

208

Судебные сцены. С. 8.

209

Калугин Д. Я. Живые и мертвые, или Политическое визионерство Александра Радищева // Slověne. 2021. V. 10. № 2. С. 92–121.

210

Судебные сцены. С. 5.

211

Театр рубежа XVIII–XIX веков с большим количеством европейских пьес и подражаний им, как отмечала Лапкина, представлял на своих подмостках передовые нравственные и политические идеи эпохи. Лапкина Г. А. О театральных связях В. В. Капниста // XVIII век. 1959. Т. 4. С. 306.

212

Капнист В. В. Ябеда: Комедия в пяти действиях. СПб., 1798. С. 10–11.

213

Wirtschafter E. K. The Play of Ideas in Russian Enlightenment Theater. DeKalb, 2003.

214

Raeff M. Russian Youth on the Eve of Romanticism: Andrei I. Turgenev and his Circle // Raeff M. Political ideas and Institutions in Imperial Russia. Bolder, 1994.

215

Аксаков И. С. – родным, 22 января 1844 // Аксаков И. С. Письма к родным, 1844–1849 / Сост. Т. Ф. Пирожкова. М., 1988. С. 18.

216

Аксаков Иван Сергеевич. Материалы для летописи жизни и творчества. 1823–1848. Вып. 1. 1823–1848. Ч. 2 / Под ред. С. В. Мотина. Уфа, 2010. С. 6.

217

Lincoln W. B. Nikolai Miliutin, an enlightened Russian Bureaucrat. New York, 1977. P. 22–28.

218

Аксаков И. С. – родным, 5 октября 1846 // Аксаков И. С. Письма к родным, 1844–1849. С. 322.

219

ОР ИРЛИ Ф. 3. Оп. 5. Д. 3. Л. 4–4 об.

220

Судебные сцены. С. 6.

221

В литературе представлены исследования на основе отчетов сенаторских ревизий, которые используются исследователями как источники о реалиях местного управления. См., например: Ефимова В. В. Ревизия сенатора Д. О. Баранова как источник по изучению состояния государственного управления в Олонецкой губернии во второй половине XIX века // Ученые записки Петрозаводского государственного университета. Серия «Общественные и гуманитарные науки». 2008. № 2 (93). С. 10–23.

222

Аксаков И. С. – родным, 22 января 1844 // Аксаков И. С. Письма к родным, 1844–1849. С. 18.

223

Соколов Д. В. Эволюция сенаторских ревизий в период 1722–1917 гг. // Новый ракурс. 2017. № 2. С. 123–133.

224

Аксаков И. С. – родным, 7 апреля 1844 // Аксаков И. С. Письма к родным, 1844–1849. С. 64.

225

Уортман Р. Властители и судии. С. 366.

226

Бикташева А. Н. Местное управление в России в первой четверти XIX века (по материалам сенаторских ревизий) // Ученые записки Казанского университета. Серия «Гуманитарные науки». 2016. № 3. С. 696. См. емкий обзор литературы об участии III отделения в негласном дисциплинировании администрации, в том числе применительно к судебной власти: Бибиков Г. Н. Надзор III отделения за частной жизнью губернских чиновников (1820–1830-е гг.) // Философия. Журнал Высшей школы экономики. 2019. Т. III. № 2. С. 79–108.

227

ОР ИРЛИ. Ф. 3. Оп. 5. Д. 3. Л. 5 об.

228

Там же. Л. 7.

229

Практика перекладывания вины за должностные преступления на уже умерших канцелярских служащих была вполне обычной в первой половине XIX века. См.: Плех О. А. Должностные преступления и наказания в первой половине XIX в. // Вопросы истории. 2016. № 2. С. 53–68.

230

Там же. Л. 9 об.

231

Там же. Л. 15.

232

ОР ИРЛИ. Ф. 3. Оп. 5. Д. 3. Л. 21 об.

233

Там же. Л. 21–21 об.

234

Судебные сцены. С. 9.

235

Судебные сцены. С. 80.

236

Там же. С. 81.

237

Там же. С. 86.

238

Судебные сцены. С. 77.

239

В самом начале пьесы председатель намекал, что Вахрамеев мог бы пожертвовать на красивую драпировку окон, на что тот огрызался: уже, мол, жертвовал на скамейки.

240

Судебные сцены. С. 41.

241

Салтыков-Щедрин М. Е. Завещание моим детям // Собрание сочинений: В 20 т. М., 1965–1977. Т. 7. С. 18–19.

242

Там же.

243

Микроисторические исследования показывают, что в реальном судопроизводстве вполне присутствовала отмеченная Салтыковым-Щедриным и Аксаковым дворянская круговая порука. При этом если убивший дворянина крестьянин действовал как пешка в дворянской игре против соседа-дворянина, то такой крестьянин-убийца мог избежать наказания по решению дворянских судей. См.: Кошелева О. Е. Убийство поручика Ланского: перипетии судебного следствия (1722–1725 гг.) // История государства и права. 2017. № 24. С. 26–33.

244

См. об этом: Коллманн Н. Преступление и наказание в России раннего Нового времени / Пер. с англ. М., 2016; Акельев Е. «Поверенные на срок к суду встали…»: практика дворянских судебных разбирательств в Центральной России 1730–1760-х годов (по материалам Московского судного приказа) // Культура и быт дворянства в провинциальной России XVIII века: В 4 т. М., 2022. Т. 4: «Ревнуя ко общей всево Отечества ползе и спокойствию»: Провинциальное дворянство России по материалам Уложенной комиссии 1767–1774 годов. С. 224–264.

245

См.: Лотман Ю. Идейная структура «Капитанской дочки» // Пушкинский сборник. Псков, 1962. С. 3–20.

246

Здесь и далее: Дмитриев М. А. Главы из воспоминаний моей жизни. С. 48–49.

247

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 10 т. М., 1964. Т. 8. С. 146–148.

248

См. о службе И. И. Пущина и его соратников, которых Пущин называл de la magistrature renforcée (крепнущее судейство): Боленко К. Г. Генерал-губернатор Д. В. Голицын и московское служебное окружение И. И. Пущина в 1824–1825 гг. // Уральский исторический вестник. 2015. № 1. С. 92–100.

249

Пущин И. И. Записки о Пушкине. Письма. М., 1988. С. 63.

250

ОР ИРЛИ. Ф. 3. Оп. 5. Д. 3.

251

См. подробнее: Уортман Р. С. Властители и судии.

252

Аксаков И. С. – родным, 15 февраля 1844 г. // Аксаков И. С. Письма к родным, 1844–1849. С. 35–38.

253

ОР ИРЛИ. Ф. 3. Оп. 5. Д. 3. Л. 21.

254

Там же. Л. 15.

255

Судебные сцены. С. 92.

256

Там же. С. 99.

257

Цит. по: Аксаков Иван Сергеевич. Материалы для летописи жизни и творчества. Вып. 1. Часть 2. С. 53–54.

258

И. С. Аксаков – Ф. А. Бюлеру, 26 апреля 1845 г. // Письма И. С. Аксакова к Ф. А. Бюлеру. С. 181–192, 183–184.

259

И. А. Христофор Колумб с приятелями // Москвитянин. 1845. № 2.

260

Цит. по: Анненкова Е. И. Гоголь и Иван Аксаков: «беспрерывная внутренняя переработка» как фактор творчества // Гоголь и пути развития русской литературы: Сборник научных статей по материалам Международной научной конференции. К 200-летию И. С. Тургенева. Восемнадцатые Гоголевские чтения, Москва, 01–03 апреля 2018 года / Ред. В. П. Викулова. М., 2019. С. 60–68.

261

Аксаков И. С. Среди удобных и ленивых (7 февраля 1845) // Московский литературный и ученый сборник. М., 1846. С. 216.

262

См. главу 1.

263

Harder H.-B. Schiller in Rußland: Materialen zu einer Wirkungsgechichte, 1789–1814. Bad; Homburg; Berlin; Zürich, 1969. S. 54–56.

264

Дмитриев А. П. Семья Аксаковых: литературное наследие и гражданская позиция: из архивных разысканий. СПб., 2023. С. 47.

265

Цит. по: Haney G. Recht und Gerechtigkeit bei Schiller // Archiv für Rechts- und Sozialphilosophie / Archives for Philosophy of Law and Social Philosophy. 2005. V. 91. № 3. S. 314. О влиянии философии права Шиллера на социально-политическую философию современности см.: Хабермас Ю. Философский дискурс о модерне / Пер. с нем. М., 2003. С. 32–37.

266

Иван Сергеевич Аксаков в его письмах: Эпистолярный дневник 1838–1886 гг. Т. I. М., 2003. С. 189.

267

И. С. Аксаков – Ф. А. Бюлеру, 21 мая 1845 г. // Письма И. С. Аксакова к Ф. А. Бюлеру. С. 185–186.

268

И. С. Аксаков – родным, 21 сентября 1846 г. // Аксаков И. С. Письма к родным, 1844–1849. С. 311.

269

Аксаков И. С. – родным, 30 октября 1845 г. // Там же. С. 224.

270

На мягкость некоторых наказаний в астраханской губернской палате Аксаков сетовал в письме родным: «…когда я при ревизии палаты замечал ему эту необыкновенную слабость в наказаниях, то он (председатель. – Т. Б.) отвечал, что строгими мерами и сильными наказаниями нельзя улучшить света и что он поэтому держится этой системы» (27–28 мая 1844 // Аксаков И. С. Там же. С. 91–94).

271

Судебные сцены. С. 19.

272

Там же. С. 22.

273

Там же. С. 23.

274

Там же.

275

Там же. С. 50.

276

Тимофеев Д. В. В борьбе за голос благородного дворянина: электоральные практики в России на рубеже XVIII – первой четверти XIX в. // Петербургский исторический журнал. 2017. Т. 16. № 4. С. 45–57.

277

Аксаков И. С. – родным, 10 августа 1846 г. // Аксаков И. С. Письма к родным, 1844–1849. С. 299–300.

278

Председатель Палаты Яковлев, заместителем которого был Аксаков, мало участвовал в делах.

279

Аксаков И. С. – родным, 10 августа 1846 г. // Аксаков И. С. Письма к родным, 1844–1849. С. 300.

280

Аксаков И. С. – родным, 10 августа 1846 г. // Аксаков И. С. Письма к родным, 1844–1849. С. 300.

281

Аксаков И. С. – родным, 15 февраля 1846 г. // Аксаков И. С. Письма к родным, 1844–1849. С. 49.

282

Гоголь Н. В. Предуведомление для тех, которые пожелали бы сыграть как следует «Ревизора» (1842) // Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений: В 23 т. Т. 4. М., 2003. С. 111.

283

О них он будет писать как публицист позднее.

284

См. об этом: Мотин С. В. Российский славянофил. С. 90–101.

285

Призывом-повелением «извольте быть благонадежны!» заканчивался указ 31 октября 1765 года, позволявший пятнадцати подданным объединиться в Вольное экономическое общество – первую зарегистрированную общественную организацию в России.

286

Frede V. Doubt, Atheism, and the Nineteenth-Century Russian Intelligentsia. Madison, 2011. P. 12.

287

<Вопросы, предложенные И. С. Аксакову III Отделением>. Цит. по: Мотин С. В. Российский славянофил. С. 99.

288

Автограф: ОР ИРЛИ. Ф. 3. Оп. 5. Д. 8. Л. 1–19; И. С. Аксаков в его письмах: Эпистолярный дневник 1838–1886 гг.: В 3 т. М., 2004. Т. 2. С. 202–216.

289

И. С. Аксаков – графу Л. А. Перовскому, 5 февраля 1852 // Там же. С. 204–205.

290

И. С. Аксаков – графу Л. А. Перовскому, без даты, 1852 или 1853 г. // Там же. С. 215–216.

291

Геннади Г. Н. Дневник // РО РНБ. Ф. 438. Д. 1. Л. 28.

292

Крестовский В. В. Петербургские трущобы. Книга о сытых голодранцах: В 2 т. М., 1990. Т. 1. С. 174.

293

Вопросы, предложенные И. С. Аксакову III Отделением. Цит. по: Мотин С. В. Российский славянофил. С. 94.

294

Р. Уортман представляет служебный этос Дмитриева исключительно как барский, что умаляет многочисленные свидетельства о приверженности Дмитриева законности и службе по закону. Уортман Р. Властители и судии. С. 344–349.

295

Эти настроения были современным «духом времени». См.: Боленко К. Г. Генерал-губернатор Голицын.

296

Давлетбаева В. Б. Служебная биография С. Т. Аксакова. 1808–1839 гг. М., 2024.

297

Виницкий И. Ю. Николай Гоголь и Угроз Световостоков. К истокам идеи «Ревизора» // Вопросы литературы. 1996. Вып. 5. С. 167–195.

298

Там же.

299

Цит. по: Польской С. В. Конституция и фундаментальные законы в русском политическом дискурсе. С. 94.

300

См.: Шартье Р. Культурные истоки французской революции / Пер. с франц. О. Э. Гринберг. М., 2001. См. также: Goodman D. The Republic of Letters: A Cultural History of the French Enlightenment. Ithaca; London, 1994; Israel J. A. Revolution of the Mind: Radical Enlightenment and the Intellectual Origins of Modern Democracy. Princeton, 2010.

301

Лотман Ю. М. Литература в контексте русской культуры XVIII века // Из истории русской культуры. Т. 4 (XVIII – начало XIX века): Очерки по русской культуре XVIII века. М., 1996.

302

Koselleck R. Critique and Crisis: Enlightenment and the Pathogenesis of Modern Society. Cambridge, 1988.

303

Акельев Е. Режимы публичности и верховная власть в Московском царстве и Российской империи // Cahiers du monde russe. 2021. V. 62. № 4. P. 785–814.

304

Атнашев Т. М., Велижев М. Б., Вайзер Т. В. Двести лет опыта: от буржуазной публичной сферы к российским режимам публичности // Несовершенная публичная сфера. История режимов публичности в России. М., 2021. С. 5–81.

305

Там же. С. 10.

306

Интересным образом эти идеи находили воплощение в реальной жизни, когда в частной переписке совестный судья писал о своих служебных заботах, цитируя одическую поэзию. См.: «Душевно к вам привязан»: Переписка графа Александра Воронцова и бригадира Алексея Дьяконова (1780-е годы) / Сост. М. Б. Лавринович. М., 2022. С. 178.

307

Державин Г. Р. Стихотворения. Л., 1957. С. 96.

308

Осповат К. Придворная словесность. Институт литературы и конструкции абсолютизма в России середины XVIII века. М., 2020; Живов В. М. Государственный миф в эпоху Просвещения и его разрушение в России конца XVIII века // Из истории русской культуры. М., 1996. Т. 4: XVIII – начало XIX века. С. 657–684; Wirtschafter E. K. Religion and Enlightenment in Catherinian Russia. DeKalb, 2013.

309

Осповат К. Придворная словесность. С. 142–143.

310

Wirtschafter E. K. The Play of Ideas in Russian Enlightenment Theater. DeKalb, 2003.

311

Три оды парафрастические псалма 143, сочиненные чрез трех стихотворцев, из которых каждый одну сложил особливо… СПб., 1744.

312

Шишкин А. Б. Поэтическое состязание Тредиаковского, Ломоносова и Сумарокова // Русская литература XVIII – начала XIX века в общественно-культурном контексте. Л., 1983. С. 232–247. См. о продолжении этой полемики: Берков П. Н. Ломоносов и литературная полемика его времени. 1750–1765. М.; Л., 1936; Гринберг М. С., Успенский Б. А. Литературная война Тредиаковского и Сумарокова в 1740-х – начале 1750-х годов. М., 2001.

313

Тредиаковский В. К. Сочинения. СПб., 1849. Т. 1. С. 113.

314

Живов В. М., Успенский Б. А. Царь и Бог: Семиотические аспекты сакрализации монарха в России // Успенский Б. А. Избранные труды. Семиотика истории. Семиотика культуры. 2-е изд. М., 1996.

315

Осповат К. Придворная словесность.

316

Как показывает Андрей Костин, этот процесс связан с развитием «поля поэзии» как новой формы самоощущения и общественной жизни российского образованного класса: «на коротком отрезке конца 1740-х – начала 1760-х годов поле поэзии в России радикально перестраивается, включая читателей не как стоящих в стороне свидетелей, но как активных участников, вовлеченных (вовлекаемых) в конструирование поля». См.: Институты литературы в Российской империи / Сост. и отв. ред. А. В. Вдовин, К. Ю. Зубков. М., 2023. С. 73.

317

Цит. по: Гринберг М. С., Успенский Б. А. Литературная война Тредиаковского и Сумарокова. С. 16.

318

Там же. Лотман обращал внимание на то, что автор в русской литературной традиции должен иметь безупречную личную репутацию, только тогда ему поверит читатель. Лотман Ю. М. Литературная биография в историко-культурном контексте (к типологическому соотношению текста и личности автора) // Ученые записки Тартуского университета. Вып. 683: Труды по русской и славянской филологии. Литература и публицистика. Проблемы взаимодействия. Тарту, 1986. С. 106–121.

319

Цит. по: Гринберг М. С., Успенский Б. А. Литературная война Тредиаковского и Сумарокова. С. 14.

320

Живов В. М. Язык и стиль А. П. Сумарокова // Русский язык в научном освещении. 2007. № 1 (13). С. 7–51.

321

См.: Руднев Д. В. «Подьяческий слог» в оценке А. П. Сумарокова (об особенностях канцелярского языка середины XVIII века) // Литературная культура России XVIII века. Выпуск 7 / Под ред. П. Е. Бухаркина и др. СПб., 2017. С. 50–77. См. также: Гуковский Г. А. Сумароков и его литературно-общественное окружение // История русской литературы: В 10 т. АН СССР. М.; Л., 1941–1956. Т. III: Литература XVIII века. Ч. 1. С. 349–420.

322

Руднев Д. В. «Подьяческий слог» в оценке А. П. Сумарокова. С. 58.

323

Сумароков А. П. Полное собрание всех сочинений в стихах и прозе: В 10 ч. М., 1781–1782. Ч. VI. С. 378.

324

Там же. Ч. X. С. 23.

325

Там же. С. 47.

326

Там же. Ч. IX. М., 1782. С. 324.

327

Это хорошо видно на примере постепенного расширения театральной публики. В первой трети XIX века драматическое искусство стало достоянием широкой городской публики. В Петербургских записках 1836 года Н. В. Гоголь отмечал, что театр стал тем «пунктом», в котором «сталкиваются классы петербургских обществ и имеют время вдоволь насмотреться друг на друга» (Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений: В 14 т. Л., 1952. Т. 8. С. 180). См.: Денисенко С. В. Театр // Быт пушкинского Петербурга: Опыт энциклопедического словаря. СПб., 2011. Т. 2. С. 301–309.

328

См. подробнее: Руднев Д. В., Борисова Т. Ю. Способы выражения разрешения в деловой речи XVIII века // Вестник Новосибирского государственного университета. Серия «История, филология». 2023. Т. 22. № 2: Филология. С. 9–20.

329

Кассо Л. А. К истории Свода законов гражданских // Журнал Министерства юстиции. 1904. № 3. С. 58. См. обсуждение историографической дискуссии об уложении «мифы о Наказе» в: Марасинова Е. Н. Закон и гражданин. С. 249–253.

330

Об особых почестях Соборному Уложению в екатерининское царствие см.: Забелин И. Сведения о подлинном уложении царя Алексея Михайловича. Архив историко-юридических сведений, относящихся до России. М., 1850. Кн. 1. С. 1–18.

331

Градовский А. Д. Начала русского государственного права. СПб., 1875. Т. 1. С. 42–43.

332

См. именно такое некритическое прочтение деятельности российской законодательницы в череде других конституционных проектов: Colley L. The Gun, the Ship and the Pen: Warfare, Constitutions and the Making of the Modern World. Princeton, 2021.

333

Чтобы распространить свои идеи о справедливом общественном устройстве, императрица-писательница организовала перевод Наказа на основные европейские языки. Как показал У. Батлер, усилия Екатерины в этом направлении были не напрасны – Наказ был хорошо известен в Европе. См.: Butler W. Foreign Impressions on Russian Law to 1800: Some Reflections // Russian Law: Historical and Political Perspectives / Ed. W. E. Butler. Leiden, 1977. P. 69.

334

Омельченко О. А. «Законная монархия» Екатерины II. М., 1993. С. 128. Сходные оценки можно найти и у других авторитетных исследователей: Каменский А. Б. От Петра I до Павла I: Реформы в России XVIII века. Опыт целостного анализа. М., 1999. С. 411–418; Madariaga I. Russia in the Age of Catherine the Great. New Haven; London, 1981. P. 139–151.

335

Зарудный С. И. Беккария о преступлениях и наказаниях в сравнении с главою Х Наказа Екатерины II и с современными русскими законами. СПб., 1879. С. 5.

336

См.: Беккария Ч. О преступлениях и наказаниях / Перев. и прил. М. М. Исаева. М., 1939. С. 189.

337

О Наказе как культурно-политическом проекте Екатерины и части ее литературной программы см.: Ивинский А. Д. Литературная политика Екатерины II: журнал «Собеседник любителей российского слова». М., 2012. С. 10–11.

338

Здесь и далее цитаты приводятся по: Русские сатирические журналы 1769–1774 годов. Эпизод из истории русской литературы прошлого века. Соч. А. Афанасьева. М., 1859. См. об этом: Борисов Ю. Н. Судебная власть в русской сатирической комедии XVIII века // Феноменология власти в сатире / Под ред. В. В. Прозорова, И. В. Кабановой. Саратов, 2008.

339

Фонвизин Д. И. Собрание сочинений: В 2 т. М.; Л., 1959. Т. 2. С. 277.

340

Новиков В. Театр судоведения, или Чтение для судей и всех любителей юриспруденции, содержащее достопримечательные и любопытные судебные дела, юридические исследования знаменитых правоискусников, и прочие сего рода происшествия, удобные просвещать, трогать, возбуждать к добродетели и составлять полезное и приятное времяпровождение. М., 1791–1792. Ч. I–VI.

341

См. например, интерпретацию Екатерины выпадов сатиры Фонвизина как неудачную попытку буквы «ы» привлечь к себе внимание и получить «место начальное». Цит. по: Проскурина В. Ю. Империя пера Екатерины II. Литература как политика. М., 2017. С. 113–116.

342

Русские сатирические журналы 1769–1774 годов. С. 51.

343

См. классическую работу Марка Раева: Raeff M. Well-Ordered Police State: Social and Institutional Change Through Law in the Germanies and Russia, 1600–1800. New Haven, 1983. Тезис о высоком значении камерализма для развития имперской инфраструктуры развит в: Герасимов И., Семенов А. М. Новая имперская история Северной Евразии. Казань, 2017. Историк Уэйкфилд критикует выводы Раева относительно степени реального влияния немецкого камерализма как базирующиеся на некритическом представлении о реализации законодательных норм в действительности: Wakefield А. The Disordered Police State. German Cameralism as Science and Practice. Chicago, 2009. Я благодарю М. В. Лоскутову, обратившую мое внимание на это исследование.

344

Scharf C. Katharina II Deutschland und die Deutschen. Mainz, 1995; Марасинова Е. Н. Закон и гражданин.

345

Каменский А. Б. От Петра I до Павла I: Реформы в России XVIII века. С. 424–425.

346

См. подробное исследование деятельности сословных судов на Среднем Урале в диссертации: Плате А. Проведение судебной реформы Екатерины II на Среднем Урале: деятельность верхних и нижних расправ в 1780–1790-е гг.: дис. на соиск. ст. канд. ист. наук. Екатеринбург, 2018.

347

Омельченко О. А. «Законная монархия» Екатерины II. С. 285.

348

Это отразилось на конвенциональном переводе Совестного суда по аналогии английского «court of equity», см.: Maderiaga I. Russia in the Age of Catherine the Great. New Haven; London, 1981. Хотя сама исследовательница указывает на статьи (Совесть и проч.) из знаменитой Энциклопедии Дидро и Д’Аламбера, которые императрица читала при подготовке Учреждений губерний (см.: P. 283). Кроме того, есть свидетельства в пользу английских образцов. См.: Ефремова Н. Н. Изменения в судебной системе России во второй половине XVIII века (аспекты английского влияния) // Историко-юридические исследования: Россия и Англия. М., 1990. С. 23–43.

349

Здесь и далее приводятся статьи из Гл. XXVI. О Совестном Суде и его должности Учреждений для управления губерний Всероссийской империи (1775) ПСЗ-I. № 14392.

350

О работе совестных судов см.: Кнорринг Н. Н. Очерки по истории Тульского совестного суда в екатерининское время. Харьков, 1917. Интересный срез работы Совестного суда 1780–1782 гг. в Санкт-Петербургской губернии, представленный в переписке дворянских судей и официальных протоколах, а также в контексте личных уголовных тяжб заседателей см.: Лавринович М. Б. «Душевно к вам привязан». С. 88–98.

351

Омельченко О. А. «Законная монархия» Екатерины II; Кизеветтер А. А. Совестные суды при Екатерине II // Голос минувшего. 1923. № 1. С. 151–190.

352

Д. О. Серов подчеркивал, что судебные и административные реформы Екатерины были «наивысшей точкой развития ревизионно-решающего порядка» отечественного уголовного судопроизводства, при котором решения низших судебных инстанций по довольно широкому кругу дел должны были утверждаться высшей инстанцией или местной администрацией. Невысокое доверие чиновникам на местах, по его мнению, достиг своего максимума в XVIII веке в правление Екатерины II. См.: Серов Д. О. Ревизионно-решающий порядок в уголовном процессе России конца XV – первой четверти XVIII в. // Журнал российского права. 2008. № 6. С. 102–109.

353

Бретшнейдер Ф., Махотина К., Мучник Н. Монастырь и тюрьма. Введение // Монастырь и тюрьма. С. 7–30.

354

См.: Romein C. A. Early modern state formation or Gute Policey? The good order of the community // The Seventeenth Century. 2022. № 37 (6). Р. 1031–1056.

355

См. об этом: Институты литературы в Российской империи.

356

Словарь Академии Российской, по азбучному порядку расположенный. Ч. VI. СПб., 1822. С. 325–326.

357

Там же.

358

См. герменевтический анализ этого понятия: Филюшкин А. И. Андрей Михайлович Курбский: Просопографическое исследование и герменевтический комментарий к посланиям Андрея Курбского Ивану Грозному. СПб., 2007.

359

Здесь и далее цитаты из переписки приводятся по изданию: Переписка Андрея Курбского с Иваном Грозным / Подг. Ю. Д. Рыков, перев. О. В. Творогов // Электронные публикации Института русской литературы (Пушкинского дома) РАН. URL: http://lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=8869.

360

О широком спектре «имперских идей» и исторических примеров, влиявших на московских господарей, см.: Ерусалимский К. Ю. История на посольской службе: дипломатия и память в России XVI в. М., 2005. С. 12–55.

361

Интересна историографическая дискуссия о тезисе об «ответственности царя» в общественно-политическом дискурсе XVI века. См. об этом: Ерусалимский К. Ю. Публицист и централизованное государство: И. С. Пересветов в творчестве А. А. Зимина // Диалог со временем. 2012. № 38. С. 100–128.

362

Словарь Академии Российской, по азбучному порядку расположенный. Ч. VI. СПб., 1822. С. 324–325.

363

В литературе есть версии о влиянии британского и малороссийского опыта на учреждение совестных судов в России. См.: Кизеветтер А. А. Совестные суды при Екатерине II; Makhotina K. Korrektur der Seele. Klöster als multifunktionale Räume der Verwahrung im frühneuzeitlichen Russland. Göttingen, 2025.

364

См. интересную дискуссию о попытке переосмыслить политическое значение Канта: Harpham G. G. Shadows of ethics: Criticism and the just society. Durham, 1999.

365

Круглов А. Н. Философия Канта в России в конце XVIII – первой половине XIX веков. М., 2009.

366

Карамзин Н. М. Письма русского путешественника. Л., 1984. С. 21.

367

Там же.

368

Карамзин Н. М. Избранные сочинения: В 2 т. / Вступ. статья П. Беркова и Г. Макогоненко. М.; Л., 1964. Т. 1. С. 738.

369

Frede V. Sympathy in the Russian Sentimental Letter of the 1770s // Avtobiografija. 2021. № 10. С. 31–56.

370

Карамзин Н. М. Полное собрание стихотворений. М.; Л., 1966. С. 110.

371

Там же. С. 256.

372

См. о них: Frazer M. L. The Enlightenment of Sympathy: Justice and the Moral Sentiments in the Eighteenth Century and Today. Oxford, 2010.

373

См. о колониальном контексте моральной теории Адама Смита и проблеме центров и периферии сочувствия: Yao X. Disaffected: The cultural politics of unfeeling in nineteenth-century America. Durham, 2021.

374

Белинский В. Г. Полное собрание сочинений: В 10 т. Т. 2. С. 48.

375

См. об этом: Венидиктова Т. Литература как опыт: Буржуазный читатель как культурный герой. М., 2018.

376

Достопамятные повествования и речи Петра Великого // Москвитянин. 1842. № 4. С. 474.

377

О государственной службе писателей см.: Reyfman I. How Russia Learned to Write: Literature and the imperial Table of Ranks. Madison, 2016.

378

Каплун В. Л. У истоков российского политического модерна: «подтибрил» ли Радищев свой проект Просвещения у Канта? (И если да, то почему не сослался?) // Философско-литературный журнал «Логос». 2021. Т. 31. № 5 (144). С. 27–58.

379

Кант И. Собрание сочинений: В 8 т. М., 1994. Т. 4. С. 491.

380

Радищев А. Н. Полное собрание сочинений: В 3 т. М.; Л., 1938. Т. 1. С. 234.

381

Там же. С. 248.

382

Белинский В. Г. Полное собрание сочинений: В 13 т. М., 1953–1959. Т. 2. С. 248.

383

Там же. С. 157.

384

Остафьевский архив князей Вяземских: В 5 т. СПб., 1899–1909. Т. 2. С. 274.

385

Белинский В. Г. Полное собрание сочинений: В 13 т. Т. 2. С. 32.

386

Полевой Н. А. Несколько слов о современной русской критике // Полевой Н. А., Полевой Кс. А. Литературная критика: статьи, рецензии 1825–1842. Л., 1990. С. 328.

387

Пушкин А. С. Собрание сочинений: В 10 т. М., 1962. Т. 6. С. 407–414.

388

Белинский В. Г. Полное собрание сочинений: В 13 т. Т. 1. С. 23.

389

Скотт Дж. Благими намерениями государства. Почему и как проваливались проекты улучшения условий человеческой жизни. М., 2005.

390

Парсамов В. С. Союз благоденствия и литература // 14 декабря 1825 года. Источники, исследования, историография, библиография. Вып. VIII. СПб., 2010. С. 236–239.

391

Лермонтов М. Ю. Собрание сочинений: В 5 т. М.; Л, 1936. Т. 2. С. 17.

392

Розанов И. Л. Лермонтов – мастер стиха. М., 1942. С. 102.

393

Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений: В 14 т. M.; Л., 1937–1952. Т. 8. С. 53.

394

Здесь и далее: Белинский В. Г. Полное собрание сочинений: В 13 т. Т. 2. С. 167.

395

Алексеева Н. Ю. Из наблюдений над развитием русской поэзии середины XVIII в. // Русская литература. 2019. № 4. С. 63–67.

396

Сашонко В. Н. А. Ф. Кони в Петербурге – Петрограде – Ленинграде. Л., 1991. С. 30–31.

397

Там же.

398

Боборыкин И. Д. Воспоминания: В 2 т. М., 1965. Т. 1: За полвека. С. 224.

399

Проди П. История справедливости: от плюрализма форумов к современному дуализму совести и права. М., 2017.

400

Лотман Ю. М. Истоки толстовского направления в русской литературе 1830-х годов // Труды по русской и славянской филологии / Отв. ред. Б. Ф. Егоров. Тарту, 1962. (Ученые записки Тартуского государственного университета. Вып. 119). С. 3–76.

401

Case H. The Age of Questions, Or A First Attempt at an Aggregate History of the Eastern, Social, Woman, American, Jewish, Polish, Bullion, Tuberculosis, and Many Other Questions over the Nineteenth Century, and Beyond. Princeton, 2018.

402

См. Лилти А. Публичные фигуры: Изобретение знаменитости (1750–1850) / Пер. с франц. П. С. Каштанова. СПб., 2018. С. 398–409.

403

Цит. по: Захаров В. Н. Имя автора – Достоевский. Очерк творчества. М., 2013. С. 187.

404

Там же. С. 191.

405

Как подчеркивают исследования демократического направления русской литературы (круга журнала «Современник» середины XIX в.) критика стала восприниматься как основная задача литературы. См, например,: Вдовин А. В. Концепт «глава литературы» в русской критике 1830–1860-х гг. Тарту, 2011, Институты литературы в Российской империи. С. 151–177.

406

Паперно И. Семиотика поведения: Николай Чернышевский – человек эпохи реализма. М., 1996.

407

Бытовал анекдот о том, как Александр II поздравил своего генерала с тем, что его «отметил» Герцен в «Колоколе». См.: Бадалян Д. А. Журналист, общественное мнение и власть: издания М. Н. Каткова в «царских обозрениях» 1860–1866 годов // Тетради по консерватизму. 2018. № 3. С. 89–118.

408

Анненков П. В. Замечательное десятилетие (1838–1848) // Анненков П. В. Литературные воспоминания. М., 1928. С. 131.

409

Там же. С. 129.

410

Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. Полное собрание сочинений и писем. Пг., 1915–1925. Т. 3. С. 34.

411

Малиа М. Александр Герцен и происхождение русского социализма, 1812–1855. М., 2010. С. 360.

412

Ср. пушкинское «И милость к падшим призывал».

413

См. главу 2.

414

В этом, возможно, проявлялась «героическая» траектория исторической жизни, в которой каждый поступок должен был подразумевать «ответственность перед историей». Лотман Ю. Декабрист в повседневной жизни. С. 72.

415

Достоевский Ф. М. Книжность и грамотность // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 18 т. М., 2003–2005. Т. 4. С. 432.

416

Антонович М. А. Памяти Н. Г. Чернышевского // Н. Г. Чернышевский в воспоминаниях современников. / Под ред. Ю. Г. Оксмана. Саратов, 1958. С. 314–331.

417

Там же. С. 322.

418

Антонович М. А. Памяти Н. Г. Чернышевского. С. 323.

419

Там же.

420

См. более подробно: Borisova T., Burbank J. Russia’s Legal Trajectories // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2018. V. 19. № 3. P. 469–508.

421

Карамзин Н. М. Записка о старой и новой России в ее политическом и гражданском отношениях. С. 47.

422

Миронов Б. Н. Социальная история России. СПб., 2000. Т. 2; Smith A. For the Common Good and their Own Well-being: Social Estates in Imperial Russia. NY, 2014; Freeze G. The Soslovie (Estate) Paradigm and Russian Social History // The American Historical Review. 1986. V. 91. № 1. P. 11–36.

423

Osterhammel J. The Transformation of the World. A Global History of the Nineteenth Century. Princeton, 2014.

424

Следует особо отметить очень интересное явление публичных конфликтов литераторов, которые все больше стремились придать своему суду друг над другом легитимную форму. См.: Сонина Е. С. Литературные конфликты в Российской империи и их разрешение // Вопросы теории и практики журналистики. 2023. T. 12. № 2. С. 232–247.

425

Парсамов В. С. Декабристы и Франция. М., 2019. С. 253–258.

426

В. С. Парсамов показывает, что это был, скорее всего, М. Орлов: Там же.

427

Erren L. Russia a Republic? Some Remarks on the National Consciousness of the Decembrists. P. 263–283; Зорин А. Кормя двуглавого орла: русская литература и государственная идеология в последней трети XVIII – первой трети XIX века. М., 2001; Каплун В. В. «Жить Горацием или умереть Катоном»: российская традиция гражданского республиканизма. С. 197–219.

428

Боленко К. Г., Самовер Н. В. Верховный уголовный суд 1826 года: декабристская версия в историографической традиции // Пушкинская конференция в Стэнфорде, 1999: Материалы и исследования / Под ред. Д. М. Бетеа, А. Л. Осповата, Н. Г. Охотина и др. М., 2001. С. 143–170.

429

Дневник Варвары Петровны Шереметевой, урожденной Алмазовой. 1825–1826. М., 1916. С. 155. См. более подробно: Боленко К. Г., Самовер Н. В. Верховный уголовный суд 1826 года.

430

Osterhammel J. The Transformation of the World. A Global History of the Nineteenth Century; Валицкий А. В кругу консервативной утопии. Структура и метаморфозы русского славянофильства. М., 2019.

431

Карамзин H. M. Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях. С. 47.

432

Он же. Мнение русского гражданина о древней и новой России. Избранная проза и журналистика. М., 2002. С. 436–438.

433

См. более подробно об этом: Болтунова Е. М. «Я произнес перед вами слово истины»: речи Александра I в Великом княжестве Финляндском и Царстве Польском // Новое литературное обозрение. 2021. № 5 (171). С. 61–79.

434

Карамзин H. M. Мнение русского гражданина. С. 436.

435

Карамзин H. M. Мнение русского гражданина. С. 438.

436

Пименова Л. А. Монархия и придворное общество во Франции в конце Старого порядка. М., 2018. С. 69.

437

История мира есть Страшный суд (нем.) О возникновении мифологемы суда истории как единственного верного, справедливого и мудрого суда, заменившего Бога и его Страшный суд, см.: Koselleck R. Sediments of time: On Possible Histories / Translated and edited by S. Franzel and S.-L. Hoffman. Stanford, 2019. P. 124–125, 188–189.

438

Аксаков К. С. Письмо к императору Николаю I (краткая редакция) // Дмитриев А. П. Семья Аксаковых: литературное наследие и гражданская позиция: из архивных разысканий. С. 101.

439

Сын Отечества. 1848. Кн. 4. Отд. II. С. 1.

440

Бадалян Д. А. Славянофилы и революция // Дальний Восток, близкая Россия. Белград; Сеул; Саитама, 2018. Вып. 2: Русская культура под знаком революции. С. 92–95.

441

Цит. по: Дмитриев А. П. Семья Аксаковых. С. 89.

442

Там же. С. 94.

443

Аксаков К. С. Письмо к императору Николаю I (пространная редакция) // Дмитриев А. П. Семья Аксаковых. С. 103.

444

Там же.

445

См.: Анисимов Е. В. Дыба и кнут: Политический сыск и русское общество в XVIII веке. М., 1999.

446

Это противопоставление К. С. Аксаков обозначил в том же 1848 году в статье «Опыт синонимов. Публика и народ», опубликованной только в декабре 1857 года в газете «Молва» и вызвавшей цензурный скандал. Впервые же, как пишет А. П. Дмитриев, эта антитеза Аксакова появилась в статье «О Карамзине», написанной на рубеже 1847 и 1848 годов. См.: Дмитриев А. П. Семья Аксаковых. С. 98.

447

Аксаков К. С. Письмо к императору Николаю I. С. 104.

448

См. об этом: Велижев М. Б. Чаадаевское дело. Идеология, риторика и государственная власть в николаевской России. М., 2022.

449

Аксаков К. С. Письмо к императору Николаю I. С. 101.

450

Там же.

451

Ср. у Локка: «Евангелие не является таким законом ни для одного христианского государства. Я признаю, что есть немало королевств и других государств, принявших христианскую веру и сохранивших без изменения былую форму государственного правления, о которой Христос в своем законе не говорит ничего» (Локк Дж. Послание о веротерпимости // Локк Дж. Сочинения: В 3 т. М., 1988. Т. 3. С. 117).

452

См., например: Lanctot B. H. Literature and the production of national space in nineteenth-century Argentina. Columbia University, 2008; Sabato H. On political citizenship in nineteenth-century Latin America // The American historical review. 2001. V. 106. № 4. P. 1290–1315.

453

К. С. Аксаков, скорее всего, читал Записку Карамзина и был знаком с его позицией о «перевороте Петра». Такой вывод можно сделать на основе его речи о Карамзине 1848 года: Аксаков К. С. О Карамзине. Речь, написанная для произнесения пред симбирским дворянством (1848) // Аксаков К. С. Эстетика и литературная критика / Сост., подгот. текста, вступ. статья В. А. Кошелева. М., 1995. С. 172–185.

454

Аксаков К. С. Проект письма Александру II о назначении А. П. Ермолова начальствующим над русским войском в Крыму (сентябрь – декабрь 1855 г.) 1-я редакция // Дмитриев А. П. Семья Аксаковых. С. 236–240, 236.

455

Там же. С. 239.

456

Ту же формулу К. С. Аксаков использовал и во второй, более поздней редакции письма. Там же. С. 244.

457

Руднев Д. В., Садова Т. С. Деловая речь петровской эпохи: наследие прошлого или радикальное преобразование? // Литературная культура России XVIII века. Вып. 8 / Под ред. П. Е. Бухаркина, Е. М. Матвеева. СПб., 2019. С. 153.

458

И. С. Аксаков – П. А. Бессонову, 7 апреля 1866 г. // Люди русской правды. Переписка И. С. Аксакова с государственными и общественными деятелями (1855–1886) / Под ред. А. П. Дмитриева, Б. Ф. Егорова. СПб., 2018. С. 77.

459

Lincoln B. W. In the vanguard of reform: Russian «enlightened bureaucrats», 1825–1861. DeKalb, 1982.

460

См., например, из письма Хомякова по поводу написанной им статьи об умершем художнике Иванове: «Надеюсь, что друзья его скажут мне спасибо за мою статью, которая, впрочем, писана совершенно по совести» (Хомяков – К. С. Аксакову, 1 августа 1858 // Хомяков А. С. Полное собрание сочинений и писем: В 12 т. СПб., 2021. Т. 8. С. 368).

461

Козлов С. Имплантация: очерки историко-филологического знания во Франции. М., 2020. С. 68.

462

См. об этом: Уортман P. Властители и судии.

463

Магницкий М. Краткое руководство к деловой и государственной словесности для чиновников, вступающих в службу. М., 1835. О языке см. С. 9–25. Я благодарю Дмитрия Руднева, обратившего мое внимание на этот источник.

464

Аксаков И. С. Краткая записка о странниках или бегунах, 1851 // Русский архив. 1966. № 4. Стлб. 627–644.

465

Там же. Стлб. 631.

466

Там же.

467

«Все пакости и непостоянства у нас чинятся от неправого суда, от нездравого рассуждения и нерассмотрительного правления, и крестьяне оставь свои дома бегут от неправды и российская земля во многих местах запустела и все от неправды». Оболенский Д. Замечания на проект порядка нового судопроизводства в России 27 января 1857 // ГАРФ. Ф. 828. Оп. 1. Д. 1345. Л. 1.

468

Там же.

469

В. Ф. Одоевский передавал со слов руководителя Второго отделения Д. Н. Блудова, что тот «не мог ввести адвокатов, коих ненавидел император, а тем менее присяжных». Цит. по: Верещагин А. Н. Кассационный сенат (1866–1917). С. 34. См. там же емкое изложение основных этапов подготовки Судебной реформы от 1857 до 1866 года, которое мы не рассматриваем. С. 34–41.

470

Оболенский Д. Замечания на проект порядка нового судопроизводства в России 27 января 1857. Л. 14 об.

471

Там же.

472

Там же. Л. 15.

473

Дмитриев М. А. Главы из воспоминаний моей жизни. С. 427.

474

Там же. С. 296.

475

Что совершенно отсутствует в мемуарах представителя старшего поколения М. А. Дмитриева, изобилующих порочащими деталями из жизни его знатных знакомых.

476

Здесь слово «порядочный» мы используем в значении honnête homme, то есть человек, соблюдающий законы морали. Флобер писал о себе: «Je me sens parfaitement honnête homme, c’est-à-dire dévoué, capable de grands sacrifices, capable de bien aimer et de bien haïr les basses ruses, les tromperies» (Я чувствую себя совершенно порядочным (нравственным) человеком, то есть преданным, способным на большие жертвы, способным сильно любить и сильно ненавидеть подлые уловки и обманы)» URL: https://www.le-tresor-de-la-langue.fr/search/honnête%20homme.

477

Бибиков Г. Н. Надзор III отделения за частной жизнью губернских чиновников (1820–1830-е гг.) // Философия. Журнал Высшей школы экономики. 2019. Т. III. № 2. С. 79–108.

478

Формально его судили за участие в тайных обществах: «…был деятельным членом тайного общества, участвовал в учреждении, восстановлении, совещаниях и распространении оного привлечением других, равно участвовал в умысле ввести республиканское правление» (Восстание декабристов. Т. 17. С. 229). См.: Самовер Н. В. «Не могу покорить себя ни Булгариным, ни даже Бенкендорфу…»: Диалог В. А. Жуковского с Николаем I в 1830 году // Лица: Биографический альманах. М., 1995. Вып. 6. С. 87–119.

479

Восстание декабристов. Т. 17. С. 229.

480

Записка о Н. И. Тургеневе // Жуковский В. А. Полное собрание сочинений и писем. Т. 13. М., 2004. С. 274–289, 279.

481

Боленко К. Г. Верховный уголовный суд. С. 46.

482

Жуковский В. А. Полное собрание сочинений и писем. Т. 13. С. 312.

483

Цит. по: Пугачев В. В. Изображение декабристов Н. И. Тургеневым и английское правосознание // Россия. Запад. Восток. Встречные течения. К 100-летию со дня рождения академика М. П. Алексеева. СПб., 1996. С. 354.

484

Здесь и далее: Жуковский В. А. Полное собрание сочинений и писем. Т. 13. С. 313–314.

485

Пугачев В. В. Изображение декабристов Н. И. Тургеневым и английское правосознание. С. 352–361.

486

Здесь и далее цит. по: Там же. С. 356.

487

Радищев А. Н. Полное собрание сочинений. Т. 1. С. 337.

488

Доверенные дневнику мысли Жуковский не решился публиковать. Все же уроки николаевской «головомойки», вполне вероятно, повлияли на формирование его программы для наследника престола. В воспитательную программу юного Александра Николаевича 1828/1829 года Жуковский включил перевод с французского Агида и Клеомена из жизнеописаний Плутарха. Упражняясь в переводе, наследник должен был усвоить пример совестливой императорской власти. Ребеккини Д. Перевод как инструмент образования в педагогической деятельности В. А. Жуковского (о сборнике «Муравейник» 1831 года) // Русская литература. 2016. № 3. С. 20–27.

489

Цит. по: Лотман Ю. М. Карамзин. СПб., 1997. С. 599.

490

Помимо хорошо известного влияния немецкого романтизма, Ричард Стайтс подчеркивал большое сходство своеобразного религиозного импульса в общественной сфере Российской и Испанской империй как реакцию на агрессию Наполеона. Stites R. The Four Horsemen: Riding to Liberty in Post-Napoleonic Europe. Oxford, 2014. См. также: Валицкий А. В кругу консервативной утопии. Структура и метаморфозы русского славянофильства.

491

Berenson Ed. A New Religion of the Left: Christianity and Social Radicalism in France, 1815–1848. The French Revolution and the Transformation of Modern Political Culture / Ed. F. and M. Ozouf. NY, 1989. V. 3.

492

Велижев М. Б. Чаадаевское дело. С. 75.

493

Berenson Ed. A New Religion of the Left.

494

В 1853 году в семье Аксаковых читали: Vinet A. Discours sur quelques sujets religieux. Paris, 1831; Idem. Études évangéliques. Paris, 1847; Scherer E. Alexandre Vinet: notice sur sa vie et ses écrits. Paris, 1853.

495

Дмитриев А. П. Семья Аксаковых. С. 164–177.

496

Там же. С. 173.

497

Григорьев В. В. Александр Вине. Биографический очерк // Финский вестник. 1847. Июль. По свидетельству Веры Сергеевны Аксаковой, сам Григорьев «обратился» под влиянием Вине.

498

«Несколько слов православного христианина о западных вероисповеданиях: по поводу брошюры г. Лоранси» (Хомяков А. С. Полное собрание сочинений и писем: В 12 т. СПб., 2021. Т. 7. С. 47–170).

499

«Веры человеческие и вера Божия» (в оригинале: «Les religions de l’homme et la religion de Dieu») открывает ранний сборник А. Вине «Рассуждения о некоторых религиозных вопросах» (Париж, 1831).

500

В. С. Аксакова сообщала своей близкой родственнице, что статья А. С. Хомякова «О церкви», написанная в то время, «сходна с Vinet» в своем свободном взгляде. Дмитриев А. П. Семья Аксаковых и швейцарский проповедник. С. 170.

501

В современном академическом собрании для этой статьи принято название «Церковь одна». См.: Хомяков А. С. Полное собрание сочинений и писем. Т. 8. С. 5–46.

502

Хомяков А. С. Стихотворения и драмы. Л., 1969. С. 137.

503

Там же. С. 136.

504

Киреевский И. В., Киреевский П. В. Полное собрание сочинений: В 4 т. Калуга, 2006. Т. 3. С. 219.

505

Цит. по: Дмитриев А. П. Семья Аксаковых и швейцарский проповедник Вине. С. 176.

506

Баязитова Г. И. «Самодержавие есть наилучшее правление»: к вопросу о понятийном аппарате трактата «Политика, почерпнутая из Священного Писания» Ж.-Б. Боссюэ (проблема русского перевода) // Вестник МГУ. Сер. «История», 2024 (в печати).

507

Bossuet J.-B. Politique tirée des propres paroles de l’Ecriture Sainte. Paris, 1709. P. 51.

508

Долгушин Д. В. А. Жуковский – читатель Луи Ботена // Сибирско-французский диалог XVII–XX веков и литературное освоение Сибири. Материалы международного научного семинара / Под ред. Е. Е. Дмитриевой, О. Б. Лебедевой, А. Ф. Строева. М., 2016. С. 233–251.

509

См., например: Вдовин А. В. В поисках «русской идеи»: С. Шевырев и Ф. Баадер на рубеже 1830–1840-х годов // Русско-французский разговорник, или / ou Les Causeries du 7 Septembre: Сборник статей в честь В. А. Мильчиной. М., 2015. С. 23–38.

510

Велижев М. Б. Чаадаевское дело. С. 128.

511

Joseph von Radowitz wie ihn seine Freunde kennen. Brief eines Nichtdeutschen in die Heimat. Karlsruhe, 1850.

512

Здесь и далее «Очерк о Радовице» Жуковского цитируется по изданию: Жуковский В. А. Полное собрание сочинений и писем. В 20 т. Т. 11 (1). М., 2016. С. 490– 515.

513

Наиболее решительно против него высказался известный германский деятель, знакомый Жуковского, Карл Август Фарнхаген фон Энзе. Запись в его дневнике носила несколько высокомерный характер. Говоря о том, что ему удалось узнать, что автор «хвалебной брошюры» о Радовице русский, Жуковский, он выносил суровый приговор: «…брошюра автора, который не разбирается ни в людях, ни в политических вещах, не имеет значения». Цит. по: Никонова Н. Е. В. А. Жуковский и его немецкие друзья: новые факты из истории российско-германского межкультурного взаимодействия первой половины XIX века. Томск, 2012. С. 67.

514

Sengle F. Biedermeierzeit: Deutsche Literatur im Spannungsfeld zwischen Restauration und Revolution 1815–1848. Stuttgart, 1971. Bd. 1. S. 137.

515

Frede V. Doubt, atheism, and the nineteenth-century Russian intelligentsia.

516

Виницкий И. Ю. Дом толкователя: Поэтическая семантика и историческое изображение В. А. Жуковского. М., 2006. С. 107.

517

Цит. по: Никонова Н. Е. В. А. Жуковский и его немецкие друзья. С. 288.

518

Как показывает М. Б. Велижев, первая редакция «Апологии…» датируется 1837 годом, но потом Чаадаев неоднократно правил текст. Велижев М. Б. «Апология безумного» Петра Чаадаева: редакции и контексты // Acta Slavica Estonica XVII. Труды по русской и славянской филологии. Литературоведение XII / Отв. ред. Л. Киселева. Тарту, 2023. С. 99–113.

519

Хомяков А. С. О юридических вопросах. Письмо к издателю Русской Беседы // Хомяков А. С. Полное собрание сочинений. М., 1990. Т. 3. С. 323–337.

520

Хомяков А. С. О юридических вопросах. С. 337.

521

Аксаков И. С. О служебной деятельности (письмо к чиновнику) // Дмитриев А. П. Семья Аксаковых. С. 130.

522

Там же. С. 126.

523

Там же. С. 121.

524

Велижев М. Б. Чаадаевское дело. С. 67.

525

В литературе отмечалась сходная морализаторская тенденция и обращение к наднациональным категориям единства в дискурсе воюющих Российской и Османской империй. См.: Vovchenko D. Containing Balkan Nationalism: Imperial Russia and Ottoman Christians, 1856–1914. New York: Oxford University Press, 2016.

526

В. С. Аксакова – М. Г. Карташевской, 1 января 1854 г. Цит. по: Крымская война в истории России и в жизни славянофильского семейства: переписка Веры Аксаковой и Марии Карташевской, 1853–1856 / Изд. подг. А. П. Дмитриев и Д. Н. Федоров. СПб., 2016. С. 189, 185. О Крымской войне в семействе Аксаковых см.: Анненкова Е. И. Аксаковы. СПб., 1998. С. 242–267.

527

Иванов Д. В. Формирование военной цензуры в России 1810–1905 гг. М., 2000; Волковский Н. Л. История информационных войн. Ч. 1. СПб., 2002.

528

Федотова М. С. Миф о Севастопольской обороне 1854–1855 гг. в культурной памяти Российской империи. СПб., 2022.

529

Геннади Г. Н. Дневник. Л. 23.

530

В. С. Аксакова – М. Г. Карташевской, 29–30 марта 1854 г. Цит. по: Крымская война в истории России и в жизни славянофильского семейства. С. 239.

531

Долгушин Д. Святитель Филарет и Луи Ботен // Филаретовский альманах. 2016. № 12. С. 13–22.

532

Цит. по: Дмитриев А. П. Семья Аксаковых. С. 224.

533

Московские новости. 30 августа, 5 сентября 1855.

534

Н. П. Гиляров-Платонов – Аксакову К. С. 20 марта 1855 г. Цит. по: Дмитриев А. П. Семья Аксаковых. С. 232.

535

Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений: В 90 т. Электронное издание. Т. 4. С. 34. URL: https://tolstoy.ru/online/90/04/.

536

Страхов Н. Наша изящная словесность // Отечественные записки. 1866. Декабрь. С. 796–814, 796.

537

Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений: В 90 т. Электронное издание. Т. 47. С. 98, 368. URL: https://tolstoy.ru/online/90/47/.

538

Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 4. С. 290–291.

539

Цит. по: Ломунов К. Н. Эстетика Льва Толстого. М., 1972. С. 22.

540

Так, А. И. Миллер считает верным называть «эпоху Великих реформ» «постсевастопольским периодом» вслед за поэтом и философом В. С. Соловьевым, подчеркивавшим рубеж героической обороны. Миллер А. И. Нация, или Могущество мифа. СПб., 2016. С. 62.

541

«Современнику» разрешили публиковать в журнале военную беллетристику и фронтовые корреспонденции, ранее категорически не пропускаемые цензурой.

542

Громова Л. П. В. Н. Бекетов – цензор «Современника» // У мысли стоя на часах… Цензоры России и цензура / Под ред. Г. В. Жиркова. СПб., 2000. С. 86.

543

Исторические сведения о цензуре в России. СПб., 1862. С. 105–106.

544

Белинский В. Г. Полное собрание сочинений: В 13 т. Т. 3. С. 380.

545

Талашов Г. П. Литературная газета 1840–1845 годов. СПб., 2005.

546

Хин Р. М. Памяти старого друга // Памяти А. Ф. Кони: Труды Пушкинского Дома. Л., 1929. С. 64.

547

Там же.

548

Худяков И. А. Записки каракозовца. М.; Л., 1930. С. 72.

549

ОР РНБ. Ф. 26. Д. 5. Л. 1. «Не удивляйтесь, что я знаю официальные известия через Ригу – Вы знаете, что я не люблю тон, тенденции, etc русской печати. Я не читаю наших газет, а когда я отступаю от этой привычки, то сразу об этом сожалею».

550

См. резкую рецензию на него: Журналы, газеты и публика. Сочинение А. Надеждина // Современник. 1859. № 9. С. 139.

551

Чернышевский Н. Г. Русский человек на rendez-vous // Атеней. 1858. № 18. С. 65–89.

552

Радищев А. Н. ППолное собрание сочинений. Т. 1. С. 330.

553

Ее опубликовал, снабдив самыми подробными комментариями, исследователь наследия Аксаковых А. П. Дмитриев: Аксаков И. С. Передовая статья для газеты «День» (вторая половина января 1862 года) // Дмитриев А. П. Семья Аксаковых. С. 421–425.

554

Цит. по: Дмитриев А. П. Семья Аксаковых. С. 138.

555

Письмо митрополита Филарета к бывшему московскому генерал-губернатору П. А. Тучкову, относительно читаемой в церквах г. Москвы во время богослужения вновь составленной особой молитвы об избавлении России от затруднительного положения, в коем она будто бы находится (1861 г., 20 декабря) // Собрание мнений и отзывов Филарета, митрополита Московского и Коломенского, по учебным и церковно-государственным вопросам. М., 1887. Т. V. Ч. I. С. 182–187.

556

Велижев М. Б. Чаадаевское дело. С. 54–55. См. также: Живов В. М. Язык и культура в России XVIII века. М., 1996. С. 460–462; Viise M. R. Filaret Drozdov and the Language of Official Proclamations in Nineteenth-Century Russia // The Slavic and East European Journal. 2000. V. 44. № 4. P. 553–582.

557

Аксаков И. С. Передовая статья для газеты «День». С. 423.

558

Там же. С. 425.

559

Там же.

560

Жуковский В. А. Полное собрание сочинений и писем. Т. 13. С. 313.

561

Например, свидетельские показания ставились выше показаний обвиняемого. Карамзин Н. М. История Государства Российского. М., 1988. Кн. 1. Т. 2. С. 38.

562

Там же.

563

Записки Николая I // Николай I: Муж. Отец. Император / Сост. и предисл. Н. И. Азаровой. М., 2000. С. 71.

564

Николай I: личность и эпоха. Новые материалы. СПб., 2007. С. 274–275.

565

См. его церковный устав. Российское законодательство Х–ХX веков. М., 1984. Т. 1. С. 139–140.

566

Попова Л. В. Русская юридическая терминология 18 века в структурно-семантическом и лингвокультурологическом аспектах: Автореф. дис. на соиск. степ. канд. филолог. наук. Челябинск, 2007. С. 19; Она же. Актуализация понятия // Вестник Челябинского государственного университета. 2013. № 31 (322). Филология. Искусствоведение. Вып. 84. С. 118–120.

567

ПСЗ-I. № 3006.

568

Такое понимание преступного находим в его записках относительно виновности декабриста Муравьева в «преступном злодейском сумасбродстве»: Записки Николая I // Николай I: Муж. Отец. Император. С. 71.

569

О значении долгого XVIII века в русской литературе и культуре в целом и о конструировании границы между XVIII и XIX веками см.: Golburt L. The First Epoch: The Eighteenth Century and the Russian Cultural Imagination. Madison; London, 2014.

570

Makhotina E. Korrektur der Seele.

571

Аксаков И. С. – Гилярову-Платонову Н. П., 27 февраля 1863 г. // Дмитриев А. П. Люди русской правды. С. 236.

572

Бадалян Д. А. Статьи И. С. Аксакова о дворянстве в газете «День» (декабрь 1861 – февраль 1862 г.) // Славянофильский архив. Кн. 5. СПб., 2017. С. 39–51.

573

Чернышевский Н. Г. Полное собрание сочинений: В 15 т. М., 1950. Т. V. С. 156.

574

Там же. С. 171–172.

575

Там же. С. 173.

576

Н. Г. Чернышевский в воспоминаниях современников / Под ред. Ю. Г. Оксмана. Саратов, 1958; Паперно И. Семиотика поведения: Николай Чернышевский – человек эпохи реализма. М., 1996.

577

Искра. 1859. № 8.

578

Там же.

579

Тургенев И. С. Воспоминания о Белинском // Вестник Европы. 1869. № 4.

580

Герцен А. И. Собрание сочинений: В 30 т. М., 1958. Т. 14. С. 116.

581

Антонович М. А. Поездка Н. Г. Чернышевского в Лондон к А. И. Герцену // Н. Г. Чернышевский в воспоминаниях современников. С. 316–325.

582

Конфликт окончился, по сути, ничем – ни Герцен, ни авторы «Современника» не написали о примирении или, наоборот, о расхождении во взглядах. Добролюбов выступил с сатирическим раскаянием.

583

Цит. по: Н. Г. Чернышевский в воспоминаниях современников. С. 279.

584

Переживание сословных предрассудков и неравенства было присуще и узкому кругу славянофилов. См. конфликт между Гиляровым-Платоновым и Ю. Ф. Самариным по поводу «барской спеси» последнего, отголоски которого отложились в переписке: Люди русской правды. Переписка И. С. Аксакова с государственными и общественными деятелями (1855–1886). С. 79.

585

ОР ИРЛИ. Ф. 134. Оп. 2. Д. 44. Л. 2.

586

ОР ИРЛИ. Ф. 134. Оп. 2. Д. 44. Л. 8–9.

587

См. более подробно о христианской риторике А. Ф. Кони: Borisova T. The Civic Religion of Anatolii Koni // Law and the Christian Tradition in Modern Russia / Ed. R. A. Poole, P. Vallieri. Milton Park; New York, 2021. Ch. 7. P. 151–172.

588

ОР ИРЛИ. Ф. 134. Оп. 4. Д. 11. Л. 3.

589

Вишленкова Е. А. Визуальное народоведение империи, или «Увидеть русского дано не каждому». М., 2011.

590

Вдовин А. Загадка народа-сфинкса. Рассказы о крестьянах и их социокультурные функции в Российской империи до отмены крепостного права. М., 2024.

591

В ХX веке эта самоуверенность осуждалась историками как ошибочная и опасная, см. ее эмоциональную критику Эриком Хобсбаумом в его введении к классической работе: Hobsbawm E. The age of Capital, 1848–1875. NY, 1996. P. 5.

592

См. краткую историю понятия в: Велижев М. Б. Цивилизация. Война миров. СПб., 2023.

593

Pocock J. Virture, Commerce and History: Essays on Political Thought and History, Chiefly in the Eighteenth Century. Cambridge, 1985.

594

Чернуха В. Г. Судьба великих реформ и проблема «кризиса» самодержавия // Революционный процесс и общественное сознание. СПб., 2009. С. 184.

595

Дворянская оппозиция реформаторским планам не разделяла оптимизма прогрессистов и, как прекрасно показал И. Христофоров, имела сильные позиции: Христофоров И. А. «Аристократическая» оппозиция великим реформам: конец 1850 – середина 1870-х гг. М., 2002.

596

Федералист. М., 2000. № 14. С. 109.

597

Тютчев Ф. И. Политические статьи. Париж, 1976. С. 32.

598

Rieber A. The Sedimentary Society // Russian History. 1989. V. 16. № 2–4. P. 353–376.

599

Цит. по: Эйхенбаум Б. М. Лев Толстой. Исследования. Статьи. М., 2009. С. 379.

600

Для популярного у российских интеллектуалов первой половины XIX века Шеллинга народ – это совокупность людей, связанных общностью взгляда на мир, что проявляется в мифологии. При этом мифология творится постоянно и не является зафиксированным знанием: «…народ обретает мифологию не в истории, наоборот, мифология определяет его историю, или, лучше сказать, она не определяет историю, а есть его судьба (как характер человека – это его судьба); мифология – это с самого начала выпавший ему жребий» (Шеллинг Ф. В. Й. Введение в философию мифологии // Шеллинг Ф. В. Й. Сочинения: В 2 т. М., 1989. Т. 2. С. 213).

601

См. об этом: Миллер А. И. Нация, или Могущество мифа. С. 57–67.

602

Здесь и далее: Кавелин К. Д. Взгляд на юридический быт древней России // Современник. 1847. Кн. I. С. 49–78.

603

«Юридический быт» у Кавелина состоит из ряда категорий, имеющихся в Европе и отсутствующих в России: сословия, аристократия, разнообразное устройство городов (в России города устроены однообразно), средний класс, рыцарство, церковь, облеченная светской властью (в России церковь зависит от государства), множество монашеских орденов (в России один орден), протестантизм (в России его нет).

604

Но с важной оговоркой: «время умственного и нравственного развития еще не наступало». Необходимым скачком в развитии стала Крымская война.

605

См. об этом: Шкерин В. А. «Поединок на шпионах»: Дело петрашевцев и политическая провокация в России. М.; Екатеринбург, 2019.

606

Огарева-Тучкова Н. А. Воспоминания. М., 2016. С. 63.

607

Frede V. Stankevič and Hegel’s Arrival in Russia // Studies in East European Thought. 2013. V. 65. № 3–4. P. 159–174; Школьников В. Белинский и «конец искусства»: «Эстетика» Гегеля и становление русского реализма // Русский реализм XIX века: общество, знание, повествование / Ред. А. Вдовин, М. Вайсман. М., 2020.

608

Самарин Ю. Ф. О мнениях «Современника», исторических и литературных // Москвитянин. 1847. Кн. 2.

609

Историк А. Станциани подчеркивает, что этот спор был не только об идеологии, но и о доказательствах и критериях их отбора. Stanziani A. Eurocentrism and the Politics of Global History. 2019. P. 82.

610

Туманова А. С., Сафонов А. А. Государственная (юридическая) школа и ее вклад в трактовку понятий «Право» и «Права человека» // Труды Института государства и права РАН. 2020. № 3. С. 9–29. Одновременно с Кавелиным концепцию превращения родового быта в государственный как основного фактора русской истории разрабатывал С. М. Соловьев, с именем которого ее обычно связывают в историографии.

611

См. об этом более подробно: Валицкий А. В кругу консервативной утопии. Структура и метаморфозы русского славянофильства / Пер. с польск. К. Душенко. М., 2019.

612

Вдовин А. Загадка народа-сфинкса. С. 58–71.

613

Христофоров И. А. «Аристократическая» оппозиция великим реформам: конец 1850 – середина 1870-х годов. С. 92–116.

614

Кавелин К. Д. Взгляд на юридический быт древней России // Современник. 1847. Кн. I. С. 68.

615

Плеханов Г. В. Полное собрание сочинений. М., 1925–1926. Т. 23. С. 59; Maiorova O. From the Shadow of Empire: Defining the Russian Nation through Cultural Mythology, 1855–1870. Madison, 2010. P. 7.

616

Цит. по: Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина. Кн. IV. СПб., 1891. С. 4–5.

617

Кавелин К. Д. Собрание сочинений. Т. 1. СПб., 1897. С. 67–96.

618

В своей более поздней статье (1866) «Мысли и заметки о русской истории» он назовет казаков «элементами, чуждыми общественному складу» Великороссии: Кавелин К. Д. Мысли и заметки о русской истории // Вестник Европы. 1866. Т. 2. С. 325, 326.

619

Эти размышления российских интеллектуалов о побеге от государства были частью общеевропейской тенденции, связанной с осмыслением участия бродяг и всякого сброда в революции 1848 года. См.: Clark T. J. Image of the People: Gustave Courbet and the 1848 Revolution. Princeton, 1982. Я благодарю Н. Д. Потапову, указавшую мне на этот контекст.

620

Аксаков И. С. Стихотворения и поэмы. Л., 1960. С. 185.

621

Цит. по: Мотин С. В. Российский славянофил на государственной службе. С. 48.

622

Антонов К. М. Как возможна религия?: Философия религии и философские проблемы богословия в русской религиозной мысли XIX–XX веков. М., 2020. Ч. 1. С. 128.

623

Самарин Ю. Ф. Об отношении церкви к свободе // Самарин Ю. Ф. Сочинения. Т. 6. С. 552.

624

Самарин Ю. Ф. Об отношении церкви к свободе // Самарин Ю. Ф. Сочинения. Т. 6. С. 556.

625

См. более подробно о философии религии славянофилов: Антонов К. М. Как возможна религия? С. 126–150.

626

Как показала Елена Сонина, на протяжении нескольких десятилетий из всех славянофилов именно И. С. Аксаков привлекал самое большое внимание карикатуристов. Изображение Аксакова с атрибутами народной жизни – лаптями, квасом и проч. – позволяло делать его самого и славянофильство легкоузнаваемыми даже для самой неискушенной публики. См.: Сонина Е. С. Иван Аксаков в прижизненной журнальной карикатуре России // Иван Аксаков и его наследие: сборник статей и материалов / Сост. и научн. ред. Д. А. Бадалян. СПб., 2024. С. 75–99.

627

Сочинения Козьмы Пруткова / Сост. и послесл. Д. А. Жукова. М., 1981.

628

Цит. по: Плеханов Г. В. Полное собрание сочинений. Т. 23. С. 81.

629

Burbank J. An Imperial Rights Regime: Law and Citizenship in the Russian Empire // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2006. V. 7. № 3. P. 397–431.

630

Sunderland W. The Greatest Emancipator: Abolition and Empire in Tsarist Russia // Journal of Modern History. 2021. V. 93. № 3. P. 566–598.

631

Герцен А. И. Собрание сочинений. Т. 9. Ч. 4. С. 133.

632

Кавелин К. Д. Наш умственный строй. М., 1989. С. 266.

633

Там же. С. 269.

634

Милютина М. А. Русская старина. 1899. № 1. С. 61.

635

Герцен А. И. Собрание сочинений. Т. 7. С. 255–256.

636

Там же. Т. 12. С. 314–315.

637

Голоса из России. Сб. А. И. Герцена и Н. П. Огарева. М., 1974–1976. Кн. 1–9. С. 19.

638

Там же. С. 17.

639

Там же. С. 25.

640

Там же. С. 19.

641

См. более подробно: Ильин А. А. Раздирающий душу вопль: спор А. И. Герцена и Б. Н. Чичерина о роли эмоций в политике // Диалог со временем. 2017. № 61. С. 247–261.

642

Зарудный С. И. Беккария о преступлениях и наказаниях в сравнении с главою Х Наказа Екатерины II и современными русскими законами (Материалы для разработки сравнительного изучения теории и практики уголовного законодательства). СПб., 1879. С. 7.

643

РГИА. Ф. 772. Оп. 1. Д. 4661.

644

Как известно, такой прием укрощения бдительности цензуры использовал Аксаков. См.: Аксаков в письмах. Т. III. С. 411–412.

645

Аксаков И. С. Письма к родным. 1844–1849. М., 1988. С. 49.

646

Проводником в мир парижского правосудия стал для Аксакова князь Урусов.

647

Аксаков И. С. Письма к родным. С. 50.

648

Он же. Еще о русском дворянстве // День. 9 декабря 1861.

649

Основные положения преобразования судебной части в России. М., 1863. С. 3.

650

Коротких М. Г. Судебная реформа 1864 года в России. С. 55; Верещагин А. Н. Кассационный сенат (1866–1917). С. 276.

651

Оно утвердилось в историографии уже с конца XIX – начала XX века. Гессен И. В. Судебная реформа. СПб., 1905.

652

Цит. по: Мотин С. В. Аксаков Иван Сергеевич. Материалы для летописи жизни и творчества. Вып. 4. Ч. 2 / под ред. С. В. Мотина. Уфа, 2012. С. 31.

653

А. В. Головнин – И. С. Аксакову, 4 мая 1862 г. // Аксаков в письмах. Т. 3. С. 467.

654

И. С. Аксаков – А. Д. Блудовой // Аксаков в письмах. Т. 3. С. 411–412.

655

Н. Г—в. По поводу будущего суда присяжных // День. 10 ноября (№ 45), 17 ноября (№ 46) и 8 декабря (№ 49) 1862. Далее ссылки на эту статью будут приводиться на соответствующие номера «Дня».

656

Здесь и далее: День. 1862. № 45.

657

Эта мысль не теряла своего очарования для российских интеллектуалов постсоветского времени. См., например, итог размышлений В. В. Бибихина в его работе «Узнай себя» (1998). Говоря о «молчании» народа Бибихин приходит к выводу: «И так само собой получается, что хотя многие хватали власть в России, жадные от вида того, как она валяется на дороге, власть России остается все время по-настоящему одна: власть молодых Бориса и Глеба, никуда от них не ушедшая, им ни для какой корысти не нужная, им одним принадлежащая по праву, по правде, по замыслу страны» (Бибихин В. В. Узнай себя. СПб., 2015. С. 167).

658

День. 1862. № 46.

659

День. 1862. № 49.

660

Здесь и далее: День. 1862. № 46.

661

День. 1862. № 46.

662

Он не пояснял, что это за преступления. Но к таким преступлениям по российскому законодательству того времени можно отнести «совращение» в раскол, например.

663

Обсуждение негуманного отношения общества к осужденным преступникам оживилось осенью 1862 года в связи с выходом второго издания (отдельной книгой) «Записок из Мертвого дома» Ф. М. Достоевского. Первое издание (осень 1860 – первая половина 1861 года) вызвало большой интерес и одобрение публики. Художник Померанцев даже представил картину «Праздник Рождества в Мертвом доме» на выставке в Академии художеств в сентябре 1862 года. См. об этом: Захарова О. В., Викторович Ф. М. Достоевский в русской критике, 1845–1881. Коломна, 2021. С. 150.

664

Такие взгляды действительно высказывались и критиковались в то время, когда Гиляров-Платонов готовил свою статью. См., например: З-н <Зарин Е. Ф.> Записки из Мертвого Дома Ф. М. Достоевского. Две части. Санкт-Петербург. 1862 // Библиотека для чтения. 1862. № 9. С. 89.

665

Здесь и далее: День. 1862. № 49.

666

Анненков П. В. Современная беллетристика. Г-н Помяловский // Санкт- Петербургские ведомости. 5 января 1863.

667

День. 1862. № 33. См. об этом: Дмитриев А. П. Н. П. Гиляров-Платонов – цензор и автор газеты «День» // «День» И. С. Аксакова: История славянофильской газеты: Исследования. Материалы. Постатейная роспись / Под общ. ред. Н. Н. Вихровой, А. П. Дмитриева и Б. Ф. Егорова. СПб., 2017. С. 52–80, 66–67.

668

Наше время. 1862. № 251.

669

Дмитриев А. П. Н. П. Гиляров-Платонов и русская литература 1850–1880-х годов. СПб., 2018. С. 102.

670

Там же.

671

Наше время. 1862. № 255.

672

Там же.

673

Н. П. Гиляров-Платонов – И. С. Аксакову. (1865–1866) // Люди русской правды. С. 236–238.

674

Надо отметить, что церковная карьера Н. П. Гилярова-Платонова довольно быстро закончилась. После семи лет преподавания, запомнившись слушателям проникновенными словами о «свободе совести», – он был уволен из Духовной академии и переведен из духовного сословия в светское в конце 1855 года. См.: Дмитриев А. П. История одного увольнения: митрополит Филарет и Н. П. Гиляров-Платонов в 1855 году // Филаретовский альманах. Вып. 4. 2008. C. 158–183.

675

Здесь и далее: День. 1861. № 10.

676

Цит. по: Аксаков Иван Сергеевич. Материалы для летописи жизни и творчества. Вып. 4. Ч. 2: 1862–1866. С. 165.

677

Оболенский возглавил в это время Комиссию для пересмотра, дополнения и изменения постановлений о книгопечатании.

678

Цит. по: Дмитриев А. П. Люди русской правды. С. 234.

679

И. С. Аксаков – П. А. Бессонову, октябрь 1862 г. // Дмитриев А. П. Люди русской правды. С. 42.

680

День. 1861. № 1.

681

Виленский Б. В. Подготовка судебной реформы в России и «Колокол» А. И. Герцена // Ученые записки Саратовского юридического института. 1960. Вып. 9. С. 19–38.

682

Василевский А. Отзывы русских журналов и газет о судебной реформе // Журнал Министерства юстиции. 1863. Т. XV. С. 365–422; Там же. Т. XVI. С. 403–441.

683

Там же. Т. XV. С. 398.

684

Там же. С. 399.

685

Там же.

686

См. об этом: Кирмзе Ш. Б. Империя законности: юридические перемены и культурное разнообразие в позднеимперской России / Перевод с англ. А. Ланге. М., 2023.

687

Как показывает литература о декабристах, эти обсуждения начались раньше, с начала 1820-х годов, см.: Парсамов В. С. Декабристы и Франция. С. 243–247; Боленко К. Г. Генерал-губернатор Д. В. Голицын. С. 13–14.

688

Здесь и далее: Василевский А. Отзывы русских журналов и газет о судебной реформе. T. XV. С. 401–403.

689

См.: Зубков К. Ю. Сценарии перемен. Уваровская награда и эволюция русской драматургии в эпоху Александра II. М., 2021. С. 68–81.

690

РГИА. Ф. 772. Оп. 1. Д. 4666; Ф. 776. Оп. 3. Д. 110.

691

См.: Maiorova O. From the Shadow of Empire. P. 47–59.

692

Василевский А. Отзывы русских журналов и газет о судебной реформе. T. XV. С. 401–403; T. XVI. С. 408–412. Здесь и далее в описании откликов прессы нас интересует, прежде всего, резюме ЖМЮ. Как показывает работа с оригиналами статей, их смысл ЖМЮ передавал в целом объективно. Ссылки на описываемые ЖМЮ периодические издания приводятся, когда публикации удалось найти и проверить. Народное богатство. 1862. № 5.

693

Московские ведомости. 1862. № 226.

694

Сын отечества. 1862. № 241, 242 и 243.

695

Русский вестник. 1862. № 45. См. серию заметок № 40, 42, 45 и 46.

696

Русский инвалид. 1863. № 6.

697

День. 1863. № 5, 9, 14.

698

Василевский А. Отзывы русских журналов и газет о судебной реформе (окончание). Т. XVI. С. 411.

699

Русский Вестник. 1863. № 9.

700

День. 1863. № 5.

701

Современник. 1863. Февраль. С. 39–43.

702

Наше время. 1863. № 8.

703

Народное богатство. 1863. № 4.

704

Библиотека для чтения. 1863. № 11, 12.

705

Отечественные записки. 1863. Январь. С. 33.

706

См. главу 2.

707

См. главу 3.

708

Отечественные записки. 1863. Январь. С. 34.

709

Там же. С. 35.

710

Эти угрозы были реальными – дела о высылке сословиями своих членов находим в: РГИА. Ф. 1286. Оп. 27. Д. 1021; Ф. 279. Д. 69, 74, 81 и др.

711

Санкт-Петербургские ведомости. 1863. № 1. С. 36–37.

712

Borisova Т., Burbank J. Russia’s legal trajectories // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2018. V. 19. № 3. P. 469–508.

713

Отечественные записки. 1863. Январь. С. 37.

714

Нужно отметить, что после переходного закона 11 октября 1865 года публика стала допускаться в судебные учреждения. В столице для нее были открыты заседания кассационных департаментов Правительствующего сената. Обстановка высокого правительственного учреждения сама по себе оказывала на публику сдерживающее воздействие, поэтому особые правила на этот счет, кажется, не были составлены. См. подробнее: Верещагин А. Н. Кассационный сенат (1866–1917). С. 123.

715

Здесь и далее: РГИА. Ф. 1405. Оп. 64. Д. 5900. Л. 1–2.

716

См.: Верещагин А. Н. Кассационный сенат (1866–1917). С. 328.

717

РГИА. Ф. 1405. Оп. 64. Д. 5900. Л. 15.

718

Журнал Министерства юстиции. 1864. Т. XIX. С. 207.

719

Книжный вестник. 1864. № 5. С. 104.

720

ПСЗ-II. № 38270.

721

П. М. Публикование судебных решений // Журнал Министерства юстиции. 1863. Т. XVI. С. 349–366.

722

П. М. Публикование судебных решений. С. 354.

723

Библиотека для чтения. 1862. № 8; Народное богатство. 1863. № 4.

724

Русский Вестник. 1862. № 9.

725

О дозволении издавать газету «Гласный суд» и «Юридическую газету» см.: РГИА. Ф. 1405. Оп. 64. Д. 5870. О дозволении «Вестям» и «Русским Ведомостям» открывать отдел юридической хроники: Там же. Д. 6107.

726

См.: Чернуха В. Г. Правительственная политика в отношении печати 1860–1870 гг. Л., 1978. С. 78–95.

727

РГИА. Ф. 1405. Оп. 64. Д. 5870. Л. 4.

728

Там же. Л. 4–5.

729

Отзывы на «Основные положения» Судебной реформы поступали в основном от сотрудников судов, то есть практиков. По подсчетам Министерства юстиции от них поступило 295 отзывов из 325, еще 5 отзывов поступило от служащих других ведомств и 25 отзывов от частных лиц. См.: ЖМЮ. 1863. Т. XV. С. 236.

730

РГИА. Ф. 1405. Оп. 64. Д. 6107. Л. 2.

731

Там же. Л. 5 об.

732

Голос. 24 августа 1866.

733

РГИА. Ф. 1405. Оп. 64. Д. 5870. Л. 12.

734

Там же. Л. 14.

735

Там же. Л. 8.

736

Там же.

737

Высочайше утвержденные временные правила по цензуре 12 мая 1862 года. ПСЗ-II. № 38270.

738

РГАЛИ. Ф. 40. Оп. 1. Д. 23. Л. 96.

739

Там же. Л. 97.

740

Verhoeven C. The Odd Man Karakozov: Imperial Russia, Modernity, and the Birth of Terrorism. Ithaca, NY, 2009.

741

Baberovski J. Law, the Judicial System and the Legal Profession // The Cambridge History of Russia: Imperial Russia, 1689–1917 / Ed. D. Lieven. Cambridge, 2006. V. 2. P. 344–368.

742

См.: Хархордин О. В. Общество, или Дружество других. СПб., 2024.

743

См. главу 3.

744

Гессен И. В. История русской адвокатуры: адвокатура, общество и государство, 1864–1914 гг. М., 2021; Черкасова Н. В. Формирование и развитие адвокатуры в России в 60–80-е годы XIX века. М., 1987.

745

Покушение Каракозова. Стенографический отчет. Т. 1–2. М., 1928–30.

746

Есипович Я. Г. Записки сенатора Якова Григорьевича Есиповича. СПб., 1909.

747

Есипович Я. Г. Записки сенатора… С. 32.

748

Отечественные записки. 1866. Апрель. Кн. 1. С. 45.

749

Там же.

750

Отечественные записки. 1866. Апрель. Кн. 1. С. 46.

751

См. специальный обзор газетных публикаций, стремительно изданный и переизданный из-за большого спроса: Покушение Каракозова. СПб., 1866.

752

ГАРФ. Ф. 95. Оп. 1. Д. 439.2. Л. 67.

753

Там же. Л. 208 об.

754

Там же. Д. 439.1. Л. 9 об.

755

ГАРФ. Ф. 95. Оп. 1. Д. 439.3. Л. 153 об.

756

Там же. Д. 439.2. Л. 72 об.

757

Там же. Л. 88.

758

См. главу 5.

759

Здесь и далее: Покушение Каракозова. Т. 2. С. 95–96.

760

4 апреля 1866 г. СПб., 1866.

761

Майорова О. Е. Образ нации и империи в верноподданнейших письмах к царю (1863–1864) // И время и место. Историко-филологический сборник к шестидесятилетию Александра Львовича Осповата. М., 2008. С. 357–369; Гуськов С. Н. И. А. Гончаров, П. А. Валуев и кампания всеподданнейших писем 1863 года // Русская литература. 2019. № 4. С. 72–80.

762

РГИА. Ф. 1263. Оп. 4. Д. 14. Л. 1.

763

РГИА. Ф. 1263. Оп. 4. Д. 14. Л. 2.

764

Отечественные записки. 1866. Апрель. Кн. 2. С. 2.

765

Покушение Каракозова. С. 7, 21–23, 31.

766

Там же. С. 9, 12, 21.

767

И. С. Аксаков – П. А. Бессонову, 7 апреля 1866 г. // Люди русской правды. С. 78.

768

РГИА. Ф. 1263. Оп. 4. Д. 14. Л. 20–21.

769

Там же.

770

Северная почта. 2 августа 1866. № 166.

771

Есипович Я. Г. Записки сенатора… С. 7.

772

Есипович Я. Г. Записки сенатора… С. 8.

773

Как показывает Д. А. Бадалян, статьи из изданий Каткова чаще других встречались в обозрениях печати, составляемых для Александра II в 1860–1866 годах; император с императрицей читали «Московские ведомости» и без обозрений. Бадалян Д. А. Журналист, общественное мнение и власть: издания М. Н. Каткова в «царских обозрениях» 1860–1866 годов // Тетради по консерватизму. 2018. № 3. С. 89–118.

774

«Московские ведомости». 4 августа 1866.

775

Есипович Я. Г. Записки сенатора… С. 17.

776

О культуре полемики см.: Калугин Д. Я. «Много спирашася, не обретоша истинны», или Поэтика коммуникации власти и общества в России древней и новой // «Синдром публичной немоты»: история и современные практики публичных дебатов в России. М., 2017. С. 47–91.

777

Современник. 1866. Февраль. С. 56.

778

Книжный вестник. 1866. Январь. С. 43.

779

Голос. 23 августа 1866.

780

Элпидин М. К. Каракозов и Муравьев // Подпольное слово. 1866. Июль. № 1. С. 3–27.

781

Там же. С. 21.

782

См. о нем: Троицкий Н. А. Корифеи российской адвокатуры. С. 322–333.

783

Он издал переводы: с английского «Опыт теории косвенных улик» Уильза, с немецкого – «Руководство к судебной защите» и «Уголовное судопроизводство в Англии, Шотландии и Северной Америке» Миттермайера, «Судебная медицина» Шауэнштейна. См. об этом: Унковский А. М. Записки // Русская мысль. 1906. № 6. С. 106.

784

Миттермайер К. Ю. А. Руководство к судебной защите по уголовным делам. СПб., 1864.

785

Саранчов Д. Карл Миттермайер (профессор Гейдельбергского университета) // Отечественные записки. 1859. Т. 125. С. 417.

786

Современник. Т. CII. № 6. Отд. 2. С. 180–183.

787

Там же. С. 183.

788

Журнал Министерства юстиции. 1864. Т. 19. Отд. 3. С. 685–712.

789

Устав. Уголовный суд. Ст. 557.

790

Есипович Я. Г. Записки сенатора… С. 26.

791

Здесь и далее: Покушение Каракозова. Стенографический отчет. Т. 2. С. 266.

792

Покушение Каракозова. Стенографический отчет. Т. 2. С. 275.

793

Там же. С. 297.

794

Евгеньев В. Дело Каракозова и редакция «Современника» (по неизданным материалам) // Заветы. 1914. № 6. С. 77.

795

Есипович Г. Е. Записки сенатора… С. 18. Граница между поколениями была не только возрастной, но и идеологической. Были и молодые старики, и великовозрастные юноши.

796

Покушение Каракозова. Стенографический отчет. Т. 1. С. 31, 58, 86.

797

Первоприсутствующих в кассационных департаментах и общем собрании.

798

Что интересно, Есипович, так же как и анонимный автор критического памфлета о Панине 1859 года, опубликованного Герценом в «Голосах из России», отмечал, что николаевский министр юстиции не воспитывался в России и потому, хотя и был умен, в своем самодурстве был чужероден. Это еще раз показывает, что национальный характер российского суда был важной темой обсуждения его обновления в 1860-х годах.

799

М. Н. Карниолин-Пинского в заседания вносили на руках, так как из-за возрастных болезней ноги ему уже отказывали. Состав суда: П. П. Гагарин (1789–1872), В. Н. Панин (1801–1874), А. Д. Башуцкий (1792–1877), М. Н. Карниолин-Пинский (1794–1866), адмирал Н. Ф. Метлин (1804–1884). Самым молодым был принц П. Г. Ольденбургский (1812–1881).

800

Журнал Министерства юстиции. 1859. № 1. С. 68.

801

Адвокат Гаевский, например, был одним из основателей Литфонда.

802

ГАРФ. Ф. 272. Оп. 1. Д. 2. Л. 252.

803

Здесь и далее: ГАРФ. Ф. 272. Оп. 1. Д. 3. Л. 23–28.

804

Там же. Л. 29.

805

Там же.

806

ГАРФ. Ф. 272. Оп. 1. Д. 3. Л. 139.

807

Там же. Л. 151.

808

Там же. Л. 139.

809

Там же. Л. 151.

810

Стасов Д. В. Каракозовский процесс // Былое. 1906. № 4. С. 21–38.

811

ГАРФ. Ф. 272. Оп. 1. Д. 3. Л. 84.

812

Покушение Каракозова. Стенографический отчет. Т. 2. С. 78.

813

ГАРФ. Ф. 272. Оп. 1. Д. 3. Л. 88.

814

ГАРФ. Ф. 272. Оп. 1. Д. 3. Л. 90.

815

Там же. Л. 90 об.

816

Там же. Л. 54.

817

ГАРФ. Ф. 272. Оп. 1. Д. 3. Л. 54 об.

818

Там же. Л. 58–59 об.

819

Паперно И. Семиотика поведения: Николай Чернышевский – человек эпохи реализма; Schur A. The Letters and the Law: Legal and Literary Culture in Late Imperial Russia. Evanston, 2022.

820

ГАРФ. Ф. 95. Оп. 1. Д. 439.1. Л. 13 об.

821

Покушение Каракозова. Стенографические отчеты. Т. 2. С. 254.

822

Там же. С. 174.

823

Московские ведомости. 1866. № 163, 168 и 180.

824

ОР РНБ. Ф. 568. Д. 190. Л. 2.

825

ГАРФ Ф 95 Оп. 1. Д. 439.2. Л. 63.

826

Покушение Каракозова. Стенографический отчет. Т. 2. С. 156, 123.

827

Там же. Т. 1. С. 16.

828

Легкий Д. М. Адвокат и его подзащитные на судебных политических процессах над революционными народниками во второй половине 1860-х – начале 1880-х годов (по материалам деятельности Д. В. Стасова) // Право: история и современность. 2018. № 2. С. 32; Он же. Дмитрий Васильевич Стасов: судебная реформа 1864 г. и формирование присяжной адвокатуры в Российской империи. СПб., 2011.

829

ОР РНБ. Ф. 727. Д. 34. Л. 1 об.

830

Стасов Д. В. Каракозовский процесс // Былое. 1906. № 4. С. 21–38.

831

ОР РНБ. Ф. 727. Д. 36. Л. 2.

832

Там же. Л. 4.

833

Там же.

834

Р РНБ. Ф. 727. Д. 33. Л. 7.

835

Bhat G. N. The Moralization of Guilt in Late Imperial Russian Trial by Jury: The Early Reform Era // Law & History Review. 1997. V. 15. № 1. P. 77–113. См. также: Тисье М. Какое юридическое просвещение нужно в России? Переход от популяризации права к популяризации гражданских прав около 1905 года // Неприкосновенный запас. 2005. № 6 (44). С. 57–63; Он же. Литература правовой популяризации и употребление языка (конец XIX – начало XX века) // Синдром публичной немоты. C. 92–114.

836

Мертвый хватает живого (фр.).

837

Зорин А. Появление героя. Из истории русской эмоциональной культуры конца XVIII – начала XIX века. М., 2016; Калугин Д. Я. Проза жизни. Русские биографии XVIII–XIX веков. СПб., 2015.

838

Вдовин А. Загадка народа-сфинкса; Зубков К. Сценарии перемен. Уваровская награда и эволюция русской драматургии в эпоху Александра II. М., 2021.

839

Берман М. Все твердое растворяется в воздухе. Опыт модерности. М., 2020.

840

Murav H. Russia’s Legal Fictions. Ann Arbor, 1998; Schur A. The Letters and the Law; Rosenshield G. Western Law, Russian Justice: Dostoevsky, The Jury Trial, and The Law. Madison, 2005; Whitehead C. The Poetics of Early Russian Crime Fiction 1860–1917: Deciphering Stories of Detection. Cambridge, 2018.

841

См.: Schur A. The Letters and the Law, особенно гл. 3.

842

Деятели реформированного правосудия, не только адвокаты, видели себя прежде всего как «моралистов», а потом уже юристов. См.: Borisova T. The Civic Religion of Anatolii Koni // Law and the Christian Tradition in Modern Russia / Ed. R. A. Poole, P. Vallieri. Milton Park; New York, 2021. Ch. 7. P. 151–172.

843

Об обновлении см.: Уортман Р. Сценарии власти. Т. 2. С. 92–109.

844

Михайловский Н. К. Г. И. Успенский как писатель и человек // Литературная критика: статьи о русской литературе XIX – начала XX века. М., 1989. С. 289–401.

845

Успенский Г. И. На старом пепелище // Успенский Г. И. Полное собрание сочинений: В 14 т. Л., 1949. Т. 4. С. 108–164.

846

Sunderland W. The Greatest Emancipator: Abolition and Empire in Tsarist Russia // The Journal of Modern History. 2021. V. 93. № 3. P. 566–598.

847

См.: Тэйлор Ч. Секулярный век. М., 2017.

848

Из большой литературы о «развлекательном» преступном и его отношении к судебной сфере нужно отметить исследования, сделанные на британском материале, где рынок печатной продукции был самым развитым в Европе. См.: Welsh A. Strong Representations: Narrative and Circumstantial Evidence in England. Baltimore, 1992; Grossman J. H. The Art of Alibi: English Law Courts and the Novel. Baltimore, 2002; Dolin K. Fiction and the Law: Legal Discourse in Victorian and Modernist Literature. Cambridge, 1999.

849

См. об этом: Schur A. Letters of the law. Р. 113.

850

Голос. 10 апреля 1866.

851

См. об исторических пьесах А. К. Толстого и А. Н. Островского: Зубков К. Сценарии перемен. С. 401–476.

852

См. пьесу А. Н. Островского «Дмитрий Самозванец и Василий Шуйский». Об этом: Morris M. A. Writing the Time of Troubles: False Dmitry in Russian Literature. Boston, 2018. P. 92–104.

853

Позиционирование сюжета в провинции было характерно для всего реалистического направления русской литературы и изменилось в 1870–1880-х годах. Whitehead C. Spaces of Mystery, Knowledge and Truth in Early Russian Crime Fiction: Semyon Panov’s Three Courts, or Murder during the Ball (1876) // Victorian Popular Fictions. 2019. V. 1. № 2. P. 113.

854

Козлов А. Е. Автор и герой в эстетической действительности повести Н. Д. Ахшарумова «Натурщица» // Сибирский филологический журнал. 2018. № 1. С. 107–118.

855

<Елисеев Г. З.> Журналистика // Современник. 1866. Февраль.

856

Козлов А. Е. Автор и герой в эстетической действительности повести Н. Д. Ахшарумова «Натурщица»; Murav H. Russia’s Legal Fictions. P. 93–125.

857

Голос. 19 августа 1866. № 228.

858

См. подробнее об этом: Murav H. Russia’s Legal Fictions. Р. 144–176.

859

См. о нем: Майорова О. Е. Ахшарумов Николай Дмитриевич // Русские писатели. 1800–1917: Биографический словарь. М., 1989. С. 131–132.

860

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений. Т. 6. С. 348.

861

Кони А. Ф. Воспоминания о писателях. М., 1989. С. 225.

862

Ахшарумов Н. Натурщица. Юридическая фикция // Отечественные записки. 1866. № 3. С. 549.

863

Там же. С. 550.

864

Ахшарумов Н. Натурщица. Юридическая фикция. С. 551.

865

Там же.

866

Там же. С. 565.

867

Там же. С. 567.

868

Там же.

869

Ахшарумов Н. Натурщица. Юридическая фикция. С. 568.

870

Там же. С. 575.

871

Там же. С. 579.

872

Ахшарумов Н. Натурщица. Юридическая фикция. С. 579.

873

Мейер Д. И. О юридических вымыслах и предположениях о скрытых и притворных действиях. Казань, 1855.

874

Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 ч. СПб.; М., 1864. Ч. 4. С. 534.

875

В. Н. [Нечаев В. М.] Фикция // Энциклопедический словарь Брокгауза и Эфрона. 1902. С. 456.

876

Ахшарумов Н. Натурщица. Юридическая фикция. С. 574.

877

Ахшарумов Н. Натурщица. Юридическая фикция. С. 586.

878

Пьеса И. С. Аксакова «Утро в уголовной палате», рассмотренная во второй главе, показывала преступную природу службы чиновников, действующих в личных и сословных интересах, что косвенно разоблачал Н. Г. Чернышевский, изображая «счастливый конец» долгой тяжбы в «Русский человек на rendez-vous» (см. главу 5).

879

Hunt A. Governing Morals: A Social History of Moral Regulation. Cambridge, 1999.

880

О критических взглядах Достоевского на европейские судебные практики и их применимость к России см.: Belliotti R. A. Dostoevsky’s Legal and Moral Philosophy. Amsterdam, 2016; Rosenshield G. Western Law, Russian Justice. Madison, 2005.

881

Викторович В. А., Захарова О. В. Ф. М. Достоевский в русской критике. 1845–1881. Коломна, 2021.

882

Всемирный труд. 1866. № 3. С. 54.

883

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений. Т. 7. С. 192.

884

Баршт К. А. Философское эссе В. П. Буренина и статья Родиона Раскольникова в романе Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание» // Вопросы философии. 2017. № 5. С. 112–123.

885

Матвеенко И. А. Роман Н. Э. Гейнце «По трупам» и английский социально-криминальный роман: типологические схождения и жанровые трансформации // Научные ведомости Белгородского государственного университета. 2014. № 13 (184). Вып. 22. С. 93; Она же. Восприятие английского социально-криминального романа в русской литературе 1830–1900-х гг. Дис. на соиск. ст. докт. филолог. наук. Томск, 2017.

886

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений. Т. 7. С. 148.

887

Там же. С. 181.

888

Там же. С. 311.

889

В словаре Фасмера съвѣсть τὸ συνειδός (Супр.) – калька греч. συνείδησις «conscientia». Фасмер М. Этимологический словарь: В 4 т. М., 1986–1987. Т. 3. С. 237.

890

Ахшарумов Н. Натурщица. Юридическая фикция. С. 594.

891

Там же. С. 594–595.

892

Там же. С. 599.

893

Ахшарумов Н. Натурщица. Юридическая фикция. С. 600.

894

Там же. С. 616.

895

Там же.

896

Киселева Е. А. Шопенгаурианские мотивы в «Стихотворениях в прозе» И. С. Тургенева // Известия высших учебных заведений. Поволжский регион. Серия «Филология». 2014. № 4 (32). С. 150–161.

897

Ахшарумов Н. Натурщица. Юридическая фикция. С. 621.

898

Там же. С. 622.

899

Там же. С. 625.

900

Там же. С. 626.

901

Там же. С. 629.

902

Ахшарумов Н. Натурщица. Юридическая фикция. С. 630.

903

Там же. С. 632.

904

Там же. С. 633.

905

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений. Т. 7. С. 66.

906

Цит. по: Викторович В. А., Захарова О. В. Ф. М. Достоевский в русской критике. С. 196.

907

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений. Т. 6. С. 190.

908

Там же. С. 198–199.

909

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений. Т. 6. С. 200.

910

Там же. С. 201.

911

Там же. С. 221.

912

Там же. С. 203.

913

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений. Т. 6. С. 203.

914

Там же. С. 261.

915

Там же. С. 260.

916

Там же. С. 263.

917

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений. Т. 6. С. 343.

918

Там же. С. 345.

919

Там же.

920

Там же.

921

Бурдон И. Ф., Михельсон А. Д. 30 000 иностранных слов, вошедших в состав русского языка, с означением их корней. М., 1866.

922

Толль Ф. Настольный словарь для справок по всем отраслям знания. Т. 2. СПб., 1864.

923

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений. Т. 6. С. 349.

924

Там же. С. 350.

925

Там же. С. 411.

926

Там же. С. 417.

927

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений. Т. 6. С. 179.

928

Там же. С. 421.

929

Там же. С. 422.

930

Всемирный труд. 1866. № 3. С. 125–149.

931

Baberovski J. Law, the Judicial System and the Legal Profession.

932

Верещагин А. Н. Кассационный сенат (1866–1917).

933

См. историографическую работу: Шахрай С. М., Краковский К. П. «Суд скорый, правый, милостивый и равный для всех». К 150-летию Судебной реформы в России. М., 2014. С. 15–29.

934

McReynolds L. Murder most Russian: true crime and punishment in late imperial Russia. Ithaca, 2012.

935

Lovell St. How Russia Learned to Talk. A History of Public Speaking in the Stenographic Age, 1860–1930. Oxford, 2020.

936

См. об этом: Neuberger J., McReynolds L. Imitations of Life: Two Centuries of Melodrama in Russia, co-editor with Joan Neuberger. Durham, 2001.

937

Gerasimov I. Plebeian Modernity: Social Practices, Illegality, and the Urban Poor in Russia, 1906–1916. Rochester, 2018.

938

Судебный вестник. 1868. № 87. Далее стенограмма цитируется по этому изданию. Не все заседания окружных судов в империи стенографировались, и не все стенограммы публиковались. Редакция делала отбор материалов для публикации по критериям Министерства юстиции, которые разбирались в главе 5.

939

Возможно, из-за особенностей произношения.

940

Анисимов Е. В. Дыба и кнут: Политический сыск и русское общество в XVIII веке. М., 1999.

941

См. списки присяжных, отложившиеся в фондах РГИА, ЦГИА СПб, например, список Санкт-Петербургского университета: ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 1. Д. 6637. См. обобщающее исследование: Демичев А. А. История суда присяжных в дореволюционной России (1864–1917). М., 2007; Он же. Судебная реформа 1864 года в российской ментальности пореформенного периода (по материалам исторических анекдотов) // История государства и права. 2010. № 17. С. 21–25.

942

Судебный вестник. 1868. № 41.

943

Важно отметить, что пьяное состояние как смягчающее обстоятельство – обычная практика судов XVIII века, в том числе по делам об оскорблении ЕИВ.

944

Руководство для присяжных заседателей. СПб., 1866.

945

Квачевский А. Руководство для присяжных заседателей. СПб., 1874.

946

Устав уголовного производства. Ст. 804.

947

Квачевский А. Руководство для присяжных заседателей. С. 472.

948

Там же. С. 473.

949

Там же. С. 475–476.

950

ГАРФ. Ф. 272. Оп. 1. Д. 3. Л. 75.

951

Помета Кони на полях доклада Статистического отделения Министерства юстиции об оправдательных приговорах присяжных. 31 марта 1876 г. «Присяжным никогда не будет понятно преступление против СИСТЕМЫ». ОР ИРЛИ. Ф. 134. Оп. 4. Д. 153. Л. 12. См. также его известную работу «Присяжные заседатели», опубликованную впервые после революции 1905 года: Кони А. Ф. Присяжные заседатели // Суд присяжных в России: громкие уголовные процессы 1864–1917 / Сост. С. М. Казанцев. Л., 1991. С. 28–91.

952

См.: Borisova T. Law // Tolstoy in Context / Ed. A. A. Berman. Cambridge, 2022. P. 68–75.

953

Квачевский А. Руководство для присяжных заседателей. С. 477.

954

См. главу 5.

955

Квачевский А. Руководство для присяжных заседателей. С. 478.

956

Он же. Практические заметки судебного следователя // Журнал Министерства юстиции. 1864. Т. ХХ. Июнь. С. 585–604.

957

См. главу 2.

958

РГИА. Ф. 1405. Оп. 64. Д. 5934. Л. 2–3.

959

См. об этом: Крестьянников Е. А. Сценарии введения мирового суда в дореволюционной Сибири // Вопросы истории. 2016. № 9. С. 3–20; Анисимова И. В. Имперская судебная политика в Центральноазиатских окраинах во второй половине XIX – начале XX века: основные формы, направления и результаты // Журнал фронтирных исследований. 2022. № 1 (7). С. 207–228; Кирмзе Ш. Б. Империя законности. Юридические перемены и культурное разнообразие в позднеимперской России. М., 2023.

960

Мы не рассматриваем учебники в этой монографии по причине недостатка места.

961

См. изложение общего контекста итоговой аттестации в университетах XIX века и редкие примеры работы историков права с диссертациями XIX века: Грунковская И. А. Развитие научного правосознания и его влияние на содержание общих правил испытаний на ученые степени в Российской империи (1837–1844) // Закон и право. 2012. № 1. С. 11–17; Комаров С. А. Сравнительное правоведение в отечественных диссертационных исследованиях по теории и истории права и государства, истории отраслей права и юридической науки (1803–2016 гг.) // Вестник Московского государственного лингвистического университета. Образование и педагогические науки. 2018. № 1 (790). С. 187–198; Лоба В. Е. Диссертационные исследования по уголовному праву, защищенные в университетах Российской империи (1815–1917 гг.) // Право. Журнал Высшей школы экономики. 2012. № 4. С. 177–183. Благодарю Олега Анисимова, указавшего мне на эту литературу.

962

Юртаева Е. А. Организация профессиональной подготовки юристов в дореволюционной России. С. 133.

963

Оболенский Д. Д. Университетские воспоминания студента выпуска 1865 года, комментарии и примечания // Московский университет в судьбе русских писателей и журналистов. Воспоминания. Дневники. Письма. Статьи. Речи. М., 2005. С. 322. Ср. потрясение студента Андреевского от лицезрения в Харьковском окружном суде А. Ф. Кони: Андреевский С. А. Книга о смерти. М., 2005.

964

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 11. Д. 58. Северин Лютостанский. Сравнительный очерк английских и французских присяжных судов и относящихся к ним других частей судопроизводства; ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 11. Д. 230. Осип Гротовский. О суде присяжных; ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 11. Д. 177. Иван Окрашевский. Взгляд на историческое развитие Суда присяжных и на современное состояние его в главнейших Европейских государствах.

965

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 11. Д. 58. Северин Лютостанский. Сравнительный очерк.

966

Там же. Л. 1.

967

Там же. Л. 35 об.

968

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 11. Д. 177. Л. 15.

969

Там же. Д. 230. Л. 3.

970

См. главу 1.

971

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 1. Д. 6637.

972

Там же. Оп. 11. Д. 230. Л. 5.

973

См. главу 5.

974

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 11. Д. 230. Л. 7.

975

См.: Илюхин А. В. Эволюция идеи суда присяжных в России во второй половине XVIII – первой половине 60-х годов XIX века. (Историко-правовое исследование). Дис. на соискание уч. ст. к. ю. н. Владимир, 2006. О других точках зрения см. более подробно в главе 5.

976

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 11. Д. 230. Л. 11.

977

Там же. Л. 10 об.–11.

978

В принципе прогрессивистская риторика является частью историографического нарратива о суде присяжных. См.: Немытина М. В. Российский суд присяжных. М., 1995.

979

См. казус с защитой профессора римского права Казбека (Казань), которому удалось защитить реферативную работу, несмотря на особое к ней внимание, продиктованное тем, что он нострифицировал свою французскую диссертацию. Вишленкова Е., Ильина К. Об ученых степенях и о том, как диссертация в России обретала научную и практическую значимость // Новое литературное обозрение. 2013. № 4. С. 84–107.

980

См.: ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 6, 11, 12. С конца 1860-х годов фиксируется заметный рост числа диссертаций о суде присяжных, до пяти в год уже в 1870 и 1871 годах. Для сравнения: за период с 1860 по 1865 год было защищено всего три диссертации по этой тематике.

981

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 6. Д. 1616. Болеслав Ольшамовский. Судьи коронные и присяжные по Судебным уставам 20 ноября 1864.

982

Там же. Л. 39; Журнал Министерства юстиции. 1862. T. XIV. Декабрь. С. 313–318.

983

Учреждение судебных установлений. Ст. 84.

984

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 6. Д. 1616. Л. 41.

985

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 6. Д. 1616. Л. 41 об.

986

Там же.

987

Там же. Л. 43.

988

ЦГИА СПб. Ф. 520. Оп. 1. Д. 27. Л. 3. Обер-полицмейстер Трепов активно поддерживал околоточного в том, как тот отстаивал «право на признание со стороны других своего достоинства» и требовал дисциплинарного взыскания для обидчика.

989

Такие представления выражались в бытовом поведении некоторых юристов, что сохранилось в полицейских жалобах. ЦГИА СПБ. Ф. 520. Оп. 1. Д. 27.

990

Там же. Д. 43. Л. 3 об.

991

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 11. Д. 484. Владимир Людвиг. О постановке вопросов присяжным по русскому и французскому законодательству; ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 11. Д. 483. Освальд Лихтенштадт. О постановке вопросов по уголовным делам, решаемых с участием присяжных; ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 11. Д. 517. Тимофей Андреев. Задача деятельности присяжных заседателей по Судебным Уставам 20 ноября 1864 года.

992

Здесь и далее использовано издание, подготовленное Государственной канцелярией: Судебные уставы 20 ноября 1864 года. СПб., 1867.

993

Там же. Ст. 672.

994

Там же. Ст. 684.

995

Там же. Ст. 724.

996

Там же. Ст. 687.

997

Там же. Ст. 692, 695.

998

Там же. Ст. 614.

999

Руководство для присяжных заседателей. СПб., 1866. С. 9.

1000

Буцковский А. Н. О приговорах по уголовным делам, решаемым с участием присяжных заседателей // Журнал Министерства юстиции. 1867. Т. 34. С. 220.

1001

Он же. О приговорах по уголовным делам. См. также: Миттермайер К. Уголовное судопроизводство в Англии, Шотландии и Северной Америке; Он же. Законодательная и юридическая практика; Мейер Г. Вопросы факта и права на суде присяжных; Чебышев-Дмитриев А. П. Очерк уголовного процесса // Отечественные записки. Октябрь. 1866. С. 59–72.

1002

См. о недоверии к судьям главу 1.

1003

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 11. Д. 484. Владимир Людвиг. О постановке вопросов присяжным по русскому и французскому законодательству.

1004

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 11. Д. 484. Л. 11. Решимость, так же как во Франции, ограничивать российских присяжных только решением о факте также присутствовала в рассуждениях выпускников. См.: ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 11. Д. 517. Тимофей Андреев. Задача деятельности присяжных заседателей по Судебным Уставам 20 ноября 1864 года.

1005

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 11. Д. 483. Освальд Лихтенштадт. О постановке вопросов по уголовным делам, решаемых с участием присяжных. Л. 16. Цитировалась работа: Буцковский А. Н. О приговорах по уголовным делам.

1006

Судебный вестник. 1866. № 59, 108.

1007

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 11. Д. 517. Тимофей Андреев. Задача деятельности присяжных заседателей по Судебным Уставам 20 ноября 1864 года; ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 12. Д. 62. Василий Бачков. О постановке вопросов присяжным заседателям.

1008

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 6. Д. 1852. Михаил Филиппов. О постановке вопросов, предлагаемых присяжным заседателям (статьи Уставов и практика).

1009

Владимиров Л. Е. Суд присяжных. Условия действия института присяжных и метод разработки доказательств. Харьков, 1873.

1010

Bhat G. N. The Moralization of Guilt in Late Imperial Russian Trial by Jury: The Early Reform Era.

1011

Такую интерпретацию можно встретить в исследованиях популярной культуры: McReynolds L. Murder most Russian: true crime and punishment in late imperial Russia.

1012

Всемирный труд. 1867. № 4. С. 69. Описание этого процесса вошло в сборник: Новые русские уголовные процессы. Изд. А. Любавского. Том I. СПб., 1868. С. 207–294. Рассмотрение подобного рода сборников требует особого исследования, к сожалению, невозможного в рамках данной работы.

1013

Судебный вестник. 1867. № 38. Далее материалы процесса Протопопова приводятся по этому источнику.

1014

Grossman J. The Art of Alibi: English Law Courts and the Novel. Baltimore, 2002.

1015

Здесь и далее: Судебный вестник. 1867. № 38.

1016

Кельсиев В. Современные типы // Всемирный труд. 1868. Ноябрь. С. 130.

1017

А. Н. Верещагин указал, что дело Протопопова широко обсуждалось, что отметил в своем дневнике А. В. Никитенко. Вопреки сомнениям в правильности приговора и уверенности в том, что на Сенат будет оказано давление «высших сфер», Сенат утвердил оправдательный приговор Протопопову. См.: Верещагин А. Н. Кассационный сенат (1866–1917). С. 186.

1018

Чичерин Б. Н. Несколько современных вопросов. СПб., 1862.

1019

Отечественные записки. 1863. № 1. С. 69.

1020

Там же. С. 76.

1021

См. главу 3.

1022

См. главу 6.

1023

Эдельсон Е. Н. О значении искусства в цивилизации // Всемирный труд. 1867. № 2. С. 98–124.

1024

См. об этом: Wilson J. R. Why Shakespeare? Irony and Liberalism in Canonization // Modern Language Quarterly. 2020. V. 81. № 1. P. 33–64 (в особенности P. 40–45).

1025

РГАЛИ. Ф. 40. Оп. 1. Д. 23.

1026

Guizot F. L’amour dans le mariage, etude historique. Revue des deux mondes, 1 Mars 1855 (Гизо Ф. Любовь в браке, исторические этюды. «Обзор двух миров», 1 марта 1855). Цит. по: Вяземский П. А. Записные книжки (1813–1848) / Подгот. В. С. Нечаева. М., 1963. С. 81.

1027

Там же.

1028

Здесь и далее цит. по: Всемирный труд. 1867. № 4.

1029

Об этой тенденции см.: Плотников Н. От «индивидуальности» к «идентичности» (история понятий персональности в русской культуре) // Новое литературное обозрение. 2008. № 3. С. 64–83.

1030

Лавров П. Очерк теории личности. СПб., 1859.

1031

См. главу 6. Исследуя практики чтения молодежи 1870-х годов, историк Юлия Сафронова показывает формирование определенных идеологически-ориентированных кружков: Сафронова Ю. А. Социальные сети читателей радикальной литературы: случай Архангельской духовной семинарии, 1870–1872 гг. // Historia provinciae – журнал региональной истории. 2024. Т. 8. № 1. С. 127–176.

1032

См. более подробно: Borisova T. Y. The Civic Religion of Anatolii Koni. Ch. 7. P. 151–172.

1033

См. известные резкие выпады против «произвола» присяжных Достоевского в «Дневнике писателя» в «Гражданине».

1034

Иван Сергеевич Аксаков в его письмах: Эпистолярный дневник 1838–1886 гг. с предисловием, комментариями и воспоминаниями А. Ф. Аксаковой. М., 2004. Т. 3. С. 364.

1035

Польза приспособления нравственности для нужд эффективного управления наиболее четко была артикулирована камералистами и стала базовым представлением пастырских задач российского престола в XVIII–XIX веках. Вишленкова Е. А. Заботясь о душах подданных: религиозная политика в России первой четверти XIX века. Саратов, 2002.

1036

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 99. Д. 346. Л. 2 об.

1037

Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 ч. Ч. 3. М., 1864. С. 286.

1038

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 99. Д. 346. Л. 4 об.

1039

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 99. Д. 346. Л. 6.

1040

Бобровников В. О. Мусульмане Северного Кавказа: обычай, право, насилие. М., 2002; Сартори П. Идеи о справедливости: Шариат и культурные изменения в русском Туркестане. М., 2022.

1041

Лор Э. Российское гражданство: от империи к Советскому Союзу. М., 2017; Кирмзе Ш. Б. Империя законности: юридические перемены и культурное разнообразие в позднеимперской России. М., 2023.

1042

Burbank J. An Imperial Rights Regime: Law and Citizenship in the Russian Empire // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2006. № 7. P. 397–431; Morrison A. Metropole, Colony, and Imperial Citizenship in the Russian Empire // Kritika. 2012. V. 13. № 2. P. 327–364; Glebov S. Between Foreigners and Subjects: Imperial Subjecthood, Governance, and the Chinese in the Russian Far East, 1860s–1880s // Ab Imperio. 2017. № 1. P. 86–130.

1043

См., например, библейскую риторику в выступлениях А. Ф. Кони: Borisova T. The Civic Religion of Anatolii Koni. P. 151–172.

1044

И. С. Аксаков – Н. П. Гилярову-Платонову, 27 февраля 1863 г. // Люди русской правды. С. 236.

1045

Цит. по: Патрушева Н. Г. Цензурная реформа и контрреформа в России (1860-е – 1880-е гг.) // Эпоха Великих реформ: история и документальное наследие: сб. науч. тр. / Науч. ред. Н. В. Дунаева, С. Г. Кащенко. СПб., 2019. Ч. 2. С. 44–52, 47.

1046

И. С. Аксаков – К. П. Победоносцеву, 2 декабря 1870 г. // Люди русской правды. С. 358–359.

1047

И. С. Аксаков – Миллеру, 17 августа 1880 г. // ОР РГБ. Ф. 93 II. Карт. 1. Ед. хр. 23. Л. 11–13. Автограф. Благодарю Д. А. Бадаляна за указание на этот источник и доступ к его полному тексту.

1048

Автор сердечно благодарит Елену Рипинскую за огромную помощь в разборе этого очень сложного текста. Без экспертизы и настойчивости Елены мы не смогли бы прочитать эту рукопись и ввести ее в научный оборот.

1049

Было: раз[нообра<зны>].

1050

Здесь в рукописи цифрами помечена перестановка абзацев.

1051

Прим. Репинского к этому абзацу (на левом поле): NB. Это едва ли не намек на предположение покойного Государя Александра 1807 года о разделении Империи на Генерал-губернаторства и о управлении их и губерний посредством военных чиновников.

1052

Отчеркнуто Репинским. Примечание на левом поле: Это замечание очевидно Пензенское. – Такой дух там точно был около 1819 года, даже по моим глупым заметкам.

1053

Помета Репинского на левом поле: Т. е. Комиссии Законов. И это намек едва ли не на Лопухина! След<овательно> писано после 1812 года.

1054

Или: воинских.

1055

Было: Петр[у] велико[му].

1056

Было: не [более как].

1057

Или: возраста.

1058

Может быть, крепос<т>и?

1059

Или: большой – неясно написано.

Content

Татьяна Юрьевна Борисова
Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Введение

Государство права и государство совести

«Позвольте, господа присяжные заседатели, задать вам один вопрос» (О. Бендер)

Исследовательские вопросы и подход

Краткое содержание глав

Благодарности

Часть I От «судебной части» к «судебной власти»

Глава 1 «Образ законодательства»: законность самодержавного порядка и беззакония «судебной части»

Государь и народ: образ гражданского законодательства

«Образ законодательства» как практическая деятельность

Конституция «по совести»?

«Посягательства рационализма и либеральных стремлений века»

«Крапивное семя» и Зерцало закона

«Благовоспитанные правоведы»

Правда правоведов, Свод законов и «дух времени»

«Положительные начала» и борьба с «неправдой»

Глава 2 Ревизор-постановщик И. С. Аксаков: закон versus совесть

Fiat justitia et pereat mundus!

Аксаков как свидетель-следователь

Реальный суд и суд на сцене: контрасты

Суд благородного сословия

Дворянская честь против закона?

Несправедливость суда над непривилегированными подданными

«Благородный чиновник, подлый чиновник»

Расставание со службой

Аксаков как типичный правовед

Глава 3 На правду и суда нет: «законодательные» и «судебные» функции литературы

Судебные амбиции русской литературы в диалоге с имперской властью: поединок придворных поэтов 1744 года

Совесть на службе престолу и естественный закон

Проблема заимствования служебного понимания совести

Право на литературный суд как привилегия и эмансипирующее начало литературы

Критик-литератор как первый присяжный среди злодейства

Пассаж как форум справедливости

А судьи кто?

Унизительные трудности легализации литератора

Часть II Совестливость между прошлым и будущим

Глава 4 Совесть как гражданская добродетель

«Я русский и Ваш подданный, вот мои права»

Требования совести как невозможность отстраниться

Спасение в просвещенной совести: пример В. А. Жуковского

Совесть как универсальное противоядие от революционных страстей

«Сердцекрепительные» задачи русской совести

Глава 5 Совесть и патриотический подъем

Совесть и ответственность

Споры о правде печатного слова

«Свободное мнение в России есть надежнейшая опора свободной власти»

Неловкость просвещенной совести

Разоблачение дворянской совести

Совестливость как изнеженность и «барская спесь»

Глава 6 Совесть и юридический быт: Спор о готовности к новому суду в России в 1847–1866 годах

Действительное как необходимое: «юридический быт» и «земля»

«Свобода совести» против Фейербаха

«Обвинительный акт» против Герцена и русское понимание политики

«Судопроизводство… не может быть сочинено вдруг»

«Русский человек» против «джюри»

«Ответить словом и делом»: оскорбления и дуэль

«Лженародность» судебной реформы

«Правильный народ» на страницах Журнала министерства юстиции

«Правильная» реакция на реформу. «День» дает задний ход

«Права» и «деспотизм» в зеркале готовящейся Судебной реформы

Публика в столичном суде: «посторонние лица» под угрозой наказаний

Гласный суд и боязнь печатного слова

Итоги: «Посторонние» лица и суждения как вызов Судебной реформе

Часть III Переломный 1866 год

Глава 7 Выстрел в новый суд: обвинение и защита по совести в деле Каракозова

«Общество» и его выбор между обвинением и оправданием

Свой – чужой: диалог печати и следствия

Суд над каракозовцами и проблема доверия

Демарш Муравьева и суд публики

Обвинение или защита?

Процесс со многими неизвестными

Зримые и незримые преступления

Отцы, деды и дети: суд над блудными сыновьями

Милостивое снисхождение к личным обстоятельствам

Спор подзащитного со своим защитником

Защита по совести и проблема ответственности общества

Суд по совести над блудным сыном и ускользающая милость

Глава 8 Омут и надежда суда по совести: Le mort saisit le vif

«Школа бессовестности» и воображение совести как общественной силы

«Юридическая фикция» Ахшарумова

Право на убийство по совести: его литературная природа

Обличение скрытого произвола

Совестливое следствие

Невозможная совесть

Глава 9 Произвол совести?

Невиновные доносчики

Убедительные вопросы присяжным

«Здесь нет вины»: руководства для присяжных заседателей

Рассуждения о суде присяжных как аттестация для юристов

Кандидаты прав о суде присяжных после Судебной реформы

Спор о вопросах присяжным и угроза «народного суда»

Невинный преступник Протопопов

Кто виноват?

Заключение Совесть как опора власти?

Приложение

Примечания