Анастасия Зубковская

Естественная религия. Религиозные верования и практики в эволюционной истории человека

УДК 2-1

ББК 86.202

З-91

Редактор серии С. Елагин

Анастасия Зубковская

Естественная религия: Религиозные верования и практики в эволюционной истории человека / Анастасия Зубковская. – М.: Новое литературное обозрение, 2025. – (Серия «Studia religiosa»).

Почему даже в эпоху чатботов, умных пылесосов и разговаривающих колонок религия продолжает существовать и оказывать влияние на людей, общества и государства? Книга А. Зубковской рассказывает о натуралистических теориях религии, возникших в начале XXI века. Задача этих теорий – объяснить, откуда происходит религиозность, как она трансформируется в культуре, адаптируется к новым технологиям и почему не уходит в прошлое. Культура и религия исследуются в книге как продукты эволюции человеческой психики, которые продолжают воспроизводиться и выполнять важные функции в развитии homo sapiens. Рассматривая историю естественной религии через призму современного эволюционизма, автор показывает, что человеческий разум, поведение и культура составляют наряду с биологией часть единой живой природы. Анастасия Зубковская – кандидат философских наук, научный сотрудник Института научной информации по общественным наукам (ИНИОН) РАН.

ISBN 978-5-4448-2813-7

© А. Зубковская, 2025

© Д. Черногаев, дизайн серии, 2025

© OOO «Новое литературное обозрение», 2025

Этические принципы исследования

Анализировать эволюционно-биологические и когнитивные теории религии нелегко, учитывая неоднозначное отношение к ним в публичной дискуссии. «Биологизаторство» и редукционизм часто порицаются даже внутри профессионального религиоведческого сообщества и в действительности в определенных случаях могут привести к неэтичным интерпретациям и, вероятно, к религиофобии.

Эта работа выполнена в соответствии с принципами толерантности и уважения к религиозному многообразию человеческой культуры, академической честности, критической ясности и обоснованности выбираемых подходов. Дискуссии и обсуждения с профессиональным сообществом, друзьями, коллегами и разными людьми, выражающими личное отношение к религии, позволили мне практиковать научную объективность, непредвзятость, ответственность и другие эпистемологические добродетели, насколько это было возможно.

Положения, изложенные в этой книге, открыты к научной, философской и богословской дискуссии.

Благодарности

Я благодарю свою научную руководительницу профессора СПбГУ доктора философских наук Марианну Михайловну Шахнович за терпеливое наставничество и аккуратное научно-педагогическое сопровождение моего диссертационного исследования, которое легло в основание этой книги. Благодарю членов диссертационного совета под председательством философа науки, профессора СПбГУ доктора философских наук Лады Владимировны Шиповаловой, участвовавших в организации и процедуре защиты моей кандидатской, за отзывы и профессиональные замечания к работе.

Отдельную благодарность хочу выразить моему другу и учителю доктору философии (PhD) в биологии Александру Борисовичу Малкину за курс по эволюции человека «Стать человеком, или Go viral», с которого в августе 2018 года начался мой профессиональный интерес к поиску естественных причин происходящего. Спасибо вам за философскую проницательность и бесценные дискуссии на субботних семинарах по антропологии.

В этой книге я значительно расширяю диссертационный материал, поэтому мне пришлось сделать кое-какие дополнительные исследовательские разыскания, чтобы ее завершить. За обсуждения и дискуссии о естественных науках, их природе и методах благодарю моего собеседника, талантливого ученого, палеоклиматолога Дмитрия Куприянова, а также наших общих друзей, с которыми мы разрушили стену между гуманитариями и «естественниками».

Большое спасибо моим любимым коллегам и замечательным руководителям из Института научной информации по общественным наукам (ИНИОН) РАН, мое профессиональное становление стало возможным благодаря работе и общению с вами. Благодарю также доблестных учеников, с которыми мы встречаемся на моих авторских курсах по философии вот уже пять лет. Я надеюсь, что смогла ответить на некоторые ваши вопросы в этой книге, и буду очень рада, если она послужит поводом для дальнейших поисков и размышлений.

Конечно, книга не увидела бы свет без поддержки моих родителей, подруг и друзей, которые продолжают в меня верить. Спасибо всем, кто читает меня в социальных сетях, за диалог, советы и возможность посмеяться вместе. Ваши вопросы, комментарии и размышления во многом повлияли на замысел и идею этого исследования.

Отдельную благодарность хочу выразить издательству «Новое литературное обозрение», редактору серии Studia Religiosa Сергею Елагину и всем, кто работал над изданием этой книги. Надеюсь, она найдет своих читателей.

Предисловие

В 1870 году немецкий ученый Макс Мюллер в лекции по религиоведению говорил:

В наши дни почти невозможно говорить о религии, не обидев кого-нибудь. Некоторым религия кажется слишком священным предметом для научного изучения, другие ставят ее в один ряд с алхимией и астрологией, считая, что она сплетена из ошибок и галлюцинаций, недостойных внимания ученого[1].

Сто пятьдесят пять лет спустя эти слова все еще актуальны. О религии действительно чрезвычайно сложно говорить, и, наверное, это один из самых загадочных и сложных феноменов человеческой культуры.

После первой научной революции в XVII веке некоторые критики религии полагали, что с развитием и популяризацией науки и затем технологий религиозная вера исчезнет сама по себе как что-то ненужное, лишнее, своего рода атавизм, но, как оказалось, даже в эпоху чат-ботов, умных пылесосов и разговаривающих колонок религия продолжает существовать и оказывать влияние на отдельных людей, на общества, на государства. Сегодня нет ни одной культуры, которая не имела бы религиозных элементов, появившихся в универсально религиозном прошлом.

В этой книге я рассказываю о научных теориях религии, которые объясняют, откуда происходит религиозность, как она трансформируется в культуре, адаптируется к новым технологиям, почему не уходит в прошлое и как сопровождает эволюцию человечества. Научные теории религии, о которых пойдет речь, появились около 30 лет назад. Их возникновение совпадает с началом «поворотов» в науках о культуре, сближением гуманитарного и естественно-научного знания, расцветом постгуманитаристики, которая помогает ученым взглянуть на объекты исследования с разных точек зрения. В научном арсенале современных исследователей существует некоторое число методологических подходов (или «оптик»): гендерный, феминистский, когнитивный, деколониальный, постколониальный и т. д. Перспектива этой книги – натуралистическая. Религия – часть человеческой природы, которая формируется в результате биологической и культурной эволюции. Именно в таком смысле в названии использован старый просветительский термин «естественная религия» с учетом нового, более широкого понимания. Однако, прежде чем предложить вниманию читателя натуралистические теории религии, обратимся к самому понятию «религия».

Определить религию как термин невозможно, и до сих пор по этому вопросу ученые не пришли к какому-то консенсусу, – да и теперь, кажется, в этом уже нет необходимости. Обращаясь к этой проблеме, антрополог Сергей Штырков, автор книги «Религия» в серии «Азбука понятий» издательства Европейского университета, описывает конструктивистские подходы в критическом религиоведении. Конструктивизм исходит из того, что понятие религии было изобретено (сконструировано) в европейской культуре XVIII века. Так, например, антрополог Талал Асад, вдохновляясь методологией Мишеля Фуко,

указал на следующий факт: концепт религии используется в социальных науках так, будто он означает нечто самоочевидное и универсальное, однако само понятие религии является европоцентричным и христианоцентричным[2].

Если обратиться к источникам древних религиозных культур, то мы действительно не обнаружим, что эти культуры сами себя называют религиозными и вообще как-либо используют это слово, так что о какой естественной религии может идти речь?

Дело в том, что конструктивистский подход безусловно ценен для критического исследования религии. Благодаря ему мы понимаем, что существует разница между тем, как понимает свое мировоззрение верующий человек, и тем, как его описывает исследователь. Однако для рассмотрения того, чем является религия по ту сторону субъект-объектных отношений, нам необходимо уловить диапазон между тем, что дано человеку от природы, и тем, что появилось в результате его социально-культурной эволюции. Я верю Эмилю Дюркгейму, когда он говорит, что ложных религий не бывает. Любая из них соотносится с реальностью и отвечает условиям человеческого существования, поэтому дело науки – обнаружить это соответствие, выявить причины, двигаясь к познанию человеческого вида и окружающего его мира.

Религия встречается повсюду. Попадая в незнакомую культурную среду, мы в большинстве процентов случаев можем идентифицировать ее религиозную составляющую безо всякого труда. Так, например, в сериале «Викинги» главные герои знакомятся с христианским Богом[3], затем с мусульманским, понимая, что эти боги не похожи на Одина, Тора, Фрейра и остальных привычных им членов пантеона. Современный мир гораздо более многообразен в религиозном отношении, поэтому, приезжая в другую страну, мы понимаем, что в ней могут жить, например, и католики, и протестанты, и мусульмане, и буддисты, и последователи каких-то незнакомых нам религий. Можно бродить по улочкам незнакомого города и наткнуться на красивую старую церковь или встретить человека, одетого в религиозную одежду.

Иногда люди верят в Бога или в «высшие силы», но не соотносят себя с какой-то определенной религией. В научной терминологии они называются «религиозно неаффилированные», то есть не принадлежащие какой-то религиозной традиции, и их обычная жизнь часто не связана с какими-то религиозными ритуалами. Другие могут называть себя агностиками. Этот термин введен в научный оборот биологом и популяризатором науки Томасом Хаксли в XIX веке[4] и означает, что человек не верит в Бога или богов, но и не отрицает Его/их существование, признаваясь, что это знание ему недоступно. Так, например, философа Иммануила Канта иногда называют агностиком, потому что он считал, что человеческий опыт ограничен и мы никогда не сможем получить достоверное эмпирическое знание о Боге или о том, что Его нет.

В ряду различных взглядов на религию стоит упомянуть, конечно, атеизм, то есть отрицание существования Бога. Атеизм чаще всего сопровождается антирелигиозной и антиклерикальной критикой (и довольно жесткой, как, например, у самого известного в мире атеиста Ричарда Докинза), а кроме того, он бывает разных видов (методологический, идеологический и т. д.). Поскольку атеизм – это определенное отношение к религии и, в частности, к Богу, то его тоже в некотором смысле можно назвать религиозной позицией; такая интерпретация встречается в современном религиоведении.

Вообще, в популярной культуре можно найти большое количество разных неологизмов (типа итсизм, игностицизм, апатеизм и т. д.), выражающих оттенки религиозной самоидентификации. Мне кажется, отношение к религии – довольно трудный вопрос для современного человека, и недостаточно просто подобрать нужный термин. Религия оказывается не только личным делом, а частью культуры, поэтому понять, что такое религия, охватить хотя бы издалека религиозное многообразие, осмыслить свой личный религиозный опыт (пусть даже минимальный, как, например, часто встречающееся на постсоветском пространстве «в детстве бабушка водила в церковь») очень важно.

В то время как я пишу эту книгу, моя пасхальная лента в соцсетях разделилась: одни пишут «Христос Воскресе!», другие коротко, по-светски поздравляют с праздником Пасхи, третьи просто ворчат: «Я атеист, и мне всего этого не нужно». Практически то же самое происходит на Рождество и другие крупные религиозные праздники. Люди так или иначе реагируют на религиозную культуру, выражают определенное или неопределенное личное отношение к Богу, церкви, догматам и т. д. Религия, вопреки сконструированному терминологическому обозначению, оказывается абсолютно неотъемлемым элементом человеческой культуры и никуда не исчезает. Почему?

Я попробую предложить варианты ответа на этот вопрос. Эта книга, безусловно, не претендует на исчерпывающее объяснение религии, но, как мне кажется, натуралистические теории, к которым я обращаюсь в ходе исследования, имеют высокий объяснительный потенциал. На этом пути неизбежны трудности, провалы, неудачи и приближение к самим рубежам научного объяснения, которое заставляет вернуться на несколько шагов назад. Но кое-какое расстояние уже пройдено, и современное религиоведение может пролить свет на природу предмета своего исследования.

Книга состоит из восьми глав, которые вместе образуют научно-естественный[5] дискурс о религии. В первой главе я рассматриваю значение понятия «естественная религия» в европейской интеллектуальной культуре XVII, XVIII и XIX веков. Заголовок отсылает к названию работы Иммануила Канта «Религия в границах одного лишь разума»[6]. На мой взгляд, это очень удачное выражение, чтобы описать то, как истолковывалась естественная религия в прошлом и как она понимается сейчас в когнитивном религиоведении. В эпоху Просвещения термин «естественная религия» понимался буквально как «религия разума» и стал синонимом такого внеконфессионального течения, как деизм. О естественной религии спорили философы, теологи, публицисты и деятели культуры, некоторые противопоставляли ей «религию веры» и «религию чувства», и в конце концов религия одного лишь только разума не смогла пережить романтический поворот в культуре и расцвет эмпирических наук. В XIX столетии мало кто уже говорит о естественной религии, хотя сохраняется другой популярный концепт – естественная теология. Она становится в некотором смысле импульсом для возникновения науки о религии, но в итоге уходит на второй план, делается отдельным философским учением.

Вторая глава посвящена вопросам о том, кто такой человек и что значит быть человеком религиозным. Эта проблема во многом определяла то, как в классической науке ученые объясняли, что такое религия и откуда она происходит. По поводу природы человека происходит столкновение разных интеллектуальных сфер: науки и религии, гуманитарного и естественно-научного знания, феноменологии и антропологии и, наконец, натурализма и его противников. Здесь я постаралась дать небольшой очерк истории их взаимоотношений.

Разговор о «естественном» в современной культуре обычно начинается с «природы», «телесности», «биологии». Третья и четвертая главы посвящены поиску биологических причин религиозности – нейрофизиологических и генетических. Если религия имеет определенные физиологические эффекты и влияет на состояние человека, можно ли вызвать религиозный опыт искусственным путем? Встроена ли религия в наш мозг и в наши гены? Можно ли провести границу между религиозным и мистическим опытом? Наконец, каковы психические причины религиозных переживаний?

В пятой главе речь идет о способности человеческого разума к символизации, благодаря которой появились религия, мифология, искусство, философия и наука. Мы обратимся к вопросу о том, когда у человека появилось символическое мышление и связано ли оно с языком и ритуалом. В натуралистических теориях символизация тесно связана с социальностью человека, символы первоначально используются людьми для того, чтобы вступать в коммуникацию, и по мере эволюционного развития человеческой психики и символических систем, которые она производит, культура тоже становится сложнее. Здесь я формулирую понятие «экзоэволюция», чтобы описать особенности человеческого способа развития. Размышляя над проблемой человеческой природы, я определяю человека как homo symbolicus, или, по-другому, символическое животное.

Шестая глава посвящена абсурдным и странным религиозным представлениям. Мы вернемся к вопросу о том, почему одни люди продолжают верить в невидимых существ, в то время как другие летают в космос. В поисках ответа мы обратимся к когнитивным теориям религии, посмотрим, есть ли у человека религиозная интуиция и как с этим связана Церковь Летающего Макаронного Монстра, а также в каком возрасте возникает способность человека верить в Бога и как отличить Санта-Клауса от Зевса.

В седьмой главе рассматриваются вопросы, как происходит культурная эволюция и почему одни идеи более популярны, чем другие. В поисках ответов я обращаюсь к эпидемиологической метафоре культурного развития, согласно которой идеи, представления, образы, способы поведения передаются от человека к человеку и от группы к группе, как «ментальный вирус». Если Макс Мюллер называл мифологию «болезнью языка», то можем ли мы назвать культуру «болезнью человечества»? Здесь также речь пойдет об имитации как основном негенетическом способе передачи знаний, которым обладает не только человек, но и другие животные.

Заключительная глава подводит итог рассуждениям о естественности религии. Если религиозный опыт основан на обычной человеческой психологии, то при всей своей неординарности он, вероятно, выполняет какие-то важные функции в эволюционной истории человечества. Здесь я рассматриваю два основных подхода к оценке эволюционной роли религии, согласно которым она является либо полезной адаптацией, способствующей выживанию человеческого рода, либо побочным продуктом эволюции. Учитывая функциональную и структурную сложность религии как феномена, я попробую встать «по ту сторону» двух этих точек зрения и внести небольшой теоретический вклад в построение масштабной объяснительной модели естественной религии.

Глава 1

Естественная религия в границах одного лишь разума

О, искренность! Ты, Астрея, улетела с земли на небо, и как же вновь совлечь тебя (основу совести, стало быть, и всякой внутренней религии) оттуда к нам?

Иммануил Кант

Понятие «естественная религия» (natural religion) появилось в европейской культуре в XVII веке. Одним из первых этот термин использовал нидерландский юрист и философ Гуго Гроций – во второй части трактата «О праве войны и мира». Гроций обращается к естественной религии в связи со своей доктриной естественного права (jus naturale[7]), согласно которой правила поведения человека в обществе возникли естественным путем – из разума человека.

Точно так же как естественное право, в человеческом разуме находится идея Бога, вера в Его невидимость, справедливость, милосердие, и это, в общем-то, и называется естественной религией. Из нее следуют довольно простые практические выводы: каждый человек, обладая такой универсальной верой, должен повиноваться Богу, любить Его, жить согласно Его заповедям, потому что это предписано человеку самой его природой.

Естественная религия и естественное право оказываются, таким образом, взаимосвязанными, и оба имеют прежде всего социальное значение: и то и другое играет ключевую роль в построении гармоничного общества согласно принципам разума. Они универсальны для любого человека и должны стать основанием для социального устройства, чтобы способствовать общественному благу. По идее Гуго Гроция, в таком обществе невозможен атеизм[8], и, более того, он должен быть наказан как бесчестье, поскольку, с точки зрения Гроция, он противоречит «жизни по природе»[9].

Гуго Гроций отмечает, что автор природы, конечно, Бог, но какое Он имеет отношение к естественной религии и естественному праву, если те буквально выведены из разума? Можно ли сказать, что если человек – от природы моральное существо, то ему больше не нужна божественная поддержка? Рассуждая о независимости естественного права от Бога, он использует неосторожную двусмысленную формулировку:

…то, о чем мы только что сказали, могло бы в некотором смысле все еще иметь место, даже если бы нам пришлось признать то, чего нельзя допустить без великого греха, а именно то, что Бога не существует (etsi Deus non daretur) или что человеческие дела его не волнуют[10].

Такие слова вызвали бурную полемику и критику в адрес автора со стороны общества. Следующие два столетия вопрос о том, принимает ли Бог участие в событиях человеческой жизни и истории, будет одним из самых обсуждаемых. Естественная религия становится движущей силой эмансипации человеческого разума (и человечества в целом) от божественного вмешательства в людские дела. Среди британских джентльменов распространилось внеконфессиональное религиозно-философское течение под названием деизм. Центральная идея деистов заключалась в том, что Бог не управляет этим миром, несмотря на то что Он его создатель. Более того, из этой идеи следовало, что торжественные обряды и несгибаемые догматы Богу не нужны и не интересны, подлинная религия – это религия одного лишь только разума, которая естественным образом дает человеку правила нравственности и способствует общественному благу.

В литературе часто можно встретить синонимичное употребление понятий «деизм» и «естественная религия». Один из главных представителей деизма Энтони Эшли-Купер, третий граф Шефтсберри, считал, что естественная разумная вера в Бога подкрепляется еще и тем, что все вокруг в мире свидетельствует о его замысле, то есть Бог так свидетельствует о себе[11]. Иначе говоря, бытие Божье очевидно для всех разумных существ. Философ Дэвид Юм в «Диалогах о естественной религии» спрашивал, так ли уж эта идея очевидна.

При рассмотрении этой очевидной и важной истины, – пишет он, – нам встречается множество темных вопросов относительно природы божественного Существа, его атрибутов, его велений и предначертаний его промысла <…> человеческий разум не пришел по отношению к ним ни к какому определенному решению[12].

Юм вовсе не был противником деизма, но его идеи относительно Бога и естественной религии еще более критичны, чем деистические: он считает, что религия возникает благодаря эмоциям человека и что первоначальные религиозные представления

были вызваны не созерцанием творений природы, но заботами о житейских делах, а также теми непрестанными надеждами и страхами, которые побуждают к действию ум человека[13].

Деизм вызвал массу интеллектуальных споров. Проблема концепции естественной религии состояла в том, что она провозгласила бессмысленным божественное участие в земных делах, из чего следовало, что у человека вообще не может быть никаких личных отношений с Богом. Более того, естественная разумная идея Бога не говорит ничего конкретного о нем. Тогда зачем она нужна? Деисты и их сторонники подвергались критике и получали обвинения в безбожии и бесчестье главным образом из‑за скандальных сочинений (например, критиковалась работа Г. С. Реймария «Апология, или Сочинение в защиту разумных почитателей Бога», где автор подвергает критике не только духовные власти, но и сами христианские основы: говорит, что воскресения Иисуса Христа не было и апостолы придумали эту историю, чтобы укрепить позиции новой религии[14]).

Термин «естественный» становится очень популярным и образует целый дискурс в эпоху Просвещения. Философы, политики, теоретики, литераторы, деятели искусства в своих произведениях и дискуссиях повсеместно обращаются к «естественному праву», «естественному состоянию», «естественному чувству», «естественному порядку», «естественной религии», «естественной теологии», «естественной истории» и т. д. Эти понятия приобретают различные смысловые оттенки в разных концепциях, и все они связаны с вопросом, кто такой человек, каково его место в природе, какие у него отношения с Богом и окружающим миром и, наконец, нужна ли ему церковь, чтобы все это выяснить.

Размышляя над этими вопросами, теологи ставят задачу очистить христианство от заблуждений, необоснованных догматических положений, вернуть его в «истинное», «искомое» состояние, туда, где сам Христос постановил, каким должно быть христианское собрание. Скорее всего, богословы не приравнивали это самое «первоначальное христианство» к идее естественной религии, но по крайней мере имели в виду, что эти два явления естественным образом следуют друг из друга. Так как Христос принес благую весть для каждого на Земле и у каждого ее жителя уже есть идея Бога в разуме, следовательно, как размышляли теологи, каждый человек способен принять Христа в своем сердце и все религии должны иметь единую общую идею или вовсе стать одним универсальным вероисповеданием для всех, иначе как естественная религия и вера в одного Бога может приводить к такому множеству догматов и ритуалов?[15]

Итак, естественная религия в том виде, как ее понимали европейские философы XVII–XVIII веков, заключает в себе несколько основных идей, которые образуют некоторое универсальное «ядро» любой религии, и прежде всего христианской[16]. Перечислю ряд ее ключевых положений: во-первых, любой человек имеет веру в высшее существо, которое является по крайней мере создателем этого мира. Вера, в свою очередь, соотносится с разумом[17] человека и является достаточным основанием для того, чтобы логически доказать существование Бога, который так целесообразно и гармонично устроил все на Земле. Во-вторых, универсально представление о загробной жизни. Здесь имеется в виду, что любое вероисповедание так или иначе обращается к этой идее и нет ни одного человека, который бы не имел хотя бы надежды на посмертное существование.

Наконец, еще один характерный момент естественной религии – ее прямая связь с нравственностью. Человек от рождения знает, что праведно, а что неправедно, потому что в его душе уже содержатся эти представления, и, более того, он верит, что это выражение воли божественного законодателя. Дени Дидро начинает свое сочинение «О достаточности естественной религии» так:

Естественная религия есть творение бога или людей. <…> Если же это творение бога, я спрашиваю: с какой целью бог дал ее людям?[18]

По его мнению, естественная религия достаточна, так как она лучшим образом согласуется с божественным правосудием и является лучшим средством для того, чтобы люди могли выполнить свои моральные обязательства. Так и естественный закон, добавляет Дидро, наиболее сообразен с природой Бога.

Представления о морали выводятся из веры в Бога, и, наоборот, естественная религия подкрепляет нравственные убеждения. Над этим вопросом размышлял Иммануил Кант. В его философской теологии мораль предшествует идее Бога, будучи сама выводима из разума. Помните известное выражение Канта про «только моральный закон во мне и звездное небо над головой»? Если со звездным небом все вроде понятно, то внутренний моральный закон следует в Кантовой философии из того, что человек приходит к идее нравственности самостоятельно, потому что он рационально мыслящее существо. Конечно, Кант не принижает роль обучения и воспитания, даже наоборот, у него было много педагогических идей, однако все же индивиду и его априорным способностям отводится главная роль в системе его идей.

Долгое время европейцы считали, что мораль происходит из религии: заповеди предшествовали этике, из которой затем получились право и закон. Но что, если на самом деле человек одновременно и моральное, и религиозное, и правовое существо и эти моменты не следуют друг за другом, а образуют круг? Кант считал, что человек не просто принимает на веру внутренний моральный закон, он избирает его и ищет ему обоснование. Для этого человек обращается к идее такого всемогущего, всеблагого, совершенного морального законодателя и надзирателя, как Бог. Кантова религия – это прежде всего моральная религия. Естественную религию он определяет как «чисто практическое понятие разума»[19], или, проще говоря, мораль, соединенную с понятиями Бога, собственной смертности и смысла жизни. Такую религию Кант и желает сделать мировой. Он пишет:

Между совершенно чувственным вогуличем[20], который лапу медвежьей шкуры утром кладет себе на голову с короткой молитвой: «Не убей меня до смерти!» – и утонченными пуританами и индепендентами в Коннектикуте есть, правда, значительное различие в манере веровать, но отнюдь не в принципе[21].

И если у всех религий есть единый принцип, то, следовательно, можно свести все многообразие верований к нему.

С другой стороны, такая рациональная моральная религия будто бы не оставляет никакого места для личной веры в Бога и отношений с ним, ведь она одинакова у всех людей, такая холодная, рассудительная, спокойная. Когда мы говорим о вере, в нашем сознании всплывают ассоциации с чем-то иррациональным, чувственным, недоказательным, необоснованным, противоположным рассудку. Поэтому, когда идет речь о Боге, то среднестатистический современный человек обычно думает, что Бог никак не может быть связан с логикой, в Него можно только верить. Однако так было не всегда. В истории философии вера почти всегда соотносилась с разумом как еще одна фундаментальная способность человеческой души. Средневековые богословы учили, что к Богу можно прийти этими обоими путями и они не могут противоречить друг другу, иначе Бога можно было бы заподозрить в том, что Он запутался, когда создавал человека и весь окружающий мир. Идея о том, что вера и разум – это два равных способа богопознания, называется концепцией двойственной истины. Она предполагает, что человек способен логически обосновать предмет своей веры, например доказать существование Бога при помощи одного лишь рассуждения. Скажем, если размышлять о том, есть ли самое совершенное существо из всех существ, живущих на планете, то это непременно должен быть Бог, потому что это слово само по себе имеет такой смысл.

Теология, основанная на познании Бога при помощи «света разума», называется естественной (theologia naturalis), рациональной (theologia rationalis) или физической (theologia physica). Очень часто в популярной культуре не различают понятий «теология» и «религия», потому что с ними действительно есть некоторая путаница. Теология обычно понимается как религиозное учение о Боге. Это часть религии, но та, которая соотносится конкретно с той ее частью, которая образует вероисповедание. Естественная религия и естественная теология в XVIII и XIX веках шли рука об руку, поскольку и то и другое – об идее Бога в разуме человека, однако их необходимо различать как некоторую данность или свойство, с одной стороны, и учение – с другой. Теология может быть философской, если использует соответствующие методы, такие как, например, логическое рассуждение; она также может быть догматической, если связана с определенным вероучением, установленным церковью, и богооткровенной, если источник ее учения – это Откровение Бога. Естественная теология располагается ближе к философской, она в общем-то и является таковой, потому что ее главный инструмент – человеческий разум.

В европейской культуре естественная теология занимает очень прочные позиции. Даже получив мощный удар от Канта и всех остальных противников логического доказательства бытия Бога, она сохранила свое влияние на великие и светлые научные умы. Так, например, одним из бестселлеров в XIX веке была книга по естественной теологии английского священника Уильяма Пейли – ею зачитывался сам Чарльз Дарвин во времена учебы и явно впоследствии учел некоторые моменты из нее в своей теории эволюции. Книга и вправду впечатляет. Как ни странно, это по сути актуальный для своего времени справочник по биологии. Автор рассматривает большое количество анатомических подробностей разных живых существ, желая тем самым показать, как велик и прекрасен замысел Творца всего этого биоразнообразия. Пейли представляет мир как огромный механизм, наподобие часов. А большие механические часы, как известно, требуют за собой особенного ухода от часовщика, который в случае чего может починить или заменить детали. Этот аргумент в пользу существования Бога называется телеологическим, или аргументом от замысла. Он универсален и используется до сих пор сторонниками неокреационизма и движения Разумного Замысла (Intelligent Design). Ричард Докинз критиковал его в книге «Слепой часовщик».

С точки зрения естественной теологии все существующее свидетельствует о своем Творце. Природа так хитро и замысловато устроена, что все ее части гармонично сочетаются друг с другом и компенсируют друг друга. Культура тоже очень удачно имитирует природу. Вот посмотрите, пишет Пейли, органы живых существ очень четко соответствуют их среде обитания (крылья служат для передвижения в воздухе, а плавники – в воде); шея слона негибкая, но это компенсируется его хоботом; суставы похожи на шарниры механических кукол; язык предназначен для двух абсолютно разных функций – говорить и чувствовать вкус; сосуды похожи на водопроводные трубы; желудок – это целая микролаборатория; цепь для часов похожа на позвоночник змеи. Разве это все не удивительно? Разве все это не свидетельствует нам о Великом Часовщике? Палеонтолог Стивен Джей Гулд в книге «Восемь маленьких поросят» ехидно заметил, что, мол, поразительно, как Пейли может утверждать, что даже мучительная боль от камней в желчном пузыре или подагры может указывать на доброту любящего Бога[22].

По мере того как уточнялось и менялось понятие разума в европейской философии, оно все дальше уходило от своей спутницы – веры. Хотя рациональная теология осталась верным апологетическим оружием против нарастающей критики религии, ее судьба была в том, чтобы стать небольшим философским направлением. Отчасти ее аргументы разрабатываются сегодня в аналитическом теизме. А вот понятие естественной религии на волне романтизма совсем ушло на второй план, уступив место религии чувства и веры. Теолог Фридрих Шлейермахер писал так:

Религия как способность остается всегда незавершенной, а следовательно, всегда развивается, воспроизводится во все более прекрасных формах и все глубже внедряется в природу человека[23].

Вместо невозмутимой, рассудительной и холодной религии разума он, как и другие философы веры, будто возвращает человеку «великую и могучую мистику», невыразимое чувство благоговения и возвышенного, духовное насыщение. Мне кажется, если бы Шлейермахер мог, он бы вернул религиозное чувство каждому живому существу на планете. В какой-то момент он начинает рассуждать о том, что религиозный опыт настолько неисчерпаем, что его зачатки есть у каждого в самых «примитивных» чувствах. Гегель потом иронизировал над ним: мол, если религия – это чувство преданности, то, стало быть, собака – лучший христианин.

Естественная религия получает второе дыхание в конце XIX века благодаря «отцу религиоведения» Максу Мюллеру. В 1888 году его пригласили прочесть лекции по естественной религии на ежегодном лектории по теологии, философии религии и религиоведению, названном в честь его учредителя Адама Гиффорда. Лорд Адам Гиффорд был адвокатом и судьей, а еще человеком глубокого философского склада, как пишут о нем его современники. Он много размышлял о вере, Боге, религии, политике, смысле жизни, исповедовал христианство и считал, что религия должна идти в ногу со временем, соответствовать прогрессу, как это делает наука. В этом смысле наиболее «прогрессивной» религией, по его мнению, является естественная религия, которая требует тщательного научного изучения в рамках естественной теологии, или науки о религии, которую он также считал естественной. Макс Мюллер засвидетельствовал взгляды Гиффорда такими словами:

Кому-то может показаться странным, что лорд Гиффорд выразил пожелание, чтобы наука о религии рассматривалась как строго естественная. Возможно, он думал только о методах естественных наук, но мне кажется вполне вероятным, что он имел в виду нечто большее, что, рассматривая человека как неотъемлемую часть, более того, как самый венец природы, он хотел, чтобы к религии относились как к спонтанному и необходимому результату человеческого разума, находящегося под благотворным влиянием окружающей среды. Если религия, какой мы ее находим во все времена и среди всех рас, является естественным продуктом человеческого разума – и кто это отрицает? – и если разум в своем историческом развитии не может быть отделен от той природы, благодаря которой он питается, живет и растет, то наука о религии, несомненно, имеет такое же совершенное право, как и наука о языке, быть отнесенной к числу естественных наук[24].

Мюллер добавляет к этому, что наука о религии должна быть еще и исторической, поскольку изучает религию в ее естественной истории. Интересно, что годом позже автор первой эволюционной теории религии антрополог Эдуард Тайлор прочтет лекции по естественной истории религии на том же Гиффордском лектории в Абердине.

На отношение Мюллера к религии во многом повлиял философ Фридрих Шеллинг, с которым ему удалось познакомиться в Берлине во время стажировки. Мюллер даже перевел несколько отрывков из Упанишад для него. Они беседовали о древних религиях Востока, философии, мифологии и науке. Мюллер вспоминает, что относился к некоторым высказываниям Шеллинга довольно критично и тот с терпением выслушивал критику молодого знатока древних языков. В то время Шеллинг был уже в преклонных годах и, как замечает Мюллер, говорил скорее как поэт или пророк, а не как философ[25].

Размышляя впоследствии над естественными причинами возникновения мифологии, Мюллер назвал ее «болезнью языка». Он считал, что развитие человеческого разума, религии, мифологии и языка происходит во взаимном влиянии друг на друга, и экспериментировал с названиями научных дисциплин, которые могли бы это изучать: наука о языке (science of language), сравнительная лингвистика (comparative linguistics), сравнительное изучение религий (comparative science of religion), наука о религии (science of religion), сравнительная теология (comparative theology), естественная теология (natural theology), наука о мифологии (science of mythology), наука о мышлении (science of thought) и т. д.

Естественную религию Мюллер считал сугубо рациональной, но разум понимается им очень широко. Здесь, как мне кажется, особенно болезненной становится проблема с переводом слова mind. Чаще всего на русский язык это слово переводят как «разум», но, по моему философскому наблюдению, это не совсем точно, ведь разум – это скорее reason, то, что связано с логическим мышлением и рассуждением. В то же время mind происходит от латинского mens («ум»), который в истории философии является семантическим наследником древнегреческого слова νοῦς (nous). По всей строгости, когда Гиффорд и Мюллер говорили о религии как продукте человеческого разума, они использовали слово mind, и это скорее означает «сознание», хотя и для него тоже есть свой английский вариант (consciousness). В то же время, например, Кант помещает религию в границы того, что на английском называется reason (Vernunft).

Эти терминологические беспорядки мешают нам понимать, что значит для естественной религии быть религией разума в разных случаях употребления этого понятия. На мой взгляд, mind – более широкое по смыслу слово, чем, скажем, reason. Оно скорее относится к психике человека в целом, не только к его рассудочной деятельности. Поэтому, когда просветители говорили о религии разума, то они скорее имели в виду нечто действительно специфически рациональное, идею Бога, простое логическое суждение «Бог существует». Вместе с тем у Мюллера и Гиффорда религия – это продукт человеческого ума в целом. «Определение логики, – говорит Мюллер, – получает завершение, только если мы рассматриваем ее как знание и как искусство»[26]. Отсюда широкая трактовка религии как чувства и как знания одновременно.

Мне кажется, Мюллер очень старался отыскать при помощи сравнительного метода общий естественный исторический фундамент для строгой религии разума и невыразимого чувства бесконечного, возвышенного и священного внутри человека. Иначе говоря, он пытался понять и объяснить, что такое религиозное сознание и почему оно такое. К этому вопросу обращается и современная наука о религии. Можно сказать, что ее задачи сейчас состоят в том, чтобы исследовать старые проблемы новыми методами, и отчасти ей это удается за счет сближения с естественно-научным мировоззрением. В этом смысле мы считаем религиоведческие теории, возникшие из этой философской отправной точки, натуралистическими, а саму религию естественной.

Глава 2

Homo religiosus

Я ставлю заглавную П в слове Природа и зову ее своей Церковью.

Фрэнк Ллойд Райт

В европейских языках слово «естественный» (natural) означает еще и «природный». «Природа» имеет много смыслов: это и «рождение», и «семейное происхождение», и «качество», и «материальный мир», это слово употребляется и в медицинском контексте, и в биологическом, и в физическом, и в философском, и в богословском. В XVIII веке «естественная религия» означала то, что она часть человеческой природы, которую создал Бог, поэтому человек рождается уже религиозным. Когда я говорю о «натуралистических теориях религии» и выношу понятие «естественная религия» в название книги, то подразумеваю, что религия действительно часть природы человека, но в том смысле, в каком это исследуют естественные науки и те научные направления, которые следуют по пути натурализма, – о нем я расскажу подробнее впереди.

Естественные науки отделились от гуманитарных и социальных в XIX веке[27]. Первые изучают природу, используют для этого экспериментальные методы, в то время как вторые – гуманитарные и социальные – изучают природу и общество (так, как будто это что-то неестественное!) при помощи своих особых методов[28]. На протяжении XIX века между «естественниками» и «гуманитариями» выстроилась прочная стена, все знание разделилось на две сферы – «науки о природе» и «науки о духе»[29]. Основным поводом для разногласий между ними стало понимание человеческой природы. Откуда мы пришли? Кто мы? Куда мы идем? На эти три фундаментальных вопроса естественные и гуманитарные науки отвечают по-разному. В конце концов человек оказывается абсолютно противоречивым понятием: с одной стороны, он – животное, а с другой – существо духовное, сотворенное Богом, уникальное, разумное, культурное, в общем, как писал философ Макс Шелер, «…предельно противоположное понятию „животного вообще“, в том числе млекопитающим и позвоночным»[30]. Человек сам себе загадка и парадокс.

Классическое религиоведение, будучи наукой гуманитарной, конечно, не упустило шанс внести свой вклад во всеобщее обсуждение того, что такое человек. Историк религии Мирча Элиаде писал: «Быть – а еще вернее, стать – человеком означает быть религиозным»[31]. По аналогии с понятием homo sapiens (человек разумный), которое используется в биологии, он придумал термин homo religiosus, то есть, буквально, «человек религиозный». В отличие от деистов, которые тоже считали религию частью человеческой природы, Элиаде не помещает ее только лишь в границы разума, он пишет о религии как о тотальной всепоглощающей таинственной и необъяснимой связи со священным. Человек от рождения постоянно открывает эту свою связь с Богом, ведь даже само слово «религия», согласно Лактанцию, происходит от латинского корня ligare, означающего «связывать». Для человека нет ничего более естественного, чем быть связанным с Богом.

Этимологическое определение религии (кстати, довольно любопытное) и дает нам кое-какие дополнительные инсайты насчет религиозности. С точки зрения языка из слова, которое использовал Лактанций, – religare – не совсем правильно выводить слово religio, там скорее должно быть religatio. Другой взгляд на этот термин мы находим у Цицерона, который говорит о происхождении религии из relegere, антонима к neglegere («не заботиться», «пренебрегать»), а значит, имеет противоположное значение, то есть «заботиться», «радеть», «относиться со вниманием». Само слово religio в его завершенной форме употребляется у Цицерона вместе со словом metus, которое в сочетании с metus deorum означало «страх перед богами»: ut team (cupiditatem) non metus, non religio contiteret (Cic. ii. Verr. 4, 45, 101). Religio здесь понимается в дополнение к страху божьему как благоговение или восхищение, это выражение особых чувств, которые связаны с идеей Бога. Далее Цицерон размышляет о том, что это религиозное чувство «озабоченности» и внимания к богам приводит к их почитанию, то есть к культу. Церемония и культ у Цицерона тоже идут в контексте с религией. Так что римская культура в конце концов интерпретирует религию как нечто практическое, культ, поклонение богам, но происходящее из некой особой чувственности[32].

В таком же смысле было переведено слово «религия» в Вульгате – первом переводе Библии на латинский язык. Здесь есть небольшие сложности с разными версиями библейского текста на разных языках, но в целом в Библии слово «религия» встречается примерно три раза (в частности, если мы имеем в виду Библию короля Иакова на английском). Так, стих из Деяний апостолов 26: 5 на русском языке звучит следующим образом: «…они издавна знают обо мне, если захотят свидетельствовать, что я жил фарисеем по строжайшему в нашем вероисповедании учению». Слово «вероисповедание» здесь соотносится со словом religio в латинской версии и словом θρησκεια (thriskeia) в греческой, которое в общем-то означает «богослужение», синоним к λατρεία (latreía).

Эти лингвистические размышления приводят к мысли о том, что если человек по природе своей религиозное существо, то он испытывает чувство благоговения, страха и восхищения перед теми силами, которые можно назвать божественными, почитает их и служит им в церемониальном культе. Значит ли это, что у каждого человека есть такое чувство? Элиаде считал, что да. Он вообще очень широко понимал религию: религиозное чувство относил не только к божественному в строгом смысле, как к некоторому лицу или определенной силе; он писал, что

жить как подобает человеку – само по себе есть религиозное действо, потому что принятие пищи, половые отношения и труд имеют сакраментальную ценность[33].

По Элиаде, вся история человека – это история манифестации и открытия священного (иерофании), постоянной встречи с ним, поэтому вся его история, в сущности, религиозна.

Вообще, эта мысль у Элиаде довольно убедительна, ведь человек испытывает чувство благоговения не только из‑за своей связи со священным, но и, к примеру, во время созерцания природы. В период романтизма в европейской культуре появилось даже отдельное слово Alpenbegeisterung, то есть восхищение или воодушевление Альпами. В памяти сразу всплывает образ человека с картины Каспара Фридриха «Странник над морем тумана», не так ли? Наверное, у каждого есть опыт созерцания природного вида, захватывающего дух, или произведения искусства, которое поражает нас сочетанием цветов или звуков. Можно ли сказать, что это и есть религиозное чувство?

Мне кажется, если рассматривать его в сопоставлении с эстетическим опытом и чувством возвышенного (sublime) и рационализировать, следуя, к примеру, за Кантом, то, скорее всего, мы придем к тому, что граница между религиозными и нерелигиозными чувствами – это лишь интенсивность переживания, которая спровоцирована разными источниками. Однако феноменологи религии настаивают на том, что это особенное ощущение, они называют его sensus numinis, то есть чувство нуминозного, и подтверждают, что оно возникает только в связи с открытием некоторого «ядра религии» – священного; иначе говоря, это чувство реального присутствия божественного в природе и в человеке.

Феноменология религии – это религиоведческое движение, которое возникло в XIX веке. Оно довольно разнообразно, к нему относят иногда совершенно разные идеи и взгляды, до сих пор нет какого-то устоявшегося мнения по поводу того, считать ли феноменологию религии продолжением или «отростком» гуссерлевской феноменологической программы в истории философии или это отдельное ответвление теологии и истории религий. Феноменологов религии объединяет интерес к религии как к sui generis, то есть к явлению самостоятельному, единственному в своем роде. Среди всех религиозных феноменов они выделяют главный – священное, превращая его из простого понятия в сложную концепцию.

Другим общим местом для феноменологии религии является правило, что изучить религию и понять, что это такое, возможно лишь применяя к ней эмпатию. У религиоведа должен быть какой-то религиозный инстинкт, иначе описание религии будет поверхностным и он не сможет ничего сказать о самой ее сути. Макс Мюллер был очень эмпатичным по отношению к религии. Он был лютеранином, изучал древние восточные языки и культуру, работал в англиканской среде. Наверное, он стремился использовать свой опыт соприкосновения с духовным и языковым многообразием, чтобы сопоставить различные верования и выявить универсальные принципы религии. В определенном смысле Мюллер со своими широкими научными взглядами и теологическим любопытством кажется довольно близким к феноменологам религии. Они исповедовали «внутреннее» ее изучение, даже эзотерическое в некоторых отношениях, пытаясь проникнуть в самую суть священного как концептуального и чувственного ядра религиозного опыта.

Священное (ἱερός, ieros) представляет собой сложную концепцию. Ему посвящены многие исследования и теории в различных гуманитарных науках. Литературовед и историк интеллектуальной культуры Сергей Зенкин даже говорит: мол, странно, что еще не появилась отдельная дисциплина, изучающая священное во всех его проявлениях, – «иерология» или «священноведение»[34]. Он называет понятие «священное» диагональным, потому что оно пересекает довольно много различных теоретических полей.

Пожалуй, одна из главных книг по теории священного – это одноименная книга теолога и философа религии Рудольфа Отто. В ней он как бы ставит точку в религиозно-философских спорах о рациональности и иррациональности религии. Он пишет, что священное ускользает от рационального понятийного познания, о нем всегда можно говорить только в переносном смысле, и никогда – в прямом. Постижение священного возможно благодаря чувству нуминозного. Этот неологизм он образует от слова numen, то есть «имя», имея в виду, что священное не может быть понятием, оно может только иметь собственное уникальное имя для обозначения. Чувство нуминозного – это чувство тварности, благоговейной зависимости, ужаса, mysterium tremendum, восприятие всемогущего, энергии. В таких словах выражается вся суть религиозного опыта, и, стало быть, его нельзя познать объективно без того, чтобы испытать самостоятельно. Отто даже говорит, что человек, который занимается изучением искусства, хоть раз в жизни должен испытать эстетический опыт для более глубокого постижения сути предмета своего исследования, то же требуется от религиоведа, поскольку тот – человек религиозный по природе.

Мирча Элиаде писал об Отто так:

…он прочитал Лютера и понял, что означает для верующего «живой Бог». Это не бог философов и не Бог Эразма, это не какая-то идея, абстрактное понятие, простая моральная аллегория, это – страшная мощь, проявляющаяся в божьем «гневе»[35].

Человек религиозный, пишет он, имеет уникальную способность превращать свою реальность в насыщенное, могущественное бытие, поэтому современный секулярный человек живет в «неосвященном» Космосе.

Священное как бы становится важным краеугольным камнем в описании homo religiosus, но в европейской интеллектуальной культуре оно все больше подвергается секуляризации, отделяясь от божественного, и в конце концов становится неразрывным партнером для профанного. Так понимал религиозную природу человека нидерландский теолог и феноменолог религии Герард ван дер Леув. Он учил, что сознанию человека присуще противоречие между священным и мирским (сакральным и профанным), именно эта диалектика делает его homo religiosus, и одна из важных задач феноменологии религии состоит в том, чтобы помочь человеку осознать внутри себя это противоречие. Элиаде считал, что, даже если современный секулярный человек считает себя никак не связанным с религией, его жизненный опыт все равно «крипторелигиозен», то есть он как бы латентный верующий, только его религиозность направлена не на священное, а на мирское.

Мне кажется, что современный светский человек, скорее всего, будет против этого заявления, да и вообще в целом концепции homo religiosus. Говоря о человеческой природе, тот, кто обладает научным мировоззрением, с уверенностью будет утверждать, что человек – это животное. Он относится к царству животных, типу хордовых, классу млекопитающих, отряду приматов, семейству гоминид, роду человек, виду человек разумный. Понятие homo sapiens придумал в 1735 году шведский биолог, отец биологической систематики Карл Линней, автор фундаментального труда «Система природы». Там он высказался насчет того, чтобы отнести человека к приматам, поскольку его наблюдения свидетельствовали о большом сходстве между человеком и обезьяной, но на него сразу же обрушилась теологическая критика, поэтому Линней предложил термин «антропоморф».

Проблема происхождения и развития человеческого вида изучается в рамках эволюционной антропологии. Немалый вклад в эволюционную теорию человека внес Чарльз Дарвин. В «Автобиографии» он отмечает, что по крайней мере до 1836 года был религиозным человеком. Он не был склонен к тому, чтобы отказаться от веры, мечтал, что евангельская история будет подтверждена документально какими-нибудь неожиданно найденными древними рукописями. Однако со временем Дарвину становилось все сложнее находить опору для своих религиозных взглядов, он начал испытывать сомнения (в частности, он упоминает сомнения по поводу того, что Ветхий Завет – это не ложная история мира). После смерти дочери Анны в 1851 году он окончательно разорвал связь с религией. После этого он начинает все больше задумываться о естественном эволюционном происхождении человека, хотя сама теория эволюции, как и предшествующие ей учения, воспринималась неоднозначно. Когда капитан корабля «Бигль», на котором Дарвин совершал кругосветное путешествие, высказался против теории эволюции, тот саркастично сказал:

Жаль, что он не предложил своей теории, согласно которой мастодонт и прочие крупные животные вымерли из‑за того, что дверь в ковчеге Ноя была сделана слишком узкой, чтобы они могли туда пролезть[36].

До своего плавания Дарвин хотел стать священником, но экспедиция сильно изменила его, он вернулся с твердым намерением стать ученым и экспертом, как тот, кто его очень вдохновлял, – геолог Чарльз Лайель. Они вели переписку, в том числе обсуждая проблему человека и Разумного Замысла. Однако Лайеля отталкивало то, что предком людей, согласно теории Дарвина, является обезьяноподобное существо, «оранг», поэтому не соглашался с Дарвином.

В своей главной книге «Происхождение видов путем естественного отбора» Дарвин скромно отмечает: «Много света будет пролито на происхождение человека и на его историю»[37]. Спустя почти 12 лет он публикует работу «Происхождение человека и половой отбор», где уже с большей уверенностью приводит аргументы в защиту происхождения человеческого вида от других живых существ. Вот, например, он пишет:

Если мы обратимся теперь к ближайшим родственникам человека и, следовательно, к животным, наилучшим образом представляющим наших древних прародителей, то найдем, что кисти рук у четвероруких устроены по одному образцу с нашими[38].

У него был свой взгляд и на происхождение этики:

Нравственная природа человека поднялась до своего настоящего уровня отчасти вследствие развития его мыслительных способностей, а следовательно, и здравого общественного мнения, но главным образом благодаря тому, что симпатии человека стали нежнее и шире под влиянием привычки, примера и образования[39].

Он допускал, что нравственность может быть «натренированным» у предков и унаследованным признаком и корень ее лежит в «общественных инстинктах», однако насчет естественного происхождения религии он высказывался категорично:

Невозможно, однако <…> утверждать, что вера врождена или инстинктивна у человека. Но с другой стороны, верование в распространенных повсюду духовных деятелей является, кажется, всеобщей и, по-видимому, составляет плод значительного развития таких способностей, как воображение, пытливость и удивление. Я знаю, что многие ссылаются на наличие этой предполагаемой инстинктивной веры в бога как на доказательство его существования. Но такое заключение слишком поспешно; допустив его, нам пришлось бы верить в существование многих жестоких и злобных духов, обладающих несколько большей властью, чем человек, потому что верование в них несравненно больше распространено, чем вера в благодетельное божество. Понятие о едином и благодетельном творце не рождается, по-видимому, в уме человека до тех пор, пока он не достигнет высокого развития под влиянием долговременной культуры[40].

Он далее пишет, что признает: выводы, следующие отсюда, «будут сочтены нерелигиозными».

В истории наук о человеке размышления Дарвина сыграли большую роль, потому что во многом благодаря ему в европейской интеллектуальной культуре постепенно формируется и утверждается новая парадигма – натуралистическая. Человек рассматривается не в его связи с Богом и священным, но прежде всего как участник естественной истории, точно так же как остальные живые существа. В определении человека как биологического вида нет ничего, что указывало бы на его религиозность как на отличительную черту. Тем не менее, ограничиваясь рамками только естественного происхождения человека, мы должны заключить в натуралистические рамки и все то, что человек изобрел, придумал и открыл.

Понятие «натурализм» придумал известный эволюционист по прозвищу «бульдог Дарвина» Томас Хаксли. Я уже упоминала его, поскольку он автор понятия «агностицизм» и, вообще, он, видимо, очень любил методично формулировать различные термины и делал это удачно, так как многие его придумки стали неотъемлемой частью научной культуры и самих наук о жизни[41]. Размышляя о природе человека, Хаксли писал:

Нет никакой абсолютной структурной линии демаркации между животным миром и нами <…> попытка провести психическое различие столь же бесполезна, поскольку высшие способности чувствования и интеллекта начинают прорастать уже в низших формах жизни[42].

Натурализм он понимает как такой способ описания реальности, который заранее исключает наличие в окружающем мире чего-то сверхъестественного, необъяснимого, и даже если в природе находится какая-то непостижимая тайна, то ее непременно можно и нужно постичь с помощью эмпирических методов.

Натурализм тесно связан с эмпирическими науками, материализмом и атеизмом. Сам Хаксли вложил немало усилий в антирелигиозную критику и в том числе пытался проанализировать события христианской истории с точки зрения науки. Мне нравится выражение философа Рональда Намберса, что натурализм – это «переоценка взаимоотношений между естественным и сверхъестественным»[43]. Эту фразу, как мне кажется, можно интерпретировать так, что натурализм не просто борется со сверхъестественным, критикует и высмеивает его, а скорее подчиняет себе, указывает, что у каждого чуда есть научное объяснение. Проще говоря, любое сверхъестественное имеет естественные причины и физическое основание. В этой картине мира Бог и даже библейски точный ангел будет иметь научное объяснение. Здесь надо сказать, что натурализм почти всегда верен сциентизму, который отводит науке исключительную роль в познании и объяснении реальности[44].

В общем, диалог между религией и наукой в Новое время был отнюдь не гладким, но очень интересным и плодотворным. Мне не хочется описывать отношения классической науки и христианской религии как борьбу противоположностей или вечный спор о природе реальности, потому что это куда более сложная и запутанная история, достойная своей минуты славы (и моих текущих и будущих исследований!). На чем здесь можно сосредоточить внимание, так это на том, что в европейской культуре XIX столетия произошло смещение религии из публичной сферы в приватную. В этот период религиозная вера, как говорят социологи, постепенно становится частным делом каждого индивида, она снижает влияние на политическую сферу и отделяется от государства. Такой процесс в социологии называется секуляризацией, то есть, проще говоря, это возникновение светского публичного пространства. В результате этого процесса мы наблюдаем, как европейская культура снова разделяется на две области – религиозное и светское. Это разделение, похожее на то, о котором говорили феноменологи религии – священное и профанное, – но применимое к социальной сфере, как будто более «приземленное».

В XIX веке религия становится сферой сверхъестественного (supernatural), понимаемого буквально как сверхприродное, недоступное эмпирическому исследованию. Мы могли убедиться в этом на примере феноменологического движения. Священное, будучи предметом необъяснимым и неприкосновенным, всегда хранит в себе тайну, недоступную для научного внешнего изучения, и может быть постигнуто только во внутреннем опыте. Однако диалог религии и науки не завершается на этом разграничении, последняя продолжает «расколдовывать мир», в том числе предпринимая попытки препарировать саму религию. Социолог Макс Вебер в лекции студентам Мюнхенского университета провозглашает следующее:

…мир расколдован. Больше не нужно прибегать к магическим средствам, чтобы склонить на свою сторону или подчинить себе духов[45].

И хотя иронически мы могли бы из двадцатых годов XXI века усмехнуться, что лучше бы нам все-таки склонить на свою сторону духов и заколдовать мир обратно, наука уже кардинально изменила наше восприятие мира. Для человека, получившего научную прошивку, священное становится научной проблемой, а не невыразимой тайной. Означает ли это, что человек из homo religiosus эволюционировал в homo saeculum?

Конечно, я не хочу сказать, что только в XIX веке человек начал размышлять о том, как и почему возникла религия. Все это уже было у древних греков (как и многие другие научные и философские проблемы). К примеру, Диоген Лаэртский сообщает нам о Ксенофане, который открыто критиковал богов и религию. Он говорил, что люди придумали богов, поэтому те так похожи на них самих, и, мол, если бы у лошадей тоже были боги, они, соответственно, были бы похожи на лошадей. Теорию «заговора правителей и священников» тоже придумали очень давно. Секст Эмпирик приводит стихи из драмы «Сизиф» афинского тирана Крития, в которой рассказывается, как некий разумный законодатель изобрел богов, чтобы люди под страхом божественного наказания не нарушали законы. Иногда в литературе эту драму приписывают Еврипиду. В IV веке до н. э. появилась другая известная гипотеза происхождения религии, придуманная философом Евгемером. Он считал, что боги и различные мифологические персонажи раньше были обычными людьми, но со временем, благодаря легендам об их заслугах, стали обожествляться, так и возник религиозный культ.

Многие философы находили источник религии в страхе перед явлениями природы или в более сложных психологических явлениях. Философ Людвиг Фейербах считал, что религия имеет абсолютно антропологические основания: она есть только у человека, потому что он обладает сознанием и самосознанием, а Бог, по его словам, – это как бы некоторая объективация человеком самого себя: «Сознание Бога есть самосознание человека, познание Бога – самопознание человека»[46] и «Откровение божье есть только откровение человеческой природы»[47]. Фейербах считал, что религия происходит из особенностей восприятия себя и окружающей среды, страха и любопытства перед силами природы, и поскольку у нее такие естественные истоки, то она есть нечто психологическое, иррациональное, чувственное.

Пожалуй, самый большой вклад в разработку проблемы происхождения религии сделали культурные антропологи XIX – начала XX века. Их оптика сильно отличалась от «эйдетического видения» феноменологов религии, которые исходили из внутреннего постижения религиозного опыта. Антропологическое исследование – это, напротив, внешнее наблюдение за ним и выведение закономерностей. Мне кажется, что поэтому антропологические теории имеют больший объяснительный потенциал, чем феноменологические: они «расколдовывают» религию, помещают ее в социальный и культурный контекст, где она рассматривается как структура, система из составных элементов.

Основываясь на этнографическом материале, антропологи пытались отыскать первичную форму религии в истории человечества. К тому времени эволюционизм уже начали адаптировать к культурным и социальным теориям. Основоположником классического эволюционизма в антропологии религии считается английский ученый Эдуард Тайлор. Вместе с другом, банкиром и коллекционером Генри Кристи, он отправился в Мексику, где попутно делал этнографические заметки. Об этом путешествии Тайлор рассказал в своей первой книге «Анауак, или Мексика, мексиканцы древние и современные». Вернувшись в Англию, он продолжил свои антропологические исследования. В 1871 году он опубликовал труд «Первобытная культура. Исследования развития мифологии, философии, религии, языка, искусства и обычаев», который впоследствии стал одним из главных текстов в культурной антропологии. Дарвин прочел эту книгу и написал Тайлору: «Она заставит меня в будущем рассматривать религию – веру в душу и т. д. – с иной точки зрения»[48]. Хотя он в те годы сам уже редко высказывался о религии, по всей видимости, работа действительно произвела на него большое впечатление.

В «Первобытной культуре» Тайлор излагает теорию развития сложных форм религии из простейшего элемента – анимизма. Вера в духовных существ – это «минимум религии», своего рода спиритуалистическая философия древних людей, которые таким образом пытались объяснить для себя окружающий мир. Представьте себе, что человеку впервые приснился яркий и реалистичный сон, как он путешествует. Проснувшись, он будет думать: «Что это было? Путешествовал ли я в самом деле?» Его размышления приводят к тому, что, скорее всего, у человека есть двойник, который действительно отправился в путешествие, когда тот уснул. Этот двойник, вероятно, живет внутри него. Он более гибкий, легкий, полупрозрачный, скорее всего, он выходит из отверстий в теле – ноздрей и рта. Духовный двойник. Это его душа. Душа может покинуть тело человека не только во сне, но и при обмороке, во время транса или сердечного приступа, с наступлением смерти. Куда отправляется душа, когда умирает человек? Может ли она выбрать себе другое тело или бродит по земле? Хочет ли душа есть и пить? Испытывает ли она зависть, страх, гнев и другие эмоции? Скорее всего, душа умершего может отомстить или стать лучшим другом. Что я могу сделать для того, чтобы духовные существа мне не навредили? Если духи хотят есть, я поделюсь с ними добычей. Как духи помещаются на земле в таком количестве? Могут ли они обрести новое тело или отправиться на небеса к другим духам? Кто был самым первым духом на земле? Кто создал всех остальных? Из чего? Постепенное расширение анимизма путем размышлений приводит к образованию все более сложных форм религии, в которых появляются культ, ритуал, миф, теология и т. д.

Концепция «дикаря-философа» в дальнейшем критиковалась. Современное переосмысление анимизма критиками Грэмом Харви, Хубертом Фихте, Эдуарду Вивейруш де Кастру и другими фокусируется на том, что анимизм Тайлора был слишком метафизическим, разделяющим культуру людей на спиритуалистическую и материалистическую сферы. Получается как будто, что охотник-собиратель выделял какое-то специальное время для философских размышлений. На самом деле, как пишут современные теоретики, анимизм – это некая материальная связка человека с окружающим миром, а не побочное метафизическое явление. Это наблюдение мне кажется вполне справедливым, я объясняю его тем, что Тайлор не был материалистом. Хотя у него довольно критическая теория, но, на мой взгляд, он тоже довольно эмпатично подходил к своим исследованиям. Вероятно, на это повлияло его происхождение из семьи квакеров.

Друг Чарльза Дарвина политик и ученый Джон Лаббок писал, что первоначальным мировоззрением в истории человечества можно считать атеизм. Он понимает его не как отрицание богов, а как их отсутствие в картине мира, это «естественное состояние дикого и необразованного ума»[49]. Религиозные представления появляются в связи с тем, что человек начинает размышлять по поводу сна, смерти и потери сознания. Даже первые боги, которых придумал человек, пишет Лаббок, были связаны с этим, как, например, в римской мифологии Сомнус и Морс, боги сна и смерти, дети Нокс – богини ночи[50].

Из-под руки Лаббока выходит совершенно противоположный homo religiosus культурный вид. Противоречие этих двух концепций относительно религиозной природы человека снимает французский социолог Эмиль Дюркгейм, объявляя человека homo duplex.

Человек, – пишет он, – во все времена живо ощущал эту двойственность. В самом деле, повсюду он представлял себя состоящим из двух полностью разнородных существ: с одной стороны, тела, с другой – души <…> такое повсеместное и неизменное верование не может быть просто иллюзией…[51]

И далее:

Старая формула homo duplex подтверждается фактами. Наше устройство отнюдь не просто, наша внутренняя жизнь словно бы обладает двойным центром притяжения. С одной стороны, это наша индивидуальность, а точнее – наше тело, на котором она основана; с другой стороны – все, что выражает в нас нечто иное, нежели мы сами[52].

В общем, как говорил Блез Паскаль, человек – одновременно и ангел, и животное, он никогда не может быть чем-то одним. Дюркгейм говорит, что дуализм человека всегда выражается в религиозной форме, и поэтому даже человек, не относящий себя к какой-либо конфессии, все равно чувствует эту двойственность внутри и старается ее каким-то образом оформить в своем мировоззрении.

Собственная двойственность воспринимается человеком как сакральная, а сакральность Дюркгейм рассматривал как неустранимый элемент социальной жизни человека. Священное у него окончательно обретает гравитацию, я бы даже сказала – становится рутиной, потому что он объявляет его

результатами доступной научному анализу психической операции, в высшей степени творческой и плодотворной, которую называют слиянием, общностью множества индивидуальных сознаний, объединяющихся в общее сознание[53].

При этом сакральное не исчезает как явление, оно настойчиво продолжает присутствовать в социальной и культурной жизни человека разумного. Нельзя определить какую-то конкретную форму, хронологическую или географическую точку, когда появилась религия. Дюркгейм утверждает, что религия не начинается нигде, точно так же как и любой другой социальный институт. Религия – социальное явление. Вместе с другими социальными сферами она является естественной и имманентной для общества, которое, в свою очередь, объявляется sui generis. Человек, таким образом, тоже homo religiosus, но уже в некотором новом смысле.

До сих пор, говорит Дюркгейм, происхождение религии пытались объяснить двумя путями – натуризмом (то есть из культа природы) и анимизмом (то есть из культа духов), однако эти две крайности его не удовлетворяют, потому что довольно искаженно трактуют палеопсихологию. Так, например, Тайлор считал, что древний человек не умел проводить различие между одушевленными и неодушевленными предметами, так же как это не умеют делать дети и животные. Однако на самом деле (и об этом пишет впоследствии Герберт Спенсер) детский анимизм не похож на анимистическую картину мира, поскольку ребенок, к примеру, осознает разницу между куклой и человеком, точно так же как животное четко отличает живую муху от неживой. Анимизм как религиозная форма отличается от анимизма вообще тем, что в нем используется категория сакрального. Точно так же романтическое чувство возвышенного при созерцании Альп отличается от подношений горным духам – тем, что оно связано с понятием священного и имеет большое социальное значение. Задача натуралистических теорий религии, стало быть, состоит в том, чтобы найти естественные причины этого.

И мы ничего не объясним в религии, пока не выясним, как возникла эта идея, к чему она относилась и что могло способствовать ее появлению в сознании человека[54].

Влияние Дюркгейма на последующую науку невозможно измерить. В религиоведении его идеи тоже предваряют огромное количество теорий и различного рода наблюдений. Современное когнитивное и эволюционное религиоведение – это в определенном смысле неодюркгеймианство, поскольку религия рассматривается ими как естественное социальное явление, дающее определенные бонусы для участников социального процесса. Дюркгейм доказывал, что ритуалы и верования позволяют членам общества быть более солидарными, и эта проблема тоже рассматривается в эволюционных теориях религии, в частности через понятия альтруизма и группового отбора.

Надо сказать, что теория эволюции тоже имеет очень насыщенную историю развития. Начиная с 1859 года, когда была опубликована книга Дарвина «Происхождение видов», и до сегодняшнего дня эволюционизм является фундаментом для естественных наук, и его роль в научной картине мира уже даже не обсуждается. Сначала теория эволюции двигалась вслепую, затем были открыты законы генетики. За период чуть более 160 лет эволюционизм стали применять не только в науках о жизни, но и в социальной теории, гуманитарном знании. До сих пор существуют попытки объединить эволюцию и креационизм. Теория эволюции собрала немало сторонников и критиков; мне кажется, что справедливо будет сказать о ней как о научной революции.

Под современным эволюционизмом чаще всего понимают «современный эволюционный синтез» или «синтетическую теорию эволюции» (modern evolutionary synthesis, сокращенно СТЭ), которая возникла между 1937 и 1950 годами благодаря советско-американскому биологу Феодосию Добржанскому. Суть СТЭ сводится к тому, чтобы согласовать дарвинизм и генетику. Этот синтез в конце концов привел к объединению вокруг теории эволюции различных естественных наук. Со временем СТЭ тоже стали пересматривать, и возникло движение «расширенной теории эволюции» (extended evolutionary synthesis). Его сторонники предлагают включить в теорию недарвиновские принципы развития (например, принцип «прерывистого равновесия» помимо или вместо дарвиновской постепенной эволюции). В отличие от классического эволюционизма современные эволюционные исследования уходят от иерархичности и градуализма в объяснении того, как развивается природа. В них применяется более гибкая методология, которая действительно позволяет расширить эволюционную теорию, включить в нее синтез и социальные науки тоже, ответить на вопрос, является ли человеческий вид «венцом эволюции».

Науки вообще всегда стремятся к тому, чтобы строить между собой мосты. Сегодня происходит мощная коллаборация разных дисциплин, направлений, школ, методик и т. д. – то, что мы называем междисциплинарным знанием. Предмет исследования тоже не присваивается какой-то определенной наукой или направлением. Гуманитарии изучают грибы, реки, компьютеры, представители естествознания исследуют религию, мораль и любовь. Человека по-прежнему изучают и те и другие, но уже с более критической точки зрения, не как торжество эволюции природы, а как ее самый неоднозначный продукт. Он двусмысленный главным образом из‑за своего разума. Конечно, и раньше в интеллектуальной истории никто не считал человека простым (например, для христианских схоластов, в отличие от единого Бога, человек – это 1+1), но во второй половине ХX века все в очередной раз в этом убедились благодаря возникновению когнитивных наук.

В 1956 году американский психолог Джордж Миллер опубликовал статью «Магическое число семь плюс-минус два», в которой рассказал о своем открытии: кратковременная память человека не может запомнить более 7 ± 2 элементов[55]. Это открытие позже назвали «кошелек Миллера», как бы имея в виду, что в память, как в кошелек, нельзя положить более семи (± 2) монет. Такая же особенность позже была обнаружена и у муравьев[56]. В том же 1956 году на семинаре в Дартмутском колледже американский информатик Джон Маккарти впервые использовал термин «искусственный интеллект», тем самым расширив понятие интеллекта вообще: теперь он не только прерогатива человека разумного. К тому времени Алан Тьюринг и Джон фон Нейман уже поставили проблему мышления машин и его сравнения с человеческим разумом[57], а Марвин Мински защитил первую диссертацию, посвященную нейронной сети[58]. В 1957 году вышла в свет книга, перевернувшая представление о языке и мышлении, – «Синтаксические структуры» американского лингвиста Ноама Хомски[59]. Началась когнитивная революция[60]. Психология, лингвистика, компьютерные науки, антропология, нейробиология, философия и другие науки образовали междисциплинарную область исследования человеческого и нечеловеческого мышления как процессов переработки информации. Для когнитивных наук эволюционизм стал полезным фреймом, и со временем их сотрудничество привело к появлению новых дисциплинарных областей (например, эволюционной психологии).

Первоначально в когнитивных науках получает широкое распространение «компьютерная метафора» человеческого разума, то есть его сравнение с устройством компьютера. Утверждалось, что мозг – это естественная вычислительная машина или система обработки информации. Вместе с тем философы пытались разгадать, чем в таком случае является сознание: функцией деятельности нейронов, ментальным состоянием мозга или, может быть, некоторой иллюзией? Американский философ Хилари Патнэм придумал мысленный эксперимент «Мозги в бочке»[61] (или, лучше сказать, в колбе), который демонстрирует всю парадоксальность человеческого сознания. Предположим, говорит Патнэм, что злодей-ученый отделил мозг какого-то человека и поместил его в отдельный сосуд, подключив к компьютеру. Компьютер может воздействовать на мозг таким образом, что тот, если захочет, к примеру, поднять руку, действительно почувствует, как рука поднимается, будучи при этом спрограммированной компьютером. Мозгу под таким влиянием может казаться, что он человек, который спит, ест, хлопает в ладоши, молится, выбирает наряд на праздник, однако на самом деле вся его реальность лишь провокация компьютерной программы. Означает ли это, что человек – это его мозг? Радикальный материализм отвечает положительно. Перефразируя известную шутку, получается, что триллионы клеток с четко определенными целями и функциями собрались вместе, чтобы сформировать единый организм, который по воскресеньям ходит в церковь. Кто знает, может быть, если мы заберемся глубоко в человеческий мозг, то найдем там «нейрон Бога».

Глава 3

Мозг и религиозный опыт

Сколько мистиков, столько и мистических состояний.

Уильям Джеймс

Как устроен мозг религиозного человека? На этот провокационный вопрос можно сразу дать ответ: так же, как у любого человека вообще, не важно, верит ли он в предсказательную силу Таро или учится в медицинском. Прежде чем прийти к какому-то консенсусу по этому вопросу, ученые изучали связь религии с физическими состояниями человека. Это были не только психологические тесты, но и крупные лабораторные проекты с использованием дорогостоящей медицинской техники. Можно говорить даже об отдельной дисциплине, изучающей связь религии с телом человека, и это – биология религии. Для скептически настроенных читателей это название, вероятно, покажется слишком вызывающим, но ведь нельзя игнорировать наличие целой массы экспериментальных исследований религиозных переживаний. В этом направлении проделана большая работа, несмотря на то что многие проблемы до сих пор не получили пристального внимания.

Религиозный опыт, безусловно, вызывает определенные физиологические эффекты: медитация и молитва успокаивают (вот почему надо молиться перед сном, а не листать ленту в социальных сетях!), песнопения и ритуальные танцы могут вызывать трепет и мурашки, жертвоприношения обычно связаны со страхом и экстазом, и это мы пока не говорим о религиозных видениях и более специфических религиозных практиках.

В 1960‑х годах начался бум экспериментального исследования религиозного опыта[62]. Идейно и хронологически всплеск интереса к эмпирическому изучению религии совпадает с началом возникновения контркультуры, когда в Европе и США массовую популярность приобретают эзотерические духовные практики, опыты по достижению «расширенного сознания», мистицизм, медитация, трансперсональная психология, употребление психоактивных веществ и т. д. В тот период многие эксперименты по изучению религиозного и мистического опыта даже не были, строго говоря, научными экспериментами и зачастую проводились учеными и психологами на себе. Хотя было довольно много случаев такого смешивания научных и ненаучных опытов наблюдения, все же экспериментальные исследования религии – это отдельное направление в науке о религии.

Самое первое «медикализированное» исследование религиозности было проведено еще в 1935 году Терезой Бросс и Чарльзом Лабри[63]. Они отправились в Индию с портативным электрокардиографом, чтобы изучить остановку дыхания и сердечный ритм у йогов. Ученые выдвинули гипотезу, что некоторые религиозные практики способны приводить верующего в состояние гибернации, подобно животным, которые впадают в спячку. Более того, существовали сведения, что некоторые йоги могут сохранять жизненные функции, даже будучи захороненными заживо, и эти данные надо было научно проверить. В результате ученым удалось установить эффект произвольного изменения метаболических процессов под воздействием определенных психических состояний, которые достигаются при медитации и специальных положениях тела.

В СССР подобными исследованиями занимался академик Сергей Николаевич Давиденков, создатель теории нейрогенетики и нейрофизиологического объяснения «освобождающего» эффекта магических и религиозных ритуалов[64]. К сожалению, все исследования в этом направлении были прерваны в 1948 году по идеологическим причинам[65].

В 1950‑х годах в экспериментальном изучении религии начался новый этап, связанный с использованием инновационного метода – электроэнцефалографии. Если вы проходили такую медицинскую процедуру, то наверняка знаете, что электроэнцефалография – это неинвазивный метод исследования электрической активности мозга. Специальный прибор регистрирует колебания нейронов и в качестве результата выдает специальную схему, на которой обозначены мозговые волны, обозначаемые буквами греческого алфавита. Каждый из ритмов соотносится с определенной активностью мозга, и по ним можно зафиксировать состояние пациента или испытуемого.

При помощи электроэнцефалографии ученые стали исследовать мозговую активность во время совершения религиозной практики, и особый интерес состоял в изучении эффектов медитации. В 1948–1957 годах Басу Кумар Багчи и Марион Венгер провели исследование практикующих йогов, изучив в общей сложности сорок пять человек в пяти разных лабораториях в Индии[66]. В 1955 году известный французский невролог Анри Гасто с коллегой провел эксперименты с участием семи индийских практиков медитации, демонстрирующих погружение в состояние самадхи[67]. В 1957–1960 годах коллектив японских ученых под руководством Томио Хираи предпринял сравнительное электрофизиологическое исследование практиков йоги и последователей дзен-буддизма[68]. Во второй половине ХX века появилось множество научных работ, посвященных таким экспериментам. В целом результаты этих исследований показали, что медитация действительно влияет на изменение активности ритмов головного мозга. Ученые фиксируют увеличение резонанса альфа-ритмов[69], что означает, что испытуемые находились в расслабленном состоянии бодрствования[70]. Это открытие привело к тому, что в 1970‑х годах медитацию стали считать полноправным терапевтическим средством и в психологии, и в медицине в целом. Электроэнцефалография применялась не только для изучения медитации, впоследствии этот метод позволил вплотную подойти к биологическому сравнительному исследованию различных религиозных практик и их сопоставлению с нерелигиозными.

В 1980–1990‑х годах в лабораторных исследованиях религии начинают применять томографию[71]. Это очередной прорыв в биологии религии, потому что томограф позволяет рассмотреть структуры мозга в процессе их функционирования, а значит, у ученых появился шанс соотнести религиозность с определенным участком головного мозга. Были выдвинуты разные гипотезы насчет того, в какой части мозга можно обнаружить источник религии. Самой популярной стала так называемая «гипотеза лимбического маркера» (limbic marker hypothesis[72]), согласно которой религиозные переживания зависят главным образом от активности лимбической системы головного мозга[73].

Лимбическая система – это зона ответственности за эмоции. Однако с этой территорией мозга есть одна существенная проблема, и, чтобы с ней разобраться, нам придется обратиться к некоторым особенностям нейроанатомии. В 1960‑х годах американский нейроученый Пол Маклин предложил научному сообществу эволюционную модель триединого мозга. Согласно этой концепции, строение человеческого мозга подразделяется на три независимые части в соответствии с тем, как мозг эволюционировал. То есть самый древний, «первичный» участок мозга – это так называемый рептильный мозг, который отвечает за базовые функции жизнедеятельности организма: сон, мышечные реакции, дыхание, кровообращение. Благодаря рептильному мозгу мы не должны осознанно контролировать эти процессы, то есть, например, нельзя забыть сделать вдох и выдох (за исключением случаев ужасной генетической болезни, которая называется «синдром Ундины» – в честь нимфы, которая наложила проклятие на своего возлюбленного, и он разучился дышать).

Вторая часть триединого мозга – мозг млекопитающих, или, собственно, интересующая нас лимбическая система. В ее структуру обычно включают такие анатомические части, как гипоталамус (центр гормонов), амигдала (миндалина, потому что она похожа на миндаль), гиппокамп («морской конек» в буквальном переводе с древнегреческого; хотя он, конечно, не похож ни на какого морского конька, а выглядит скорее как рулет). В лимбическую систему входят еще некоторые участки мозга, но четкого списка этих структур нет, поскольку результаты исследований показывают, что лимбическую систему нельзя считать отделенной от третьей части триединого мозга Маклина, а именно неокортекса, отвечающего за когнитивные функции. Чтобы в этом убедиться, нам даже не нужно скачивать сложные статьи на PubMed, достаточно обратиться к своему опыту. Когда человек чем-то сильно расстроен, вряд ли он сможет сосредоточиться на скрупулезной мыслительной работе, требующей логических построений; и наоборот, мысли о том, что мы лишь маленькая крупица звездной пыли во Вселенной, вызывают экзистенциальные ощущения, страх, тоску или чувство возвышенного.

Тем не менее идея триединого мозга оказалась настолько интуитивно понятной, что даже сейчас она продолжает оставаться популярной. В свое время всем известный Карл Саган написал про эволюцию человеческого интеллекта книгу под названием «Драконы Эдема», которая была полностью основана на модели Маклина и даже получила Пулитцеровскую премию. В нейронауках эта концепция получает критику. Несмотря на это, такой анатомический концепт, как лимбическая система, во многом способствовал разъяснению природы эмоций и других важных функций организма. В частности, одна из главных задач лимбической системы – обоняние (обонятельные луковицы тоже относятся к этой части мозга), поэтому иногда ее еще называют «риненцефалон» (буквально «нюхающий мозг»).

Итак, как может быть связана религия с лимбикой? Мы уже выяснили, что, согласно гипотезе, религиозный опыт зависит от активностей структур, входящих в лимбическую систему. Так, в одном из экспериментов ученые выясняли, что происходит в мозге во время такой духовной практики, как глоссолалия. В пятидесятническом движении глоссолалия – элемент религиозного обряда, который называется «говорение на языках»: согласно Первому посланию к Коринфянам (12: 8–10), он является одним из девяти даров Святого Духа. Экспериментальные исследования показали, что во время совершения глоссолалии повышается активность миндалевидного тела, что свидетельствует о сильном эмоциональном возбуждении. Кстати, в том же эксперименте ученые выяснили, что участки мозга, связанные с речевой деятельностью, активизируются, напротив, в состоянии медитации[74].

Однако все же лимбическая гипотеза религиозного опыта не прошла проверку. Надо сказать, что ее тестированием занимались в том числе представители нейротеологии[75]. Это интеллектуальное направление возникло благодаря американскому ученому Эндрю Ньюбергу и его коллеге и учителю Юджину д’Аквили[76]. Нейротеологию обычно отделяют от когнитивного религиоведения, которое также занимается эмпирическим изучением религиозности, отчасти из‑за того, что сам Ньюберг симпатизирует некоторым духовным практикам, а отчасти из‑за его концептуальной опоры на нейрофеноменологию, которая отличается от антропологических теорий религии. Когнитивное религиоведение и биология религии, в свою очередь, стремятся быть холодной наукой о жизни (life science), по-сциентистски преданной своему эмпирическому методу. Различия между нейротеологией и этими дисциплинами не всегда заметны и, наверное, не так важны, поскольку результаты экспериментальных исследований, которые проводят представители обоих интеллектуальных «лагерей», вносят вклад в единую биологическую модель религиозности человека.

Когнитивная исследовательница религии Нина Азари выносит окончательный приговор лимбической гипотезе.

В целом, – пишет она, – гипотеза лимбического маркера выдвигает концептуализацию религиозного опыта как коренящегося в примитивной рефлекторной реакции мозга, для которой мысли и убеждения испытуемого имеют мало значения (если вообще имеют)[77].

Вместе с коллегами они провели комплексное исследование[78] с использованием позитронно-эмиссионной томографии, выбрав в качестве испытуемых членов Свободной евангелической фундаменталистской общины в Германии, очевидно идентифицирующих себя как религиозных, и студентов Дюссельдорфского университета, не относящих себя к категории верующих. Замысел эксперимента состоял в нейросканировании испытуемых в процессе чтения религиозного текста (им дали двадцать третий псалом из Библии), веселого текста (немецкий детский стишок) и текста с нейтральным содержанием (телефонная книга). Исследование показало, что вне зависимости от характера текста у всех испытуемых была зафиксирована активная деятельность префронтальной коры, тогда как активация лимбических структур наблюдалась только при чтении текста с веселым содержанием.

По идее, если бы религиозность зависела только от активации «эмоциональных» участков мозга или, наоборот, вызывала всплеск такой мозговой активности, то эффект от чтения псалма (тем более что он действительно очень красивый и волнующий) был бы незамедлительным, но, по всей вероятности, мы можем сказать только то, что, вопреки уважаемому господину Шлейермахеру, религиозный опыт – это не только чувство, но и мышление. Нейробиолог Антонио Дамасио в книге «Ошибка Декарта» пишет, что главная оплошность Картезия состояла в том, что он разделил эмоции и мышление, хотя на самом деле они тесно связаны между собой и не противоречат другу. Дамасио выносит на обсуждение «гипотезу соматического маркера» (somatic marker hypothesis), согласно которой эмоциональные процессы влияют на принятие решений даже в большей степени, чем логическое мышление. «Соматические маркеры» – это физиологические эффекты, вызванные эмоциональными реакциями: например, отвращение связано с тошнотой, а тревога с повышенным сердцебиением. Дамасио считает, что эмоции лежат в основе сознания в целом, поэтому человек – не столько деятельность коры головного мозга, сколько появление некоторого «Я» в стволовых структурах, там, где коренятся его ощущения.

Однако все еще непонятно, что делает опыт религиозным. Помните, психолог Уильям Джеймс в книге «Многообразие религиозного опыта» описывает религиозные практики как нечто проживаемое, как лихорадочное душевное состояние, обладающее высоким эмоциональным диапазоном? Религиозность воспринимается как нечто сентиментальное и очень личное. Религиозный опыт по формату может быть индивидуальным или коллективным, но самое главное – он всегда переживается по поводу связи со сверхъестественным высшим существом. Конечно, в психологии религии нет категории особых религиозных чувств, и, по всей очевидности, эмоциональные переживания, связанные с религиозными верованиями и практиками, хоть и являются компонентом религиозного опыта, не имеют какой-то специальной физиологической причины. Как говорит психолог Джейсон Слоун:

Мозг, который проверяет счета, любуется картинами, болеет за футбольную команду и делает многое другое, – это тот же самый мозг, что позволяет нам молиться богам, приносить жертвы богиням, изгонять демонов и бояться привидений[79].

Религиовед Иштван Цахес отмечает, что ученые, исследующие религиозный опыт, вне зависимости от объектов исследований, часто говорят о совершенно разных феноменах[80]. Исследование Нины Азари и ее коллектива заставляет задуматься над тем, что именно мы ожидаем, когда принимаемся исследовать религиозность. Ну то есть когда мы хотим посмотреть, что происходит в мозге человека, когда он медитирует, камлает или разговаривает на языках Духа Святого, то задачи исследования более или менее понятны, но когда, напротив, мы решаем отыскать в мозге источник религиозности, то сталкиваемся с проблемой, что́ именно понимать под религиозным опытом. Тогда, если предположить, что религия зависит от активности мозга, а не только вызывает определенный нейрофизиологический эффект, то можно спровоцировать религиозный опыт путем стимуляции определенных участков, отвечающих за религию. Получается, мы даже можем заставить Докинза поверить в ангелов?

Канадский ученый Майкл Персингер неиронично проводил такой эксперимент, пытаясь воздействовать на мозг Докинза[81] при помощи специального прибора, называемого «шлем Бога». Профессор Персингер вместе с коллегой Стивеном Кореном разработали специальную систему нейронной стимуляции «Шива», которая включает в себя прибор для магнитного воздействия на височные доли головного мозга. Он полагал, что мистический/религиозный опыт возникает из‑за микросудорог в этом участке[82], поэтому магнитная стимуляция позволит спровоцировать религиозные ощущения, и это, в частности, чувство присутствия невидимого субъекта. Считается, что гипотеза Персингера подтверждается рядом экспериментов, однако все еще не ясно, о каких именно переживаниях идет речь. Чувство божественного присутствия? Ощущение благоговения? Впрочем, Докинзу так и не удалось пережить мистический опыт, у него лишь немного закружилась голова и дыхание стало неровным. Персингер смущенно пояснил, что, вероятно, чувствительность височных долей Докинза ниже среднестатистической.

Итак, мы можем сказать, что те ощущения и мысли, которые мы называем религиозными, не имеют определенного источника в мозге человека, так что религию нельзя «включить» или «выключить». В очередной раз это свидетельствует нам о том, что человеческая природа – сложная система, а сам человек одновременно и механизм, и организм. Религиозность в системе природы человека – это комплексное явление, состоящее из множества кубиков (building blocks, как выражается исследовательница Энн Тэйвс).

До сих пор я говорила о религии и религиозном опыте как о чем-то единичном, целостном и определенном. Однако чем глубже мы погружаемся в естественно-научный дискурс о религии, тем прозрачнее становится само это понятие, и вот уже после всех этих лабораторных экспериментов непонятно, что именно мы тут исследуем. Все дело в том, что мы неизбежно сталкиваемся с таким методологическим приемом, как редукционизм, то есть объяснение сложных явлений с помощью законов, свойственных более простым. В случае биологических теорий религии ученые стремятся объяснить такое сложное явление, как религия, посредством уже известных биологических законов.

То есть с точки зрения натурализма, если человек испытывает сильное эмоциональное возбуждение по поводу какого-то религиозного события (например, Рождество), то это не потому, что Бог заставляет его себя так чувствовать, а потому, что его тело функционирует так же, как если бы человек испытывал яркие ощущения по поводу какого-то нерелигиозного события (например, рождения ребенка). Здесь мы наглядно видим, что религиозное и нерелигиозное события не могут быть разделены между собой, потому что они оба редуцированы к одинаковым биологическим механизмам. Однако после всех этих манипуляций мы все равно продолжаем считать Рождество религиозным событием, а рождение ребенка – нерелигиозным, и, более того, наоборот, в наши дни Рождество многие считают обычным светским праздником, а во многих культурах рождение ребенка – это религиозный ивент, сопровождающийся специальными верованиями и ритуалами. Так или иначе, категория религиозности фигурирует в нашем сознании, даже когда мы ее препарируем на лабораторном столе.

Редукционизм не очень любят в гуманитарных и общественных науках, но, как мне кажется, к нему надо относиться по-философски, как к инструменту, который подходит для использования лишь в определенных случаях, там, где он действительно может пригодиться (мы же не берем вилку, чтобы почистить картошку). Дэвид Дойч в «Структуре реальности», критикуя редукционизм, объясняет, что тот, в общем-то, равен своим противоположным методологическим стратегиям[83]. Я полагаю, что в религиоведении мы можем использовать как редукционизм, так и холизм. Биология религии в таком случае становится одним из методологических подходов к изучению религиозности и вносит большой вклад в понимание религиозной природы.

Религиовед Илка Пюсиайнен говорит:

У религии нет своей собственной сущности; это неоднородная категория, а вопрос соотнесения феномена к разряду религиозных решается путем соотнесения его с прототипическими религиозными феноменами. Определение религии – это псевдопроблема религиоведения, которой уделяли слишком много внимания, не продвинувшись при этом в ее решении. Не так просто отделить религию от не-религии[84].

Как возможна наука о религии, если ее предмет не определен?[85] Мне кажется, что с этой проблемой тоже можно справиться. Во-первых, стоит обращать внимание на классические религиоведческие тексты, в которых действительно сделаны большие шаги к пониманию феномена религии. Во-вторых, наука о религии применяет аналитические и критические методы именно для того, чтобы постичь структуру религиозного.

Биологический редукционизм в религиоведении все еще находится на стадии дискуссии. Часть биологических теорий склонны сближать религиозность с психическими расстройствами или заболеваниями, заключая, что у них, скорее всего, одна нейрофизиологическая природа. Майкл Персингер считал, что религиозный опыт у больных височно-долевой эпилепсией намного ярче. Или вот, например, Роберт Сапольски в лекции «Биология религиозности» половину выступления посвящает шизофрении и открыто намекает, что это два схожих состояния. Поясню, что по большей части это относится к тем религиозным практикам, которые связаны с измененными состояниями сознания, однако не все религиозные ритуалы являются психопрактиками, даже при том, что они могут оказывать определенное воздействие на психику человека. Здесь мы вторгаемся на еще более проблематичное и дискуссионное поле – в психиатрию и антипсихиатрию, где идет настоящая научная и гуманитарная битва за психику человека.

Измененные состояния сознания, такие как экстаз, транс, гипноз, не имеют полного и понятного объяснения. В европейской культуре они по большей части расцениваются как «ненормальные». Психолог Чарльз Тарт писал:

Человек живет и функционирует в различных состояниях сознания, и разные культуры сильно отличаются в понимании, использовании и отношении к ИСС (измененные состояния сознания. – А. З.). Многие «примитивные» народы, например, считают, что практически каждый нормальный взрослый человек способен входить в транс или может стать одержимым богом, тот же, кто не способен на это, считается психологическим калекой. Представьте, каким несовершенным покажется американец человеку из этой культуры[86].

При этом измененные состояния сознания, так же как и феноменологический опыт священного, характеризуются невыразимостью и потерей чувства времени. Мистический опыт в целом чаще всего рассматривается как ядро религиозной практики, ее, можно сказать, цель: узреть божественное во всем его величии, получить божественное вдохновение, возвыситься и т. д. Когнитивное религиоведение, конечно, не обходит стороной мистицизм и точно так же экспериментальным образом пытается выяснить, какие естественные причины могут иметь мистические переживания вроде сомнамбулического транса, оргиастических, делириозных и экстатических состояний, припадков одержимости, видений, разного рода галлюцинаторных эффектов и т. д.

Различные религиозные ритуалы иногда включают в себя специальные способы достижения мистических состояний, в том числе использование наркотических и галлюциногенных веществ и алкоголя. Как писал Олдос Хаксли:

Проблема пристрастия к наркотикам и чрезмерному пьянству – не просто дело химии и психопатологии, освобождения от боли и конформности с плохим обществом. Это еще и проблема метафизики – проблема, можно сказать, теологии[87].

Отношение к психоделическим веществам различается в разных религиях, но они занимают в религиозном опыте не последнюю роль. Некоторые исследователи считают, что употребление различных энтеогенов – так называются психоактивные вещества, которые используются для достижений мистических состояний, – имело колоссальное влияние на развитие культуры.

Психологии мистического опыта посвящено огромное количество трудов. Как мне кажется, если мы отделяем «мистическое ядро» религиозного опыта от всех остальных эмоций и состояний, то мистический опыт будто намного легче поддается описанию, чем религиозный, у которого в биологическом отношении нет своей изюминки, если человек не слышит голоса, не впадает в экстаз и не наблюдает видений. В 1962 году психиатр Уолтер Панке провел эксперимент по изучению влияния употребления псилоцибина на религиозные переживания[88]. В качестве испытуемых были выбраны студенты-теологи Бостонского университета. Их поделили на две группы: участникам первой дали по капсуле псилобицина, а другая группа получила никотиновую кислоту. В результате представители первой группы описывали свой опыт как более яркий и впечатляющий по сравнению с теми, кто получил плацебо. Панке потом беседовал с испытуемыми на протяжении последующих шести месяцев, и многие участники эксперимента, которые принимали псилобицин, утверждали, что их религиозная жизнь улучшилась благодаря полученному опыту. Однако не имеем ли мы здесь дело с эффектом плацебо? И, перефразируя Джеймса, можно ли сказать, что в трансе, вызванном закисью азота, возможны настоящие метафизические откровения?[89]

Мистический опыт – это некоторая игра мозга, но мне кажется, что и от этого определения он не становится окончательно расколдованным. Первый русский психиатр Виктор Хрисанфович Кандинский исследовал такое любопытное явление, как псевдогаллюцинации. В отличие от «настоящих» галлюцинаций они возникают только в психике больного, который воспринимает их не обычными органами чувств, а как бы «внутренним слухом» или «внутренним зрением». При этом больной часто убежден, что образы, которые он видит, – это результат внешнего воздействия, они переживаются интенсивнее, чем, скажем, воспоминания, и представлены в детальных подробностях[90]. Мистический опыт тоже характеризуется как некий «внутренний голос», и, вероятно, он может быть соотнесен с феноменом «внутренней речи», описанным Львом Выготским.

В целом многие нейрофизиологические и психологические аспекты сущности мистического опыта до конца не изучены, и, на мой взгляд, дело совсем не в том, что мы приближаемся к самым рубежам науки, когда исследуем возможности человеческого мозга; скорее наоборот, мы сталкиваемся с ограничениями, например с таким, что мистический опыт – это субъективный комплекс переживаний, поэтому подвергать его концептуализации довольно трудно. В конце концов, научное объяснение должно охватывать все аспекты того, что оно изучает.

Согласитесь, что мы никогда не сформулируем однозначный и четкий ответ на вопрос, что такое религия целиком. Именно поэтому нужно изучать ее по частям, анализируя те практики и представления, которые считаются религиозными в одних культурах и секулярными в других. Используя экспериментальные методы, биология религии дает нам понимание того, что религиозный опыт естественен для человека, потому что связан с его телом. Физиологические эффекты религиозных ощущений можно зафиксировать научными приборами – так мы можем глубже понять природу тех или иных религиозных явлений, а также соотнести одни переживания с другими похожими, вызываемыми другими стимулами.

Религиозный опыт – это не только эмоциональные состояния и реакции, сюда включены еще и мысли, убеждения, вера, образы, ритуальные действия, молитвенные слова, поэзия, музыка, живопись, ношение головных уборов и нарядов – от вышитых золотыми нитями до монашеского одеяния, коммуникация с людьми, коммуникация с Богом в молитве, медитация, видения ангелов, измененные состояния сознания, одержимость духами, жесты, мимика, телодвижения, чтение священных текстов, раскаяние в грехах, размышление над сложным выбором, жертвоприношения, уплата десятины, крики, шепот, воспитание детей, обмен подарками и многое другое. Небольшое скопление нейронов, конечно, не сможет справиться с такой нагрузкой, для этого нужен весь мозг со всеми его естественными способностями. А желательно – весь организм.

Глава 4

Ген Бога

Если у вас есть дети (не обязательно свои, может быть, просто знакомые дети любого возраста), попросите их нарисовать Бога. Как думаете, нарисуют ли они седого дедушку, сидящего на облачке, или человека в лучах солнца с нимбом?

Детские рисунки сверхъестественных существ, и особенно богов из разных религиозных культур, – это кладезь материалов для сравнительного изучения религии. Самые ранние исследования детской религиозности датируются рубежом XIX–XX веков и связаны в основном с проблемами религиозного воспитания. По мере того как развивались науки о детях, расширялась и тематика работ[91]. Детское сознание часто сопоставляется с «дологическим» мышлением, и, хотя это понятие уже давно считается устаревшим, детская психология позволяет исследовать некоторые структурные элементы психики человека на разных стадиях его развития.

Одним из первых к проблеме детской невербальной религиозности подошел Эрнест Хармс в 1940‑х годах[92]. Он изучил около пятисот детских рисунков, чтобы понять, являются ли религиозные идеи результатом самостоятельного детского размышления о вере. Результаты исследования показали, что, напротив, дети склонны представлять Бога так, как об этом рассказывали им родители, и это, очевидно, некоторый общий религиозный нарратив, характерный для культуры региона (Хармс проводил свое исследование среди американских детей из евангелических семей).

Наиболее крупный исследовательский проект по изучению детских рисунков Бога был реализован в Университете Лозанны в 2000–2019 годах. В рамках этого проекта ученым удалось собрать обширную базу данных – это детские религиозные изображения, выполненные в католических и протестантских приходах в Швейцарии, в религиозных школах США, а также рисунки, сделанные детьми в православных школах Санкт-Петербурга и общеобразовательных учреждениях Бурятии, собранные детским психологом и исследовательницей Жаргалмой Дандаровой.

Эксперимент «детские рисунки Бога» проводился среди детей разного возраста. Их просили нарисовать Бога, намеренно исключая влияние детей друг на друга. То есть, например, если ребенок спрашивал: «Могу ли я нарисовать Иисуса Христа?» – было важно, чтобы его не услышали другие дети, иначе это могло бы иметь воздействие на их представления. Далее детям предлагалось описать рисунок так, как если бы они рассказывали о том, что изображено, слепому человеку, после чего они заполняли небольшой опросник[93].

Результаты исследований детского религиозного воображения демонстрируют нам тот факт, что идея Бога не врожденная, точно так же как и религиозность сама по себе не передается по наследству, а приобретается в процессе социально-культурного опыта. Иначе говоря, можно сказать, что ребенок верующих родителей, скорее всего, тоже будет верующим, но его религиозные представления не заложены в пренатальном опыте или в генетических данных, а будут приобретены в процессе повседневной коммуникации с верующими родителями, сверстниками, пастором, в целом с его социальным окружением.

Достигая определенного возраста, человек начинает переосмыслять свою религиозность и сталкивается с личностным выбором в отношении религиозных верований. В этом смысле Хармс, которого я упоминала ранее, верил в то, что для развития религиозной свободы важно позволить детям самостоятельно формировать собственные религиозные убеждения, предоставляя им больше пространства для свободного размышления о Боге вопреки догматическим ограничениям, чтобы дети, взрослея, не разочаровались в религии.

Долгое время ученые считали, что религия лишь результат социального научения. Однако, если бы это было так просто, мы бы могли поверить в старую концепцию о том, что человек – это «чистая доска» или «чистый лист»[94], который, словно губка, впитывает религиозные представления, будучи изначально нерелигиозным. Стало быть, предположим, если заменить религиозное воспитание на естественно-научное, то религия забудется и исчезнет, так как передача религиозных традиций прекратится и люди перестанут в них нуждаться. В таком ключе рассуждали, например, просветители в XVIII веке. Тем не менее, несмотря на эффекты секуляризации, религия не исчезла полностью, а, даже наоборот, воплотилась в новых формах.

В то же время открытия в генетике продемонстрировали, что концепция tabula rasa несостоятельна. Современная эволюционная теория говорит нам о том, что индивидуальное развитие человека зависит не только от социальной среды, в которой он воспитывается и живет, но и от генетической наследственности. Вопрос о том, сколько человеку дано от природы, а сколько посредством воспитания (nature versus nurture), – это философская проблема природного и социального предопределения[95], вокруг которой ведут споры уже очень давно.

Здесь мы сталкиваемся лицом к лицу с другой, в отличие от «чистого листа», крайностью – биологическим детерминизмом, который, как известно, сильно идеологизирован и имеет печальные этические и гуманитарные последствия. Часто натурализм в социальных и гуманитарных науках воспринимают в узком смысле именно как биологический детерминизм. Конечно, биология религии, о которой шла речь в предыдущей главе, занимается поиском физиологических причинно-следственных связей религиозного опыта, размышляет о том, какова может быть его телесная природа. Однако в данном случае под биологическим редукционизмом я имею в виду узкую ультимативную позицию, согласно которой социальная жизнь человека полностью определяется его биологией и, стало быть, его поведение в обществе будто можно регулировать соответствующим вмешательством. Наверное, сюда же можно отнести популярное выражение о людях как о «мясных мешках», когда оно используется неиронично.

Мне не хочется здесь воспроизводить подробную критику биологического редукционизма с примерами из учебника истории, я только хочу подчеркнуть, что между натуралистическим подходом в гуманитарных науках и биологическим детерминизмом есть огромная разница. Натурализм – это междисциплинарная научная перспектива, которая исходит из того, что человек – это культурно-биологическое существо, где обе части его природы находятся в отношении некоего концептуального баланса. Человеческая культура при этом понимается не как что-то совершенно противоположное биологии, наоборот, это две составляющие единой природы, которая находится в процессе постоянной эволюции: она циклична, подвержена изменениям, мутациям, и у нее нет никакой прогрессивной цели – человек явно не является достойным венцом эволюции (впрочем, как и другие живые существа, какими бы великолепными с нашей точки зрения они ни были).

Основатели эволюционной психологии Леда Космидес и Джон Туби объясняют, что культура – это «произведенный продукт эволюционировавших психологических механизмов, которые принадлежат индивидам, живущим в группах»[96]. Согласно такому достаточно сухому пониманию культуры, одной из наших задач в науке становится всестороннее описание того, как разум человека был инкультурирован, что именно предшествовало такому эволюционному повороту[97].

Вместе с тем биологический детерминизм делает существенный перекос в сторону биологии, игнорируя тот факт, что культура вообще-то тоже имеет большое эволюционное значение. Здесь мы можем задать вопрос, а как быть с генетикой, ведь она все-таки оказывает влияние на развитие. В эволюционной биологии стараются уйти от геноцентризма примерно с 1970‑х годов благодаря дискуссиям о том, как формируется фенотип, то есть совокупность внешних и внутренних признаков организма, приобретенных в результате индивидуального развития (таких, например, как рост, цвет глаз, группа крови, форма носа и т. д.)[98].

Считается, что набор индивидуальных характеристик зависит не только от генотипа, но и от окружающей среды, а также от случайных изменений. Таким образом, от вопроса «природа или воспитание» мы переходим к проблеме «гены или окружающая среда». Биолог Массимо Пильюччи, до того как написать бестселлеры по популярному стоицизму, размышлял над тем, что мы знаем об эволюции организма вообще[99]. По его мнению, синтетическая теория эволюции, объединяющая различные естественно-научные дисциплины под своим крылом, делает акцент на генетическом развитии, в то время как на самом деле в эволюционном процессе задействованы не только генетические изменения, но и другие механизмы, поэтому эволюционный синтез наук необходимо расширить и включить туда новые концепции, такие как эволюционная способность (evolvability), фенотипическая пластичность (phenotypic plasticity), эпигенетическая наследственность (epigenetic inheritance), адаптивный ландшафт (adaptive landscape) и т. д.

Эпигенетический подход в ряду современных эволюционных концепций – это еще одна попытка уйти от геноцентризма. Сам термин «эпигенетика» происходит от более раннего понятия «эпигенез», которое использовали еще древнегреческие врачи и философы: приставка «эпи» означает «на чем-либо». В истории науки эпигенез – это позиция, которая противопоставляется преформизму, то есть учению о том, что в половых клетках уже содержатся структуры, предопределяющие развитие зародыша и дальнейшее развитие организма. Эпигенез, наоборот, рассматривает развитие организма через последовательные стадии. Считается, что первую теорию эпигенеза изложил Аристотель в трактате «О возникновении животных».

Эпигенетика, в свою очередь, имеет несколько значений. В узком смысле это раздел современной генетики, посвященный изучению активности генов во время роста и деления клеток. Но в целом это понятие может использоваться для описания любого негенетического механизма эволюции, то есть в дополнение к нему.

В современном эволюционизме существуют различные подходы и направления, которые значительно расширяют его возможности. Развивается и эволюционная психология, о которой пророчествовал Чарльз Дарвин[100]. Во многом благодаря новым эволюционным подходам, как говорит биолог Александр Марков, «сегодня наука уже вплотную подобралась к „самому святому“ в человеке»[101].

Итак, заложена ли религиозность в наших генах и, может быть, мы могли бы говорить не только о биологии религии, но и о генетике религии? Дин Хеймер, автор книги «Ген Бога: как религия встроена в наши гены»[102], считает, что индивидуальная склонность человека к духовному и мистическому опыту предопределена вариацией гена SLC18A2. В номенклатуре генов он еще обозначается VMAT2 (vesicular monoamine transporter 2) по названию кодируемого им белка, участвующего в переносе нейромедиаторов, широко известных дофамина, серотонина, норэпинефрина, гистамина[103].

При этом Хеймер утверждает, что то, что он понимает под «индивидуальной склонностью к духовности», не означает, что человек генетически предрасположен быть религиозным. Честно признаться, работа Хеймера мне не кажется достаточно понятной, но не из‑за обилия незнакомых терминов, а скорее потому, что он необоснованно смешивает язык биологической науки и понятия из логотерапии и экзистенциальной психологии (например, «самотрансценденция») для объяснения третьего явления – духовности, которую, впрочем, каким-то определенным явлением и не назовешь.

Книга Хеймера получила много научной и публичной критики, в том числе, например, от известного научно-популярного писателя Карла Циммера[104]. Некоторые ученые даже проводили эксперименты по изучению экспрессии гена VMAT-2 у верующих и нерелигиозных людей и пришли к однозначному выводу: не только гены, но и среда влияют на развитие религиозности[105]. В результате мы снова приходим к тому, что говорить о врожденной религиозности невозможно, поскольку это не какая-то определенная биологическая черта, а целый комплекс эффектов биологии и культуры человека.

Мы все еще можем задать свои вопросы о наследственности религии такой науке, как генетика поведения. Эта дисциплина изучает наследование врожденных форм поведения, в том числе темперамента и индивидуальных психологических характеристик. Генетику поведения человека иногда еще называют психогенетикой, она существует как бы на стыке двух соответствующих наук.

Один из наиболее распространенных методов генетики поведения – сравнительный анализ пар близнецов, разлученных в детстве или совместно проживающих. Часто проводят эксперименты по сопоставлению членов приемных семей. Ученые пытаются выяснить, в какой степени семейное сходство может быть генетическим – или оно зависит в большей мере от воспитания в определенных условиях. Исследования еще усложняются тем, что в само понятие «среда» включается довольно много компонентов, ведь человек воспитывается не только в рамках каких-то узких семейных правил. Факторы среды – это и социально-экономический статус семьи, и способы общения со сверстниками, и многое другое.

Как я уже писала ранее, религиозные представления по большей части обусловлены средой, в которой воспитывается и живет человек. Однако индивидуальные генетические показатели являются как бы общим фоном для личного выбора человека в течение жизни. В детском и подростковом возрасте человек главным образом проявляет свою религиозность так, как его этому учат родители. Это неудивительно, поскольку дети из религиозных семей обычно ходят в церковь по воскресеньям, поют гимны, молятся и отмечают религиозные праздники вместе с родителями, так что семейное влияние на индивидуальную религиозность достаточно сильное.

По мере того как человек взрослеет и родительское воздействие на него снижается, наследственные факторы, напротив, начинают влиять сильнее, поскольку личный религиозный выбор отражает глубинные и отчасти генетически обусловленные склонности и интересы[106]. Степень наследуемости – это тоже непростой биологический концепт. Генетики определяют степень наследуемости по корреляции между наличием различных аллелей гена (вариативных форм) и выраженностью какого-либо признака. Генетическая склонность к наличию какой-либо черты оказывается, таким образом, относительной, поэтому иногда ее роль совсем небольшая, а в других случаях – преимущественная. Поэтому не исключено, что у верующих родителей могут быть дети-атеисты. Впрочем, одной прямой причины никогда не бывает достаточно для объяснения, почему одни дети религиозны, а другие нет.

Индивидуальная религиозность человека чаще всего зависит от среды. Он может совершать свой выбор, например, под влиянием пастора или духовного наставника, но нельзя забывать о том, что это воздействие не похоже на то, как наносят надпись на чистый лист, ведь у человека уже есть целый набор индивидуальных характеристик, среди которых, впрочем, нет специфических религиозных черт. Хочу опять процитировать Маркова: «Мы не раки, и у нас не два нейрона для принятия решений, а миллиарды»[107] (при всем уважении к ракообразным). Организм и среда – это сложные системы, и мы пытаемся объяснить их устройство и взаимодействие путем редукции их составляющих к простым закономерностям и вычислительным моделям.

Человек живет и развивается в определенной культуре. Его эволюционное развитие – это совместная эволюция культуры и генов, или, по-другому, генно-культурная коэволюция, биокультурная эволюция или теория двойного наследования (dual inheritance theory, или DIT). Эта концепция была разработана в эволюционизме в 1980‑х годах Чарльзом Ламсденом и Эдвардом Уилсоном[108], но сама идея, как это обычно бывает, появилась еще раньше, и я нахожу это в каком-то смысле забавным, но знаменитое энгельсовское «труд сделал из обезьяны человека» – это идейный предок теории двойного наследования[109].

В концепции биокультурной эволюции естественный отбор рассматривается лишь как общий механизм эволюции. Напомню, что в дарвиновской теории эволюции естественный отбор – главная причина эволюционного процесса, то есть все видообразования, адаптации и другие изменения происходят потому, что выживают наиболее приспособленные особи и как для индивидуального организма, так и для целого семейства важно приобрести эволюционные адаптации, или «фичи», чтобы иметь больший шанс на успех в эволюционном соревновании. Так, например, млекопитающие когда-то были маленькими насекомоядными зверюшками, но со временем многие семейства млекопитающих стали крупными хищниками.

Дарвин понимал естественный отбор по аналогии с селекцией, которая является искусственным отбором особей. Вокруг естественного отбора ведутся научные дискуссии до сих пор, и существует ряд недарвиновских гипотез о том, как осуществляется эволюционный процесс. Я полагаю, что естественный отбор действительно главный аспект эволюционных изменений популяций живых существ и видов, но, при всех его разнообразных формах (стабилизирующий, дестабилизирующий, половой, групповой и т. д.), он может быть не единственным механизмом; вероятно, отбор – это не всегда отбор на успех, а еще и на сложность и разнообразие. Впрочем, это еще одна тема для дискуссии.

Концепция естественного отбора становится настоящим испытанием для культурного и социального эволюционизма. Присутствует ли естественный отбор в эволюции культуры и общества? В 1975 году энтомолог Эдвард Уилсон опубликовал книгу, которая стала началом широкого интеллектуального движения и научной дисциплины под названием «социобиология». На примере муравьев Уилсон пытался показать, что в основе социального поведения лежат эволюционные механизмы: такие, как, например, естественный отбор. Позднее Уилсон напишет книгу о человеке и его социально-эволюционных стратегиях по завоеванию всей Земли. Однако критики усмотрели в его теории неэтичные выводы и обвинили Уилсона в социальном дарвинизме, а социобиологию большим злом.

Социальный дарвинизм – это другая, «темная» сторона применения естественного отбора в объяснении механизмов социальной и культурной эволюции, и, я думаю, нет необходимости приводить здесь критику и исторические примеры его развития и применения в общественной практике. Это мировоззрение детерминистично. Оно фокусируется на узком понимании естественного отбора («выживает сильнейший», а не «приспособленный», что, конечно, разные вещи), игнорируя, например, роль альтруизма в эволюции. Помимо всего прочего, его проблема еще и в том, что оно рассматривает причины социально-культурной эволюции только по аналогии с биологической, в то время как на самом деле культура и биология действуют не параллельно, а взаимонаправленно и совместно пишут естественную биокультурную историю человека[110], как об этом говорит теория двойного наследования. Кроме того, исключительная роль естественного отбора в современном эволюционизме обсуждается с учетом новых теорий.

Один из наиболее ярких примеров того, как культура повлекла за собой генетические изменения, – появление у человека гена усвоения лактозы. Считается, что непереносимость молочного сахара когда-то была нормой, однако постепенное введение в рацион различных молочных продуктов позволило человеку выработать толерантность к лактозе[111]. В свою очередь, употребление молока может быть связано не только с тем, что древние люди решили попробовать что-то новенькое, но еще и с тем, что они использовали молоко в регулярных ритуальных практиках, как это происходило, например, в древнеиндийской культурной традиции[112].

Иногда воздействие культурных практик на биологические изменения объясняют эффектом Болдуина. Это теория, которая была придумана американским психологом Джеймсом Болдуином в 1896 году (!): он рассматривал участие в эволюционном отборе признаков, полученных индивидом в процессе обучения. Проще говоря, если индивид научился каким-то полезным навыкам, то, по Болдуину, отбор будет совершаться на приобретение этого навыка последующими поколениями; таким образом культурное научение может направлять эволюцию. Например, если животное сообразит, что нужно залезть на дерево, чтобы спастись от преследования хищника, да еще и научит этому своих детей, то этот хитрый навык имеет высокую вероятность к отбору у будущих поколений, которые будут быстрее этому учиться, а затем он может стать врожденным инстинктивным поведением.

Когда-то похожую теорию выдвигал Жан Батист Ламарк в «Философии зоологии». Он считал, что отработка какого-то навыка («упражнение органа») у особи приводит к наследованию этого навыка у потомков. Однако Болдуин имеет в виду не прямой эволюционный эффект, а постепенное усвоение случайной мутации, которое в конце концов приводит к взаимному влиянию поведения и генов друг на друга. Получается, что введение в рацион молочных продуктов вызвало случайные генетические изменения, после чего люди стали все чаще пить молоко, и в конце концов изменился генотип: люди получили способность усваивать молочный сахар во взрослом возрасте (что, в свою очередь, повлияло на разнообразие ассортимента на рынке молочных продуктов и т. д.)[113].

Природа меняется. У нее нет застывших экологических сред, за которые велась бы жесткая эволюционная конкуренция среди живых организмов, как в той игре, где надо бегать по кругу и успеть занять свободный стул. Механизмы генно-культурной коэволюции на самом деле более гибкие и сложные, чем мы можем себе представить. Так, индивид (или группа особей) не просто приспосабливается к уже готовой среде, но еще и формирует ее, приспосабливает под свои потребности, меняет настолько же, насколько и она меняет его в ответ (или даже интенсивнее). Эта теория в современном эволюционизме называется «конструированием ниш» (niche-construction). Среда и организм с точки зрения этой теории взаимно влияют друг на друга. Джозеф Бюльбулия пишет, что тогда «религиозная ниша» – это

система организованного поведения и знаний, вместе с любыми артефактами и символическими структурами (музыка, тексты, религиозная архитектура), которые поддерживаются, сохраняются, совершенствуются и передаются благодаря тому, что мы обладаем соответствующими когнитивными способностями[114].

Особенность человеческой эволюции состоит в том, что человек активно преобразовывает окружающую его среду (или, точнее, окружающие среды). Можно сказать, что его культура – это одновременно и инструмент освоения мира, и среда, которая находится под постоянным влиянием человеческой деятельности[115]. В конце концов, культура может пониматься как аспект человеческого фенотипа. Леда Космидес и Джон Туби пишут, что фенотипом человека являются, в частности, «человеческие умы, человеческое поведение, артефакты и вся человеческая культура как биологический феномен»[116].

В процессе эволюции человек как бы присваивает различные элементы внешней среды для приобретения необходимых ему навыков, тем самым ускоряя изменение своих внешних и внутренних особенностей. Вот, скажем, чтобы млекопитающие могли стать хищниками, им потребовалось довольно много времени: нужно было отрастить когти, увеличить клыки да еще и самим увеличиться в размерах. Человек, чтобы увеличить свою экологическую нишу, стать не только собирателем, но и охотником, изобрел оружие[117] и приготовление еды на костре[118]. Или вот, например, чтобы переносить низкие температуры, животным потребовалось либо перестроить свой организм (научиться впадать в анабиоз, как лягушки, или изолировать себя при помощи жировой ткани), либо мигрировать в более благоприятные и теплые места (как это происходило, например, в ледниковые периоды). Человек же использовал фрагменты окружающей среды, чтобы обезопасить себя от переохлаждения: надел шкуру убитого медведя, зажег костер, изобрел систему центрального отопления. Вуаля, он может покорить даже самый суровый север! В общем, этот ряд человеческих изобретений можно продолжать бесконечно. Но нельзя забывать о том, что человеческому телу тоже пришлось трансформироваться в процессе эволюции.

Такую особенность развития человека я предлагаю называть экзоэволюцией[119]. В переводе с древнегреческого «экзо» означает «снаружи», «извне». Эта приставка используется, например, в понятии «экзопланета» для обозначения планет, которые находятся вне Солнечной системы. Есть еще слово «экзогенный» – происходящий извне. Астробиологию, которая занимается проблемой возникновения живых существ на других планетах, иногда называют экзобиологией. Для человека[120] экзоэволюция будет означать способ его эволюционного развития путем присоединения элементов внешней среды к своему фенотипу. Проще говоря, когда человек минимально изменяет свое тело в процессе эволюции, но по максимуму использует культуру, чтобы эволюционировать. Эту стратегию он развивает в том числе при помощи языка и своего символического мышления, которые появляются в результате генно-культурной коэволюции и, в частности, трансформации человеческого мозга. Кроме того, вероятно, здесь мы тоже можем наблюдать эффект Болдуина.

На мой взгляд, понятие «экзоэволюция» довольно точно выражает особенность эволюции человека и может быть полезным для объяснения религии. Экзоэволюция появилась и существует как элемент некогда возникшей человеческой культуры. Ее возникновение стало возможным благодаря тому, что человек эволюционировал определенным способом, поэтому религия может быть частью его фенотипа, как и другие его культурные черты. Религиозность не является генетически врожденной, она не передается по наследству, но формируется благодаря сложному сочетанию различных предрасположенностей, факторов среды и случайностей, а не генами едиными[121].

Глава 5

Символическое животное

Жили-были Великая Мать и Великий Отец. Они находились в бесконечных водах, скрытые под голубыми и зелеными перьями. Вокруг было все холодное и безмолвное, но вот пришло к ним Слово. Великая Мать и Великий Отец стали говорить между собой и решили, что нужно сотворить мир. Сначала были созданы земля, долины, горы и реки. Затем создали они животных, лесных человечков, оленей, птиц, пуму, ягуаров, ехидн, лесных духов, хранителей чащ. Великая Мать и Великий Отец сказали животным: «Назовите наши имена! Восхваляйте нас!» – но животные только могли пищать, свистеть, кудахтать, они не были способны произнести Слово. Тогда Великая Мать и Великий Отец пожелали создать человека. Сначала сделали они человеческое тело из глины. Но глина оказалась слишком мягкой, она расплывалась, падала вниз, лицо было скошено. Она намокла в воде и не могла даже стоять.

Тогда Великая Мать и Великий Отец решили посоветоваться со Старцами, из чего лучше сотворить человека. Они бросили жребий зернами кукурузы и семенами ците[122] и решили создать человека из дерева: мужчину из дерева ците, а женщину из сердцевины тростника. Деревянные фигуры имели лица людей, но у них не было разума, они бесцельно блуждали на четырех деревянных ногах, пока их плоть не стала трухой. Деревянные люди не восхваляли Создательницу и Творца, они не заботились о животных, не кормили собак, поедали все вокруг, оставляя за собой почерневшие от сажи горшки. И тогда животные, горшки и камни очага заставили страдать деревянных людей, и те побежали так быстро, как могли. Они карабкались на деревья, хотели укрыться в пещерах, но деревья и пещеры не давали им убежища. Лица и рты деревянных людей были искалечены. Говорят, что их потомки – обезьяны, вот почему они так похожи на людей.

Это история неудачных попыток сотворения человека из древней индейской книги – «Пополь-Вух»[123]. Честно признаюсь, я не была свидетелем создания человека из глины и из дерева, но для того, чтобы представить этот сюжет и пересказать его вам, мне понадобились только воображение, язык и еще кое-какие девайсы моего мышления. Да и вам тоже, чтобы понять и представить эту картинку, потребовалось воспользоваться определенными когнитивными инструментами, вне зависимости от того, произошла эта история на самом деле или нет. В наших с вами умах это предание ожило так, как будто мы увидели его перед собой на экране, ну или, по крайней мере, мы без особых умственных усилий поняли, что происходит.

Благодаря психическим механизмам человек может осуществлять культурную деятельность, творить мифологию и искусство, писать романы и сценарии к фильмам, а потом превращать их в сериалы и т. д. Все это еще и символическая деятельность. Символизация лежит в основе мифологии, литературы, религии, но нам подарил эту способность не Прометей, а сама природа. Философ Сьюзен Лангер характеризует способность человека к символотворчеству как его естественную потребность, точно такую же, как ориентация в пространстве, питание, передвижение и т. д.[124] Выходит, что нельзя так просто взять и отказаться от своей наполненной символами культуры и вернуться в дикие первозданные леса, потому что в конце концов мы начнем символизировать и их тоже.

Символ, в отличие от знака, не просто указывает на наличие в настоящем, прошлом или будущем какого-то предмета, он позволяет представить некоторую реальность или предмет, даже когда тот не находится в непосредственном ощущении или, может быть, вообще не существует. Символ – это, можно сказать, то, что субъект подразумевает. О символизме и символических способностях разума написаны тысячи книг, как и о «мифологическом мышлении». Здесь, конечно, я не ставлю задачи описать все разработки в этой области, поскольку меня главным образом интересует то, что относится к религии и позволяет ее объяснить.

Символическое мышление тесно связано с человеческим языком и обеспечивается им же. Я говорю «человеческий язык», чтобы никого не ввести в заблуждение, ведь у всех живых существ есть свой язык. Справедливо будет заметить, что растения и животные общаются при помощи знаков, хотя это не делает их коммуникацию глупой или примитивной. На мой взгляд, нечеловеческие животные не глупы, и, если мы говорим об их мышлении – что бы под этим ни подразумевалось, – оно просто другое. Я склонна согласиться, что даже само слово «язык» вряд ли подходит для обозначения способов коммуникации деревьев и зверей, – только если мы понимаем его очень широко. Мне кажется, что наиболее подходящий термин – понятие из эволюционной биологии «сигнал», но об этом чуть позже.

Человеческий ум и, соответственно, язык действительно отличаются от животного во многом из‑за символической насыщенности. Из-за этого вся человеческая реальность другая, более «искаженная», чем, например, у кошек или птиц. Религия, мифология, искусство, философия и наука определяют не только мысли человека, его поведение также сообразуется с этими мыслями, ощущениями и в конце концов формирует представление о физическом мире, поэтому можно сказать, что человек живет в мире своих фантазий, ведь воображение[125] – это основание для предметизации окружающего мира, долговременной памяти, символотворчества и, как следствие, ошибок. Как говорит Лангер:

Если бы наш кишечник делал столько ошибок во сне, сколько мозг, мы после первого же кормления грудью должны были умереть от несварения[126].

Почему в человеческой культуре есть астрология, свадьба, Твин Пикс и гравюры Альбрехта Дюрера, из‑за чего культура животных представляется более простой и естественной? Потому что животным всего этого не нужно. Однако не думаю, что производство символов – это какая-то супергеройская креативная способность людей. Справедливости ради, животные тоже обладают навыками, недоступными человеку. Символическая деятельность, как и ее продукт – культура, естественна с этой точки зрения. Разница между голодным мяуканьем и молитвой о хорошем урожае заключается в том, что второе более абстрактное, сложное и символическое. Человек – символическое животное.

Антрополог Терренс Дикон говорит, что в эволюционной истории человека есть определенный символический порог (threshold), переступив который он начал наполнять окружающий мир символами[127]. Он стал способен говорить о себе во всех этих множественных homo: faber, symbolicus, viator, loquens, ludens и т. д. Но прежде чем это произошло, потребовалось немало времени, чтобы усвоить язык, научиться им пользоваться, сделать его своим инструментарием и развивать.

В конце концов, язык тоже символ – например, Бог, Который создает разные аспекты мира, буквально проговаривает их названия: «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет» (Быт. 1: 3). У философа Ойгена Розенштока-Хюсси есть выражение «Бог заставляет нас говорить», вся его философия диалога о том, что вербально-символическая деятельность – это божественная практика. Вот, например, здесь:

Я чувствую, открываю, испытываю принуждение говорить, или долг молчать, или радость слушать. Подчиняюсь ли я заповеди говорить или молчать, в любом случае я нахожусь в некотором потоке, который омывает меня со всех сторон. Поток рассчитывает на мою способность плыть по течению или против него. Задержимся здесь немного дольше, чем это кажется необходимым языковедам. Поскольку они остаются приверженными к своим грамматическим орудиям пытки, от них ускользает нечто такое, что мне кажется самым главным. От них ускользает отношение между Богом и человеком, между силой языка и способностью к языку, то есть между Отцом, Сыном и Святым Духом[128].

Думаю, поток, о котором говорит господин Розеншток-Хюсси, – это поток символов, в который вовлекается весь человеческий опыт.

В натуралистических теориях происхождение языка и способности к производству сложных символов – это эволюционный прецедент, связанный с социальностью. Существует довольно много различных теоретических наблюдений насчет происхождения языка[129]. Например, с точки зрения генетики развитие способностей к членораздельной речи и соответствующее строение черепа и лица может быть связано с геном FOXP-2 (forkhead box protein – P2 gene). Часто говорят также о происхождении языка из звукоподражания. У Макса Мюллера есть забавный список таких гипотез: «гав-гав», или теория кукушки – о том, что человек прежде имитировал звуки животных; «пух-пух» – о том, что первые слова были восклицаниями от боли, удовольствия и прочих ощущений; «динь-дон» – о том, что ранние слова человека отражали резонанс вибрирующих звуков вещей вокруг него; «йо-хо-хо» – теория о том, что язык возник в результате ритмичного коллективного труда, вызывающего ритмичные коллективные звуки («хо» как выдох); и, наконец, «та-та» – теория, которая была добавлена к списку чуть позже, о том, что первые слова появились в результате движений языка, имитирующих жесты рук и движений других конечностей человека[130].

Означает ли все это, что язык и религия возникли одновременно? Сложно сказать, потому что происхождение того и другого имеет довольно широкий временной диапазон. Считается, что свидетельства первых религиозных представлений древних людей – это погребения[131]. Археологические находки в пещерах Ля Шапелль-о-Сен (Франция), Схул и Кафзех (Израиль), Шанидар (Ирак), Тешик-Таш (Узбекистан) и других местах могут указывать на намеренный характер захоронений неандертальцев, и если у них существовал какой-то ритуал, то, стало быть, им требовался язык, чтобы его провести. Есть также предположения, что символическое мышление или его предпосылки были уже у гейдельбергского человека, о чем могут свидетельствовать находки на стоянках Атапуэрка на севере Испании. Там было найдено рубило из розового кварца, которое не имело никаких следов использования, поэтому археологи предположили, что оно было изготовлено специально для ритуала погребения.

Гипотеза коэволюции языка и ритуала позволяет интерпретировать наличие коммуникации и ритуального поведения у шимпанзе и бонобо, имеющих наиболее близкие родственные связи с homo, как «проторелигию». Кроме того, замечают также, что слоны тоже проводят своего рода ритуал погребения, как бы отдавая дань уважения умершим родственникам, а затем скорбят о них. Вообще, у животных наблюдается довольно трепетное отношение к смерти. Однако, как мне кажется, это больше относится к феномену социальности, в то время как религия, на мой взгляд, начинается именно с символического представления чего-либо. Если нам удастся понять то, как на самом деле животные относятся к смерти, жизни, способны ли они создавать абстрактные понятия, то, наверное, мы сможем говорить в полной мере об их религии. Но достаточно ли мы умны, чтобы судить об уме животных?

Не всякий ритуал религиозный, так же как и не всякая коммуникация символическая, поэтому религия – это сложное явление, которому, скорее всего, предшествуют ритуал и общение, но их одних недостаточно, чтобы верить, например, что твоя душа после смерти отправится в другое место, поэтому тебе надо совершать при жизни праведные поступки, чтобы, когда существа с телом человека и головами пса и птицы соответственно взвесили твое сердце на весах, оно оказалось легче перышка[132].

Конечно, это религиозное представление относится уже к более позднему периоду развития культуры, чем, скажем, некоторые архаичные формы религиозности. Тем не менее религия имеет когнитивно-символическую природу, поэтому ее истоки, на мой взгляд, необходимо искать в абстрактной деятельности (например, в создании антропоморфных изображений или статуэток), которая может иметь «неутилитарный характер» и требует главным образом воображения. Антрополог Дэн Спербер в книге «Переосмысливая символизм» пишет, что символическая интерпретация – это скорее не процесс декодирования, а импровизация, основанная на неявном знании и подчиняющаяся бессознательным правилам. Этим он отходит от семиологической точки зрения на символ, которая рассматривает символизм прежде всего в его социально-коммуникативной функции. Символизм, заключает Спербер, это когнитивный механизм, то есть автономный инструмент, который наряду с перцептивными и концептуальными механизмами участвует в формировании знаний и функционировании памяти. При этом символизация не происходит лишь из чувственного опыта человека, она часть врожденного ментального «оборудования», которое делает опыт возможным[133].

В поисках истока символического мышления археологи исследуют и интерпретируют использование красной охры в пещерной живописи палеолита[134]. Сам по себе пигмент не имел утилитарного значения у охотников-собирателей, поэтому считается, что его стали использовать в символических и ритуальных целях, например при создании наскальных изображений. При этом красный цвет пигмента, скорее всего, приобрел двойственное символическое значение крови, опасности, смерти, жизни, сексуальности благодаря эмоциональным ассоциациям у художника и зрителей.

Когнитивный археолог Дэвид Льюис-Уильямс обращает внимание на то, что при интерпретации символизма наскальной живописи важно еще иметь в виду факторы создания изображения. Он считает, что ограниченное темное пространство пещеры, визуальные и геометрические образы, а также расположение изображений связаны с измененными состояниями сознания, то есть художники, вероятно, буквально испытывали галлюцинации[135].

По мнению Льюиса-Уильямса, наскальная живопись – это свидетельство верхнепалеолитического шаманизма, и исполнители рисунков входили в транс для того, чтобы войти в царство духов. Однако мне кажется, что автор просто недооценивает роль воображения и памяти в создании наскальной живописи. Вероятно, наскальную живопись можно считать своего рода выражением невербальной религиозности, но, на мой взгляд, лучше назвать палеолитическое искусство символической формой.

Понятие «символическая форма» придумал философ Эрнст Кассирер. Мне кажется, что натурализм и символическая философия Кассирера, вопреки его определенному философскому идеализму, могут многое дать друг другу и обогатить наш теоретический запас в науке о религии и в философии религии. В частности, я, вслед за Кассирером, понимаю символ довольно широко и использую его понятие «символическая форма», чтобы сказать, что конструирование определенной среды человек производит благодаря символическому мышлению. То есть, чтобы мир для человека был каким-то, ему необходимо присвоить какое-то качество, и это происходит благодаря символическим формам – по Кассиреру, это язык, миф, искусство и наука. Для него символические формы – это

формы чеканки бытия; они не просто отпечатки наличной действительности, а директивы <…> того <…> процесса, в котором реальность конституируется для нас как единая и многообразная, как множество форм, спаянных в конечном счете единством смысла[136].

Развивая идею символических форм в натуралистическом («новом», как у Лангер) ключе, можно сказать, что в эволюционной истории символическое животное становится хозяином Земли благодаря своему символическому мышлению. Женевьева фон Петцингер в книге «Первые знаки» пишет, что палеолитические рисунки можно также интерпретировать как средство коммуникации охотников-собирателей, которые не просто изображали «что придет им в голову», а записывали важную для практической деятельности и даже выживания информацию[137]. То есть такая символическая форма способствовала конструированию экологической ниши посредством картирования знания, и наскальная живопись вроде такой майнд-мэп. Наверное, здесь мы тоже можем усмотреть эффект Болдуина: использование символического инструментария как эволюционной стратегии способствовало спонтанному развитию неокортекса, которое, в свою очередь, привело к усложнению и коэволюции символических форм, одной из которых является религия.

Религиозный символизм, можно сказать, действует как экзоэволюционный когнитивный инструмент, позволяя человеку осваивать новые среды при помощи воображения и преодолевать трудности, которые возникают в этом процессе. Если мы говорим об эволюционной конкуренции, то для такого соперничества человек активно использует различные символические артефакты. Так, например, для того, чтобы испугать врага при столкновении с ним, животному, помимо всего прочего, необходимо воздействовать на него агрессивной мимикой и громкими звуками. Однако, согласитесь, человеческие способности в этом плане довольно ограниченны: он может насупить брови, показать зубы (которые используются им только для пережевывания пищи, но вряд ли могут служить оружием или напугать конкурента), закричать, засмеяться или заплакать. Для усиления устрашающего эффекта человек проявляет изобретательность и отдает задачу запугивания, так сказать, на аутсорс, например маскам и громким ритмичным шумам или звукам, наподобие тех, что издают барабанщики[138].

При этом соперничество предполагает конкуренцию не только с другими животными, но и с вымышленными существами, которые имеют тот же онтологический статус, что и реальные. Этот круговорот воображения в биокультуре выстраивается вокруг эмоций типа страха, любопытства, ярости и т. д., он усложняется по мере того, как развивается и меняет свои функции сопутствующий ему символизм. Маска в конце концов оказывается не только ритуальной, но и театральной, карнавальной, защитной, карательной, скрывающей лицо свидетеля или преступника, медицинской, посмертной, погребальной и т. д.

Маски, выполняющие свою культурную функцию отпугивания злых сил, выглядят ужасающе, какими они и должны быть. Человеку хватает воображения не только чтобы представить себе, как должно выглядеть лицо очень страшного существа, но еще и чтобы, надев маску, перевоплотиться в него. Теперь он готов победить противника и предотвратить его зло, даже если тот остается невидимым. Являются ли эти продукты религиозного воображения побочными в эволюционной истории или они все же зачем-то нужны, мы узнаем позже.

Клод Леви-Стросс в работе «Путь масок» отмечает, что у разных масок может быть различная по насыщенности мифология. Он рассказывает про символизм ритуальной маски dzonokwa в ритуальной традиции индейцев племени квакиутль:

В более общем виде термин dzonokwa обозначает класс сверхъестественных существ, чаще всего женских существ, но, каков бы ни был их пол, наделенных большими женскими грудями. <…> dzonokwa живут в самой чаще леса, это свирепые великанши, а также людоедки, похищающие у индейцев детей, чтобы съесть их. Вместе с тем они поддерживают с людьми двойственные отношения – то враждебные, то наделенные определенным сотрудничеством[139].

Ваятелям квакиутль нравится изображать dzonokwa, это маска, в которой превалирует черный цвет, с усами, впалыми, как у покойника, щеками и пустыми глазницами. Рот сделан так, будто чудище произносит «у! у!». Танцор, надевающий маску dzonokwa в сакральном ритуале, притворяется сонным, как бы желая, чтобы людоедка потеряла сознание, в то время как она сама обладает магической способностью усыплять и сделает это, если танец прекратится.

Мифология, пластика и ритуал dzonokwa, на мой взгляд, демонстрирует то, как маска становится не только «голым» артефактом, но и целым символическим комплексом. Маска проживается как ритуал, как событие, как нарратив, как опыт, дает социальный и эмоциональный эффект – смею предположить, что так человек племени квакиутль организует свою хозяйственную деятельность и свою жизнь, символически-опытным путем осваивает окружающий мир, в котором живет страшная dzonokwa. Однако символическая деятельность, как я постараюсь показать далее, не претендует на исключительный прагматический смысл, это не только лишь адаптация. В конце концов она вытекает из потребности человека к символическому преобразованию собственного опыта, и мозг – это специальный орган, осуществляющий такую деятельность, как бы «трансформатор».

Мифология, – пишет Кассирер, – лишена реальности вне сознания; однако хотя она осуществляется лишь в его определениях, то есть в представлениях, однако это осуществление, сама эта последовательность представлений, не может быть вновь как таковая лишь представлена, она должна действительно иметь место, действительно происходить в сознании[140].

Религия, каким бы странным вымыслом она ни была, обладает реальностью, конструирует ее, и, наверное, даже в большей степени, чем наука, потому что религиозный мир проживается.

Вместе с тем нельзя сказать, что религиозный опыт из‑за такой его особенности недоступен для языка научных теорий и соответствующего моделирования. Мирча Элиаде считал именно так, поэтому его история религии – это попытка описать религиозное сознание изнутри, ведь он полагал, что внешнее описание не откроет всю суть религиозного опыта. Мне кажется, что в таком же ключе можно рассуждать о том, доступен ли человек сам себе как объект научного исследования? Если нет, тогда все науки о человеке оказываются просто бесполезным занятием. Я все же предпочту верить в объяснительный потенциал науки, ведь человечество уже сделало некоторые шаги по направлению к тому, чтобы объяснить себя и свою культуру. Феноменологи тоже писали о символической реальности человека, пытаясь вникнуть в то, что именно подразумевает человек, когда, например, строит храм как «центр мира» или «пуп Земли». Однако вживание в религиозный опыт не дает никакого объяснения, почему человек это делает вообще, какие жизненные бонусы он от этого символизма получает.

У меня есть гипотеза, что символотворчество как способность возникает в связи с многокомпонентной мозаичной средой, в которой живет и развивается человек. В эволюционной истории он учится осваивать различные типы ландшафта и климата, поэтому его знание об окружающем мире, вероятно, из‑за этого также становится мозаичным, как и его мышление, с помощью которого он его приобретает. Поскольку символизм входит в структуру знания, то сами символические формы становятся сложными, как и его среда обитания. Во время своего эволюционного путешествия человеку приходится ассоциативно складывать различные части средовой мозаики. С другой стороны, это вовсе не означает, что развитие культуры и религии можно объяснить исходя из строгого географического детерминизма.

Антрополог Юрий Березкин исследовал распространение мифологических нарративов в историко-географическом срезе и пришел к заключению, что зависимость содержания фольклорно-мифологических нарративов от природной среды не кажется очевидной, поскольку большинство мотивов не имеют отношения к климату и ландшафту[141]. Мне кажется, здесь стоит говорить о взаимовлиянии среды и культуры, как это объясняется в теории конструирования ниш. Более того, некоторые реальные примеры доказывают, что семантика религиозных представлений не подчиняется полностью климату и рельефу: например, священное животное в Индии не является таковым в Пакистане, хотя у этих стран единые географические параметры. Христос в буквальном смысле является Христом в Африке, точно так же как и на других континентах. Для того чтобы религия возникла, требуется символическое переосмысление среды. К примеру, культ Сына Неба у тюрко-монгольских кочевых народов Центральной Азии, скорее всего, связан с соотнесением неба со значением постоянства, ведь небо – это, в общем-то, единственный стабильный элемент в природной среде их проживания.

Итак, символы можно интерпретировать как экзоэволюционные инструменты для преобразования среды, поскольку они используются как орудие и при этом извлечены из нее же. В этом моменте будто уже невозможно определить, где пролегает граница между организмом и его экологической нишей, такое ощущение, что индивид становится средой самому себе, которую создал при помощи своего разума. Я полагаю, что такие спекуляции могут привести к каким угодно философским выводам, например к солипсизму, если у нас не будет достаточных оснований считать, что среда, которую я осваиваю, – это нечто другое по отношению ко мне[142].

В похожем ключе материальная культура трактуется в теории активного экстернализма (active externalism), которая также называется гипотезой расширенного сознания. Энди Кларк и Дэвид Чалмерс, авторы этой теории, считают, что интеллектуальные артефакты (например, записные книжки или мобильные гаджеты) – это как бы «внешняя когнитивная подсистема субъекта». Отсюда, например, смартфон – это продолжение человеческого сознания, его расширение. У Кларка и Чалмерса читаем:

Определенно кажется, что эволюция благоприятствовала встроенным возможностям, которые особенно приспособлены для паразитирования на локальной среде, чтобы уменьшить нагрузку на память и даже изменить природу самих вычислительных задач[143].

Можно согласиться с тем, что основная эволюционная траектория человека – экстернальная, то есть внешняя, потому что его стратегии – это чаще всего функциональные приспособления среды. Однако если жировая ткань млекопитающих как эволюционная адаптация для поддержания терморегуляции все же часть их организма, то одежда человека, выполняющая такую же функцию, – это не его тело, хотя она может оказывать различные психологические эффекты. Точно так же, когда я беру нож, чтобы порезать овощи, то четко осознаю, что нож – не продолжение моей руки. Короче говоря, экстернализм не должен быть слишком активным. Я тоже не представляю свою жизнь без смартфона с интернетом, но все же он расширяет мои способности, а не мое сознание. Данные, которые человек хранит на внешнем жестком диске, не тождественны тем, которые хранятся у него в долговременной памяти. Эта дискуссия требует прояснения понятий «сознание» и «субъект». Более того, здесь мы столкнемся с определением телесности, поскольку быть субъектом, по моему мнению, – это быть «привязанным» к определенному телу. Вот почему искусственный интеллект нельзя, как мне кажется, назвать в полной мере субъектом: он начинает существовать в момент, когда мы к нему обращаемся.

Вполне возможно, что экзоэволюционный подход может претендовать на позицию «пассивного экстернализма» как расширение индивидом своих эволюционных возможностей для освоения среды обитания. Трудно сказать, являются ли символические формы чем-то наподобие нового органа человеческого вида. У Кассирера, к слову, мы тоже можем усмотреть такую интерпретацию. В биологии формообразованием (морфогенезом) называется возникновение и развитие органов и частей тела в результате индивидуального формирования организма – в частности, у эмбриона. Проблема с символическими формами заключается в том, что они как раз имеют социальный смысл, соотносятся с социальными структурами и социальной деятельностью, а не фигурируют в истории только как «выдумки» отдельных людей и индивидов.

Рассмотрев символических животных издалека, мы должны теперь приблизиться к ним, чтобы понять, как их символические девайсы и формы могут на самом деле быть коллективными и как они работают в обществе. Как писала социолог Маргарет Арчер, «общество как „досадный факт“ приходится постигать и в теории, и для практики»[144]. Иногда мне кажется, что согласовать теорию и практику – это наименьшая из всех проблем, сначала нужно достичь такого баланса, где все части теории будут согласовываться друг с другом. Эволюционное и когнитивное религиоведение еще не достигли такого состояния, однако у этих дисциплин есть задача стать теоретической системой, что уже само по себе неплохо.

Понимая религию как символическую форму, а человека как символическое животное, я еще раз подчеркиваю то, что религия – это часть биокультуры, а потому она естественная. В определенном смысле такая интерпретация соотносится с той задачей, которую ставит философ Катрин Малабу, когда размышляет о биополитике: «Необходима разработка какого-то нового материализма, который утверждает совпадение символического и биологического. Жизнь только одна»[145]. В когнитивно-символической теории религии символическое и биологическое совпадают благодаря указанию на то, что религиозный символизм возникает в процессе эволюции мозга и, следовательно, развития когнитивных инструментов освоения окружающей среды.

Религия – это целый круговорот символов, и чаще всего он не организован в стройную дискурсивную систему, как это обычно бывает в науке, поэтому с трудом поддается логическим операциям. Сьюзен Лангер разделяла символы на два типа, соответствующие математике и искусству. В математике, как пишет она, уместны скорее дискурс и логика, а «художественный символизм [применяется] в концепции и выражении жизненного опыта»[146]. Я полагаю, что религиозный символизм во многом выражен недискурсивными средствами символизации, в этом он похож на искусство и поэтому так легко усваивает религиозные образы. Религия и искусство будто говорят на похожем символическом языке, в то время как строгий дискурсивный язык науки заставляет религию испытывать свою уязвимость. Хотя они имеют разные подходы к символотворчеству, но объединены одной когнитивной механикой.

Религиовед Роберт Макколи считает, что религия более интуитивно понятна, чем наука, поэтому она более естественна для человека[147]. Я могу согласиться с первой частью этого утверждения, но однозначно не соглашусь со второй. В свете натуралистического подхода естественные причины есть у всего, и даже такую сложную проблему, как возникновение сознания из материи, мы можем рассматривать в этом ключе. Тот факт, что у людей появилось понятие сверхъестественного (и довольно рано по историческим меркам), можно объяснить при помощи его естественной символической потребности и механизмов генно-культурной коэволюции[148].

Благодаря символическому мышлению человека его мир оказывается «полным демонов», но вместе с тем человек обладает всеми необходимыми инструментами для освоения такого мира. Homo symbolicus позволяет нам взглянуть на религиозное воображение человека как на его естественное состояние, и в этом смысле нам открывается новое понимание логики культурной эволюции. В мифе Великому Отцу и Великой Матери в конце концов удается создать человека, который бы не разваливался на части, но при этом проявлял глубокое уважение к своим создателям, и в ответ он строит им новый дом в земном мире.

Глава 6

Верую, ибо абсурдно

С точки зрения здравого смысла религиозные верования нелогичны. Сатурн пожирает своих детей; у Ганеши голова слона; Илия поднимается на небо в колеснице; из волос Паньгу появились звезды; если сказать специальные слова над водой, то она приобретет особые свойства; человека оберегает невидимое бесполое существо; женщина сделана из мужского ребра; хлеб и вино превращаются в тело и кровь и т. д. Некоторые критики заявляют, что религия фантастична и абсурдна, поэтому странно, что, в то время как в космос запускаются летательные аппараты, люди на Земле продолжают верить в то, что на небесах обитает невидимый Бог. Однако современные теории религии демонстрируют, что как раз ничего странного в этом и нет, ведь эти абсурдные представления возникают в результате действия естественных когнитивных механизмов. Более того, именно их нелепость гарантирует им выживаемость в культуре.

Христианскому богослову Тертуллиану приписывают крылатое выражение «Credo quia absurdum», то есть «Верую, ибо абсурдно». Многие отцы Церкви учили, что человеческий разум ограничен, поэтому божественную истину невозможно постичь при помощи логического мышления. Духовная реальность представляется абсурдной, поскольку не может быть доказана или опровергнута при помощи специальных правил рассуждения, так что в нее остается только верить. Более того, в этом и заключается отличие религиозной веры от научного способа познания, связанного с доказательством. Предмет веры, будь то невидимый Бог, духи, загробная жизнь и т. д., противоречит здравому смыслу, который, согласно теории «народной психологии», является интуитивным способом восприятия окружающей реальности.

«Народная психология» (folk-psychology, «фолк-психология», «наивная психология», «обыденная психология» или «психология здравого смысла») учит, что человек обладает способностью предсказывать и объяснять поведение и психические состояния других людей, а также процессы окружающей реальности. Такое объяснение – интуитивное, простое и даже шаблонное. Философ Дэниел Деннет писал, что интуиция – это знание о чем-то без понимания того, как оно было получено. У человека всегда есть догадки, почему что-то именно такое, какое есть, и отчасти свои гипотезы он выдвигает, не используя строгие правила логического вывода, а полагаясь на ранее приобретенные им наблюдения, мнения других, в целом картину мира, принятую в том обществе, в котором он живет. Конечно, на интуицию не всегда можно положиться и нельзя догадаться обо всем на свете, но сами интуитивные представления о мире очень устойчивы, и чаще всего мы полагаемся на них, даже сами того не подозревая. В конце концов, простой обыватель точно знает, что человек не может летать, как птица, потому что у него нет крыльев, однако при этом совершенно необязательно разбираться в вопросах разницы давления между нижней и верхней поверхностями конечностей. Ведь чтобы человек смог взлететь, его руки должны быть большими, сильными и плоскими, поэтому недостаточно просто смастерить что-то похожее на крылья.

Антрополог Паскаль Буайе объясняет, что человеческое сознание представляет собой набор интуитивных категорий, по которым человек классифицирует и тем самым познает окружающую реальность.

Животное любого вида, – пишет он, – в наших интуитивных категориях принадлежит лишь к своему виду. Внешними различиями наша интуиция пренебрегает[149].

Действительно, даже маленький ребенок может интуитивно отнести собаку и кошку к разным видам животных, несмотря на то что у них есть схожие признаки, типа хвост, уши и т. д. Довольно забавно, что недавно в интернете появились заметки юзеров о том, что в детстве они интуитивно воспринимали помидор и огурец как «врагов», у некоторых то же самое было с восприятием колбасы и сыра.

Человек обладает интуитивными ожиданиями того, как должно выглядеть обычное животное, и заранее знает, что, скажем, у слона не может быть клюва, а у кошки крыльев. Более того, он точно так же строит предположения о поведении и свойствах животных: если зверушка маленькая и милая, то вряд ли она несет реальную угрозу, тогда как большое животное, издающее громкие и страшные звуки, сигнализирует об опасности. Таким образом, обыденные интуитивные представления о мире являются частью когнитивного инструментария, позволяющего нам осваивать окружающую реальность. В целом все интуитивные представления можно разделить на три группы: «наивная физика» (folk-physics), то есть знание о механике и свойствах физических объектов, «наивная биология» (folk-biology) – имплицитные представления о живых существах, их качествах и способностях, и собственно «наивная психология» (folk-psychology) как интуитивное знание о людях и их психических состояниях.

Религиозные представления очевидно выходят за рамки интуитивной онтологии. По выражению Буайе, они контринтуитивны (counterintuitive). В определенном смысле мы можем назвать их противоестественными, поскольку они прибавляют какую-то дополнительную «паранормальную» характеристику к представляемому объекту. Так, скажем, кумихо (существо из корейской мифологии) – это лиса, но обладающая характеристиками, не присущими обычному животному, а значит, «неестественными»: у нее девять хвостов, она большого размера и умеет превращаться в человека. Или вот, например, дух покойного человека все еще обладает человеческими чертами, но может проходить сквозь стены и является невидимым. Таких примеров можно привести множество. Буайе даже выводит формулу: «онтологическая категория» + «маркер противоречия» = религиозное представление. Онтологической категорией он считает интуитивное представление о каком-то множестве объектов (например, человек, животное, растение, орудие и т. д.), а маркером противоречия служит не присущая этой группе вещей характеристика или способность. Таким образом, например, представление о том, что икона «плачет», формируется благодаря приписыванию предмету из категории «изображение» способности, которой обычно эти предметы не обладают.

Однако эта теория не допускает, чтобы «контринтуитивные» представления были слишком абсурдными, они должны соответствовать определенному «когнитивному оптимуму», то есть быть оптимальными с познавательной точки зрения. Если повысить уровень паранормальности божественного существа, с ним, во-первых, невозможно будет общаться и, во-вторых, его присутствие в мире перестанет что-либо объяснять. Кому нужен слишком странный Бог?

Более того, формирование религиозных представлений тоже не безгранично, оно имеет тот же лимит, что и человеческое воображение вообще. Творческий потенциал обычно сталкивается с границами человеческого опыта, как это, например, показывает Кант в критической философии разума. Человеку неподвластно придумать нечто такое, что находилось бы абсолютно за рамками его интуитивных представлений о мире, так что не только религиозные, но и фантастические образы имеют какую-то определенную закономерность и ограниченность. Попаданцы могут очутиться в прошлом, будущем или параллельном мире, но никогда – в каком-то абсолютно новом немыслимом измерении, радикально не вписывающемся в интуитивное осмысление человеком времени и пространства. Монстры всегда имеют набор узнаваемых частей тела, даже если это совершенно неожиданная химера.

Рассуждая в русле этой теории, мы рано или поздно придем к выводу о том, что, например, между Тором, которому поклонялись древние скандинавы, и Тором, в которого перевоплощается актер Крис Хемсворт, нет никакой теоретической разницы, как и в том случае, если мы сравниваем Иисуса Христа, в которого верят миллиарды современных людей, и того, которого показывают в различных экранизациях с 1897 года. При формировании того и другого образа используется одна и та же когнитивная формула, но христиане все же продолжают молиться действительному Иисусу Христу, а не его кинообразу. Почему Микки Маус и Дед Мороз не вызывают глубокой личной привязанности, веры и не заставляют человека ходить в воскресную школу? С другой стороны, почему, например, представители народа фанг почитают Нзаме, Мебере и Нква, а, скажем, студент факультета антропологии вряд ли станет им молиться? Между религиозными и фантастическими персонажами, а также между образами разных религиозных культур существует определенное различие, несмотря на их общую когнитивную природу.

Буайе оправдывает это тем, что существует более серьезное и менее серьезное сверхъестественное. Во-первых, разницу между Иисусом Христом и Санта-Клаусом можно объяснить исходя из понятия священного. Несмотря на то что у Санты есть религиозный прототип, имеющий отдельный культ (святой Николай), он все же не сакральная фигура. При этом если под сакрализацией понимать определенную семантическую процедуру (то есть символическое обозначение какого-либо предмета, лица или явления в качестве священного), то получается, что для религиозного представления недостаточно лишь быть абсурдным и иметь «маркер противоречия». Во-вторых, религиозное представление, в отличие от фантастического или литературного образа, имеет иную социальную нагрузку, проще говоря, выполняет какие-то определенные социальные функции. Мне кажется, что этот второй аспект играет даже большую роль, чем символизм религиозного верования, потому что абсурдность компенсируется тем, насколько важную социальную (и политическую) роль играет то или иное даже самое странное представление.

Конечно, если вы принадлежите какому-нибудь фандому, то немедленно возразите, что вымышленные миры тоже выполняют социальную функцию, и будете правы. Строго говоря, все социальные образования имеют схожую структуру и выполняют какие-то социальные функции. Именно поэтому мы можем проводить сравнение между религиозными и нерелигиозными институтами и феноменами, как, например, между религией и футболом или храмом и театром. Так, религиозное снова сводится к явлениям обычного, естественного порядка. Какими бы «контринтуитивными» ни были религиозные представления, мы не можем сказать, что идея всезнающего Бога в монотеистических религиях более «противоестественна», чем персонажи фантастического романа.

Более того, некоторые верования, которые обычно не принято считать в прямом смысле религиозными, могут интерпретироваться как религиозные, но не из‑за степени их абсурда, а по социальным формам. В культуре нью-эйдж, которая характеризуется высокой степенью смешанности разных явлений и образов, становится все сложнее отделить «серьезное» сверхъестественное от «несерьезного». Так, например, веру в инопланетян среднестатистический здравомыслящий человек поверхностно посчитает просто заблуждением. Однако уфологические верования производят психический эффект и могут сопровождаться религиозными практиками. Люди ищут контакта с инопланетянами, «переживают» опыт похищения, вступают в сексуальные отношения с пришельцами и даже совершают культовый суицид (как, например, случай массового самоубийства членов группы «Небесные врата», которые покончили с собой в Калифорнии в 1997 году, поскольку верили, что так они покинут свои тела и отправятся в космическое путешествие на комету Хейла-Боппа). «Космические верования» встречаются и в менее неординарном контексте: например, у мормонов есть представление о планете под названием Колоб, которая располагается около трона Бога. Это представление фигурирует не только в священных текстах «святых последних дней», но и, например, в мюзикле «Книга Мормона» и отчасти в научно-фантастическом сериале «Пространство» (The Expanse, 2015–2022).

Абсурдные идеи обычно относят к категории вымышленных. Они – фикция. Интересно, что в современной культуре помимо широко распространенных религий, всеми узнаваемых, отдельно выделяются вымышленные религии, также называемые пародийными, изобретенными, «гиперрелигиями», «парарелигиями», «квазирелигиями» и т. д. Все эти понятия в действительности провокационные и неудобные, ведь когда мы говорим о религиозном, предполагается, что либо это нечто, данное Богом, либо все религии придуманы людьми и поэтому нет никаких рациональных оснований отделять Церковь Элвиса Пресли от Церкви Сайентологии (к тому же основатель последней Рон Хаббард еще и писатель-фантаст). Несмотря на то что провести теоретическую разницу между историческими и вымышленными религиями довольно трудно и на этот счет можно долго спорить, в религиоведении все равно есть такое разделение. К изобретенным религиям относят, во-первых, те культы и движения, которые претендуют на реконструкцию какой-то древней традиции. Религией такого типа можно считать, например, викка. Это вероучение и магический культ, основанный Джеральдом Гарднером в 1954 году как реконструкция древнего колдовства, которое, по его словам, существовало в дохристианской европейской культуре.

Кроме этого, к вымышленным религиям можно отнести религии из художественной литературы и кинематографа. Самый известный пример – это, конечно, джедаизм из киновселенной «Звездные войны» Джорджа Лукаса. Можно также привести пример своеобразной интерпретации христианства в антиутопии Маргарет Этвуд «Рассказ служанки» или боконизм из книги Курта Воннегута «Колыбель для кошки». Иногда литературные религии становятся реальными религиозными движениями или, по крайней мере, используются людьми для духовной самоидентификации. В начале XXI века в Шотландии насчитали около 14 тысяч джедаев, в Канаде – 20 тысяч, а в Новой Зеландии и Австралии – более 50 тысяч человек. Боконизм – это одна из самых абсурдных и одновременно остроумных вымышленных религий. В ее основании лежит утверждение, что все утверждения ложны. Так что если сказать боконисту, что он несет бред, то он с легкостью согласится, ведь сам основатель религии Боконон, житель вымышленного острова в Карибском бассейне, учил, что все религии ложны и боконизм не исключение.

К третьей группе изобретенных религий можно отнести пародийные «гиперрелигии», которые, как мне кажется, не соответствуют когнитивному оптимуму абсурда, и, даже напротив, они намеренно подчеркивают и гиперболизируют нелепость своих положений. Наиболее известное квазирелигиозное пародийное движение – Церковь Летающего Макаронного Монстра, или пастафарианство, которое появилось в 2005 году, когда физик Бобби Хендерсон выступил против решения Департамента образования штата Канзас ввести в школах преподавание теории Разумного Замысла. Он иронично сравнил креационизм с тем, как если бы Вселенная была создана летающим спагетти: его никто никогда не видел, но и доказать, что его не существует, тоже невозможно.

После этого пародия превратилась в широкое культурное и социальное движение с большой финансовой поддержкой от различных фондов и компаний. Бобби Хендерсон удивился, когда литературный агент Паула Бальзер предложила ему написать «Евангелие Летающего Макаронного Монстра», а издательство выделило аванс в 80 тысяч долларов, ведь сначала Летающий Макаронный Монстр был просто издевательством. В результате пастафарианство приобрело организационную структуру и стало системой различных сатирических положений и демонстраций. Например, последователи провозглашают рай, в котором есть Фабрика стриптиза и вулкан с пивом, вместо десяти ветхозаветных заповедей – восемь «лучше бы ты не», и вера в то, что количество пиратов на Земле обратно пропорционально глобальному потеплению. Русская пастафарианская церковь была официально зарегистрирована Министерством юстиции Российской Федерации в 2013 году, возглавляется «пастриархом», который выпускает энциклики и организовывает мирные шествия.

На официальном сайте Церкви Летающего Макаронного Монстра можно прочитать, что приверженцы этого движения в целом не считают себя атеистической сатирой, они провозглашают, что их абсурдные представления демонстрируют: любая религия, в сущности, не обязана следовать требованиям буквальности, рациональности и соответствовать той картине мира, которая была сконструирована просветителями и учеными. Проще говоря, если религия должна быть по своей сути контринтуитивной и абсурдной, то, значит, для нее нет никаких когнитивных требований и логических мер. Причинно-следственная связь в пастафарианстве специально заменяется корреляцией, которая не имеет никакого основания, и за счет этого формируется система странных и смешных идей.

Книга Бобби Хендерсона начинается со следующих слов:

Дорогой друг! Добро пожаловать в удивительный мир религии! Сейчас прекрасное время для святости: политики противоборствуют, нации воюют, а наука постепенно исчезает. С этими переменами перед религией открываются возможности, подобных которым не было со времен Реформации…[150]

Контринтуитивные представления, религиозные они или нет, возникают в культуре по естественным причинам. Если мы говорим о пародийных религиях, то они, конечно, принадлежат к постмодернистской культурной ситуации. Как это ни парадоксально, но постмодернизм, с его скептицизмом, иронией, игрой, сюрреализмом и симулякрами, действительно дает религии новые возможности для того, чтобы перевоплотиться в новых символических формах.

Вполне вероятно, что формирование абсурдной идеи по формуле Буайе действительно один из базовых алгоритмов когнитивной работы. Но вместе с тем контринтуитивное представление чаще всего измеряется полезностью. Некоторые скажут, что разум не стал бы так напрягаться и искать выхода за рамки интуитивных представлений, если бы у него не было какого-то стимула.

Психолог Джесси Беринг, проводя экспериментальные исследования с детьми, выяснил, что примерно в семь лет у детей появляется способность вступать в коммуникацию с невидимыми существами[151]. Вместе с Бекки Паркер они собрали детей от трех до девяти лет и предложили им отгадать, в какой из коробок находится приз. Участников игры разделили на две группы, и первой дополнительно сообщили, что невидимая принцесса Алиса подаст им знак, если они выберут не ту коробку. В ходе эксперимента исследователи в обеих группах намеренно подстраивали «знаки» невидимой девочки (внезапно зажигался свет или со стены падала картина) и фиксировали реакции детей. В результате удалось установить, что только дети младшего школьного возраста (в среднем около семи с половиной лет) воспринимали эти происшествия как коммуникацию принцессы Алисы.

Ученые связывают появление способности разговаривать с невидимыми существами с формированием рекурсивной модели объяснения, то есть ребенок должен уметь понять, что то, что не знаю я, знает Алиса и что она даст мне знать о том, что мое знание неправильное[152]. Такой когнитивный механизм позволяет интерпретировать и религиозные представления, поскольку в большинстве систем верований боги или другие сверхъестественные существа всегда обладают доступом к более обширной информации. В связи с этим представлением поведение человека выстраивается определенным образом: чтобы получить какое-то знание, ему нужно обратиться к тому, кто знает лучше, а лучше всех знает, конечно, Бог. Сверхъестественные существа обладают стратегической и наиболее важной для выживания информацией, их поражающие способности дают им особые полномочия в мире людей. Разум имеет практическую заинтересованность в том, чтобы найти наиболее выгодный для него источник информации, вне зависимости от того, проходит ли этот источник эмпирическую проверку, и поэтому человек использует максимум своих когнитивных умений, чтобы составить целостную смысловую систему.

Стюарт Гатри считает, что основная причина возникновения религиозных представлений – это способность «видеть лица в облаках», или склонность к антропоморфизму. Напомню, что еще в древнегреческой культуре люди задумывались над тем, почему человеческие боги похожи на людей, и пришли к выводу, что это такая закономерность. Фейербах потом писал об этой закономерности как о психологической: человек, по его словам, проецирует самого себя во внешний мир, то есть бог – это по сути гипостазированный человек, обладающий всеми теми способностями, о которых люди только мечтают. Примерно так же считает и Гатри: религия – это систематический антропоморфизм, или, строго выражаясь, «атрибуция человеческих характеристик нечеловеческим предметам или событиям»[153].

Антропоморфизм естественен и интуитивен. Я иногда шучу, что у миллениалов, чье детство проходило в постсоветской культуре, есть уникальный опыт антропоморфизации узоров на коврах, которые во многих домах вешались на стенку над кроватью, так что перед сном, разглядывая этот ковер, дети могли фантазировать, что видят лица или человечков. О склонности к антропоморфизму свидетельствует практически вся культура, особенно массовая, ведь сейчас уже никого не удивишь такими контринтуитивными образами, как, например, животные, которые ставят мюзикл, готовят яичницу на завтрак, играют на гитаре или водят автомобиль.

Исследователи часто относились к антропоморфизму очень несерьезно, будто это широко распространенная ошибка восприятия, которая приводит к нелепым представлениям. Однако такая способность интересовала многих философов и теологов, последних особенно, ведь теория антропоморфизма – серьезный вызов для апологетов божественного Откровения. В «Диалогах о естественной религии» Юм демонстрирует спор между «антропоморфистом» Клеантом и «мистиком» Филоном. Филон говорит:

В чем же проявляется божественная благожелательность, как понимаете ее вы, антропоморфисты? Только мы, мистики, как тебе заблагорассудилось нас назвать, можем объяснить странное смешение явлений, выводя его из бесконечно совершенных, но непостижимых атрибутов[154].

Мы бы могли возразить Филону тем, что как раз антропоморфизм лучше всего объясняет любое странное смешение явлений, как тех же говорящих зверей.

Более того, антропоморфизм абсолютно безграничен и буквален. Даже если мы размышляем о вечном всемогущем Боге, то все равно интуитивно приписываем ему отдельные человеческие черты или облик в целом, поскольку без этих характеристик личные отношения с Богом становятся невозможны. Вместе с тем именно персональная связь с божеством – одна из существенных черт религии. Если Бог философов – это скорее абстрактная логическая концепция, то Бог верующих любит, наказывает, учит, отвечает и т. д. Религиозный антропоморфизм имеет общие когнитивные основания с олицетворением неживых предметов. Человек дает имена и наносит изображения лиц на природные объекты – камни, деревья, песок и т. д., – для того чтобы установить с ними отношения и удовлетворить какие-то базовые потребности, например преодолеть страх или чувство одиночества, попросить помощи, дать какое-то практическое задание. Проще говоря, «гуманизация» окружающего мира используется человеком для создания зоны комфорта.

Теория антропоморфизма также позволяет нам объяснить, почему одни боги более дружелюбные, а другие, наоборот, угрожающие и сулящие опасность. Перенос человеческих характеристик на природный или вымышленный мир не предполагает выделение только хороших черт, можно сказать, это отражение представления людей о них самих, в том числе как о слабых, эгоистичных, уродливых, агрессивных и т. д. В определенном смысле это также попытка объяснить и предсказать поведение, объективируя их в отдельные сценарии. Самый удачный пример – древнегреческие боги, у которых есть история разводов, измен, предательств, флирта, случайных романов, внебрачных детей, как будто это описание обычной человеческой жизни.

Другой интересный и необычный пример антропоморфизма – это использование статуи инукшук в культуре инуитов. Буквальный перевод этого термина – «вместо человека». Это каменные изваяния различных форм и размеров, которые используются в разных целях: указать дорогу, сообщить об опасности, обозначить место захоронения, направить оленей к охотничьей засаде и т. д. Иногда инукшуки украшаются пучками травы наподобие человеческих волос. Рассуждая в этом ключе, можно сказать, что вклад человека в конструирование экологической среды носит антропоморфический характер.

Человек спонтанно переносит на окружающий мир какой-то комплекс характеристик и поведенческих особенностей, и в результате этого воображение порождает отдельного сложного индивида или, точнее, «когнитивного агента» (cognitive agent)[155], пусть даже невидимого и с эмпирической точки зрения нереального. Исследователи отмечают, что дополнительный механизм для формирования такого «когнитивного агента» или действующей силы – способность человека к анимизму. Проще говоря, нельзя выдумать кого-либо только объективируя человеческие качества, нужен дополнительный когнитивный девайс – способность к анимизму. Джастин Барретт предлагает называть его «гиперсенситивная система обнаружения действующей силы»[156] (hypersensitive agency detection device, сокращенно HADD[157]). Она дополняет склонность к антропоморфизму тем, что это своего рода подготовленность человека к восприятию мира как одушевленного, потому что антропоморфизация предмета не всегда означает прямое взаимодействие с ним как с равным по когнитивным и другим человеческим способностям.

В каком-то смысле мы возвращаемся к тому, о чем говорил Эдуард Тайлор: анимизм – это минимум религии. Барретт тоже утверждает, что это базовый уровень религиозных представлений, однако, если мы ругаемся с персональным компьютером, это еще не означает, что мы действительно считаем его личностью, которая проявляет свободу воли и не желает нам подчиняться. И наоборот, если человек в процессе молитвы представляет Бога как пожилого человека, это не означает, что он действительно его таким считает, скорее всего, человеку просто удобнее представлять Бога таким, хотя на самом деле он знает, что Бог невыразим в категориях человеческого.

В конце концов Барретт приходит к выводу, что в основе религиозных верований лежат интуитивные представления. Он называет их нерефлексивными (nonreflective) и приводит целый список таких положений. Основываясь на исследованиях детской религиозности[158], он полагает, что эти идеи составляют ядро естественной религии и значительно расширяют тот набор верований, которые считались естественными в XVIII веке (о них я писала в первой главе). Итак, по Барретту элементами естественной религии считаются следующие интуитивные представления[159]:

1. Элементы природного мира, такие как камни, деревья, горы и животные, специально созданы кем-то, кто, следовательно, должен обладать сверхчеловеческой силой.

2. В мире происходят события, причина которых – невидимые действующие силы (agents). Эти силы (agents) не являются людьми или животными.

3. Люди обладают внутренними компонентами (такими, как сознание, душа и/или дух), отделенными от тела.

4. Моральные нормы неизменны (даже у богов).

5. Плохое поведение ведет к неудаче, хорошее – к успеху.

6. Ритуализированное поведение, такое как выделение специальных пространств или ритуальное очищение, может защитить от невидимых опасностей (в том числе тех, которые вызваны богами).

7. Некоторые компоненты человека, обладающие действующей силой (agency) (например, душа или разум), могут продолжать существовать без земных тел после смерти (становясь таким образом предками или богами).

8. У богов есть мысли, желания, взгляды и свободная воля.

9. Боги могут быть невидимыми и бессмертными, но они не могут существовать вне времени и пространства.

10. Боги могут взаимодействовать с миром и людьми, и, возможно, действительно взаимодействуют, особенно те, которые являются предками живущих, и, следовательно, поэтому они интересуются живыми. Это взаимодействие с миром – причина происходящих в мире событий.

11. Боги обычно знают то, чего не знают люди (они могут быть всезнающими); возможно, они отчасти знают то, что важно для человеческих взаимоотношений.

12. Боги, благодаря суперсиле и доступу к важной информации, могут нести ответственность за удачу и неудачу; они могут вознаграждать людей или наказывать их.

13. Боги непрерывно совершают действия, в том числе и в религиозных ритуалах, которые не нужно постоянно повторять.

Некоторые из этих положений, предложенных Барреттом, конечно, нуждаются в широкой дискуссии. В целом он полагает, что изложенные идеи составляют некоторое общее «метатеологическое» основание по крайней мере для всех авраамических теологий – иудаизма, христианства, ислама.

Какими бы абсурдными ни были эти религиозные представления, они рассматриваются не как противоречащие интуиции, а, напротив, происходящие из нее. Можно заметить, что в списке, приведенном выше, некоторые пункты включают моральные суждения, и они тоже интуитивные и естественные (самый распространенный пример – чувство справедливости). Вообще натурализм в этике – это довольно большая область исследований. Как моральные, так и религиозные представления имеют определенные интуитивные основания, но они не появляются в человеческом разуме в готовом виде, так что если они и «встроены» в человека, то с определенными оговорками.

Роберт Макколи, рассуждая о том, что более естественно – наука или религия, считает, что в науке тоже полно контринтуитивных представлений. Более того, если посмотреть на науку как на область рассудочную, то выходит, что научные представления и должны противоречить интуиции, потому что они основаны на методологии проверки и искусственных теоретических конструкциях. Так, например, если мы говорим о достижениях квантовой физики, нам сложно представить себе мир, который бы выглядел так, как его описывает эта наука. Еще сложнее было бы жить в таком мире. Как показал еще Кант, мы обладаем априорными формами чувственности, некоторой интуицией пространства и времени, поэтому нам не дается чувственное восприятие какой-то иной системы координат, кроме той, в которой мы находимся. Если я подсказываю человеку дорогу, то рассчитываю, что он обладает пониманием того, что такое «вперед» или «повернуть», даже если мы говорим на разных языках.

Вместе с тем человек умеет мыслить нестандартно. В психологии эта способность обозначается термином «когнитивная подвижность» (cognitive fluidity[160], «когнитивная флюидность», «когнитивная размытость», также часто используется «флюидный интеллект»)[161]. Она обозначает, что человек может логически мыслить и решать проблемы в незнакомых ситуациях независимо от имеющихся у него знаний. В теории флюидный интеллект противопоставляется «кристаллизованному» интеллекту, который формируется у человека в течение жизни благодаря тому, что он учится, приобретает и улучшает различные когнитивные навыки. Флюидный интеллект, наоборот, считается индивидуальной способностью человека креативно подходить к решению задач. Основатель этой концепции Раймонд Кеттелл считал, что «кристаллизованный» тип мышления можно измерить стандартными тестами интеллекта, тогда как способность к флюидности должна измеряться при помощи специальных методик, которые выносят за скобки любой культурный контекст, оставляя испытуемому свободное от любого влияния пространство для мышления. Такой тест был разработан Кеттеллом в 1940‑х годах[162].

Антропологи часто говорят, что религиозные представления появились, потому что древние люди пытались объяснить себе, что происходит в окружающем мире и почему. Скорее всего, когнитивная подвижность сыграла в этом свою роль, поэтому религиозное мышление получается таким необычным и сложным, или, если можно так выразиться, складчатым. С одной стороны, для объяснения мира используется интуитивный антропоморфизм, но с другой – человек умеет «вывернуть его наизнанку» и представить, наоборот, себя медведем или волком (как, например, в тотемизме).

Археолог Стивен Митен считает, что когнитивная флюидность появилась у людей не раньше чем 60 тысяч лет назад, что совпадает с периодом расселения африканских популяций современного человека по Евразии[163]. Существует множество предположений, почему люди покинули привычные им места заселения: причинами называют и демографический взрыв, и климатические изменения, и поиск пищевых ресурсов и т. д. К этому ряду факторов можно добавить и то, что к этому времени произошел определенный эволюционный сдвиг в мышлении человека. Об этом свидетельствуют археологические находки: украшения и орудия труда, найденные в Центральной и Южной Африке, указывают на то, что в тот период люди начали использовать более прогрессивные технологии для изготовления предметов быта, а орнамент на украшениях стал более абстрактным[164].

Давайте пофантазируем и вместо Энгельсовой обезьяны, которая спустилась с дерева и взяла в руки палку, представим себе древнего человека, которому приснилось, что он так долго шел, что наконец достиг горизонта и увидел за ним много деревьев с плодами. Проснувшись, он стал рассказывать соплеменникам, что им всем надо собраться и отправиться в путь, туда, где располагается чудесный сад, поражающий воображение. Это путешествие может быть опасным, полным непредсказуемых событий, но их будет вести невидимый дух, который уже показал те прекрасные места одному человеку в его пророческом сне. К тому же известно, что и раньше представители рода homo путешествовали в далекие места. Возможно, убеждая людей, пророк со всей своей харизмой добавил, что в этом раю они смогут встретиться с почившими возлюбленными и родственниками. А еще им не придется работать и голодать, ведь в том саду еда растет прямо на деревьях. Часть племени, конечно же, не поверила пророку: «Какой абсурд!» – сказали они. Другие же, наоборот, стали мечтать о будущем и выразили готовность рискнуть, отправившись в путешествие.

Возвращаясь к теории, надо сказать, что любые абсурдные представления являются религиозными. В случае последних довольно важным становится и культурный контекст, в котором они формируются. Проще говоря, человек всегда обучается и социализируется в какой-то определенной культуре, поэтому, как предполагают исследователи, у него вырабатывается своего рода религиозный иммунитет, или фильтр, который позволяет ему отделить Иисуса Христа от Санта-Клауса и Зевса, а также придать всем трем фигурам разный смысловой статус. Барретт пишет, что религиозные представления обладают «теологической корректностью» (theological correctness). Это означает, что религиозные верования – это не просто «контринтуитивные бредни», в которых смешиваются Макаронный Монстр, Иоанн Богослов, инопланетяне, Будда, святой Христофор, зубная фея, китайский дракон Башэ, пожирающий слонов, и плоская Земля. Религиозные представления находятся в определенном диапазоне между теологическими постулатами какой-либо религиозно-культурной традиции или группы, с одной стороны, и интуитивными религиозными понятиями – с другой. Первые, как правило, более сложные и абстрактные, а вторые – простые, незамысловатые и незатратные. Когда человек попадает в ситуацию высокой когнитивной нагрузки, он упрощает сложные теологические понятия, деформирует их так, что они становятся больше похожи на те интуитивные онтологические шаблоны, которые описал в своей теории Буайе. Так, скажем, если необходимо объяснить ребенку, как единый Бог может быть в трех лицах, человек вряд ли будет использовать для этого богословские приемы Василия Великого; скорее всего, он приведет для лучшего понимания метафору солнца, от которого исходят три луча света.

Джейсон Слоун пишет, что смещение религиозных представлений по шкале к противоположному полюсу от «теологической корректности» – это довольно частое явление. Люди постоянно совершают теологические «ошибки», потому что они чаще всего находятся в ситуации когнитивной многозадачности, и интуитивные религиозные представления срабатывают быстрее, чем громоздкие теологические формулы[165]. Собственно, эта «теологическая некорректность» (theological incorrectness) и есть причина того, почему религиозные верования имеют такое живое, «народное», интуитивное выражение, обладают культурной подвижностью и с легкостью могут стать частью какой-нибудь киновселенной. С другой стороны, теологически «корректные» представления и интуитивные религиозные понятия могут присутствовать у человека параллельно и накладываться друг на друга. По этой причине нельзя представить концепцию Бога «в чистом виде», она всегда будет помещена в определенный когнитивный контекст.

Формирование религиозных представлений происходит не в отрыве от человеческого опыта, который, как мы знаем, очень многогранен и включает в себя целый ассортимент переживаний, ощущений, действий, эмоций и прочих компонентов. Мне кажется, что поймать момент, когда у человека возникает какое-то религиозное представление, практически невозможно. С другой стороны, в антропологии религии есть довольно любопытные описания того, как формируются те или иные верования под влиянием необычного психического опыта.

Один из самых удачных примеров – сонный паралич. Это распространенное во многих обществах явление: человек просыпается ночью и чувствует, что абсолютно не может пошевелиться, при этом с ним в одном помещении находится какое-то существо, которое наваливается ему на грудь и пытается задушить. Сейчас мы уже знаем, что причина сонного паралича кроется в нарушении фазы быстрого сна, а точнее в переключении из сна в бодрствование, сопровождающееся угнетением двигательных нейронов, снижением активности дыхательных мышц, накоплением углекислого газа в крови и другими физиологическими эффектами, которые приводят в конце концов к зрительным обманам восприятия и галлюцинациям. Однако в истории культуры сонный паралич – это, мягко говоря, неприятный религиозный опыт: русского крестьянина «душит домовой», а к английскому горожанину заявляется «старая ведьма»[166]. Применяя здесь теорию Буайе, не совсем понятно, почему человек в этом конкретном опыте не объясняет присутствие этого существа согласно своей интуитивной онтологии и каковы причины того, что он выходит за рамки когнитивных шаблонов.

Религиозные представления при этом не всегда возникают спонтанно и неосознанно. Они могут быть целью мистических состояний, психопрактик и религиозных ритуалов. У испанского мистика Игнатия Лойолы в «Духовных упражнениях» мы находим инструкцию по формированию репрезентации Царства Иисуса Христа. Он пишет:

…Вступление первое – представление места. Здесь нужно будет взором воображения увидеть те синагоги, города и веси, через которые проходил Иисус Христос, проповедуя. [Вступление] второе: просить о милости, каковой взыскую. Здесь нужно будет просить Господа нашего о том, чтобы я не был глух к Его призыву, но скор и усерден в исполнении Его пресвятой воли. Пункт первый: представить перед собою некоего людского царя, избранного рукою Господа Бога нашего, коего почитают и слушаются все христианские князья и народы…[167]

В некотором смысле можно сказать, что религии управляют абсурдностью, используют ее как социальный инструмент. Один из любопытных примеров здесь – это христианский феномен юродства. Юродивый (точнее, «юродивый Христа ради») – это мнимый безумный, человек, который сознательно симулирует помешательство, принимает образ глупца, вытворяющего парадоксальные вещи. В истории религиозной культуры много примеров юродства: от ветхозаветных пророков (Осия берет в жены блудницу (Ос. 1: 2); Исайя ходит полностью нагим (Ис. 20: 2), Седекия носит железные рога на голове (2 Цар. 22: 11) и т. д.) до Мити Козельского, противника Григория Распутина. Историк Сергей Иванов поясняет, что христианская культура проводит четкое разделение между юродством, «бытовым помешательством» и одержимостью[168]. Он также сопоставляет юродивого со «священным клоуном», который встречается во многих традиционных культурах:

У племени Moyo-Yaqui клоуны безобразничают и кощунничают во время Великого поста; почти все клоуны валяются в грязи, едят экскременты, пьют мочу и т. д.; у племени Zuni описаны особые «печальные шуты» Kiyemshis – они ведут себя странно, разговаривают особым «пророческим» языком, а все племя должно издеваться над ними, однако в последний день праздника Shalako они вдруг из жалких отщепенцев превращаются во всемогущих жрецов, умеющих вызывать дождь[169].

Исследователи по-разному оценивают роль «священных дураков» в культуре. Мне кажется, что религиозный абсурд, в какой бы форме он ни выражался, имеет большое значение для регуляции эмоций. Странные представления и поступки, имеющие религиозный смысл, вызывают смешанные ощущения и реакции: смех, удивление, страх и т. д. Мы смеемся над Летающим Макаронным Монстром, свидетельства о святых, которые прикасались губами к гнойным язвам, вызывают отвращение, а описание Бога с пламенными очами в Апокалипсисе Иоанна Богослова (Ап. 1: 13) способно пробудить восхищение или, может быть, благоговение.

Исследования показывают, что теологически «некорректные» высказывания юродивых и их соответствующее поведение имеют целью произвести определенный социальный эффект, противопоставив абсурд социальной норме. С этой точки зрения религиозные представления, какими бы они ни были странными сами по себе, приживаются в определенной культуре так, что перестают восприниматься как абсурд. Когда я попросила своих друзей привести примеры совершенно нелепых религиозных верований, никому даже в голову не пришло, что догматы о воскресении Иисуса Христа и девственности Девы Марии являются чем-то из ряда вон выходящим, поскольку они неотъемлемая часть культуры.

Я полагаю, что за счет абсурдности религиозных представлений осуществляется взаимодействие когнитивной и эмоциональной составляющих религиозного опыта. Религиозное мышление неоднородно. Оно включает в себя и теологически «корректные» постулаты, сформулированные при помощи логических доказательств, и интуитивные «ошибки», спровоцированные деятельностью естественных когнитивных девайсов, и эмоциональный фон, который воссоздается и регулируется при формировании религиозного представления. Вероятно, в таком случае мы можем говорить о религиозном мышлении как об альтернативной эпистемологии, сопоставимой с любым другим способом восприятия и познания. Абсурд и здравый смысл в этом контексте рассматриваются в рамках классической рациональности, которая устанавливает четкие границы между ними. Однако что, если абсурд имеет куда более сложное эпистемологическое измерение? Примерно так об этом говорит Ипполит Тэн:

Наше обычное восприятие – это внутренний сон, который случайно соответствует вещам снаружи; и вместо того, чтобы говорить, что галлюцинация – это ложное восприятие, мы должны сказать, что восприятие – это галлюцинация, которая соответствует истине[170].

Глава 7

Имитация или заражение?

Cognoscere Deum et imitari.

Сенека

Ранние греческие мудрецы считали, что устройство человеческого тела подобно тому, как устроен космос. Позднее Платон и Аристотель сформулировали эстетическую теорию о том, что человеческая культура и, в частности, искусство – это уподобление природе, подражание, изображение, mimemata. В древнегреческой философии понятие «мимезис», то есть «подражание», «имитация» или «репрезентация», не имело негативного значения, как это может показаться на первый взгляд. Аристотель, отвечая Платону в трактате «О поэтическом искусстве», писал, что мимезис есть первый способ познания окружающего мира и доставляет человеку удовольствие:

Мы с удовольствием смотрим на самые точные изображения того, что в действительности смотреть неприятно, например, на изображения отвратительнейших зверей и трупов[171].

Способность к имитации – это когнитивный навык, который связан с воспроизведением тех или иных способов поведения. Этолог Конрад Лоренц писал о подражании как когнитивной функции, только в широком смысле слова.

Оно, – отмечает Лоренц, – является предпосылкой понятийного мышления <…> В ходе эволюции оно возникло, вероятно, из игры и любознательного поведения общественных животных с продолжительной семейной жизнью[172].

Он указывает, что, по всей вероятности, имитация укоренена в дорациональном мышлении и связана с возникновением сенсорных прообразов, которые человек переводит в моторику[173].

В теории выделяют несколько уровней имитации – от спонтанного бессознательного подражания (как, например, у детей) до социализированного повторения различных образцов поведения, принятых в той или иной культуре. Так, например, механизм ритуального поведения можно объяснить исходя из особенностей подражания. Имитацией в широком смысле можно считать не только копирование действий, но и моделирование, подделку, симуляцию, маскировку, мимикрию, повторение, воспроизведение, репрезентацию и даже в определенном смысле заражение. Подражание – фундаментальный аспект социального научения не только у человека, но и у остальных видов животных. Так, например, Лоренц отмечает, что подражание часто встречается у птиц и у обезьян как элемент их социального взаимодействия. Мы знаем, что птицы учатся петь путем имитации и, находясь в многовидовой среде, усваивают чириканье, наиболее подходящее им по врожденному акустическому шаблону. Лоренц рассказывает, что когда он выращивал воробья, взятого из гнезда, то внимательно прислушивался к тому, какому именно птичьему голосу станет подражать его питомец. В результате он обнаружил, что воробей воспроизводит напев волнистого попугайчика, потому что именно этот звук был больше похож на воробьиное чириканье.

Биолог Ли Дугаткин приводит другой, более сложный пример имитации. Он долгое время наблюдал за поведением рыбок гуппи и пришел к выводу, что самки с большей вероятностью выбирают только самцов, которых уже выбирали другие самки, и это чаще всего особи с более яркой окраской[174]. Здесь имитация как эволюционный инструмент рассматривается им в рамках теории полового отбора, которая впервые была сформулирована еще Чарльзом Дарвином. Дугаткин пишет, что копирование и имитация поведения при выборе партнера свидетельствуют о том, что это не только прикладная функция социализации и научения. Этот механизм лежит в основе любого поведения вообще[175].

Антрополог Роже Кайуа в эссе «Мимикрия и легендарная психастения» рассматривает маскировку как результат некоторого инстинкта[176]. Подобно тому как крылья листовидных кузнечиков из тропической Америки имитируют изъеденные листья, так же и человек, желая уподобиться пространству, воспринимает себя как индивида, растворенного в пантеистическом, монистическом и гомогенном космосе. Эти, на первый взгляд, совершенно разные проявления имитации имеют, по Кайуа, общее психическое основание и проистекают из единой физиологической потребности любого организма установить отношения с окружающей средой. Можно ли тогда сказать, что развитие культуры происходит в том числе благодаря «стадному инстинкту»?

В эволюционной истории человека имитация имеет огромное значение. Большинство инструментальных изобретений, которыми мы пользуемся в повседневной жизни, были созданы в подражание какому-то существующему феномену. Мне кажется, самое поэтичное копирование человеком окружающих явлений – это самолет, воплощающий мечту летать как птица, и метрополитен, похожий на червей, зарывающихся в землю. Культура подражает не только природе, но и самой себе. За счет имитации происходит воспроизведение верований, ритуалов, обычаев, способов поведения и других культурных элементов.

В истории религии известны примеры ритуалов, которые нацелены на повторное воспроизведение повседневных или мифологических событий. В частности, обряды инициации имитируют рождение посвящаемого, как, например, в индийском ритуале упанаяна, где присутствует наиболее яркая эмбриологическая символика. Ученик, который проходил посвящение, наносил на тело желтую краску, которая означала цвет эмбриона в околоплодных водах, затем уединялся на три ночи в ознаменование присутствия зародыша в теле матери и т. д. Ведические источники повествуют об этом ритуале так:

Учитель, вводя (его), делает брахмачарина

Зародышем внутри себя.

Три ночи он носит его в животе.

Когда он родится, боги приходят, собравшись, его посмотреть[177].

Религиозные обряды могут имитировать и события, о которых повествует мифологическая история. Эта идея, например, встречается в ритуалах «обновления мира», когда участники символически воспроизводят акт сотворения и обустройства земли бессмертными мифическими существами. Такой обряд встречается, в частности, в традиционной религии индейских племен, проживающих в западной Калифорнии[178]. Ритуальная церемония включает в себя прохождение по специальному маршруту, которое воспроизводит путь демиургов. В связи с «обновлением мира» можно сказать, что Новый год во многих культурах носит эсхатологический и космологический смысл возрождения, повторяя акт сотворения мира.

Развитие культуры, таким образом, происходит во многом благодаря механизмам подражания. При этом можно рассматривать процесс репликации (или воспроизведения) не только в связи с ритуальным поведением, но и в целом с любыми элементами культуры. Единицы культурной эволюции – это «ментальные репликаторы», или, проще говоря, мемы. Ричард Докинз, автор меметической концепции[179], объясняет:

Примерами мемов служат мелодии, идеи, модные словечки и выражения, способы варки похлебки или сооружения арок. Точно так же, как гены распространяются в генофонде, переходя из одного тела в другое с помощью сперматозоидов и яйцеклеток, мемы распространяются в том же смысле, переходя из одного мозга в другой с помощью процесса, который в широком смысле можно назвать имитацией[180].

В человеческом разуме, таким образом, присутствует некоторый мемофонд, то есть информационный комплекс или, проще говоря, совокупность символов, благодаря которой человек осваивает окружающую среду.

Согласно Докинзу, мем имеет конкретное материальное воплощение, а именно:

самореплицирующиеся мозговые структуры, реальные схемы, состоящие из проводов, переключателей и тому подобного, которые воссоздаются в одном мозге за другим[181].

Неудивительно, что и здесь мы сталкиваемся с компьютерной метафорой мозга. «Трудная проблема» сознания, как ее обозначает главный философ этого направления Дэвид Чалмерс, для Докинза вовсе не проблема, так как он интерпретирует содержимое разума в сугубо материалистическом ключе. Когда нейроны понимаются как компьютерные провода, содержимое сознания становится в этой аналогии программным обеспечением. Мемы – это тот «код», на котором написан человеческий разум, поэтому культура в этой метафоре распространяется за счет копирования этого кода.

В 1960–1970‑х годах существовали и другие названия для «мема» – это и «ментифакт», придуманный Джулианом Хаксли, и «мнемотип», и «социоген», и «культурген», и «культуртип», и многие другие. Все эти понятия обозначают единицу культурной эволюции, которая может выражаться в любой форме – от изображений и высказываний до ритуальных и социальных практик. Нетрудно догадаться, что эти термины были придуманы по аналогии с генами, которые выполняют роль репликатора информации в биологической эволюции. Однако если генетика уже давно имеет признание и статус в качестве серьезной науки, то у меметики все еще много трудностей и нерешенных проблем. Так, например, не совсем понятно, имеет ли меметика какие-то отличия от семиотических теорий и можно ли сказать, что мем – это просто аналог слова «символ» или «знак». На мой взгляд, понятие «мем» хорошо справляется с тем, чтобы отделить теорию культурной эволюции от семиотики, поэтому его нужно понимать только как эволюционный концепт. С другой стороны, я склонна согласиться с мнением критиков, что меметика с 2000‑х годов не прибавила почти никакого нового знания в культурном эволюционизме.

Иногда вместо слова «мем» употребляется понятие «репрезентация». Этот термин применяется в разных теоретических областях. В философии сознания репрезентационализм – предмет полемики, так как в целом под репрезентацией понимается содержание сознательного состояния – то есть то, каким представляет объект, свойство или положение дел данное состояние субъекта (в отличие от противоположного – феноменального, который обозначает в целом то, каково субъекту быть в том или ином состоянии). В общем, проблема понятия репрезентации зависит от дискуссий по вопросу о природе сознания, что затрудняет непосредственное и ясное восприятие и дальнейшее использование этого термина. Психологическая версия репрезентационализма говорит нам о том, что субъект в своем восприятии опосредует, то есть отражает или замещает объект, иначе говоря, представляет его в качестве чего-то другого – сигнала, символа, слова и т. д.

Историк Карло Гинзбург, прослеживая историю понятия «репрезентация» в связи со «словом» и «символом», демонстрирует, что возникновение репрезентации обеспечивается умственным навыком человека устанавливать сходство. Он пишет о способности репрезентировать как об

инструменте опосредованного познания, который позволяет увидеть отсутствующий предмет путем его замены изображением, способным воскресить предмет в памяти или описать его таким, каков он есть[182].

По его словам, это есть «миметическое напоминание» или «субституция», которая состоит в том, чтобы имитировать некоторую идею или образ. В качестве примера он приводит традицию изображения королей после их смерти. Считается, что восковой колосс (статуя) короля выполнял замещающую или имитирующую роль. Вообще, в целом любая репрезентация, по Гинзбургу, имеет подобный функциональный смысл. Ссылаясь на Эрнста Гомбриха и его текст «Размышления об игрушечной лошадке», он пишет следующее:

Размышляя над hobby horse в качестве «субститута лошади», он пришел к выводу, подчеркивающему роль субституции в искусстве первобытных народов и в египетском искусстве: «лошадь или слуга из обожженной глины, захороненные в могиле могущественного человека, занимают место живых существ» – и это наводит на мысль о том, что «субституция, возможно, предшествовала пиктографии, а творчество – коммуникации». Иное искусство, связанное с «идеей образа» как репрезентации в современном смысле слова, возникло в некоторых обществах <…> в результате изменения функции[183].

Так что в отношении хоббихорсинга, набирающего популярность в наши дни, можно сказать, что, пока мы смеемся и думаем, что ребенок просто играет, когда «скачет» на воображаемой лошадке, всадник между тем действует максимально естественно, как какой-нибудь древний аристократ, вместе с которым хоронят фигурку его слуги и фигурку его лошади, чтобы они сопровождали его в мире ином. В обоих случаях мы имеем дело с репрезентацией игрушечной лошадки, которая выполняет функцию замещения настоящего животного.

Итак, несмотря на некоторую размытость термина «репрезентация», он все еще подходит для того, чтобы объяснить, как за счет имитации осуществляется культурная трансмиссия и чем, в сущности, являются представления, в том числе религиозные. Репрезентация глубинным образом оказывается основанной на способности подражать. Для целей моего исследования проще всего определить это понятие вслед за Стивеном Пинкером в широком смысле как «совокупность символов, соответствующую тому или иному аспекту мира»[184]. Репрезентации можно понимать и как единицы мышления, и в когнитивных науках они обозначаются, в частности, как ментальные репрезентации разных типов: правила, концепты, образы, аналогии и т. д.

Репрезентации, или мемы – давайте все же использовать именно этот, наиболее широко узнаваемый термин, – в процессе передачи могут трансформироваться и адаптироваться к новым условиям, за счет чего происходит культурно-эволюционное развитие. Буайе указывает, что «культурная трансмиссия[185], как и другие формы человеческой коммуникации, не сводится к загрузке понятий из одного сознания в другое»[186]. В процессе переноса мема из одного разума в другой неизбежно происходит его деформация, наподобие игры в «сломанный телефон». В таком случае трудно сказать, какова доля коллективного и индивидуального в процессе культурной эволюции. Проще говоря, проблема в том, насколько сильно подвержены те или иные мемы изменениям под влиянием индивидуального сознания. На мой взгляд, этот вопрос лежит в плоскости анализа и сопоставления типов культур: более и менее традиционных. Так, в более традиционных обществах, очевидно, мемы подвержены минимальной деформации.

Мемы распространяются и «выживают» благодаря тому, что у людей есть восприимчивость к их усвоению и передаче. Дэн Спербер предлагает рассматривать этот процесс как «культурное заражение». Он пишет: «Человеческий разум восприимчив к культурным репрезентациям так же, как человеческий организм восприимчив к болезням»[187]. В этой эпидемиологической концепции мы имеем дело с разной степенью восприимчивости мемов разными людьми. Так, вероятность того, что человек воспримет ту или иную культурную идею, повышается, если идея не вступает в противоречие с уже имеющейся у него системой представлений, или мемофондом. В этом плане неважно, выходит представление за рамки интуитивной онтологии или нет, главное, чтобы оно согласовывалось с другими убеждениями человека.

Следуя метафоре культурной эпидемии, можно сказать, что у человека есть своего рода культурный иммунитет, не позволяющий ему усваивать те представления, которые не согласуются с его картиной мира. Ранее я уже обращалась к этому объяснению в связи с проблемой Зевса и Микки Мауса. Почему люди верят в одних богов и не верят в других? Например, среднестатистическому жителю Лондона будет сложно поверить в Йемаджу, матерь человечества в религии йоруба, но с большей вероятностью он окажется верующим христианином, почитающим Деву Марию. При этом два этих представления связаны между собой, и считается, что вера в Йемаджу возникла под влиянием образа Черной Мадонны в африканском христианстве; эти две религиозные фигуры часто смешиваются в некоторых существующих культах. Интересно поразмышлять о том, разделяют ли общие верования, скажем, британский католик и эфиопский православный верующий? Даже в рамках одной конфессии можно обнаружить культурную разницу между способами исповедания какой-то религии: начиная от музыкального сопровождения богослужения, заканчивая богословскими интерпретациями догматов.

В рамках понятия «культурного иммунитета» мы можем сопоставить, например, представления ученого и проповедника. Первый с меньшей вероятностью поверит в рассказ миссионера о загробной жизни, но он может быть более открыт идее приближающегося конца света, если она согласуется с некоторыми космологическими теориями, которыми уже обладает ученый. Так в медиа появляются громкие заголовки типа «Ученые предсказали дату конца света». Религиозные и научные представления могут не только противоречить друг другу, они могут иметь и нечто общее, а также могут с легкостью трансформироваться. Мне кажется, что, несмотря на догматический и жесткий характер религиозных представлений, «живая» религиозность все же более открыта усвоению новых идей, чем, например, система научных знаний с ее строгими границами.

Однако нельзя сказать, что человек не способен усваивать что-то новое, отличающееся от его представлений. Мы иногда можем слышать истории о том, как у какого-то человека «полностью перевернулась» картина мира благодаря тому, что он открыл для себя какую-то новую, парадоксальную идею, о которой раньше просто не задумывался. Мемы и имеют свой интерес в том, чтобы закрепиться в культуре[188]. Успешность распространения мема обеспечивается его психологической привлекательностью для человека. Докинз объясняет, что, например, идея Бога так популярна, поскольку она способна дать оптимальный ответ на вопросы о смысле жизни, удовлетворить экзистенциальные потребности человека. Чем более привлекателен мем, тем больше у него шансов закрепиться в культуре. Наибольшую выживаемость показывают те представления, которые, во-первых, необычны, поскольку именно благодаря этому они хорошо запоминаются; во-вторых, мемы должны быть просты и незамысловаты.

Как объясняет Буайе:

Религиозные понятия приобретаются и используются не потому, что они хороши для людей или общества в целом либо вследствие внутренней потребности или желания обладать ими. Они приобретаются и используются потому, что ими овладеть гораздо проще, чем всеми другими[189].

Религиозная вера допускает диапазон между полюсами «теологическая корректность» и «интуитивные представления», поэтому религиозные представления удобны и просты, в то время как, например, научные идеи должны всегда проходить через двойной фильтр верификации и фальсификации. Конечно, такое теоретическое наблюдение может объяснить, почему у религиозных идей есть определенное культурно-эволюционное преимущество, но научные представления точно так же могут быть «интуитивными» и простыми.

В сущности, процесс «культурного заражения» – это коммуникативно-символический обмен. Передача культурной информации во многом зависит от когнитивных навыков собеседников, поэтому «сломанный телефон» тоже может варьироваться в зависимости от того, какие смыслы «достраивает» реципиент в коммуникации. Исследователи обращают внимание на то, что человек обладает не только способностью воспринимать культурные репрезентации, он может мыслить и сами эти процессы. Философ Джерри Фодор называл эту особенность мышления метаязыком (metalanguage) или метарепрезентационализмом (metarepresentationalism). Благодаря этому человек может сомневаться, подвергать проверке, обрабатывать информацию, которую он не полностью понимает или которой он не в состоянии дать полное определение, формируя дефектные репрезентации. Метаязык отвечает за расширение понятийного аппарата и формирование иррациональных, в том числе религиозных представлений.

Спербер приводит такой пример:

Ребенку говорят, что мистер Такой-то умер, но ребенок еще не обладает понятием смерти. Лучшая репрезентация, которую он может сформировать, является дефектной, так как содержит полуосмысленное понятие. Чтобы обработать эту дефектную репрезентацию, он должен «метарепрезентировать» ее, то есть встроить в репрезентационную форму тот факт, что мистер Такой-то «умер», что бы ни означало слово «умер»[190].

Человеку свойственно «достраивать» представления, исходя из того, что́ ему уже известно, поэтому идеи никогда не бывают «чистыми», а представляют собой семантическую комбинацию. В фильмах, когда ребенку сообщают о чьей-либо смерти и спрашивают, знает ли он, что это означает, чаще всего фигурирует представление о том, что умерший отправился в «другое место» или «другой мир» и будет ждать там своих близких. Такая объяснительная стратегия наиболее проста и понятна, поскольку в ней используется то, что ребенок уже знает: человека нет, потому что он куда-то переместился и не вернется, а будет ждать где-то там, в своем новом месте пребывания. Далее, ребенок может достроить представление, вообразив, что́ это за место и чем умерший там будет заниматься[191].

Теория «эпидемиологии репрезентаций» или «культурного заражения» позволяет нам понять, как религиозные представления могут смешиваться с нерелигиозными в процессе культурной трансмиссии. Более того, религиозные представления могут подражать научным теориям, как это происходит, например, в христианском эволюционизме. Религиоведы отмечают, что в любой культуре уровень теологической корректности очень мал, поэтому сущность религии заключается в ее вернакулярности, то есть проживаемости. Религиовед Грэм Харви подчеркивает, что только в повседневном опыте религиозное представление становится реальностью, а не копией и не симулякром. Он приводит такой пример:

У зуни (живших на юго-востоке того, что сейчас называется США) маска коко (качина) является священной, могущественной и личностной. Эти маски просто невозможно копировать. Не может быть симулякров качины. Связано это не с техническими сложностями создания масок, костюмов или фигурок. Теоретически, почти кто угодно может сделать маску коко, но никто не может сделать ее копию. Если здесь видится загадка, то разрешается она просто – копия маски коко сама будет маской коко. Это не копия, а реальная вещь[192].

Точно так же происходит с нашим эгоистичным мемом, который в процессе трансляции от одного биокультурного существа к другому становится самостоятельной реальностью, а не просто «копией», «знаком-заменителем», поскольку он действует как самостоятельная единица в процессе практической реализации.

Я полагаю, что имитация и «культурное заражение» – это два взаимодополняющих принципа. Некоторые культурные и социальные явления могут быть рассмотрены двояким образом: и как социальное подражание (или притворство, как в случае с юродивыми, о которых шла речь в предыдущей главе), и как бессознательная психокультурная эпидемия. В данном случае интересно обратиться к такой неоднозначной и острой теме, как массовые «психозы»[193]. В исторической литературе существует большое количество примеров массового умопомешательства, не имеющего конкретных медицинских параметров. Один из самых безумных «психозов» – это пляска святого Витта, или танцевальная чума (также «танец святого Иоанна», хореомания, «тарантизм»), – феномен, встречающийся впервые в средневековой культуре. То, что Джон Уоллер называет массовой танцевальной истерией[194], сводится к бесконтрольным движениям конечностей, напоминающим танец[195]. Сейчас эти симптомы относятся к нервной болезни под названием «хорея Гентингтона».

В Средние века хореомания имела, безусловно, религиозное значение. В 1374 году, когда эпидемия захватила западную Германию, Нидерланды и северо-восточную Францию, согласно хроникам, «тысячи людей танцевали в агонии в течение нескольких дней или недель, крича об ужасных видениях и умоляя священников и монахов спасти их души»[196]. Зараженные, конечно, были убеждены в том, что они одержимы. Впоследствии появлялись даже свидетельства о том, что многие из «танцоров» умерли, сломав ребра, поясницу или просто свалившись от изнеможения.

В истории русской культуры известен другой пример «психоза» – кликушество[197] (также «порча», «кликота», «крикота», «икотка»), психический синдром, сопровождающийся произвольными выкриками. О русском кликушестве написано довольно много медицинских и антропологических исследований. Этот синдром, так же как и другие случаи «психозов», имеет религиозный смысл. При этом, с одной стороны, кликушество соотносится с одержимостью, пребыванием внутри «зараженной» (чаще всего кликушество описывается как женский недуг) беса, которого посадил злой колдун. С другой стороны, кликуша имеет пророческие способности, например верно предсказывает будущее, находит пропавших животных и людей и т. д. Иными словами, то, что она «выкликает», – это всегда релевантная информация, и самое важное в социальном смысле – то, что кликуша объявляет имя того, кто ее заразил[198].

Симулирует ли кликуша свое «беснование»? Это вопрос, который в принципе не дает нам определенного объяснения, следует ли различать подражающее и «настоящее» в культурной эволюции и если да, то каким образом мы можем к этому подойти. Метафора культурного заражения в этом отношении более емкая. Эпидемиологическая теория позволяет нам объяснить то, как религиозные мемы могут быть имитированы или вовсе замещены «вирусными» репрезентациями другого, «светского» характера, например политическими[199]. Так, в культурно-исторических и антропологических исследованиях часто пишут, что в процессе секуляризации произошла смена религиозных форм на светские. Вместо исповеди появилось таинство психотерапевтической сессии, посты сменились диетами, вместо приходской десятины люди стали делать пожертвования в благотворительные фонды и организации и т. д. Замещение (или субституцию) в этом смысле можно считать еще одним способом культурной трансмиссии наравне с подражанием (или имитацией).

В случае с игрушечной палкой-лошадкой мы можем думать, что религиозные церемонии – это всего лишь притворство. Точно так же и кликуша может просто изображать свой недуг. Философ Кендалл Уолтон полагает, что любая «игра понарошку» (make-believe) – это на самом деле реквизит воображения[200]. Главное, что участник ритуала или носитель какой-то религиозной идеи создает некоторую новую и автономную реальность посредством своих когнитивных способностей. Симулируя роды, брахман «рождает» на свет нового брахмачарина, и это символическое действие может быть притворством только со стороны невовлеченного зрителя. На самом деле оно абсолютно полноправно по смыслу, ведь воображение (в том числе и религиозное) способствует конструированию реальности. За счет такого взгляда можно вытащить культуру из «ловушки Бодрийяра», когда он говорит, что вся реальность состоит из одних только симулякров. Хотя копирование и воспроизведение в культурной эволюции не запрещены, а, наоборот, играют одну из ключевых ролей, все-таки не стоит недооценивать ее (а значит, человеческий) творческий потенциал.

Глава 8

Крылья, танцы, молитвы и другие эволюционные адаптации

В 1970 году американский врач Герберт Бенсон обнаружил, что во время медитации у человека снижается артериальное давление. Это открытие навело его на мысль, что медитативные практики можно использовать как терапевтическое средство для снижения стресса, которое, в свою очередь, может оказывать положительное воздействие на лечение человека. Этот эффект медитации Бенсон называл «реакцией релаксации» (the relaxation response)[201]. В своей книге он сформулировал четыре условия, при которых такое состояние может быть достигнуто: во-первых, необходимо выбрать тихую и спокойную обстановку; во-вторых, чтобы отвлечь ум от мыслей, нужно выбрать какой-то постоянный стимул: звук, слово или фраза, которую медитирующий должен повторять про себя или вслух, пристальный взгляд на какой-то объект. Бенсон поясняет, что поскольку одна из главных трудностей в достижении реакции релаксации – это «блуждание ума», то повторение слова или фразы – эффективный способ прерывания потока мыслей. В-третьих, необходимо принять позицию «позвольте этому случиться», то есть пассивную позицию. Наконец, для достижения полного расслабления нужно принять удобную позу. При этом, если человек лежит, то, скорее всего, он провалится в сон, поэтому для медитативной релаксации больше подойдет стояние на коленях, покачивание или сидение «в позе лотоса».

Реакция релаксации по своим показателям относится к трофотропным состояниям, то есть восстановительным, замедляющим метаболизм. Противоположное состояние – это эрготропные реакции, характеризующиеся активизацией симпатической нервной системы, повышением кровяного давления, тонуса мышц и ускорением сердечного ритма. С точки зрения эволюционной теории эрготропные реакции соотносятся с физиологической реакцией «бей или беги» (fight or flight), которая возникает у животного в ответ на ситуацию, угрожающую выживанию. Американский физиолог Уолтер Кэннон впервые описал реакцию гипервозбуждения в 1915 году и отметил, что не только физическая, но и психологическая угроза может вызвать выброс адреналина в кровь и спровоцировать одно из двух действий: драка или побег[202]. Однако, по мнению Бенсона, реакция релаксации – это третий вариант. Он обосновывает эту мысль тем, что расслабление способствует поддержанию гомеостаза, то есть устойчивому состоянию организма, в момент стресса, что в целом способствует его лучшему приспособлению к угрозе и позволяет организму взять над ней контроль.

В дальнейшем, когда экспериментальные исследования религиозных практик все глубже стали погружаться в проблему физиологических эффектов религии, ученые пришли к выводу, что она появилась в эволюционной истории человека не просто так и, в сущности, религия играет положительную роль, способствуя выживанию организма. Религия – эволюционная адаптация. Эта гипотеза приобретает еще больший смысл в контексте теории группового отбора, где позитивная эволюционная роль религии оценивается исходя из ее функции социального сплочения.

Идея группового отбора впервые была сформулирована Чарльзом Дарвином, чтобы объяснить происхождение рабочих особей у общественных насекомых. Впоследствии в книге «Происхождение человека…» он применил эту идею для того, чтобы выявить «общее нравственное чувство» у предков человека[203]. Согласно теории группового отбора, единицами эволюционного отбора («адаптивными единицами», adaptive units) могут быть не только индивидуальные организмы, но и целые популяции (или «демы», по выражению Веро Винн-Эдвардса[204]). Смысл такого отбора состоит в том, что главной проблемой становится выживаемость группы и, как следствие, контроль над численностью популяции в связи с необходимостью распределять ресурсы внутри нее. При этом исследователи считают, что группа может быть объединена родством или состоять из особей случайно объединенных групп. Такой группой вполне может быть религиозная.

Еще Эмиль Дюркгейм доказывал, что религия по своему существу явление коллективное. Религиозные ритуалы подтверждают это совершенно конкретным выражением: скоординированные телодвижения участников ритуала, речевая гармония, повторения фраз, зрительный контакт, прикосновения, а также запахи и звуки провоцируют у участников определенный эмоциональный отклик, создавая у всех чувство общности. Существует большое количество разнообразных примеров: зикр[205] в суфийской традиции, православный крестный ход, земные и поясные поклоны во время молитвы[206], таваф[207] у мусульман, танцевальные действия участников мистерии Цам[208] в тибетском будизме, киртан[209] в индуизме и сикхизме и т. д.

Религия, таким образом, не только вызывает индивидуальные эффекты, но и выполняет определенные социальные функции, поэтому в эволюционном религиоведении принято говорить о том, что религиозные верования и практики появляются в истории как эволюционные адаптации.

Религиовед Джозеф Бюльбулия указывает, что религиозное мышление и ритуалы активируют «религиозный альтруизм», мотивацией к которому служат общие верования, практики, соотносящиеся со сверхъестественными существами и силами, и эмоции, которые связаны не только с отношением верующего с Богом или богами, но и отношениями верующих между собой в группе[210]. Проще говоря, человек будет считать другого человека за своего, если тот верит в того же самого бога или посещает ту же церковь, что и он. Религиозные группы, таким образом, могут выступать как адаптивные единицы в групповом отборе[211].

Между тем альтруизм занимает центральное место в теории группового отбора и в исследованиях эволюционной этики. Считается, что альтруистическое поведение – фундамент социальных отношений как у человека, так и у животных. Однако альтруизм у людей (в отличие от эусоциальных[212] животных) довольно специфичен, потому что практически все человеческие сообщества основаны на сотрудничестве большого количества людей, не состоящих в родстве. Что заставляет людей объединяться в группы?

В эволюционной этике альтруизм связывается с реципрокными отношениями, то есть таким взаимодействием индивидов, при котором они ведут себя согласованно. Инструмент реципрокных отношений – это обычно взаимный обмен ресурсами или информацией. Мы уже знаем, что в религии боги обладают полной стратегически важной для выживания информацией, поэтому религиозные сообщества включают в процесс взаимного обмена не только реальных членов, но и невидимые сверхъестественные силы. В этом отношении можно сказать, что любая социальная группа, в том числе и религиозное сообщество, основана на экономических связях и сотрудничестве вне зависимости от того, кто именно к нему принадлежит.

Человеческая кооперация имеет эволюционно-психологические причины. Биолог Франс де Вааль учит, что альтруистическое поведение связано с теми когнитивными механизмами, которые ответственны за возникновение эмпатии и имитации[213]. Человек подвержен влиянию и умеет разделять эмоциональное состояние другого, но, конечно, это не всегда главная причина того, почему люди объединяются друг с другом. История культуры демонстрирует множество примеров, когда человеческое сотрудничество основывается на выгоде или является вынужденным. В этом смысле исследователи говорят скорее не об альтруистическом, а о просоциальном поведении. Человек не только бескорыстно заботится об остальных, его поведение имеет более сложные социальные основания: это и стремление к выгоде, и эффективность существования группы, и получение важной информации.

Религиовед Ара Норензаян утверждает, что религия возникла как система норм, которые регулируют просоциальное поведение. Вместе с исследовательской командой они собрали базу данных религиозных верований и моральных норм[214] и в результате масштабного анализа выдвинули теорию, согласно которой пантеоны богов появляются в обществах со сложной социальной организацией[215]. Так, регулирование отношений в родо-племенном сообществе из нескольких человек осуществить гораздо легче, чем в государстве с населением несколько сотен тысяч или даже миллионов человек. В сложных обществах боги прежде всего моралисты и играют роль «надзирателей». Они дают людям правила и постоянно следят за тем, чтобы эти правила не нарушались. Боги также выбирают особенных членов общества и делегируют им функции наказывать за нарушение табу. Сверхъестественные надзиратели обладают полномочиями всеведения, поэтому скрыть от них какое-то преступление практически невозможно. Норензаян объясняет, что в этой ситуации срабатывает принцип, согласно которому поведение людей, за которыми наблюдают, становится более конформным, чем если бы за ними никто не наблюдал. Он называет таких надзирателей «большие боги»[216].

Боги-моралисты заботятся в основном о том, чтобы не нарушались брачные запреты. Большинство брачных предписаний в религиозных традициях обычно направлено на то, чтобы союзы формировались: а) строго внутри религиозной общины; б) с одобрения других членов религиозного сообщества. С эволюционистской точки зрения эти два аспекта позитивно влияют на поддержание целостности группы и, соответственно, обеспечивают выживание самих религиозных представлений в ходе культурной эволюции.

В целом теория группового отбора позволяет рассматривать группу как «сверхорганизм», что, по сути, и есть адаптивная единица, или дем. Эта идея не так уж свежа, впервые она была сформулирована еще в работах Герберта Спенсера, который предлагал рассматривать три типа эволюции – органическую, инорганическую и супер- или сверхорганическую[217]. Биолог Дэвид Слоан Уилсон проводит интересную параллель между понятием сверхорганизма и христианским образом Церкви как «тела Христова»[218]. Он пишет, что религиозные люди часто сами описывают свои сообщества как единый организм, так что благодаря такой удачной метафоре, по его словам, религия и эволюционизм наконец-то смогут найти общий язык.

Для поддержания целостности «супергруппы», или такого «сверхорганизма», недостаточно только регулировать взаимоотношения индивидов. В контексте теории группового отбора исследователи говорят, что для эффективного существования группы необходим индивидуальный вклад каждого ее участника в процесс реципрокного взаимодействия. Если к этому применить одно из ключевых понятий теории игр – равновесие Нэша, то можно интерпретировать то, как члены той или иной группы становятся зависимыми друг от друга и почему, в частности, у них есть интерес в кооперативном поведении. Равновесие Нэша – это формальное правило, которое предсказывает логику развития игры, где участвуют два или более игрока (или, в широком смысле, взаимодействия). Оно было названо в честь американского математика Джона Нэша, который доказал, что в любой такой игре изменение стратегии игрока для того, чтобы повысить свой шанс выигрыша, всегда зависит от стратегий других участников. Таким образом, все члены группы оказываются зависимыми от решений друг друга, поэтому в их интересах строить взаимовыгодное сотрудничество.

Кроме того, чтобы группа имела эволюционный успех, необходимы дополнительные способы, чтобы вычислить тех, кто не способствует ее выгоде[219]. В этом смысле взаимные интересы участников какого-либо сообщества имеют важное значение, и здесь фигурирует довольно банальная мысль: чтобы комьюнити состоялось (и чат не замьютили на следующий день после создания), очевидно, необходимо сотрудничать с теми, кто к этому готов и проявляет желание. Эволюционная теория учит, что распознать потенциальных компаньонов или отпугнуть противников позволяют системы фенотипической сигнализации.

Наиболее популярный пример «честного» сигнала (honest signalling) у животных – яркий окрас, который честно предупреждает хищника о том, что добыча ядовита и, следовательно, непригодна к употреблению в пищу. Поскольку, как мы же выяснили, к фенотипу человека относится его культура, то аналогичное сигнализирование у людей происходит культурным образом. Исследователи считают, что религиозное поведение можно отнести к проявлениям такого честного сигнализирования, поскольку часто его цель – искренняя демонстрация готовности к сотрудничеству с членами определенной религиозной общины[220]. То есть, чтобы сообщить другому о своей религиозной принадлежности, недостаточно просто сказать «Я православный» или «Я мусульманин». В этой ситуации коммуникатор с большей вероятностью может быть нечестен, иметь корыстные интересы и в итоге оказаться фрирайдером, что нанесет группе определенный ущерб. Для того чтобы сигнализировать о своей религиозной идентичности, необходимо продемонстрировать ее (например, совершить православное крестное знамение или произнести шахаду[221]). Во многих религиозных традициях символу веры и индикаторам религиозной принадлежности уделяется много внимания.

С точки зрения этологии в большинстве случаев предполагается, что сигнализирование должно быть честным, поскольку обман очень энергозатратен и, кроме того, окажется в конце концов бессмысленным, потому что фрирайдер рано или поздно будет разоблачен. Однако даже в природе можно обнаружить случаи подделки сигналов, когда организм демонстрирует какую-то определенную черту, хотя на самом деле ею не обладает. Поэтому, чтобы избежать путаницы с ложными сигналами, некоторые организмы тратят большое количество ресурсов для демонстрации честного сигнала. Такой вид сигнализирования называется дорогостоящим (costly signalling). Он демонстрирует, что особь готова задействовать максимум ресурсов для того, чтобы реализовать какую-то эволюционную стратегию: скооперироваться, сбежать, защититься, напасть в ответ и т. д.

Наиболее распространенный пример дорогостоящего сигнала в биологии – стоттинг газелей. Это такой прыжок, в котором животное зависает в воздухе, поднимая все конечности над землей. На первый взгляд может показаться, что прыжок газели совершенно не имеет никакого смысла и вообще противоречит принципам дарвиновской эволюции. Однако зоолог Амотц Захави считал, что дорогостоящие сигналы – это надежные индикаторы, поскольку они, подобно демонстративному потреблению, указывают на то, что сигнализирующий может позволить себе растрачивать ресурс. В биологии эта теория называется принципом гандикапа и относится в основном к объяснению вторичных половых признаков у животных. Тем не менее, если применить понятие дорогостоящего сигнализирования для объяснения странных религиозных ритуалов, которые, так же как и стоттинг, на первый взгляд не имеют никакого смысла, то можно прийти к выводу, что эти два типа поведения функционально схожи:

Подобно стоттингу, религиозное поведение кажется расточительным и иногда опасным: религиозная жизнь требует затрат времени и материальных ресурсов и представляет собой истощающие испытания[222].

Тем не менее оно играет роль демонстративного сигнала, способствующего кооперации.

Сравнивая между собой религиозные общины и светские сообщества при помощи теоретико-игровых моделей, религиоведы Джозеф Бюльбулия и Ричард Сосис обнаружили, что религиозные группы демонстрируют больший успех, чем светские[223]. Они гораздо дольше остаются целостными, сохраняют конкурентный потенциал; наиболее успешные из исследуемых групп имели более строгие требования к вступлению. Это подтвердило гипотезу исследователей о том, что религиозные издержки продуманы так, чтобы способствовать успеху сотрудничества, повышая тем самым шансы группы на эволюционный успех. Так, например, в ритуалах, где производится обмен подарками, участники обычно проявляют большую щедрость, чем тогда, когда дарение имеет светский контекст[224]. Здесь можно также вспомнить потлач – коллективный ритуал обмена дарами или уничтожения имущества у индейцев тихоокеанского побережья. Возможно, это самый яркий и непосредственный пример дорогостоящего сигнализирования, поскольку сам ритуал преследует цели продемонстрировать щедрость, богатство, улучшить личную репутацию, утвердить статус, вступить во взаимообмен с противоположным кланом, а также внести вклад в поддержание хороших отношений с предками. Очень важно здесь отметить, что взаимообмен и дорогостоящее сигнализирование направлены не только на непосредственных участников ритуала, но и на умерших родственников, которые в данном случае тоже часть родового сообщества. Поскольку сверхъестественные существа также включены в социальное взаимодействие, дорогостоящие сигналы могут быть направлены и на них. Вероятно, такой смысл мы можем выявить в ритуалах жертвоприношений и подношений, в которых, как известно, чем дороже и пышнее жертва, тем лучше для самого жертвователя.

В антропологии религии было принято считать, что религиозные ритуалы и табу действуют как санитарные и биоэтические нормы. Пожалуй, самый распространенный пример этого подхода – запрет на инцест. В религиозном контексте экзогамия, то есть запрет брачных отношений между родственниками или членами локального коллектива, имела форму предписания, которое имеет скрытый биоэтический смысл избежать негативных последствий инцеста и инбридинга, в основном передачи потомству генетических заболеваний. Религия в действительности выполняет репродуктивную функцию, и это справедливо не только в отношении библейской заповеди «Плодитесь и размножайтесь» (Быт. 1: 28), но и в плане более сложной регуляции репродуктивных инвестиций человека. Если мы смотрим на эту проблему с точки зрения полового отбора, то современное развитие этой теории дает нам много новых понятий для того, чтобы объяснить стратегии человеческого поведения и поведения животных.

Идея полового отбора, предложенная Чарльзом Дарвином, состояла в том, что выбор полового партнера осуществляется в эволюционной истории благодаря разным фенотипическим качествам особи. В 1930‑х годах биолог Рональд Фишер пришел к заключению, что механизм выбора сексуального партнера имеет и генетические причины, то есть

он понял, что не только брачные украшения самцов, но и вкусы и избирательность самок наследуются и эволюционируют по тем же правилам, что и остальные признаки[225].

Кроме того, как и в гипотезе дорогостоящего сигнализирования, здесь утверждается, что сигналом или индикатором приспособленности, а следовательно, сексуальной привлекательности может служить гипертрофированный фенотипический признак; самые известные примеры – хвост павлина и рога большерогого оленя. Иштван Цахес считает, что все такие фенотипические приспособления играют двойную роль: они служат и оружием (armaments) для конкуренции в поиске партнера, и украшением (ornaments) для демонстрации привлекательности[226].

Хвост павлина очевидно создает помеху для полета, массивные оленьи рога, скорее всего, тоже доставляют много неудобств их обладателю. В этом смысле можно сказать, что процесс полового отбора, направленный на совершенствование признаков сексуальной привлекательности, в конце концов создает всевозможные нелепые и обременительные признаки, ненужные для выживания украшения, странное брачное поведение[227]. Здесь давайте вспомним артефакты религиозной культуры. Некоторые могут спросить, зачем человек тратит так много усилий и ресурсов на поддержание массивных храмовых сооружений и дорогостоящих предметов культа. Это расточительное и неадаптивное поведение, вероятно, можно тоже объяснить принципом гандикапа Захави, который говорит нам о том, что если сигнализирующий обладает достаточной расточительностью, то он демонстрирует более привлекательные признаки: как для кооперации, так и в процессе выбора партнера[228]. В целом теория сигнализирования работает в обоих направлениях. Двусторонне направленные сигналы между разными членами сообщества – это еще один способ коммуникативного обмена и, соответственно, культурной трансмиссии.

Размышляя над тем, как много различных эволюционных функций выполняют религиозные верования и практики, исследователи пришли к тому, что религия возникает в естественной истории человечества как эволюционная адаптация. С этой точки зрения религия полезна. Она снижает стресс, благоприятствует социальному сплочению, влияет на эволюционный отбор групп и индивидов, играет роль в регуляции демографических, санитарных и биоэтических вопросов и т. д. Однако как быть с тем, что не все религиозные верования и ритуалы способствуют психологическому комфорту и гарантируют социальный и моральный порядок? Многие религиозные представления, наоборот, вызывают страх и тревогу, тем более что последние составляют особенное «религиозное чувство» трепета перед священным. Кроме того, религия не всегда позитивно влияет на социальное сплочение, она зачастую становится причиной социальных конфликтов, насилия, войн. Религия энергозатратна и вряд ли может объяснить, откуда произошел мир и как он устроен[229]. Мы можем найти еще массу контрпримеров, демонстрирующих, что религия бесполезна, неадаптивна и не способствует эволюционному успеху, а иногда даже, наоборот, препятствует ему.

Противники эволюционного адаптационизма считают, что с точки зрения когнитивного развития религиозное мышление человека – эволюционный парадокс и, скорее всего, лишь «побочный продукт» (by-product) реальных адаптивных механизмов, которые изначально были сформированы для решения различных когнитивных задач. Концепция «побочного продукта» эволюции была сформулирована в эволюционной биологии в 1970‑х годах учеными Стивеном Гулдом и Ричардом Левонтином. Они хотели выйти за рамки рассмотрения природных феноменов исключительно как полезных адаптаций, будто в окружающем мире вообще нет ничего бесполезного и случайного. Гулд и Левонтин предложили архитектурную метафору антрвольта (spandrel) для тех явлений в эволюционной истории, которые не имеют адаптивного значения[230]. Антрвольт – это часть стены треугольной формы, которая образуется между дугой арки и расположенным над ней карнизом либо между двумя обрамлениями соседних арок в аркаде. Эта архитектурная деталь не выполняет никакой конструктивной функции, поэтому она зачастую служит дополнительным пространством для росписи стен[231].

Гулд и Левонтин поясняют: как антрвольты возникают в процессе возведения здания не намеренно, а скорее как побочный архитектурный элемент, так и в эволюционной истории могут быть случайно возникшие явления, которые не имеют никакого функционального предназначения. Вряд ли абсолютно каждый элемент организма или живой природы в целом должен иметь позитивное адаптивное значение. В ходе эволюционного развития организм может получить какие-то признаки, которые, напротив, будут мешать его приспособлению к среде или ее освоению.

С адаптационизмом есть проблема, которая заключается в том, что этот подход выстраивает телеологическую картину эволюционной истории, то есть представляет развитие так, будто оно совершается однонаправленно и двигается к определенной цели. Однако, как мы знаем, еще Чарльз Дарвин был против телеологической точки зрения[232]. Несмотря на это, классический эволюционизм все же следует телеологии во многом благодаря популяризации своеобразной адаптационистской позиции Альфреда Рассела Уоллеса, который в определенном смысле совмещал эволюционную идею и вмешательство некоей разумной духовной силы, которая направляла процесс развития[233].

Современный эволюционизм отличается от классической теории эволюции тем, что он не градуалистичен. Проще говоря, он не выстраивает иерархию живых существ, где один более приспособлен, чем другой, и где человек – это венец эволюционного развития. Помимо того, что homo sapiens отнюдь не самое превосходное существо из всех организмов, вряд ли у эволюционного процесса есть какой-то дизайн. Природа циклична, и не думаю, что ее заботит доведение какого-то одного вида до совершенства. Природа не чувствует страха, находясь на пороге очередного, шестого по счету вымирания. У нее нет амбиций, поэтому естественный отбор, выживаемость и приспособление – это теоретические фреймы, которые позволяют нам оценить сложность эволюционного процесса, наряду с дополнительными концепциями типа «эволюционный ландшафт», «конструирование экологической ниши» и т. д.

Мне вспоминается, как в одном видео Карл Саган говорит, что разум человека возникает в процессе эволюции Вселенной, потому что та хочет познавать сама себя. Можно подумать, что эволюция человеческого разума – это попытки природы изобрести такой универсальный инструмент, который решит все проблемы. Мне нравится, как психолог религии Ли Киркпатрик говорит, что

эволюция не могла сконструировать мозг как устройство для решения общих проблем, поскольку такой вещи, как «общая проблема», просто не существует в природе[234].

В этом смысле говорить, что религиозные верования возникают, чтобы выполнять какую-то эволюционную задачу, означает упростить сам эволюционный процесс.

Теория религии как «побочного продукта» эволюции в некотором смысле близка к фрейдистской интерпретации возникновения религии. Стивен Гулд полагает, что религия, вероятно, появляется в результате невротических переживаний человека.

Осознание собственной смертности, – пишет он, – является в чистом виде «антрвольтом» нашего большого мозга, поскольку, конечно же, никто не будет искать адаптивного преимущества увеличенного размера мозга в достижении этого знания! Если Фрейд был прав, этот центральный и организующий концепт религии – «антрвольт» мозга, увеличившегося по другим причинам[235].

В общем, религиозное мышление возникает не как конвенциональный адаптивный механизм, способствующий эволюционному преимуществу его носителей, а как побочный результат или возможный ответ, реакция на стимул, как, например, невротические состояния по Фрейду.

Объявляя религию «побочным продуктом» эволюции, нельзя отрицать то, что она действительно выполняет полезные функции, как просоциальную, так и терапевтическую. Исследователи полагают, что, скорее всего, религия, будучи изначально «побочным продуктом», в процессе эволюции приобрела адаптивные черты. Этот эффект в эволюционизме называется «экзаптация». В более широком смысле экзаптация означает принцип функциональной перестройки органов или структур. Проще говоря, это процесс, при котором какие-либо органы начинают выполнять функции, изначально им не предназначенные. Чарльз Дарвин тоже высказывал идею изменения функций какого-либо признака или органа живого существа и называл это явление «предадаптация». Впоследствии Стивен Гулд и орнитолог Элизабет Врба, заменив его «экзаптацией», пояснили, что «предварительная адаптация» – это телеологически нагруженный термин, как будто подразумевается, что есть какая-то адаптивная цель[236].

Классический пример экзаптации в природе – оперение птиц. Изначально, перья использовались для терморегуляции, однако в дальнейшем оперение было адаптировано для полета. Есть и более сложные случаи «перепрофилирования» эволюционных функций, связанные с развитием легочной системы у рыб[237] или c таким феноменом, как ретропозоны, то есть повторяющиеся фрагменты ДНК. Так или иначе, в эволюционном процессе создаются сложные продукты, но их составляющие не всегда носят какой-то специальный биологический смысл.

В связи с адаптационизмом мне вспоминается забавный пример из повести Вольтера «Кандид, или Оптимизм», где он высмеивает оптимиста Лейбница. Один из вольтеровских персонажей Панглос[238], наставник Кандида, преподаватель «метафизико-теолого-космологонигологии» говорит следующее:

Доказано <…> что все таково, каким должно быть; так как все создано сообразно цели, то все необходимо и создано для наилучшей цели. Вот, заметьте, носы созданы для очков, потому мы и носим очки. Ноги, очевидно, назначены для того, чтобы их обувать, вот мы их и обуваем. Камни были сотворены для того, чтобы их тесать и строить из них замки <…>. Свиньи созданы, чтобы их ели – мы едим свинину круглый год. Следовательно, те, которые утверждают, что все хорошо, говорят глупость – нужно говорить, что все к лучшему[239].

Получается, однако, что, даже если носы не появились как «подставка для очков», вряд ли кто-то станет отрицать, что они впоследствии приобрели такую функцию.

Религиозные верования и практики, скорее всего, тоже имеют экзаптивную природу, точно так же как искусство и другие виды символической деятельности человека. Споря о том, имеет ли религия полезный эволюционный смысл или же появляется в истории как «побочный продукт», мы заранее помещаем эту дискуссию в телеологические рамки, в которых все, что возникает в процессе эволюции, имеет основные цели и случайные последствия. На мой взгляд, лучше всего рассматривать религию по ту сторону эволюционных задач. В силу ее сложности можно говорить о том, что одни религиозные феномены совершенно бесполезны и существуют просто так, ради человеческого удовольствия, в то время как другие действительно могут быть адаптивными инструментами для индивидов и групп, точно так же как крылья, хвосты, клыки, танцы и другие эволюционные адаптации.

Послесловие

У Редьярда Киплинга есть замечательный сборник произведений «Просто сказки»[240] (Just so stories[241]), где рассказывается о том, как был придуман алфавит, откуда у леопарда пятна, почему у носорогов складчатая кожа, откуда у китов такая глотка, отчего у дикобраза такая прическа и т. д. В этих историях, конечно, не приводятся достоверно научные факты и вряд ли хобот у слона появился из‑за его любопытства, что ест крокодил на обед, однако сами сказки звучат правдоподобно, если вы не посещали уроков биологии в школе и в целом не пользуетесь научной картиной мира.

Эволюционная история религии всегда рискует превратиться в «просто сказку», и некоторые теории возникновения религиозных верований действительно звучат правдоподобно (как, например, те, в которых утверждается, что жрецы решили обмануть легкомысленных людей и придумали культ). Хотя нам, увы, не удастся верифицировать существующие теории религии, мы можем, по крайней мере, создать объяснительную модель при помощи тех исследовательских инструментов и критических оптик, которые нам доступны.

Натуралистическая парадигма в науке о религии рассматривает религиозные феномены с точки зрения их естественной природы. Размышляя над тем, что такое религия, я сформулировала свое рабочее определение. На мой взгляд, религиозными мы можем считать такие представления и действия человека, которые подразумевают включение «сверхъестественных существ» в социальный обмен или социальное взаимодействие. Боги, ангелы, «потусторонние силы» или «высшие силы» в религиозной картине мира – пусть и невидимые, но полноправные члены социальной коммуникации: они отвечают на молитвы, наказывают за неповиновение, проявляют любовь, принимают подарки, помогают, обманывают, заставляют плакать и смеяться, вызывают страх и восхищение, игнорируют, могут быть другом, врагом или даже возлюбленным – в общем, все происходит почти так же, как с близкими, друзьями или членами какого-то сообщества.

Если вы разговариваете с домовым, подкармливаете его и просите не шалить, то эти действия можно считать религиозными, даже если они не предполагают иерархической организации со жрецами, которые бы отвечали за оставление домовому миски с молоком. Формы социальной коммуникации со «сверхъестественным» могут быть разными: например, организованным богослужением группы людей в специально отведенном месте или сооружении, уединенной молитвой в спальне или семейной молитвой за ужином. Мое понимание религии как связи со сверхъестественным сближается с историческими определениями Цицерона, Кассиодора и других авторов, которые писали о религии как о служении богам из‑за наличия внутри какого-то особенного чувства благоговения. Мне кажется, что религия начинается в том числе с того, что человек начинает себе представлять причину этого чувства, антропоморфизировать ее, воображать, и в конце концов она становится для него реальной, что бы это ни означало. Она вырастает в целую символическую форму, обрастает смыслами, образами, знаками, практиками, приобретает организационную структуру, иерархию и в конце концов приобретает все больше социального и политического влияния.

Конечно, не все люди религиозны. Религия естественна только в том смысле, что ее происхождение связано с тем, как устроен человек по своей природе. У него есть определенные умственные навыки, он воображает, размышляет, делает ошибки, притворяется, подражает, запоминает и делает много других совершенно естественных для человека вещей. Кто-то может использовать свои когнитивные способности для того, чтобы читать Священное Писание, другой применит свой ум к штудированию учебника по физике, третий будет наслаждаться художественной литературой. От того, каким гибким может быть человеческий разум, зависит многообразие культуры.

Эволюционная история показывает, что религия оказывается совершенно универсальным культурным элементом, и ее возникновение не противоречит естественной истории человека. Пусть даже она парадоксальна и кажется совершенно бесполезной или выходящей за рамки биологических потребностей человека, современный эволюционизм расширенного типа позволяет нам говорить о том, что религиозные представления проистекают из естественной потребности человека к символизации и созданию символических форм. Так человек общается с другими и осваивает окружающий мир. Даже такой странный способ конструирования экологических ниш мы можем назвать естественным, потому что его механика полностью основана на когнитивных способностях человека, его воображении, памяти, мышлении, восприятии, способности «видеть лица в облаках» и придавать человеческие черты своим питомцам, взваливать вину на невидимых существ и просить у них помощи и т. д.

Когнитивное и эволюционное религиоведение все еще молодое научное направление. Оно междисциплинарно, поэтому религию могут изучать не только религиоведы в узком профессиональном кругу. Это настолько сложная система, что она требует внимания со стороны социологов, психологов, психоаналитиков, антропологов, философов, биологов, психиатров, физиологов, тех, кто умеет управляться со сложной научной и медицинской техникой, проводить статистические отчеты, создавать базы данных, программировать и т. д. Такой масштаб отнюдь не выдумка, как можно подумать. Над крупными междисциплинарными проектами в этой сфере работают специалисты в разных странах[242].

В отличие от других исследовательских направлений современное когнитивное и эволюционное религиоведение отличается высокой степенью рефлексии. Религиоведы часто спрашивают себя, насколько исчерпывающий их проект, может ли он объяснить сущность религии, извлечь ее из сложной человеческой природы, препарировать на лабораторном столе. Другой вопрос в том, можно ли все это сделать с учетом всех этических требований, соблюдая баланс между редукционистской и холистской стратегиями.

Кроме этого, есть еще масса неразгаданных тайн, к которым не так просто подступиться. Мы все еще не до конца понимаем феномен секуляризации, продолжаем исследовать взаимосвязь религии, насилия и войны, разбираемся с тем, как религия влияет на повседневную жизнь, как она присутствует в медиа, и размышляем над тем, о какой реальности сообщает нам мифология. В своем исследовании я намеренно не затрагиваю темы, связанные с религиозным фундаментализмом и религиозным насилием, поскольку мне кажется, что эти вопросы должны быть проанализированы и исследованы отдельно. Я их оставляю в качестве перспективы дальнейших исследований. Однако в современном религиоведении эволюционный и когнитивный подход, конечно, применяется и в изучении таких феноменов тоже.

Исследование эволюции культуры и религии – это масштабный научный проект. Мне нравится, как зоолог Кевин Лейланд назвал ее «неоконченной симфонией Дарвина»[243]. Я согласна с тем, что Чарльзу Дарвину удалось сформулировать основные вопросы и тем самым задать ориентиры для исследователей естественной истории культуры. Теперь в поисках ответов на эти вопросы мы можем обратиться к размышлению о том, что такое, в сущности, культура, почему человек религиозен и, собственно, кто такой человек. На мой взгляд, объяснение религии во многом зависит от того, как мы понимаем его сущность. С натуралистической точки зрения человек, конечно, биологическое существо, «голая обезьяна»[244], как говорит биолог Десмонд Моррис. Этот отправной тезис мы используем, чтобы понять, как и почему у этой «голой обезьяны» появились религиозные верования и ритуалы и почему они для нее так важны. Думаю, на этом исследовательском пути нас ждет еще много смелых гипотез и интересных открытий.

Список литературы

Автандилян Е. А. Американская социобиология и теория генно-культурной коэволюции: истоки, становление, основные идеи. М.: Русайнс, 2018.

Агаджанян А. С. Религия и теория: современные тенденции. Размышления по поводу одной книги // Государство, религия, Церковь в России и за рубежом. 2013. № 3 (31). С. 7–31.

Алекшин В. А. Мустьерские погребения Западной Европы // Археологические вести. 1995. № 4. С. 188–216.

Аристотель. Поэтика. Л.: Академия, 1927.

Атран С. Когнитивные и эволюционные корни религии // Современная западная психология религии: Хрестоматия. М.: Изд-во ПСТГУ, 2017. С. 526–564.

Аронсон О. Эпидемиология политического // Новое литературное обозрение. 2015. № 6. С. 37–48.

Арчер М. Реализм и морфогенез / Пер. с англ. О. А. Оберемко, А. Ф. Филиппова // Социологический журнал. 1994. № 4. С. 50–68.

Атхарваведа (Шаунака): В 3 т. М.: Вост. лит., 2007. Т. 2.

Бажанов В. Мозг – культура – социум: кантианская программа в когнитивных исследованиях. М.: Канон+; РООИ Реабилитация, 2019.

Бажанов В. А. Нейротеология: религия в фокусе современной культурной нейронауки // Религиоведение. 2018. № 1. С. 118–125.

Белла Р. Н. Религия в человеческой эволюции. От палеолита до осевого времени / Пер. А. Васильева, А. Соколовского. М.: ББИ, 2019.

Березкин Ю. Е. Африка, миграции, мифология. Ареалы распространения фольклорных мотивов в исторической перспективе. СПб.: Наука, 2013.

Богораз В. Г. Эволюция религиозных верований: Курс лекций (1927–1928) / Сост., подгот. М. М. Шахнович. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2019.

Буайе П. Объясняя религию. Природа религиозного мышления. М.: Альпина нон-фикшн, 2018.

Буайе П. Функциональные истоки религиозных понятий: онтологический и стратегический отбор в эволюционировавшем мозге // Современная западная психология религии: Хрестоматия. М.: Изд‑во ПСТГУ, 2017. С. 489–521.

Бурлак С. Происхождение языка. Факты, исследования, гипотезы. М.: Альпина нон-фикшн, 2019.

Бутовская М. Л. Язык тела: природа и культура (эволюционные и кросс-культурные основы невербальной коммуникации человека). М.: Научный мир, 2004.

В поисках биомаркера аутизма: интервью с нейрофизиологом Татьяной Строгановой // Кот Шредингера: научно-популярный журнал. 2016. № 1–2.

Вебер М. Наука как призвание и профессия / Пер. А. Ф. Филиппова, П. П. Гайденко // Макс Вебер. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990. С. 707–735.

Вера и знание. Соотношение понятий в классической немецкой философии / Отв. ред. Д. Н. Разеев. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2008.

Вольтер. Кандид, или Оптимизм // Вольтер. Философские повести. М.: Худож. лит., 1971. С. 409–489.

Гинзбург К. Репрезентация: Слово, Идея, Вещь // Новое литературное обозрение. 1998. № 33. С. 5–21.

Гирц А. Новые атеистические подходы в когнитивной науке о религии. О книгах Дэниэла Деннета «Разрушая чары» (2006) и Ричарда Докинза «Бог как иллюзия» (2006) // Государство, религия, Церковь в России и за рубежом. 2013. № 3 (31). С. 77–109.

Гоббс Т. Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского. М.: Мысль, 2001.

Горевой Д. А. «Антропоморфизм» как источник возникновения религиозных представлений: история и современность // Вестник ПСТГУ. Серия 1. Богословие. Философия. Религиоведение. 2015. № 5 (61). С. 75–90.

Давиденков С. Н. Эволюционно-генетические проблемы в невропатологии. М.: Изд-во Военно-медицинской академии, 1947.

Дарвин Ч. Происхождение видов путем естественного отбора, или Сохранение благоприятных рас в борьбе за жизнь. СПб.: Наука, 2001.

Дарвин Ч. Происхождение человека и половой отбор // Чарльз Дарвин. Соч.: В 9 т. Т. 5. М.: Изд-во АН СССР, 1953. С. 39–659.

Джеймс У. Многообразие религиозного опыта. Исследование человеческой природы. М.: Академический проект, 2017.

Дидро Д. О достаточности естественной религии // Дидро Д. Соч.: В 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1986. С. 188–199.

Дильтей В. Введение в науки о духе // Дильтей В. Собр. соч.: В 6 т. М.: Дом интеллектуальной книги, 2000. Т. 1.

Дойч Д. Структура реальности. Наука параллельных вселенных. М.: Альпина нон-фикшн, 2015.

Докинз Р. Бог как иллюзия. М.: Колибри, 2008.

Докинз Р. Расширенный фенотип. Дальнее влияние гена. М.: Астрель, 2010.

Докинз Р. Эгоистичный ген. М.: CORPUS АСТ, 2013.

Дольник В. Р. Непослушное дитя биосферы. Беседы о поведении человека в компании птиц, зверей и детей. СПб.: Петроглиф, 2009.

Дюркгейм Э. Дуализм человеческой природы и его социальные условия / Пер. с фр. Г. Юдина // Социологическое обозрение. 2013. Т. 12. № 2. С. 133–144.

Дюркгейм Э. Элементарные формы религиозной жизни: тотемическая система в Австралии. М.: Элементарные формы, 2018.

Жуков Д. Стой, кто ведет? Биология поведения человека и других зверей. М.: Альпина нон-фикшн, 2014.

Забияко А. П. Генезис религии: возникновение зоолатрии по материалам мобильного искусства Западной и Центральной Европы // Религиоведение. 2020. № 1. С. 5–28.

Забияко А. П. Мифогенез и антропогенез // Вопросы философии. 2021. № 3. С. 57–67.

Забияко А. П. Предельные основания религии // Вестник Санкт-Петербургского университета. Философия и конфликтология. 2018. Т. 34. № 4. С. 624–635.

Забияко А. П. Религиоведение как строгая наука // Концепт: философия, религия, культура. 2019. № 3 (11). С. 47–64.

Зенкин С. Небожественное сакральное. Теория и художественная практика. М.: Изд-во РГГУ, 2012.

Зубковская А. А. Исследования религиозного опыта: от теории к эксперименту // Религиоведение. 2021. № 1. С. 115–123.

Зубковская А. А. Классический и современный эволюционизм в науке о религии // Манускрипт. 2020. Т. 13. № 7. С. 127–130.

Иванов С. А. Блаженные похабы: Культурная история юродства. М.: Языки славянских культур, 2005.

Игнатий Лойола. Духовные упражнения. Духовный дневник. М.: Институт философии, теологии и истории св. Фомы, 2006.

Кайуа Р. Мимикрия и легендарная психастения // Миф и человек. Человек и сакральное. М.: ОГИ, 2003. С. 83–104.

Кандинский В. Х. О псевдогаллюцинациях. Критико-клинический этюд. СПб.: Изд. Е. К. Кандинской, 1890.

Кант И. Религия в пределах только разума // Кант И. Трактаты и письма. М.: Наука, 1980. С. 78–279.

Кассирер Э. Философия символических форм. Т. 1. Язык. М.: Центр гуманитарных инициатив, 2015.

Кассирер Э. Философия символических форм. Т. 2. Мифологическое мышление. М.: Центр гуманитарных инициатив, 2015.

Киплинг Р. Сказки слово в слово. М.: Октопус, 2013.

Кипятков В. Е. Концепция группового отбора от Чарльза Дарвина до наших дней // Чарльз Дарвин и современная биология. СПб.: Нестор-история, 2010. С. 184–194.

Киркпатрик Л. Эволюционная психология: новые основания психологии религии // Современная западная психология религии: Хрестоматия. М.: Изд-во ПСТГУ, 2017. С. 462–494.

Колчинский Э. И. Эволюционная теория в разделенном мире ХX века. СПб.: Нестор-история, 2015.

Колчинский Э. И. Эволюционный синтез: его создатели и оппоненты // Создатели современного эволюционного синтеза: Коллективная монография. СПб.: Нестор-история, 2012. С. 7–45.

Конашев М. Б. Эволюционисты и религия. СПб.: Нестор-история, 2012.

Кофанов Л. Л. Lex и ius: возникновение и развитие римского права в XVIII–III вв. до н. э. М.: Статут, 2006.

Краинский Н. В. Порча, кликуши и бесноватые как явления русской народной жизни. Новгород: Губернская тип., 1900.

Крыштоп Л. Э. Кант и теологическая мысль немецкого Просвещения. Калининград: БФУ им. И. Канта, 2023.

Лангер С. Философия в новом ключе. Исследование символики разума, ритуала, искусства. М.: Республика, 2000.

Леви-Стросс К. Путь масок. М.: Республика, 2000.

Лейланд К. Неоконченная симфония Дарвина: Как культура формировала человеческий разум. М.: Альпина нон-фикшн, 2023.

Лоренц К. Оборотная сторона зеркала: Сб. трудов. Nyköping (Sweden): Philosophical arkiv, 2016.

Макнамара П. Лобные доли и эволюция общества и религии // Современная западная психология религии: Хрестоматия. М.: Изд-во ПСТГУ, 2017. С. 619–638.

Малабу К. Жизнь одна: сопротивление биологическое, сопротивление политическое / Пер. с фр. А. Гараджи // Синий диван. 2019. Вып. 23. С. 47–59.

Малевич Т. В., Кожевников Д. Д. Дискуссии о «врожденной» религиозности в когнитивном религиоведении // Государство, религия, Церковь в России и за рубежом. 2016. № 2. С. 373–398.

Малевич Т. В., Колкунова К. А., Кожевников Д. Д. Православные репрезентации Бога и имплицитное антропоморфное мышление // Вестник ПСТГУ. Серия 1. Богословие. Философия. Религиоведение. 2017. Вып. 74. С. 67–90.

Малевич Т. В., Фолиева Т. А. «Естественность» религии и «естественная религия» в когнитивном религиоведении // Философия и культура. 2014. № 11 (83). С. 1605–1617.

Марков А. В. Религия: полезная адаптация, побочный продукт эволюции или «вирус мозга» // Историческая психология и социология истории. 2009. Т. 2/1. С. 45–56.

Марков А., Наймарк Е. Перспективы отбора: От зеленых пеночек и бессмысленного усложнения до голых землекопов и мутирующего человечества. М.: ACT: Corpus, 2019.

Марков А. В. Происхождение человека и половой отбор // Историческая психология и социология истории. 2011. № 2. С. 30–55.

Марков А. В. Эволюция человека. Книга 2: Обезьяны, нейроны и душа. М.: АСТ: Corpus, 2018.

Марков А. В., Ивницкий С. Б. Эволюционная роль фенотипической пластичности // Вестник Московского университета. Серия 16. Биология. 2016. № 4. С. 3–11.

Моррис Д. Голая обезьяна. Людской зверинец. Основной инстинкт. М.: Азбука, 2021.

Мюллер Ф. М. Введение в науку о религии: четыре лекции, прочитанные в Королевском институте в феврале–марте 1870 года / Пер. с англ. Е. С. Элбакян. М.: Дело, 2022.

Ньюберг Э., д’Аквили Ю., Рауз В. Тайна бога и наука о мозге. Нейробиология веры и религиозного опыта. М.: Эксмо, 2013.

Ньюберг Э., Уолдман М. Р. Как Бог влияет на ваш мозг. Революционные открытия в нейробиологии. М.: Эксмо, 2012.

Отто Р. Священное. Об иррациональном в идее божественного и его соотношении с рациональным. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2007.

Панченко А. Уфология как религия // Новое литературное обозрение. 2020. № 3. С. 1–14.

Панченко А. Чужой голос: кликота и пророчество // Панченко А. Христовщина и скопчество: фольклор и традиционная культура русских мистических сект. М.: ОГИ, 2002. С. 321–340.

Патнэм Х. Мозги в бочке // Разум, истина и история. М.: Праксис, 2002. С. 14–38.

Пинкер С. Как работает мозг. М.: Кучково поле, 2017.

Пинкер С. Чистый лист. Природа человека. Кто и почему отказывается признавать ее сегодня. М.: Альпина нон-фикшн, 2018.

Пополь-Вух / Под ред. Р. В. Кинжалова. М.: Наука; Ладомир, 1993.

Пратчетт Т. Мелкие боги. М.: Эксмо, 2021.

Пылаев М. А. Категория «священное» в феноменологии религии, теологии и философии ХX века. М.: Изд-во РГГУ, 2019.

Пюсиайнен И. По ту сторону религии: когнитивная наука и изучение человеческого поведения // Религиоведческие исследования. 2013. № 1–2 (7–8). С. 126–137.

Резникова Ж. И., Рябко Б. Я. Теоретико-информационный анализ «языка» муравьев // Журнал общей биологии. 1990. Т. 51. № 5. С. 601–609.

Ржанова И. Е., Бритова В. С., Алексеева О. С., Бурдукова Ю. А. Флюидный интеллект: обзор зарубежных исследований // Клиническая и специальная психология. 2018. Т. 7. № 4. С. 19–43.

Розеншток-Хюсси О. Бог заставляет нас говорить. М.: Канон+, 1997.

Саган К. Драконы Эдема. Рассуждения об эволюции человеческого мозга. М.: Знание, 1986.

Самарина Т. С. Феноменология, ноуменология, постфеноменология религии. М.: Институт философии РАН, 2019.

Тарт Ч. Измененные состояния сознания. М.: Эксмо, 2003.

Тремлин Т. Когнитивный и сравнительный подходы: как новое когнитивное религиоведение может помочь сравнительному религиоведению? / Пер. И. Анофриева, ред. Т. Малевич // Религиоведческие исследования. 2013. № 7–8. С. 19–28.

Тьюринг А. Может ли машина мыслить? С приложением статьи Дж. фон Неймана «Общая и логическая теория автоматов» / Пер. с англ. Ю. А. Данилова. М.: Гос. изд-во физ.-мат. лит., 1960.

Уайтхаус Х. Когнитивная эволюция и религия; познание и религиозная эволюция // Религиоведческие очерки. 2015. № 5. С. 143–158.

Уилсон Э. Хозяева Земли. Социальное завоевание планеты человечеством. СПб.: Питер, 2014.

Фейербах Л. Сущность христианства // Фейербах Л. Сочинения: В 2 т. Т. 2. М.: Наука, 1995. С. 5–321.

Флоренский П. О терафимах. Что такое идолы Лавана, и с какой целью Рахиль похитила их у отца? // Богословские труды. 2009. № 42. С. 251–317.

Харви Г. Секс, еда и незнакомцы. Религия как повседневная жизнь. М.: Новое литературное обозрение, 2020.

Хендерсон Б. Евангелие Летающего Макаронного Монстра // Апокриф: оккультно-религиоведческий журнал. 2014. Июнь.

Хомский Н. Синтаксические структуры // Новое в лингвистике. 1962. Вып. 2. С. 412–527.

Хорнбек Р. Дж., Сирс Р. Мистицизм и сознание: когнитивные науки в исследовании мистического опыта // Философия религии: Альманах. 2015. С. 43–71.

Цахес И. Нейронаука и религиозный опыт: на пути к построению интегративной модели / Пер. И. Анофриева, Т. Малевич // Религиоведческие исследования. 2013. № 7–8. С. 51–61.

Чарльз Дарвин и религия: Сб. документов / Сост. М. Б. Конашев. СПб.: Санкт-Петерб. союз ученых, 2009.

Чумакова Т. В. Наркотики и религия // Человек вчера и сегодня: Междисциплинарные исследования. Вып. 2. М.: ИФР РАН, 2008. С. 80–89.

Шахнович М. М. Очерки по истории религиоведения. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2006.

Шахнович М. М. Когнитивная наука и исследования религии // Государство, религия, Церковь в России и за рубежом. 2013. № 3 (31). С. 32–62.

Шелер М. Положение человека в Космосе // Шелер М. Избранные произведения. М.: Гнозис, 1994. С. 131–187.

Шефтсберри. Моралисты // Идеи эстетического воспитания XVII–XVIII веков: В 2 т. Т. 2. Идеи эстетического воспитания в философии и педагогике XVII–XVIII в. / Под ред. А. В. Шестакова. М.: Искусство, 1973. С. 68–77.

Шишкин М. А. Индивидуальное развитие и уроки эволюционизма // Онтогенез. 2006. Т. 37. № 3. С. 179–198.

Шлейермахер Ф. Речи о религии к образованным людям, ее презирающим. Монологи. СПб.: Алетейя, 1994.

Штырков С. Религия, или Узы благочестия. СПб.: Изд-во Европейского ун-та, 2021.

Элиаде М. История веры и религиозных идей. Т. 1. От каменного века до элевсинских мистерий. М.: Критерион, 2001.

Элиаде М. Миф о вечном возвращении (архетипы и повторение). М.: Ладомир, 2000.

Элиаде М. Священное и мирское. М.: Изд-во МГУ, 1994.

Эфроимсон В. П. Генетика этики и эстетики. СПб.: Талисман, 1995.

Юм Д. Диалоги о естественной религии // Юм Д. Сочинения в 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1996. С. 379–483.

Юм Д. Естественная история религии // Там же. С. 315–379.

Akers T. K., Tucker D. M., Roth R. D., Viditrof J. S. Personality Correlates of EEG Change During Meditations // Psychological Reports. 1977. № 40. P. 439–442.

Alcorta C. S., Sosis R. Ritual, Emotion and Sacred Symbols. The Evolution of Religion as an Adaptive Complex // Human Nature. 2005. Vol. 16. № 4. P. 323–359.

Asadi S., Gholizadekh Z., Jamali M., Nazirzadeh A., Habibi S. VMAT-2 Gene Molecular study of 2000 peoples in the Religious Behaviour and Belief in God of the citizens of the city of Tabriz in Iran // International Journal of Genetic Science. 2016. № 3 (1). P. 1–6.

Ashbrook J. B. Neurotheology: The Working Brain and the Work of Theology // Zygon. 1984. Vol. 19. № 3. P. 331–350.

Atran S. In Gods We Trust: The Evolutionary Landscape of Religion. New York: Oxford University Press, 2002.

Atran S., Henrich J. The Evolution of Religion: How Cognitive By-Products, Adaptive Learning Heuristics, Ritual Displays and Group Competition Generate Deep Commitments to Prosocial Religions // Biological Theory. 2010. № 5. P. 18–30.

Atran S., Norenzayan A. Religion’s Evolutionary Landscape: Counterintuition, Commitment, Compassion, Communion // The Behavioral and Brain Sciences. 2004. Vol. 27. № 6. P. 713–770.

Azari N. P., Birnbacher D. The Role of Cognition and Feeling in Religious Experience // Zygon. 2004. Vol. 39. № 4. P. 901–917.

Azari N. P., Nickel J., Birnbacher D., Seitz R. J. Neural Correlates of Religious Experience // European Journal of Neuroscience. 2001. Vol. 13. P. 1649–1652.

Azari N. P., Slors M. From Brain Imaging Religious Experience to Explaining Religion: A Critique // Archiv für Religionpsychologie. 2007. Vol. 29. P. 67–85.

Baghchi B. K., Wenger M. A. Electrophysiological Correlates of Some Yogi Exercises // Clinical Neurophysiology. 1957. Suppl. 7. P. 132–149.

Barkow J. H., Cosmides L., Tooby J. The Adapted Mind. Evolutionary Psychology and the Generation of Culture. New York: Oxford University Press, 1992.

Barrett J. Cognitive Science, Religion and Theology. From Human Mind to Divine Mind. PA: Templeton Press, 2011. P. 132–133.

Barrett J. Exploring the Natural Foundations of Religion // Trends in Cognitive Sciences. 2000. Vol. 4. № 1. P. 29–34.

Barrett J. L. Why Would Anyone Believe in God? Lanham: Alta-Mira Press, 2004.

Barrett J., Richert R. A., Driesenga A. God’s Beliefs versus Mother’s: The Development of Non-human Agent Concepts // Child Development. 2003. Vol. 72. № 1. P. 50–65.

Barrett N. F. Toward an Alternative Evolutionary Theory of Religion: Looking Past Computational Evolutionary Psychology to a Wider Fields of Possibilities // Journal of the American Academy of Religion. 2010. Vol. 78. № 3. P. 583–621.

Baumard N., Hyafil A., Moris I., Boyer P. Increased Affluence Explains the Emergence of Ascetic Wisdoms and Moralizing Religions // Current Biology. 2015. № 25. P. 1–6.

Belier W. W. Durkheim, Mauss, Classical Evolutionism and the Origin of Religion // Method & Theory in the Study of Religion. 1999. Vol. 11. № 1. P. 24–46.

Benson H., Klipper M. Z. The Relaxation Response. New York: Harper Collins, 1975.

Bering J., Johnson D. «O Lord… You perceive my thoughts from afar»: Recursiveness and the evolution of supernatural agency // Journal of Cognition and Culture. 2005. Vol. 5. № 1–2. P. 133–136.

Bering J., Parker B. Children’s Attributions of intentions to an invisible agent // Developmental Psychology. 2006. Vol. 42. № 2. P. 253–262.

Boyd R., Richerson P. J. Culture and the Evolutionary Process. Chicago: The University of Chicago Press, 1985.

Boyd R., Richerson P. J. A Simple Dual Inheritance Model of the Conflict Between Social and Biological Evolution // Zygon. 1976. № 11 (3). P. 254–262.

Boyer P. The Naturalness of Religious Ideas: A Cognitive Theory of Religion. Berkley: University of California Press, 1994.

Boyer P., Bergstrom B. Evolutionary Perspectives on Religion // Annual Reviews of Anthropology. 2008. Vol. 37. P. 111–130.

Boyer P., Ramble C. Cognitive Templates for Religious Concepts: Cross-Cultural Evidence for Recall of Counter-Intuitive Representations // Cognitive Science. 2001. № 25. P. 535–564.

Brain, Culture and the Human Spirit. Essays from an Emergent Evolutionary Perspective / Eds J. B. Ashbrook, P. D. MacLean, E. G. D’Aquili, V. Turner, R. W. Sperry, C. Trecarthen. Lanham; New York: University Press of America, 1992.

Brandt P.‑Y., Dandarova-Robert Zh., Cocco C., Vinck D., Darbellay F. When Children Draws God. A Multicultural and Interdisciplinary Approach to Children’s Representations of Supernatural Agents. Springer, 2023.

Buchanan M. Exo-evolution: Aliens who hide, survive // New Scientist. 2011. № 8.

Bulbulia J. Meme Infection or Religious Niche Construction? An Adaptationist Alternative to the Cultural Maladaptationist Hypothesis // Method & Theory in the Study of Religion. 2008. Vol. 20. № 1. Special Issue on Daniel Dennet’s «Breaking the Spell». P. 67–107.

Bulbulia J. Religious Costs as Adaptations that Signal Altruistic Intention // Evolution and Cognition. 2004. Vol. 10. № 1. P. 19–42.

Bulbulia J. The Cognitive and Evolutionary Psychology of Religion // Biology and Philosophy. 2004. Vol. 19. № 5. P. 655–686.

Bulbulia J., Mahoney A. Religious Solidarity: The Hand Grenade Experiment // Journal of Cognition and Culture. 2008. № 8. P. 295–320.

Bulbulia J., Sosis R. Signaling Theory and the Evolution of Religious Cooperation // Religion. 2011. № 41 (3). P. 363–388.

Cannon W. B. Bodily Changes in Pain, Hunger, Fear and Rage: An Account of Recent Researches Into Emotional Excitement. New York: Appleton and Company, 1915.

Cattell R. B. Culture Free Intelligence Test. Champaign, IL: Institute of Personality and Ability Testing, 1949.

Chomsky N. Syntactic Structures. The Hague: Mouton, 1957.

Clark A., Chalmers D. The extended mind // Analysis. 1998. Vol. 58. № 1. P. 7–19.

Czachesz I. Armaments and Ornaments: Mate-Guarding and the Evolutionary Roots of Religion // Religion, Brain & Behavior. 2018. Vol. 10. № 2. P. 132–150.

Czachesz I. Evolutionary Theory on the Move: New Perspectives on Evolution on the Cognitive Science of Religion // Unisinos Journal of Philosophy. 2018. № 19 (3). P. 263–271.

Das N., Gastaut H. Variations de l’activite ilectrique du cerveau, du couer et des muscles squelettiques au course de la meditation et de l’extase yogique // Electroencephalography and Clinical Neurophysiology. 1955. Suppl. 6. P. 211–219.

Davis T. Group Selection in the Evolution of Religion: Genetic Evolution or Cultural Evolution // Journal of Cognition and Culture. 2015. № 15. P. 235–253.

Deacon T. W. The Symbolic Species. The Co-evolution of Language and the Brain. New York: W. W. Norton & Company, Inc., 1997.

Dennet D. C. Breaking the Spell. Religion as a Natural Phenomenon. New York: Penguin Books, 2006.

Dewhurst K., Beard A. W. Sudden Religious Conversions in Temporal Lobe Epilepsy // The British Journal of Psychiatry. 1970. № 117. P. 497–507.

Dugatkin A. L. The Imitation Factor: Evolution Beyond the Gene. New York: The Free Press, 2000.

Evolution and Conversion. Dialogues on the Origins of Culture / R. Girard, P. Antonello, J. Cesar de Castro Rocha. New York: Continuum Books, 2008.

Fodor J. A. The Modularity of Mind. An Essay on Faculty Psychology. Cambridge, MA: Bradford Book, 1989.

Franklin J. Emergentism as an Option in the Philosophy of Religion: Between Materialist Atheism and Pantheism // Suri: Journal of the Philosophical Association of Philippines. 2019. № 8 (2). P. 1–22.

Fuller Torrey E. Evolving Brains, Emerging Gods. Early Humans and the Origins of Religion. New York: Columbia University Press, 2017.

Geertz A. Brain, Body and Culture: A Biocultural Theory of Religion // Method & Theory in the Study of Religion. 2010. № 22 (4). P. 304–321.

Geertz A., Nielbo L. K., McKay R. Evolutionary Theories of Religion // Journal for the Cognitive Science of Religion. 2016. № 4.1. P. 1–5.

Gould S. J. Eight Little Piggies: Reflections on Natural History. Vintage, 2007.

Gould S. J., Lewontin R. C. The Spandrels of San Marco and the Panglossian Paradigm: A Critique of the Adaptationist Programme // Proceedings of the Royal Society. 1979. № 205. P. 581–598.

Gould S. J., Vrba E. S. Exaptation – A Missing Term in the Science of Form // Paleobiology. Vol. 8. № 1. P. 4–15.

Grinde B. The Biology of Religion: A Darwinian Gospel // Journal of Social and Evolutionary Systems. 1998. Vol. 21. № 1. P. 19–28.

Guthrie S. Faces in the Clouds. A New Theory of Religion. New York: Oxford University Press, 1993.

Hamer D. The God Gene: How Faith is hardwired into Our Genes. New York: Double Day, 2004.

Harms E. The Development of Religious Experience in Children // American Journal of Sociology. 1944. Vol. 50. № 2. P. 112–122.

Henrich J., Bauer M., Cassar A., Chytilova J., Purzycky B. G. War Increases Religiosity // Nature Human Behavior. 2019. № 3. P. 129–135.

Henson K. Memes, L5 and Religion of the Space Colonies // L5 News. 1985.

Henson K. Sex, Drugs and Cults. An Evolutionary Psychology Perspective on Why and How Cult Memes Get a Drug-Like Hold on People, and What Might be Done to Mitigate Effects // Human Nature Review. 2002. Vol. 2. P. 343–355.

Hirai T., Izawa S., Koga E. EEG and Zen Buddhism // Electroencephalography and Clinical Neurophysiology. 1959. Suppl. 18. P. 52.

Hufford D. J. Sleep Paralysis as Spiritual Experience // Transcultural Psychiatry. 2005. Vol. 42 (1). P. 11–41.

Huxley A. Drugs that Shape Men’s Minofs // Saturday Evening Post. 1958. Oct. 18.

Huxley T. Agnosticism and Christianity // Thomas Huxley. Collected Essays. V. Cambridge University Press, 1889. P. 309–365.

Huxley T. H. Evidence as to Man’s Place in Nature. Cambridge: Cambridge University Press, 2009.

Jablonka E., Lamb M. J. The Changing Concept of Epigenetics // Annals of New York Academy of Science. 2002. Vol. 981. P. 82–96.

Joseph R. The Limbic System and the Soul: Evolution and Neuroanatomy of Religious Experience // Zygon. 2001. № 36. P. 105–136.

King J. H. The Supernatural: Its Origin, Nature, and Evolution. New York: Williams and Norgate, 1892.

Koenig L., McGue M. The Behavioural Genetics of Religiousness // Theology and Science. 2011. Vol. 9. № 2. P. 199–212.

Kundt R. Contemporary Evolutionary Theories of Culture and the Study of Religion. New York: Bloomsbury Academic, 2015.

Lagree J. Grotius: Natural Law and Natural Religion / Ed. R. Crocker // Religion, Reason and Nature in Early Modern Europe. Springer Science + Business Media Dordrecht, 2001. P. 17–39.

Langer S. K. Abstraction in Science and Abstraction in Art // Structure, Method and Meaning: Essays in Honor of Henry M. Shaffer / Ed. by P. Henle, H. M. Kallen, S. K. Langer. New York: Liberal Arts Press, 1951. P. 175.

Laubry C., Brosse T. Documents recueillis aux Indes sur les Yoguis par l’enregistrement simultane du pouls, de la respiration et le l’electrocardiogramme // La Presse Medicale. 1936. № 83. P. 1601–1604.

Lawson T. E., McCauley R. N. Rethinking Religion. Connecting Cognition and Culture. Cambridge: Cambridge University Press, 1993.

Letters of Charles Darwin Including an Autobiographical Chapter / Ed. by F. Darwin. Vol. 3. London: John Murray; Albemarle Street, 1887.

Lewis-Williams D., Clottes J. The Mind in the Cave – the Cave in the Mind: Altered Consciousness in the Upper Palaeolithic // Anthropology of Consciousness. 1998. № 9 (1). P. 13–21.

Lewis-Williams D. Conceiving God. The Cognitive Origin and Evolution of Religion. London: Thames & Hudson, 2010.

Lubbock J. The Origin of Civilization and the Primitive Condition of Man. New York: D. Appleton and Company, 1898.

Lumsden Ch., Wilson E. Genes, Mind and Culture: The Coevolutionary Process. New York: World Scientific, 2005.

McCauley R. N. Why Religion is Natural and Science is not. Oxford: Oxford University Press, 2013.

MacLean P. D. The Triune Brain in Evolution: Role in Paleocerebral Functions. New York: Plenum Press, 1990.

Mellars P. Why did Modern Human Populations Disperse from Africa ca. 60,000 years ago. A New Model // PNAS. 2006. V. 103. № 25. P. 9381–9386.

Miller G. A. The Magical Number Seven, Plus or Minus Two // The Psychological Review. 1956. Vol. 63. P. 81–97.

Minsky M. L. Theory of Neural-Analog Reinforcement Systems and Its Application to the Brain-Model Problem: a thesis… for the degree of Doctor of Philosophy in Mathematics. Princeton: Princeton University, 1954.

More Letters of Charles Darwin. V. 1. London: John Murray, Albermale Street, 1903.

Müller F. M. Natural Religion. The Gifford Lectures. London: Longmans, Green and Co; New York: 15 East 16th Street, 1889.

Müller F. M. The Theoretical Stage and the Origin of Language. Lecture 9. From the Lectures on the Science of Language // The Origin of Language. Bristol: Thoemmes Press, 1996. P. 7–41.

Newberg A., Alavi A., Baime M., Pourdehnad M. [et al.] The Measurement of Regional Cerebral Blood Flow during the Complex Cognitive Task of Meditation: A Preliminary SPECT Study // Psychiatry Research: Neuroimaging. 2001. Vol. 106. № 2. P. 113–122.

Newberg A., Wintering N. A., Morgan D., Waldman M. R. The Measurement of Regional Cerebral Blood Flow during Glossolalia: A Preliminary SPECT Study // Psychiatry Research. 2006. Vol. 148/1. P. 67–71.

Norenzayan A. Big Gods. How Religion Transformed Cooperation and Conflict. Princeton: Princeton University Press, 2013.

Numbers R. L. Science without God: Natural Laws and Christian Beliefs // When Science and Christianity Meet / Ed. D. C. Lindberg, R. L. Numbers. Chicago: The University of Chicago Press, 2008. P. 265–287.

Oatley K. Emotions. A Brief History. Blackwell Publishing, 2004.

Pahnke W. Drugs and Mysticism: An Analysis of the Relationship between Psychedelic Drugs and Mystical Consciousness: a thesis… for the degree of Doctor of Philosophy in the Subject of Religion and Society. Cambridge, MA: Harvard University, 1963.

Persinger M. A. Paranormal and Religious Beliefs May Be Mediated Differentially by Subcortical and Cortical Phenomenological Processes of the Temporal (Limbic) Lobes // Perceptual and Motor Skills. 1993. № 1. P. 247–251.

Persinger M. A. Religious and Mystical Experiences as Artifacts of Temporal Lobe Functions: A General Hypothesis // Perceptual and Motor Skills. 1983. № 57. P. 1255–1262.

Petzinger G. von. The First Signs: Unlocking the Mysteries of the World’s Oldest Symbols. Simon and Schuster, 2016.

Piaget J. The Child’s Conception of the World. Harcourt Brace, 1929.

Pigliucci M. Do We Need an Extended Evolutionary Synthesis? // Evolution. 2007. Vol. 61. № 12. P. 2743–2749.

Pinker S. The Evolutionary Psychology of Religion // Where God and Science Meet. How Brain and Evolutionary Studies Alter Our Understanding of Religion / Ed. by P. McNamara. Westport, CT: Praeger Perspectives. 2006. Vol. 1. Evolution, Genes and Religious Brain. P. 1–11.

Pyysiäinen I., Hauser M. The Origins of Religion: Evolved Adaptation or By-product? // Trends in Cognitive Sciences. 2010. № 14 (3). P. 104–109.

Richerson P., Boyd R. Not by genes alone: How Culture Transformed Human Evolution. Chicago: University of Chicago Press, 2008.

Rossano M. J. Supernaturalizing Social Life: Religion and the Evolution of Human Cooperation // Human Nature. 2007. № 18 (3). P. 272–294.

Schjoedt U. The Religious Brain: A General Introduction to the Experimental Neuroscience of Religion // Method & Theory in the Study of Religion. 2009. № 21. P. 31–39.

Simoons F. Primary Adult Lactose Intolerance and the Milking Habit: A Problem in Biologic and Cultural Interrelations. I. Review of the Medical Research // The American Journal of Digestive Diseases. 1969. № 14. P. 819–836.

Simoons F. Primary Adult Lactose Intolerance and the Milking Habit. II. A Culture Historical Hypotheses // The American Journal of Digestive Diseases. 1970. № 15. P. 65–710.

Slone D. J. Theological Incorrectness: Why Religious People Believe What They Shouldn’t. Oxford: Oxford University Press, 2004.

Spencer H. The Principles of Sociology. London: Williams and Norgate, 1877. Vol. 1.

Sperber D. Explaining Culture. Naturalistic Approach. New York: Blackwell Publishing, 1996.

Sperber D. Rethinking Symbolism. Cambridge: Cambridge University Press, 1977.

Szocik K. Religion and Religious Beliefs as Evolutionary Adaptations // Zygon. 2017. Vol. 52. № 1. P. 24–52.

The Evolution of Culture / Eds R. Dunbar, C. Knight, C. Power. New Brunswick; New Jersey: Rutgers University Press, 1999.

The Life and Letters of Charles Darwin Including an Autobiographical Chapter / Ed. by F. Darwin. Vol. 3. London: John Murray, Albermarle Street, 1887.

Turchin P., Whitehouse H., François P. [et al.] Explaining the Rise of Moralizing Religions: A Test of Competing Hypotheses Using the Seshat Databank // SocArXiv: Preprint version. 2019. November 19.

Waal F. de. Putting the Altruism Back Into Altruism: The Evolution of Empathy // Annual Review of Psychology. 2008. № 59. P. 279–300.

Waller J. A Forgotten Plague: Making Sense of Dancing Mania // The Art of Medicine. 2009. Vol. 373. P. 624–625.

Walton K. Marvelous Images: On Values and the Arts. New York: Oxford University Press, 2008.

Wilson D. S. Darwin’s Cathedral: Evolution, Religion and the Nature of Society. Chicago: Chicago University Press, 2002.

Wilson D. S. Religious Groups as Adaptive Units // History and Philosophy of the Life Sciences. 2001. Vol. 23. № 3/4. P. 467–503.

Wreschner E. E., Bolton R., Butzer K. W. et al. Red Ochre and Human Evolution: A Case for Discussion [and Comments and Reply] // Current Anthropology. 1980. Vol. 21. № 5. P. 631–644.

Zimmer C. Faith-Boosting Genes. A search for the genetic basis of spirituality // Scientific American. 2004. Vol. 291. № 4. P. 110–111.

Цифровые ресурсы

Березкин Ю. Е., Дувакин Е. Н. Тематическая классификация и распределение фольклорно-мифологических мотивов по ареалам: https://www.areasofmyths.com/

Dessins de dieux [База данных «Рисунки богов»]: https://ddd.unil.ch

Hunter-Gatherer Religion Database (HGRD) [База данных религий охотников-собирателей]: https://osf.io/xujc6/

Pulotu: Database of Pacific Religions [Пулоту: база данных тихоокеанских религий]: https://pulotu.shh.mpg.de/

Seshat: Global History Databank [Сешат: глобальный исторический банк данных]: http://seshatdatabank.info/

The Database of Religious History [База данных религиозной истории]: https://religiondatabase.org/

The World Religion Database [Мировая база данных религий]: https://www.worldreligiondatabase.org/

Примечания

1

Мюллер Ф. М. Введение в науку о религии: четыре лекции, прочитанные в Королевском институте в феврале–марте 1870 года / Пер. с англ. Е. С. Элбакян. М.: Дело, 2022. С. 22.

2

Штырков С. Религия, или Узы благочестия. СПб.: Изд-во Европейского ун-та, 2018. С. 25.

3

В книге я пишу слово «Бог» с большой буквы, если речь идет о монотеистических религиях, и с маленькой – в значении одного из богов политеистических пантеонов или в переносном смысле, поскольку в последнем случае слово является нарицательным, а в первом сближается с именем собственным.

4

См.: Huxley T. Agnosticism and Christianity // Huxley T. Collected Essays. Cambridge: Cambridge University Press, 1889. P. 309–365.

5

В данном случае я переворачиваю общеизвестный термин «естественно-научный», чтобы показать, что дискурс, о котором идет речь, включает в себя не только собственно естественно-научные методы. «Научно-естественный» означает, что описанные в этой книге теории имеют междисциплинарный характер, они объединяют гуманитарные религиоведческие исследования и подходы наук о жизни, образуя натуралистический комплекс.

6

С таким названием вышел новый перевод этого труда, над которым работала философ и исследовательница Людмила Крыштоп в 2024 году. Ранее это произведение имело заголовок «Религия в пределах только разума».

7

Разницу между естественным правом (jus naturale, nature of right) и естественным законом (lex naturalis, nature of law) несколько позже объяснит философ Томас Гоббс в 14‑й главе трактата «Левиафан», отмечая, что до него мыслители использовали оба термина как синонимы (см.: Гоббс Т. Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского / Пер. А. Гутермана. М.: Мысль, 2001. Глава XIV. С. 89). Однако в римском праве понятия lex и ius различались (см.: Кофанов Л. Л. Lex и ius: возникновение и развитие римского права в XVIII–III вв. до н. э. М.: Статут, 2006). В данном случае я использую термин Гуго Гроция.

8

Так, Гуго Гроций утверждает: «У атеистов нет естественных прав» и «Естественное право не отрицает Бога». С первым положением будет спорить кальвинистский теоретик права Жан-Жак Бурламаки. См.: Lagree J. Grotius: Natural Law and Natural Religion / Ed. R. Crocker // Religion, Reason and Nature in Early Modern Europe. Dordrecht: Springer Science + Business Media, 2001. P. 21.

9

В учении Гуго Гроция о естественном праве и естественной религии можно отметить отсылку к стоической концепции οἰκείωσις (ойкеосис), наиболее полно разработанной Иероклом во II веке н. э.

10

Цит. по: Lagree J. Grotius: Natural Law and Natural Religion. Р. 21.

11

Шефтсберри. Моралисты // Идеи эстетического воспитания XVII–XVIII веков: В 2 т. Т. 2 / Под ред. А. В. Шестакова. М.: Искусство, 1973. С. 68–77.

12

Юм Д. Диалоги о естественной религии // Юм Д. Сочинения: В 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1996. С. 381.

13

Юм Д. Естественная история религии // Там же. С. 322.

14

Подробнее: Крыштоп Л. Э. Кант и теологическая мысль немецкого Просвещения. Калининград: БФУ им. И. Канта, 2023. С. 61.

15

По поводу религиозных, мировоззренческих и языковых различий Дэвид Юм в «Естественной истории религии» рассказывает два анекдота, которые, при всей их «вольнодумности», по выражению самого Юма, я не могу здесь не привести. Он пишет: «Рассказывают, что однажды священник по недосмотру вместо причастия дал причащаемому жетон (counter), случайно попавший в число облаток. Причастник терпеливо прождал некоторое время, думая, что жетон размягчится у него на языке, но, заметив, что он остается целым, вынул его. „Вы, видно, ошиблись, – вскричал он, обращаясь к священнику. – Кажется, вы дали мне Бога Отца: он такой крепкий и жесткий, что я не могу его проглотить“». А вот и второй анекдот: «Один известный полководец, находившийся на службе в Московии, явившись в Париж, чтобы излечить свои раны, привез с собой молодого турка, взятого им в плен. Некоторые доктора Сорбонны <…> весьма настойчиво предлагали Мустафе перейти в христианство и в виде поощрения обещали ему много доброго вина в этом мире и рай в мире будущем. Трудно было устоять перед столь сильными соблазнами; и после того как Мустафа был вполне просвещен и обучен катехизису, он наконец согласился принять крещение и причаститься Святых Тайн. Но священник, дабы закрепить и упрочить все сделанное им, решил продолжать свои поучения и на следующий день начал их с обычного вопроса: „Сколько существует Богов?“ – „Ни одного“, – ответил Бенедикт, ибо таково было его новое имя. „Как ни одного!“ – вскричал священник. „Конечно, – ответил добросовестный новообращенный. – Вы все время говорили мне, что существует только один Бог, а я вчера его съел“» (Юм Д. Естественная история религии // Юм Д. Сочинения: В 2 т. Т. 2. С. 355).

16

Здесь необходимо вспомнить становление сравнительного изучения религий в XVIII–XIX веках, когда ученые и богословы сопоставляли другие религии с христианством. В представлении некоторых теологов христианство полностью соотносилось с универсальными положениями естественной религии, оставалось лишь найти это «ядро» в остальных религиозных традициях.

17

Размышляя о вере и разуме в контексте эпохи Просвещения, можно столкнуться с некоторыми теоретическими и философско-теологическими сложностями, масштаб которых не позволяет мне обратиться к нему здесь, поэтому я оставлю его для другого философского исследования религии. Можно обратиться, например, к книге: Вера и знание. Соотношение понятий в классической немецкой философии / Отв. ред. Д. Н. Разеев. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2008.

18

Дидро Д. О достаточности естественной религии // Дидро Д. Сочинения: В 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1986. С. 188.

19

Кант И. Религия в пределах только разума // Кант И. Трактаты и письма. М.: Наука, 1980. С. 228.

20

Устаревшее название народа манси.

21

Кант И. Религия в пределах только разума. С. 249.

22

Gould S. J. Eight Little Piggies: Reflections on Natural History. Vintage, 2007. P. 142–148.

23

Шлейермахер Ф. Речи о религии к образованным людям, ее презирающим: Монологи. СПб.: Алетейя, 1994. С. 90.

24

Müller F. M. Natural Religion. The Gifford Lectures. London: Longmans, Green and Co; New York: 15 East 16th Street, 1889. P. 12–13.

25

Müller F. M. Natural Religion. Р. 17.

26

Ibid. Р. 54.

27

Этот период, начиная с XVII века, является классическим в истории европейской науки. Это максимально обобщенное представление. По моему наблюдению, для разных наук классический этап начинается и заканчивается в разное время. Первые труды по религиоведению публикуются во Франции в XVIII веке, сам термин «наука о религии» возникает в 1804 году, а первые кафедры по сравнительному изучению религий – в 1880‑х годах в Голландии и Франции.

28

Нельзя не вспомнить здесь шутку советского физика Льва Ландау о том, что есть науки естественные, неестественные и противоестественные.

29

Дильтей В. Введение в науки о духе // Дильтей В. Собрание сочинений: В 6 т. М.: Дом интеллектуальной книги, 2000. Т. 1.

30

Шелер М. Положение человека в Космосе // Шелер М. Избранные произведения. М.: Гнозис, 1994. С. 139.

31

Элиаде М. История веры и религиозных идей. Т. 1. От каменного века до элевсинских мистерий. М.: Критерион, 2001. С. 5.

32

Мне бы хотелось здесь использовать Кантов термин «умонастроение», но это привело бы к погружению на еще более глубокий теоретический уровень.

33

Элиаде М. История веры и религиозных идей. Т. 1. От каменного века до элевсинских мистерий. М.: Критерион, 2001. С. 5.

34

Зенкин С. Небожественное сакральное. Теория и художественная практика. М.: РГГУ, 2012. С. 8.

35

Элиаде М. Священное и мирское. М.: Изд-во МГУ, 1994. С. 16.

36

More Letters of Charles Darwin. V. 1. London, 1903. P. 129.

37

Дарвин Ч. Происхождение видов путем естественного отбора. СПб.: Наука, 2001. С. 418.

38

Дарвин Ч. Происхождение человека и половой отбор // Дарвин Ч. Сочинения: В 9 т. Т. 5. М.: Изд-во АН СССР, 1953. С. 173.

39

Там же. С. 650.

40

Там же.

41

Например, такой важный термин, как «линия Уоллеса», ввел именно он.

42

Huxley T. H. Evidence as to Man’s Place in Nature. Cambridge: Cambridge University Press, 2009. P. 109.

43

Numbers R. L. Science without God: Natural Laws and Christian Beliefs // When Science and Christianity Meet / Ed. D. C. Lindberg, R. L. Numbers. Chicago: The University of Chicago Press, 2008. P. 281.

44

Однако не всем сциентистам нравится натурализм. Ричард Докинз в книге «Бог как иллюзия» пишет, что ему не совсем понятно, что означает это слово, оно какое-то размытое и его можно использовать, только если речь идет о натуралистах XIX века, то есть собственно представителях естественных наук (Докинз Р. Бог как иллюзия. М.: Колибри, 2008. С. 16).

45

Вебер М. Наука как призвание и профессия / Пер. А. Ф. Филиппов, П. П. Гайденко // Вебер М. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990. С. 714.

46

Фейербах Л. Сущность христианства // Фейербах Л. Сочинения: В 2 т. Т. 2. М.: Наука, 1995. С. 33.

47

Там же. С. 193.

48

Letters of Charles Darwin Including an Autobiographical Chapter / Ed. by F. Darwin. Vol. 3. London: John Murray; Albemarle Street, 1887. P. 151.

49

Lubbock J. The Origin of Civilisation and the Primitive Condition of Man. New York: D. Appleton and Company, 1898. Р. 215.

50

Ibid. Р. 218.

51

Дюркгейм Э. Дуализм человеческой природы и его социальные условия / Пер. с фр. Г. Юдина // Социологическое обозрение. 2013. Т. 12. № 2. С. 134.

52

Там же. С. 136.

53

Дюркгейм Э. Дуализм человеческой природы и его социальные условия. С. 142.

54

Там же.

55

Miller G. A. The Magical Number Seven, Plus or Minus Two // The Psychological Review. 1956. Vol. 63. P. 81–97.

56

Резникова Ж. И., Рябко Б. Я. Теоретико-информационный анализ «языка» муравьев // Журнал общей биологии. 1990. Т. 51. № 5. С. 601–609.

57

Тьюринг А. Может ли машина мыслить? С приложением статьи Дж. фон Неймана «Общая и логическая теория автоматов» / Пер. с англ. Ю. А. Данилова. М.: Гос. изд-во физ.-мат. лит., 1960.

58

Minsky M. L. Theory of Neural-Analog Reinforcement Systems and Its Application to the Brain-Model Problem: a thesis… for the degree of Doctor of Philosophy in Mathematics. Princeton: Princeton University, 1954.

59

Chomsky N. Syntactic Structures. Mouton: The Hague, 1957; Хомский Н. Синтаксические структуры // Новое в лингвистике. 1962. Вып. 2. С. 412–527.

60

Конечно, предпосылки когнитивной научной революции выходят за рамки упомянутых мной событий. Так, считается, что одним из философских импульсов для когнитивных наук стала критическая философия Иммануила Канта (см.: Бажанов В. Мозг – культура – социум: кантианская программа в когнитивных исследованиях. М.: Канон+; РООИ Реабилитация, 2019).

61

Патнэм Х. Мозги в бочке // Разум, истина и история. М.: Праксис, 2002. С. 20.

62

См.: Зубковская А. А. Исследования религиозного опыта: от теории к эксперименту // Религиоведение. 2021. № 1. С. 115–123.

63

Laubry C., Brosse T. Documents recueillis aux Indes sur les Yoguis par l’enregistrement simultane du pouls, de la respiration et le l’electrocardiogramme // La Presse Medicale. 1936. № 83. P. 1601–1604.

64

Давиденков С. Н. Эволюционно-генетические проблемы в невропатологии. Л.: Изд-во Военно-медицинской академии, 1947.

65

В дальнейшем советская наука снова поднимала вопросы о биологии религии, этики, эстетического опыта (см., например: Эфроимсон В. П. Генетика этики и эстетики. СПб.: Талисман, 1995).

66

Baghchi B. K., Wenger M. A. Electrophysiological Correlates of Some Yogi Exercises // Clinical Neurophysiology. 1957. Suppl. 7. P. 132–149.

67

Das N., Gastaut H. Variations de l’activite ilectrique du cerveau, du couer et des muscles squelettiques au course de la meditation et de l’extase yogique // Electroencephalography and Clinical Neurophysiology. 1955. Suppl. 6. P. 211–219.

68

Hirai T., Izawa S., Kogav E. EEG and Zen Buddhism // Electroencephalography and Clinical Neurophysiology. 1959. Suppl. 18. P. 52.

69

Более поздние исследования связывают альфа-ритм со зрением, так как он вырабатывается зрительной корой и, например, у людей с атрофией зрительного нерва такой ритм отсутствует. По этой логике получается, что медитация – это в прямом, физиологическом смысле созерцание! Кроме того, наличие альфа-ритмов было выявлено у животных, в частности в таламусе у кошек (означает ли это, что мой кот в буквальном смысле медитирует?). Еще чрезвычайно интересны исследования альфа-ритмов у младенцев, на этот счет можно почитать интервью с нейрофизиологом Татьяной Строгановой: В поисках биомаркера аутизма // Кот Шредингера: научно-популярный журнал. 2016. № 1–2.

70

Akers T. K., Tucker D. M., Roth R. D., Viditrof J. S. Personality Correlates of EEG Change During Meditations // Psychological Reports. 1977. № 40. P. 439–442.

71

Использовались технологии позитронно-эмиссионной томографии (ПЭТ), функциональной магнитно-резонансной томографии (фМРТ) и однофотонной эмиссионной компьютерной томографии (ОФЭКТ).

72

Joseph R. The Limbic System and the Soul: Evolution and Neuroanatomy of Religious Experience // Zygon. 2001. № 36. P. 105–136.

73

Подробнее о лимбической системе рассказывает всеми любимый профессор Роберт Сапольски в курсе «Биология поведения человека», а еще у него есть отдельная лекция о биологических компонентах религиозности, но, на мой взгляд, она не очень содержательная.

74

Newberg A., Alavi A., Baime M., Pourdehnad M. [et al.] The Measurement of Regional Cerebral Blood Flow during the Complex Cognitive Task of Meditation: A Preliminary SPECT Study // Psychiatry Research: Neuroimaging. 2001. Vol. 106. № 2. P. 113–122; Newberg A., Wintering N. A., Morgan D., Waldman M. R. The Measurement of Regional Cerebral Blood Flow during Glossolalia: A Preliminary SPECT Study // Psychiatry Research. 2006. Vol. 148. № 1. P. 67–71.

75

Термин «нейротеология» придумал Олдос Хаксли, внук уже известного нам дарвиниста Томаса Хаксли, в романе «Остров».

76

На русский язык переведены две книги Э. Ньюберга, написанные в соавторстве; я указала их в списке литературы. Кроме этого, Ньюберг пишет книги, посвященные «католической нейротеологии», «иудейской нейротеологии», и другие религиозные бестселлеры.

77

Azari N. P., Slors M. From Brain Imaging Religious Experience to Explaining Religion: A Critique // Archiv für Religionpsychologie. 2007. Vol. 29. P. 69.

78

Azari N. P., Nickel J., Birnbacher D., Seitz R. J. Neural Correlates of Religious Experience // European Journal of Neuroscience. 2001. Vol. 13. P. 1649–1652.

79

Slone D. J. Theological Incorrectness: Why Religious People Believe What They Shouldn’t. Oxford: Oxford University Press, 2004. P. 47.

80

Цахес И. Нейронаука и религиозный опыт: на пути к построению интегративной модели / Пер. И. Анофриева, Т. Малевич // Религиоведческие исследования. 2013. № 7–8. С. 55.

81

Телеканал BBC транслировал этот эксперимент в передаче «Бог в мозге» в 2003 году.

82

Его доводы были основаны на наблюдениях нейрохирурга Уайлдера Пенфилда, который, проводя операции на височной доле, заметил, что при ее стимуляции пациенты испытывали переживания мистического характера.

83

Дойч Д. Структура реальности. Наука параллельных вселенных. М.: Альпина нон-фикшн, 2015.

84

Пюсиайнен И. По ту сторону религии: когнитивная наука и изучение человеческого поведения // Религиоведческие исследования. 2013. № 1–2 (7–8). С. 127.

85

Дюркгейм размышлял об этом так: если религия – это всего лишь неважный вымысел и бред, то «в этом случае нужно спросить себя, правомерно ли название „наука о религии“. Наука, как бы ее ни понимали, всегда занимается данными реальности. Физика и химия – это науки, поскольку физико-химические явления реальны и принадлежат той действительности, которая не зависит от своих истин. Психология – это также наука, поскольку сознания абсолютно реальны и своим правом на существование они обязаны вовсе не психологии. А вот если бы в один прекрасный день все люди признали истинность анимистической теории, то религии бы не стало, поскольку люди, поняв природу и источник своих ошибок, смогли бы освободиться от них. Так что же это за наука, главное открытие которой повлекло бы за собой исчезновение самого объекта изучения?» (Дюркгейм Э. Элементарные формы религиозной жизни. М.: Элементарные формы, 2018. С. 154–155).

86

Тарт Ч. Измененные состояния сознания. М.: Эксмо, 2003. С. 4.

87

Huxley A. Drugs that Shape Men’s Minofs // Saturday Evening Post. 1958. Oct. 18. Цит. по: Чумакова Т. В. Наркотики и религия // Человек вчера и сегодня: Междисциплинарные исследования. Вып. 2. М.: ИФР РАН, 2008. С. 80.

88

Эксперимент проводился в рамках его докторской диссертации: Pahnke W. Drugs and Mysticism: An Analysis of the Relationship between Psychedelic Drugs and Mystical Consciousness: a thesis… for the degree of Doctor of Philosophy in the Subject of Religion and Society. Cambridge, MA: Harvard University, 1963.

89

Джеймс У. Многообразие религиозного опыта. Исследование человеческой природы. М.: Академический проект, 2017. С. 304.

90

Диагностический анализ псевдогаллюцинаций был основан на его собственном опыте: Кандинский страдал галлюцинаторным психозом (Кандинский В. Х. О псевдогаллюцинациях: Критико-клинический этюд. СПб.: Изд. Е. К. Кандинской, 1890).

91

В 1929 году Жан Пиаже опубликовал работу о детском мировоззрении, где в том числе обращался к вопросам детского анимизма: Piaget J. The Child’s Conception of the World. Harcourt Brace, 1929.

92

Harms E. The Development of Religious Experience in Children // American Journal of Sociology. 1944. Vol. 50. № 2. P. 112–122. Интересно, что в примечаниях к статье автор отмечает, что, пока он публиковал свой манускрипт, обнаружил, что в Индийском журнале по психологии двумя годами ранее вышла похожая статья, в которой исследователь доктор Р. М. Лумба пришел к тем же результатам.

93

Brandt P.‑Y., Dandarova-Robert Zh., Cocco C., Vinck D., Darbellay F. When Children Draws God. A Multicultural and Interdisciplinary Approach to Children’s Representations of Supernatural Agents. Springer, 2023. P. 5–6.

94

Эта теория была широко обсуждаемой в европейской философии Нового времени. Идею tabula rasa развивает английский эмпирик Джон Локк, вступая в спор с представлениями о «врожденных идеях» сторонников рационалистической философии. В то время очень популярным было онтологическое доказательство бытия Бога, которое отсылало к естественной религии в разуме человека. В наши дни с концепцией tabula rasa продолжают спор многие интеллектуалы (см., например: Пинкер С. Чистый лист. Природа человека. Кто и почему отказывается признавать ее сегодня. М.: Альпина нон-фикшн, 2018).

95

Здесь хочется сострить, что она во многом решается за счет концепции божественного Откровения, но по этому поводу происходят такие же жаркие дебаты.

96

Tooby J., Cosmides L. The Psychological Foundations of Culture // Barkow J. N., Cosmides L., Tooby J. The Adapted Mind. Evolutionary Psychology and the Generation of Culture. New York: Oxford University Press, 1992. P. 24.

97

Geertz A. Brain, Body and Culture: A Biocultural Theory of Religion // Method & Theory in the Study of Religion. 2010. № 22 (4). P. 315.

98

Шишкин М. А. Индивидуальное развитие и уроки эволюционизма // Онтогенез. 2006. Т. 37. № 3. С. 181.

99

Pigliucci M. Do We Need an Extended Evolutionary Synthesis? // Evolution. 2007. Vol. 61. № 12. P. 2743–2749.

100

В заключительной главе «Происхождения видов» Дарвин пишет: «В будущем я предвижу, откроется еще новое важное поле исследования. Психология будет прочно основана на фундаменте, уже прекрасно заложенном мром Гербертом Спенсером, а именно на необходимости приобретения каждого умственного качества и способности постепенным путем. Много света будет пролито на происхождение человека и на его историю» (Дарвин Ч. Происхождение видов путем естественного отбора или сохранение благоприятных рас в борьбе за жизнь. С. 418).

101

Марков А. В. Эволюция человека. Книга 2: Обезьяны, нейроны и душа. М.: АСТ: Corpus, 2018. С. 15.

102

Hamer D. The God Gene: How Faith is hardwired into Our Genes. New York: Double Day, 2004.

103

Подробнее об организации работы нейромедиаторов можно почитать здесь: Марков А. В. Эволюция человека. Книга 2: Обезьяны, нейроны и душа. С. 79–169.

104

Zimmer C. Faith-Boosting Genes. A search for the genetic basis of spirituality // Scientific American. 2004. Vol. 291. № 4. P. 110–111.

105

Asadi S., Gholizadekh Z., Jamali M., Nazirzadeh A., Habibi S. VMAT‑2 Gene Molecular study of 2000 peoples in the Religious Behaviour and Belief in God of the citizens of the city of Tabriz in Iran // International Journal of Genetic Science. 2016. № 3 (1). P. 1–6.

106

Koenig L., McGue M. The Behavioural Genetics of Religiousness // Theology and Science. 2011. Vol. 9. № 2. P. 208.

107

Марков А. В. Эволюция человека. Книга 2: Обезьяны, нейроны и душа. М.: АСТ: Corpus, 2018. С. 179.

108

Lumsden Ch., Wilson E. Genes, Mind and Culture: The Coevolutionary Process. New York: World Scientific, 2005. P. xxv.

109

Конечно, я полностью согласна со Станиславом Дробышевским, который говорит, что трудовая теория антропогенеза у Энгельса звучит так себе: будто обезьяна спустилась с дерева, взяла в руки палку и стала человеком. На самом деле это австралопитеки стали использовать орудия труда, в результате чего у них произошли изменения в строении кисти, челюстей, а затем и мозга, так что это повлияло на их поведение и эволюционное развитие. Культура, таким образом, подтолкнула биологические процессы двигаться в определенном направлении, но на это потребовалось немало времени.

110

И не только человека, ведь животные тоже подвержены культурной эволюции, в том числе влиянию человеческой культуры.

111

Simoons F. Primary Adult Lactose Intolerance and the Milking Habit: A Problem in Biologic and Cultural Interrelations. I. Review of the Medical Research // The American Journal of Digestive Diseases. 1969. № 14. P. 819–836.

112

Simoons F. Primary Adult Lactose Intolerance and the Milking Habit. II. A Culture Historical Hypotheses // The American Journal of Digestive Diseases. 1970. № 15. P. 705.

113

Здесь речь, конечно, не идет о том, что абсолютно у всех людей появилась генетическая способность усваивать молочные продукты. Возрастное снижение выработки фермента, перерабатывающего молочный сахар, – лактазы может быть обусловлено в том числе генетической предрасположенностью.

114

Bulbulia J. Meme Infection or Religious Niche Construction? An Adaptationist Alternative to the Cultural Maladaptationist Hypothesis // Method & Theory in the Study of Religion. 2008. Vol. 20. № 1. Special Issue on Daniel Dennett’s «Breaking the Spell». P. 87.

115

Конечно, о том, что человек только и делает, что подстраивает окружающий мир под себя, при этом нанося ущерб природе, идут разговоры не один десяток лет. Развитие этих дискуссий иногда приводит к тому, что эволюционизм воспринимается в отрыве от достижений естественных наук, только как какая-то глобальная парадигма для анализа прошлого и развития будущего. Мне кажется, важно, рассуждая об эволюционных траекториях человека, постоянно держать внимание на том, к каким результатам приходят ученые из области наук о жизни и что они обсуждают.

116

Tooby J., Cosmides L. The Psychological Foundations of Culture // Barkow J. N., Cosmides L., Tooby J. The Adapted Mind. Evolutionary Psychology and the Generation of Culture. New York: Oxford University Press, 1992. P. 221.

117

Снова вспомним выражение Энгельса про обезьяну и труд.

118

Еще и бонусом получил усиление когнитивных навыков (которые впоследствии станут изменениями в структуре мозга), как будто он персонаж компьютерной игры.

119

Это слово использовалось в названии выставки, которая проводилась в Центре искусства и медиа в Карлсруэ в 2015 году: «Globale: Exo-Evolution». В описании выставки ее куратор Питер Вайбель отмечал: «От ручных до умственных инструментов, от молотка до языка – на протяжении тысячелетий люди создавали культуру инструментов, инженерную культуру, которая расширила границы восприятия и познания мира. Человек передал свои телесные функции на аутсорсинг: рука – молоту, нога – колесу, руки – луку и стрелам, устная речь – письменному слову, память – глиняным табличкам и компьютерам и т. д. Благодаря цепочке превращения вещей во внешнее человек выходит за пределы эволюции. Он освобождает себя от насилия природы; он создает искусственную экзоэволюцию с помощью своих инструментов и органов, созданных извне. От экзобиологии до экзопланет, от экзоскелетов до „экзобеременности“ – контуры нового мира, глубоко пронизанного технологиями, обретают очертания. В начале XXI века искусство тоже больше не может оставаться в стороне от этого технологического развития» (https://zkm.de/en/event/2015/10/globale-exo-evolution). Я переосмысляю это понятие в сторону меньшего пафоса и большего прикладного значения.

Помимо этого, термин «exo-evolution» используется в контексте астробиологии (например, как его использовал Марк Бьюкенен в журнале New Scientist: Buchanan M. Exo-evolution: Aliens who hide, survive // New Scientist. 2011. № 8).

120

На самом деле нельзя сказать, что такая эволюционная стратегия свойственна только человеку; скорее, что он ее чаще и с большей вероятностью выбирает. Другие животные тоже могут использовать экзоэволюционный подход.

121

Отсылка к заголовку книги: Richerson P., Boyd R. Not by Genes Alone: How Culture Transformed Human Evolution. Chicago: University of Chicago Press, 2008.

122

Эритрина, или «коралловое дерево».

123

Пополь-Вух / Под ред. Р. В. Кинжалова. М.: Наука; Ладомир, 1993.

124

Лангер С. Философия в новом ключе. Исследование символики разума, ритуала, искусства. М.: Республика, 2000. С. 41.

125

В текущих, пока еще незавершенных исследованиях я обращаюсь к феномену фантазии в контексте эпистемологии воображения и проблемы сознания.

126

Лангер С. Философия в новом ключе. Исследование символики разума, ритуала, искусства. С. 38.

127

Deacon T. W. The Symbolic Species. The Co-evolution of Language and the Brain. New York: W. W. Norton & Company, Inc., 1997. P. 79.

128

Розеншток-Хюсси О. «Идет дождь», или Язык стоит на голове // Розеншток-Хюсси О. Бог заставляет нас говорить. М.: Канон+, 1997. С. 20.

129

По этой теме: Бурлак С. Происхождение языка. Факты, исследования, гипотезы. М.: Альпина нон-фикшн, 2019.

130

Müller F. M. The Theoretical Stage and the Origin of Language. Lecture 9. From the Lectures on the Science of Language // Müller F. M. The Origin of Language. Bristol: Thoemmes Press, 1996. P. 7–41.

131

Полный обзор и реконструкция погребальных обрядов – в статье: Алекшин В. А. Мустьерские погребения Западной Европы // Археологические вести. 1995. № 4. С. 188–216.

132

Этот образ я взяла из Древнеегипетской книги мертвых, но вообще психостасия – взвешивание сердца умершего в загробной жизни – встречается и в других религиозных традициях и фольклоре. Например, в Ветхом Завете есть стихи о том, как Бог взвешивает души или сердца (Иов 31: 6; Притчи 16: 2; 21: 2).

133

Sperber D. Rethinking Symbolism. Cambridge: Cambridge University Press, 1977. P. xii.

134

О цветовом символизме в мустьерских погребениях см.: Wreschner E. E., Bolton R., Butzer K. W. et al. Red Ochre and Human Evolution: A Case for Discussion [and Comments and Reply] // Current Anthropology. 1980. Vol. 21. № 5. P. 631–644.

135

Lewis-Williams D., Clottes J. The Mind in the Cave – the Cave in the Mind: Altered Consciousness in the Upper Palaeolithic // Anthropology of Consciousness. 1998. № 9 (1). P. 13–21.

136

Кассирер Э. Философия символических форм. Т. 1. Язык. М.: Центр гуманитарных инициатив, 2015. С. 41.

137

Petzinger G. von. The First Signs: Unlocking the Mysteries of the World’s Oldest Symbols. Simon and Schuster, 2016.

138

Можно найти немало таких примеров, один из самых наглядных – ритуалы с китайским драконом.

139

Леви-Стросс К. Путь масок. М.: Республика, 2000. С. 49.

140

Кассирер Э. Философия символических форм: В 2 т. Т. 2. Мифологическое мышление. М.: Центр гуманитарных инициатив, 2015. С. 19.

141

Березкин Ю. Е. Африка, миграции, мифология. Ареалы распространения фольклорных мотивов в исторической перспективе. СПб.: Наука, 2013. С. 9.

142

Кстати, одна из функций масок, о которых велась речь в этой главе, состоит в том, чтобы разрешить трудности идентификации индивида. Надевая маску, он имеет шанс почувствовать себя кем-то или чем-то другим, снимая ее, он снова становится собой, и эта перемена приносит психологическую пользу.

143

Clark A., Chalmers D. The extended mind // Analysis. 1998. Vol. 58. № 1. P. 11.

144

Арчер М. Реализм и морфогенез / Пер. с англ. О. А. Оберемко, А. Ф. Филиппова // Социологический журнал. 1994. № 4. С. 50.

145

Малабу К. Жизнь одна: сопротивление биологическое, сопротивление политическое / Пер. с фр. А. Гараджи // Синий диван. 2019. Вып. 23. С. 59.

146

Langer S. K. Abstraction in Science and Abstraction in Art // Structure, Method and Meaning: Essays in Honor of Henry M. Shaffer / Ed. by P. Henle, H. M. Kallen, S. K. Langer. New York: Liberal Arts Press, 1951. P. 175.

147

McCauley R. N. Why Religion is Natural and Science is not. Oxford: Oxford University Press, 2013.

148

В определенном смысле когнитивно-символическую теорию происхождения религии можно сопоставить и с достижениями такого направления, как символический интеракционизм в социологии, который рассматривает социальные взаимодействия как символические связи. С другой стороны, эту теорию можно назвать эмерджентистской. Эмерджентизм – это такая философская установка, которая рассматривает возможность появления каких-то новых сущностей и явлений за счет сложных взаимодействий на каком-то более «низком» уровне, например благодаря деятельности нейронов. При этом, несмотря на его первый «антисциентистский» порыв, эмерджентизм не расходится с физикализмом и является довольно интересным вариантом для развития философии религии и размышления насчет происхождения религиозных форм. См.: Franklin J. Emergentism as an Option in the Philosophy of Religion: Between Materialist Atheism and Pantheism // Suri: Journal of the Philosophical Association of Philippines. 2019. № 8 (2). P. 1–22.

149

Буайе П. Объясняя религию. Природа религиозного мышления. М.: Альпина нон-фикшн, 2018. С. 66.

150

Хендерсон Б. Евангелие Летающего Макаронного Монстра // Апокриф: Оккультно-религиоведческий журнал. 2014. Июнь. С. 9.

151

Bering J., Parker B. Children’s Attributions of intentions to an invisible agent // Developmental Psychology. 2006. Vol. 42. № 2. P. 253–262.

152

Bering J., Johnson D. «O Lord… You perceive my thoughts from afar»: Recursiveness and the evolution of supernatural agency // Journal of Cognition and Culture. 2005. Vol. 5. № 1–2. P. 133–136.

153

Guthrie S. Faces in the Clouds. A New Theory of Religion. New York: Oxford University Press, 1993. P. 5.

154

Юм Д. Диалоги о естественной религии // Юм Д. Сочинения: В 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1996. С. 451.

155

Понятие «когнитивный агент» используется в современных когнитивных науках, информатике и философии сознания и имеет целый спектр значений. В общем термин определяется как интеллектуальная система, способная к действию. Кроме этого, в психологии и социологии используется слово «агентность» или «агентивность» (буквальный перевод agency), которое обозначает способность человека выступать в качестве самостоятельного существа, реализующего осознанный выбор и обладающего способностью к действию. Хотя в когнитивном религиоведении используются оба этих понятия (боги обозначаются как «сверхъестественные агенты»), я склоняюсь к тому, чтобы вместо них в данном контексте употреблять более широкий и простой термин «действующая сила» – с оговоркой, что эта «сила» может как быть безличной, так и выступать в качестве какого-то лица.

156

Перевод термина Татьяны Малевич.

157

Это понятие тесно связано с таким когнитивным механизмом, как theory of mind (ToM), или mindreading. Термин довольно сложно перевести на русский язык, поэтому существует несколько вариантов: модель психики человека, понимание чужого сознания, теория намерений, теория разума и т. д. Theory of mind означает способность человека к восприятию психических состояний как своих, так и чужих. Благодаря ToM человек понимает, что его сознание не тождественно сознанию другого человека, и воспринимает его как самостоятельного «когнитивного агента».

158

Barrett J., Richert R. A., Driesenga A. God’s Beliefs versus Mother’s: The Development of Non-human Agent Concepts // Child Development. 2003. Vol. 72. № 1. P. 50–65.

159

Barrett J. Cognitive Science, Religion and Theology. From Human Mind to Divine Mind. PA: Templeton Press, 2011. P. 132–133.

160

Существует также похожее понятие «когнитивная гибкость» (cognitive flexibility), означающее способность человека обдумывать несколько вещей одновременно или быстро переключаться с одной мысли на другую.

161

См.: Ржанова И. Е., Бритова В. С., Алексеева О. С., Бурдукова Ю. А. Флюидный интеллект: обзор зарубежных исследований // Клиническая и специальная психология. 2018. Т. 7. № 4. С. 19–43.

162

Cattell R. B. Culture Free Intelligence Test. Champaign, IL: Institute of Personality and Ability Testing, 1949.

163

Известно, что первые миграции представителей рода homo относятся к более раннему времени.

164

Mellars P. Why did Modern Human Populations Disperse from Africa ca. 60,000 years ago. A New Model // PNAS. 2006. V. 103. № 25. P. 9381–9386.

165

Эмпирические исследования подтверждают тот факт, что люди чаще всего формируют имплицитные антропоморфные представления, чем эксплицитные неантропоморфные. См., например: Малевич Т. В., Колкунова К. А., Кожевников Д. Д. Православные репрезентации Бога и имплицитное антропоморфное мышление // Вестник ПСТГУ. Серия 1. Богословие. Философия. Религиоведение. 2017. Вып. 74. С. 67–90.

166

Hufford D. J. Sleep Paralysis as Spiritual Experience // Transcultural Psychiatry. 2005. Vol. 42 (1). P. 11–41; Панченко А. Уфология как религия // Новое литературное обозрение. 2020. № 3. С. 1–14.

167

Игнатий Лойола. Духовные упражнения. Духовный дневник. М.: Ин-т философии, теологии и истории св. Фомы, 2006. С. 75.

168

Иванов С. А. Блаженные похабы: Культурная история юродства. М.: Языки славянских культур, 2005. С. 18, 25.

169

Там же. С. 15.

170

Taine H. De l’intelligence. T. 2. Paris: Hachette, 1882. Р. 13. Цит. по: Oatley K. Emotions. A Brief History. Blackwell Publishing, 2004. Р. 5.

171

Аристотель. Поэтика. Л.: Академия, 1927. С. 44.

172

Лоренц К. Оборотная сторона зеркала: Сб. трудов. Nyköping (Sweden): Philosophical arkiv, 2016. С. 500.

173

Жан Пиаже в своих исследованиях показал, что сенсомоторный этап личностного развития, когда ребенок копирует поведение окружающих, проходит в первые два года.

174

Dugatkin A. L. The Imitation Factor: Evolution Beyond the Gene. New York: The Free Press, 2000. P. 53.

175

Подробнее о подражании у животных: Лейланд К. Неоконченная симфония Дарвина: Как культура формировала человеческий разум. М.: Альпина нон-фикшн, 2023. С. 65.

176

Кайуа Р. Мимикрия и легендарная психастения // Кайуа Р. Миф и человек. Человек и сакральное. М.: ОГИ, 2003. С. 85.

177

Атхарваведа (Шаунака): В 3 т. М.: Восточная литература, 2007. Т. 2. С. 146.

178

Элиаде М. Миф о вечном возвращении (архетипы и повторение). М.: Ладомир, 2000. С. 69.

179

Не путать с миметической концепцией Рене Жирара, согласно которой в основе культурного развития лежит подражательное поведение, укорененное в желании. См.: Evolution and Conversion. Dialogues on the Origins of Culture / R. Girard, P. Antonello, J. Cesar de Castro Rocha. New York: Continuum Books, 2008.

180

Докинз Р. Эгоистичный ген. М.: Corpus ACT, 2013. C. 173.

181

Докинз Р. Эгоистичный ген. С. 175.

182

Гинзбург К. Репрезентация: Слово, Идея, Вещь // Новое литературное обозрение. 1998. № 33. С. 5.

183

Гинзбург К. Репрезентация: Слово, Идея, Вещь. С. 8.

184

Пинкер С. Как работает мозг. М.: Кучково поле, 2017. С. 94.

185

Передача.

186

Буайе П. Функциональные истоки религиозных понятий: онтологический и стратегический отбор в эволюционировавшем мозге // Современная западная психология религии: Хрестоматия. М.: Изд‑во ПСТГУ, 2017. С. 495.

187

Sperber D. Explaining Culture. Naturalistic Approach. New York: Blackwell Publishing, 1996. P. 57.

188

Кит Хенсон, писатель и основатель Общества L5, продвигающего идеи космической колонизации, сформулировал понятие «мемоид» (или «мембот»), которое обозначает ситуацию, когда человек настолько захвачен какой-то идеей, что его собственное существование становится неважным. Докинз использует это понятие в книге «Эгоистичный ген» (см.: Henson K. Memes, L5 and Religion of the Space Colonies // L5 News. 1985; Idem. Sex, Drugs and Cults. An Evolutionary Psychology Perspective on Why and How Cult Memes Get a Drug-Like Hold on People, and What Might be Done to Mitigate Effects // Human Nature Review. 2002. Vol. 2. P. 343–355). Он считает, что мемы – это вирусы, которые могут воздействовать на сознание людей в разной степени. В качестве примера «меметического заражения» он приводит историю из своей жизни, как, будучи студентом, должен был заполнить анкету и указать в том числе свою религиозную принадлежность. Хенсон вписал в эту строку «друид», и вскоре другие студенты стали указывать свою веру как «дзен-друид», «ортодоксальный друид», «реформистский друид» и т. д. Так он продемонстрировал меметическую репликацию. Наверное, если бы университет не удалил этот вопрос из анкеты, то, вероятно, в кампусе появились бы реальные сообщества друидов со своими ритуалами и представлениями, наподобие Церкви Летающего Макаронного Монстра.

189

Буайе П. Функциональные истоки религиозных понятий: онтологический и стратегический отбор в эволюционировавшем мозге // Современная западная психология религии: Хрестоматия. М.: Изд‑во ПСТГУ, 2017. С. 525.

190

Sperber D. Explaining Culture. Naturalistic Approach. New York: Blackwell Publishing, 1996. P. 72.

191

Представления о смерти и загробной жизни – это отличный пример наиболее широкого мемокомплекса. При этом в него могут быть включены не только религиозные идеи, выработанные в рамках определенных культов, но и дополнительные культурные образы (как, например, это происходит в мультфильме «Тайна Коко» (Coco, 2017), где совмещаются вымышленная история и традиционные религиозные представления о Дне мертвых, который празднуется в Мексике, Сальвадоре, Гватемале и Гондурасе).

192

Харви Г. Секс, еда и незнакомцы. Религия как повседневная жизнь. М.: Новое литературное обозрение, 2020. С. 33.

193

Я оставляю это понятие в кавычках, поскольку, вслед за философом Олегом Аронсоном, не вполне доверяю термину.

194

Waller J. A Forgotten Plague: Making Sense of Dancing Mania // The Art of Medicine. 2009. Vol. 373. P. 624–625.

195

Полотна Брейгеля Старшего, Рубенса, ван Эйка были вдохновлены именно этим явлением. У Питера Брейгеля Младшего есть картина «Танец святого Витта в Моленбеке».

196

Waller J. A Forgotten Plague: Making Sense of Dancing Mania // The Art of Medicine. 2009. Vol. 373. P. 624.

197

Краинский Н. В. Порча, кликуши и бесноватые как явления русской народной жизни. Новгород: Губернская тип., 1900.

198

Панченко А. Чужой голос: кликота и пророчество // Панченко А. Христовщина и скопчество: фольклор и традиционная культура русских мистических сект. М.: ОГИ, 2002. С. 333.

199

Аронсон О. Эпидемиология политического // Новое литературное обозрение. 2015. № 6. С. 37–48.

200

Walton K. Marvelous Images: On Values and the Arts. New York: Oxford University Press, 2008. P. 54.

201

Benson H., Klipper M. Z. The Relaxation Response. New York: Harper Collins, 1975.

202

Cannon W. B. Bodily Changes in Pain, Hunger, Fear and Rage: An Account of Recent Researches Into Emotional Excitement. New York: Appleton and Company, 1915.

203

Кипятков В. Е. Концепция группового отбора от Чарльза Дарвина до наших дней // Чарльз Дарвин и современная биология. СПб.: НесторИстория, 2010. С. 184.

204

Там же. С. 186.

205

Зикр (в исламе) – коллективный ритуал, связанный с многократным повторением молитвенной формулы, прославляющей Бога. Сопровождается ритмическими движениями и дыхательными техниками.

206

Например, молитва Ефрема Сирина в православной традиции, читаемая на богослужениях во время Великого поста, где чтение включает в себя повтор фраз и определенный набор земных и поясных поклонов.

207

Таваф (в исламе) – ритуальный обход вокруг Каабы против часовой стрелки во время хаджа.

208

Мистерия Цам (в тибетском буддизме) – коллективное религиозное служение, цель которого – отпугивание злых духов от последователей Будды. Включает в себя определенный набор танцевальных и театрализованных действий.

209

Киртан (в индуизме и сикхизме) – коллективный ритуал, включающий танец и ритмическое воспевание имен Бога с музыкальным сопровождением.

210

Bulbulia J. Religious Costs as Adaptations that Signal Altruistic Intention // Evolution and Cognition. 2004. Vol. 10. № 1. P. 19.

211

Wilson D. S. Religious Groups as Adaptive Units // History and Philosophy of the Life Sciences. 2001. Vol. 23. № 3/4. P. 469.

212

Эусоциальность – форма организации семейных групп животных, при которой часть особей не несут репродуктивных функций, а ухаживают за потомством размножающихся особей.

213

Waal F. de. Putting the Altruism Back Into Altruism: The Evolution of Empathy // Annual Review of Psychology. 2008. № 59. P. 279–300.

214

Turchin P., Whitehouse H., François P. [et al.] Explaining the Rise of Moralizing Religions: A Test of Competing Hypotheses Using the Seshat Databank // SocArXiv: Preprint version. 2019. November 19.

215

Norenzayan A. Big Gods. How Religion Transformed Cooperation and Conflict. Princeton: Princeton University Press, 2013. P. 13–33.

216

Мне вспомнилось, как на одной конференции, где я выступала с докладом о «моральных религиях», меня спросили: а если есть «большие боги», значит, должны быть и «маленькие»? Такое понятие действительно есть. В истории религии, например, маленькими богами называли терафимов – мини-идолов, которые фигурируют, в частности, в библейском рассказе о побеге Рахили и Иакова от Лавана (Быт. 31). «Маленькие боги» – это «домашние боги», которых было принято брать с собой в путешествие, они также выполняли прикладные функции: им можно было задать вопросы повседневного характера, заручиться их помощью. Это понятие встречается и в популярной культуре. У Терри Пратчетта есть роман «Мелкие боги», где рассказывается о богах, у которых нет значительного количества последователей: «В мире существуют миллиарды и миллиарды богов. Их тут как сельдей в бочке. Причем многие из богов настолько малы, что невооруженным глазом их ни в жизнь не разглядишь – таким богам никто не поклоняется, разве что бактерии, которые никогда не возносят молитв, но и особых чудес тоже не требуют. Это мелкие боги – духи перекрестка, на котором сходятся две муравьиные тропки, или божки микроклимата, повелевающие погодой между корешками травы. Многие из мелких богов остаются таковыми навсегда. Потому что им не хватает веры. Но некоторые делают весьма успешную карьеру… Богам нужна вера, а людям нужны боги» (Пратчетт Т. Мелкие боги. М.: Эксмо, 2021. С. 8). Про терафимов, этимологию слова и интерпретацию соответствующего библейского фрагмента см.: Флоренский П. О терафимах. Что такое идолы Лавана, и с какой целью Рахиль похитила их у отца? // Богословские труды. 2009. № 42. С. 251–317.

217

Spencer H. The Principles of Sociology. London: Williams and Norgate, 1877. Vol. 1. P. 4–5.

218

Wilson D. S. Darwin’s Cathedral: Evolution, Religion and the Nature of Society. Chicago: Chicago University Press, 2002. P. 6.

219

Их называют «мошенники» или «безбилетники», фрирайдеры (free riders).

220

Bulbulia J., Sosis R. Signaling Theory and the Evolution of Religious Cooperation // Religion. 2011. № 41 (3). P. 371.

221

Шахада (в исламе) – устное выражение свидетельства о признании единственности Аллаха и пророческой миссии Мухаммеда.

222

Bulbulia J., Sosis R. Signaling Theory and the Evolution of Religious Cooperation // Religion. 2011. № 41 (3). P. 367.

223

Ibid. P. 368.

224

Bulbulia J., Mahoney A. Religious Solidarity: The Hand Grenade Experiment // Journal of Cognition and Culture. 2008. № 8. P. 295–320.

225

Марков А. В. Происхождение человека и половой отбор // Историческая психология и социология истории. 2011. № 2. С. 31.

226

Czachez I. Armaments and Ornaments: Mate-Guarding and the Evolutionary Roots of Religion // Religion, Brain & Behavior. 2018. Vol. 10. № 2. P. 133.

227

Марков А. В. Происхождение человека и половой отбор // Историческая психология и социология истории. 2011. № 2. С. 33.

228

Miller G. F. Sexual Selection for Cultural Displays // The Evolution of Culture / Eds R. Dunbar, C. Knight, C. Power. New Brunswick; New Jersey: Rutgers University Press, 1999. P. 71–91.

229

См. критику функций религии: Буайе П. Объясняя религию. Природа религиозного мышления. М.: Альпина нон-фикшн, 2018. С. 27.

230

Gould S. J., Lewontin R. C. The Spandrels of San Marco and the Panglossian Paradigm: A Critique of the Adaptationist Programme // Proceedings of the Royal Society. 1979. № 205. P. 147–164.

231

В качестве примера у Гулда и Левонтина фигурируют антрвольты из собора Святого Марка в Венеции, где изображены евангелисты, а также часовня Королевского колледжа в Кембридже, антрвольты которой использовались для изображения геральдического знака розы Тюдоров.

232

По этому вопросу велись споры, но подтверждение этому можно найти, например, у С. Гулда и Р. Левонтина. Мои размышления по этому вопросу подтвердил на научной конференции в 2023 году биолог Максим Винарский.

233

См. также: Gould S. J., Lewontin R. C. The Spandrels of San Marco and the Panglossian Paradigm: A Critique of the Adaptationist Programme // Proceedings of the Royal Society. 1979. № 205. P. 150.

234

Киркпатрик Л. Эволюционная психология: новые основания психологии религии // Современная западная психология религии: Хрестоматия. М.: Изд-во ПСТГУ, 2017. С. 468.

235

Gould S. J. Exaptation: A Crucial Tool for an Evolutionary Psychology // Journal of Social Issues. 1991. Vol. 47. № 3. P. 58.

236

Gould S. J., Vrba E. S. Exaptation – A Missing Term in the Science of Form // Paleobiology. Vol. 8. № 1. P. 4.

237

Farmer C. Did Lungs and the Intracardiac Shunt Evolve to Oxygenate the Heart in Vertebrates? // Paleobiology. 1997. Vol. 23. № 3. P. 358–372.

238

Гулд и Левонтин называют адаптационизм «панглоссианской парадигмой» (Panglossian paradigm).

239

Вольтер. Кандид, или Оптимизм // Вольтер. Философские повести. М.: Худож. лит., 1971. С. 410.

240

Я использую старый перевод заголовка. Один из последних переводов этого сборника рассказов Киплинга звучит как «Сказки слово в слово».

241

В академическом сленге just-so story означает ненаучное теоретическое обоснование.

242

Например, Levyna Laboratory for the Experimental research of Religion в Брно, Чехия; проект по изучению религии, демографии и религиозного многообразия в Университете Виктории в Канаде и другие.

243

Лейланд К. Неоконченная симфония Дарвина. Как культура формировала человеческий разум. М.: Альпина нон-фикшн, 2023.

244

Моррис Д. Голая обезьяна. Людской зверинец. Основной инстинкт. М.: Азбука, 2021.

Content

Анастасия Зубковская
Естественная религия. Религиозные верования и практики в эволюционной истории человека

Этические принципы исследования

Благодарности

Предисловие

Глава 1 Естественная религия в границах одного лишь разума

Глава 2 Homo religiosus

Глава 3 Мозг и религиозный опыт

Глава 4 Ген Бога

Глава 5 Символическое животное

Глава 6 Верую, ибо абсурдно

Глава 7 Имитация или заражение?

Глава 8 Крылья, танцы, молитвы и другие эволюционные адаптации

Послесловие

Список литературы

Примечания