Захар Прилепин

Тума

© Захар Прилепин

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Глава первая

I

Раскачивало между степью и морем.

Степь была суха и черна, и душное море – черно.

Степь начиналась в колкой и душной тьме и уходила в непроходимую, твердеющую мглу. Она очужела самой себе, оттого что растеряла запахи.

В аду не пахнут травы. Там ничто не имеет вкуса.

К сохлому языку налипло измельчённое в острый песок крошево собственных зубов.

Море было близким, но шум его не накатывал, а гудел гудом, будто бы слышавший его лежал закопанным в морское дно.

Море не дышало, не грело, не холодило, не доставало до губ.

Море мутило душу.

В аду нет зренья, оттого что нет света.

Там не дотянешься ни до чего.

Там неприподъёмна самая малая мысль.

…но он всё-таки ещё был.

Промельк первой бесхвостой искорки его сознания не осветил тьмы, не вырезал в ней царапку даже с ресницу величиной.

Но в тот миг он стал заново собираться в живую плоть.

У него была голова. Она была больше и тяжелей человечьей.

Глаз у головы не было.

Голова лежала на затылке. Затылок словно бы прорастал в землю, распустив колкие корешки.

…он расслышал тяжесть своей руки. Долго собирался, вплывая в забытьё и выплывая из него. Наконец, вложив в то все свои силы, дрогнул мизинцем.

Движенье истратило все его силы, и он пропал внутри себя самого, как в глухой яме.

То, где он находился, не было могилой.

Он дышал.

Очнувшись спустя неизвестное ему время, вслушиваясь в себя, словно бы разодранного на куски и раскиданного в разные стороны, он поискал свои ноги.

Не обнаружил ни одной жилки, которая помогла б дрогнуть колену, ступне.

Ему не было страшно, потому что на страх недоставало сил.

Он не испытывал боли оттого, что весь состоял из опутавшей его муки. Мука была всей, имевшейся у него, жизнью.

У него не было имени.

Память его была бестрепетна.

Речь его рассыпа́лась, став недоступной.

Всё время была ночь и ночь, и в ночи возник голос.

Голос произнёс слова.

– Ольдюмы? (Он умер? – татарский.)

Слова долго, как перекати-поле, искали пристанища, и, наконец, достигли его сознания.

Сначала те слова лежали, как яйца в покинутом гнезде.

Затем скорлупа треснула, и он разгадал смысл.

Спрашивали о нём.

Странным образом ответ явился много позже, упав на землю, как тяжёлая капля.

– Йох. (Нет. – тат.)

Прошло ещё сколько-то времени, прежде чем раздался смех. Тем смехом, как позёмкой, прибило ещё одно слово:

– Язых! (Обидно! – тат.)

Каждое услышанное слово порождало мягкие червлёные круги в его голове.

Прошлое было таким: он – мал, и ещё не знает своего облика.

Висят нити вяленых яблок.

Он играет на полу в низкой, чисто выбеленной светлице.

Слышит на себе застывший материнский взгляд. Мать смотрит в его лицо, как вдаль – ровно и неотрывно.

Катит крохотное деревянное колесцо по всё большему кругу, стараясь приблизиться к матери, но не нарочно, а как бы случайно.

Он уверен: если взглянуть на мать, она, поправив платок, встанет и беззвучно уйдёт.

И всё равно он помнит её наизусть.

Мать белокожа и черноброва. Брови её тонкие, почти сросшиеся. Губы – не умеют улыбаться. Сочные, как маслины, широко, почти по-лягушачьи, расставленные глаза – бесстрастны.

Цепкие, по-змеиному сильные, длинные пальцы – холодны. В них недостаёт крови, и ногти на тех пальцах, как слюда, прозрачны.

Из своей укачливой мглы, недвижимый, словно сведённый длинной, во всё оставшееся тело, судорогой, он ждал её голоса.

И всё катил и катил колесо, видя край её ярких юбок, острые носки туфель, напряжённые белые пальцы на тонком колене.

Он кружился всё сильней и сильней, готовый от чрезмерных стараний завалиться матери в ноги, и тут был остановлен касанием всего лишь двух – указательного и среднего – пальцев…

…колец мать не носила…

Он онемел.

Колесо застыло.

Взмахнули юбки.

Мать вышла.

Осталось бесконечно длинное слово, или несколько сказанных материнским голосом слов, которые как-то связывали его и её.

– Харанлыгымнын ярыгы. (Свет моей тьмы. – тат.)

– Анам. Мен сенинь оглыным. (Мама. Я твой сын. – тат.)

Изнанка моря надорвалась, и на лицо полилась вода.

Вода падала больно, словно была смешана с мелким камнем.

Рот его впору было взреза́ть ножом. Преодолевая надсадную боль в затылке и в ушах, совершил жуткое усилье – и разом, со звуком рвущейся ткани, вскрыл пасть. Показалось, кусок нижней губы, надорвавшись, оказался сверху.

В кривой, кровавый рот сколками серебра сыпала, тяжело ударяя о зубы, вода. Не умея с ней совладать, выталкивал ожившим, вспуганным языком режущую тяжесть наружу.

Вода пахла рудой и никак не могла протолкнуться в горло.

Наконец, первый, случайный, с воздухом прорвавшийся глоток покатился внутрь, пробиваясь сквозь пыль и накипь.

Захлёбываясь, двигал головою. Прилипший волосами затылок заклокотал от боли. Меж глаз заметалась свиристящая мука.

Кашлял, переживая собственный кашель, как многократное паденье о камни. Искал хоть какой-то опоры, но руки вовсе не слушались его.

Не найдя, как остановить себя, покинул сознанье – и пропал.

…пробудило явственное присутствие других. Два дыханья и два молчанья.

Так просыпается зверь в норе, чувствуя, что воздух теперь разделён на троих.

Люди, находившиеся поблизости, не имели кислого духа болезни. Они были сильнее его.

Прислушиваясь, разлепил губы, словно открытый рот мог помочь слышать.

Качнул рукой, и в сей раз смог дрогнуть уже несколькими пальцами, почуяв слабую колкость соломы.

– Еси ли жэдан? (Хочешь пить? – сербский.) – тут же спросили его. – На, пий… Видиш? (На, пей… Видишь? – срб.) – произнесли чуть громче. – Ние мртав. (Он не умер. – срб.)

– …и так умрзе. З такими ранами сие нье жийом (Всё равно умрёт. С такими ранами не живут. – польский.), – ответил другой человек.

Он понимал голоса обоих.

Раскрыл губы и с необычайным стараньем сделал два, совсем малых, глотка.

Глотая, заново распознавал свою голову.

Вкус айрана ощущался только языком и одною щекой. Вторая щека была – мясная, спутанная, словно бы раздавленная копытом.

– Види, ту е ёш и ябука! (Смотри, тут ещё яблоко! – срб.) – сказал первый голос.

– Як он спойрзи? (Как он посмотрит? – пол.) – насмешливо сказал второй. – Зналажешь, гдже са його оцзы? (Найди, где его глаза? – пол.)

Помолчав, первый голос ответил:

– Збориш злэ речи! (Злые речи твои! – срб.)

…почувствовал на губах крохотный мякиш яблока.

Разомкнул кровоточащие губы. Мякиш коснулся зубов. Поймал мякиш и придавил языком к щеке.

Голова саднила, будто все её кости были раздавлены как скорлупа.

Проглотить мякиш яблока он не сумел.

– Ёш? (Ещё? – срб.) – спросили его.

Он выдохнул:

– Ни.

…засыпал и просыпался, словно бы одна волна уносила его от берега, а вторая – негаданно возвращала.

Сон становился чутким, как в лесу.

Сквозь сон услышал взгляд.

– Ко си ти? (Ты кто? – срб.) – спросил знакомый уже человек, присаживаясь с ним рядом.

В голове его, тихо закипая, толкалась кровь. Он не ведал ответа.

На него наплывала огромная туча, преисполненная назревающим, как роды, ливнем.

Пытаясь миновать тучу, он погонял коня, забирая в сторону.

Туча не была столь же быстра, как его конь. Но она словно бы катилась вниз – и то придавало ей страшную скорость.

…прошлое настигало его.

В миг, когда туча сравнялась с ним, средь разорванных всполохов молний начали метаться несчётные, забытые им люди. Их сшибало дождём и сносило яростной водой. Карогод грохотал и пенился.

Слово, отмыкающее память, возникло у него на языке, как прикипевшая золотая монета. Он еле приподнял его.

Слово то было: «Спасе».

II

Отец говорил: если боль повсюду – не пробуй её победить. Заберись внутрь своей муки и лежи в ней, как в утробе.

Он пребывал внутри страдания, словно в своей матери.

Ему предстояло рождение, и оно не пугало его.

Он уже обретал однажды имя и речь.

Первое явление отца было – возвращенье.

Отца даровала благословенная, в солнечных всполохах, река.

Сначала по воде доносились дальние, звонкие, грубые голоса.

Трещали коростели, свистели кулики – всё вокруг трепетало радостью.

Над стенами их городка проносились ласточки.

На стене стоял опушённый солнцем пушкарь с зажжённым фитилём.

Белую, маслянистую воду рассекали осиянные солнцем струги.

Тяжело грянул пушечный выстрел – и звук тот длился, словно ядро, намотав на себя сияющую рвань и оборки облаков, всё неслось и неслось, набирая силу.

На другом берегу взлетели аисты.

Затрезвонил торопливый, как сыновье сердце, колокол.

Вперебой, будто голодная скотина, заревели трубы с валов.

Стоящие рядом закричали. Другие уже плакали. Третьи, шепча, молились.

Струги были преисполнены тяжестью.

Вёсла рушились о воду и сгибались в натяге.

Корявые, как коряги, с лицами бронзового литья люди на стругах казались неотличимыми друг от друга.

Несколько из них размахивали шапками.

…бывший здесь же, он заполошно пугался, что не призна́ет отца.

И тут же увидел его: с яростными глазами на выгоревшем, исхудавшем лице, отец спрыгнул со струга в реку.

Шагал, преодолевая теченье, к берегу: в жёлтых сапогах, в невиданном кожаном кафтане с железными пуговицами и срезанными рукавами, покрытом многодневным налётом соли. Шапка – волчья, задранная на затылок.

Когда выходил на сушу – сапоги, отекая водой, сияли и серебрились.

…он не видел и не слышал никого, кроме отца.

Солнца будто бы стало многократно больше: как птица о многих крылах, металось оно меж стругов и людей, идущих сквозь воды. Каждое весло лило золото.

Отец тут же насыпал сыну – из своей, кажущейся железной, из чёрной и пахнущей порохом ладони – в раскрытый рот, как галчонку, – сладостей. Хрустя леденцами, развернулся, – и увидел трепещущие горем глаза такого же ребёнка, не встретившего никого.

…не зная зачем, сплюнул леденцы в руку.

Нёс их, сжимая.

Возле настежь раскрытых ворот городка пальцев было не разлепить.

…теперь он расслышал запахи.

Пахло – человечьим смрадом, подгнившим сеном, каменной сыростью, плесенью, земляным полом, мышами, дымом.

Ещё – кровью и гноем; то были его кровь и его гной.

Он лежал в собственной мерзости, изгнивая.

…порой доносился кислый дух тёплой овощной похлёбки. Щекотал ноздри вкус вяленой рыбы. Запах лепёшки будил язык, разгонявший набегающую кровяную слюну.

…когда гремела дверь и входили иные люди, оставался запах масляной лампы и гвоздичных леденцов.

…где-то высоко был проём, откуда, вместе с прохладой ночи, мягко наплывал запах конюшни, разросшегося яблочного, грушевого, сливового, вишнёвого, черешневого сада, роз.

…в небе стонал ночной ворон. Резали воздух нетопыри.

Ржали лошади. Позвякивали уздечки.

Грохот колёс давал понять, что здание окружает каменный двор.

Двор закрывался на тяжёлые, в железных листах, ворота.

У ворот стояли люди, невнятно переговариваясь.

Иногда подзывали, иногда гнали собаку.

Вдруг вскрикивал, будто падая или перелетая с места на место, муэдзин.

Тот крик означал: его выдрали из прошлого, как из грядки.

Он больше не владел своей жизнью.

Будущее его, как плод, лежало в чужой руке.

…явилось в памяти: отправились на ту сторону реки – он и отец.

Отец правил каюком.

От жары река казалась оглушённой и медленной.

Он был совсем мал.

Степь трудно дышала, стрекоча несчётными голосами насекомых.

Солнце цедило медленный чад.

Переползая средь жарких трав за жуками и ящерками, потерял отца.

Заигравшись, сполз в балку, слыша надрывный одинокий птичий крик над головой.

Ухватился руками за колючее будыльё. Увидел перед собой человечий череп. Внутри черепа таилось гнездо. Там, раскрывая клювы, копошились птенцы.

Сердце ещё колотилось, но он уже зачарованно разглядывал птиц.

Сверху по траве скатился отец.

Прилёг на локоть возле.

– По птичьему гомону нашёл… – прошептал о проносящейся над их головами птице. – Мать волнуется…

Просоленным, кривым пальцем отец провёл по рубленой ране, раскроившей череп.

Птенцы, вытягивая хрупкие шейки, разом сбились в кучу, словно на них подул резкий ветер.

Птица пролетела совсем близко над головами отца и сына.

– Знались, поди… – сказал отец. – …а безглазого… не угадываю.

– Имам крпу. Дай да ти обришем лице, врат? Я чу само овлаш… (У меня есть ветошь. Давай я протру тебе лицо, шею? Я едва-едва… – срб.) – сказал знакомый уже голос.

– Обмыешь го, кеды он умже! (Обмоешь его, когда он умрёт! – пол.) – сказал второй.

– Еси ли ти крштэн? (Крест есть на тебе? – срб.)

– Естэм. Для тэго мушэ мувичь неправдэ? (Есть. Поэтому я должен говорить неправду? – пол.)

Говорившие подле него, судя по голосам, были тех же лет, что и он.

Они не казались стеснёнными в движениях, но никогда не уходили отсюда.

У них не имелось никакого оружия, даже ножей.

Все они оставались внутри больших каменных стен.

То была темница.

…влажная ветошь коснулась его лица.

Ему отирали лоб, висок, бровь.

Другая половина лица саднила, будто туда насыпали угли.

Макова его была теперь велика и смята.

Он уже догадывался, в какое уродище обратился.

По щеке отекала вода.

Он услышал, как треснула и тихо посыпалась кровавая корка, скрывавшая его глаз.

Под мягкими движениями, стирающими зачерствелую грязь, затрепетали, оживая, ресницы.

– Нэ хитай. Очна дупля ти е била скроз црна. Мислио сам да нэмаш око. Мислио сам да нэмаш ниедно око. Али изглэда да сам се преварио. Сад… (Не спеши. Глазница была совсем чёрной. Думал, у тебя нет глаза. Думал, нет ни одного глаза. Кажется, я был не прав. Сейчас… – срб.)

Тот, кто ухаживал за ним, сдерживал дыхание и очень старался.

– Покушай (Попробуй. – срб.), – попросил он.

Не дыша, помогая себе натугою лба, попытался открыть глаз.

– Сачекай (Подожди. – срб.), – попросили его.

Глазницу снова протёрли, но уже не ветошью, а двумя, затем, уверенно давя, уже тремя пальцами. Затем, очень бережно, краем ладони.

– Ёш едном? (Ещё раз? – срб.)

Лицо отца пропылилось настолько, что его было не отмыть никаким кипятком. Пыль вкипела в кожу так, что всякая малая морщинка на отцовском лице была приметна. Он был будто бы покрыт нестираемой паутиной.

Борода отца была серой, цветом в шкуру волка, но жёстче на ощупь.

На вид отец всегда казался старше, чем на самом деле. Зато он не менялся, проживая лето за летом будто в одних годах.

Белокожая, с прямым лицом мать не имела ни одной морщинки. Мнилось, что она совсем юна: настолько, что и не могла б оказаться матерью своих чад.

Натруженные её пальцы тоже оставались белы.

Когда, собрав пальцы в щепоть, она солила пищу, пальцы её раскрывались, как цветок. Казалось, что цветок тот – солёный.

Зрачки у матери, когда ей случалось сердиться, сужались до кошачьей остроты. У отца же в бешенстве зрачки – расползались, становясь, как у зверя, чёрными.

Кожа на скулах натягивалась, морщины заострялись. Отец задирал голову, будто задыхаясь. Показывался такой огромный кадык, как если бы отец заглотил рака. Серая борода дыбилась.

Мать страшилась отцовского гнева – хотя не пугалась ни грома, ни змей, ни ночного броженья неотпетых мёртвых на другой стороне их реки.

Когда отец гневался, мать обретала дар исчезать.

В дни обычные – отец и мать не разговаривали. Они будто не знали языка друг друга.

А он знал язык и отца, и матери.

…наконец, он открыл совсем малую, с конский волос, щёлочку глаза.

Его будто бы поцеловали в самое сердце.

Сквозь полутьму, наискосок, струился полный пыли солнечный луч.

Он смотрел и смотрел: словно пил воду.

В луче ниспадали и тут же, как тронутые незримым теченьем, возносились вверх пылинки. Невозможно было наглядеться.

…успокоившись, повёл зрачком в сторону от света, где ничего ещё не было различимым.

Тьма вокруг была столь же густа, как внутри него.

Его спугнул тихий смех, раздававшийся где-то рядом.

– Видиш? Ти видиш?

…и здесь он узрел человечий лик.

В первый миг смеющийся человек показался страшным, старым. Из бороды и волос его торчала ячменная солома.

…сожмурил прозревший глаз, пережидая.

Вдохнул, выдохнул, попытался открыть глаз шире.

Теперь человек напротив показался молодым.

У него были впалые щёки и жалостливые глаза. Длинные морщины разделяли его, как порезанное яблоко.

Человек выглядел то ли смеющимся, то ли плачущим.

Неожиданно для себя самого он рывком согнул левую руку.

Скосился на свои растопыренные, чёрные, мелко дрожащие пальцы.

– Вижу… – выдохнул, наконец.

…в ладони насохла застаревшая кровь.

Попробовал сжать кулак, но не справился, уронил руку на сено.

…зажмурившись, переждал.

Бережно открыв глаз, чуть склонил голову – и разглядел разодранную на груди рубаху. Кожа на груди посинела. В самой средине груди, под кожей, начал как бы расти рог.

…собрав все силы свои, подтянул руку и потрогал одеревеневшими пальцами тот рог. Стенало всё тело, но рог не болел вовсе.

– Лакшэ!.. (Бережнее!.. – срб.) – попросил его человек с глубокими морщинами. – Сломлено ти е овде: прса. Вероватно и овде: твоя друга рука. И ноге су ти сломленэ. Тукли су те и по глави. Требало е да умрэш од тих батина. Али ти си одлэжао едан дан, ноч и дан, и освестио се. Треба те окупати и превити. (У тебя сломано здесь: грудь. И, наверное, здесь: другая твоя рука. И твои ноги сломаны. И в твою голову били. От таких ударов ты должен был умереть. Но ты пролежал день, ночь и день, и очнулся. Тебя надо отмыть и перевязать. – срб.)

– Ты сербин? – спросил он. – Серб?

– Есам! (Да! – срб.)

Серб огладил бороду, улыбаясь.

– Московит? – спросил серб. – Казак?.. Како ти йэ имэ? (Как тебя зовут? – срб.)

Он не смог бы рассказать сразу обо всём – и выбрал последнее.

– Степан, – ответил он.

– Сте́ван? – переспросил серб и засмеялся.

– Степан, – повторил он.

На единственный глаз, неотвязчивая, наплывала слеза.

Едва касаясь пальцем, он ловил и высушивал её. Долго щурился, играя веком. Бережно раздирал всё ещё слипшиеся ресницы.

Давая глазу отдых, слепо трогал себя неполоманной рукой, вспоминая своё тело.

Настойчиво тягая левой рукой за штанину, будто бы разбудил одну ногу, – и она отозвалась в ступне, в колене, в пальцах.

Другая же, в ответ на самый малый переполох, змеиным рывком кусала так, что всполошённая боль достигала переносицы, ушей, отдавалась в заглазьях.

Двигая ожившей ногою, цепляясь за земляные полы, сумел сдвинуться, завалить себя на бок.

Так увидел проём у потолков, откуда падал свет.

Окошко было не зарешечено – в него едва ли б смогло пробраться и дитя.

Попытался присесть, но тело не поддалось. Внутри будто обломились заглавные подпоры.

– Эй, – позвал он. – Как тебя?

– Сте́ван.

– Я Степан, так.

– Я! Стеван! Стево! То ми е имэ!

Серб мягко тронул кулаком свою грудь.

Степан посмотрел на серба единственным зрячим глазом сквозь опять набежавшую слезу.

Серб, улыбаясь, пожал плечами.

Плечи у него были гибкие, как у птицы. Серб всё время потягивался, словно бы готовясь расправить крылья.

– Поднеси мне лохань, – сказал Степан.

Лохань была невелика, но Степан смотрел на неё, как на гору, ставшую посреди пути.

– …да ти помогнэм? (…я помогу? – срб.) – спросил серб.

– Нет, – сказал Степан. – Уйди.

…он и не помнил, чтоб чем-нибудь занимался так долго.

Нагребал сена под спину. Выворачивался, сжав зубы и топорща в муке глаз; другой же метался в своей тьме. Рвался наружу рёв.

В голове, как в братине, туда-сюда переливалась, пылая, жижа.

Был себе и смешон, и постыл, и мерзок.

Тонкая, настырная струйка крови – из-под содранной присохлой раны на голове – заливала глазницу, щекотала губы, горчила на языке.

…ослушавшийся его серб притащил, кинул подле Степана охапку сена. Отступил назад на шаг, намереваясь уйти, – но едва Степан зажмурился, ловко подоткнул ему сено под спину, и тут же, с усилием, впихнул под него лохань.

…спустя время свалился с лохани на бок – как после адовой работы.

Закатил глаза, накрыв ладонью странно, почти как у ребёнка, уменьшившееся своё мужское естество.

До самого локтя рука была сыра. Весь погано пах.

…тут же, осчастливленный, заснул.

Стыда не было никакого.

III

В степи каждому своя обида казалась первой, и ответ на неё – праведным.

С тех пор как Степан научился запоминать лица и различать голоса, он понял, что знает мёртвых казаков больше, чем живых.

Когда смерть всегда подле, за правотой далеко ходить не надо. Скоротечность жизни была оправданием сама по себе.

Малая часть мёртвых ложилась на станичном кладбище. Остальные пропадали в степи и в море.

Ещё не видев моря, Степан знал, что оно солёно. Смерть и соль с малых лет были для разума его – родственны на вкус.

Иногда, совсем редко, умершие возвращались, принося с того света клейма на лбу. Ноги их гноились кандальными следами.

Тогда сбирались все казаки и слушали их рассказы многократно.

Умыкнувшиеся из ада помнили всех терзавших их чертей в лицо. Ад успевал подъесть у них куски тел, уши, персты, а порой – выкусывал язык, и тогда они объяснялись мычаньем.

От остальных, так и не вернувшихся мёртвых оставались имена и прозванья: как змеиная кожа, ещё вчера полная гибким телом – а сегодня: тронь, и рассыпалась.

Те же самые имена доставались другим казакам; они носили их весело; чаще всего недолго.

Смерть была наседкой казака: высиживала его, а потом клевала, не слишком глядя, куда попадёт.

Степан, как все казаки, верил в Господа Бога Иисуса Христа, в заговор от пули, в русалок, заманивающих казаков, в святую воду Татьяну и в землю Ульяну, в сглаз и в приворот; знал, что нельзя давить кузнечиков – по-казачьи, сигалей, – потому что среди них есть божий путеводитель.

Отца звали – Тимофей.

Сыновей было два. Старший брат – Иван – родился за год до Степана.

Мать их Тимофей добыл в морском походе – на поисках, как говорили казаки.

О своём прошлом мать вслух не вспоминала и прежних песен не пела.

Огород, в отличие от других казачек, не высаживала, а лук, капусту и горох закупала на базаре. Тимофей отсчитывал матери раз на какой-то срок по три алтына, и она никогда не просила ещё.

Ходила в опрятном, простом женском платье, в длиннополом бешмете, платок повязывала на самые брови: прошелестит мимо – и лишь поджатый рот заметишь.

Степан видел открытое лицо матери считаные разы, всякий раз случайно, и всякий раз поражался её красе. Прямой, сияющий лоб её – и бархатная сутемень волос. Таких чёрных грив не было даже у тонконогих лошадей с персидских земель.

Женские украшения, что доставались отцу по дувану, она прятала – не столько от стороннего глаза или сыновьих забав, а от себя, чтоб не видеть.

Казачки любили турскую и татарскую бабью одежду, она – нет.

Иные казачки белили даже белые лица белилами, мазали губы в красный, морковный; мать же не творила над собой ничего такого.

Стирать на Дону или в протоках старалась одна.

Степан любил приглядывать, как она разбирает улов. Вонзив нож в горбинку у хвоста, махом взрезала трепетавшую рыбу. Тут же, отложив нож, другим махом вычищала утробу и, не глядя, скидывала рыбьи кишки в помойную лохань, стоявшую возле.

На руках её не оставалось порезов. Мнилось: если б порез случился – кровь бы не потекла.

Сказки сыновьям мать рассказывала нечасто – и на своём языке.

Поначалу Степан не понимал ничего, но торопился рассудком за переливами голоса: то пугающими, то мурчащими, – и воображал своё.

Старшего сына Ивана привечала чаще, но и его не ласкала – только могла, проходя мимо, почти не доставая пальцами, тронуть волосы, словно осеняя.

Если мать бывала зла, совсем малый Иван, завидев её суженные кошачьи зрачки, потешно раздуваясь, шипел на неё. Ему, верно, казалось, что мать лучше разумеет кошачий язык, и тем шипом он отпугнёт её, избежав порки.

Иван походил на крымскую или турскую родню матери. Степан – на отцовскую воронежскую: бабку Анюту и покойного деда Исайю. Сам он их никогда не видел, но так сказал отец.

Иногда мать молчала день за днём всю седмицу, и Степан верил, что мать онемела.

Трогал мать лишь интерес Степана к её прежней речи, и, говоря сыну, как раньше она называла коня, или своего родителя, или седло, или саблю, или солнце, или гуся, она будто бы возвращала своим воспоминаниям осязаемость.

– Ат, – говорила она, словно обретшая человечий язык птица. – Педер. Эйер. Кылич. Гунез. Каз.

…потом смолкала и отдалялась. Переставала отвечать Степану, словно обворованная.

И всё равно к шести годам он обучился не только называть зримое и на турском, и по-татарски, но и мыслить. Когда однажды рассмешил мать на её языке, она порывисто расцеловала его в лоб.

Чувствовал тот поцелуй ещё с час.

Называя всё, что видел, сначала на русский лад, а потом на материнский, – Степан вглядывался, как поведёт себя вещь: не изменит ли цвет или запах, не откажется ли повиноваться.

Но на всяком языке вещь оставалась сама собой.

Памятуя о деде, живущем в чужой земле, Степан порой поёживался, гадая – а как там у них всё уложено: не спутаны ли тьма и свет, смерть и жизнь, верх и низ?

…а вдруг ему придётся однажды раздуванить дедов дом и сгубить, не угадав в лицо, тех, кто дал свою кровь его матери?..

Потом поп Куприян сказал ему: вся его родня – здесь. Кто живёт без Христа – в родню не годится и для Бога бессмыслен.

Мать к черкасской часовне ходила одна, подгадывая свой приход в частые похороны: чтоб ни попа, ни дьячка в часовне не оказалось.

Смаличка Иван со Степаном ездили со взрослыми казаками на покосы.

Приглядывали за скотом, за иными, совсем малыми казачатами – те часто терялись в зарослях пырья, муравы, бурунчука.

Если в траву заходил бугай – мрели рога, а самого бугая было не углядеть.

Ворочали с братом длинными, не по росту, граблями пахучую скошенную траву. Сбивали стожки. Уложив те стожки на повозки, катили к своему, крытому чаканом, куреню.

Труды и промыслы вершили казаки с большим береженьем: с покоса, с рыбалки, с охоты людей воровали ногаи – и те пропадали навек.

Низовые казаки не владели степью, а жили на островках посреди реки, врывшись в мягкую землю.

В беспредельной степи чувствовали себя как звери.

В зиму полынили у станицы лёд – пробивая полыньи в три человечьих роста длиною, – чтоб не дать поганым, если объявятся, с разбега кинуться на городок.

Из ледяных глыб возводили завалы у стен. Отцы, детки, бабы – сообща городились от смерти.

Заботы те были сначала ознобными, а затем – потными, весёлыми.

Степан помнил, как, разгорячившись и подустав, лёг у полыньи и, прежде чем напиться, углядел своё раскачивающееся в чёрной, ледяной воде лицо. И тут же, в глубине, промельк серебряного хвоста… русалка?

…преодолев страх, ждал её, улыбался такому везенью.

Вода сначала кривила его улыбку, а потом стихла.

На затылок сыпал лёгкий снег. Со лба скатилась капля пота: пока ползла – была горяча, отпала – пристылой, а в реку капнула уже ледяной.

В курене иной раз нароком мешался отцу под ногами.

Отец едва касался его: чуть прихватывая за плечо или за шею, и тут же отпуская.

Если малолетний Степан попадался поперёк пути снова, Тимофей коротко, не матерно, бранился: матерная брань могла обратить казачка в нечистый дух.

Отец имел привычку говорить обрывистыми словами или их ломаными сочетаниями, смысла которых Степан сразу не мог разгадать.

– Сербит у тя? – спрашивал негромко, как бы и не у Степана.

Сербить значило: чесаться.

Казаки имели за правило не бить детей, но ставили в угол на соль и горох.

Ивашку наказывали чаще: он рос, как кудри его, непокорным и опрокудливым.

Куда бы Тимофей ни отъезжал, мать провожала его без слезы.

Когда отца не бывало подолгу, она оттаивала и становилась гуторливей, но говорила только на прежних своих наречиях.

Иван всё равно норовил отвечать по-русски, хотя Степан ведал о том, что и брат выучился понимать прошлую материнскую речь.

Так они и сообщались, как разные птицы на свой лад. Мать не сердилась на Ивана, и даже могла засмеяться – притом угадать, что́ показалось ей потешным, не получалось.

Встретив отца, она снова стихала.

Не сразу понимавший, как объяснить такую её повадку, Степан переспрашивал у матери на её языке за любое дело: убрать ли рыбу в ледник, можно ли собрать куриные яйца – несушки опять несутся где ни попадя, «…а как по-турски будет…», – тут однажды явился отец и произнёс куда больше слов подряд, чем все попривыкли.

– Опять… на её поганом языке… балякал? – спросил он у Степана, подходя в упор, но тот не сдвинулся с места; отец, вроде бы готовый столкнуть его с пути, вдруг раздумал и развернулся к матери. – Турчака растишь мне, косоглазая? Я те змеиные брови-то пополам… разрублю…

Лицо отцовское было тёсано сильными махами: нос, рот, лоб. Все углы виднелись чётко: бровь поднимал – и возникал угол, сжимал челюсть – и скула давала другой угол. Глаза – твёрдые, сухие, серые.

Отца при рождении Господь определил в казаки. Тимофей догадался о своей доле – и следовал ей как наказу.

Будучи казаком безусловным, отличался от иных собратьев многим.

Почти всякий казак врал развесисто и безбожно. Нехитрая лжа украшала казачий поход смерти в рот.

Отец же не врал вовсе, будто у него отсутствовало нехитрое умение к выдумке; так иные не могут плясать.

Тимофей умел слушать, но прислушивался не столько к словам других казаков, сколько к тому, что́ кружится над сказанным.

Если ж молчаливый отец говорил – слушали его.

Тимофей, как все казаки, пил хмельное, как все, становился шумным, когда пьян, – даже не в словах, а в движениях, – но ни разу так и не пропился до портов и креста, и не любил быть вдрызг дурным по много дней или недель кряду.

Он не казался слишком приветливым, не зазывал побратимов до куреня, – но, на удивление, многие казаки всё равно шли к нему.

Иван поделился однажды с братом: батька молчит – как говорит. То было правдой.

Отец не любил казачьих прибауток и дурачеств, однако сказанное им слово часто бывало занозистым и репеистым. Над словом его нельзя было сразу потешиться, но внутри оно несло самую суть – как желток в белке.

Сам он, в отличие от вечно ищущих повод пореготать казаков, смеялся редко и коротко.

Веселило отца то, что вроде поначалу и не казалось забавным, но вдруг обращалось в таковое: едва начавшаяся и ещё не различимая оплошность соседского казака, или повадки скота и птицы, в которых отец умел разглядеть и разум, и наглость, и похвальбу.

Всё впроброс сказанное им однажды – не забывалось сынами его: на покосе ли, на гульбе ли, на реке, – и в тот раз, когда отец впервые вложил в руки Степану завесную пищаль и велел:

– Стрель… в тот арбуз… а то он дражнится… Не топорщь локоть… раскрылился.

Видя, как отец ловко обращается с любым оружием, Степан спросил однажды:

– Тять, а тебя кто выучил? Дед Исайя?

Отец помолчал – и ответил отрывисто, словно недовольный:

– Матерня родня… выучила…

IV

Очнулся в ночи, вдруг отчётливо расслышав голос стражника, сидевшего возле самой двери:

– Анам хаста. Анам тёшекте ята. Хардашларымдан бириси ярдыма кельмей. Амма биз эпимиз онын балалары, ялыныз мен дегилим. (Мать болеет. Мать лежит. Ни один брат не хочет помогать. А мы ведь все её дети, не я один. – тат.)

Ответа не прозвучало.

Стражник замолчал.

Вокруг стояла плотная, как вода на дне, тишь.

Битое тело его оставалось посреди вездесущей боли, как одинокое дерево в ледяное половодье. Знобило плоть, точило душу под самое основанье.

Он упрямо чуждался своей боли, как не к нему пришедшей.

Ненарочно, без усилия, понял о себе так: буду, пока я есть, а дальше – рассудят без меня. Смерть не явилась, и, бог весть, может, впереди ещё многие, как курлыкающие стаи, дни.

Медленно вдохнув во всю грудь, открыл прозревший глаз – и тут же ощутил, как дрогнуло веко второго.

…может, и тот, ежели откроется, прозреет?..

Вглядываясь, опознал, где под потолком оконце: тьма вокруг была мутно-чёрной, а там – почти синей.

Исхитрился рассмотреть одну, еле различимую, звезду. Звезда стояла ровно посреди окна, но натекающая слеза всё словно бы сдвигала звезду в сторону. Та скользила по небу, как по льду, слабо мигая.

Насухо протерев глаз, уставился в ставшую, наконец, на место своё звезду, и смотрел, смотрел, пока не заныло веко.

«Господи, смилуйся», – повторял без истовости, глядя в синий свет.

Серб и второй, лях, спали где-то поодаль.

Прислушиваясь, различал их дыхание.

В темнице могла б уместиться и дюжина полоняников.

Их, троих, держали здесь потому, что пока не собирались продавать.

Переломанный – кому он был нужен? Однако ж его не порешили сразу, не кинули в яму, – и в том таилась своя надежда.

Она согревала сердце.

До сих пор отчаянье не постигло его.

Он готов был улыбнуться тому, что по-прежнему дышит.

…и здесь осознал, что ему снова надо на лохань.

Повернулся набок, горько уверенный в том, что серб убрал поганое корыто в дальний угол, где оно и стояло. Успел огорчиться, что придётся его будить, звать, – и тут же рассмотрел в тёмно-синем свете: лохань здесь же, причём опустошённая. И рядом – он дотянулся рукой и убедился – кувшин с водой.

Преодолевая боль, зацепил кувшин своим одеревенелым пальцем, подтянул, стараясь не обронить, и, завалившись на спину, отпил.

…теперь надо было найти стену, чтоб опереться, чтоб суметь…

Долго ворочался, изнывая от муки, сопровождавшей всякое его шевеление.

Переломанная нога вгрызалась в него, как зверь.

Голова колокольно гудела.

Ныли поломанные рёбра и отбитые кишки.

Плоть отчаянно противилась ему.

…кусая раскровавившиеся, тонкокожие и шероховатые, как померанец, губы, всё-таки засунул лохань под себя.

…и потом, отирая себя соломой, ощущал себя победившим в схватке, где и святые отчаялись спасти его.

Лежал в приспущенных шароварах, согревшийся от усталости.

Видел в свете звезды ступни ног.

Одна нога лежала чужой, недвижимой. Штанину вздымала поломанная кость. Скоро та рана начнёт гнить.

На второй ноге весело, как скоморохи, шевелились пальцы.

…открыл глаза, а серб уже сидел подле, предовольный.

Солнце светило ему в затылок, и были видны на просвет распушившиеся, рано поседевшие волосы и соломины в них.

– Довешче ти видара (Лекаря приведут. – срб.), – серб часто моргал, будто переспрашивая: понимаешь ли? слышишь ли? – Мислили су да чеш издахнути – и дигли су руке. Али ускоро че ти дочи видар. Грк, добар видар. А слуга му е од Молдаваца, добар слуга. (Думали: ты умрёшь – и всё не вели. Но скоро лекарь явится к тебе. Грек – добрый лекарь. И служка его из молдаван, добрый служка. – срб.)

Степан, как зверь, задирая нос, принюхался: пахло съестным.

– Ево, еди, мораш да едэш (Вот, ешь, нужно есть… – срб.), – серб сунул ему в руку кусок лепёшки.

Встрепенувшись, вскочил – с ног посыпалось сено – и поспешил к тяжёлой двери. Уперевшись ладонями, потряс ей, и тут же, прижав лицо к самому косяку, скороговоркой, на дурном турском языке, затараторил.

Ему нехотя, растягивая слова, отвечали, как отвечают, изготавливаясь вдруг заорать, – но серб не пугался, и продолжал твердить своё.

Недолго спустя загрохотала цепь с той стороны. Сербу сунули в руки плошку.

Степан по крошке втягивал на язык данный ему хлеб, но успел разглядеть: дверь – в четыре доски, с железным засовом. Открывалась наружу. Значит, той дверью можно ударить стражника в лоб.

…в плошке, принесённой сербом, лежали две неочищенные луковицы и холодное баранье ребро.

Запахло так, что у Степана перехватило дыханье.

…серб сидел подле, ломая луковицу на малые кусочки и подкладывая их в плошку, лежащую на груди Степана.

Луковичные крохи Степан клал себе на язык. Спихивал на зубы. Давил из них сок, мешавшийся с размокшей во рту лепёшкой и лепестками мяса.

…снова положив ребро на губы, неспешно рассасывал его, придерживая неумелой ещё рукой.

В груди растекалась тишайшая благость.

– Азов? – Степан медленно кивнул в сторону окошка. – Аздак?

– Како? (Как? – срб.) – переспросил, задирая тонкие брови, серб, и глубокие морщины на его лице тоже ушли вверх – А!.. Тако. Град Азак. Био си овде? (А!.. Так. Азак-город. Ты был здесь? – срб.)

Степан задрал край плошки, глядя, сколько ещё осталось луковичного крошева. Ничего не ответил.

Серба молчанье Степана нисколько не обидело.

…он ещё обсасывал совсем уже белую кость, когда вошёл лекарь: ссутуленный, в широкополой шляпе, грек. Чёрные его глаза смотрели устало и блёкло.

Сразу поднявшийся Стеван, часто кланяясь, уступил ему место.

Не глянув на серба, грек присел.

Тут же, торопясь, с коробом на боку явился его молодой, смуглый служка, по виду – из молдаван. Худощавый, с тёмной, в сливовый цвет щетиной.

В коробе лежали, топорщась в стороны, пучки трав, перезвякивали многочисленные склянки с мазями и отварами. Запах от короба шёл настолько сильный, что перебивал здешний смрад.

Серб, ничем не смущаясь, всё стоял за спиной у грека, то заглядывая в короб молдаванина, то, повеселев, кивая Степану: тебя поправят, казак!

Грек, не оглядываясь, показал сербу рукой: уйди, от тебя тень.

Кисти его были тёмными, с поношенной, дряблой кожей, а ногти – длинными.

Немилосердно он мял голову, шею, грудь, бока Степану. Кривил губы, ломая их не надвое, а натрое, как волну.

Не оглядываясь, махнул рукой служке. Тот достал нож.

На Степане разрезали рубаху и шаровары. Он стал наг.

Вонючую рвань его грек брезгливо отбросил ногой.

Тело Степана было покрыто многими ссадинами. Из многочисленных ран на ногах и на боку подтекало. Где-то кожа синела, где-то подтёки оказались тёмными до черноты. Надрывно белела вылезшая из плоти кость сломанной ноги. Топорщилась кость грудины.

Он был как ящерица, которую переехало колесо.

…принесли и воткнули над изголовьем Степана смоляной факел.

Подивился, сколь гадок он при лохмато трепещущем пламени.

Молдаванин напоил из кружки горьким отваром.

Завалили на бок.

Сырой тряпкой молдаванин отёр ему голову, грудь, спину, зад, ноги.

Долго смазывали драные раны и синяки.

Он понимал каждое слово, что бросал лекарь служке:

– Липос хинас… холи… охи афти… нэ… (Гусиное сало… желчь… не ту… – греческий.)

…обстригли грязные, слипшиеся волосы на голове.

Затем грек долго, порой касаясь щеки и лба Степана длинным усом, мял ему виски, темя, затылок.

…дали в зубы жгут.

– Ми м’энохлис… (Не мешай… – греч.) – сказал грек, всё так же не глядя на Степана. – Мэ каталавэнис? (Понимаешь меня? – греч.)

Молдаванин упёрся Степану в плечи, нависнув над ним.

Грек, помяв недвижимую Степанову руку, вдруг вправил её одним рывком. Молдаванин, озирая стену перед собой, жевал и улыбался.

Степан глядел ему в подбородок, в ленивой истоме заметив: нет гайтана на шее.

«…оттого, что побасурманился малый», – ответил сам себе.

…теперь грек, сделав разрез на сломанной ноге, лазил внутри плоти тонкими пальцами.

Серб, вставший с другой стороны, хмурился и, вздымая брови, ошарашенно вглядывался в Степана.

Подолгу сдерживая дыхание, Степан выдыхал через нос. Время от времени сильно жмурился.

Грек прогонял его боль. Происходившую с ним муку Степан считал наказаньем не себе, а самой боли, которую травили, как зверя.

Наконец, поняв, как собрать перелом, и враз обильно вспотев, грек поставил кость на место.

…липкий от духоты молдаванин вглядывался в Степана: в сознании ли тот…

Степан сплюнул жгут и терпел так.

На сломанной ноге сделали перевязку – мягкая, пока заматывали ногу, она тут же каменела.

Следом ловко поставили крепёж: две струганные крепкие палки, жёстко связанные тонкой бечевой.

…закрыв глаза, грек, стоя, с минуту отдыхал.

Снял шляпу – и, не желая бросать её на сено, надел на тут же приклонившего голову простоволосого молдаванина.

Грек оказался лысым: волосы росли только за ушами и на затылке. Лысина его была как бы в чёрной крупе. На макушке росли несколько длинных волос.

Степана усадили.

Будто кукле, грек впихнул ему в зубы несколько зёрен. Ещё полгорсти пересыпал Степану в ладонь.

То был гашиш.

Не дожидаясь, когда невольник начнёт жевать, грек принял от молдаванина иглу и, заметно уставший, начал зашивать разбитую голову Степана, шумно дыша через нос.

Перемазав снадобьями, голову крепко перевязали.

Затем грек зашил ему бок, плечо, живот, бедро.

Торчащие нитки посыпа́ли едкой мукой.

Сняв с молдаванина шляпу, грек обмахнул себя ей несколько раз и вернул себе на голову.

– Ферте то афепсима! (Принеси отвар! – греч.) – велел служке.

…молдаванин вернулся с кувшином и поставил Степану на грудь.

Степан расслышал запах – и сразу же, уперевшись на локоть, пригубил.

– О Тэос на сэ филай, калэ му Эллина! (Спаси тебя Господь, добрый грек! – греч.) – сказал, облизываясь.

…грек уже выходил и, поправляя шляпу, не обернулся.

На ногах его были сандалии. Одну, сползшую, он ловил ногою, усаживая, как следует.

Штаны у грека были короткие, а ноги – в густом поседевшем волосе и худые.

…днём его снова мутило, бросая то в жар, то в озноб.

Изводила сломанная нога. Тошнотворно кружилась голова. Чесались подшитые бока. В ноздри и в уши лезла мошкара. Раны облепляли мухи.

…в кувшине был маслак: отвар сухих листьев конопли.

Изредка отпивая по глотку, Степан еле-еле забылся к полуночи.

Караульные во дворе каждый час били в барабан.

Раздавался крик:

– Каравыл! (Стража! – тат.)

– Дестур! (Внимание! – тат.) – кричали в ответ.

…очнувшийся в ночи Степан отчётливо слышал, как ночной янычарский караул разговаривает через ворота с тюремной стражей.

На янычар лаяла собака. Её отгоняли.

…проснулся – засветло, от крика муэдзина.

Муэдзину отзывались азовские петухи.

За ночь смрад осел.

Принесло новые запахи: горячих лепёшек, поднятой первой повозкой пыли, кальянного дыма, кофе, конюшен.

…отвлекая себя от зуда и головокруженья, Степан теребил свой заплывший глаз, на ощупь пытаясь осознать, где бровь, где глазница.

Поддев мизинцем, натянул, претерпевая рассыпающиеся всполохи боли, веко – и в образовавшуюся щёлку, сквозь колтун слипшихся ресниц, разглядел вторым глазом сначала заплесневелую стену напротив, а затем, ища свет, – трепетанье смоляного факела в щели над дверью.

Вслух засмеялся: одна рука, одна нога, полтора глаза – тряпичная кукла! И ничего ж: дышит, мыслит, зрит.

Кормили хилой овощной похлёбкой с очистками.

Лях ругался на кухарей, приносивших кормёжку, требуя иных угощений.

– Дьябэльские помёты! Подайче менса! (Чёртовы дети! Подайте мяса! – пол.)

Те, оставив корзину с битыми яблоками и подгнившими луковицами, молча уходили.

У ляха того был свой, за выступом, угол.

Разминая кости, лях вышел оттуда и встав напротив; разглядывал, будто на торгу, Степана.

Русые волосы ляха были расчёсаны гребнем. Голову он имел, как дыню, вытянутую. Глаза его казались как бы вдавленными и смотрели борзостно.

Белый атласный жупан, хоть и драный, выдавал в нём шляхетское происхожденье. Роста он был малого, но держался так самоуверенно и прямо, что выглядел высоким.

Степан не стал играться с ляхом в гляделки – и сразу смежил очи.

Лях цыкнул и отошёл.

Серб старался Степана не беспокоить: сидел, навалив соломы под спину, у другой стены. С хрустом чесал бороду. Размахивая руками и шёпотом ругаясь по-сербски, отгонял мух.

Время от времени как бы случайно оглядывал Степана – и, если тот отзывался на взгляд, торопился пересесть ближе, предлагая наполнить его кувшин водой или поспособствовать чем иным.

Степана едва хватало на слово-другое – и он тут же начинал задыхаться. Долго потом кашлял, глядя на ногу и опасаясь, как бы тряска не разломила её заново, как бы не поползли многие его швы.

…показывал сербу: тяжело, прости.

…завалившись на бок, отхаркивался – и всё не мог отплеваться.

Успокоившись, ложился на спину и слушал свою кровь, то бьющуюся в больной глаз, то колобродящую вкруг сломанных костей.

V

В тот год к отцу Тимофею явились его побратимы с запорогов – сечевики, запорожцы, бритые наголо, с въевшейся в головы несмываемой степной и пороховой пылью. С голов свисали длинные оселедцы, оттого звали на Дону их хохлачами.

Бороды у них, в отличие от донцев, были бриты.

Широко, троеперстно, крестились, на миг примёрзнув взглядом к Богоматери, и тут же принюхиваясь к столу, где стояли два длинных блюда – с холодцом и квашеной капустой. Вокруг них вперемешку толпились разной величины тарелки, полные солений, и малые – под мёд, вино, пиво – деревянные баклаги.

Собинные дружки, поскидывав кожухи или чёрные чумарки, оставались в грязно-белых или рыжеватых вышиванках, заправленных в шаровары. К шароварам были пришиты кожаные кобуры. Из кобур торчали пистоли.

Пищали и мушкеты оставляли в углах куреня.

– Шляхетно зажил, Тимоха! – обнимая хозяина, ревел рукастый, щедро слепленный, с чёрной щетиной, с круглыми, как азовские орехи, глазами. Он притоптывал сафьяновым сапогом превеликого размера так, словно слышал песню.

– А ты измождал, Дёма, – без смеха в голосе отвечал Тимофей, редко, но звучно охлопывая огромного сечевика; чёрный полукунтуш от каждого удара вспыхивал пылью.

Прозванье того Демьяна было – Раздайбеда.

Вокруг его багрового с мороза уха был обёрнут трижды оселедец.

– Та ж зима, Тимоха, – хохотнул вошедший и тут же сам себя перебил, заметив явившуюся с очередным подносом пирогов хозяйскую жену. – Дивовысько яке! Султана!.. Лягу у тебя, Тимох? Может, и мне невеста приснится? – голые щёки его мясисто сплясали от хохота; рот был полон крупных, как головки чеснока, зубов.

Многое хохлачи называли на свой лад, и округлость их языка щекотала слух. Балагурили, бесстыдно бранились. Звали себя – лыцари. Отряд свой – батавой. Сообща всех сечевиков – товариство. Господа поминали: Пане Боже.

Пили хмельного больше и жаднее донцев. К еде и вовсе были ненасытны.

– Не ради пьянства, а за-ради духовного братства, – выкрикивали, стуча баклагами.

По оттаявшим головам их тёк от усердия пот.

– Двинем до Азова? – спросил Демьян Раздайбеда у Тимофея, выпив и отерев огромной рукой рот.

Тут же сидели два отцовских товарища: живущий в соседском курене Трифон Вяткин, чернявый, с головой, будто вбитой в тело, и лбом, заросшим волосом едва не до бровей, и крепкий дружок Васька Аляной, белобрысый, с криво постриженной, редкой бородою, непрестанно менявший жён, имевший привычку произносить по делу и без дела: «Акуля, что шьёшь не оттуля?». Иной раз он резал свою поговорку, произнося лишь, то задумчиво, а то и ругательно, нараспев: «Аку-у-уля…».

Раздайбеда, не дождавшись ответа, перевёл взгляд на Ваську.

Аляной сказал таинственно:

– Аку-у-уля… – но тут же, хмуря редкие, словно выгоревшие брови, спросил про любопытное ему: – Хохлачи, сказывают, опять атамана поменяли?

– Которого? – спросил Раздайбеда.

– Да я и прежнего запамятовал…

– Нонешний – славный козачина, – добродушно сказал Раздайбеда. – Не то прежний. Задушили его, бисову душу.

Васька согласно и всерьёз кивал, хотя знавшие его могли разглядеть: он дурачится.

…нашумевшись, сечевики возвращались к основному, пытая донцев за скорый поход, о котором прослышали.

– Круг ещё не сказал… Как круг порешит, – глушил их интерес Вяткин, несогласно качая головой, и тут же громко вопрошал: – Сколь нынче в Азове башен, кто посчитал?

Спрашивая, он топырил обе пятерни, как бы показывая тем самым множество башен; но на левой его руке недоставало двух, косо срезанных пальцев.

Глядел он при том не на сечевиков, а на Ваську Аляного, сидящего напротив.

– Я в счёте слаб, Трифон, – всерьёз отвечал Аляной. – Сказывали, одиннадцать. То, должно, возле десяти: как у тя пальцев.

Сечевики загрохотали: как яблоню со спелыми яблоками протрясли.

– Азов-город – одиннадцатибашенный, – гудел, супя брови, Трифон, на потеху не отвечая, но и не сердясь. – И азовцев там боле, чем всех донцев в городках наших…

– А с хохлачами? – не соглашался Аляной; бледно-голубые глаза его по-прежнему смеялись, но губы были строги, и даже борода торчала вопрошающе.

Вяткин вместо ответа поискал в ближайшей плошке солёный огурец; нашёл огрызок и безгребостно съел.

– …так мы ж не все одиннадцать будем брать, Трифон, – примирительно уговаривал его Аляной. – Одну возьмём, и станем с азовцами соседи.

Трифон снова, нарочито недовольный, загудел своё:

– У азовцев – с двести пушек. А мы и ста не наберём. За Азовом лежит всё Крымско ханство, а наш всеблагий царь-государь – он за кем? За кем, говорю?

Вяткин, как и Аляной, забавлялся, но хохлачи верили в их препирания.

– Батюшка наш милостивец? – переспрашивал Аляной. – За царицей, так мыслю.

Вяткин, махнув с досадой беспалой рукою, повернулся к Демьяну:

– За Крымским ханством и турское войско, коего тьма, и большая, и малая ногайские орды – они ноне служат крымскому хану. Ну?.. Вы с ими не замирились, сечевики, с ногаями?

– Мы с ыми заругались, – Раздайбеда легко ткнул Трифона в плечо и снова захохотал, тараща круглые глаза.

– Ты б не стращал гостей, – просил Аляной Трифона. – А то сечевики развернутся и намётом до самых запорогов пойдут.

Сечевики снова реготали, расплёвывая харчи. Они не пугались ничего на свете.

Не дозволяя себе и малой ухмылки, Васька Аляной твердил Вяткину:

– А как возьмём Азов – государь наш батюшка оправдает нас и наградит. Потому как: куда поганые ведут полон со всех украин? В Азов-город. Где поганые торгуют православными людишками государя нашего и короля посполитного? В Азове-городе. Где торг идёт всеми святыми, и окладами с их икон, что посдирали в церквах наших? В том же собачьем месте! Наградит, говорю, а то и сам приедя…

– С жонкой-царицею… – вдруг согласился Трифон.

Иван и Степан слушали с печи казачьи пренья.

Иван так и заснул, свесив, как грушу, голову. Степан потянул его за рубаху в обрат, но уронил набитую гороховой соломой подушку, которую, не глядя, откуда она взялась, обнял спавший уже хохлач.

Наевшиеся сечевики ложились на пол, укладывая под головы сёдла. Лёжа, продолжали встревать в перепалки за столом; но вскоре храпели так, что дрожало под божницей пламя, играя на бураковых лицах тех, кто продолжал вечерять.

Лампады трещали: в курене от многолюдия становилось жарко.

Отец и несколько самых говорливых сечевиков то ли ложились почивать, то ли вовсе нет. Ночью Степан, сдвигая Ивановы колени, упиравшиеся ему в бок, услышал, что теперь они говорят смуро, глухо, рисуя на столе гнутыми пальцами.

– Подымайтесь, абреутни… – будил нескольких, всё ещё лежавших на полу сечевиков отец.

Мать, легко и равнодушно переступая через ноги, накрывала утренний стол.

В курень уже входили, кланяясь, но не крестясь, новые гости.

– Татарове… – прошептал Иван, больно пихнув всё ещё раздирающего глаза Степана. – Астраханские… Заедино с нами пойдут имать Азов-город. Как выходил на зорьке – стояли уж у плетня.

Тимофей пригласил гостей за стол.

Круглолицые татары – в тёплых халатах, в жёлтых сапогах, в четырёхклинных стёганых буреках – вели себя с большим достоинством.

Одному из татар мать, будто по незнанью, придвинула нарезанное на доске сало. Запорожцы, чтоб не обидеть гостей, не смеялись, лишь играя повеселевшими глазами; один даже замахнулся, чтобы хлопнуть мать по боку, – но, взглянув на Тимофея, раздумал.

Смотреть на женщину татары избегали: их жёны никогда не являлись гостям.

Говорили татары мало; больше слушали. Когда говорили – Степан понимал их.

– Русский царь – добрый царь, – сказал их старшак. – Урус чары ичюн Азавны алсак – Азавдаки ат базарында Ас-Тархан алыш-вериш эте билир! (Возьмём Азов для русского царя – Астрахань будет торговать конями в Азове! – тат.)

Пробыли недолго.

…скоро и сечевики стали собираться.

Степана снова поразили их персидские шёлковые, невиданной длины узорчатые пояса с разноцветной бахромой и шаровидными кистями на свисающих концах. Поясами этими, казалось, можно было два раза обернуть часовню. В шаровары же – спрятать козу или собаку.

У Раздайбеды висели на поясе: фляга, пороховница, мешочек для пуль, трубка, кисет, кинжал в изукрашенных ножнах – всё хотелось потрогать, сравнить с тем, что было у донцев, у отца.

Совсем молодой, улыбчивый, зеленоглазый, пригожий сечевик Боба, с нарочно выпущенным из-под сивой смушковой шапки оселедцем, закрывавшим почти пол-лица, подмигнул Степану, даря ему шахматную фигурку – воина с копьём.

– Я наигрался, дядько, – сказал.

Но, чтоб не обидеть малолетку таким подарком – будто и не казак перед ним, – тут же спросил:

– А твоё ружьё – какое, где? Гляну?

Степану в тот год было семь. Ивану – восемь.

…спустя день казаки грузились на струги.

В недалёкой от Черкасска казачьей столице – Монастырском Яру – созывался войсковой круг.

Одни уходили конными, другие, безлошадные, на каюках и стругах.

Весенний Дон тёк с ледяными всхлипами. Небо гнало к морю тяжёлые и грязные, в собачьей шерсти, облака. Река обгоняла небо.

Иван и Стёпка в толпе иных казачков вертелись меж отцов и старших братьев. Завидовали тем малолеткам, что по возрасту были допущены к войсковому кругу.

Степан, нарвав кленовых почек, тёр их в ладонях; кружило голову.

То и дело, не причаливая, проходили струги с верховых городков. Опознавая знакомцев, казаки с берега кричали, разевая чёрные галочьи рты.

…как последний струг отчалил, стало на удивленье тихо: только степной ветер, только бурливый ток ручьёв и шум в протоках.

Степан так и не ушёл с берега.

Привычный к чувству голода, дождался, когда в начинающемся сумраке явилась первая лодка, торопившаяся в свою верховую станицу.

Неспешно вышел на берег, глубоко вонзая ясеневый посох в хрусткую землю, дед Ларион Черноярец.

– …на кругу положили идти, дедко! – крикнули с лодки. – Слава Господу Иисусу!

– …на Азов – прямым приступом… – сказал сам себе дед Ларион.

Опершись подмышкой на посох, стал выбивать трубку, стуча по руке, как по деревянной:

– …а как пошёл бы казакам свой каменный город: у самого моря. Хошь, в Кафу иди. Пожелаешь – в Царьград.

…потные, уже отрешённые от жизни казаки грузили струги: ядра, порох, смолу, вяленое мясо, рыбу, связки лука и чеснока, сухари, кузнечные снасти, лопаты, топоры, кирки, разобранные лестницы…

Выгребали весь запас.

Стаскивали с черкасских стен пушечки.

Иван со Степаном, как и прочие малолетки, трудились, тягая, в надрыве, с казаками наравне.

Вываривали вёсла в масле. Конопатили днища и борта стругов.

От всех разило дымом, как от чертей. Перемазались в дёгте.

Смердело варом.

Резали камыш и, спеленав в снопы вишнёвым лыком и боярышником, крепили к бортам.

Струги пахли ивой.

Умелые и строгие казацкие жёнки кашеварили, но матери среди них не было.

С верховых городков до самой ночи подходили судна уже с готовыми, собранными, вооружёнными казаками. Торчали пики, пищали, луки.

Казаки были в крепко перешитом, но старом, неярких цветов платье.

Их тут же, у причала, кормили варёным, с луком, мясом.

Бегал от причала до войсковой площади и обратно поп Куприян – рыжебородый, с рыжими ресницами, и сам весь – будто в лёгкой рыжей дымке. Не было ни одного казака, которого он бы не перекрестил трижды.

Где-то поодаль лилась, затихая и вновь возникая, тягучая песня: «…ай, ну, поедемтя мы, братцы… на охо… на охотушку…».

Звёздный свет был зеленоват.

В факельных сполохах лица казаков казались скорбными.

Меж лиц струился еле слышный, чистый запах смерти.

Заслышав тот запах, в самый чёрный предутренний час выходили на тот берег неотпетые, могил не имевшие, навсегда утерянные казаки.

Головы их были дырявы насквозь, лоскуты сгнивших одежд трепетали.

Аляной, высоко подняв смоляной факел, крикнул, вглядываясь:

– Дядька Исай, ты?..

Задул ветер – у ближнего сорвало с костей драную рубаху, понесло во тьму, пугая волков.

На одиннадцатый после Войскового круга день, помолившись и коротко, без мёда-вина отпировав, казаки конными и судами ушли на закате к Азову.

Остался вытоптанный берег.

В отцовской походной торбе лежали шаровары да сорочка, просусленные дёгтем, и запас харчей.

Иван со Степаном с первого света до чёрной тьмы то бегали к парому, то ходили на валы, внимая степи и воде. Услышать отсюда ничего не смог бы и зверь.

…две ночи спустя, до полудня, вестовые крикнули, что идут струги.

Возвращали с азовских приступов раненых и побитых.

Малолетки, жёнки, старики, крестясь, толпились у берега.

Какая-то баба раньше срока, провидев беду заранее, тонко завыла. Дед Ларион ударил ей посохом по спине. Казачка охнула, открыв рот. Нитка слюны протянулась от губы до губы.

Самая больная жилка у Степана тонко дрожала внутри, как леса.

Иван, ставший в стороне, с остервенением бросал в воду ледяной грязью.

Первый струг ткнулся в причал; полетели с носа верёвки.

Степан неотрывно смотрел на раненого казака, свесившего с борта остаток руки. Из рукава торчали распушившиеся как сырой веник жилы. С них подтекало и капало в воду.

Надрывно пахло плотью. Раненные кто в грудь, кто в спину, кто в ноги – лежали вповалку.

Были поломанные до торчащих, как коряги, наружу костей.

У одного рука завернулась калачом, как у тряпичной игрушки.

Были лишившиеся куска мяса на боку.

Были безглазые, безухие, с пробитыми щеками, с проломанным теменем.

У другого ноздри расползлись в разные стороны, и мелкие битые косточки торчали, как рыбьи позвонки.

Были резаные, посечённые, проколотые, ошпаренные и обожжённые до кожного оползня.

Торчали бороды колтунами. Грязно дыбилась одежда.

Стонали лежавшие в забытьи, но остававшиеся в рассудке – безжалобно крепились.

Казаков, бережно вынося, грузили в подводы.

Один держал у груди срубленную свою руку; выронил в воду, заругался, чтоб достали.

…развозили битых по куреням и землянкам. Кони прядали ушами и, подрагивая, косились…

…следом подошедший струг, будто плавучая мясная лавка, оказался полон мертвецами.

Тут были разрубленные до полтулова и наспех перевязанные поперёк верёвкой, чтоб не развалились совсем.

Были убитые в сердце, в лоб, в брюхо.

Намертво налипли к бортам и рёбрам стругов спутанные сгустки кишок.

На дне струга, будто в похлёбке, плавали в кровавой жиже лохмотья кожи, требуха, белеющие персты.

…побросали всё рыбам.

Старший внук деда Лариона Черноярца вернулся короток – оттого, что лишился ног и задницы. Сам же – с распахнутым и отвердевшим ртом – глядел ликующе.

Дед без удивления сказал:

– Не то, унучек, ножки сами дойдут?..

Тимофея не оказалось ни на первом, ни на втором струге.

Степан побежал к матери – сказать.

Не застав её в доме, кинулся, слетев по ступеням, на баз, и едва, с разбегу, успел встать возле котуха, поражённый: мать тихо пела по-турски – то ли козе, то ли самой себе.

VI

…снова накатывала дурнота. Череп, едва сдерживая свинцово разбухающую кровь, трещал. В лоб влипло копыто.

Не мог уже лежать на спине – изводил кашель, а улечься на живот со всеми переломами своими был не в силах.

Затёкший глаз, словно птенец в яйце, ворочался, и будто даже пищал: отдавалось в ухо.

Степан открывал рот и дышал, дышал, набираясь воздуха, – пока не высыхала, словно песком присыпанная, гортань.

Иной раз, надышавшись до пьяного головокружения, ощущал краткое облегченье, но тут же накатывало снова: тошнота, жажда, ломота.

Озноб сменял жар, а посреди жара вдруг становилось предсмертно мёрзло, тоскливо.

…смотрел, задирая голову в оконный проём: может, прилетела смерть, сидит, смотрит.

…подозвать, что ли, как кошку, чтоб забрала, избавила?..

Но на всякую ночь – неизбежное, являлось утро.

…лях негромко пел:

– Щеджи собе зайонц под медзом, под медзом… (Сидит себе заяц под межой, под межой… – пол.)

Словно забывшись, что не один, тянул:

– …а мыщливи о ним не ведзом, не ведзом… (…а охотники о нём не знают, не знают… – пол.)

Голос его улыбался – лях вспомнил о чём-то, развеселившем его.

– По кнеи щеу розбегали… (По лесу разбежались… – пол.) – пропел он ещё громче, и здесь задумался.

Продолжил уже шёпотом, но Степан, в голос, ему подпел:

– Абы шарака схвытали фортэлем, фортэлем! (Чтобы серого поймать обманом, обманом! – пол.)

Лях осёкся. Недвижимый, раздумывал: послышалось или нет.

Рывком встав, выглянул.

Степан лежал, закрыв глаза.

Выждав, строгий лях исчез в своём углу.

Серб, вороша вокруг себя сено, тихо засмеялся, поглядывая на Степана.

Спустя минуту, обхватив колени и раскачиваясь, красиво запел:

– Рано рани, у нэдзелю младу… Рано рани, да ловак улови… уловио змию шестокрилу. (Встаёт рано поутру, в первое воскресенье после новолуния… Встаёт рано, чтобы поохотиться… поймал змею шестикрылую. – срб.)

Покопошившись в своей растрёпанной корзинке, серб извлёк вяленого леща и пересел к Степану.

Тот открыл, насколько смог, глаза.

– Молдавац е то пренэо од видара, доброг Грка! (Молдаванин передал от лекаря, доброго грека! – срб.) – поделился серб; морщины на его лице дрожали, как паутина на ветру.

Потряс лещом, как бы спрашивая: «…разделаю, брат мой? угостишься?..».

Степан согласно качнул грязной бородой.

Серб затрещал рыбой. Терпко пахну́ло.

Первый, с позвонков сорванный кус серб дал Степану.

Лещ был масляный, томящий душу.

…медленно жевал, чувствуя, что пережёвывает саму боль свою.

…сглодали всю рыбу. Лещиные глаза высосали насухо. Плавники погрызли.

…пока ели, не сказали ни слова друг другу.

Вытерев руки и рот соломой, Степан пропел, глядя на серба:

– Уловио змију шестокрилу – од шест крила, од четири главе!.. (Поймал змею шестикрылую – с шестью крыльями, с четырьмя головами!.. – срб.)

Кинул предпоследнее зёрнышко гашиша под язык. Последнее предложил сербу.

Тот, улыбаясь, сказал:

– Нэчу, ёк. Твое е. (Нет, нет. Твоё. – срб.)

Протянул Степану кувшин с водой.

…на рассвете выползали, обнюхиваясь, выкатив бесстыжие бусины глаз, крысы. Возились со вчерашними рыбьими костями.

Самая крупная – крысиная, казалось, мать – недвижимо сидела в углу.

Уползала последней, с нарочитой неспешностью.

…трогал голову, замечая, что отёк становится меньше, а второе веко, если ему помогать пальцами, раскрывается почти целиком.

…двигаясь мал-помалу, нагрёб под себя сена, и всё-таки завалился на живот. Такая явилась благость, что тихо застонал.

…с тех пор откашливаться получалось проще.

Обмывая раны, приметил, что не гниёт.

Дышалось день ото дня легче.

Но битые неходячие ноги худели, обвисая по-стариковски вялою кожей.

Мужское его естество умалилось, как у юного, а цветом – потемнело. По утрам не мог толком разобрать, чем помочиться: из жалкого комка вдруг выбивалась в сторону порывистая младенческая струйка.

…раз приспособился, и, цепляясь за стену, вытянул себя, встал на одну ногу. Немного, терпя головокруженье, постоял.

…подбежал серб, помог присесть – а то так и упал бы.

В полдень пришёл грек.

Молдавский служка бросил Степану стираную рубаху и широченные запорожские шаровары, чтоб возможно было надеть поверх деревянных крепежей. Сапог не принёс.

…а лепые были сапоги у него в тот самый день! С узором на голенище: птичий хвост.

Червчатые – такие любили хохлачи, дончаки же чаще носили чёрные. Но Степану нравились в цвет руды.

…из Степана повытянули все нитки, коими прошили его.

Грек, ломая губы натрое, нависая с присвистом сипящим носом, долго мял ему поломанную ногу.

…оставил мазь, сильно ткнув пальцем в лоб: мажь голову.

«…скупой на молвь», – подумал Степан, глядя вослед уходящему лекарю и служке.

Молдаванин был в старых телячьих туфлях, а лекарь сменил сандалии на мягкие бабуши.

…поднёс плошку с мазью к лицу, понюхал; пахло многими неразборчивыми перетёртыми травками.

VII

– А-а-а-азов па-а-а-а-ал!.. – надрывались вестовые, проносясь по черкасским улочкам. – А-а-а-азов пору-у-у-ушен!..

Колокол непрестанно гудел, будто бы возносясь с каждым ударом всё выше.

Собаки неистово лаяли в ответ, словно бы тот гул был зримым и пролетал над куренями. Скотина ревела, как непоеная.

То там, то здесь стреляли, хотя стрельба в городке была под строгим запретом.

Овдовевшие казачки глядели из-за плетней на чужое веселье.

Степан, заслышав на базу кудахтанье и петушиный клёкот, поспешил туда – ласка забралась или дикий кот? – и увидел разом, в один взгляд: сидящую возле чурбака мать с топором в руке, жалкую куриную голову на чурбаке – и безголовую курицу, бегущую прочь.

Мать срубила птице голову сама – то был грех и для казачки, и для татарки.

Подняв глаза на Степана, она в кои-то веки пояснила по-русски, без улыбки, выговаривая каждое слово так, словно оно могло поранить острым краем рот:

– Отцу – на стол. Встречать его.

Два онемелых петуха сидели на горотьбе, взмахивая крыльями и не слетая, словно вокруг была вода.

Петухов у казаков всегда было почти столько же, сколько кур. Петухи заменяли им часы.

Отец вернулся на другой день.

Дувана привёз – целый воз.

Одной посуды – два мешка: даже если всякое утро пить-есть из новой, она б и месяц не закончилась. Три мешка бабьих нарядов. Турский кафтанчик для Ивана, сапожки для Степана. Полный, горластый кувшин колотого серебра. Подушек столько, что завалили ими всю лежанку на печи. Дюжину ковров.

Последний занесённый ковёр батька, лениво катнув ногой, тут же, в горнице, и расстелил. Вышитый головокружительными узорами, ковёр пушился, дышал и переливался, как зверь.

…и ещё отец добыл часы.

Часы те стоили дороже самой дорогой ясырки, трёх здоровых рабов, пяти ногайских коней.

Сапожки, привезённые отцом из Азова, были с каблучками, червчатые, остроносые.

Выждав, Степан спросил у отца: а можно ли?

Никогда ничего не жалевший и не хранивший, тот качнул вверх указательным и средним пальцами: бери.

Сидевший в курене Аляной присвистнул завистливо:

– Эх, Стёпка… – и потряс кулаком, наставляя на добрую прогулку.

Поспешая, Степан выбежал на улицу, чтоб не уткнуться в насмешливого Ивана.

Остановился только поодаль куреня, вжавшись в шумные заросли плюща. Сердце билось вперебой.

Опустил взгляд. Сапожки преобразили белый свет.

Сделал шаг: разбухшая на тёплых дождях трава приникла.

Пёс, желавший залаять на него, поперхнулся.

Степан взобрался, зачарованно слушая свой топоток, по лесенке на мостки и пошагал самым длинным путём – по сходящимся и расходящимся чрез протоки переходам – к Дону. Мостки те в потешку именовались пережабины. Вослед завистливо орали лягвы.

Если встречь шли казаки, Степан останавливался, прижимаясь к поручням, и снимал шапку.

Баба казака Миная – семью их звали Минаевы – ещё издалека начала приглядываться, и за два шага до Степана остановилась.

– Ой, – протянула. – Экий султанчик!

Когда достаточно с ней разошлись, Степан, не сдержавшись, засмеялся.

Выйдя к Дону, сразу же зашёл по расползающемуся песку на два шажка вглубь. Ноги в сапогах туго, ласково сдавило.

Он едва дышал.

Пахло сырой древесною корой, отмокшим камышом.

…высмотрев на берегу место, уселся, чтоб разглядывать чудесные сапожки. Среди палой листвы они смотрелись ещё ярче – словно выросли из земли, как грибы.

Подвигал ступнями, как бы танцуя.

…и вдруг его словно ошпарило изнутри.

Кто ж те сапожки таскал совсем недавно?

Его ж ведь – сгубили. А куда он мог деться ещё? В Азове казаки побили всех до единого. Сумевших же выбраться в степь – загоняли астраханские татары, и тоже казнили смертию.

Таскавший те сапожки лежал теперь, съедаемый червём. А порешил его – батечка Тимофей.

Степан ошарашенно оглядывал свои ноги.

Прежнее тепло вытрясли из тех сапог, как пушистый сор.

Степан взял себя за колено и сдавил.

Разом поднялся и заспешил обратно, брезгливо суча ногами, будто к ним до колен налипли пиявки.

…дойдя к мосткам, сам не заметил, как отвлёкся: казачата били из луков жаб.

Бог весть откуда натёкшая горечь – выветрилась и оставила его сердце.

И никогда больше не возвращалась.

…с московским жалованьем на Дон прибыли царёвы послы, а с ними стрелецкий отряд.

Стрельцы стали лагерем у Черкасска, на другом берегу. Задымили костры.

На другой день десятка стрельцов с их десятником перебрались на пароме к Черкасску.

Высоко неся подбородки, супясь, вошли через распахнутые ворота в городок.

Они были в оранжевых кафтанах с чёрными петлицами. Шапки их были вишнёвого цвета, а сапоги – зелёного. У каждого имелась пищаль, а за спиной – бердыш.

Иван со Степаном стояли на валах, глядели во все глаза. Стрельцов с большой Русии видели они впервые.

Едва те прошли, кинулись за ними вослед.

Стрельцы, любопытствуя, ходили по богатому черкасскому базару, не теряя друг друга из вида.

Казаки-старшаки, встав поодаль базара, косились на стрелецких гостей.

Пройдя насквозь ряды, стрельцы собрались у часовенки.

К ним, сияя рыжей бородой, красноносый, выкатился поп Куприян.

Казаки помоложе, недолго выждав, поигрывая нагайками, подошли; чуть задираясь, знакомились с московскими людьми. Косясь на Куприяна и тихо посмеиваясь, предлагали стрельцам табачку. Стрельцы, что твои кони, вскидывались, отворачиваясь.

– Табак – зелье сатанинское! – пояснял стрелецкий десятник густым голосом и сплёвывая. – Нарос в паху мёртвой любодейницы, тридцать лет кряду предлагавшей себя кому ни попадя! Сатана зачерпнул из её срама чашу – и плеснул на неё ж. На ей и возросла трава табак!

Десятник был с невиданным карабином и в ерихонке – медном шлеме.

– А у нас и поп Куприян покуриват, – сказал, подходя будто к давним друзьям, Васька Аляной. – Поп, душа моя в лохмотья, ты чего про девку-то не сказывал нам? С кем же ж она любодейничала, раз из её чашкой черпали?

– Так в городке Ебке, которая Акилина, прозвищем Полполушки… – поддержал лобастый, с большой лохматой головой, казак Яков Дронов, но поп, воздевая руки, прервал:

– Постыдились бы, сукины дети, у часовни стоите! Путаете гостей московских лжой своей! Черти протабаченные! А как они государю про вас доложат?..

Стрельцы на потешки Аляного, суровясь, не отвечали, поглядывая на десятника.

Головастый, как тыква, Митроня Вяткин – на три годка моложе Степана, – кинул камнем, угодил одному из стрельцов меж лопаток. Как крюком поддетый, стрелец вмиг развернулся и уставил пищаль Митроньке в лоб.

Тот остолбенел.

Казаки оборвали гутор.

– Не балуй с пищалью-то, не вишь – дитё, – негромко сказал Аляной.

Тут, как вихрем несомая, налетела Вяткина баба, схватила Митроньку и, подняв не хуже мажары пыль, пропала.

Час спустя казаки со стрельцами сошлись за разговорами в прибазарном кабачке.

Все охмелели.

Казаки постарше, разодевшись, как на праздник, в лучшее, – иные даже нацепив дорогие кольца на кривые персты, – расписывали стрельцам свою пречудесную жисть – и те, оттаяв во хмелю, завидовали.

– …а как? – переспрашивали, озираясь.

– Да мы спрячем тя, мил человек, – уверял Дронов. – Скажем: кувырнулся с мостка, и потоп. Не разыщут, ей-бо!.. Средь казаков вашего стрелецкого брата – ой, да полно. Крымчанку тебе найдём, аль ногайку – будешь её чесать то вдоль, то поперёк. А? Чего ж нет? Там государю служишь – и здесь будешь государю. Но там ты – как за ногу привязан, а тут – во все стороны ходи…

Степан с Иваном паслись поодаль. Набирались гордости: у них по роду имелось такое, чем и московские стрельцы не владели.

Ерихонку десятник снял.

Ударяя по ней камешком величиной с перепелиное яйцо, казак Ермолай Кочнев, щуря злые медвежьи глазки, цедил:

– …похлёбку только варить! В теплынь в ей – как в казане. В стынь – ухи примерзают. На морском поиске такой кубок блик споймает – издали подмигнёт во все стороны всем турским кораблям. В абордажной рати шелом – помеха. Доведись же тонуть – утянет. Воткнёсся в самое дно маковкой, а ноги вверх, как поплавки! Красться в таком ни в траве, ни в снегу – и вовсе не способно.

…казаки кивали: тридцать лет на Дону никаких доспехов никто не носил.

Десятник послушал – и, не сердясь, ответил:

– Стрельцы, казак, не крадутся ни в травах, ни в снегах. Стоймя стоят.

В другой день мать, как часто бывало, собравшись на базар, взяла пособить сыновей.

Иван бродил молча, с подлым видом, пробуя при первой же возможности всякое съестное – и с позволенья, но чаще без оного.

Степан же, по давно уж возникшей повадке, подслушивал разговоры торговцев, вникая в речь. Если кого из торговой прислуги знал – заговаривал сам, всякий раз стараясь услышать новое слово.

Поздоровался со старым сечевиком, который таскал выносной короб горилки, предлагая казакам праздновать всякую покупку, а купцам – продажу. Сечевик был весёлый, умел пошутить и на ляшском, и на армянском, и на кизилбашском, а на Стенькин интерес – «О чём ты сказал ему, дедка?» – не сердился, но, напротив, подмигнув, отвечал:

– Кто допытывается – не заблудится. А гуторю я вот за что, хлопчик…

Больше всего на торге водилось русских купцов. Торговали они мёдом, пенькой, янтарём, воском, льняными холстами. Рябили в глазах скатки кручёного, с золотой ниткой, шёлка, материи шерстяные и суконные, златотканые и шёлковые пояса. Трепетно было прикоснуться к шкурам соболиным, горностаевым, песцовым. Чудно пахла русская лавка, где продавали сёдла и узды, и прочую конскую справу.

Имели здесь свои лавки крымские татары, персы, жиды, болгары, сербы, нахичеванские армяне, прочие многие.

Греки торговали кофе и лавашами, и кофейный дух перебивал даже терпкий вкус кож. Грузины выставляли огромные бурдюки с вином.

Иной раз до Черкасска добирался даже китайский фарфор.

Из сирийской страны везли ладан и миро.

Турки из Тамани и Керчи доставляли на базар киндяки и сафьяны, рыбные снасти, всякие ягоды, и сладости, и любимые отцовские орехи – те, что казаки прозвали азовскими, а московские купцы именовали грецкими.

Мать же искала цитварное семя для сыновей.

Оглянувшись – пред глазами мелькали красные тюрбаны турок и высокие головные уборы греков, – Степан приметил, как с матерью шепчется жёнка Лариона Черноярца – единственная старуха в Черкасске, помнившая тут всех: и считаных живых, и бессчётных мёртвых, и томившихся в плену, и тех, что, показаковав, вернулись в Русь.

Тоже когда-то турская полонянка – горбоносая, с годами почерневшая, как древесная зола, – она не первый раз пыталась заговорить с матерью, но всякий раз та кланялась и поскорей уходила. А тут – не ушла.

Степан глянул в ту сторону, куда кивала старуха, успев заметить знатно одетого турка со служкой. Они дожидались кого-то возле жидовских рядов.

В тот же миг метнувшаяся к Степану мать, круто развернув сына, сунула ему в руки не полный ещё короб, и безжалостно толкнула: пошёл!

Повинуясь, не оглядывался; а чего глядеть? Ну, старый турка, мало ли их тут бывало.

Вскоре, уже за деревянными воротами базара, их догнал Иван. Недовольная мать дёрнула и его за рубаху, хотя надобности в том никакой не было. Брат ухмылялся.

…с того дня миновали недели, и только в ноябре, на опустевшем базаре, Иван, бездельно бродя со Степаном, уселся на том же месте, где дожидался турок, и вдруг, насмешливо глядя на брата, загадал загадку:

– Припомнишь, кто туточки тосковал?

Степан замешкался и с ответом не нашёлся.

Иван всё щурился, лукавый.

…поднялся, и, уже уходя, кинул через плечо:

– А дед.

VIII

От черкасского куреня до азовского каземата было день конным и вплавь тоже день.

…он ходил до Валуек, и ходил до Воронежа, ходил до Астрахани и ходил до Саратова, ходил до Москвы и до самого Соловецкого монастыря, – и всюду помнил: курень его, как заплечный мешок, висит, не томя тяжестью, за спиной. Захотел вернуться – сделал шаг, да второй, – и однажды до заката завидишь черкасские башни.

Теперь же его будто унесло за тридевятые земли – и дымка́ не выглядишь над черкасским городком.

Курень его был мазан жёлтой глиной, крыт чаканом. Стоял на сваях в ожидании большой воды. Обвитые плетнями сваи, когда задувал ветер, скрипели, как мачты.

Гнедой конь под камышовым навесом; в бадье – мошкары, как во вчерашней ухе. Из сарая смотрит коза – пристальные глаза светятся, как светляки.

В плетёном коше вздымают жабры щука да сазан.

К сеням – по крепко сколоченной лесенке.

В переднем углу избы – божничка, убранная вышитыми рушниками. Лампадка из цветного стекла и три тёмных иконки: Спасе, Богоматерь со младенцем, Николай Угодник.

На стене: три сабли, шесть пистолей, два самопала – долгий да короткий, да фитильная пищаль, да клевец, да гасило, да нагайки.

В большом сундуке: барашковая и бархатная шапки, и ещё суконная с серым курпяком, два зипуна – белый и серый, шуба на куньем меху, войлочная епанча, черкесская попона, сермяжные перчатки, зелёные суконные рукавицы, красные штаны, две пары шаровар, три пары кожаных сапог, множество ремней, множество поясов – пояса с бляхами, на тех бляхах всякие птицы выбиты.

В сундуке поменьше – сахарница с бараньей головой, серебряные чаши, чарки, ковши – много.

Широкие липовые лавы. Стол, крытый красным сукном. Белоснежная печь.

…перебрал всё, что помнил, – и без жалости к себе открыл глаза, глядя в плесневелые потолки.

…и разжиться не успел: а дороже той печи и божницы – не знал ничего.

Что, если поразмыслить, в курене том – кроме запаха его. Но когда б хоть лоскуток со дна сундука бросили б ему сейчас – как пёс спал бы с ним.

…с утра за ляхом явились трое стражников.

Степан, опытный людобой, всё о них понял вмиг.

Двое только путали друг друга в спотыкливой суете.

Третий же, в полосатой чалме, был неспешен, огромен, лют. Грудь и брюхо срослись воедино. Раза в четыре тяжелей Степана. Ноздри как у буйвола. В ушах серебряные кольца.

…как увели ляха, серб поспешил к Степану – не терпелось поделиться.

– Гжегож веруе да че га откупити, изобечавао… А све негово имане не вреди толико! (Гжегож верит, что за него выкуп дадут, наобещал… А у него всё имение такой цены не имеет! – срб.) – шептал Стеван, улыбаясь; но не злорадствуя, а со снисхождением.

Так Степан узнал, что шляхтича зовут Гжегожем.

– Нипошто нэче да га пошалю на галию! (Никак не хочет, чтоб его отправили на галеры! – срб.) – добавил, посуровев, Стеван; он и себе не желал подобной участи.

– Ти си трговац? (Ты торговец? – срб.) – спросил Степан; чтоб не оскорбить, произнёс свои слова утвердительно. – Трговао си у Таврийи и доспео овамо? (Торговал в Таврии и угодил сюда? – срб.)

Морщины серба взметнулись к вискам, глядел удивлённо:

– Ай да казак! – сказал он. – Рекли су ти?.. Нису? Нэго како? Погоди си? (Тебе сказали?.. Нет? А как? Ты догадался? – срб.)

Степан неопределённо покачал головой.

– Есте, трговао сам у Кафи (Да, я торговал в Кафе. – срб.), – сказал серб. – Лепо сам трговао. Лепо сам светковао… (Хорошо торговал. Хорошо праздновал… – срб.)

– Омамили те опиятом… (Опоили дурманом… – срб.), – откидываясь на сено, продолжил Степан, глядя в потолки. – Продали те багателно Азовцима. Овде си им ти, као и Лях, обечавао брда и долинэ злата кое нэмаш. Нашкрабао си поруку српским трговцима да те избаве. И седиш овде чекаючи чудо. (Продали задёшево азовским людям. Здесь ты, как и лях, насулил горы злата, которых не имеешь. Нацарапал весточку сербским купцам, чтоб вызволили тебя. И сидишь тут, дожидаясь чуда. – срб.)

Серб держал в руках длинную травину.

Дослушав Степана, разорвал её.

IX

…нырнул глубоко-глубоко, и в плотной, лишь сердцебиеньем наполненной тиши, увидел обескураживающее множество недвижимо, как войско, стоящих на дне рыб. Выворачивая, чтоб вернуться на воздух, снова обретая слух и слыша свои движения, разрывающие воду, столкнулся с огромной рыбьей мордой.

Морда та была в дюжину раз больше Степановой головы, а огромное тело уходило во тьму.

Его разорвало страхом изнутри. Он ухитрился закричать под водой, и воздух изошёлся множеством пузырей. Но даже в припадке он успел заметить, как величаво развернулось чудовище и пошло своим водным путём, унося исполинский хвост.

Вынырнул с растаращенными глазами, бешено лупя руками по воде. Его поспешно втянули в каюк, и он долго плевался водой, но Иван не жалел его, а, напротив, изгалялся:

– Сома увидал! Вот те крест, сома увидал, и вздумал на него пошуметь, как на медведя! Стёпка – дурак! Дурачинушко!

Степан ударил бы брата, но сквозь кашель и сопли вдруг узрел: та же самая рыбина прошла возле каюка.

Тут же взмахнули Ивановы пятки – с острогой в руке он беркутом гинул в глубь.

«…да чтоб ты утоп, – твердил себе Степан, – чтоб тя заглотило!..» – и напугался только спустя минуту, когда их дружок, тоже Ванька, деда Черноярца внук, разглядел ниже по течению взбурлившие и рассыпавшиеся по воде пузыри, и завопил:

– Иваху чёртовый конь унёс! – и тут же начал вслух, срывающимся голосом молиться.

Как огнём погоняемый, Степан грёб вперёд.

– Матерь Царица небесная, помилуй! – просил Ванька Черноярец так неистово, будто она была совсем рядом и слышала его.

Оглядывались во все стороны, но ничего не видели.

Прошла, наверное, ещё минута, когда Черноярец вскрикнул:

– Вон он!

…Иван вынырнул необъяснимо далеко. Никогда б никакой струг с добрыми гребцами не одолел треть версты в такой малый срок.

Тут уже и Степан заорал.

Иван не отозвался.

Он не подзывал к себе и даже не оглядывался на лодку.

Миновав прибрежное, уносившее в сторону течение, проплыл ещё дальше, и, злой, уже без остроги, вылез на берег, весь в чём-то вымазанный.

С берега отрывисто прокричал:

– Слизлявый весь!.. адова харя!..

Изогнувшись, чтоб искоса видеть соседку – шуструю, глазастую, с короткой шеей, уже в раннем своём девичестве крепкозадую, дочку Вяткиных Фросю, – Ивашка сидел на козлах.

Они только что допилили со Стёпкой дрова.

Иван был гол до пояса, в драных портах, босой, хотя уже стоял октябрь; но работа распарила, и размазанное, как масло, солнце подогревало его.

Плечи и уши у Ивана были альшаными – загорелыми до черноты, и кожа на них пушилась золой. Он и в зиму таким оставался. Казалось, Иван ухитрится загореть даже при луне.

Теперь он как бы рассказывал сидевшему в тени ледника Степану сказку, хотя сказки никакой не было: Иван просто перебирал ведомые ему срамные слова, то резко выкрикивая их, то, как червя из земли, растягивая.

Ноздри его раздувались, словно он хотел не только коситься на соседку, но и слышать её запах.

Замерев, Степан наблюдал бесстыжую забаву брата.

Иван то хрипел, то звенел, но внутри его голоса всё время прятался смех. Степан закусывал губы, чтоб не расхохотаться, а в груди у него – как пескари в садке – всё билось и трепетало.

Руки Ивана могли показаться тонкими – но так же тонка древесная ветвь, гнущаяся во все стороны, не ломающаяся, и при ударе – разрывающая плоть. Тонкими своими руками Иван мог убить из лука волка, содрать шкуру с любого зверька, затянуть такие узлы, которые дальше пришлось бы только резать.

Раскачиваясь на козлах, он широко держался руками за деревянные рога, словно бы море билось о него, хотя сырой и скользкий воздух вокруг был недвижим.

– …телепень баболюбистый!.. Мочальный кушак!.. – перечислял Иван. – Капустные пристуги! Скорынья верблюжья! Мостолыга коровья! Старого мерина губа вислая! Сиська козлиная!.. – здесь Иван набрал воздуха, и старательно, чтоб его расслышали, вывел: – …ногая волосатого… яй!.. цо!.. – последнее слово он, звонким шёпотом, задыхаясь, произнёс по слогам, округлив свои чёрные глаза, как птичьи яйца.

Фроська притворялась, что суетится на базу, и лишь распугивала кур, которые бегали то от неё, то за ней.

– Баранка требухой наизнанку! – продолжал Иван. – Дай кулёк визгу! А я те молока брызгу!.. Влез дурак в кисель кулаком, лижет той кисель… – Иван вдруг показал длинный, как у собаки, язык, – …ага! я-зы-ком!..

Степан даже по сторонам оглянулся, предчувствуя, что пора уже прекращать, – но так желалось продления забавы…

Вдохновлённый, Иван взял ещё выше, перекричав заблеявшего козла:

– Сабля гнутая – заржавелая лежала! Бердыш ржавый – стоял стоймя! – обернувшись на соседний баз всем телом, Иван прямо соседке, поймав её взгляд, выкрикнул: – Коли́ красну девицу, как колун!

Раскрасневшаяся, будто угодила под вар, Фроська ринулась в курень и загрохотала чем-то в сенцах.

Степан наверняка знал, что в груди её, как и у него, теснился смех, только девичий. Девичий – смешнее и дороже: им умываться можно.

Тут же раздался её матери голос:

– Что за пёс там лается, гляну вот!

…уронив козлы, но успев зацепить с розвали напиленных поленьев рубаху – бросить её вперёд, тут же, пока не упала, поймать, разбрасывая пятками грязь и навоз, Ванька махнул через плетень.

– Сбери дрова, Стёпк! – велел, став на миг и неотрывно глядя на соседскую дверь в курень; и вот уже сорвался дальше. – Сполняй, сказано! – крикнул ещё раз, даже не оглянувшись.

…Степан начал собирать дрова.

Недолго спустя, обегая курень, ткнулся с разбегу матери в грудь.

Цепкими руками она поймала его за плечи и, удержав на миг, мягко толкнула в сторону: беги.

…тоже всё слышала.

…снова сидели у отца сечевики – и Раздайбеда, и Боба, и прочие-иные, и донцы-побратимы, и дед Ларион.

У одного из сечевиков были отрезаны оба уха, но то его не стесняло.

Зашедший Васька Аляной, усевшись, застыл на нём взглядом.

Не дожидаясь спроса, сечевик сообщил доверительным шепотком:

– Иной раз муха метит сесть на ухо: только ноги растопыря, и рушится: нету ей тверди! – и затрясся безухой головой от смеха.

Таких прибауток у него было заготовлено впрок.

– А прямиком в ухо не залетая? – спросил Аляной серьёзно. – А то чихнёшь – а с тебя цельный рой вылетя, кои с той осени в голове пасутся!

…Иван со Степаном сидели на полу, спинами в стену, изредка задирая головы на говоривших.

– Азов схарчили у поганых! Треба нынче все крымски города воевать от Керчи до Козлова, – подзуживал собрание лохматый Яков Дронов, шаря рукой в густых своих, торчащих во все стороны, будто бы собачьих волосах.

– В Бакчисарай не ходили ещё. Его брать. И турскую Кафу, буде нам Бог даст. Самый надобный нам городишко, дюже богатый, – поддакивал ему Васька Аляной, кося смешливыми глазами.

Сечевики тоже разохотились на большие города.

– И Тамань, и Темрюку! – гудел Раздайбеда, глядя в огромное, полное всяких донских рыб, блюдо, с грохотом поставленное хозяйкой на стол.

– Перекопцы – одолимый народ. Казаки били татар и в Шибирии, и в Казани, и в Астракани. И с Крыму погоним поганых… – нарочно хорохорил всех Аляной.

– Смогём, токмо ежели государь людей пригонит в подмогу. В единочестве казакам тягостно придётся, – отвечал Трифон Вяткин. – Казань и Астракань без царёвых людей не взяли б.

А Шибирию – не удержали б.

– А коли возьмём – туда б и поселиться от теснот наших… – продолжал, лукавя, Аляной. – А то всё ж по островкам…

– Не-е-е, мы здешние, на кой нам? – отвечал ему Трифон. – А ежели домашних навестить в московских землях? То ж вдвое боле пути с Крыму-то…

– В крымских местах невольников руських и с Московии, и с Литвы, и болгаров, и сербин, мыслю, боле, чем татар. Обжились уже, с ыми веселей будя, – дразнил Трифона Аляной, подмигивая сечевикам.

– Та ж они побасурманенные все, кой с них толк, с агарян! – заругался Раздайбеда, широко крестясь. – Им поначалу к попам, отмаливать…

– Акку-у-уля… – неопределённо отвечал Аляной. – Отмолят, говорю те! И многи никуда не сойдут с землицы, а там и останутся! Токмо в холопах у их татаровя крымские будут. Каково? – вопрошал, часто моргая и держа себя за бороду, Аляной. – Да и новая русь заселится. Как заселилась и в Казанское ханство, и в Шибирское, и в Астраканское. Руси – как гороха. Нехай обживаются и в крымских землях, так.

– А русь заселится – куды ходить за добычей будем? – толкал его Вяткин.

Иван и Степан давно поняли, что Аляной и Вяткин ведут потешный гутор свой, стараясь развеселить Тимофея, который хоть и не подавал виду, а лукавое переругиванье побратимов обычно слушал с охотой. Но нынче отец был хмур.

– Мимо их – на Царьград, туда, – отвечал Вяткину Аляной. – И в Румелии давно не были… А то казак не найдёт себе?

– Ишь ты! На вёслах руки оболтаешь туды-сюды ходить. А как наши воеводы перестанут пущать мимо руськой Керчи? А они перестанут пущать! Как в Астракани на Хвалынь не пущают – так и там станет…

– Как же не пустят? – упирался Аляной. – Царьград – то православное царство было в прежние времена. Ежли царь примет Азов-город в своё подданство, добудем батюшке и Царьград.

– А нам дале куда? – теребил Аляного Вяткин.

– А то дале нет земель. Казаки, кои с полона бегали, баяли: там страна эфиопов. Не то в ней зипунов не сыщем? – строго отвечал Аляной.

– Зипунов нету – там жары, голова спечётся! – вмешался Раздайбеда. – На бёдрах носят драную ветошку – то и все зипуны тебе.

– …и бабы так? – задумался вслух Аляной, но Раздайбеда смолчал.

– Ещё Ерушалим есть! – вмешался в разговор Тимофей, хрустнув двумя азовскими орехами, зажатыми в руке.

Тут же высыпав скорлупу вперемешку с ядрами на стол, добавил:

– …раздухарились, как и Крым прибрали, и Царьград… В ухе звенит.

– Аку-у-уля… – пропел Аляной примиряюще.

Едва Тимофей взялся за другие два ореха, Дронов толкнул Раздайбеду:

– А как ваши реестровые сечевики поглядят на то, чтобы имать Крым? Что скажете, браты?

– Полковникам-атаманам нашим нынче не до того! – отвечал Раздайбеда. – А мы с братами-донцами – завсегда. Сжечь бы ту Таврию всю! Сколько ж народа руського замело туда, господи помилуй!

Тимофей всё так же, будто лениво, колупал орехи, но не ел их, а раскладывал скорлупу в один край, а плоды – в другой.

…вошёл сосед Корнила Ходнев.

Поздоровался, перекрестился, поклонился.

Садиться не стал. Стоял у оконца. Оглядывал застолье.

Корнила был чуть вытянут головою. Щёки – впалые, нос хрящеватый, бороду стриг коротко. Края же глаз и брови имел приспущенные, что придавало его лицу выражение обманчиво добродушное. Происходил он из черкесов.

Корнила и Тимофей на многие поиски ходили неразлучны.

– …наша реестровая старши́на пришла на сейм, – делился вестями Раздайбеда, попеременно переводя взгляд с Тимофея на Аляного, на Трифона, на Дронова, и всем телом поворачиваясь к Ходневу, – и на сейме потребовала, чтоб её уравняли со шляхтой! И чтоб казаки со шляхтичами вместе избирали короля.

– Казаки чтоб избирали? – переспрашивал, расплёвывая рыбьи кости, Трифон Вяткин.

– Старшина казацкая!

– Самого короля? – снова переспрашивал Трифон.

– Короля!

– А чему ты поразился? – говорил Трифону дед Ларион. – На Земском соборе государя нашего Михаила Фёдоровича избирали кто? Донцы!

– И то верно, – легко согласился Трифон, сразу почувствовав к запорожцам снисхождение. – Дед Ларион государя у нас избирал! – пояснил он им, как глуховатым. – А чего вашей старшине сказывали в том сейме?

– Отвечали, чтоб шли они до своих куреней, и выбирали лутчего порося, и вертели ему хвост в тридцать три завитка, а короля – без их собачьего разумения изберут! – ответил гулко Раздайбеда.

Аляной, Вяткин и Дронов от души рассмеялись, Тимофей с Корнилой – нет.

– А старшина? – с натёкшей от смеха слезой допрашивал Трифон.

– А старшина составила грамотку, – всерьёз отвечал Раздайбеда. – Надеемся, писано в той грамотке, будет избран такой король, что сохранит народу руському прежние вольности и упасёт православную веру от униатского унижения. Казачество за то будет королю служить верно.

– Акку-у-уля… – пропел Васька Аляной. – Смоленск навоевали королю, а то и ещё чего навоюете!

Раздайбеда повернул свою огромную, как колода, голову к Аляному.

– А чего ты зенками ворочаешь, Дёма? – спросил Аляной, вмиг осерьёзнев. – Под руський Смоленск сечевики являлись, али нет? Донцев тогда отговорили в брань впутываться, а сами – тут как тут! Королю посполитному послужить!..

– А мне деды сказывали иное!.. – Раздайбеда распрямился, невольно двинув длинный стол; вино плеснуло из нескольких кружек, а скорлупа орехов, колотых Тимофеем, ссыпалась на пол и ему на ноги; но тот не шевельнулся, чтоб отряхнуться, и его руки стали пугающи своей недвижимостью. – Помню, как ране донцы сажали то ляшских самозванцев, то ляшских королевичей на московский престол! А то и ляшку Маринку Мнишек – в руськие царицы! Бабу ж ту донцы привели под руки в Москву!.. Разве ж вру я, Тимоха?

Тимофей, не моргая, смотрел на Раздайбеду.

Боба, убрав руки со стола, переложил одну на пистоль, другую на нож. Трифон, заметив то, повернулся к Бобе. Глаза Трифона утратили при том всякое выраженье и стали как бы сонливы.

Безухий сечевик закосился на пищали и мушкеты, стоящие в углу, но на пути к ним стоял Корнила.

Степан заметил, как дед Ларион прихватил Аляного за рубаху сзади.

– И то было! И то было! – срываясь на петушиный сип, закричал Ларион, не отпуская рубахи Аляного. – Но и донцы – очухалися! И царя истинного, батюшку нашего Михаила Фёдоровича, разглядели! И на трон вознесли!.. Да и сечевики под Смоленском не все пошли за Посполитного короля! И не пол всех! И даже не четверть! – частя, гнал дед назревшую свару. – Верно говорю, браты запорожцы? Кажите ж: «Верно!» – раз дедко вас просит: я всех ваших атаманов повидал, деточки мои, всех!..

Раздайбеда, осушив самую великую баклагу, – как ни в чём не бывало, прогудел:

– Верно, дедко! Верная молвь твоя!

Тимофей словно только заметил скорлупу на ногах. Мягким движеньем, не глядя, смёл её на пол.

– То-то же! – торопясь, заключил Ларион, маша рукой над столом, будто мух разгонял, а на самом деле – чтоб сбить и спутать опасные казачьи гляделки. – И теперича нам заедино надобно про Крым мыслить, а не считаться!.. Православной веры – православного губить не должон! Ни сечевик – донца, ни московит – сечевика, ни сербин – сечевика, ни болгарин – греченина! А всех губителей православной веры – губить нам Господь повелел!

…безухий казак негаданно и сразу во весь голос затянул песню.

Поначалу перепугавшись, дед Ларион миг смотрел на безухого – и вдруг, вытягивая шею, запел сам. Не забыв при том подмигнуть белой лохматой бровью хозяйке – чтоб принесла ещё вина.

…погубивший несчётно душ человечьих, старик Черноярец, как бывало средь казаков, к старости стал мирителем и терпеливцем.

Всё божился уйти в монастырь, построенный казаками под Воронежем, где обитались теперь его односумы, – да при живой бабке было не с руки.

Половодье казаки звали – водополе.

…первая волна половодья в ту весну, как всегда бывало, затопила степи.

Оказался Черкасский городок на своём возвышении – посреди мутного моря, уходившего краями к самому небу.

Отца не было: Тимофей и Корнила со вверенными им казаками занимались сбором рыбы и мяса по всем казачьим городкам. Всё свозилось в новую казачью столицу – Азов-город. Пробыв в Черкасске день-два, уходили вверх по Дону, потом снова возвращались – но уже на нескольких стругах, полных съестного, распространяющего терпкий дух, запаса.

…вторая взломная волна надрала по всему дикому полю кустарник – и, утопив в ледяном крошеве, подвела к самым стенам городка. В ночи кусты трещали и, карябаясь, ползли на валы.

Третья, майская вода – её черкасские называли «московской» – оказалась много выше, чем во все прошлые годы, что застали братья Иван и Степан.

Той ночью их разбудила скотина, оравшая на базу.

Мать зажгла лучину.

По полу струились ручьи. Посреди ковра скопилась чёрная лужа.

…к утру воды в курене стало по колено. Печь залило.

Куры взлетали на стол, оттуда на печь, и на печи, тихо распушая волглые перья, вели себя смирно.

Коза стояла на полу, дрожа.

Иван глянул с печи – и решил:

– …умывать рожу способней. А как твой сом в курень заплывёт, Стёпка? Заглотит козу?

Мать, невзирая на холод, бродила, подоткнув подол, по воде, собирая плавающую утварь. Подхватила и без труда поставила козу на стол.

К поручням крыльца ещё вчера матерью привязан был каюк.

Мать сплавала до база и привезла сидевшую на крыше котюха собаку.

Каюк проходил сквозь двери куреня.

Собака забралась на стол к стоявшей там козе. Коза глядела на божницу и не шелохнулась.

Иван и Степан спустились с печи в каюк.

Толкнулись от печи в холодные сени и выплыли на улицу: ловить, что ещё не потонуло.

Весь Черкасск был полон небом. Посреди неба торчали трубы.

Неистово орали лягушки. К черкасским земляным валам плыла корова, и за ней, белой стаей, крича и размахивая крыльями, гуси.

На земляных валах жгли костры. Готовили харчи.

…сплываясь на каюках и долблёнках к стенам и башням городка на запах каши, казаки, не унывая, переругивались.

– Дед Ларион! – звал Черноярца Аляной. – Ты, никак, сызнова за зипунами?

Черноярец, степенный, сидел на носу, а гребла – как водится на каюках, одним веслом – его старуха.

– Слышь, дедко? – настырно окликал Аляной Черноярца. – Не то захотел бабку обратно отвести в турскую семью? Вот, возвертаю! Гуторить по-турски забыла, но ей и не надобе, и так догадаетесь, что у бабки на уме…

Аляной, распотешившись, перевернул свой каюк, успев вскрикнуть: «…чертяка такая!».

Сразу же вымок целиком, но возле валов оказалось не глыбко.

Пошёл, трудно загребая ногами в чёрных как сажа татарских штанах, с тем видом, что идти по воде ему было в обычай.

– Анчихрист! – ругалась бабка Черноярца. – Бесстыжий кобеляка!

– Бог с тобой, бабка! Вишь, по воде хожу! – отвечал Аляной. – Не свезёшь до Азова? Яблоком угощу! – и показал, что хочет бежать к их каюку.

– Тьфу! – откликнулась бабка, поспешно выгребая стороной. – Чтоб тебя выстудило!

– Пахомушка, – отвлёкся Аляной на другой каюк, где торопился на запах харчей казак Пахом Олексеев. – А ты куда овцу утрось отвозил? Я в окошко гляжу: ты с овцой катаешься. Не то показывал ей чего?

С полпути Аляной повернул в сторону колокола.

– А вот гляну… – пояснил сам себе. – Может, туда рыбка какая заплыла, на ушицу доброму казаку.

Колокол оказался до средины в мутной воде – и утопил язык.

X

– Озюм йурюп олурсын? (Сам дойдёшь? – тат.) – спросил стражник.

Его звали Абид. Он смотрел на ноги Степану.

«Захотят казнить – казнят. А коль не хотят пока – пусть пособят», – рассудил Степан, глядя снизу вверх на широкое, скуластое, чуть лоснящееся молодое лицо.

– Озюм – оламам (Сам – нет. – тат.), – ответил Степан.

Абидка ушёл, не закрыв дверь.

Гжегож и Стеван глядели, не вставая, в раскрытый проём.

…всё тянулось, как водится у татар, долго и бестолково.

Не испытывая и толики страха, Степан молился, бережно проговаривая каждое слово вслух:

– Прости, Господи, меня. Прости, государь православный Алексей Михайлович всея Русии. Вели помянуть душу мою грешную. Прости, святой Иоанн Предтеча, покровитель наш. Прости, Николай Чудотворец, казацкий заступник. Прости меня, святой Стефан первомученик, покровитель мой. И святой Филипп… Простите, Зосима и Савватий, молимся вам. Простите, государи патриархи вселенские. Простите, государи митрополиты, и архиепископы, и епископы. Простите, архимандриты, игумены! Простите, протопопы, священники, дьяконы. Батюшка Куприян, прости! Прости, народ христианский московский, народ донской христианский, народ волжский христианский, народ днепровский христианский. Братья мои во Христе, смилуйтесь.

Серб тревожно косился на Степана.

…явился всполошённый молдаванин, принёс посох. Подхватил Степана, помог подняться.

Опираясь на посох, другую же руку закинув молдаванину на плечо, пошёл. От волос молдаванина пахло дымом, от рубахи – снадобьями.

…пред ними распахнули железную дверь во двор.

Солнечный свет вспорхнул во все стороны, как золотая птичья стая.

Ослепший, остановился – и дышал, пьянея.

Молдаванин не торопил.

Прищурившись, оглядел окрестности за каменной оградой.

На возвышении была видна крепость – Таш-кале: то было место начальных людей азовского воинства. Из-за её башен восходило солнце.

Двор был выложен камнем.

Во дворе, прячась по углам в тени, находилось шестеро стражников.

Степан сосчитал их ещё в темнице, слушая ночами голоса.

У самых ворот виднелась сторожка, со входом, крытым войлоком. Там жил молдаванин.

Махнув войлоком, навстречу идущим из сторожки выбежала чёрная хромая собака, – но молдаванин звонко свистнул, и она, дробно лая, остановилась.

Напротив темницы высилось тяжёлое, серое каменное здание, окружённое галереей. Окна галереи были стеклянные, разноцветные.

В дальнем конце виднелась кухня. Дверь на кухню была открыта настежь. Слышался грохот посуды.

Возле двери на крепком деревянном столе кухарь разделывал севрюгу. У стола скопилась гора рыбьих кишок, безглазых голов, хвостов, чешуи. Всякий раз, когда кухарь со скрежетом сбрасывал отходы, взмывали мухи.

За помойной горой, в отдалении, сидело ещё двое стражников. Там, догадался Степан, были нарыты зинданы. В тех ямах плакали и молились изнемогающие люди. На них лаяла собака.

Посреди двора журчал, в рыжих потёках, каменный квадратный фонтан. У фонтана имелось четыре крана, а при них поржавелые ковши на цепочках. Стена фонтана была исписана золотыми буквами. Золото рябило в глазах.

У коновязи стояли покрытые коврами лошади в дорогих сбруях. По ворсу ковров ползали крупные мухи.

Степан с молдаванином прошли к зданию с галереями.

От головокружения Степан занемог. Встав у входа, долго, длинно отплёвывался.

В устроенной на галерее беседке приметил едва различимых за стёклами двоих мужчин в османских одеждах.

…кое-как одолели ступени.

Его провели в последнюю по длинному проходу комнату.

Стражник Абид уселся на ковёр возле двери.

В комнате стояли две татарских тахты и множество подушек на них. Над тахтами красовалось изукрашенное оконце. Сквозь него были видны листья дикого винограда.

Степан стал в ближний угол, навалившись на одну свою ногу и держась ладонями за стену.

Рот полнился кислой слюною.

Неожиданный, раздался, пробившийся сквозь несколько стен, человечий вой. Провыв, терзаемый начал коротко вскрикивать. Потом снова завыл.

Не спросив у стражника разрешенья, Степан сполз по стене и уселся, вытянув ноги.

Абид скосился, но ничего не сказал.

Ждали дотемна.

Так и доносились всё то время истошные вопли, но речь на слух отсюда была неразличима.

…Степан пребывал в безмыслии.

Комната, куда его привели, никак не годилась для пыток – того ему было достаточно.

Трогал свои шрамы. Раскрывал пальцами всё ещё оплывший глаз.

…неожиданные, раздались шаги.

Греческий лекарь широко распахнул дверь и сразу увидел Степана. Рядом с ним стоял раскрасневшийся молдаванин.

– Яти тон эфэрэс? (Отчего ты повёл его? – греч.) – кричал лекарь на Абида.

Молдаванин втащил, держа за рукоять, носилки, которые сразу бросил на пол. Заспорил с Абидом, возьмётся ли тот помочь отнести раба. Абид, не вставая с ковра, засмеялся.

– Сен кулсын – сен ташы! Башта огдан, сон артан. Кул ойле де япып олмак керек! (Ты раб – ты неси! Неси сначала спереди, потом сзади! Раб должен уметь и так! – тат.)

Привели двух невольников.

Один был длиннорук и зарос так, что лица было не разглядеть в бороде и космах. Другой по виду – жид. Потряхивал головой и, скалясь, улыбался, показывая длинные зубы, влажные дёсны.

Степан завалился на носилки.

Жид, ухватившийся за носилки позади, не переставал скалиться. Когда он спотыкался, Абид бил его палкой, но жид не переставал улыбаться. Губы его были обильно тронуты слюной.

Во дворе их дожидался знатный татарин в дорогом камзоле, в такые, вышитой золотом и украшенной каменьями, в кожаных туфлях без каблуков. Круглоголовый, с лицом неровным и противным, как мочёное яблоко, он стоял враскоряку, упираясь ладонями сразу в два изукрашенных посоха.

Степана пронесли мимо – и он, хромая на обе ноги, заковылял, помогая себе посохами, следом.

Татарин двигался так, словно ехал верхом на незримой рыбе, всё время соскальзывая с боков: то на один край, то на другой.

…Степан вспомнил не раз слышанный стук его посохов по двору.

То был эмин. Он часто кричал на стражу. Его слушались и боялись.

Серб встретил Степана с трепетом, как родного.

Резкие его морщины выдавали то сострадание, то радость, скоро сменявшиеся на добром лице.

Степан улёгся на свою лежанку, по которой успел заскучать. Принесли большую плошку пилава и половину расколотого арбуза.

– Грек! – пояснил серб, кивнув на угощения.

…ели пилав из общей плошки. Стеван глотал, едва жуя, а затем, глядя мимо, терпеливо ждал, чтоб Степан зачерпнул в свою очередь.

Доев, положили арбуз посредине – и черпали деревянными ложками мякоть.

– Знаш ли ко иде са два штапа? (Знаешь, кто ходит с двумя посохами? – срб.) – спросил Стеван.

Степан догадался, но качнул бородой, как бы вопрошая, и серб, торопясь, но, понизив голос, рассказал:

– Газда тамнице! Злотвор над злотворима!.. Али да чуеш, брате мой, причу о нему! (Хозяин тюрьмы! Злых злей!.. Но послушай, брат мой, быль о нём! – срб.) – серб стал говорить ещё тише. – Едном е он преварио пашу, био осудзен и послат на погублене. Веч су га набияли на колац! А онда е стигло помиловане! Скинули су га са коца, Степане! Зато он – онако! (Когда-то он обманул пашу, был приговорён и отправлен на казнь. Его уже посадили на кол! И тут пришло помилование! Его сняли с кола, Степан! Оттого он – вот так!) – серб потешно показал, как, переваливаясь, ходит эмин. – …Дуго су га лэчили. Сад му ноге иду свака на свою страну. Мрзи све живо! А найвеча омраза му е на хришчанэ! Сатро би он и мене и тебе, али мора да му е злато драже од омразе! (…Его долго лечили. Теперь его ноги идут в разные стороны. Он ненавидит всех живых! Но сильней всех ненавидит христиан! Он сгубил бы и меня, и тебя, но, должно быть, золото для него дороже ненависти! – срб.)

…выскребли арбуз до белого дна.

Степану стало совсем тепло на душе.

Вытянув ноги, тихонько пел: «…как со славной… со восточной… со сторонушки… пр-р-ротекала быстрая речушка… Дон…».

Набирал воздуха, и брал чуть громче: «…он… он прорыл, прокопал, младец… горы крутыя… А по Дону-то… по Дону… донские казаки живут, всё охотнички…».

Серб сидел напротив – и, не умея подпеть, мычал, и все морщины его – играли песню вместе с ним.

Степан, подмигивая сербу, посмеивался над собой: «В один вечер не казнили – а радости, как навек отпустили…».

…на другое утро пожаловал гость: жид в лапсердаке с длинными рукавами, в добрых коричневых сапогах. Очи навыкате, голова – грушевидна, борода – стрижена в цирюльне, из-под скуфейки – пейсы.

С ним зашёл, суетясь, Абид – должно, получил от жида свою монетку.

На ляха гость даже не взглянул. Мельком, но зорко оглядел Степана, однако распухшая голова его не вызвала у жида любопытства.

Серб оказался тем, кого искал.

Жид кивнул Абидке. Тот ткнул серба ногой:

– Тур, явур! (Встань, неверный! – тат.)

Стеван поднялся.

Жид облапал выпавшими из рукава длинными, будто струящимися пальцами его шею, плечи, спину, зад. Пихнул в грудь – Стеван пошатнулся, глядя на жида с брезгливым испугом.

Тот, ничем не смущаясь, дотянулся до лица серба – и поднял верхнюю губу. Увидел крепкие зубы.

Стеван мотнул башкой, стряхивая руку.

Грустно качая головой, жид вышел: у дверей его дожидался уже виденный Степаном огромный стражник в полосатой чалме.

– Тупас кул, Дамат (Грубый раб, Дамат. – тат.), – пожаловался жид.

– Юр, гёстеририм сана каба кулларны! (Пойдём, покажу тебе грубых рабов! – тат.) – сказал Дамат.

Дверь прикрыли. Загрохотала цепь.

Было слышно, как по двору ходит, стуча палками, эмин.

Серб бросился со своего места к лежанке Степана. Сгрёб в кулак землю и поднял руку: из кулака посыпалась пыль.

– Ебо му пас матер! (Ети пёс мать его! – срб.) – выругался он в сердцах.

Морщины на его лице обвисли.

Лях в своём углу затих, прислушиваясь.

– Кажи ми шта да радим, брате? (Скажи, как мне быть, брат? – срб.) – попросил серб одними губами.

Качнув к себе пальцами, Степан поманил серба. Тот пересел ещё ближе и склонил голову.

– Тот жид торгует невольниками, – сказал Степан.

Серб закивал: разумею, разумею.

– Тот жид – не азовский, а с Кафы. Жиды торгуют в Кафе всем, чем возможно. Лучшая торговля для жида – христьянами.

Брови серба взлетели вверх, а глаза стали по-собачьи тоскливыми.

– Твойи ортаци, српски трговци, спремни су да те откупе. Али за тебе нуде цену обичног галийского роба. Онолико колико си ти обечавао эмину – нэче платити. Ти си испричао эмину како си богат, да нэ би завршио на галийи, тачно? (Твои товарищи – сербские купцы – готовы тебя взять на окуп. Но дают за тебя обычную цену галерного раба. Столько, сколько ты пообещал эмину, – они не дадут. Ты же сказал эмину, что богат, чтоб не угодить на галеры, верно? – срб.)

– Тачно, брате! (Верно, брат! – срб.) – горько ответил серб.

– Теперь с твоих товарищей эмин требует втрое больше, чем ты стоишь, – сказал Степан. – А столько они не дадут.

Стеван глядел на Степана во все глаза, боясь пропустить самое важное слово.

– Не дадут… – повторил он горько.

– Требало би да српски трговци додзу овамо да те поглэдају! (Надо, чтоб сербские купцы пришли сюда на тебя посмотреть! – срб.) – сказал Степан.

– Они ионако немаю паре! (У них всё равно не имеется столько денег! – срб.) – воскликнул, подбросив руки вверх, Стеван. – Нэче дати ни тридесет рубаля! (Они не дадут тридцать рублей! – срб.)

Степан пожевал обмётанные губы, и медленно научил Стевана:

– Ти си писмен. Лях има перо и хартию. Замоли га да ти даднэ парченце. На хартийи напиши свойим Србима да те уопште нэ признаю. Нэка кажу да си лажов! Да си српски просяк. Да им ниси потребан низашта. Да нэма на свету тог Србина ком би ти затребао! (Ты обучен грамоте. У ляха есть перо и бумага. Попроси дать тебе клочок. На клочке напишешь своим сербам, чтоб они тебя вовсе не признавали. Чтоб сказали, что ты лгун! Что ты сербский нищий. Что ты не нужен им. Что среди сербов ты не нужен на свете никому! – срб.)

Стеван отшатнулся, зажав рукой рот. Глаза его были полны слёз.

Степан, взяв серба за рубаху, мягко притянул его к себе и продолжил:

– Пусть потом твои сербы идут к другому азовскому жиду…

Стеван снова закивал.

– …том Чивутину е име Ефим. Има горню половину куче од белог камена на азовском майдану. Тамо е само една таква бела куча. И само едан такав Чивутин. Нэка га твойи Срби надзу. Нэка кажу Чивутину да те откупи. Али нэк не хитаю. Нэк причека три дана и откупи те од эмина. Эмин че помислити да су сви дигли руке од тебе, и продаче те багателно. Даче те за пэт рубаля (Того жида зовут Ефим. У него верхняя половина в каменном белом доме на азовском майдане. Такой белый дом один там. И жид такой – один. Пусть твои сербы найдут его. Пусть скажут жиду, чтоб взял тебя на окуп. Только не сразу. Чтоб выждал три дня и выкупил тебя у эмина. Эмин уразумеет, что ты никому не надобен, и продаст дёшево. За пять рублей отдаст тебя. – срб.), – Степан показал ему раскрытую ладонь. – Или за педесет левка, у локалним парама. А после нэк те твойи трговци, ако им е воля, откупе од Чивутина. Чивутин че тебе продати за седам рубаля. (Или за пятьдесят левков, на местные рубли. А после твои купцы, если пожелают, выкупят тебя у жида. Жид продаст за семь рублей. – срб.)

Стеван часто моргал, вглядываясь в Степана, понемногу осознавая, чему его научили.

– А ты своим побасурманенным сербам отдашь потом восемь, – добавил, чуть усмехаясь, Степан.

– Где да узмем паре од српских трговаца, ако ми кажу да им вратим дуг? Или ми кажу да им дам капару? (Где я возьму деньги сербским купцам, если они скажут вернуть долг? Или отдать им задаток? – срб.) – спросил Стеван.

– Жид определит тебя на служивое место в Азове. Здесь всегда надобны людишки, ведающие грамоту, – сказал Степан, подгребая сено и укладываясь на своё место. – Будешь отдавать своим сербам понемногу. Ты ж на воле будешь. Догадаешься, где раздобыть левки.

– А ко че да однэсе писмо Чивутину? (А кто отнесёт письмо жиду? – срб.) – спросил Стеван, склоняясь к Степану.

– Абидка, – ответил Степан просто.

– А ако превари? (А если обманет? – срб.)

Степан покачнул головой: нет, не обманет.

– На зорьке отдашь, как явится… – сказал и закрыл глаза.

Серб ещё посидел возле, тихо вздыхая и вороша солому.

…на другой день у серба душа была не на месте. Всё ходил, ходил, косился на Степана.

– Боравио си у Азову? (Ты бывал в Азове? – срб.) – спросил, наконец.

Во дворе стража перестала перекрикиваться и смеяться.

Застучали посохи эмина.

– Ако ми нэ веруеш – нэмой (Не веришь мне – не делай. – срб.), – сказал Степан, бережно зевая сквозь зубы; если вдыхал в полную грудь, накидывался, как собака, кашель.

– Йок, йок! (Нет-нет! – срб.) – серб поднял ладони вверх и мягко подрожал ими. – Само ти се дивим! (Дивлюсь на тебя только! – срб.)

Степан помолчал, глядя в потолок.

– Кад си заробленик – не питай како е ко живео, Стеване (Угодил в полон – не спрашивай, кто как жил, Стеван. – срб.), – сказал. – Ако те питају, не говори. Реч е замка. (А тебя спросят – не говори. Слово – западня. – срб.)

Серб прижал руки к груди. Морщины лика его снова будто взмыли вверх:

– Моличу се за тебе! Сваког дана се молим за тебе! Чим сам те углэдао, кад су те унэли готово мртвог, одмах сам знао: ти си мой спас! (Молиться за тебя буду! Всякий день молюсь о тебе! Как увидел тебя, когда занесли едва не мёртвого, сразу знал: ты моё спасение! – срб.)

Степан начал чесать, раздирая, бороду: донимали вши.

Серб глядел на Степана, часто моргая. Неожиданно замахал руками, как вспомнил о чём. Степан отпустил свою бороду.

– Имам кондир вина, брате! Мой кондир е и твой! (Имею кувшин вина, брат! Наш с тобой кувшин! – срб.) – провозгласил, сияя красивыми глазами, Стеван.

…в груди распогодилось, полепшело.

Степан показывал сербу то в одну сторону стены, то в другую, рассказывая:

– Мы с тобой в Белом городе. Отчего белый? Стены его сложены из белого камня-ракушечника. Живут азовцы – в избах. Наверху ставят летние чуланы. Чуланы кроют тёсом. Поверх насыпают землю.

Серб всё понимал.

– Вокруг Белого города – земляной город… А там – Дон. Там – обитаются казаки. А дале – Русь, и все церквы её, и города… Туда же – море Сурожское.

Серб оглядывался то в один угол темницы, то в другой, будто и вправду мог там разглядеть церкви и воды.

– Тем морем ты сюда и попал. Там крымска земля… Если же идти в ту сторону – будет каменная мечеть, тёсом крыта, а поверх тёса – черепица. Позади ж мечети – каменная конюшня… В той стороне – тоже мечеть. Мы муэдзинов слышим. А христьянских храмов не слышим, оттого, что звонить тем церквам здесь положен запрет. Одна – на две стрелы от нас, святого угодника Николая Чудотворца. Другая же, святого Иоанна Предтечи, на четыре стрелы в обратную сторону, на греческой улице. То место именуется Топраков город, и у него свой ров вокруг, камнем мощённый. Есть ещё Ташкалов город, со своим рвом, тоже мощённым камнем. А мы с тобой – в самом Азове наглухо упрятаны.

– Еси ли живео овде, кажи? (Жил здесь, скажи?) – снова хитро спросил серб, раскрасневшийся от вина.

– Где церквы молчат, не живу, – ответил Степан.

– Како онда све видиш? (Отчего ж тогда видишь всё?) – изумился Стеван, показав на одну стену и на другую.

– Знаешь, как говорят на Дону? – тихо засмеялся Степан. – На Дону говорят: «Рассказывай донскому казаку азовские вести».

– …нэ разумем! (Не понимаю! – срб.) – пожаловался Стеван. – Коме причай? (Кому рассказывать? – срб.)

– Означают слова те вот что: «Не сказывай казаку то, что он знает лучше всех».

Стеван тоже засмеялся, морщины его задрожали.

– Знаемо и без тебя, дурака! Так? – спросил, улыбаясь.

– Так, так.

Стеван снова засмеялся.

Лях, раздражённый, перевернулся на другой бок.

– В той стороне лошади ржут, ревут верблюды, ослы… – осерьёзнев, пояснил Степан. – Там – базар. А когда разумеешь, где стоит базар, и догадываешься, с какой провозгласницы муэдзин вопит, – город и посады вкруг него строятся своим чередом…

– Слушай, Русе, брате мой! (Слушай, брат мой русский! – срб.) – глаза Стевана сияли. – Хочу да знаш шта я видим. Видим: ти си мудар. Три пута старийи од свойих година. Постачеш ти велики ратник. Постачеш богат. Заповедачеш многим људима. (Хочу, чтоб знал, что вижу. Вижу: ты мудр. Ты втрое старше, чем ты есть. Ты станешь большой воин. Станешь богат. Станешь повелевать многими людьми. – срб.)

– Не льстись, не люблю, – необидно перебил Степан.

Он поймал себя на том, что язык его ослабел и еле ворочался. Он скоро захмелел, и был тому не рад – то значило, что он ещё слаб.

– Прилягу, брат мой, – сказал Стевану.

Тот затряс головой. Потянулся и бережно обнял Степана.

Поднялся – и, указывая в разные стороны, повторил:

– Базар! Церква Николая! Минарет!

– …и в том минарете была у казаков пожарная каланча… – сказал сам себе, бережно заваливаясь на бок, Степан.

XI

Когда вода спа́ла, оставив в курене запах водорослей и гнили, мать в первый раз затопила печь, чтоб подсушить дом.

Днём, чего за ней никогда не водилось, легла подремать.

…Иван со Степаном объезжали на каюке оголившиеся сваи, размокшие курятники, провалившуюся крышу ледника, поломанные плетни.

Вернувшись в курень, застали мать спящей на лавке под несколькими покрывалами.

Улеглись на парящую тяжёлым паром печь.

Проснувшись, Степан увидел, что Иван сидит возле матери, выкликая её из забытья. Материнское лицо оставалось недвижимым и прямым.

Иван влез в отцовские сапоги, загрохотал по крыльцу за лекаркой.

…Степан смотрел на мать, как на огонь: ломило глаза.

Пока не было Ивана, у неё начался шепотливый бред.

Говорила то по-турски, то по-татарски, перечисляя свою неместную родню, раздавая наказы.

– …дае, педери чагыр, педери чагыр! (Няня, позови отца… позови отца! – тур.) – звала, обираясь. – …аннем, бабамны чагыр… чагыр бабамны! (…няня, позови отца… позови отца! – тат.)

…лекарка – вдовая казачка – прогнала сыновей.

Сидя в сенях, прислушивались, как она кружила там, шепча заговорные слова.

Заварила отвары, велела поить.

…к утру мать очнулась, смотрела взмыленно, сыновей не узнавала.

Иван пытался её поить – отпихивала кружку.

Стаскивала платок с головы. Меж чёрных волос белели потные снежные пряди.

Иван неумело повязывал матери платок наново. Молил, будто она слышала, выпить отвара.

Пытался поить с ложки. Мать закусывала ложку.

Иван в злой беспомощности оглядывался на брата.

…в простые дни свечей не жгли никогда – они, привезённые отцом с Азова, так и лежали в сундуке. Но той ночью братья залезли в сундук и запалили сразу множество: в свете свечей мать не казалась такой жуткой и чужой.

Степан подбрасывал в печь наломанные сырые ветки, слушал их змеиное шипенье.

…гадал: а вот бы оглянуться – а мать проснулась, уселась, смотрит на него неотрывно, как смотрела прежде.

Оглядывался: лежит, недвижима.

…с разбухшей от жары и бессонницы головою, сам не заметил, как, лёжа на полу, заснул.

…открыл глаза: брат, улёгшись подле матери на волглом ещё ковре, глядит на белую, в испарине, материнскую руку.

…вода, остававшаяся на низах, плескалась, шумела, будто туда проникли во множестве змеи и скоро могли наползти в горницу.

…посреди второй ночи мать внятно произнесла по-русски: «Они придут».

Снова начала метаться, ляскала зубами, разорвала на себе ночную рубаху. Степан увидел материнскую грудь. Грудь была маленькой. Плечи выглядели как мальчишечьи. На шее была конопляная нитка, верно, с заброшенным за спину крестиком… или кулоном с лодочкой?..

Или – пустой, как удавка, гайтан был на ней?..

Иван остервенело накрывал мать, готовый то ли зарыдать, то ли заругаться, закричать на неё…

Та снова, как назло, как в издёвку, раздевалась.

…к утру успокоилась и, наконец, очнулась. Оглядывая сыновей, разулыбалась, – но вслух назвала чужие имена.

Иван, радостный, заговорил с ней – всё оглядываясь на Степана: ожила! ожила!.. – но мать уже закрыла глаза.

Щёки её ввалились, будто во рту пропали зубы. Рот спёкся, нос истончился и потемнел на кончике до черноты.

…осталась нездешней – и умерла, словно её отпустили домой.

…отец так и не вернулся тогда.

Поп Куприян сказал: мать-де он не крестил, а боле тут крестить её было некому, а на Монастырском яру поп её не крестил тож. Потому осталась она туркиней и басурманкою, последней исповеди и причастия избежавшей.

Мать повезли на татарское кладбище.

Крутил, именуемый «астраханцем», поганый ветер – сшибавший шапки, задувавший со всех сторон сразу, гонявший сорные, будто глиняные, облака.

Шлях разболотился, повсюду стояли чёрные лужи.

Правил повозкой показачившийся ногаец.

С братьями поехали Васька Аляной – Иванов крёстный, да татарская старуха деда Лариона.

Колёса повозки наматывали пухлые калачи мокрой грязи. Лошадь выбивалась из сил. Гроб возило туда-сюда.

Иван со Степаном уселись с разных сторон, упираясь в гроб спинами, а ногами – в боковины повозки.

Никак не верилось, что за спиною лежит спелёнатая и твёрдая, как полено, мать.

…отпеванья не было.

Едва сняли крышку, материнское лицо сразу зачумазилось, уши и ноздри оказались наполнены чёрной смазью, саван покрылся крошевом перегнившей прошлогодней листвы.

Поскорей закрыли.

Сами сыновья, да Аляной с ногайцем, спустили гроб на длинных рушниках.

Гроб показался таким лёгким, словно матери и не было там уже.

Насыпали, как было заведено у магометян, большой холм.

«Астраханец» всё задувал, разметая тяжёлый песок по сторонам. Будто кто настырно мешал погребенью.

…оставили мать, как сироту, никому на свете не родную.

…вернулись до куреня – а там, нежданные, дожидались казаки, и стол был накрыт.

– Не собаку похоронили! Мать казаков! – прокричал дед Ларион Черноярец, хотя никто ему не перечил.

Бабка Черноярца завыла про то, что мать оставила детинушек, кровиночек. Иван, слыша её, кривился, словно из него тянули жилу.

Степан же провалился в себя, как в яму, и затих душою.

Трифон Вяткин усадил Тимофеевых сыновей во главу стола.

Васька Аляной налил им в кружки мёда.

Поминали постным борщом и севрюгой.

…прибиралась молодая баба Матрёна.

Собравшись уходить, быстро перекрестила и поцеловала Степана в лоб, но, когда потянулась к Ивану, тот, как кот, увернулся.

У сирот засиделся дед Ларион.

Подливал себе сам, отирал пролитое рукавом.

…за ним, ввечеру уже, пришёл внук, тоже Ивашка.

Сел рядом с дедом, тихий, как монашек, ничего ему не сказав.

…как совсем стемнело, вернулась уже за обоими, запропавшими в чужом доме, Ларионова старуха.

Черноярцы долго топтались на скользком ещё крыльце.

Раздался грохот и следом старухины причитанья: верно, Ларион оскользнулся и упал.

Бабка с внуком долго подымали деда.

…тут, не пойми с чего, и подкатил ком к горлу у Степана.

…в первый день Степан услышал мать на базу.

Не шёл к ней, чтоб не спугнуть.

Ждал, что скоро явится сама: так же неслышно, как всегда – словно и не ступая по ступеням.

…не дождавшись, спустился на низы, откуда сошла вода.

Заглянул во все сырые углы: не осталось ли там змей или иных гадов.

Казалось так: надобе сберечь дом, пока не возвернулся отец.

…поднялся наверх и застал Ивана сидящим у открытого сундука. Оглянувшись на младшего брата, тот ударил по крышке, с грохотом закрыв сундук.

…когда Тимофей вернулся с хлебным караваном из Воронежа – вытянувшиеся сироты глодали в холодной горнице заветревшую рыбу.

Оба встали навстречу отцу.

Тимофей едва ли не впервые раскрыл руки, чтоб приобнять их.

– Так, детушки… – произнёс.

…в мае Степан пошёл в гости к матери – и застал батьку на кладбище.

Тимофей взял с могилы землю, потёр её в заржавелом, страшном кулаке, и всерьёз поделился раздумьем:

– Что-то я не чую её, Стёпа.

Сын не нашёлся с ответом, да его и не спрашивали.

– Не слышу её – и всё… – повторил Тимофей и огляделся, будто решая, в какую сторону мать ушла.

Степан, наконец, разгадал, что отец невозможно пьян.

XII

Стеван выносил под приглядом стражи поганую лохань. Вернулся весел.

Долго вытирал руки соломой. Подсел к Степану.

– Како ти е нога, брате мой? (Как твоя нога, брат мой? – срб.)

– Спаси Бог, Стеван, – ответил. – Взял грамотку Абидка?

– Есам, есам, узео сам… Нэче ме преварити, кажеш? (Да, да, взял, сразу взял… Не обманет, говоришь? – срб.)

– Зачем ему обманывать?.. Старший стражи – его дядя.

– Дамат? – Стеван глядел прямо и внимательно, как птица из куста. – Огроман Турчин с пругастом чалмом? (Огромный турок в полосатой чалме? – срб.)

– Он, Стеван, он. Абидке ещё долго служить под его началом. У Абидки больная мать. Он беден. Дядя забирает часть его жалованья, а доносить на дядю Абидке некому…

– Одаклэ си то сазнао? (Откуда ты прознал о том? – срб.)

– Они говорят – я слышу.

– Зашто Абидка не иде у Литванию и Московию по заробленике да се обогати? (Отчего ж Абидка не ходит к Литве и в Московию за полоном, чтоб разбогатеть? – срб.)

– На то надобно иметь два коня. Надобно снарядиться. Ему невмоготу такое… Твои сербы догадаются его наградить за послание?

– Хоче, хоче, досетиче се (Да, да. Догадаются. – срб.), – ответил Стеван убеждённо.

Помолчав, ещё раз добавил, теперь уже раздумывая:

– …досетиче се… (…догадаются… – срб.)

С рассветом Абид занёс, едва пробившись в двери, острамок сена.

Выйдя, тут же вернулся с граблями и метлой.

Кинул Стевану:

– Темизле бу ери, кяфир! (Приберись, неверный! – тат.)

…возбуждённый Стеван ретиво трудился.

Завидя его старанье, лях поднялся и, став спиной к двери, разглядывал серба.

В наигранной строгости кивнул, чтоб серб прибрался и у него.

Стеван, потешаясь, замахнулся на ляха граблями, но, сразу же смирив замах, бросил те грабли ляху в руки. Гжегож – поймал.

Стеван, потешно хмурясь, взялся за метлу, как за секиру.

Они разыграли начало поединка, и лях тут же умело проколол черенком граблей Стевана в грудь.

Около полудня пришли с Даматом сербские купцы с лоснящимися бородами, принеся тяжёлые запахи недавно покинутой харчевни.

Оба – высокие, плечистые, в чалмах, в длинноруких дорогих кафтанах. Нарочито степенны, сдержанны. Носаты, будто отуречились даже обликом.

Взволнованный Стеван, обивая солому с шаровар, поднялся.

– Ко си ти, одакле си, из чие си куче? (Кто ты? Откуда? Из чьей ты семьи? – срб.) – глухо спросил один из пришедших.

Стеван заторопился, отвечая, моляще оглядывая гостей, и пугаясь даже взглянуть на полосатую чалму Дамата.

Сербы смотрели на Стевана так, будто видели пред собой мёртвого осла, которого продают как живого.

– О яландзы! (Он – лжец! – тур.) – коротко сказал один из них Дамату.

– Не, я нисам лажов! (Нет, я не лжец! – срб.). – воскликнул Стеван. – Тако ми Бога, говорим истину! (Клянусь Богом, я говорю правду! – срб.)

– Знам сву негову децу! (Я знаю всех его детей! – срб.) – неожиданно во весь грозный голос закричал пришедший серб. – А зна е и он! (И он тоже знает! – срб.) – серб указал на своего товарища. – Знамо их обоица! Он никад ние имао сина по имену Стеван, дяволи самозванац! (Мы оба знаем! У него никогда не было сына по имени Стеван, чёртов самозванец! – срб.)

Без замаха, не изменив равнодушного выраженья, Дамат ударил Стевана нагайкой по лицу.

Через всю щёку тут же, набухая, протянулся тёмно-розовый рубец.

Стеван закрылся руками, ожидая, что его ударят снова.

Сербы уже выходили.

Дамат, набычив свою огромную, как переспелый арбуз, голову, всё стоял.

Степан разглядывал пальцы своей переломанной ноги.

Он знал, что бить Стевана больше не станут. Всё равно ж продавать.

…на третье утро за Стеваном явился жид.

Глава вторая

I

В августе с дозволения круга Тимофей привёл к себе Матрёну и её сына Якова, на три года моложе Степана, и на четыре – Ивана.

Родом Матрёна была с посполитных украин. Батюшка её поначалу перебрался в русский окраинный городок Царёв-Борисов, а уж оттуда – на Дон.

Неутомимая малоросска Матрёна носила прозвище Говоруха – тараторила не переставая, и казалось, что не слышно её только ночью. Но даже когда в сонном забытьи она переворачивалась с боку на бок, успевала рассказать целую путаную сказку.

Речь её была повсюду. Если зажмуриться – Матрёна казалась пчелиным роем, который то удалялся, то приближался, – хотя псу, мелкой домашней скотине и курам говорливость её была по душе. Они неизменно ощущали её пригляд и заботу – и, когда Матрёна уходила на торг, волновались и прислушивались, а слыша её издалека, каждый, как умел, готовился встречать.

Матрёна была вдовой погибшего в недавнем морском походе под Тамань казака – который, редкое дело, носил прозвище по своей бабе – Говорухин. Был он к тому же приёмух – так называли казаков, живших в курене своей жены. Дом Матрёне достался в наследство от покойного отца, который тоже казаковал.

Мальчик Матрёнин – Яков – не в пример матери, был тих как ягнёнок. В глаза едва взглядывал, играл один в тихие свои игры, пропадал на птичьем дворе, где подолгу, недвижим, сидел меж привыкших к нему цыплят.

К матери обращался еле слышным шёпотом: «Матушка-а…», – и когда она отзывалась – «…что, мой Якушка?», – продолжал ещё глуше. Словно отобравшая у сына всю силу голоса, речь Якова Матрёна легко разгадывала по губам.

Степан ощущал к нему почти жалость.

Иван Якова будто не видел.

Любую вещицу – отцовскую либо свою, и тем более покойной матери, – если она оказывалась у Якова в руках, Иван не отнимал, а просто, походя, брал и уносил, ничего не поясняя.

Вскоре Степан поймал себя на том, что ему нравится, как Яков зовёт: «Матушка-а…». Никогда до сих пор это слово не звучало так ласково под их крышей.

Голос Якова вовсе не напоминал про отсутствие матери, но, напротив, делал для Степана мать словно бы ближе.

Однажды, в невольное подражание Якову, Степан тоже назвал Матрёну «матушкой». Та откликнулась настолько сердечно и просто, что днём позже Степан назвал её «матушкой» снова; и так попривык.

Яков, в свою очередь, наученный Матрёной, стал называть Тимофея «татой».

Иван, впервые заслышав такое обращенье Степана к мачехе, оглядел всех, будто сговорившихся поиздеваться над ним.

В другой раз, послушав тёплый разговор Степана с Матрёной, Иван вдруг спросил недобрым шёпотом у брата:

– Ты, случаем, не хвор?

Степан поднял на Ивана взгляд – и понял, что тот спрашивает о какой-то особой болезни, вовсе не той, когда текут сопли и гудит голова.

Матрёну Иван не признавал совсем, и не то что матерью, а даже и по имени старался не называть, только «тыкал»: «…ты, батька сказал принесть верёвку ему…».

Матрёна безуспешно старалась к Ивану подластиться, и совсем не отчаивалась о том, что толку пока не было.

Постница и молитвенница, Матрёна всегда оставалась по-хорошему пышна телом и розова лицом. Когда по утрам она молилась с Яковом, Степан вставал с ними вместе, а Иван, наскоро перекрестившись и пробубнив неразборчивую молитву, притворялся, что ему батя с ночи приказал что-то насущное, и сбегал.

Матрёна всё поспевала. В горнице неизменно были намыты стены и окна.

Добрых куреней с хозяйством в Черкасске было совсем немного, с дюжину, но Тимофеев двор заботами Матрёны стоял немногим скромней самых богатых домов.

При Матрёне, её трудами, Иван со Степаном впервые отведали мясного борща с намешанной в нём кашей.

Всякая напасть, пока в доме была Матрёна, таковой не казалась. Если не имелось возможности затопить печь или развести костёр, Матрёна, как редкий казак, умела вскипятить воду даже в деревянной плошке, кидая туда угли, – разговаривая при том и с углями, и с плошкой, и с водой, – и заодно с Иваном, в кои-то веки заинтересовавшимся тем, что затеяла мачеха.

Ковры она била с такой страстью, словно выгоняла дух покойной султанки.

В праздничные дни ярко раскрашивала щёки, наряжалась в цветное.

Умела делать всякое малое дело как самое важное, что является едва ли не главной женской добродетелью.

Вокруг мужа ходила плавными, медленными, как медовое течение, кругами. Вечером ловко стягивала с него ичиги – сапоги без каблуков, – уговаривая Тимофея выстроить летнюю кухню, а крышу куреня покрыть дранкой.

Так вскоре и сделали.

Завели двух коров и бугая. Скотина их была сыта и чиста.

У них был гнедой конь Ворон и рыжий пёс Вор. На плетнях сушились половички, кувшины, лапти, рыболовные сети, и всегда висела – от сглаза – подкова.

Земляные полы на летней кухне Матрёна застилала чабрецом.

На следующий год Матрёна высадила горох, капусту, лук, чеснок, а рядом с домом – дикую грушу.

Под окнами разлохматились цветы.

Иван нет-нет, да и сносил палкой самому большому из цветов башку.

Появился работник – крымский татарин лет пятидесяти, перекупленный Тимофеем у Корнилы. Обращённого в рабство, его никто не стерёг: он мог бы сбежать, но не бежал. Татарин обвыкся на Дону и, кажется, уже не слишком вспоминал про оставленную жизнь. Там он был беден и унижен, а здесь будто и вовсе отсутствовал – и так жить оказалось проще.

Татарин был круглолиц, улыбчив, ходил, по-медвежьи переваливаясь, и если надо было спешить – не бежал, а только скорей переваливался. Тимофею и его сынам неизменно улыбался – но не губами, а как-то всей головой сразу: лбом, ушами, скулами, глазами – наподобие собаки или коня.

Степан гуторил с ним только по-татарски.

Но однажды Степан, глядя, как татарин чистит уздечки, спросил, есть ли у него дети, – и тот вдруг ответил по-русски, словно тем самым отдаляя от себя своё прошлое:

– Два, – сказал татарин; подумал, словно вспоминая, и добавил: – Сын и сын. Как ты с Иваном.

– Не скучаешь за ними? – спросил Степан.

Ещё подумав, татарин беспечно ответил, валяя, как слипшиеся леденцы, чужие слова во рту:

– Пущай растут.

Вообще же он мало и плохо говорил по-русски.

На всякое отцовское указание отвечал: «а-люб-ба!», а от Матрёны, всегда имевшей для него работу, старался спрятаться.

Степан подыгрывал татарину.

– Стёпушка, сыночек! – звала Матрёна. – Не видел турка нашего?

– Нет, матушка…

Яков в это же время, подняв голову, переводил удивлённый взгляд со Степана на татарина, сидящего за коновязью.

Звали его Мевлюд.

Степан выспрашивал у татарина имена вещей, сравнивая с теми, что называла мать.

Так, понемногу, догадался он, что полонённая у таврийских берегов мать явилась туда из земли Османской, где, должно быть, выросла.

В Черкасске имелась Татарская станица. Там селились показачившиеся крымские татары и ногаи. Мевлюд часто дотуда хаживал, и Степан тоже.

Татары никуда не спешили и могли сидеть часами у своих домов или на крышах. Татары были щедры. У татар росли самые вкусные персики.

Другой станицей была Прибыловская: там, ещё с азовского похода, селились сечевики. Ходил Степан и до них.

Заселившись на Дону, те больше не брили голов, не растили оселедцев, зато помнили и спевали свои чудные песни.

Средь сечевиков имелись в той станице крещёный жид, три ляха, молдаванин, грек и два сербских брата-лиходея из юнаков.

Крёстному Корниле, сыну русской полонянки, был родным язык горных адыгов. Он делился с крестником, когда тот просил, наречием рода. Удивлялся без улыбки и похвальбы:

– Пытлив крестник.

На черкасском базаре торговали ясырём. Ногайский, кизилбашский, трухменский, жидовский, греческий, крымский ясырь брали чаще всего русские купцы.

Если явившиеся к Черкасску с Османии, или с Таврии, или с Персии отцы, братья или мужья готовы были взять на окуп утерянную родню, ясырь везли на Обменный яр.

Дюжину-другую турских и татарских, кизилбашских и черкесских слов помнил всякий казак. Многие сечевики понимали речь ляхов. Иные оказачившиеся татары знали язык арабов, именуемых у казаков агарянами. Порой агарянами звали всех поганых.

Степан понемногу догадался, что различать чужую человечью речь – то же, что понимать голоса птиц, повадки рыбы, след и зов зверя. Постигший голос недруга – прозорливей в своей охоте на него.

Явилась волнующая забава: проходя базар, Степан умел расслышать, о чём говорят меж собой торговцы, дошедшие из туретчины, с Черкесии, с Посполитной Литвы, с Валахии, с Венгрии. Слушал гостей эллинских, венецианских. И халдейскую речь желал распознать, и армянскую.

Взял за привычку объясняться с живущим при богатых казацких домах ясырём на их наречиях.

Говорил бы и с ясырками, да был зелен для того.

II

В проходе, теснясь, топотало непривычно много ног.

«Чалматые… снова за мной, Господи Исусе…» – догадался Степан, быстро перекрестился и поцеловал крест.

…в оконном проёме мелькнула птица – ласточка или стриж: в первый раз заметил; до сего дня только паденья летучих мышей примечал лунными ночами…

Звякнула цепь. Дверь взметнула солому на полу. Степан усмехнулся в бороду: Абид с молдаванином тащили носилки. С ними взошли двое не виданных им здесь прежде воинских людей – из янычар.

Оба – усаты и безбороды, в шитом золотом платье, в белых шалях. Бритые лица их давно выгорели. У одного через всю щёку шёл тонкий шрам – не сабельный, а кинжальный. Он держал руку на поясе; за поясом – два пистоля. На левой руке не хватало мизинца.

Возраст обоих был, как и у Степана: давно за двадцать, но ещё до тридцати годов.

Один был черняв, узколиц – должно, из черкес. Второй же – тот, что со шрамом и без мизинца, – тёмно-рус, с глазами, ещё хранившими голубизну; походил на русака.

– Погуляем, братенька? – подтвердил он Степановы догадки.

Молдаванин положил носилки возле Степана.

– Садись в каючок, поедем посуху, как по волне! – добавил словоохотливый янычар; речь его поистёрлась, приобретя татарскую торопливость и скороговорчивость.

Степан завалился на носилки.

Абидка на сей раз не хорохорился, а тут же взял носилки спереди; молдаванин – позади, и понесли.

…от фонтана пахну́ло чистой сыростью.

…стража, любопытствуя, следила, как несут Степана.

– Дожидают уже нас, – негромко пояснял янычар, идя рядом с носилками. – Муж знатен. Зла не будет тебе, когда сам не захочешь. Добром же премного сумеет одарить… Меня ж звать – Минькой… Н-но, поспешай! – и ткнул нагайкой Абидку, сделав то для Степана: смотри, земелюшка, кто кого тут может понукать: так вот бывает, а не наоборот, ежели умом жить.

Ворота были открыты. Степан увидел, как, скрипя, мимо тюрьмы проехала арба, запряжённая старым, притворявшимся глухим буйволом, на которого без злобы ругался татарский погонщик.

В сей раз была другая комната – с выходом на галерею.

На маленьком столике благоухало огромное блюдо со шкворчащими, только что с огня, ломтями камбалы.

Тут же кухонные служки внесли другое блюдо – с яичницей на дюжину яиц, а к ней горячие лепёшки и длинную, в половину стола, доску с нарезанным овечьим сыром.

– Посижу с тобой, Стёпка… – добродушно сказал Минька, поднимая стоявшие на полу кувшины и принюхиваясь. – Вот хмельное… Согрешу, пожалуй… – не спрашивая, будет ли Степан, налил и себе, и ему мутной жидкости, в которой, не пригубив, возможно было угадать кислый, холодный вкус.

Вытянув сломанную, в крепежах, ногу, Степан сидел подле столика.

Минька кивнул Абиду, чтоб тот придвинул Степану для удобства подушки, и, едва тот исполнил веленное, приказал выйти.

От запаха рыбы и приправ у Степана кружилась голова. Рот наполнился тягучей слюной.

Перекрестившись на пустой, белёный, чистый, без паутины, угол, он тут же, не ожидая приглашенья и не глядя на янычара, начал есть.

…Степан и так его рассмотрел. Не растерявшее смазливости лицо. Улыбка блудливая. Слишком белые, как у молодой собаки, зубы, хоть и не все. Подсохшие на многих ветрах губы, едва янычар пригубил вина, стали яркими, как у девки.

В спокойных движениях его рук и в самой посадке головы угадывалась жестокая сила.

Некоторое время Минька, кривя мокрые губы в лёгкой ухмылке, молчал, позволяя Степану насытиться.

Степан ел неспешно, но без остановки, впрок, помалу запивая вином, чтоб не охмелеть. Заранее решил, что, коли не погонят, съест оба блюда, потому не слишком хотел, чтоб разговор начался раньше времени.

– Лях наплёл, что ты и петь горазд на ляшском, – сказал Минька так, словно продолжал давно ведомый разговор.

Степан повёл плечами: мало ли чего скажет тот лях. Не перестав жевать, коротко глянул на Миньку и потянулся за рушником. Минька двинул рушник ему навстречу.

– И сербскую речь ведаешь, бают о тебе. И турскую, и ногайскую. Когда ж поспел? – спросил Минька, показывая до противности сияющие зубы.

– …говорят – слухаю, – ответил Степан, глотая. – Ежли не ушами слушаешь, а макушкой, – всё само открывается.

– А иной раз и речь ведаешь – а слушаешь и ништо не разумеешь, – ответил Минька и беззвучно засмеялся.

Степан смеха не поддержал, а, зацепив трепещущий желток, потянул в рот, приглядывая сощуренным глазом и за рыбой.

– Столь постиг, а ногаи тебя обхитрили, Стёпка, да? – будто даже выказывая сочувствие, выспрашивал Минька. – Аманаты бесстыжие… А ежли иначе рассудить: кабы не поломали тебя так, могли б и на галеры уже запродать… А то и умучать лютой казнью. А не лекарей к тебе водить… – Минька искал взгляд Степана. – Отчего ж так, догадался?

– Допрежь не открыл никто.

– А вот и открою тебе!.. – Минька взял веточку укропа и сунул, как травину, в зубы.

Сжимал, едва пожёвывая. Затягивал понемногу, как лис рыбку.

Сказки своей так и не начал, а вместо того спросил:

– Нагулял зипунов? Крепко живёшь?

– Казаку не пристало жить богато.

– Сколь раз ходил до крымчаков? Много ль людишек крымских побил?

– Сколько перстов надо загнуть, чтоб «много» началось? – спросил Степан, перестав жевать. – …Да и чего их бить? Бьют, ежли они сами бьются.

Минька коротко вдохнул через нос, и нежданно сменил разговор:

– Ведаешь ли, Стёпка, сколь руси зажилось в Таврии? Боле, чем татар, отвечу. И здесь, в Азаке, – немногим менее. Сечевиков-черкасов – длинная улица. И ваши донские казаки есть тож. И не в рабстве живут. Оттого, что здесь всякого раба спустя шесть лет на волю отпускают, и землицей его одаривают. Ведаешь ведь, не скрой от меня? А слыхал ли, что русских со всех украин – и московских, и посполитных – в Таврии живёт даже и поболе, чем казачков с их казачками на Дону?.. Иной раз, Стёпка, иду к дружочкам и побратимам своим – а руськие всё люди, и так мыслю: худо ли разве, что обжились тут сродники наши? Худо ли, что землицей наделили их, обжениться дали позволенье? И чад растят тут, и чадам тем землица та стала своя: кормит их. Жена-то моя скажу откель. С воронежского посада… Дон жёнку пригнал, я и споймал! – Минька сожмурил улыбку. – И сынков трое народила, – похвастался.

– Как звать? – быстро спросил Степан.

Минька скривился, будто его укололи в ладонь…

Совладав с собой, растянул в улыбке мягкие губы.

– Именами, – ответил.

Янычар Минька обасурманился – принял магометянство. Стал он – потурнак, иначе б не попал в янычары. Новое имя его было иным.

Минька начал подъедать остывшую яишню, и помногу запивать вином, подливая в свою чашку, а Степану уже нет, ставя кувшин к себе ближе. Кому надо – дотянется.

Доели молча, и только тогда Минька, утираясь скомканным рушником, предупредил:

– Слушай, Стёпка. Беседу с тобой будет вести тот, кому мы не ровня. Имя хозяина – Зульфикар. Поразмысли про то, что скажу тебе, – Минька выпрямился и снова отёр, но уже рукою, рот. – Всемилостивейший наградил тебя, не погубив. Пророк Иса присматривал за тобой все прежние годы. Разума твоего на трёх думных дьяков хватило б. Да в тот позорный день, когда ты едва не потерял живот свой, всё поменялось для тебя. Угодники твои не властны над тобою боле. Отчего ж дни твои всё ещё не кончаются, иншалла? – Минька провёл рукой по лицу, неотрывно глядя на Степана. – Длятся твои дни оттого, что есть силы более великие, чем пророк Иса. Имя ему – Аллах, да ниспошлёт он нам исполнение всех чаяний.

Откинувшись назад, Минька с пристрастием оглядывал Степана.

Будто ничего из сказанного янычаром он и не слышал, Степан сказал:

– Спаси Бог за хлеб-соль, Минька, – и во второй раз перекрестился, глядя словно бы слепыми глазами на чистый угол.

Минька вздохнул.

Распахнулся войлочный полог.

– Успенский пост нынче, последний день, – иным уже голосом говорил Минька, не глядя, тыльной стороной руки сдвигая блюда в растопыренные поспешные руки забежавшего служки, – …постился?

– Отмолю у пророка Исы, – ответил Степан. – Сам дневной намаз не пропустил?

Минька весело сморгнул: «…вот же ты собака, Степан», – означало его выраженье.

– Малой! – остановил белобрысого служку Минька.

Тот, обернувшись, склонился.

– Как звать?

– Петька, холопишка я… – глаз не поднимая, ответил тот в сальное блюдо из-под рыбы.

– Где полонили?

– Под Валуйками, в сю весну, в мае.

– Тебе ведь баяли: пойдёшь в магометянство – волю дадут?

– Так, батюшка.

– А всё отчего? Мы ж не христьяне лукавые. Тут мусульман в рабы не обращают. И всяк поверивший в Аллаха, потрудившись на хозяина в работниках, обретает вольный хлебушек свой. Ведаешь о том?

– Ведаю, батюшка, – выдохнул служка, часто моргая и глядя затравленно.

– Иди, Петро, – велел Минька, и, едва тот пропал за войлочным пологом, закончил: – Послушаешь моего хозяина – будет тебе жёнка здесь. Такие жёнки водятся тут – со всей Московии повымели! Я б каждый месяц на новой женился, когда б своей так не дорожил… И служку дадим тебе, вот мальца Петра и возьми, – и тут же, хитро скосившись, негромко добавил: – А то попортят агаряне. Им тут иной раз – всё едино: что девка, что малец, что овца.

Взгляд Миньки при том был весел и поган.

III

Взятых в полон языков пытали по весне на кругу.

Весна всегда была крикливой.

Грохотала вода; свиристели, щебетали, клоцали, каркали, перекрикивая друг друга, птицы; ржали кони, перелаивались собаки; бякаили овцы; ревела рогатая скотина.

«Целый адат!» – говорили про такое.

Гудели, двигая сизыми кадыками, собравшиеся в круг заспанные, осунувшиеся за зиму казаки, споря, как идти за добычей: конными на ногаев, или морем Сурожским по брегам Тавриды, а то и дальше, в Туретчину; или вверх по Дону, а потом вниз по Волге – на Хвалынь; и кому доверить атаманскую власть в походе.

В то время жгли огонь прямо здесь же; дым срывался в сторону, закручивался волчком, вдруг успокаивался и стелился в ноги.

Приходило время расспроса и человеческой муки.

Те, кому выпало попасться казакам, надрывались на своём языке, вспоминая то слово, которое избавило бы их от творимого над ними.

Привлечённые суетой, прибредали куры; собаки, напротив, держались поодаль, но чтоб не потерять запах; козы отбегали и блеяли так, будто дразнили пытаемого.

Палачей казаки не имели, но всегда находились умельцы работать с щипцами, с длинным, трёхжильным кнутом, а то и просто с топором, которым бережно кромсали человека, не давая ему омертветь раньше срока.

Иногда мучимый захлёбывался воплем и сознание оставляло его. Тогда пленника отливали из стоявшей здесь же кадки, или ж тёрли щёки и уши ещё лежавшим кое-где снегом. В том виделась своя забота и почти ласка.

Звали из забытья, как дитя, – и радовались, когда пленник открывал глаза.

Возвратив к жизни, продолжали искать в человеке правды, пробуя то здесь, то там. Правда могла таиться в перстах, в ухе, в глазном яблоке. Она почти всегда раскрывалась и выпархивала.

Казаки не услаждались обыденным для них зрелищем пытки, а то и не глядели на неё вовсе, – и лишь внимательно вслушивались в ответы, нетерпеливо перетаптываясь. Никто не скалил зубы и не смеялся.

Атаман выспрашивал, что затевается в городе Азове, или Аздаке; что у ногайских мурз на уме; каким шляхом пойдут ногаи и крымские татаровя на украйны руськие и посполитные литовские; собираются ли иные поганые приступать на казачьи городки.

Выведав всё, человека забывали в грязи.

Добро, если он к тому времени уже захлебнулся собственной мукой – тогда дух его нёсся прочь, стремительный, как ласточка.

Но иной раз калека ещё дышал. Казачьи рабы, ногайцы и татаровя, кидали калечного в повозку и везли к Дону, где, засунув в мешок с камнями, протыкали пикою и, под присмотром младых казачков, топили.

К месту пытки сбегались собаки и казачата. Собаки нюхали и лизали. Казацкие подростки копошились, взвешивая в ладонях отяжелевший кровью песок.

…в тот раз казаки затоптали в грязь железный штырь – и Степан нашёл его первым.

На штырь, ещё тёплый в руке, была намотана латка человеческой кожи и клок чёрных, с кудринкой, волос.

Пленник поведал: османский султан собирает воинство неслыханное – возвращать под руку свою уворованный казаками Азов-город.

…в ночи трепетали огромные зарницы.

Выхватывали непомерные пространства – в такую вышину, до какой ни один пожар не достиг бы. Будто кто-то над всей землёю вздымал багровые паруса.

Расползался по всей ночной степи величайший скрип. Словно саму землю, загрузив, тянули прочь с её места в преисподние котлы, а впряжена была саранча, скрипевшая острыми, несмазанными коленями.

Черкасские люди стояли на валах, глядели в бурлящую, как в казане, ночь.

Никто никогда на Дону подобного не видал, не слыхивал.

Птицы летели над городком в московскую сторону, оставляя свои гнездовья.

Поп Куприян, проходя по валам и кропя стены, молил Господа о спасении. Голос его то затихал, то вновь обретал силу.

В редких факельных огнях сам Черкасский городок лежал, как слабый морок.

Пламя выхватывало то конский круп, то крышу куреня, то слабый мосток и червчатую воду под ним, то одинокую казачку, ставшую посреди дороги, как врытая.

…на са́мом рассвете, когда показались застывшие по колено в дымке редкие ивы и вербы, и откатилась вдаль степь, – выехали из тумана дозорные черкасские казаки. Одежды их были волглыми от росы.

– Тьма их, браты-казаки! – кричал, надрываясь, дозорный; глаза его до сих пор хранили отсвет ужасных людских множеств. – Вода поднялась в Дону от кораблей их, от галер их и бус, и лодок, и ладей! Сколько трав в лугу – столько парусов под Азовом возможно узреть! А людишек их – со сто тысяч! Со всего свету, должно, свёз султан османский поганых!..

Матрёну качнуло, как в обмороке.

На всю жизнь казацкую обвалилась неприподъёмная тень.

…с того дня Матрёна постилась не только в среду и пятницу, но и в иноческий постный день – понедельник.

В последнюю седмицу июня принесли весть: поползли чалматые на стены, началась лютая брань.

– Тысячи труб воют, тысячи барабанов стучат! От грохота того рыба всплывает кверху брюхами! Птица гибнет посреди неба! – кричал вестовой, проносясь по городку. – Помилуй нас, Богородица!

Матрёна упала к иконам, загнав губы в рот, чтоб не завыть. Перетерпев крик, начала молиться. И Степан, и Якушка, и даже Иван стали в рядок, целой грядкой. Голоса их совпадали в каждом слове, как сшитые.

…на день другой казачья разведка приспела с радостью.

Первый приступ отбит: выстояли казаки.

Рабы турские, средь которых великое число отуреченных христьян словенских языков, роют огромный, в полёт стрелы длиной ров.

И ров тот наполняют нагими своими мертвяками, как рыбой.

…и потянулась тетива ожиданья на многие дни.

Ночами выли собаки, чуявшие недоступное человекам.

Матрёна исхудала.

Малолетки не уходили с валов. Чалматые могли заявиться и сюда – и тогда идти на рать и старикам, и бабам.

Дожидались в ночи, чтоб вышло к берегу мёртвое казачье воинство, и стало бы, сияя пустыми лицами, на страх поганым. Да, видно, огромные зарницы и дальний рёв труб даже призраков распугали.

К началу Успенского поста турки насы́пали у крепостных азовских стен огромные земляные горы. Затащили на горы те множество пушек. Начали оттуда непрестанный обстрел.

…в один день принесли весть о том, что на одной азовской башне стоит уже поганое знамя магометянское.

…в другой же день весть, что казаки ту тряпку сорвали и пожгли.

…в третий Черкасск ликовал: к сидящим в осаде пробилась в ломовой рати ещё в тысячу числом подмога – явившиеся со своих Запорогов хохлачи да казаки донских верховых городков.

Степан всё пытался размыслить: где там отец, как он там, на азовской скворчащей сковороде, за дымящимися стенами, куда летят, и летят, и летят, чевыкая о камни, мушиные тьмы пуль? Возможно ли уберечься и не сгибнуть, обретаясь средь ядер, как среди обвального града? Спят ли, смеются ли, плачут ли там? Какие святые раскрыли оберегающие длани над ними?..

Казак, бывший на пяти поисках и в пяти осадах, считался навек везучим; у деда Лариона тех осад, поисков и браней – было что зубов у собаки.

В те недели дед Ларион стал не по годам прыток: завидев на дороге следы его посоха, Степан непременно деда отыскивал.

Завидев Лариона, как воробьи слетались казачьи чада; он говорил.

– …как, ребятушки, наши казаки пережидают обстрел с земляных валов. Нарыли в земле земляных изб, покрыли их брёвнами – и там сидят, пьют-едят. А едва турки соберутся итти на стены – казаки наши из-под земли лезут непобитые, – дед Черноярец смеялся.

Он сидел в пустой базарной лавке – все купцы давно поразбежались. Вокруг ещё тлели запахи масел и сладостей. Малолетки в длинном свете заходящего солнца, повернувшись, как цветы, в одну сторону, внимали деду.

– …поганые же – рыли подкопы к Азову-городу. На стены дабы не лезть им, а объявиться посередь города, – продолжал дед, вдруг обрывая и сглатывая смех. – Наши ж казаки-атаманы, про то прознав, разгадали загадку поганых! И запустили в подкоп, поганым навстречу, воду. И смыло у поганых чрез то дело – половину табора их! И утёк табор с добром в реку. И горы, ими насыпанные, той водой подмыло. И с гор тех покатились вниз пушки басурманские, и подавили магометян – как медведь малины! А те ж горы, что устояли, казаки подорвали, – и дед снова беззвучно смеялся; стариковская голова подпрыгивала на мусклятой, но жилистой шее. – А утрось на семнадцатый уже подкоп с турской стороны казаки-атаманы задумали иной ответ. До самого нонешнего дня не открывались они, что ведают о подкопе. А сами же встречь подкопу заложили превеликий заряд пороховой. И едва поганые, собрав людишек многих, пошли тем подкопом имать азовский город, казаки и подорвали заряд! И разлетелись чалмы на три версты вокруг!

Чада казачьи, раскрыв щербатые рты, онемели.

– А вы молитеся, – заключал дед Ларион, зло втыкая посох в землю и с кряком вставая. – Выпадет – и помрём, и стар, и млад, за святыя Божией церкви, и за истинную нашу православную христианскую веру. А коли Бог даст и Пречистая Матерь пособит, так и устоим от нехристей, – дед осенял себя крестом, кланяясь на раскалённый закат. – …казакам холодов дождаться б. Подойдут снеги – басурманы сами в турску землю поспешат…

Матрёна пуще прежнего стала ласковей к Тимофеевым сыновьям, но даже Иван с происходящим мирился, оттого, что догадался: то не им, а отцу.

Яков же для Матрёны будто и вовсе начал расти в обратную сторону: он едва выпутывался из материнских рук.

Матрёна теперь мало смотрела за своими цветами, наскоро прибиралась в курене, ругалась на скотину, зато по семь раз за день бегала к войсковой избе.

То здесь, то там упорно прорастали слухи о великом московском воинстве, идущем по Дону. Де, видели уж дозорные государевы лодки у верховых городков, а за ними такой караван следует, что волна на три версты впереди бежит… И волной той выкатит в море всех магометян с-под Азова.

Каждого дошедшего до Черкасска гулящего человека с руських украин выспрашивали про московское войско. А когда те разводили руками и признавались, что по пути никого не видали, на них серчали так, что едва не колотили.

– Вертайся обратно – и погляди, – кричала Матрёна. – Разглядишь, так приходи! Глазами обнищал!

…казачке Ельчаниновой долетела весточка, что казак её, ходивший в есаулах, раненым полонён, ослеплён, посажен на кол – так, чтоб виднелась его мука с азовских стен.

Дошёл он слишком скоро: отдал Богу душу. От обиды, что помучиться казаку не пришлось, ему, так и сидевшему на колу, срубили голову.

…торчал на колу безголовым, пока остриё не выползло из шеи.

Никому не сказавшись, спустя девять дён вдова, должно, второпях, ушла в Русь, в стружке у залётного купчишки.

Соседи догадались про всё, как расслышали гомон запертой птицы с ельчанинова база. Птицу разобрали по соседям, Степан тех кур ловил тоже.

Кочет так и не дался: метался с тына на тын, в конце концов взлетел на грушу у самого Дона и затих там на ветке, как нечистый.

Крестясь, соседи разошлись.

Под вечер ноги сами привели Степана к опустевшему куреню Ельчаниновых.

Встал у оконца и долго вглядывался сквозь лопнувший рыбий пузырь. Понемногу различил покрывало на лавке, деревянные плошки, кочергу возле печки. Слабо трепетал дух покинутого жилья.

…и вдруг ощутил: там, незримый, стоит посреди куреня бывший жилец.

Смахнёт пыль со стола – и снова стоит недвижимо.

Засосало под сердцем, но не испугало всё равно: в жильце том не было больше ни крови, ни сил, и сквозняки играли сквозь него.

Открыв дверь, Степан, нарочито шумно ступая, прошёл в горницу. Перекрестился на божницу.

Никто не оттолкнул, не тронул.

У двери валялись старые валенки в дырьях. На крючке висел старый кафтан убиенного казака. Посреди стола лежала доска для резки. От доски пахло вяленой рыбой.

На подоконнике приметил деревянную чашу и через всю горницу направился к ней. Ждал, что вот-вот обхватят его мягкие руки жильца, но нет – прошёл сквозь него, как сквозь оконную занавесь: едва ощутив лицом касанье.

Взял чашу; мягко звякнула по дну цепочка с медным крестиком.

Выложил крестик на стол: вдруг убиенный потерял Христа нательного со скошенной шеи – и пришёл за ним? Но, лишённый головы, не смог отыскать. Оттого и стоял, растерян, посреди куреня.

IV

Азовский паша Зульфикар был высок, крепко собран. Брови вразлёт, острый взгляд – всё выдавало волю. Крупный нос и коротко остриженная борода.

Белоснежный тюрбан украшали алмазы.

Одетый в шитый узорами алый халат, перетянутый пурпурным поясом, он сидел возле каменного столика со сладостями и плодами.

Находившиеся здесь же слуги, видя настроение паши, имели на лицах благостное выражение.

Пол был устлан богатым и мягким ковром, в котором ноги утопали по щиколотку. С потолка свисала масляная лампа из венецианского стекла.

В углу располагалась клетка с краснохвостым попугаем. Завидев входящих, тот торопливо перебрался по прутьям в самый ближний угол клетки, мерцая бусинками внимательных глаз.

Вокруг паши были разбросаны бархатные подушки, но он сидел, не опираясь на них.

Подле него лежала плётка, сплетённая из хвостов трёх разномастных лошадей.

Склонившись, Минька ждал у входа. Паша едва моргнул – и он исчез, напоследок подняв полог, чтоб из открытого за спиной паши окна продувал сквозняк.

Степан стоял, опираясь на посох.

– Кафир, бана дедюлер ки, сёйледиклерюми анлармышсын? (Мне сказали, ты поймёшь мою речь, неверный? – тур.) – спросил паша.

Степан склонил голову:

– Элюмден гелени япарым, султанум. (Буду старателен, правитель. – тур.)

Паша оглядывал его, любопытствуя.

– Хала хастамысин, кафир? (Ты всё ещё болен, неверный? – тур.) – спросил он, выбирая длинными красивыми пальцами померанец.

Мерцали прелестные перстни, украшавшие его руки.

– Якында кендюм йюрюрюм, султанум (Скоро я буду ходить сам, правитель. – тур.), – ответил Степан. – Дувардан дувара, йа да белки бираз даха илери. (От стены до стены, или, быть может, чуть дальше. – тур.)

– Мюмкюн (Быть может. – тур.), – сказал паша, медленно стягивая померанцевую шкурку.

Положил в рот дольку померанца и раздавил её языком, никак не выказав, горьковатым или кислым оказался плод.

– Кафир, диндарларун тилини хардан билюсин? Эскиден де эсир ми дюштюн? (Откуда ты знаешь язык правоверных, неверный? Уже был пленён прежде? – тур.)

– Хайыр султанум, анам тюркидже, татарча билир иди. (Нет, правитель. Я рождён матерью, говорившей на языке османов и на языке татар. – тур.)

– Ананун аду не? (Как звали твою мать? – тур.)

Паша неспешно, словно сберегая прозрачные прожилки, крепящие плод, отломил ещё одну дольку.

– Мария.

– Хакики аду не? (Каково истинное её имя? – тур.)

– Михримах, султанум. (Михримах, правитель. – тур.)

– Вафтиз олуп му? (Её крестили? – тур.) – спросил паша, откладывая недоеденный померанец, и продолжая заинтересованно глядеть на Степана миндалевидными глазами.

– Татар мезарлыгда ятар, султанум. (Она похоронена на татарском кладбище, правитель. – тур.)

– Сени бюйюттюгюнде тилини унутмады? (Она не забыла свой язык, пока растила тебя? – тур.)

– Не тилини унутты, не тюркилерини, не масаллары не дахи аилесинюн адларыны, султанум. (Она не забыла ни языка, ни песен, ни сказок, ни имён родителей, правитель. – тур.)

Паша с видимым удовольствием сцепил руки.

– Кафирюн хардан качырп анану? (Где украли её неверные? – тур.)

– Азов шехрю карибинде, тюрк гемюсинден. (Её забрали в море близ Азова-города с турского корабля. – тур.)

– Качрылдыгы кюню билирмисин? (Известен ли тебе день похищения? – тур.)

– Бендениз догмадан ики ил еввел. (То было за два года до моего рождения. – тур.)

– Кафир, сен ханги яштасун? (Сколько лет тебе, неверный? – тур.)

– Догма игирми еди, султанум. (Двадцать семь от роду, правитель. – тур.)

– Ниче кимеснейди? (Какого рода она была? – тур.)

– Тербиесине кёре заннымджа асилдюр. (Мыслю, что прежде полона она обучалась женскому вежеству, и род её был знатен. – тур.)

– Ханги сюляледен олдугуны билийорсун? (Ты знаешь имя её рода? – тур.)

– Хайир, пошам. Чоджуклукта бу ад бана анламсыз эди. (Нет, правитель. В моём детстве оно не сказало бы мне ни о чём. – тур.)

Паша взялся пальцами левой руки за самый крупный перстень на правой и повернул камень вниз.

– Кафир, сен ордунун тылмачымысын? (Ты был толмачом своего войска, неверный? – тур.)

– Комушуларла конушмак ичун казаклара тылмач герекмез. Онларла хейэтле гиттим. (Казакам не нужны толмачи, чтобы говорить со своими соседями. Я ходил к ним среди послов. – тур.)

– Савашчы дахи гиттим (И ходил к ним среди воинов. – тур.), – закончил он за Степана. – Башка хара гиттин? (Куда ещё ты ходил с посольствами? – тур.)

– Нидже урус шехрине, астрахан татарына, черкезе, калмук мирзаларына, литваня украйнасына. (Во многие русские города, и к астраханским татарам, и в черкесы, и к мурзам калмыцким, и в украины литовские. – тур.)

– Тевеллюдюн хара? (Как именуется городок, откуда ты родом? – тур.)

– Черкаск шехрю, султанум. (Черкасский городок, правитель. – тур.)

– Черкаск казаклары, азов зехрю, ногай улусы, Кырым хану – селлемаллаху – ве тебаасы хаккында не дирлер? (Что замышляют черкасские казаки против Азова-города, против ногайских улусов, против крымского хана и его подданных, да хранит его Аллах? – тур.)

– Мен эсир икен азовлу ве дахи ногайлуыла барышык идюк. (Когда я был полонён, у нас был мир с азовскими людьми и с ногайскими улусами. – тур.)

– Кафир, сана, сулх вармы тимедим (Я не спросил, был ли мир, неверный. – тур.), – чуть повысил голос паша. – Салдурма дюшюнюрлерми тидим? (Замышлялись ли набеги, спросил я тебя? – тур.)

– Казакларта ахди бозма касты дуймадым, султанум. (О злонамереньях нарушить договор промеж казаков не слышал, правитель. – тур.)

– Бу айба дюшмеден унванын не идю? (Войсковой чин твой, что был до позора? – тур.)

– Юзбашы. (Сотник. – тур.)

– Педерюн кимдир? (Кто отец твой? – тур.)

– Казак.

– Догма казак? Ёхуса гайры диярдан качуп гелен ми? (Родом казак? Или беглый холоп с иных земель? – тур.)

– Кенди ирадуна кёре казак. (Казак по воле своей. – тур.)

– Урус ханына ёгуса лехистан кыралына баглуйыду? (Московского царя подданный был он или короля посполитного? – тур.)

– Урус хюкюмдарына. (Государя московского. – тур.)

– Сен кендюн харадансун? (Каких земель беглый? – тур.)

– Воронежских.

– Джеддин де оралыдыр? (Дед твой был тех же земель? – тур.)

– Бели, султанум. (Тех же, правитель. – тур.)

– Джеддин ханхи миллеттен, тюрк митир? (Происхождения какого дед был твой? – тур.)

…под стоящим на краю Дикого поля городком Воронежем имелось селение Усмань Собакина. Там жили: посадский человек Исай, молодая жена его Анюта, сын их Тимофейка.

Исай водил крепкие приятельства и в Стрелецкой слободе, и в Пушкарской, и в Казачьей – с городскими служилыми по прибору казаками.

Знал казаков низовых, земли не пахавших, живших одной разбойной службой. Привечал их у себя, заслушиваясь старинами про морские поиски.

Раз пристал к стрелецкому отряду, шедшему вдогон за ногаями.

Нагнали – дрались кроваво, было жутко, крикливо, дорубил саблею не им пораненного ногая, и, глядя в ощеренный, полный кровью, с потерявшимися в той крови зубами рот, – испытал вещий озноб.

С той брани достались ему саадак и два ножа в ножнах.

Сходил по случаю до низовых городков. Свёз на торг ржаной муки и сухарей, купил двух ногайских лошадей.

Возвратившись, перепродал с выгодой.

Влекло иное.

Не от докуки жизни, а по лихому беспокойству натуры, с ведома воронежского воеводы, Исай ушёл на Дон – казаковать.

Обитался сначала на Верхнем Дону, в станице Голубой. Затем съехал на Нижний Дон и вырыл землянку в малом городке прозваньем Дурной.

Анюте пообещал возвращаться с дарами – и не солгал.

Трижды Исайка Разя являлся в Усмань Собакину с зипунами: золотишко, шелка, мониста, перстеньки. Делился с воеводой, баловал жену, остальное без жалости прогуливал.

Трижды возвращался в казачество.

На третий раз в Дурном зажился и не возвращался год.

Прозванье средь казаков имел гордое: Разин.

Весной к нему явилась жена. Одарил её серьгами – в них камни с голубиное яйцо, спровадил.

В очередном поиске Исай Разин запропал где-то у Кафы-города, обратившись в соль и песок.

Вдова его Анюта, в остатный раз съездив на Дон с воронежским купцом, забрала рухлядь Исайки: посуду, сукна, кафтаны, сапоги, конскую упряжь, медный чан, три ожерелья, лежавшие в кисете за божницей, – добро то никто не тронул.

Оставшиеся Исайкины пистоли, сабли и ножи были изукрашены столь богато, что Анюта, продав их здесь же, не только осталась в прибыли, но и закупила в обратный путь нужного ей товара – бобровых и лисьих мехов и ломаного серебра.

Вернувшись в Собакину Усмань, Анюта спустя год нашла себе в мужья другого посадского. Родила от него второго сына – Никифора.

Отрок Тимофей с отчимом не ладил. На пятнадцатом году ушёл с гулёбщиками в промысловый городок – бил с ними всё лето зверя и птицу. Продав добытое, в осень ушёл на Дон, в низовую станицу, где имелись воронежские знакомцы, помнившие Исайку Разина.

С тех пор Тимофей, сын Исая Разина, от семьи отстал.

…паша, ничего не говоря, чуть поднял правую руку, пошевелив указательным и средним пальцем, – тут же в коридоре зашумели одежды, и вскоре, кланяясь, вошёл безбородый смуглый человек в татарском халате, но не татарин обличьем: должно, грек.

Тонкий нос его имел горбинку, а бесстрастные глаза были расположены глубоко под надбровьями.

Паша качнул головой, и грек уселся неподалёку от него.

Говоривший со Степаном был советником – толмач не посмел бы сесть.

Мягко махнув ладонью, как бы сгоняя мошку, паша разрешил вошедшему говорить.

– Емек истерсин, казак? (Ты хочешь есть, казак? – тат.) – спросил тот сухо.

– Мени тояна хадар ашаттылар, эфенди (Меня сытно накормили, эфенди. – тат.), – ответил Степан.

– Эсирликке тюшкенде янында сеннен берабер не хадар аскер вар эди? (Сколько воинов было с тобой, когда тебя полонили? – тат.)

– Эки. Амма бириси хаин олып чыхты. Ёлумуз саваш дегиль эдик. (Двое, но один из них обратился в Иуду. Мы не шли на рать. – тат.)

– Сиз харадан я да озенден кете эдиниз? (Посуху или речным путём шли вы? – тат.)

– Харадан, атланып. (Посуху, конными. – тат.)

Говоривший со Степаном, посмотрев на пашу, одобрительно кивнул.

Паша – рука на столе, – не поднимая ладони, поднял вверх указательный перст: продолжай.

– Сен бутасын? (Ты бута? – тат.) – спросил грек, глядя Степану в грудь, а не в лицо, будто сам он только мешал ему слушать ответы.

– Бута тек татар ве тюрк тилини билир. (Бута знает только татарский и турецкий языки. – тат.)

Советник раздумчиво покачал головой и спросил:

– Ти хрома эхи и таласса, Козаке? (Какого цвета море, казак? – греч.)

Степан молчал.

Советник взглянул на пашу, опечаленно поджав губы.

Паша ещё ждал ответа.

– И таласса бори на инэ галазия, на инэ маври, на инэ алики, на инэ гриза (Море бывает сине, бывает черно, бывает розово, бывает серо. – греч.), – сказал Степан безо всякого чувства.

– Имаш ли ти Гркине или Српкине милоснице или робине? (У тебя есть греческие или сербские наложницы или рабы? – срб.)

– Имао сам Србе и Грке приятелье. (У меня были сербские и греческие товарищи. – срб.)

– Маза тараа? (Что ты видишь? – арабский.) – грек поднял свою руку.

Степан снова замолчал, раздумывая.

Советник скосился на пашу.

Паша не сводил глаз со Степана.

– Араа йад мусташар аль хаким. Фи хамсат асабия, фи хауатим иль аль асабия. Аль хатим фади ма зумруд, аль хатим захаб ма хаджар яхунт (Руку советника правителя, и на ней персты, их пять, а на перстах – кольца. Одно с изумрудом, из серебра, а другое с яхонтом, золотое. – араб.), – перечислил Степан.

– То иле нажечы ты знашь? (И сколько наречий ты знаешь? – пол.)

Степан покусал ус.

– Знам тэ, на ктурых муве. Ежели нема обок никого, з ким помувичь, не вспоминам тых нажечы. (Знаю, на которых говорю. Если рядом никого нет, с кем говорить, я не вспоминаю тех наречий. – пол.)

– Сен бу лисанларны аселет эзберлегенсин, шейлер ве маллар чешитлерини ахылында тутуп? (Ты выучивал наречия, запоминая товары или прозванье скота? – тат.)

– Буны эр бир казак билир. (То умеет всякий казак. – тат.)

– Как же ты познал языки? – по-русски спросил советник, наконец, глядя в глаза Степану.

Степан задумался.

– Памятлив, когда песни играют. Слов поначалу не ведаю. Но если помнить, как играли песню, она тянет слова. Так сеть тянет рыбу.

Советник посмотрел на пашу, и, побуждённый взмахом ресниц, весьма точно перевёл паше сказанное Степаном на османский.

V

За четыре дня до конца того сентября казаки разъезда, возвращавшегося с Приазовья, едва завидев черкасские валы, начали палить в небо.

– Никак турок до нас собрался… – перекрестился мелким крестом молодой казак Прошка Жучёнков.

– Благоду, чудаче ты… – ответил дед Черноярец. – Благоду несут…

Стоявшие на валу вглядывались в идущий намётом разъезд – и вскоре самые зоркие углядели:

– Смеются!..

– Полдня есть, чтоб поплясать, – сказал дед Ларион. – Апосля – битых считать… – здесь он сильно ткнул посохом своим в землю. – Увёл Господь от поруганья любезных своих казацких деточек!

…явившиеся вестовые, все будто охмелевшие, кричали, заезжая в раскрытые ворота:

– Осадное войско пошло вспять! Побросали барахло своё! Пушки оставили! Калечных кинули, нехристи… Бегут поганые!

Черкасские жёнки, старики, малолетки – возопили.

Вдарил колокол – и тут же как покатился с горы, трезвоня о все свои медные бока.

Гулко лаяли собаки. Со всех куреней бежали люди к майдану.

Вослед с разъездом прибыл до городка первый посланец из самого Азова-города: вынесший вместе со всем воинством девяносто три дня осады есаул Корнила Ходнев.

Вид его был – будто Корнилу высушили, как горотьбу, потом опалили, а потом высекли лозой по лицу.

От прежнего Корнилы остались лишь два чёрных живых глаза.

– …плачьте, отцы, плачьте, братья, плачьте, жёнки, – сказал Корнила: у него и голос был сипой, будто обгорелый. – Небитых средь нас нет. Есть не до смерти битые, и нас три тысячи. Сильно поранены многие, жизнь истекает из них. Есть битые до смерти, их те же три тысячи… А всё ж удержали Азов от поганства!

Тимофей Разин вернулся наутро, весь как из адова огня.

На дворе имелся у них огромный чан, туда и уселся нагой отец.

Оцепенев, застыл, недвижимый, в мыльной воде.

Отцовские глаза были закрыты.

Время спустя велел Матрёне:

– …зови сынов.

Мевлюд нагрел сменной воды.

Иван и Степан взяли по черпаку.

Старший зачерпнул и коснулся парящей воды краем ладони:

– Горяча, бать.

– Лей потихоньку, – сказал отец.

…сидел, не отирая лица и отекающей пепельным цветом бороды.

Пробитые дробью отцовские щёки были теперь в жутких ямках, куда мог поместиться пальчик младенца. На боку виднелся грубо зашитый, кривой, неподсохший сабельный шрам, вывернутый наружу подкопчённым мясом. С незажившего плеча свезена стружкой кожа. Ладони его были разбиты, как камни.

Сколько ни лили, тело отца не теряло черноту. Он будто изнутри был преисполнен гарью.

Куры копошились возле купели и бросались на выплёскивающуюся воду.

– Подайте рушники, – попросил наконец отец. – К столу иду.

Тимофей произносил позабытые им слова, и самый язык его удивлялся им.

Ходил так, будто у него были понадорваны все до единой жилы.

За столом обильно солил съестное и жевал так долго, что у Степана, искоса следившего за отцом, начало ломить виски.

Улёгшись, отец, не шевелясь и будто не дыша, проспал остаток дня, всю ночь и до полудня.

Лишь раз со вскриком уселся, шаря рукой отсутствующую саблю. Оглядел курень с бешеной мутью в глазах – и снова замертво рухнул, подняв на лавку только одну ногу, а вторую так и не дотянув: упёртая каменной пяткой в пол, она чернела сбитыми ногтями.

…в Черкасске пахло ухой. По всем куреням и землянкам готовили кутью. Начинался помин по павшим.

Выходя с одних поминок, казаки брели на другие.

В одних куренях рыдали, в иных землянках уже пели – с-под земли раздавались тягучие голоса.

Дед Ларион, перепутав помины, прибрёл в затравевший, кривой курень Васьки Аляного, которому – хоть и пробило голову камнем, и в грудь, над сердцем, не зайдя глубоко, ткнула стрела, а по виску чиркнула пулька, – ещё не пришла пора сгинуть.

Очередную жёнку свою, как вернулся, Аляной согнал прочь, и снова зажил один.

Разглядев заране, кто к нему хромает, Аляной сдвинул под икону лавку и улёгся со свечой в руках.

Ларион, войдя, сощурился, вглядываясь, где ж его место, – и, в темноте не разобравшись, кряхтя, пристроился возле покойника на пустую кадь, покрытую старым турецким ковром.

– Господи Бозе, – пожаловался он и перекрестил рот, – не то все сбежали куда?

– Пляшут на базу, чтоб никто не подглядел… – подсказал Аляной.

– Да ну? – не согласился дед, и в тот же миг шумно, как вспуганная птица, встрепенулся.

Аляной приподнял свечу, разглядывая деда сквозь мертвецкий прищур. Ларион духа не растерял. Выдохнув, вгляделся в мертвячье лицо, мерцающее в свете свечи, и засопел, раздумывая.

– …в темечко тяжко поранило, Васятка? – спросил.

– …нет, дедка, – ответил тот. – …живых зреть нет мочи.

Дед, сопя, поразмыслил над сказанным и вдруг прихватил двумя пальцами Ваську за ногу, проверяя:

– А сам ли вправду живый?

– Вот и я гадаю… – еле терпя беспощадные, как кузнечные клещи, стариковские пальцы, тянущие его мизинец набок, проскрипел Аляной.

Сразу три тысячи казаков закопали в огромном рву, на Монастырском урочище, неподалёку от Черкасска.

Ещё пахло мертвецами – иные из казаков раскисли, утратили облик, и, когда их спихивали в яму, лопались, текли.

Разом ушли под землю многие возы казачьих костей, стылые сердца, ледяные очеса, всё вповалку…

Степан шёл вдоль засыпанного рва.

Миновал полный круг – и, как заснувший, двинулся на второй, но Иван поймал за руку:

– Не кружи, – сказал.

…нудно, тягостно пел рыжебородый поп Куприян, будто собственным кадилом ведомый, и едва за ним поспешающий…

Спустя три дня старший Разин, забрав сыновей, отправился в Азов.

Шли на своей бударе, безбоязненно.

…явился, тяжело раскоряченный на холме, злой город: схожий с огромным, побитым на куски каменным арбузом.

Над чёрными, изуродованными стенами трепетали горелые казачьи прапора.

…от причала, полного разномастных казачьих судов, шли с отцом к набычившемуся почернелому Азову.

…вокруг всё хранило знаки недавнего нахожденья здесь бессчётного воинства: перерытая земля, сотни поломанных возов, поваленных, драных шатров, человечьи и лошадиные останки, огромные ворохи тряпья – несусветная помоища.

Высились размётанные в половину – и всё равно внушительные холмы, возведённые погаными у стен.

Миновали, ступая будто бы по воску, выжженные в чёрный хлам посады.

Ветер катал отсыревшую золу.

…ров, где так и лежали тела тысяч побитых магометян, был до средины засыпан землёй и забросан камнями – и всё равно выглядел глубоким, как русло высохшей реки. По тому рву, как в диковинном птичнике, ходили ожиревшие вороны, бородачи, чайки, переругиваясь на многие голоса. Над ними висели тучи изумрудных мух. Кое-где из-под земли торчали воздетые руки, оскаленные, расклёванные хари.

Прежний мост к воротам был обрушен – его наскоро чинили.

…шли навстречу, повсюду сновали, рылись в земле русаки с засечной черты, астраханские татары, весёлые хохлы. Попадались московские, выглядывающие своё, торговые гости.

Мастера, нанятые с верховых руських городов, уже сбивали новые, вспыхивающие древесной белизной, ворота.

…поднявшись на городскую, у самых врат, стену, Разины увидали руины Азова-города.

У жилищ, что крепились возле самых крепостных стен, не осталось ни одной крыши: все были разорены, как мёртвые ульи.

Азовские сады, видневшиеся то здесь, то там, выгорели. Торчали обгоревшие метёлки яблонь, груш, черешень, едва отличимых друг от друга. На задувающем ветру чёрные их ветви не двигались.

Все видимые отсюда здания были покрыты сажей, жестоко поранены, а пробоины в них были столь огромны, что в иную прошла бы и лошадь.

Высились минареты, один из которых казаки определили в пожарную каланчу.

Виднелись простреленные купола азовских церквей Иоанна Предтечи и Николая Угодника.

Из нарытых лазов вдруг являлись казачьи головы в ярких шапках: принимали кирки и лопаты, передавали наверх оружие.

Вокруг месили растворы, пилили, стругали дерево, ворочали камни. Повсюду горели костры.

По битым ступеням поднялись на смотровую башню.

Увидели в одной стороне столько расстеленной Господом от восходного края неба до заката степи, сколько прежде не видели никогда.

В другой стороне рассмотрели базарную площадь, где посреди сущего разора уже выкладывали свои товары купцы той породы, коим и чёрт не брат.

Меж базарных рядов ходили осадные атаманы Осип Колуженин сын Петров и Наум Шелудяк сын Васильев, а с ними войсковой дьяк и есаул Федька Порошин.

Осип-атаман родился под Калугой, и по роду был – русский мужик. Наум-атаман родился в Нижнем Новгороде и тоже был из мужиков. И Порошин был беглый холоп, пришедший с подмосковного имения государева стольника.

Низкорослый, неспешный, крепкий, Осип волос имел жёсткий, русый, а бороду – кудрявую, непослушную. Уши его казались прижатыми к голове так близко, словно их прилепили. Глаза были глубоко загнаны в голову. По челу его шли не только поперечные морщины, но и вдольные, делившие лоб на багровеющие шишки. Говорил Осип высоким, скрипучим голосом, как колодезный журавль.

Наум был его на две головы рослей, а бороду стриг коротко. Худощавый, рано поседевший, круглоглазый, говорил он густо, неспешно, будто каждое слово в нём должно было вылупиться из деревянного яйца. Давил из себя голос, как смолу.

Осип, сменив Наума, верховодил Донским Войском, а бывший войсковой атаман, Наум, сбирался с дьяком Порошиным и станицей казачьей в первопрестольную Москву – молить государя взять Азов-город под царскую руку свою.

…глотая ветер, щурясь слезящимися глазами, ещё не разумом, но сжавшим горло предчувствием Степан навек догадался: нет большей радости, чем имать города и ходить там хозяином.

И финики кидать в рот, медленно жуя. И купеческие ряды ждут, когда ты договоришь с есаулом, желая тебя угостить, подольститься к тебе.

Хочешь – сам володей городом. Хочешь – царю принеси в дар, как финик.

…ударил колокол. Отозвался другой. То перекликивались Иоанн с Николаем.

Казаки вернули голоса колоколам азовским.

VI

На другой день Степану в темницу занесли две корзины.

В одной – снедь: морква, луковиц и чеснока помногу, и несколько лепёшек, и сыра полкруга, и бараний бок, и вяленых лещей дюжина.

В другой – овечья шкура, тёплые шаровары и рубаха, и татарский халат, а в кармане – малый кошель, и там мелкие османские монетки.

Степан кликнул ляха. Тот, помедлив, отозвался.

– Чы жичы собе вачьпан рыбы и пляцка татарскего? (Не угодно ли пану рыбы и лепёшки татарской? – пол.) – спросил.

Лях, снова помолчав, ответил сдержанно, но неспесиво:

– Дзенкуе, ясны пане козаку. Не мам потшебы. (Благодарю, пан казак. Нужды не имею. – пол.)

Тут и Минька явился, доволен.

Стал в дверях. Цыкнул зубом, стегнул, не оглядываясь, нагайкой по закрываемой двери.

– Экая вонь тут у вас… Абидка! – крикнул нетерпеливо.

Тот снова раскрыл дверь, услужливо выглядывая.

– Хызметчилер кельсин – бу ерлери сипирип-ювуп чиксынлар! (Приведи рабов – пусть выметут здесь, вымоют! – тат.) – велел строго. – Бундан гайры, яны легенлер кетир, эскилери тешик… Тазе пичен де кетир, языхсынма… Хапыны хапатма! Ачих халсын! (И другие лохани тащи, а то текут… Свежего сена сюда, не жалей… И дверь не затворяй! Настежь оставь! – тат.)

Постоял, задрав нос, дожидаясь, когда хоть чуть протянет сквозняком.

Степан, полулёжа, разглядывал его.

Минька был нынче в огромной чалме, в турецком дорогом платье; из-под широкого шёлкового пояса торчали две рукоятки кинжалов с золотой насечкой.

– А как разговорился-то, Стёпка! – воскликнул вдруг Минька. – Со мной – дерзок! А с пашой, да продлит Аллах его безмятежные дни – запел, запел… Мыслил, ты нетчик, и на кол пойдёшь, а со своего не сойдёшь! Не передумаешь… – засмеялся Минька. – А ты хитёр, казачина!..

…в проходе раздался шумный шорох: тащили сено. Едва протискиваясь в двери, тут же бросали.

– Слушай, Стёпка… – Минька подхватил пышную охапку, прошёл к Степановой лежанке, кинул себе.

Взял, не спрашивая, из корзины дарёную овечью шкуру. Постелил и с кряхтеньем уселся.

– Скрывать не стану… – начал Минька. – Надобно, чтоб ты, хоть хром, да пошёл поскорей. Чего лекарь сказывал за то?

– Сам бы и выспросил, – сказал Степан без вызова.

– А тебе и не любопытно! – оскалился Минька. – Ты ж как мыслишь, Стёпка: сразу не сгубили – должно, желают приспособить для своих азовских дел. Получается, никакой выгоды тебе поспешать нету. Гладом не морят и держат в стенах – не в яме ж. Хоть и смердит, да в душу не задувает… Рожа твоя, Стёпка, гляжу, опала, – вгляделся Минька в Степана, – и зрак второй глядит, а то всё прятался.

Минька склонился к Степану и, щедро дыша жареной рыбой с луком, шёпотом поделился:

– Знатному мужу поведут на показ тебя. Нужда им, Стёпка, в толмаче! Да больно ты опухлый, и нога в деревяхе: дурной подарок – не войдёшь достойно, не поклонишься. Другу ногу тут же ж и поломают за такое… И мне заодно, обе. Ну?

Минька откинулся, глядя на Степана, как на базарный товар.

– Кланяться тож нельзя мне, – сказал Степан.

– С чего бы?

– Блоха с волосьев посыплется.

Минька собрал бабьи губы свои пучком, шевеля ими; так тянутся облобызать дитя.

– Как тебя расходить, Стёпка? – всерьёз спросил. – Ежели девку привести – побежишь? – Минька оскалил зубы, но не засмеялся.

Всякий раз вместо смеха Минька издавал глоткой сип, как испускающий дух.

…во дворе заскрипели, раскрываясь, ворота.

Забегала стража.

– По твою душу неверную явились, – Минька тут же поднялся, отряхивая задницу, хотя соломы на нём не было. – Нынче ожидает тя, Стёпка, великая для судьбины твоей встреча. Себе пагубу избрать, или долю лутчую, – сам решай уж.

Благообразный, с печальными глазами и бородой, шитой проседью, человек в зелёной чалме хаджи уже был в комнате, когда впустили Степана.

Ему позволили усесться на пол.

Мюршид кинул одну из подушек к Степану.

– Дедюклерим анладын? Кафир, меню ишитир мисин? (Понимаешь ли ты мою речь? Слышишь ли меня, неверный? – тур.) – спросил он.

– Бели, дуяр ве де анларым (Да, я слышу и понимаю. – тур.), – был ответ.

– Гёклери ве ери ярадан, каранлук ве айдынлуклары вар эден Аллаху теалая хамдолсун. Дедюклерими анларсун, текрар эдермисюн? (Хвала Аллаху, который сотворил небеса и землю и установил мрак и свет. Понимаешь ли ты сказанное мной, способен ли повторить? – тур.)

– Бели, ишиттим ве де анладым, текрар едебилирим (Да, я слышу, понимаю и способен повторить. – тур.), – ответил Степан.

– Аллаху теала бизи чамурдан яратты (Аллах – тот, кто сотворил нас из глины. – тур.), – бережно проговаривал мюршид каждое слово, словно обводя его языком и выталкивая наружу. – Аллаху теала хаят ичюн заман вермиш, ёлюм кюню белирлемиштир. Хамдолсун ки кыямет кюни де вардыр. Аллаху теалая инананлар тирилечектир. Кафир, текрар эдермисюн? (Аллах – тот, кто назначил срок для жизни и день для смерти. У него есть и день для воскрешения, хвала Аллаху. Все служащие Аллаху воскреснут. Сможешь ли ты повторить сказанное, неверный? – тур.)

– О бизи чамырдан яратты, хем хаят хеми де ёлюм кнюню белирлеендир. Кыямет кюню о билир. (Он – тот, кто сотворил из глины. Тот, кто назначил срок для жизни и день для смерти. Он знает и день воскрешения. – тур.)

– Кафир, ким сана тюрки окутту? (Кто выучил тебя языку, неверный? – тур.) – спросил мюршид, не меняя выраженья лица и голоса.

– Анамун тилидир (То язык моей матери. – тур.), – ответил Степан.

– Динле ве унутма. О гёкте ве ердеки Аллахтур. О оланлары ве оладжаклары билендир. Шинди дюшюндюгюню билир. Бени кандырмак истерсин, ону да билир. Ичинде олтугун кедер ве де каранлуктан нелер булаурсун, ону билир. Кафир, бени анларсıн? (Слушай же, и помни. Он – Аллах на небесах и на земле. Он знает всё. То, что ты думаешь в сей миг, знает он. И как хочешь обмануть меня, знает. Он знает и о том, что ты можешь приобрести из своего нынешнего горя и своей нынешней темноты. Ты понимаешь меня, неверный? – тур.)

Говоря, мюршид поднимал вверх обе руки и сначала как бы лепил шар, а потом вдруг сминал его. Пальцы его были белей лица. Хорошо стриженные ногти имели почти молочный цвет.

– Бели, ишиттим, анларым (Да, я слышу и слушаю. – тур.), – отвечал Степан, глядя на пальцы мюршида.

– Аллаху Теала сенин аклына гелмеэнлере де кадирдюр (Аллах способен на всё, о чём бы ни подумал ты. – тур.), – говорил мюршид, на сей раз будто взяв в руки незримый шар и медленно поднимая его к лицу. – Аллах Джелле, кулларына рахметинден нелери ачарса ону тутар, кимсе кысамаз (Никто не в силах остановить милость, которую Аллах открывает людям. – тур.), – мюршид отпустил бесшумно покатившийся по воздуху шар; пальцы его чуть подрагивали. – Аллаху Теала кадирдюр ве шерики ёктур. Ол дер, олур. Онун хюкмюнден ведахи газабындан кимесе качамаз. Догру му, кафир? (Аллах всемогущ и не имеет соперников. Он устанавливает то, что пожелает, и никто не убережётся от гнева его и не избежит его закона. Так, неверный? – тур.)

Степану казалось, что пальцев у мюршида больше, чем десять: так быстро они струились. Теперь он будто перебирал струны, и те струны рождали его покорительные слова.

– Аллаху теала биртир ве ондан башка танры ёктур, Аллах догмады, догурмады, онун тенги ёктур (Нет божества, достойного поклонения, кроме одного лишь Аллаха, который не родил и не был рождён и которому нет равных. – тур.), – говорил он; выраженье его лица по-прежнему не менялось, и голос был ровен, как ток песка в часах. – Аллаху теалая иман саадетини калбинде тек танры олан херкес билюр. Гёклерде ве Ерде ве дахи икиси арасында хюкюм Аллахьундур. Истедигини яратыр. Аллаху теала кадирдюр, она чёллер, денизлер, бозкырлар энгел дегилтир (О счастье веры в Аллаха знают все, кто очистил своё сердце через единобожие. Аллаху принадлежит власть над небесами, землёй и тем, что между ними. Он создаёт, что пожелает. Аллах способен на всё, его путь не преградит ни пустыня, ни степь, ни море. – тур.), – мюршид чуть облизнул пересохшие губы. – Християнларун «Биз Аллах эвладыыз, онун севдиги кулларыз», дедюклерини дуярым, онлар кендилерине шуну сорсунлар: «Аллаху теаала неден онлара гюнахлары ичюн элем верир?» Биз неден олтугуну билирюз. Онлар севгили куллар дегилтир. Онлар Аллахын яраттıгı ама Аллахы гёрмеи беджеремеэн инсанлардан базыларытыр. Анжак онлар дахи севгили кул олабилирлер. Сен дахи Аллахун севгили кулу олабилирсюн (Я слышал, как христиане говорят: «Мы – сыны Господа и его возлюбленные». Пусть они спросят себя: «Отчего же Аллах причиняет им мучения за их грехи?» Мы знаем, отчего! Они – не возлюбленные! Они – всего лишь одни из людей, которых сотворил Аллах, но не сумевшие увидеть Аллаха. Но они могут стать возлюбленными. Ты можешь стать возлюбленным Аллаха. – тур.), – смотревший всё время своей проповеди словно бы сквозь Степана, вдруг вперился в него так, что Степан не смог отвести взгляд. – Дедиклерюми ишиттин ми? (Ты слышишь сказанное мною? – тур.) – мюршид снова облизнул губы.

– Бели, хепсини анларым (Да, и понимаю каждое слово. – тур.), – ответил Степан тихо.

– О халде, кафир, шуны бил ки; Аллаху теала истедюгини багышлар, диледюгини кедере гарк эедер. Аллаху теала истедюгинюн ярдымына пейгамбери Мухаммед саллаллаху алыхи весселеми гёндерюр. Санчаги алтунда дурмак истеэни керим Аллах мюкафакландырур (Тогда ты должен понять, неверный. Аллах прощает, кого пожелает, и причиняет мучения, кому пожелает. Кому пожелает, Аллах воздаст за помощь его пророку Мухаммаду. И щедро отблагодарит того, кто решится встать под знамёна Аллаха. – тур.), – мюршид зачерпнул рукой незримую воду, извлекая из той воды незримую послушную рыбу, не умеющую покинуть его руку.

Чувствуя тяжёлую томность, Степан ощущал, как с перебоями, то застывая, то спеша, бьётся зябнущее его сердце.

– Кюнлер ве геджэлер бою халаыны дюшинюп эзиет чекмектесин амма бенюм сана вердюгюм хабер чок даха севинчли (День и ночь ты скорбишь и тешишь себя мыслями о своём освобождении, но весть, которую принёс я тебе, куда более радостна. – тур.), – сказал мюршид, указывая в грудь Степана тонким прямым смуглым пальцем. – Гёктеки капуларун араландугы, зинданларун айдынландугы, мелеклерин гёрюндюги, пейгамберлерин ве елчилерин гёзлеринин ачылдугы бир неджаттан бахседиерум! (Услышь же слово моё о таком освобождении, из-за которого разверзнутся небесные врата, и озарят светом темницу, и возликуют ангелы, и возрадуются очи пророков и посланников! – тур.) – он повысил голос, и комната стала тем голосом полна. – Аллаху теала инананлары дженнет бахчеси иле мюкафатландурур, дженнети ким истемез, кафирлер дахи, чюнки дженнет ебеди саадет юрдудур. Сен де саид олмак ве Аллахıн сени эсиргемесини истеме мисин? (Аллах вознаградит праведных райскими садами, ведь рай желанен всякому, даже неверному, ведь рай является обителью радостных! Хочешь ли ты радости себе, да смилостивится над тобой Аллах? – тур.)

Степан искал в себе нужные ответные слова.

– Бютюн джанлылар азап дегил саадет истер (Всякий живущий хочет радости, а не горя. – тур.), – сказал глухо.

– Сенин мюршидин оладжак ве сени хем ерде хем дахи гёкте куртараджак тарике гётюреджегим (Я буду твоим мюршидом, я наставлю тебя в твоей вере, которая спасёт тебя на земле и на небе. – тур.), – пообещал его собеседник, всё так же не меняя выражения бесстрастного лица.

Голос его словно бы опеленал Степана.

– Зиндандан чыкаджак ве гидеджексин. Герчек бир мюслюман оларак намазын кыладжаксын, Аллаха якараджаксын, ниче япылыр, сана ёгретеджегим. Рамазаны шерифте оруч тутаджаксын. Фырсат булдукча садака дагытаджаксын, бу саеде сана лазым геленден даха чогуна сахип оладжаксын. Сана хедие эдилен, башыны сокажагун о эвин бюнядына гайрет гетиребилюрсин… (Ты оставишь темницу и выйдешь прочь. Дабы оставаться истинным мусульманином, ты будешь выполнять намазы: молиться Аллаху, и я научу тебя, как. Ты будешь поститься в священный месяц Рамадан. Ты будешь при всякой возможности подавать милостыню, оттого, что будешь иметь куда больше, чем нужно тебе одному. Ты сможешь посвятить себя созиданию того дома, что приютил тебя и одарил тебя… – тур.) – мюршид снова вылепил руками призрачный, из удивительного стекла, шар, и держал его на кончиках пальцев. – …Веяхут кёле калырсын. Кёлелиги ми сечерсин? (…Либо ты можешь остаться рабом. Ты выбираешь рабство? – тур.)

Пальцы его были готовы отпустить тот шар, чтобы он разбился.

– Нет, – ответил Степан, выдохнув.

Мюршид сомкнул руки и переплёл пальцы, которые продолжали даже в переплетённом состоянии, шевелясь, струиться.

– Бен дахи сени дуйдум, сенин адина севиндим (Я тоже слышу тебя и радуюсь о тебе. – тур.), – сказал он, не выказывая голосом никакой радости. – Незжат тарикине гирмек ичюн ялнызча саг элини калдырып, нейсе ки прангасыз, дедюгими текрар етмен етер: «Ашхаду алля иляха илляллах ва ашхаду анна Мухаммадаррасулюллах». (Чтобы начать спасительный путь, ты всего лишь должен поднять правую руку, милостиво не стеснённую кандалами, и произнести: «Свидетельствую, что нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк его». – тур., араб.)

Мюршид бесстрастно и устало смотрел в глаза Степана.

– Я не могу поднять руки мои. Они переломаны воинами Аллаха, – был ответ.

VII

Казачья станица – двадцать четыре казака, заглавный Наум, – в ту зиму так и не вернулась, а пришла лишь к майским дням, переждав водополе.

Круг созвали поутру.

Собрались все выжившие в азовских осадах и не умершие в первый же год от покалечин.

Вышел Осип Колуженин – в лёгком, опоясанном тёмно-синим поясом голубом кафтане, в барашковой шапке. В руке – украшенная сияющими каменьями булава. Вослед вынесли бунчук – ореховую палку, на ней серебряный с позолотой шар, а с шара того свисал белый султан конского хвоста.

За спиной атамана встали есаулы Корнила Ходнев и Павел Чесночихин, иная старшина, булавничий, писарь и старики казацкие.

Пред атаманом и старшиной был стол, крытый персидским ковром. На столе тихо мерцала серебряная чернильница.

Поп Куприян, по своему обыкновению задирая голову, прочитал молебен. Рыжую его бороду золотило майское солнышко.

Когда он произнёс последнее «Аминь», с вала ударила пушка. Ни у одного казака не дрогнула и ресница.

– Здравы будем, атаманы-казаки! – прокричал высоким голосом своим Осип. – Вернулась в ночь станица, ходившая до Москвы. Будем слухать станичного атамана Наума, какую весть довёз он!

Наум был в потёртых, со шпорами, жёлтых сапогах, в шёлковом, с закидными рукавами и позолоченными шнурками, пропылённом насквозь зипуне.

Он заговорил горько, будто отпустив себя на волю и не страшась ничего:

– Батюшка православный государь наш… неторопко держал совет с ближние бояре! Трижды перечтя казну русскую… порешили они… не брать дар наш – Азов-город!.. А велели того заместо: возвернуть город султану османскому. Дабы с тем султаном мир государев не порушить!..

Казаки стояли, онемев. Бугрились воловьи лбы их.

– А дьяка нашего войскового, – густо гудел Наум, – Фёдора сына Иванова Порошина… посмевшего в тех советах об Азове-городе… срамить за бесстыдство бояр московских… облаяв их презренье к животам казачьим… по царёву указу, заковали в кандалы… и сослали в монастырь Соловецкий! На другой край руськой земли христианской! К ледяному морю!.. Отмаливать грех поперечного слова!..

Поп Куприян торопливо закрестился, оглядывая молящим взглядом казаков: лишь бы никто не выкрикнул какой хулы на государя и слуг его…

Тимофей Разин вернулся с круга взбеленённый. От злобы его шатало.

Держался за грудь, будто там затянули вкруг сердца жестокий узел.

С грохотом усевшись в курене за стол, хрипя, крикнул Матрёне:

– Вина мне!..

…пил, как по мелкому камню сглатывал.

…выпив, грохнул ковшом о стол. Тут же замахнулся, чтоб сбить тот ковш на пол, – но, сжав кулак, кулаком тем сдвинул ковш от себя подальше, на серёдку стола.

Сидел с минуту.

В чаше на столе были насыпаны азовские орехи. Отец начал давить их, целиком обращая в крошево.

– Блядин сын! – выкрикнул, не вынеся.

Матрёна, зажав рот, побежала из горницы прочь, выталкивая стоявших в сенях Ивана, Степана, Якушку: чтоб не слышал никто, не видел, не помнил.

…когда к Азову вновь явилось турское воинство – не застали они города. Узрели же – огромный пустырь за одинокими крепостными башнями.

Стены раскатали по камню.

Мосты разбили в щепы.

Минареты подорвали, обрушив.

…одна сажа, и пыль, и кладбище всюду…

На руинах не было даже собак.

Посреди сгарища остались лишь церкви Иоанна Предтечи и Николая Угодника.

Их казаки сберегли и окопали рвами.

VIII

…прежнюю корзину не уполовинил ещё, а тут Абидка снова занёс.

– Сирб сени унутмамыш, явур (Серб о тебе помнит, неверный. – тат.), – сказал в нарочитой строгости, а потом, поставив корзину, не пойми с чего засмеялся.

Под домотканым узорчатым сербским ковриком таилось настоящее богачество. Куль творога, от кисло пахнувшего духа которого выступила радостная слёзка. Мягкий, как бабий живот, пирог с капустой, и с рыбой ещё пирог. Вяленая телятина – на язык так и плеснуло тёплой слюною. Сербские духмяные лепёшки. Серая каменистая соль. И пузатая капустка на самом дне, от которой повеяло морозцем.

Будто за руку ведомый, Степан отломил у капустки первый листок – там ему и открылась, величиной в половину ладони, иконка.

Сердце качнуло от радости, как ребёнка на качельке.

То был Спас в Силах.

Степан оглянулся по сторонам.

Он не дышал, будто пугаясь спугнуть с ладони самую буйноцветную бабочку.

Спас тот был заключён в тройную славу.

Под четырьмя углами внешней славы были различимы ангел, телец, лев и орёл.

В средней, округлой славе виднелись престолы, поддерживающие Господень трон.

Во внутреннем, писанном суриком кристалле пребывал сам Спас: круглолицый, бесконечно истомлённый и печальный. С набрякшими подглазьями, с разделённой надвое внизу непышной, будто ногайской брадою. Двуперстно осеняющий, бесконечно непобедимый.

…перекрестился, поцеловал.

Спрятал в солому под голову.

…Минька явился сосредоточен, сух.

С ляхом не здоровался, как не видел его. Привычно уже расстелил себе овечью шкуру, уселся по-турецки. Собрал в руку несколько длинных сухих травин и начал их, безрадостно играя, надрывать по кусочку.

Степан ожидал, что меж ними отныне начнётся злая пря, – и не угадал.

– Чего я, Стёпка, вспоминал надысь… – начал Минька раздумчиво. – О том годе, когда твою мать в полон брали, у вас и церквы не было в Черкасском городке.

Степан насмешливо скосился на его смазливое лицо: до чего ж сметливый янычар.

– Не вчера родился я, – разгадал Степановы гляделки Минька, рассуждая до противности сладким голосом. – Не было, так! Ни церквы, ни часовни, ни попа. Когда ж казаки ваши донские на поиски собирались, молитву сам атаман творил. Ни исповеди, ни причастия казаки не ведали тож. Чад не пойми как и крестили. Потому: басурманкой некрещёной мать была твоя! – твёрдо заключил Минька.

Степан разглядывал оседающую в луче света пыль: Минька, махнув шкурою, поднял.

– Всемилостивый Аллах всегда был с тобой чрез мать твою, – продолжал Минька. – Половина твоей души всегда дожидалася пресвятого и великого Аллаха. Ты и в Черкасском городке, так мыслю, в татарской станице обитался подолгу, иначе б не балякал так по-татарски. Угадал ведь? Угада-а-ал… Аллах всеблагой заждался тя, Стёпка. Не упрямствуй, ни серди добрых людей. Слушай, как скажу! Новообращённый – получишь большие дары от паши! – Минька понизил голос и наклонился к Степану. – А то и от самого хана!.. А не только такое вот… – Минька ткнул загнутым носком татарского сапожка сербскую корзину.

Вдруг приосанился, вдохновлённый новой думкой.

– …а вот возвернулся ты на Дон… Казаки донские, может, прямо и не обвинят тебя в лазучестве, Стёпка… Однако ж никаких посольств тебе боле не будет! Ни в Московию, ни к ногаям, ни к мурзам калмыцким! Не хуже меня ведаешь про то: для московитов всякий пленённый – порченый человек. А какой ещё? От православной веры отпал, в церкву не ходил, постов не блюл. И всякую скверность, как и ты, по средам, и по пятницам, и в посты едал. В Русии такой, как ты, на всю жизнь больной, проказой тронутый. Не поверит те никто, что не побасурманился. Оттого что, – Минька снова понизил голос, и даже подмигнул, – и не случается здесь таких. А какие возвращаются и бают, что хранили веру, – лгут все безбожно!

Минька, бросив ободранную травину, жёстко отряхнул ладони.

– Был тут один, помню! Сын мужичий. Живучи у жидовина, веру держал жидовскую и во храмы жидовские ходил. Продал его жид. Живучи у турченина, веру держал татарскую и по-татарски маливался. Продал его турченин. Жил у греченина – и веру держал с греченином снова руськую… Ну, так его снова продали, и к эфиопам свезли теперь!.. – Минька, раскрыв зубастый рот, захохотал, не издавая, по своему обычаю, ни звука, и лишь пытаясь выдохнуть.

Сам себя оборвал, и, не мешкая, зашёл с другой стороны.

– Прежде, Стёпка, правили Русью князья, и платили дань басурманам, и были под ыми – под их единой властью. И по сей день из Москвы сюда везут дань, хотя данью считать её не желают, а именуют ноне подарками. Лукавцы! Глупцы! То не подарки, а как была дань, так и есть. Скоро Астраханское ханство, и Казанское ханство, и ханство Шибирское вернутся в Орду единую. Все города наши, руськие, уж и розданы султаном мурзам татарским! Все поделены! Всё станет по-прежнему, Стёпка. Как при наших дедах и прадедах. Когда князьям нашим жить под ханами было не в ущерб и не в позор.

– Так они ж не басурманились, – сказал Степан без вызова, а как бы раздумывая. – Князья-то.

– И-и-и! – вдруг по-стариковски пропел Минька. – Да откуда тебе знать, чего они там делали в Орде за-ради ярлыка?

Степан смолчал; Минька и не ждал ответа.

– Может, с нас всё и зачинается, Стёпка? – спросил он, глядя благостно. – Ведь одно, когда татарове приходили на Русь, а совсем иное – когда мы с тобой придём…

У Миньки хмельно засияли глаза: верно, не впервой о том загрезился.

Лях в своём углу затих, будто прислушиваясь.

Смолкнув, Минька вдруг завалился в сторону на локоть, чтоб разглядеть ляха.

Толкнувшись рукой, снова уселся.

– Спит, – сказал, посерьёзнев.

«Слов – как на пригожую вдову потратил…» – подумал Степан.

…посидев недолго, то вытягивая, как на лобызанье, то втягивая губы, Минька вдруг поднялся.

На прощанье выговорил:

– Посылок слишком у тебя. Боле не будет, Абидке скажу. Но коли захочешь – от меня принесут…

От самых дверей, не оглядываясь, но свернув голову в сторону, ещё сказал:

– Гляди, если руку вдругорядь не подымешь… Не держать тогда те ни саблю, ни поводья, запомни себе.

IX

Зима донская начиналась – с ветра, кусачего, как пёс.

По воде шла непрестанная рябь, травы бледнели, становилось всё меньше разноцветья. Степные буйные запахи вымещал вкус сырости – отсыревшей земли, сырого дерева, промокшей травы, скользких на дожде грив.

Потом, в одну ночь, сырость заедал неодолимый вкус хлада и вызревшего снега.

Сбегая по ступенькам куреня, Степан видел мохнатую ветвь груши в лёгком налёте изморози. Дон ещё льду не поддавался, зато протоки вымерзали враз.

…ещё с помёрзлых и скрипучих мостков расслышал ругань на валах. Караульные казаки, ругаясь со стен, гнали прочь незваных гостей, стояших у ворот. Гости не слушались. Бранчливая перепалка то и дело прерывалась хохотом.

Степан без труда догадался: хохлачи!

Вскоре они уже толпились у плетня разинского куреня. Хозяин, улыбаясь одной, не побитой дробью стороной лица, вышел навстречу без шапки.

Первым входил ещё пуще раздобревший телом, в жупане из тонкой серебряной парчи и в синем кунтуше, Демьян Раздайбеда. Кушак – креповый, а сабля – в богатых ножнах на шёлковых перевязях.

За ним – Боба. Не забыв имени младшего Разина, он, завидев его, засмеялся:

– Здоров, дядько! Как, Степанко, бьёт пищаль твоя?

У Бобы теперь был шрам на лбу – белый, чуть вздутый, словно через голову протянули жилу – и она обросла мягкой кожей.

Одет Боба был богаче, чем в прошлый раз: в сафьяновых, обшитым золотом сапогах, в шапке с алым верхом.

Пока отец обнимался и перешучивался с Демьяном, Боба сообщил Степану, что в прошлый месяц они били шляхту, и, вынув из сапога, показал совсем малый пистоль:

– У шляхетной ляшки под юбкой нашёл! – пояснил шёпотом, голосом почти звенящим.

Степан принял в ладонь пистоль так, словно тот нёс ещё тепло ляшки.

К ним, стеснённый, подошёл Якушка, поклонился. Боба поднял глаза и, вмиг оценив мальца, лишь кивнул, снова продолжив говорить только со Степаном.

…но за стол Боба – уселся, а двенадцатилетнему Степану ещё было рано.

Иван, зная о том, что ему тоже места не найдётся, возился в проездном сарае с упряжью, а потом ушёл к гумну точить косы.

Счастливая явленьем земляков, Матрёна ухаживала за хохлачами особенно старательно, и, если какой казак выходил в сени, ловила, расспрашивала про дела в украинных городках; иных из тех названий Степан и не ведал.

…к вечеру – будто зашедший мимоходом – Корнила Ходнев от дверей кликнул Тимофея: выдь на час.

На улице Корнила злым шёпотом говорил:

– Слыхал, что стряслось, Тимоха?

Разин смолчал, дожидаясь разгадки, – но и Корнила, бледный от злости, не спешил, а смотрел куда-то в сторону часовни, где нежданно загудел в один, будто бы случайный, удар колокол.

– Говори ж… – попросил, наконец, Разин.

– Хохлачи хвастают тем, что побили шедший с Московии на Крым царёв караван, – ответил Корнила, глядя Разину в глаза.

– Мои гости – не хвастают, – сказал Тимофей.

– И не ведают о том? – изгально спросил Корнила.

– О том не вспоминали никак, – ответил Тимофей и оглянулся на курень: там засмеялась Матрёна, и тут же раскатисто загрохотал Раздайбеда.

– Помимо караванных людей и посла нашего, сечевики взяли в полон и турского посла, – раскрыл Корнила. – Государевы послы везли грамоты к султану. Их сечевики силком отняли, доставили сюда и Осипу да Науму в сей час понесли.

Тимофей отёр мелкий крупистый снег со лба.

– А на кой? – спросил, хмурясь.

– На кой? – опять озлился Корнила. – А такая их забава… Как они рассудили, Тимоха. Государь не принял от нас, казаков, Азов-город? По той причине, должно, Войско Донское смертно рассержено на Москву! Так разобиделись мы, что пограбленный караван простим своим братам-сечевикам! Они ж нам такие браты! Крепче не сыскать! – Корнила язвил. – Когда бы наши бояре не отказались от Азова, сечевики б не явились с подобной вестью! – продолжал он. – Они б врали напропалую, что караван побили не они, а татарове!.. А теперь грамотку доставили: гляди, какие угодливые!

– А что в грамотке? – спросил Тимофей.

– А в грамотке той султану государь именует казаков… «ворами»! – ответил Корнила. – Сами сечевики, пальцем водя по свитку, зачитали!.. И я заглянул! Так и писано: де, воры мы. И ещё писано султану от государя: казаки на Дону без призора одичали, творят, что пожелают: то крымски берега шерстят, то Азов воюют… А он-де про то не ведает.

– Так и не ведает? – повторил Тимофей, нехорошо скалясь.

– Брось, Тимофей, – оборвал его Корнила. – То дело государево, как ему с османами вести дела и какие им грамотки слать. Не нашего ума то! Наше же дело – стоять крепко, где стоим. Жалованье царёво едим? Едим! Заботу свою Москва выказывает? Выказывает!..

– Корнила! – чуть пропел Разин, отирая усы от настырной ледяной мороси. – Так не шлёт же ж! Не шлёт жалованье второй год! Пороховых запасов не шлёт! Скоро пушки нечем будет заряжать! Заботу, ети нашу мать, не выказывает нам! Голым задом в сю зиму будем ногаев с валов пужать!

Корнила схватил Тимоху за плечо, тряхнул. Тот двинул плечом, смахивая руку.

– Нельзя идти на поводу у хохлачей, Тимоха! – примирительно заговорил Корнила, сбавляя голос. – Они со своей шляхтой режутся насмерть! Они с королём своим не в ладах! Так им завидно, что у нас с государем иначе! Они желают и нам той же доли! Подтравливают нас на Москву!

Тимофей несогласно крутнул башкой.

– Я не вор, Корнила, а ты сам реши за себя. А я – не вор. На Монастырском яру три тысячи схоронили – все не воры. За каждого скажу: не вор. По мне, хоть три жалованья заплати, а вором себя считать не стану.

– Не то говоришь, Тимоха, – снова оборвал, досадуя, Корнила.

– Скажи то.

– Прибывших хохлачей надо гнать с Дона! Нечего разговоры с ыми водить.

– Так, значит? – Тимофей развернулся, встав лицом к лицу с Корнилой. – …может, их ещё и Москве выдать?

Корнила смолчал, мелко рубя нагайкой порхающий у ноги снежок.

Тимофей шёпотом отчеканил:

– Москва християнскую казачью кровь – за кровь не считает.

– Царь – помазанник Божий, – ответил Корнила.

– Царь – помазанник, а кровь нашу льют – как из ведра свиньям, – сказал Тимофей.

Корнила громко втянул ноздрями воздух.

– Хохлачи с нами имали Азов, – начал Тимофей медленно, вытягивая каждое слово, как грузило из воды. – Их там в азовских камнях – как и нас смолото.

– Как и нас… – повторил Корнила. – Но ты так сказываешь, будто хохлачи заране догадались, что́ в грамоте написано, когда разбоем брали караван.

– А и не догадались, – легко и зло согласился Тимофей. – Ты желаешь, чтоб я посла пожалел, – апосля того, как московские бояре нас не пожалели?

– На том перелазе они нарочно дожидались русского посольства! – гнул своё Корнила. – Да только руський посол проследовал там за несколько дней до того. Хохлачи кинулись за ним вослед – и нагнали-таки. Они, Тимофей, даже не наживы своей ради бросились.

– А ради чего?

– А раздора нашего для, говорю ж! Чего ты не расслышишь меня никак? – Корнила уже и не слишком сдерживал голоса своего. – Хохлач – брат наш во всяком походе и всякой битве с бусурманами! Однако ж, Тимофей, знай. Дончаку всегда легче – он на своего царя хоть через раз, да оглядывается. А сечевик – под чужим королём ходит, он ляцкой проповедью травлен, и оттого веры у него нет никому. Они зарежут русского посла, чтоб проведать, что́ московский царь пишет турскому султану. Потом турского посла прирежут, чтоб разгадать, что́ у султана на уме. Следом зашлют гонцов в обе стороны – с присягами.

– Пойдём, их самих спросим – зашлют ли? – нежданно предложил Тимофей.

– Не пойду, – упёрся Корнила.

– Ты сечевиков боисся?

– Тимоха… не говори такого мне…

– Ну так пойдём?

Корнила сплюнул.

– …а пойдём.

…через час захмелевший Раздайбеда, то ли шуткуя, то ли всерьёз расспрашивал Корнилу:

– Раз ты ходил со станицей до Москвы, батько Корнила, нет ли у тя московских бояр в дружках, чтоб умолили государя принять под свою руку малороссийскую Сечь? С Киевым в придачу?

– Вы перейдёте в подданство, а як чого не по-вашему, побежите в другу сторону, к униатам своим, переговаривать наново, – насмешничал Корнила, нарочито путая донской выговор с малоруським.

– А то вы сами не бегаете, – отвечал добродушно Раздайбеда.

– Мы не бегаем, а стоим, где стояли, – отвечал Корнила, медленно поднимая руку, сжатую в кулак, – и, вдруг сильно стукнул себя по груди, там, где, невидимый, висел крест. – Казак православный токмо царю православному и может служить, какой бы вольный ни был, ибо за казацкой волей глядит всеблагой Христос, а у Христа православный царь на земле один самовластный – руський. Других нетути.

Раздайбеда и не спорил, а Боба и вовсе ел, в три слоя покрывая тёртым хреном холодец и глядя на всех смеющимися глазами.

Корнила не скрывал раздраженья.

– …на Северском Донце не ваши ли сечевики без зазрения напали на струги верховых донских казаков, пограбив и погубив их? – допрашивал он.

Раздайбеда крутил головой и крестился:

– Нет, Корнила, не мы, Христом-Богом клянуся.

– А в землях воронежских – о прошлом месяце обидели русских купцов, отняв у них всё, и утопив всех, не вы ли? – продолжал Корнила.

Раздайбеда без подвоха переспрашивал:

– А верно ль, что не ваши верховые казаки учудили ту подлость, батька Корнила? Откель можно ведать про то, ежели всех, как сказываешь, побили? Как мы будем бить православного человека, когда мы – ветвь одного корення?

– Корення… – передразнил Корнила, и перевёл глаза на Тимофея с тем видом, что веры средь хохлачей нет никому.

X

Сколько Степан себя помнил, он просыпался в радости.

Выплывало сознание, как каюк, из тумана – и сразу, какой ни была б его постель, – первые слова его были: «Господи, помилуй, как же пригоже всё у тебя…».

…в степных переходах лежали рядом вповалку браты, одежда в присохшей крови, и кто-то в полусне или бреду шептал то по-русски, то по-черкесски, то не пойми как. Он, очнувшись, думал: «Спасе мой, Спасе».

…сладко было просыпаться в стружке, в изнуряющем майском поиске, где и сон был – не сон, а чёрный обморок, и сквозь обморок всё время являлись вёсла, которые, падая, гасят звёзды, но спустя миг звёзды снова оживают и множатся, с вёсел стекая; и, ещё не открыв воспалённые, словно бы раздавленные бессонницей глаза, – слышать море, и ещё как в соседнем стружке – не плачет, чтоб не прибили, но по-собачьи, не в силах сдержать себя, скулит молодая ясырка…

…а какой трепет на душе – в час возвращения с поиска! Зной струится навстречу, облака рябят на воде. Всё больше, меж скрипом уключин, слышится голосов на берегах, а вот и колокол ударил, и звон коснулся чела…

…и все свершённые на поисках грехи уносит вспять донская вода.

…или же очнуться не пойми где, с возникшим в ушах тем самым, неделями слышимым струеньем воды о борта, – и вдруг сладко догадаться: он в курене, и курень никуда не плывёт, а он вернулся, и сундуки его полны…

…просыпаться на летних охотах, тут же слыша смирённый, освежёванный дух битого зверья, и усеянное серебряным крошевом небо, и будто сошедшееся к самой голове душное разнотравье, и первые птичьи голоса, понимаемые им так же, как понимал он разноязыкую речь базаров.

…как хорошо было пробуждаться в ноябрьские черкасские дни, когда сыплют по чакану крыш дожди, и носится ветер, вдруг с разгону толкаясь в плетни, и дрожит, завывая, терновник, и шумит вода в протоках, хлеща с размаху по сваям мостков, и прячутся собаки в конуры, громыхая цепями.

…и когда вставшая в три утра, долго молившаяся Матрёна уже готовит, и запасы рыбы, мяса, солений и дров в их удачливом хозяйстве ещё велики, и вдруг замечаешь сквозь бычий пузырь окошка: выпал снег.

…и когда от голода сводит уже не нутро, а душу, и жрать нынче тоже придётся всё ту же рыбу, – но лёд на Дону дал длинную трещину, и до мая они всё равно доживут: и Матрёна, и Якушка, и брат Иван, и отец, и Мевлюдка…

…и в марте, открыв посреди ночи глаза, лежать оглушённым капелью, стучавшей на сотни голосов. Когда вкруг куреня, рыхлый, шумно оседает снег – будто кто-то чужой, но не страшный ходит и заглядывает во все оконца. Станет, постоит. Снова идёт…

…и когда отцвёл абрикос, а в степи буйствуют горицвет и лохмач, и кружатся пчёлы над цветами, а шмели над алычой, и вечерами лягушки орут с такой силою, словно Черкасск обратился в лягушачье царство…

…или ж проснуться после хмельной ночи на крыше у дружков-ногаев в их станице на краю Черкасска, и, встречая майский полдень, снова пить бузу, сидеть с ними, с крыши не слезая, дивясь, что идущие или едущие мимо казаки, деревья, бараны, бабы, стоящий возле куреня верблюд, куры, – выглядят совсем иначе, потешней. И смеяться надо всем, путая ногайскую речь с русской, и, падая на крышу, прятаться от бредущих мимо ногайских стариков. И, сойдя, наконец, вниз, бродить из одного татарского куреня в другой, повсюду без стеснения угощаясь. И вдруг расслышать домбру, пиликающий кобыз, и увидеть, как немолодой уже ногай выкатился посередь толпы, раздул щёки, вскинул руки, издал рык и… так и остался стоять, шевелимый блаженными судорогами. Тут же в его поддержку раздаётся мычанье других ногайцев, и все они затягивают свою дикую песню – из одного, как коровья жвачка, бесконечного слова. И от немолодого ногая судороги перекидываются на других – и вот уже вокруг Степана стоят все его товарищи ногайцы, то мыча, то крякая, то вскрикивая. Раздувают щёки, вскидывают руки, во все стороны качают хмельными головами, перетаптываются на месте по-медвежьи. И, влекомый происходящим, Степан, отрешившись от себя самого, топчется тоже, скрывая за вялыми движеньями огромную силу, слыша, как переливается кровь и буза в нём, и ощущая при том, что сон его так и не закончился, и всё вокруг – марево, блажь.

…или ж очнуться в монастырских трудниках, когда надо поспешать к заутрене, и будет долгая служба, и он будет слушать пение, и любоваться на по-котёночьи пугающиеся всякого сквозняка огоньки свечей, и снова смиренно ждать, когда раскроется его сердце, и коснётся его негаданное тепло…

…ему было тепло и сейчас, в азовском его сентябре: оттого, что сено было свежим, а в корзине лежали лепёшки, и рыба, и дюжина варёных яиц, и груши, и яблоки, и абрикосы, и вдруг вопил муэдзин, и свет оконного проёма пах недавним дождём, и возможно было расслышать, как азовские бабы выплёскивают помои на сырую дорогу.

Рассвет приходил всё позже.

И переломанная нога уже не ломила, не ныла, как прежде, и синева сошла с плеч и рук, и сломанная грудина заживала сама собой, и битая голова его возвращала прежние свои очертания, и глаза – видели.

…в полдень разодетый Минька, кидая Степану обновки, торопил:

– Сбирайся, сбирайся, Стёпка…

Глядел, часто моргая, как Степан, задрав шаровары, тянет на опухшие ещё ступни принесённые им червчатые тёплые чувяки.

Вошёл молдаванин, волоча новые, как боярские сани, носилки. Полотно у них было крепкое, а не драное, а рукояти – гладкие и с коньками на концах.

Молдаванину помог уже виденный Степаном валуйский Пётр, из невольников, побасурманившийся и взятый в служки.

Во дворе ждала волом запряжённая повозка. Абидка сидел возницей.

Пётр торопливо застелил Степаново место медвежьей шкурой.

«Не то к хану повезут…» – дивился Степан, привычно не ожидая ничего, кроме подвоха.

Кухари стучали ножами. Из раскрытых кухонных дверей валил пар. Над кучей рыбьей чешуи, очисток и объедков густо брунжали огромные мухи.

У коновязи гнедой конь в дорогой сбруе обмахивался хвостом.

Журчал фонтан.

Минька довольно оглядел Степана, наряженного им, не по тёплой ещё погоде, в кобянку. Махнул Абидке рукой: трогай.

Повозка выкатила в раскрытые ворота.

Отставший было Минька скоро нагнал их на том самом гнедом.

Степан, чтоб не глядеть на Миньку, тут же, вытянув ноги, улёгся на спину.

Улочка была узка, горбата.

Пахло помоями и варёной кукурузой.

Несколько татарских женщин, несущих на головах тазы с бельём, прошли навстречу.

Игравший у дороги чумазый мальчик, завидев проезжавших, нагнал повозку и, упав на её край загорелым голым животом, болтал босыми ногами. Некоторое время он катился так, не глядя на Степана, будто тот был чем-то неживым, вроде снастей.

– Кул! (Раб! – тат.) – крикнул мальчик, сильно ударив Степана по колену, и спрыгнул прямо в лужу.

Минька, свистя, оглянулся на татарчонка. Тот ещё звонче свистнул в ответ, так и оставаясь посреди лужи.

Миновали сад: слуга, рус по виду, стоя за высокой оградой, стриг засохшие ветки черешни.

Показались вычурные, в два этажа, с многочисленными балконами и лестницами, татарские хоромы.

Проехали зелёные ворота, с начертанными на них многими белыми полумесяцами.

Близкая, открылась ставня. Из окна пахну́ло кальянным дымом.

Мелькнула белая тонкая рука: ногти были крашены тёмно-красным цветом.

Съехали с широкой дороги в сторону. Чавкая колёсами по грязи, со спуска на подъём, катили кривыми путями вдоль татарских лачуг.

Степан видел: везут в сторону Дона.

«Неужель на мен?» – думал насмешливо, сам себе не веря.

XI

В предпоследний апрельский день Степана пробудило небесное пение: вытягивая шеи, за чёрными, тягучими облаками кричали незримые птицы.

Он открыл глаза и сел на лавке.

Никаких птиц не было.

…не слухом, а существом своим осознал: городок вмиг очнулся весь. В сенцах уронила пустые вёдра выбежавшая Матрёна.

Били в котлы тревогу.

Иван кружил по куреню, сминая стеленную овчину, и безуспешно пытаясь запрыгнуть в шаровары. Яков, сидя на лавке, одевался так прилежно, словно был собственной куклой, – и только поглядывал в дверь: а где матушка, а когда придёт.

В соседних дворах заорал, загоношил скот.

Мимо куреня, надрывно крича, проскакали конные казаки.

– Беда, детушки, – сказал уже одетый отец будничным голосом.

Он стоял посреди куреня, проверяя, ничего ль не запамятовал.

Тут же колокол будто сорвался и покатился с горы, а человеческих криков, ржанья, воя, свиста стало в разы, обвально, больше.

…чужие трубы на той стороне Дона верещали так, как если бы в самом густом лесу каждое дерево обрело голос и возопило.

– Матрёну слушайте! – перекрикивая нисходящий на Черкасск ад, велел отец. – Скажет бежать – бегите, чада.

Не закрывая дверей и с Матрёной не простившись, вышел, и уже во дворе, вспрыгивая на коня, крикнул Мевлюду:

– Проломят – бегите на каюке!

Привычного «а-люб-ба!» Степан не расслышал.

– На валы пойду! – выпалил, тараща глаза, Иван, справившись наконец с шароварами. – Кто ж там явился-то?

– Смертушка, – по-взрослому ответил Яков.

…на валах городка шла свалка. Слышался непрестанный лязг, крик.

Всё ближе, накатывая, вгоняя в дрожь всю душу целиком, звучали чужие литавры, роги, цымбалы, набаты.

И лишь пушек и ружей казачьих слышно не было: пороховой запас в Черкасске закончился ещё в декабре.

Воздух сёк непрестанный свист татарских стрел. Всё чаще падали те стрелы посреди городка, утыкивая куреня и мостки, раня лошадей, скотину, казаков, баб.

Бешено лаяли во все стороны собаки. Металась домашняя птица, взлетая необычайно высоко и падая на бегущих казачек, тащивших на руках малых детей и пихавших впереди себя тех, кто мог бежать сам.

– Бросайте всё! – пронёсся охлюпкой казак, размахивая саблей. – Не сдержим поганых!..

…Степан увидел, как, завалив плетень, незнакомые воины с разных сторон окружают жилище Корнилы Ходнева.

И лишь спустя миг догадался: татарва!.. Уже пришли! Явились!

Матрёна, став посреди двора, странным, чужим, слишком высоким голосом крикнула:

– К протоке отец велел вам! На воду!..

Иван не шевельнулся. На боку его висела сабля, за спиной – карабин.

Матрёна беспомощно посмотрела на Ивана. Потом махнула рукой и некрасиво, по-бабьи, села на ледяную землю.

– …нехай нас всех тут побьют, – сказала.

Иван, зарычав, бросился к Матрёне: поднимать её.

…с базара бежали ночевавшие там торговые люди: московские – в распахнутых кафтанах, в заломленных на затылок шапках, персидские, сверкающие ошалелыми глазами, – в чалмах, эллинские, чернявые и губастые, – в шляпах с полями.

Повсюду валялись тюки с просыпанным товаром, уздечки, сёдла, гроздья ожерелий. То медно, то серебряно мигала в разгоравшихся огнях посуда, хрустел побитый хрусталь. Из пробитой бочки лилось в жирную лужу вино, пробивая в грязном песке тонкую, чёрную дорогу.

…Разины пробежали через расстеленную дорожку дорогого сукна к протоке.

В каюке их дожидался Мевлюд.

Увязавшийся за ними жеребец Ворон недолго трусил вдоль протоки, но поперёк его пути выкатилась повозка – и, сломав ось, завалилась.

Старуха несла вдоль воды кричащего годовалого ребёнка – дитя извивалось, указывая во все стороны растопыренными пальцами.

Калечного казака на бегу спихнули в апрельскую воду; он сразу канул, будто каменный.

Дребезг, лязг, визг слились в единый тошнотворный гомон: будто над адом подняли крышку. Пестрела огненными языками вода. Черкасский колокол стал неразличим и запропал в рёве.

С протоки казалось, что черкасский люд бежит во все стороны сразу, словно земля зашаталась и стороны света спутались.

Последнее, что Степан разглядел: кто-то, будто от шума, захлопнул раскрытые ставни в курене.

…толкнулись боками с каюком, где сидели дед Черноярец со старухой, их невестка, прочая разномастная сопливая Черноярцева поросль, самый старший средь которых был Ванька, а самый малой – меньше годочка, у невестки на руках; лез по матери, как по дереву, хватая её то за губу, то за ухо.

Протокой вышли на большое донское теченье. Погнали на самую средину, торопясь отстать подальше от берегов, чтоб не побили из луков.

Смертный гомон так и висел над ними, не отставая, кружа, изводя жутью.

…только за излукой – Мевлюд на удивленье ловко, хакая, грёб, – шум начал ослабевать. Лишь по воде будто бы тёк тихий гуд.

На ещё заснеженных берегах изредка показывались за камышами конные татары, но стрел не тратили.

…вскоре стал различим плеск воды. С берега раздалось стрекотанье одинокой птицы.

Матрёна смотрела в сторону невидимого уже, но дымящего пожарами Черкасска. Яков не шевелился. Мевлюд безмолвно плакал, не утирая слёз.

…Каюки и струги убегавших растянулись на несколько вёрст.

Одни отставали, другие гнали вперёд.

В рукавах и протоках расходились кто куда считал верней.

За Разиными так и шли Черноярцы; грёб Иван. Он рос длинным, рукастым, очень сильным, но в их каюке было больше людей.

Старуха Черноярца сидела, как чёрная безглазая птица.

…раздался выстрел; следом – крики; свист стрел; снова крики…

Разины пошли рукавом, уходя от засад.

Навстречу им выгребли Минаевы. Молча, как онемевшие, замахали руками, указывая на правый берег, в камыши.

Мевлюд, багровея сразу всем круглым безбородым лицом, закусив верхнюю губу, остервенело погрёб к тому берегу.

… ползком, черпая рукавами воду, братья Разины размяли посреди камыша дорожку и затянули каюк в камыши.

Влекли его всё дальше вглубь, в камышовые заросли, пока не пропали из вида вовсе.

…не слишком далеко раздался вопль и дурная предсмертная сутолока; и крики татарвы:

– Бу ере! Чек! Чек! (Сюда! Тащи! Тащи! – тат.)

…шумная суетня приблизилась.

Иван, сжав топорик, завалился на бок, ожидая…

Оказалось: Ивашка Черноярец с дедом затягивали в камыш свой каюк.

…у молодой их бабы вдруг вскрикнул – сквозь материнскую руку, зажимающую рот его, – младенец.

Дед Ларион хапнул ребёнка из бабьих объятий и тут же сунул, как полено, в стылую воду. Баба рванулась к Лариону, но дед безжалостно сгрёб всё её лицо в другую, раскорячившуюся пауком длань, сминая ей неумолимыми перстами рот, скулы, виски, как глину, другой же рукою продолжая держать младенца под водой.

Баба, теряя сознание, осела.

Спустя недолгое время дед вытащил из воды онемело обвисшую, побелевшую, в красных пятнах, клешню. Сжал-разжал кулак, разгоняя застывшую в жилах руду.

…к ночи вышли на каюке из едва проницаемой серой мари навстречу – нос в нос – казачьему, на стружке, дозору, державшему вёсла на весу, ружья наготове.

Не сумели уже ни напугаться, ни обрадоваться.

Кровь их закиселилась.

Якушка не переставая лязгал зубами.

В лице Матрёны не нашлось бы и кровинки, и губы её как растворились.

К станице Верхние Раздоры, откуда ходил дозор, татарва не пришла.

…в натопленном курене у белёной, набухшей жаром печи плоть их оживала.

Ивану со Степаном поднесли по ковшу крепкого вина.

Сжимали те ковши непослушными ладонями, лили неразличимое на вкус в стылые рты.

Под висками обрывочно застучало. Нехотя поползла красная кисельная жижа сквозь занемелую плоть.

Поднесли в плошке обжаренное, шипящее сало.

Ни пальцы, схватившие его, ни рты ожога не ощутили.

Начали жевать – глаза у братьев стали круглые, слюдяные.

Якушка всё лязгал зубами, и не мог ничего прожевать.

…укутав всех троих шкурами, Матрёна тоже, зажмурившись, выпила.

И, хоть не могла по-прежнему произнести ни слова, будто отрешившись от своего тела, деревянно пошла до хозяйки куреня в сени.

Вернулась, неся в руках сухие порты и рубахи.

Все трое её казаков безропотно разделись донага.

Матрёна развесила на печи насквозь сырые одежды.

Растёрла хлебным вином Якова, зажав его голову под мышку, чтоб не лязгал ртом. За ним – Степана, ставшего, без стыда, столбом пред ней. За ним – Ивана; и тот – дался.

…только потом занялась собой.

…крепко, потерянно спавшего Степана растолкал старший брат. Голос плохо слушался Ивана, он сипел:

– Слышь? Стёп? Шумят…

Заполошная жуть сжала сердце: вослед за Черкасским городком явились татарове в Раздоры!..

В курене трепетали лампады. Кто-то грохнул дверями, выбегая.

Матрёна с Якушкой спали в соседней землянке: надо было скорей разыскать их, не потеряться.

Всё происходило будто в тягучей одури.

Похватали высохшие кафтаны, влезли в тёплые рукава.

Ткнувшись друг в друга, стали на крыльце.

Горели, расплёскивая языки, факелы. Огромные тени проносились по лужам. Тоскливо, умученно ржали во тьме лошади.

Не стучали тулумбасы, не взвывали трубы, не громыхали ружья, не свистели стрелы, – не звучало того отчаянного хора, что со вчерашнего дня так и клокотал в голове.

Никто никуда не бежал.

Шла перекличка.

– Прокопий!

– Тута!

– Мартын!

– Слышу!

– Агей!.. Агей!

– …с лекарями Агейка!

– Емельян!

– Здеся!..

…двинулись на близкие голоса, к мятущимся теням.

Всё было как длящийся, обморочный сон.

Возле прокричали:

– С Черкасска!.. Горсть и ещё полгорсти! Вернулись! Засадной отряд! Весь день кружили с татарвой по степи!.. Насилу отбили их!

– Батька, батька, батька… – повторял беззвучно, одними губами, Степан, пробираясь меж присталых лошадей и задирая голову.

…грязные бороды, бесноватые глаза…

…лошадиные морды в кровавой пене…

Отец окликнул сынов сам.

Он был на чужом коне. Без шапки. Дробные выемки в изуродованной щеке забиты грязью.

Смотрели друг на друга так, будто виделись жизнь назад.

– …здесь? – спросил Тимофей, чуть склонившись и вглядываясь сыновьям в лица. – …Яшка с вами?.. Матрёнушка?..

XII

…по конскому ржанью, по густеющему навозному и сенному духу догадался: везут на конный торг.

Минька подмигнул:

– Пособишь подобрать лошадку, Стёпка? У вас, слыхивал, добрые базары в Черкасске… Ногаи пригнали утрось табун отборный. И кызылбашские люди торгуют, а у них товар случается – эх!..

…азовский конный торг был вынесен за городские стены.

Проехали мимо Дона, такого близкого, но дотянуться к нему было – как до матери во сне.

Издалека гладь водная казалась недвижимой. Камыш на том берегу был выжжен. Далеко виднелась степь, и над ней – несчётные облака. Над тем берегом висел беркут.

У конного торга стояли в ряд несколько едален и кофеен.

В гостевых клетях шумели.

Пахло жареной камбалой, овечьим сыром, зеленью, бараниной.

У кофеен, под открытым небом, сидели множество людей в тюрбанах. Одни курили кальян, другие дремали.

Неподалёку виднелся прогон, через который, верша счёт, загоняли лошадей.

Указывая путь повозке, Минька первым заехал в раскрытые ворота с той стороны, где торговали ослами.

Торговцы в татарских халатах сидели подле ослов на сене. Многие пили кофе. Высокие кофейники стояли тут же.

Миновали загон с пастушьими собаками. Собаки, безучастные ко всему, спали; лишь две молча бегали вдоль изгороди.

Степан примечал ногайские, турские, черкесские, славянские, греческие, кизилбашские, ляшские, сербские, цыганские лица и платья. Тюрбаны, замшевые калфаки, матерчатые буреки, башлыки, шубары, валяные колпаки, папахи, рогатовки, тюбетейки, – всё здесь мешалось, как в грибной жарёхе.

Разноязыкие выкрики были понятны ему.

Меж рядами ходили толмачи, громко предлагая помощь:

– Чингенелернен, ногайларнен, эрменилернен хонуша билирим! Кельдиниз эки аяхла, кетерсиз дерт аяхла! (Говорю с цыганами, с ногаями, с армянами! Пришли на двоих, уйдёте на четырёх! – тат.)

– Хандлюе для ляха, для русака, для вшелякего словэна, волоха и булгажина! В блонд не впровадзе, скшивдзичь не позволе! (Торгую для ляха, для русака, для всякого словена, для валаха и болгарина! Не введу в обман, в обиду не дам! – пол.)

Минька часто останавливался.

Минуя низкорослых, пузатых ногайских лошадей, смотрел иные породы. Не отвечая на поклоны и таратористую речь торговцев, призывал Степана разделить с ним радость.

– Взгляни, Стёпка! А?.. – кричал, и тут же торговцу: – Да отстань ты, рожа неумытая… Аз сам себе сынши. Заморенная, гляжу, кобыла твоя! Через кудыкину гору, что ли, довёл её сюда… Всех, кто навстречу шёл, обогнал на ей?.. Собаке оставь на праздник!.. Во-о-он к той пойдём приценимся лучше, слышу, зовёт меня. Стёпка? Слышишь, что зовёт?

Степан перетерял и перегубил лошадей несчётно, и хоть всякую бурушку свою и каурушку помнил, и прочих соловых, и буланых, и гнедых, и вороных тож, – но прикипать сердцем отучил себя. Однако восторг втайне всё равно настигал его, когда видел, как по тонким и сухим ногам лошадиным пробегает лёгкая дрожь.

Минька из притороченной сумы достал морковь – и сразу, криво сцепив пальцами, три крупные морквы кинул Степану:

– Сам не съешь всё, тебе ещё дам, побалуй лошадок-то, до какой дотянешься. Пусть погладят тебя губой, Стёпка!.. – Минька, наскоро отерев рукой морковку, с хрустом откусил, жмурясь, начал грызть.

…тот вороной, что привлёк внимание Миньки, был не ногайский, а кызылбашский.

Конь будто знал, что им любуются. Чуткие его уши в стоящем гаме, верблюжьем рёве, ослиных воплях различали всё, что касалось его: окрик хозяина, близкие удары хлыстов, раздававшийся поблизости собачий лай.

Спешившись, Минька подошёл к нему на чуть пригибающихся от восхищенья ногах. В холке конь был с него ростом.

С наигранным неудовольствием вороной пошёл по загону кругом, без упрёка неся сухую, точёную голову с удивительно прямой линией лба и переносья.

Минька следовал, как привязанный, вослед.

Угостил коня морковкой. Тот пошёл за ним, благодушно фыркая, изящно переставляя стройные, с длинными бабками, тонкие ноги. Минька зарделся.

– Стёпка, ты разглядел? – крикнул, оглядываясь на повозку. – Вот коник! В нём же руда бриллиантова течёт! У него, видно, Горыныч Змей в отцах!

…на подошедшего продавца, опознавшего русскую речь, и воскликнувшего – «Добырый! Кароший!», – Минька глянул хмуро, разговора не поддержал.

…сделали полный круг по торгу.

Минька вспотел, накричался.

Наскоро влюбился ещё в одного, валашского жеребца, и тут же к нему охладел за злой голос.

У ворот, перекрикивая оголодавших ослов, нагнулся с коня к Степану:

– Берём? Того? Змея сына Горыныча?.. Кня-а-ажеский!

Степан молча пожевал губами: не его торг.

…Минька кликнул сидевшего при воротах татарина – видно, ему знакомого. Тот споро подбежал. Склонившись, Минька долго пояснял: какого, за сколько.

– Артык олмаз, бак! (И не больше, гляди! – тат.) – крикнул вослед.

Дожидались в каменном караван-сарае, где Минька заказал овечьего сыра с бараниной.

Нетерпеливый, жуя на ходу, вышел на улицу, будто и не волнуясь, что Степан сумеет уковылять или с кем перекинуться запретным словом.

…едва оставшись один, Степан поднял голову, чтоб оглядеться, что здесь за люд; сразу поймал на себе острый пригляд татарчонка, стоявшего неподалёку. Неотрывно, как суслик, он глядел на Степана.

…когда час спустя Степан, придерживаемый возницей, усаживался в повозку, там лежали: чёрной кожи седло, изукрашенная сбруя, боевые стремена, потник, попона.

Минька, стоя у повозки, всё перебрал, перетрогал, помял, понюхал.

Остался предоволен.

…в тюремном дворе, привязывая восхитительного кызылбашского вороного к столбу, Минька говорил Степану:

– Ты пока посидишь, а он тебя дождётся тут. Голос запомнил его? В окошко слушай, как зовёт. Как пожелаешь выйти, он и тут… Имя сам дашь, али мне?

Степан сидел на краю повозки, дожидаясь молдаванина, и покачивал больною ногой.

– Всё гадаю… – ответил. – Тебя самого-то как звать, Минь?

Минька прищурился, решая. Собрав брови и посуровев голосом, сказал твёрдо:

– Мехмет. Мехмет моё имя.

– Султанское, – уважливо кивнул Степан. – Здоров будь, Мехмет… А меня как звать станут – подобрал?

Минька не слишком доверчиво оскалил одну сторону рта, вглядываясь в Степана. Решившись, вкрадчиво предложил:

– Сулейман?

– Мыслишь, так? – Степан задумался.

Минька молчал, выглядывая в Степановых глазах насмешку, однако веря ещё в удачу.

Задрав в темнеющее небо голову, где летала чайка-хохотунья, Степан погрезил:

– …встретились два казаченьки, Мехмет один, другой Сулейман… Песню б такую сложить, да?..

Минька проморгался.

– Никак, потешаешься? – спросил.

…молдаванин спешил к повозке, волоча носилки.

Кызылбашский конь прядал ушами, слыша перестук рукояти носилок по дворовому камню.

Глава третья

I

И открылось ещё одно.

Сколько бы ни было смерти, жизни всегда остаётся на семечку больше.

Даже когда выгорело всё – проглянет зелёный стебель посреди липкого пепла.

В очередном мае, получив государево жалованье, длинным, гружёным караваном потянулось казачество на оставленные черкасские островки.

Везли те струги три сотни казаков с Монастырского Яра и самого Черкасска, выживших тогда, в ночь адову. И с ними шли с верхних станиц казаков три сотни, решивших уйти на низ. И ещё три сотни было решивших оказачиться пришлых с украин руських и литовских.

И сотня нанятых работников с Воронежа, и с иных городков.

На месте поджидали их дозорные, да караульные, да работные люди, сплавлявшие по Северскому Донцу и Дону лес до Черкасска.

Городок явился глазам, как оставленный на год пир, растасканный птицей и зверем.

То, что не пожрал пожар и не разметали татаре, – унесло водополе.

…собрали первый круг.

Вынесли знамёна.

Вышли Наум и Осип, есаулы и старшина.

В праздничном облачении, с тяжёлым нагрудным серебряным крестом, торжествующий поп Куприян отслужил молебен, испросив у Господа сберечь от нового поруганья столицу казачью. Вразмах обдал кропилом казаков. Богомол Ивашка Черноярец катил за ним на возке бадью с освящённой водою.

Раскопали подвал войсковой избы. В подвале так и сидел на цепи казак-конокрад, мертвец в лоскутах шаровар. Нательный крест его на серебряной почерневшей цепке налип к грудной кости. Христос сторожил его живого во всех муках, а теперь оставался и при упокоенном.

Тужь о случившемся позоре выбил из сердца первый удар топора.

Ещё час – и заколотила в сотню топоров новая черкасская жизнь. Понёс по сырой земле ветер первую смешливую стружку.

К вечеру черкасский пустырь обратился в стан.

Свиньи, коровы, лошади, собаки, козы паслись вперемешку.

Дрались, не зная своих участков, молодые петухи.

…всяк вернувшийся черкасский казак помнил свой баз и свою горотьбу.

След в след протаптывали казаки свои прежние тропки.

Спешно ставили на прежнем месте часовенку.

Возводили мостки, тревожа одичавшую лягушачью братию.

Вода убывала – жизнь прибывала.

Кладбищенские мёртвые, пережившие одиночество, ликовали, заслышав голоса живых. Павших негоже оставлять надолго: у них свой страх.

Живые пугаются мёртвых, мёртвые тоскуют без живых.

…к вечеру второго дня казалось: то, что казаки не поспели отстроить, – подрастает само.

Спали по три часа, но стук топоров не смолкал и в ночи.

Костры горели непрестанно, дразня степное зверьё.

Явился вдруг рубленый город: деревянная стена вкруг, а смотровая башня – выше прежней.

Бабы безжалостно чистили бьющуюся в руках рыбу.

Дед Ларион Черноярец покрикивал на внуков. Молодая баба, потерявшая дитя в апрельской воде, ходила брюхатая другим.

Корнилы Ходнева служки ухитрились в протоке притопить целую лодку, полную добра. Теперь Корнила вытянул её.

Тимофей тоже раскопал загодя прирытое: кувшин с камнями да монетами.

От всего разинского двора сохранились – груша да свая.

Едва было закончено с часовней и раскатами, Тимофей заложил по серебряной монетке под четыре угла и приступил к стройке куреня.

Татарин Мевлюд, пятнадцатилетний Иван, четырнадцатилетний Степан, Якушка да два воронежских работника: всё ладилось.

Васька Аляной, наскоро сотворив себе шалаш, обмазав стены кизяком, покрыв крышу бурьяном и поставив земляной стол, заключил, что до следующей большой воды ему иного не потребуется, – и отправился к Разиным.

– Ак-ку-у-уля… что шьёшь не оттуля? – то приговаривал, то покрикивал Аляной, сидя на стрехе.

Тяжело проболевшая зиму Матрёна снова смеялась и говорила без умолку.

Курень ставили на сваи вдвое выше прежних. Выкрасили стены жёлтой глиной. Вдоль куреня возвели балясник, который Аляной назвал галдареей.

Горницу обили досками.

Отец развесил на стене саблю, пищаль, пистоли, пороховницы, дорогую конскую сбрую. Жильё ожило, засеребрилось.

…когда первый раз в пахнущем новью курене накрыли на стол, Аляной, углом поставив выгоревшую бровь, посетовал:

– …ежли татарове пожгут в сей год – крышу переложим, как я сказывал.

– Чтоб тебя, Васька! – замахнулась тряпкой Матрёна на него.

Аляной не шелохнулся, и только заметил, косясь на Тимофея:

– У тебя баба дерётся, гляжу.

…семь дней спустя по прибытию, 417 казаков – в том числе Разин-отец, побратимы его Аляной, Вяткин и Корнила Ходнев – на шестнадцати стругах ушли к Азову.

То были самые утешные поиски из многих памятных. На третий день взяли под Азовом три каторги с товарами. На шестой, погромив ногайский улус, захватили 807 голов ясыря, а к тому по три тысячи овец и лошадей. На десятый вернулись – ни погибших, ни пораненных средь казаков не оказалось.

День пробыв дома, Тимофей отправился с артелью рыбалить; сынам же велел идти на достройку пережабин, проточных мостков.

…едва завершили – Матрёна напомнила за отцов наказ рыть ледник.

Мевлюд с воронежцами тем временем возводили амбар, котух, овчарню, птичник.

Степан с Иваном исхудали. Неутомимая самогуда Матрёна – и та притомилась.

Иван в какой-то день затосковал: из работы любил он лишь ту, что берётся нахрапом. Отлучившись на час, сгинул до ночи.

Вернулся – словно охмелелый, и глядел маслено.

Провозившись с ледником в одиночку, Степан озлел. Толкнул стоймя Ивану лопату, сказал:

– Я посижу.

Иван копнул прямо у ноги землицу – и хитро спросил:

– Батька не вернулся? А то я видал артельных… Тут уже.

Степан высморкался в сторону.

Не столько из чувства вины – Иван виниться не умел, – сколько ведомый блудливой затеей, с прищуром глядя на брата, старшак предложил:

– Ясырку хочешь?

Степан смерил брата взглядом и твёрдо ответил:

– Хочу.

Молодой казак Прошка Жучёнков допускал к своей ясырке за два ковша вина.

Братья прошли Черкасск наискосок в сторону кладбища, неизменно здороваясь со всеми: Иван – громко, Степан – куда-то запропавшим голосом.

В груди его клубилась духота.

Встреченные овцы, будто про всё догадываясь, став на месте, блеяли вслед. Чужие собаки трусили подле, словно им посвистели.

Когда подходили – из землянки выкатились двое расхристанных малолеток с вялыми улыбками на взмокших рожах; первый из них на ходу подтягивал шаровары. То ли голутва работная, то ли не пойми кто… Разины их не знали.

Оба малолетки были босы. Ножей при них не имелось.

Из кустов вылез третий, такой же голота.

Степан сильно прихватил Ивана за локоть и негромко сказал:

– Иду мимо. Так? Не стану.

Иван не перечил.

…неприметно свернуть в сторонку не вышло – и, пройдя совсем недолго, услышали краткий усмех за спиной: де, испугался нагой ясырки.

Томность разом сошла со Степана.

Развернулся и пошёл к тем троим. Иван тут же.

За три шага Степан внятно сказал: «Мир на стану!» – и, выбрав самого высокого из троих, одним ударом сшиб с ног.

Иван сгрёб второго и бросил наземь.

Третий, отступив на шаг, глядел без страха, переводя взгляд с брата на брата.

– Я не насмешничал, – сказал он спокойно. – Не трогте: буду бить насмерть. Вы ж Разины? Я – Кривой.

– А так вроде ровный, – сказал Иван, скалясь.

– Серёга Кривой, – упрямо повторил молодой казак.

Левый его глаз был будто тронут голубою слюдой.

– Тащи ясырку сюда, – велел Иван.

– Она ж нагая, – сказал Кривой.

– Ну так сбрось ей свои шаровары.

– Не пойду, – сказал Кривой. – Сам тащи.

Тот, что был сбит Степаном, мял ладонями скулы, будто прилаживая их в прежнее положенье. Сплёвывал в ладонь, глядя, есть ли сколки зуба. Отирал ладонь о землю.

Брошенный Иваном поднялся и помог встать второму. Ни на кого не глядя, они пошли в сторону Дона.

Один оглянулся и крикнул:

– Поквитаемся теперича!

Степан подумал, не крикнуть ли чего вслед, но, вдруг раздумав, решительно скатился в землянку.

На земляном полу, поджав ноги под себя, держа в руках скомканную рубаху, сидела молодая ногайка.

Не обернувшись на вошедшего, прикрыла голову рукой. Рука та, дрогнувшая грудь, живот – всё было в налипшей земле.

Хотелось тронуть ту руку, увидеть девку в упор.

…тряхнул головой, полез наверх.

Погребовал чужим ясырём.

II

– Ти су инэ пьо эфколо, Козаке, пэс му, на милас ста Эллиника и ста Татарика? (Как тебе проще, скажи, казак. Говорить по-гречески или по-татарски? – греч.)

Советник паши – безбородый смуглый грек в татарском халате – выглядел всё таким же бесстрастным, как и в прошлый раз. Сегодня они были с Разиным вдвоём.

– Татар тилинде энь эйи атлар аххында лаф этмеси, эфенди (По-татарски лучше всего говорить о лошадях, эфенди. – тат.), – сказал Степан.

– Ке ста Эллинка я тон Тэо? (А по-гречески – о Боге? – греч.) – спросил грек.

Степан разглядывал его: острый, в тёмной щетине подбородок, тонкий, с горбинкой нос, подвижные губы. На длинных, желтеющих, в чёрном жёстком волосе пальцах – несколько перстней с малыми камнями.

Грек решил, что Степан не понял вопроса, изготовившись его повторить, – но Степан опередил:

– Амартия на милас этси аперискепта я тон Тэо. (Грешен для суесловий о Боге. – греч.)

Грек потёр глаза, словно невыспавшийся. Затем поиграл бровями, возвращая себе остроту зренья.

– Тогда на языке твоих племён? – медленно выговаривая каждое слово, спросил грек. – О чём глаголит язык Руси?

– На моём языке лучше молчать, – так же медля, разделяя каждое сказанное слово, отвечал Степан.

Советник паши глядел на него, не двигаясь: так порой глядят на змею в траве или на большую птицу.

– Твоя голова – лепо. Очеса раскрылись, – сказал грек.

– Меня врачует добрый грек, – снова нарочито неспешно, чтобы его понимали, ответил Степан.

В знак согласия советник дважды качнул головой.

– Поведали, тебе был дар: конь вороной, – говоря, советник пожимал перстень на правой руке большим и указательным пальцем левой.

– Пока я в темнице, можно подарить мне всех зверей земных и всех птиц небесных, – ответил Разин. – И дарящий не потратит ни рубля.

Грек поднял правую руку, открыв ладонь:

– Паша не обманет тебя. Ты сможешь забрать свой дар.

– Я могу забрать свой дар. Потом правитель может забрать свой дар, – ответил Степан.

– Господь может всё забрать, – сказал грек.

– Верные слова, эфенди, – Степан склонил голову. – У казака может забрать только Господь.

Грек помолчал, раскладывая услышанное в сознании.

– Мюршид спрашивает: как твои руки? Он придёт ещё, – сказал грек.

– У меня есть мюршид. Его зовут поп Куприян.

– Он придёт ещё, – повторил грек, словно не расслышав ответа.

Некоторое время грек смотрел Степану в глаза.

– Тебя казнят, – сказал он бесстрастно.

– Тебя же не казнили, эфенди, – ответил Степан.

– Хочешь щербет, казак? – грек кивнул на кувшин с напитком, стоящий на столике.

– Спаси Бог, – сказал Степан и потянулся за кувшином.

– Мана бабан аххында тариф эт, эм анан аххында. Не хатырласан – эписини. Татарджа айт, казак (Расскажи мне про отца и про мать всё, что помнишь. Говори на татарском, казак. – тат.), – сказал грек, глядя, как Степан наливает себе щербет.

Тимофей пошёл по следам отца своего Исайи.

В первом же поиске, близ Азова, повстречали торговых людей из Керчи. Оставив корабль, торговцы шли на малом сандале до азовского базара за товаром.

Налетели из камыша; сандал пограбили, кто принял бой – побили, кто запросил пощады – полонили. На другой день, близ Азова, в Окупном яру, запродали ясырь жидам с Таврии.

Тимофей вернул ссуду на оружие, что брал у домовитого казака, и остался в прибыли.

В то же лето Тимофей с малым числом казаков отогнал табун лошадей в триста голов и гурт скота у ногаев.

Разом оказался при деньгах; добытое – не пропил.

На новых поисках казаки обогнули крымску землю, и пограбили город, именованный ими Козлов, хотя названье его было Гезлёв. В том городе пленили мурзу.

Тимофей был средь тех 320 казаков, получивших за мурзу тысячу лошадей и к тому тысячу золотых выкупа.

Жену Тимофей добыл в бою на крымской галере, в месяце июне.

Бывших при ней слуг и братьев Тимофей с Корнилой и Васькой Аляным порубали на парные ломти.

При дележе зипунов Тимофей отказался от рухляди да барахла, ткнув в девку: мой дуван – вот.

Хороший ногайский конь на Дону стоил три рубля, девка – с десяти и выше, лепая девка – пятьдесят. Если у ясыря отыскивалась знатная родня – басурманку могли выкупить из полона и за пятьсот рублей.

Родня Тимофеевой ясырки явилась скоро. В Окупном яру Аляной с Ходневым запродали родне сначала даду – няньку пленницы, да так дорого, будто та усатая дородная бабка наполовину была из золота.

Когда ж спросила родня ответа за девку, сказали им: а ясырки той нету, оттого что уже сторговали её купцу на Русь, имя же его не ведают.

Пленнице своей, немой и холодной, как рыба, Тимофей сказал: будь со мной, не то отдам в другие люди – начнут мять, пока не выдавят всю мякоть, как из виноградины.

Та не поддалась и возлечь с ним не пожелала.

Выпорол её нагайкой – те меты носила с тех пор от виска через скулу, посреди лба, на руках.

Похворала – и зажило.

Первенца, наречённого Иваном, крестил год спустя только объявившийся в Черкасске младой, но уже вдовый поп Куприян – рязанский, с ряжской засеки. Пособлял ему дьячок Анкидин, тоже рязанский, но со Скопина: прибыл на Дон для розыска племянника Архипки, и, пока тянулись тщетные поиски, прижился.

Расспросив Степана, грек отпустил его.

Во дворе, раскорячившись, стоял эмин, опираясь на изукрашенные посохи.

У его ног лежал, раскинув руки и выставив к небу повялую бороду, косматый невольник.

Степан признал лежащего – раз тот таскал его на носилках.

Тут же стоял жид, бывший тогда вместе с косматым.

Стражники, проверяя, умер ли косматый раб, изо всех сил ударяли его палкой по утробе. Удар звучал то туго, будто по мешку с мукой, то гулко – как по пустому бурдюку.

Не в силах сдержаться, хотя и косясь на эмина, стражники давились смехом. Эмин же стоял суров и серьёзен.

Кивал, чтоб снова били. Глядел на косматого, как рыбак глядит на воду с мелко трепещущим поплавком.

Косматый всё не оживал, вводя эмина в разор.

При всяком ударе жид вздрагивал и поднимал руку, чтоб прикрыться, и продолжал смотреть из-под локтя.

Переставив поудобнее широко разнесённые ноги, эмин воткнул один из своих посохов косматому в раскрытый рот – и опёрся всем немалым весом, вслушиваясь склонённой головой, не раздастся ли стон сквозь зубовный хруст.

…Степан, ведомый Абидкой, хромая, прошёл мимо.

Никто и не глянул на него.

III

В сентябре, на второй седмице, четырнадцатилетний Иван уговорил на ласку чужую ясырку. Отплатил монеткой, срезанной с ногайского платья, доставшегося отцу по дувану.

Ночевали в скирде. Покурив трубочку, Иван ту скирду поджёг.

Начавшийся дождь огонь притушил – и пожар не занялся.

…сено оказалось Минаевых.

Ивана били на майдане ослопами.

Пока стегали брата, Степан стоял у повозки, отсчитывая удары и теребя в руках вожжи.

Когда закончили, подогнал коня. Кинулся пособить брату – но тот отмахнулся; кривясь, завалился на бок.

Возле куреня сыновей встретил отец, на майдан не ходивший.

– Грузи сено, вези Минаевым, – велел и воткнул перед Иваном вилы.

Отцовская, в яминах, щека подрагивала.

Иван, кривясь, сполз с повозки и взялся за вилы – не столько чтоб выдернуть из земли, сколько затем, чтоб не упасть.

Отец развернулся и пошёл в курень. Степан один миг думал, что Иван сейчас метнёт отцу вилы в спину, и нарочно шагнул вперёд, став посреди.

…вдвоём Иван со Степаном свезли сено, но Минаевы всё равно остались в обидах.

У них было девять чад – больше всех в черкасском городке, и, на удивление, никто не помирал.

…уже в зиму, в январе, к Разиным явился сопливый, дурашливый сынок Минаевых, Фролка. Поклонившись, прогнусавил, что жрать ему нечего, но батя говорит, что его каша – у Ивана Тимофеева с Разина куреня.

О таких казачатах говорили: с бусорью.

Иван, четвёртый месяц маявшийся плохо заживающей спиной, скосился на зашедшего, лелея твёрдую думку надорвать ему при случае ухо. Иван знал, что казачонок тот – вовсе не убог.

Отец Тимофей позвал Фролку к столу:

– Сопли только вытри. А то на тебе скакать можно: поводья уже есть.

…на прощание велел:

– Ещё раз, обжирала, заявишься, – кнута выловишь.

– Всё подыхать, – беспечно ответил Фролка, длинным и подвижным языком облизывая ложку.

Как водилось у казаков, со своей пришёл.

…день спустя случилось ожидаемое с первого дня, как казаки вернулись в Черкасск.

Принёсся, взметая клубы снега, разъезд.

Застучали в котлы.

Вестовой голосил:

– …числом в три тысячи! Азовские люди! При них ногаи и черкесы!..

Со стен было видно, как с три сотни казаков поспешно, по промёрзшему Дону, перешли на другой берег – и направились в московскую сторону.

Сняв шапку и прижав к груди, на стене стоял дед Ларион.

К бороде его поналип снег.

– Помогай, Господи! Длись, жисть казацкая! – сказал он.

На стены выводили малолеток, чтоб идущие зрели казацкое многолюдье, коего не было: в городке оставалось менее семисот казаков, остальные – старики, бабы…

Вездесущий Фролка Минаев вертелся тут же, пихая старшего брата:

– Снаряжать буду… Слышь? Буду снаряжать. Так?

Иван сбил снежок до каменной крепости и скоблил зубами.

Смотрели в ледяную степь, пока ещё пустую и одинакую, как разлитое молоко.

Ожиданье тихо сосало сердце.

Прибежала баба Минаевых.

Фролка улёгся в утоптанный снег и, лёжа, показывал розовый от холода, крепко сбитый кулачок брату.

– Фролка на стене? – кричала баба. – Кати его сюда, латрыгу!

…оглянувшись на бабий крик, Степан увидел городок будто обострившимся зреньем.

Под стенами кипятили чаны со смолой. Пепел поднимался к небу, сшибаясь со снегом.

У ещё пахнущей новым срубом часовни шёл молебен. Рыжая борода Куприяна казалась грязно-белой.

Топились печи в нескольких куренях.

Фроська Вяткина, не слишком поспешая, шла от колодца с коромыслом на плече.

На мостках играли мелкотные казачата.

…притрусила к стенам рассёдланная рыжая лошадка – и тут же поскакала, занося зад, обратно…

…по стене бежал, косолапясь, сотник Ермолай Кочнев.

При виде Ермолая мелкий Фролка вскочил, и, рук не поднимая, вытянулся, насколько смог.

Походя, Ермолай взял его за шиворот и спихнул вниз, к матери, сразу начавшей орать на него; в ответ Фролка отвечал матюками.

…бежать городок не смог бы – не было к отходу заготовлено столько саней.

Казаки буднично ждали своей судьбы.

…когда, спустя три часа, стали различимы татарские, ногайские, черкесские лица пришедших к городку, на стену вернулся дед Ларион: в бараньей шкуре, повязанной у шеи шнурком, подобранный, при сабле, с пищалью, чей замок был накрыт суконным полунагалищем.

– Ну что, детушки? – спросил. – Не всех порешили нехристей?.. – и сам себе ответил, вглядываясь в подступающее войско: – Ой, да есть ещё маленько, дедка, не жадуй.

…взорвались воплями сотни труб. Звук был столь чудовищен, что даже снег, казалось, остановил свой лёт, цепенея. Застыли, бледнея от ужаса, малолетки на валах.

Ларион же, поджигая жагру, даже не поднял головы. Не отвлёкся и когда взметнулась первая сотня стрел, и тошнотворный взвой их смешался с воплями труб. Дед неспешно засыпал порох в ствол пищали, заложил пулю, забил, утрамбовал пыж.

Скосился без удивленья на южную стену, видя, что там татаровя уже бегут по льду. Насыпал запальный порох на полку, закрыл полку. Поднял бровь, когда с южных валов ухнули казацкие пушки.

…над теми валами повисло, словно бы сжирая падающий в него снег, чёрное облако.

…с майданной площади, ведомая Корнилой Ходневым – разодетым в заметный лазоревый зипун, в соболиной шапке с бархатным верхом, – к южным стенам ушла рысью сотня конных.

Ещё две сотни так и стояли на месте. Иные лошади танцевали, волнуясь, но казаки оставались бесстрастны. Многие покуривали. Изредка переговаривались, различая на слух, какие пушки притащила за собой татарва.

…по тем валам, где дожидали натиска братья Разины и прочие малолетки, и другие, помимо деда Лариона, старики, всё чаще били лучники. Стоявшие на донском льду, поганые мал-помалу подходили.

Тем временем на другом берегу раскидывали шатры.

Повсюду навтыкали длинные пики с конскими хвостами и кожаными лентами на концах. Пик было так много, что самое вражье войско казалось растянувшимся во всю степь.

Всё подъезжали и подъезжали запряжённые волами повозки.

Едва стихали орущие у южных валов трубы, тут же слышались повсеместный колёсный скрип, окрики погонщиков, будто и не глядевших на зачинающуюся брань.

Соскакивая с повозок, спешивались «чёрные люди», шедшие за войском, средь которых неизбежно имелись словенские полоняники со всех украин, и греки, и молдаване, и сербы. Они поспешно разгружали с возов тюки.

Здесь же собирали лестницы и гати, волокли их ко льду, скидывали там поодаль друг от друга.

Разжигали костры. К тем кострам тащили огромные казаны. Набивали их снегом, кипятили – омывать покалеченных, которых скоро должно было стать множество.

В других казанах тут же готовили пищу.

Конные татары гарцевали на конях, крича и вздымая пики.

Всё больше ратных людей подходило к реке, ступало на лёд. Неспешно приближались они к валам. За ними волочились, как хвосты, лестницы с различимыми крюками на концах.

…наконец, и здесь, разом, загрохотали большие и малые барабаны, завизжали трубы, перекрыв грохот рати, идущей на южной стороне.

На едва проросших усах Ивана виднелась снежная крошка.

Заряжая пищаль, он поминутно отвлекался, взглядывая на татар.

…с их вала вдарили, взвивая струи огня, казацкие пушки: пыхнуло во все стороны едким дымом.

Заряд сечёной дроби летел так, почудилось, долго, что Степан успел догадаться, куда она угодит.

Двух пеших татар сшибло с ног.

Всадник угодил в образовавшуюся от павшего ядра полынью. Билась раненая лошадь, скользя копытами по льду, всадник же, спихивая её в прорубь, лез через лошадиную голову.

Выбравшись, пал на лёд. Перевернувшись на спину, сдвигал себя ногами всё дальше от полыньи. Лошадь пропала подо льдом.

Казаки вокруг заорали. Иван со Степаном тоже заголосили.

Снова объявился Фролка Минаев с пистолем – глаза его были, как перепелиные яйца. Он тоже раскрывал рот, но не кричал…

…татары многоголосо, яростно завопили «Алла-а-а!» – и бегом заспешили к стенам.

Повсюду были набиты полыньи. Татары ловко выкладывали деревянные гати, не прекращая взывать к своему богу.

Движения татар были лишены суеты, никакой опаски они не выказывали.

…вдруг они начали приближаться совсем быстро – словно степь накренилась, ускоряя их бег.

Поймав в подглазье стрелу, рухнул рядом со Степаном казак. Одной рукой он скоблил стоптанный снег, другой пытался схватиться за оперенье тем движением, которым ловят муху, – и всё промахивался, оттого что крутил по сторонам головой, унося стрелу от собственной руки.

Непривычным, почти бабьим голосом он вскрикивал:

– А! А! Ай!..

…повсюду были наставлены капканы на зверьё. Угодившие в них татары пытались вскрыть железные зубы капканов ножами. Иные пытались отползти назад, но капканы крепились намертво. Кто-то остервенело долбил топорком по державшей капкан цепи.

…татарва валилась в нарытые западни, падая на колья.

Оскользнувшись, туда же сыпались другие, нанизывая первых всё глубже. Из ям вздымались багрово-чёрные пятерни, неслись отчаянные вопли – и казаки вопили со стен в ответ…

…идущие следом татары карабкались по наваленным возле стен льдяным глыбам, которые вскоре были уже почти сплошь в красных, багровых, чёрных потёках.

– Полку крой! – закричал Ермолай Кочнев, и тут же: – Пали-и-и!

Вдарили казачьи пищали. Свинцовые пули разбивали в крошево черепа, выносили носы и рты, образуя зримые дыры, напрочь отрывали кисти, перебивали ноги так, что бежавший оставлял полсапога с торчащей костью в снегу, не успевая уразуметь, отчего так неловок стал его бег, словно бы одна нога подотстала.

Идущий снег мешался с кровавой мгой.

…татары подтягивали к стенам превеликие тюки. Тут же, махом взрезая их, засыпа́ли рвы под стенами рубленым камышом.

Татарские лучники теперь стояли куда ближе. Всё слышимое пространство над валами было испещрено ужасающим свистом, отчего могло примниться, что городок летит в тартарары с беркутиной скоростью.

Многие казаки уже были поранены и убиты. Повсюду текла кровь. Пробегавший по стене Ермолай Кочнев оставлял жирные кровавые следы, словно таскал на сапогах навоз.

…у самого вала, поодаль своих людей, оказался старый татарин. Держа в руке саблю, он, оглянувшись, дожидался, когда подтащат ещё одну лестницу.

Степан выстрелил в него из своей пищали. Его или чей-то другой, прозвучавший рядом, выстрел вырвал из груди татарина лохматый кусок одежды так, будто он выпустил спрятанную за пазухой ворону.

Татарин рухнул, но сабля его осталась в руке. Он елозил той саблей по льду, словно подрезая растущие перед ним травы.

…сразу несколько лестниц упали на валы.

…деревянные гати раскачивались, чернея от воды, поверх полыней.

В одну из гатей ударило ядро, раскидав множество татар в стороны. Они колотились в чёрной воде, топя друг друга. Иные, шедшие следом, тянули им пики, другие же пробегали мимо.

Дым становился всё гуще, словно вокруг всё горело: пушки, валы, лестницы, полыньи.

Дна во рву, даже когда сносило дым, уже не было видно нигде: он полнился изуродованными людьми и камышом, коего всё равно недостало, чтоб завалить всё как следует.

Многие татаре пытались, непрестанно скатываясь, выбраться изо рва. Наступали на своих же, вгоняя их на острия всё глубже. Скользили руками по кровавым колам. Иные висели на них, обняв, будто в забаву.

С валов во рвы лили дымящийся вар. На красных и чёрных снегах, в немыслимых танцах, изгибаясь во все стороны, хватая себя за лица, вертелись ослепшие люди. В остервенении обивая кипяток, они, себя не помня, срывали с голов ошмётки кожи и волос. Лисьи и бараньи татарские шапки дымили, как самовары.

Иные, преодолев боль, вздымали сабли – обожжённые пальцы их слипались в медовый ком, и ногти оползали.

Шестом уцепив одну из лестниц, казаки отбросили её назад – на самой вершине лестницы сидел, крепко схватившись, татарин, как сова, вывернув голову назад, чтоб вовремя угадать: падёт ли он в огромную уже пробоину, где плавали шапки и били руками, разевая рты, погибающие.

…в татарском лагере вдруг начали путаться трубы и барабаны. Бестолково, во все стороны забегал чёрный люд.

Ещё минута – и стоявшие на том берегу конные спешно пошли прочь.

…с валов было видно, как ушедшие с утра казачьи сотни вклинились в татарские обозы, отгоняя лошадей.

То были самые добрые казаки, и Тимофей Разин – среди них.

– Иисус! – неистово закричали со стен.

Братья тоже голосили, надрывая юные глотки, словно бы видя в небе того Иисуса, и взывали к нему, стервенея в радости.

…только что безропотно шедшие на стены татары – дрогнули разом все, будто каждый был связан с другим, и все имели общую душу, давшую длинную трещину.

Не пытаясь забрать хоть кого-то из числа пораненных, они кинулись прочь, петляя меж чёрных донских вод.

По оставленной татарами лестнице скатился Фролка Минаев, лихо обрушившись в накиданный камыш.

Серпом, зажатым в маленькой руке, несчётно раз взмахнув, добивал, ударяя ещё живого, дрожащего толстыми ногами калечного по шее и по затылку.

…над валами огромно поднимались казачьи прапора.

Спаситель смотрел с прапоров, как на другом, белом, берегу, сшибаясь и разъезжаясь, кружили чёрные всадники.

Мга оседала.

Татарин, лишённый ноги, сидел на снегу, выискивая вокруг себя не затоптанный снег. Тянулся к нему, зачерпывал и жадно ел с руки.

К нему подошла лошадь. Склонив голову, ждала, когда он поднимется.

IV

Подойдя к Степану, лях с достоинством спросил:

– Щёндэ обок, козаче? (Сяду рядом, казаче? – пол.)

Руки при том раскинул в стороны; пальцы нетерпеливо шевелились.

Одежды его были опрятны, и весь он был подобран, будто в дорогу.

– Запрашам… вачьпане (Милости прошу… пан. – пол.), – сказал Разин, усаживаясь.

Бросил шкуру на сено, чтоб ляху было где присесть.

Гжегож медленно переводил взгляд, оглядываясь. Бережно потянул себя за ус. Тронул двумя пальцами щёку, будто проверяя, насколько хорошо выбрит.

– Недлуго мне выкупём! (Скоро меня выкупят! – пол.) – наконец сообщил он. – Муй брат пшиехал юж до Азова. И хчялбым поведжечь тобе на пожегнание, козаче… (Мой брат уже приехал в Азов. И мне хочется сказать тебе на прощанье, казаче… – пол.)

Так и не присев, он помолчал, раздумывая.

Уверенным шагом вернулся в свой угол и принёс почти полную снедью корзину.

– Нех чи бэндже латвей знещчь неволе (Пусть тебе будет легче перенести неволю. – пол.), – сказал, ставя корзину подле Степана.

– Шчэнщчь Боже, вачьпане. Добрэй дроги до дому (Спаси Бог, пан. Доброй дороги домой. – пол.), – ответил Степан.

– Тылько паментай, козаче. Не пшиходжь до нашей земи. Там щеу не злитуе, кеды споткам (Только помни, казаче. Не приходи в нашу землю. Там не пощажу, когда встречу. – пол.), – едва дослушав Степана, сказал Гжегож.

Степан бы смолчал, но лях не двигался, дожидаясь ответных слов.

– Не мильчь, козаче (Не молчи, казаче. – пол.), – сказал он наконец, с едва слышной угрозой в голосе.

– На цо ми ваша земя! (На что мне ваша земля! – пол.) – сказал Степан. – А до своей рускей козацы ходзон як зехцом. (А в свою русскую казаки ходят, как захотят. – пол.)

– Шляхта посяда правовиче земе свойом на левым бжегу Днепра и на правым (Шляхта владеет по праву своей землёй на левом берегу Днепра и на правом. – пол.), – строго сказал пан Гжегож. – Записано то в старожитным праве! (О том прописаны древние законы! – пол.)

– Цо ми тэ паперы, вачьпане. Слово мое о тей земи, гдже жийом браты мои. Земя – то право. Грамотки писанэ сом люджьми. (Что мне в тех бумагах, пан. Слово моё о той земле, где живут браты мои. Земля – закон. Грамотки писаны людьми. – пол.)

– Браты твои, псы, взели мне в неволе, стронцонего на земе, и спшедали татаром (Твои браты, псы, пленили меня, сбитого наземь, и продали татарам. – пол.), – сказал Гжегож с презрением, но без зла, словно говорил о падали.

– Ты ж их тэж бил, правда? Козацы могли б чебе выкончичь – а они чебе спшедали. Тэраз вручишь до дому (Ты ж их тоже бил, верно? Казаки могли б тебя сгубить – а они тебя продали. Теперь домой вернёшься. – пол.), – отвечал Степан.

– И выкончили бы, псы, гдыбы татажи не забрали мне за длуги од подлэго люду, ктуры ты называшь «брачьми». (И сгубили бы, псы, когда б татары не забрали меня за долги у подлого люда, который ты именуешь «братьями». – пол.)

– Пан Буг чеу хронил, видачь, естэщь потшебны (Господь присмотрел за тобой, есть в тебе нужда, значит. – пол.), – примирительно отвечал Степан.

Лях всё стоял, оглаживая время от времени кушак, где должны были б находиться пистоли.

– Цуж… (Что ж… – пол.) – сказал он, глядя на Степана без вызова, но искренне любопытствуя. – И ты былэщь юж в земях Жечипосполитей? (И ты был уже во владениях Речи Посполитой? – пол.)

– Чэмуж не бычь. Здажало щеу. (Чего ж не быть. Случалось. – пол.)

– З войскем цара москевскего чы в шайках здрайцы Бохдана? И знув пшийджешь, ежели выкупём чебе? (С войском царя московского или в шайках предателя Богдана?.. И придёшь снова, если выкупят тебя? – пол.) – лях снова повысил голос, указывая Степану в грудь строгим перстом, словно целясь из ручницы.

Веки его набрякли. Шейная жила натянулась так, что – дёрни головой, и лопнет.

Степан протёр глаза, удивляясь на ляха, словно тот мерещился.

– Взиолбыщь свуй кошик, вачьпане! (Взял бы ты свою корзину, пан! – пол.) – попросил добродушно.

…корзину лях не взял.

Вернулся к Степану уже в ночи.

Тот не спал, дожидаясь петушиного крика. Вслушивался в перекрикивания стражи, собачий лай, шорох неба.

Соизволенья лях не выспрашивал и уселся запросто.

– Козацы запоросцы – од давна юж не ващи козацы. Иначей не ходжили б до самэй Москвы под хоронгвями Жечипосполитей! (Казаки запорожские – давно уж не ваши казаки! Иначе б не ходили до самой Москвы под хоругвями посполитными! – пол.) – начал он с того слова, до которого, должно, прибрёл, рассуждая, в своём углу.

Степан закрутил головою: упрям пан.

– То давно было, стара сказка… – ответил он, и в голосе, невидимая для ляха, слышалась улыбка. – Ходжили сичовцы до Москвы, кеды бояже москевсцы сами очэкивали крулевича польскего на царство москевские! Але щеу не дочэкали! Тэраз то запороские побратымцы в другом стронэ ходзом, до мяста Львова. (Ходили сечевики до Москвы, когда московские бояре сами ждали польского королевича в цари московские! Да не дождалися! Нынче ж запорожские побратимы в другую сторону ходят, до Львова-города. – пол.)

– То лотры и злоджеи! (То воры и злодеи! – пол.) – стоял на своём пан. – А верни козацы служом под давными хоронгвями шляхэцкими! (А верные казаки служат под прежними шляхетскими хоругвями! – пол.)

– Длятэго то ващи ксионжента в охронэ собе не верных козакув биором, а янычарув збасурмажоных! (То-то ваши князья в охраненье себе не верных казаков берут, а янычар побасурманенных! – пол.) – в голос засмеялся Степан, и, смех оборвав, повторил: – Цо вам злоджеи – нам товажишэ. Цо вам лотшицы-влучэндзы – нам браты на веки. (Что вам воры – нам товарищи. Что вам лотрики-бродяги – нам браты навек. – пол.)

Лях шумно дышал через нос, скобля каблуками земляные полы.

– У щебе бы московичи подобнего злоджейства и самовольнощчи – не знещли (У себя б московиты подобного воровства б и своевольства – не потерпели. – пол.), – сказал.

– У нас – царевы джечи в подданьстве его жийон (У нас – царёвы дети в подданстве его живут. – пол.), – терпеливо пояснял Степан. – А у вас в подданьстве, як вы сами и тверджиче, брудна русь, схизматыцы поганэ… Доньсцы – своему царови козацы! А Сичовцы – обцему крулови козацы! Трудно жебы не повставали пшечивко вам. Обце до свэго не подшиешь. (А у вас в подданстве, как вы сами и твердите, грязная русь, схизматики поганые… Донцы – своему царю казаки! А сечевики – чужому королю казаки! Ещё б они не восставали противу вас. Чужое не подошьёшь к своему. – пол.)

– Пшечеж Ордэ собе московичи подшили (Московиты Орду себе подшили ж. – пол.), – тут же ответил лях, и Степан даже различил его зубы, будто пан Гжегож скалился.

– Ордзе данинэ плачили од часув непаментных, и Крымови пшесылки плацом по джищь джень. То орда до нас пшишла, а не мы до орды… Но гдыбы шляхта з Москвом мяла згодэ – разем войовали бы крымском земе, и грабежи зем ваших не было бы венцей. (Орде дань платили с незапамятных времён, и Крыму посылки платят по сей день. То Орда к нам пришла, а не мы к Орде… А когда бы шляхта с Москвой имела б согласие – вместе б воевали крымску землю, и грабежей земель ваших боле не было бы. – пол.)

Лях затих на короткое время – и нежданно, сипловато, будто у него забулькал в груди кипяток, – засмеялся:

– Пшебеглы ты, козаче. Волашь з крымским ханем войовачь, жебы крэсы нашэ од грабежи уховачь. А тэ крэсы вы натыхмяст собе зачионгнече до Руси. Нам в тым яка кожищчь? (Хитрый ты, казаче. Зовёшь с крымским ханом воевать, чтоб украины наши от грабежей спасти. А те украины вы тут же себе затянете в Русь. Нам-то в чём выгода? – пол.)

– Кожищчь твоя, вачьпане, не щеджечь в чемницы нигды венцей; чы то мала кожищчь? (Выгода твоя, пан, в темнице не сидеть боле никогда; разве мала выгода? – пол.) – снова улыбаясь, говорил Степан.

Подобревший лях, нагнувшись, ткнул его в плечо:

– Оповедз, шчваны козаче, сконд знашь ензык наш? (Расскажи, ушлый казаче, откуда знаешь язык наш?)

Степан поворошил ладонями сено вокруг себя.

– Лета долгие мои! – ответил. – Ещли з коньца зачнэ, ку почонтку до рана не здонже. Од почонтку зачнэ – бэндэ мущял попрощичь о позоставение чебе до зимы, жебыщь дослухал. (Если с конца начну, к началу до утра не успею. С начала начну – придётся попросить оставить тебя до зимы, чтоб дослушал. – пол.)

– Поведз еднак. (Скажи всё равно. – пол.)

– Шляхчанечка-полонянка у козака сонщедскего в жонках была. Ежели ласкава – по шляхэцку мувила, а розгневана – по шляхэцку клеула… Вщруд сичовцув сом и ляхы беглэ, дужо з ними хуляно. Купцы ващи зостали в Черкаску на зимэ. Ходзилищмы до них втеды: вино пили, пещни щпевали, плёнсы плёнсали, на скшипцах грали. Ляхы – свои пещни, козацы – свои. (Шляхтёнка-полонянка у соседского казака в жёнках была. Ежли ласкова – по-шляхетски говорила, а сердита – по-шляхетски ругалась… Среди сечевиков есть и ляхи беглые, много с ними гуляно. Купцы ваши остались в Черкасске на зиму. Ходили к ним тогда: вино пили, песни спевали, пляски плясали, на скрипках играли. Ляхи – свои песни, казаки – свои… – пол.)

– О!.. А и я знам, козаче, пещнь едном запороском. Послухай, чы паменташь таком… Почэкай, вина тшэба (О!.. А и я знаю, казаче, песню одну запорожскую. Слушай, помнишь ли такую… Подожди, вина нужно… – пол.), – лях резво поднялся, и во тьме ткнулся в полную корзину возле лежанки Степана. – Длячэго кошик так и не розэбралэщь муй? Чыжбыщь гардзил дарованым? (Отчего корзину так и не разобрал мою? Или брезгуешь дарёным? – пол.)

V

Спрятав одну руку, по примеру отца, за пазуху, второй же, сжатой в кулак, отмахивая шаг, Степан направился к черкасской часовенке.

Поп Куприян, всегда торопливый, будто у него подгорала каша, суетился, наказывая Анкидину, как поправить слетевшую с верхней петли дверь.

Завидев Степана, отвлёкся:

– Помолиться пришёл, деточка? Иди-иди, мы не помешаем. Анкишка, открой… Открой, говорю, успеется твоя работа… Ты ведь у Разина молодший! Матушку твою, басурманку, так и не покрестил… Сколь отцу ни внушал, так и прижил детей с туркиней некрещёной, Господи милостивый. Потому и не поминаем её, вот ведь как. А Ивашку крестил! И тебя крестил! И всякого тут крестил! Столько перекрестил – на Москву хватило бы людишек! Да книг не ведём, атаманы не велят… А голубей видел, как вы жрали в пост с Ивашкой! Жду обоих, епитимью на вас наложу, басурманкины дети…

Всякому встречному казаку, и есаулам, и атаманам Куприян без опаски напоминал о многих прегрешеньях. Люди с Русии часто держали низовых казаков за маловеров, не ведавших на Дону истинных церковных распорядков.

Не смущаясь неудач своих, Куприян неустанно продолжал оборачивать казаков в кокон кропотливой своей душеспасительной заботы. Из кокона того они, как младенцы во сне, снова выпутывались – греша, не блюдя постов, не помня сроков исповедей и причастий.

Но и каялись при том неистово, и, случалось, столь щедро одаривали Куприяна, что порой он надумывал оставить беспокойный черкасский приход и возвратиться в свой Ряжск.

Но всякий раз оказачившийся поп раздумывал. И всё копил потихоньку на черкасскую церковку. И скопил бы, если б не азовское сидение, когда войсковой атаман Наум едва ль не силком забрал у попа все накопления, сказав: нам-де боле для осады надобе, а у тебя в Азове теперь, поп, аж две свои церквы.

Но недолго душа Куприяна ликовала – те, столь полюбившиеся ему, азовские церквы пришлось оставить.

Клялся Наум, что возвернёт долг, но сло́ва покамест не исполнил.

А что успел уже с того времени накопить поп Куприян – погорело и пропало в разорение Черкасска татарами, когда и сам он едва спасся. И занемог тогда, и хворал долго.

…из часовенки, тихий, вышел Ванька Черноярец.

Повернувшись, отвесил, крестясь, три земных поклона.

Получив благословение Куприяна, Степан поспешил в часовню.

Там было прохладно. Маревно переливались оклады икон.

О прошлом годе станица возила до Москвы лом золота и серебра – для тех самых окладов.

В часовенке, на малой, у входа, лавочке для калечных сидел Ларион, часто моргая слезящимися очами. Голову его потряхивало. Руки на посохе мелко дрожали.

– Не то зашёл кто? Тёмно… – пожалился он, не поворачиваясь к вошедшему. – Прихворал дед Ларька…

– Стёпа, Тимофея сын.

– Стёпа? – удивился дед, как удивился бы всякому другому казачьему имени.

С какой-то поры ему все были в удивление: и живые, и мёртвые, и не родившиеся ещё.

Но вскоре, забыв и про имя, и про зашедшего, старый Черноярец стал по-птичьи задрёмывать.

– Дедко? – позвал Степан.

Ларион зашевелил лицом, словно на него насели мухи.

Некоторое время вспоминал, где он.

Вспомнив, вдруг спросил ровным голосом:

– Чего умышляешь, Стёпка?

– Дед Ларион… а скажи за ногаев мне…

– Ногаев?.. А чего с них. Дикой человек, ветром носимый. Городков не строит, в куренях не живёт… Они как бают? «Кто боится – тот и строит башни!» – Ларион мелко засмеялся. – Доброе рассужденье… – вдруг всерьёз подытожил дед.

Недолго сопел, щурясь на мерцающую лампадку.

– Самый лутчий ногайский воин, почитай, что казак, – вспомнил дед. – Да их сильные вои – на рать не хотят боле. Миновало время, когда Орда их володела всею Русию. Желают на коврах лежать и жиреть, как бабы на сносях…

– А те ногаи, что с нами живут? И прочая татарва? – спросил Степан.

– …наши татары – выломки своих семей, – ответил дед Ларион. – Осерженные.

Степан торопился спросить ещё, оттого что дед, едва замолкал, клонился в сон.

– А калмыки или ногаи – кто дюжей в битве?

Дед снова встрепенулся.

– Раньше ногаев было не поломать никому, – поморгав, ответил он. – Их кочевья были – не объять. Кочевали они за Волгой, и дале, за Яиком, и ещё дале, до Шибирской земли. Но… передрались сами промеж собою. И пришли калмыки, и согнали ногаев. И ногаи явились в низовья донские – ты, мыслю, совсем мал был в тот год. И ушли ногаи под руку хана крымского. И с тех пор мы с ыми в пре и брани.

– А яицких казаков калмыки не согнали с Яика? – спросил Степан.

– Яицкие казаки – как донцы: сидят на островах, или на берегах, и не кочуют, а в землю прорастают. Их сгоняя, надобно острова срывать. Иначе никак. Их и ногаи пытались согнать – без толку, и калмыки – без толку. Казака никто не сгонит, пока сам не уйдёт. Казак – самый приставучий репей.

– А отчего мы не изведём ногаев?

Дед прислушивался к Степану, как если бы его голос доносился издалека.

– Когда б казаков было бы не вполовину, а в треть от ногаев – побили бы, – сказал. – А как побить, когда крымский хан своё воинство шлёт им в подмогу? А крымскому хану – турский султан – своё… То ж всех надо бить – а столько и во всей Русии людишек не собрать.

– А османе – что за воины, дедко?

– Турские люди – худые воины, оттого за них янычары на брань ходят. Лутчие средь янычар – те же выруси, и серби побасурманенные, и болгарские люди, Христа предавшие.

– А какие вельми добрые воины, дед?

– Калмыки – воины добрые. Ляхи – добрые воины. Но шляхетские люди тоже жиреют, как и мурзы ногайские, и потому будут биты. Адыги, сиречь черкесы – добрые воины… Но казаки – воины лутчие.

– Отчего, дедко?

– Оттого, что калмыки воины – где кочуют. Адыги воины – где обвыкли и обитаются. Ляхи хорошие воины там, где ляшья земля. А казаки – вои повсюду и со всякими. Казаки воевали Орду – имали царство за царством: Казань, Астракань, Шибирию. Казаки стали на Яике и на Тереке-реке. Казаки стоят на Днепре. И на Кубань-реке стали. Куда доходит и где сел казак – никто не собьёт. Азов-город, где стали казаки, ломили, да не сдюжили, воинские люди из Буданской земли, сиречь венгры, были там из Матьянской земли – мутьяне, из Арапской земли были – волохи молдавские, и серби были, что служат султану, и башлаки – сиречь боснийцы, и арнауты – сиречь албанцы, и были франки тож… – дед Ларион перечислял всех, словно пред его глазами разворачивали свиток, и он читал по писаному. – Всех там в рвы зарыли… В море же, на поиски ходя, казаки побивали всех окрасов людишек. Казак любую землю перейдёт, и до края её доберётся. Потому что казак верует во Христа. Держись веры нерушимо – никем бит не будешь. Казак и Азов поломал бы заново, и Константинов град поломал бы, и в Иерушалим дошёл бы.

– А чего ж, дед?

Ларион покачал посохом в одну, в другую сторону, тяжко дыша.

– Казаков – их завсегда мало, дитятко, – сказал. – Калмык может собрать войска сорок тысяч. Крымский хан – вдвое боле. А казаки самое превеликое войско на моей памяти сбирали в шесть тысяч, когда шли на Азов-город. На весь божий свет, по всем нашим рекам, может, и есть – сорок тысяч казаков. Их ежли собрать – преград не будет. Да кто ж тогда будет держать Господу Богу Шибирское царство, черкасское запорожье, Яик-реку и руськие окрайны сразу?.. По горсточке везде насыпано – так и держим…

VI

Степан слышал теперь капризный, переливчатый голос своего коня.

По тонкому ржанью понимал, когда тот взволнован, не поен, сердится.

Всё-таки ревновал к нему.

До полудня назревала гроза. Ветер хлестал пылью о ворота, сыпал в фонтан, ворошил солому даже и в темнице.

Уличные травы шумели так, будто чрез них двигались мышиные полчища.

Кустарники трепетали. Дерева, тужась, скрипели. Кружила, возносясь до тюремного оконца, сорванная листва.

Степан, восхищённый, глядел на малый, мутно очерневший кус неба: клокотала там сила куда страшнее людской.

Явилась в проёме бьющая на ветру крылами чайка, безуспешно пытавшаяся прорваться сквозь воздушные струи.

Было слышно, как хромоногий эмин, спешно ударяя костылями, спрятался в здание напротив темницы.

Беседки галереи громыхали на ветру.

Разинский конь отчаянно ржал. Его будто нарочно не уводили на конюшню.

– Ну, милый, – просил Степан шёпотом, – ну, не боись, не боись…

С кухонных столов сорвало медные тарелки. Вперегонки, громыхая, понеслись они по двору.

Предощущенье скорой грозы томило сердце.

Степан знал то чувство: до се приходило оно накануне рати.

…наплыла огромная, как галера на полтораста гребцов, туча – в темнице сразу стемнело. И лишь солома шипела, словно полная змей.

Стало душно. Придавило грудь, будто оказался под пересушенным стожком сена в самую жару.

Раскатисто, яростно, хоть и в отдалении ещё, загрохотало. Грохот был такой силы, что его, должно быть, расслышали и в Черкасске.

Мелькнул, пронзив тучу, белый хвост молнии.

Тут же оглушительный треск раскатился так долго, как если бы рушилась с неба поленница, сложенная из дубовых брёвен.

Следом загрохотало ещё страшнее, ещё ближе. Ничего не видя, Степан был уверен, что те брёвна летят с неба прямо на Азов. Падают в бесновато кипящий Дон, зашибая огромных рыб. Таранами врубаются в городские стены, осыпая их. Сносят вершины минаретов, проламывают крыши богатых домов, сминают в труху утлые избы…

Гроза нарастала не только в мире за стенами, но словно бы и в самом сердце его тоже.

Он едва сдерживался, чтоб не закричать во всю силу.

Ловил солому, жал в кулаках. Раскрывал рот, силясь вздохнуть.

…и вдруг, вмиг, понял: гроза минует их. Не случится урагана.

…где-то вдалеке, в онемевшей степи, рухнул тысячеведёрный дождь в травы, и земля там трепетала огромным трепетом, и звери метались в наполняемых скорой водой норах, пугаясь захлебнуться, поспешно утаскивая напуганных детёнышей своих. И бессчётные насекомые, обескрылев, падали вбитыми в сырой прах и обращались в него. И неслись прочь волчьи стаи, убегая от небесных всполохов…

…а здесь, в Азове, грозовая мощь стихала, слабела, и, наконец, раскачав последний раз деревья в саду, пала в траву и сошла на нет.

…мыши разбежались. Змеи расползлись…

…послышался весёлый топот в проходе, и, не дождавшись ещё, пока снимут цепь и вскроют засовы, Степан догадался: Минька, Мехмет.

Он был, как друг жениха, на задорном взводе.

– Чаял, подхватит ветер – и выкинет за стену! – беззвучно хохотал Минька. – Ла хавла!.. Помиловали! Приберегли на потом!..

Будто не веря своей удаче, всё трогал себя. Синий его кафтан был полон влажным ветром. К жёлтым сапогам обильно налип песок.

– Греченин сказал, что ты готов ко встрече с мюршидом, Стёпка? Больше не упираешься? – усаживаясь рядом, доверительно спросил Минька, не умея в полутьме различить выраженья Степанова лица.

Степан, тронув веки ладонью, заметил, что глаза его и щёки – сыры.

«Как же я не приметил дождя…» – всерьёз удивился, и тут же догадался, что за грохотом далёкой грозы и разгулом ветра не расслышал собственного плача.

Влага в ладони была остылой.

– Вот и ладно, Стёпка… – нетерпеливо стуча нагайкой по сапогу, продолжал Минька. – А как паша будет доволен!.. Он уж и рад бы оставить тя при себе – так ты ему по душе пришёлся. Да, не скрою, Стёпка, готовит тебя паша, да продлит Аллах его благословеные дни, в дар другому… Бакшиш! Ой, как высоко подымет тебя! И не углядишь нас оттуда… Как нынче нога твоя? Ежли завтра сядешь на коника твоего, нога твоя не разломится наново? Цыганок велел его звать…

Минька углядел на узких своих шароварах пятно – и стал поспешно обивать:

– А то мне от паши достанется… – приговаривал он уже вполголоса. – Ногу ежли поломаешь… До самой речки, до самой воды пойдём. Желал того, не скрой?..

Обив шаровары, наконец поднял глаза:

– С утра платье тебе принесут чистое, а ты уж умойся… Скоро, значится, и лях в Посполитную землю отбудет, и тебе – прочь отсюда… Ну хоть отоспался. А вспомни: когда ещё так долго киселяем пролежал? И не было смаличка, поди.

…голова погано кружилась от Минькиной словоохотливости.

На завтра, как обещал Минька, Абид принёс стираные шаровары и чобу.

Пока переодевался, услышал, как в раскрытые ворота заезжают конные.

– Сенин ичюн, кяфир (За тобой, неверный. – тат.), – сказал Абидка.

…во дворе поджидал на кауром коне Минька. Нынче он сменил янычаровы наряды на парчовый, узорчатый чекмень, сафьяновые ичиги и каты.

С ним были двое янычар в тюрбанах и кафтанах, в красных шароварах, при саблях и луках и с железными венгерскими булавами.

У Миньки же были два пистоля за поясом и ещё два в ольстрах – карманах на седле. Он держался за старшего, притом Степану было заметно, что он янычарам не начальный.

Цыганок косил на Степана, пока тот, опираясь на посох, шёл к нему.

Трудно было не залюбоваться на удивительную, будто птичью, голову коня.

Абид и молдаванин подсадили Степана.

Минька суетился подле, беспокоясь, как о родном брате.

…тронулись; янычары были впереди, за ними Степан, Минька чуть отставал. Степан слышал его взгляд так, будто за ухом кружила немая пчела.

Цыганок ступал бережно, обходя ямы на разъезженной дороге.

Прошли сквозь Азов-город теми же путями, что и в прошлый раз: подальше от главных улиц. Беспрепятственно выехали за городские ворота.

Деревянный настил моста радостно загрохотал под копытами.

Ветер был мягок, небо – разнежено, облака – пушисты.

Пухлое, как колобок, сияло солнце.

Вослед им долго слышался перезвон цепей на подъёмном мосту.

Двинулись пыльной дорогой вдоль Дона в сторону моря.

Во весь их путь камыш вдоль Дона был выжжен. Река казалась оголённой.

Недавно та вода протекала у Черкасска, казачки в ней полоскали бельё, казачата поили коней.

Достаточно отъехав и оглянувшись, Степан увидел лобастые азовские стены и хоругви с полумесяцами, торчащие на башнях. Город высился, упрямый и гордый, будто огромный каменный трон.

…прибыли к малому причалу, где, одинокий, стоял тунбас.

Когда задул ветер, с тунбаса явственно потянуло шафраном и перцем.

Тут же, на берегу, сушились паруса и канаты. На шестах были развешаны сети. Пузатились пустые просмолённые бочки. Загорелые рыболовы конопатили лодки.

Невдалеке от причала был караван-сарай – тихий, будто бы пустой.

С тунбаса по деревянным сходням спускались гаремные наложницы в расшитых шёлком фередже. Лицо каждой было спрятано за яшмаком – белоснежной сеткой из шёлковой ткани.

Степенные, как гусыни, не глядя по сторонам, прошли они в сторону караван-сарая. Последней исчезла в его резных дверях гаремная старуха-смотрительница – калфа.

Всадники направились вослед за ними. Заехав внутрь, Минька помог Степану спешиться.

Вдвоём прошли в крайнюю беседку.

Стол уже был накрыт: доска со свежей, только что вынесенной зеленью и блюдо со множеством маленьких, не больше мизинца в длину, пирожков. Кувшин с питьём. Степан понюхал, что́ там; оказалось, щербет.

…оставив Степана, Минька молча вышел во двор.

…скрипя, открылась ведущая в соседнюю беседку дверь.

Выглянула и пропала только что виденная Степаном калфа.

…недолго спустя, к Степану втолкнули наложницу.

Ничем не удивлённая, та присела к столу.

Сквозняк задувал в его сторону, потому он сразу расслышал её запахи: сладких масел из-под одежд и лёгкий дух прокисшего молока.

Движения её были ленивы и будто бы даже сонны.

Степан и сам не знал, как догадался, что пред ним – невольница руських кровей.

– Как живёшь, дева-краса? – спросил негромко, глядя на её белоснежный яшмак.

– До сего дня не тужила, мил человек, – ответила она тихо.

…и она знала, и Степан знал: раз её свели со славянским сородичем – значит, кончилась для неё гаремная жизнь. Должно быть, решили передарить её недавнему пленнику – пахнущему, несмотря на чистое платье, смрадом, с изуродованной, отставленной в сторону ногой.

Если ж он не возьмёт её – быть ей проданной в другие люди, оттого что раз поговорившая с другим мужем наложница более в наложницах оставаться не может…

– Давно не тужишь? – спросил Степан.

– Уж и запамятовала, когда тужила.

Степан в один кус съел пирожок, за ним другой.

– …и годков прошлых не помнишь? – спросил, облизываясь.

– Как же не помню, – ответила. – Сам слышишь – и речь не забыла… Помню! Как во сне приблазнится – пробуждаюсь и дрожью дрожу.

…закусывал пирожки зеленью, и запивал прямо из кувшина щербетом.

– …не просится в обрат душенька твоя?

Наложница, замолчав, пропала в своём хиджабе, как в норе.

Степан с бесстрастным, как у коня, видом жевал зелень.

Нежданно та заговорила снова, с издёвкою в тихом голосе:

– …в труде с утра до ночи, на жидкой похлёбке, такая была долюшка для моей душеньки. А дале было б, как у матушки моей – гнута да бита… А тут – и пирожочка с твоего стола не пожелаю, все уж перепробовала. Сластей таких, как здесь, там и не ведала, а тут – к зубам пристали уже… Знай, греюсь на солнышке.

У Степана чуть дрогнула верхняя губа.

– …жаба, что ли? – спросил. – Греться на солнце?..

Она склонила голову.

– Блядское семя твоё, – сказал, загребая оставшиеся пирожки в горсть. – Иди к своей старухе.

VII

В июле долетела с московской стороны чёрная весть: преставился государь, царь и великий князь всея Руси Михаил Фёдорович.

У государя осталось два сына, – казаки знали о том, – и всё равно то здесь, то там заводились, расчёсывались слухи, что наследники слишком малы, а бояре – подлы, что всё теперь пойдёт по шву, что султан уже сбирает тьмы в поход до самой Москвы, и первыми на пути османовых полчищ стоять – казакам.

Пределов не имевшее царство – сразу показалось шатким.

…бил черкасский колокол. Плыл вязкий, как ил, гул. Тяготили муторные предчувствия. Жизнь лежала на боку, как хворая.

Кружили, уходя во все четыре стороны, разъезды.

Иван со Степаном ходили теперь в караулы, и видели степь всё дальше и дальше. Запоминали балки, овражки, тропки. Примерялись к звёздам.

Ветры звались здесь именами соседей: запорожский ветер и яицкий, ветер азовский и московский.

…возвращались с разъезда – а в Черкасске уже судачили о вестях, завезённых белгородскими, тамбовскими или воронежскими людьми.

Каждого гостя допрашивали по сорок раз о том, как теперь всё будет, словно тот был думный дьяк.

– А не откажут ли казакам впредь платить жалованье? – теребили валуйского купца. – А не урежут ли их в свинце, порохе, сукне, хлебном запасе и вине?

На разговор являлся Васька Аляной и выкладывал сокровенное:

– Слыхал я, браты, что жалованье теперь будут выдавать кочетами…

Казаки постарше смолкали, заранее оглаживая усы, чтоб не выказать смех.

– Кудахчете всё, хоть по яйцу снесли бы, – издевался Аляной над самыми говорливыми, глядя наглыми белёсыми глазами.

И вдруг переводил взгляд на купца:

– Надысь приехал? Не слыхал, должно, что следом за тобой указ вышел всему купечеству сдать Донскому Войску наторгованное? Нам заново Азов воевать, а вы приговорённые нам пособить. Сымай замки, надобе товары твои глядеть.

– Не было такого указа, – отвечал купец спокойно, и Васькин взгляд выдерживал.

Московский торговый гость неизбежно был пуган и рисков – иные сюда не добирались.

…наконец, известили: Москва присягала шестнадцатилетнему, на год старше Степана, сыну усопшего правителя – новому Всея Руси государю, царю и великому князю Алексею.

Едва молодой государь воцарил, в августе преставилась мать его, благоверная царица Евдокия Лукьяновна.

Царь оказался круглым сиротой; в том увиделся сразу и трудный знак, и своё поручение для Войска Донского.

Дед Ларион Черноярец ожил – зимние хвори его отвязались, а след костыля снова обнаруживался то там, то здесь.

– Окромя казаченек, никто государя и не защитит отныне, – выйдя из часовенки на солнышко, рассуждал он, жалея русского царя, будто жеребёнка без кобылы.

Дед и о Христе говорил тем же тоном: будто не всеблагой Господь хранил казаков, а на самом деле они берегли Христа от басурманского поругания. Слушая деда Лариона, возможно было представить Христа похожим на Матрёнина Якова среди цыплят.

С Черкасска, с Осипом Колужениным во главе, ушла станица лучших казаков, чтоб узреть венчание Алексея Михайловича на царство.

…вернулись в октябре.

Слушали их рассказы несчётно: первый раз – на казачьем кругу, куда братьям Разиным хода пока не было, затем по отдельности почти от каждого казака, ходившего той станицей в Москву, – у войсковой избы, на торгу, в кабаке, у Разиных в курене…

Было так: молодой государь сидел на персидском изукрашенном троне в Успенском соборе. Трон стоял на чертожном месте. На аналоях лежали скипетр, держава – яблоко-стоянец, Мономахов венец.

Рядом с государем восседал патриарх.

Государь сиял, как солнце, а патриарх был строг, как месяц.

Голос патриарха гудел, как боевая труба. Государев – звенел тетивой.

Прочтя молитву о воцарении русского царя над вселенной, патриарх возложил на молодого государя царский венец и бармы. Вручил ему скипетр и державу. Младые ладони приняли вес неизмеримый.

Государь был окроплён на браде и под брадою – ибо только православный правитель, в отличие от лютеран, бороды не стрижёт, храня благочестие.

…о воцарении говорилось казаками как о радости, превышающей человечье разумение. Словно стол яств накрыли, и тянулся тот стол до самого солнца.

Даже Аляной покачивал головой в непривычном для него умиленье.

…молитвой в том августе угомониться Степан уже не мог.

Завидев попа Куприяна или дьячка Анкидина, петлял в сторону.

Так томила плоть, что дурел.

У домовитых казаков, наряду с жёнами, иной раз имелись ясырки в прислужницах, и хоть всякое распутство в казаках возбранялось, но от тех красот, случалось, перепадало сыновьям.

Матрёна же твердила, что справится со всем без прислужниц, сама, и – справлялась. Где и с кем бывал Тимофей, отъезжая на Русь или в походы, её не касалось, – но в разинский курень бабам, кроме Матрёны, была дорожка заказана.

Очумелый, Степан уходил прочь к воде. Бродил вдоль камышей с пересохшим ртом. Наплывали жёлтые круги в очёсах, сознанье мрело.

Находил тайные троки к Дону и ждал, как покажет хвост русалка. Утянет – так утянет.

…знал, куда ходит Иван, – всё к тому же Прошке Жучёнкову.

У Жучёнкова жила в прислугах ясырка греческих кровей, которую он и в жёны, как положено, не взял, и на торг не выставил, а всё собирался продать, да не продавал, а с недавнего времени задорого баловал ей Ивана…

За торговлю ясыркой как блядью – казаки могли выпороть, а могли и, в куль засунув, утопить. Но пройдошистый Прошка был неугомонен и безбоязнен.

…явившись под вечер к Прошкиному куреню, Степан услышал Иванов в меру злой голос: лицом к лицу стояли они у плетня.

– Аманатчик, – лениво ругался Иван. – С чего три, когда было два? Бери два алтына и ещё копейку – и сойди с пути, тебя Корнила-есаул искал, сходи к нему, спросись, где виноват…

Жучёнков посмеивался, но в торг не пускался.

Он был невысокий, сухощавый, рыжеватый, с маленькими глазками и маленьким лицом.

Будто ведомый кем-то под уздцы, Степан молча подошёл к ним.

Иван, заслышав шаги, обернулся, увидел брата – и вмиг всё понял.

Хлопнул Жучёнкову в ладонь вмиг объявившимся откуда-то третьим алтыном:

– Держи, жадоба… Идём к Минаевым. Старый Минай сына родил, поит казаков… И тя напоит. Да гляди, ежли назавтра проснёшься и ни алтына не сыщешь, заране забудь грешить на меня. Сам, скупендя, утерял…

Степан дождался, пока они, посмеиваясь, ушли, и тихо поднялся в курень.

Миновал тёмные сени.

Стараясь не слишком скрипеть, пошёл, как по хилым мосткам, почти не дыша, на трепетанье лучины.

С печки спрыгнула кошка.

На широкой лавке, зарывшись в тряпки, лежала, как можно было угадать по тонкому телу, девка.

Подошёл ближе – и разглядел тонкую переносицу, покрывало, натянутое до самых глаз, тонкие персты с обкусанными ногтями.

– Тс-с-с… До тебя пришёл…

VIII

На обратном пути Степан молчал.

Гаремная старуха ничем с Минькой не поделилась. Когда подслушивала – должно быть, не разобрала чужую речь.

…как прогрохотали по азовскому мосту, Степан дождался ближайшей яблоньки. Сорвал яблочко, грыз, поглядывая, как скоро явится червь.

Минька всё поглядывал на него.

– Мюршид возвернулся твой, – сказал доверительно, ведя своего каурого бок о бок с Цыганком. – Пора б снова повстречаться вам, Стёпка…

– Хотенье имею одно, Мехмет, – ответил Степан, скинул щелчком червя, скабежливо оглядев огрызок в руке: где б ещё малость куснуть.

– Говори, – тут же сказал Минька.

– Ты ж тоже, как ни ряди, в Русии родился… – Степан нашёл, где ещё соскоблить огрызок, и снял передними зубами последнюю мякотку.

– Ну ж, не тяни, – поторопил Минька.

– Свози меня к Иоанну Предтече, – попросил Разин, облизываясь.

– В церкву не пойдём, – отрезал Минька, и даже огляделся по сторонам.

– Да не в церкву… – моля глазами, сказал Степан. – Объеду вкруг – и всё на том.

– К чему? – всерьёз удивился Минька. – Как примешь истинную веру, Стёпка, как придёшь к Аллаху, пресвят Он и велик, – хучь каждый день броди там, как мельничный конь. Расстреножат тебя навек.

– Потом на глаза туда не покажусь, – сказал Степан. – Ныне надобе мне, Мехмет.

Минька задумался.

– …и мюршида зазовём, как свожу? – спросил, наконец.

– Так, – ответил, глядя мимо, Степан.

Цыганок прядал ушами, будто подслушивая.

– …а поехали, чего тут… – решился Минька.

Крикнул ехавших впереди них янычаров, указывая нагайкой путь. Те равнодушно свернули.

Миновали ров. По мосту зашли в Топраков-город. Там, знал Степан, азовские греки имели свой квартал.

Тут город был иным.

Татарские одежды сменились греческими – платья греков были заметно короче.

Пахло козьим сыром и сушёным кизилом.

Люди, идущие встречь, не глядели на них, а в Степане не различали тюремного сидельца.

Поползли навстречу плоские крыши мазанных глиной греческих лачуг.

Встретился крытый изогнутой черепицей, с наружными лестницами, двухэтажный дом. На лестницах его сидели чернявые отроки, глядели на всадников.

Минька, снова повеселев, рассказывал:

– …на Родосе был. В Белграде был. В Багдаде был. И в Мохаче на рать ходил. Где только моя шапка-малахай не показывалась. Каких только, Стёпка, земель не повидал… И ты повидаешь! Толмачи и с войском ходят, и с послами по морям… Корфу видел тож.

– Москву видал?

– Москву нет… – Минька осёкся. – …опять за каверзы свои? – он даже приостановил коня.

– …без подвоха спытал… – не глядя на Миньку, ответил Степан.

– Увижу ещё, – пообещал, толкнув пятками каурого, Минька.

…за деревянными домушками Степан увидел голубые стены и серебристый купол.

…вспомнил вдруг: рассказывали.

Когда имали донцы Азов, служил в сей церковке греческий поп, прозваньем Чёрный.

…казаки проломили стены и уже рубились на улицах.

Навстречу Корниле Ходневу, Аляному и батьке Тимофею, в поповском своём одеянии, выбежал тот поп; за малым его не пристрелили.

Пал на колени, взмолился не губить три дюжины янычаровых чад, коих спрятал у себя.

…на другой же день всех их перекрестил в христианскую веру.

…ведь где-то здесь и случилось то! – Степан озирался по сторонам, будто казаки могли оставить тайный знак.

…стены церкви стояли крепко, как крепостные.

– Здравствуй дедушка Иоанн, сын Захарии! – сказал шёпотом Степан и широко, вольно перекрестился.

Мало изукрашенная, дабы никого не вводить во гнев, церковка выглядела строго, как бы рубленная из скалы.

Когда проезжали мимо круглой арки дверей в церкву, Степан загадал, чтоб кто-нибудь вышел оттуда.

…но никто дверей тех не распахнул.

– …а всё едино не брошу тебя, – попрощался, чуть шевеля губами, и проговаривая слова, всё равно ничьего слуха не достигавшие. – И ты меня не кинь…

Благообразный, с бесконечно печальными глазами муж в зелёной чалме хаджи явился на другой день.

Он был нетороплив и благорасположен к неверному.

– Бёылеликле аякларын эскиси кими йюрюмее башлар (Скоро ноги твои пойдут, как ходили до недавних дней. – тур.), – заговорил мюршид, уже не спрашивая, понимает ли его Степан. – Хара гётюрю сени аякларын? Кёле олдугыны, не япаджагына кендюн карар веремееджегини дюшюнме. Азатлык сенин эллеринде, веяхут кёле калмак. Шу иши веяхут башка иши япмак сенин элинде. Анзжак чёлек япмак аскер иши дегюлдир (Куда приведут тебя твои ноги? Напрасно думать, что ты пленён и не вправе решить, как тебе быть. Ты в силах отпустить себя на волю. Или же оставить в неволе. И пребывать в тех или иных трудах. Но не дело воину месить глину. – тур.), – увещевал он. – О коджа дюняы ишитип дхевап вережеккен бу кадар тил билен аскерюн иши кёлелерле конушмак дегилдир. (Не дело воину, знающему столько наречий, говорить с рабами, когда он может слышать великих мира сего, и отвечать им, и говорить сам. – тур.)

Степан сидел на раскладном стуле, вытянув ногу и поглядывая на неё, будто на рухлядь, которую таскал за собой повсюду.

Меж ним и мюршидом стоял пустой трёхногий столик.

Мюршид сидел на тахте.

От ковра на полу пахло влагой и прибитой пылью.

Степана чуть знобило. Под мышками у него было взмылено, и по спине непрестанно тёк пот.

Ему не хотелось, чтоб мюршид расслышал его скотский запах.

Он старался не шевелиться.

– Азовда, Кырым топракларында, султанын хюкмюнюн гечтиги бютюн иллерде ени хаята адым атан слав кавми билюрюм (И в Азове, и в Крымской земле, и во всех землях, подвластных султану, знаю славянского племени людей, преуспевших в новой жизни. – тур.), – говорил мюршид, тихо сминая пальцами раскрытых рук воздух. – Аллаху теала онлареа ени капулар ачты, гёзлерини ачуп гёрмелерини насип этти, кендиню кайбеден инсандан даха чок акыл верди (Так получилось, оттого что Аллах открыл для них множество новых дорог и даровал зоркость зрения и остроту ума куда бо́льшую, чем имел человек, пребывавший в заблуждении. – тур.), – мюршид поймал Степанов взгляд, глядя на него так, словно знал его, как свою руку. – Сен мюминлерин тилинде гюзел конушурсун! Акыллысын, узсун. Анджак кимсе сана шол гюнешюн алтында лайыгун бир макам вермеди, кендине бир сор, неден? (А ты так разумно изъясняешься на языке правоверных! Ты, вижу, наделён и рассудком, и уменьями. Но ни то, ни другое до сих пор не принесло тебе места под солнцем, достойного тебя. Спроси себя сам: отчего? – тур.)

Степан раскрыл глаза, и взгляд его означал: жажду услышать ответ.

– Себеби белли (Имеется объяснение. – тур.), – продолжил мюршид. – Кендюн ичюн танрыйы инкар этмезсин. Анжак сен сахте танрыйы инкар етмезсин. Бундандыр ки герчек олана улашамазсын. (Ты решил для себя не отречься от Бога. Но ты не отрекаешься от Бога ложного. И потому не приходишь к Богу истинному. – тур.)

Мюршид вознёс глаза ввысь.

– Шинди бени динле (Однако слушай меня. – тур.), – сказал он, откидываясь на подушки. – Коркуйла карар вермени истемем. Карарыны халисане вер, ёксааякларун агрыркен чамур чигнемек, аякларıн дюзелиндже таш ташымак истемедигин ичюн верме. Бени алдатабилирсин амма Аллаху теалайы асла ве ката. Сен ешек дегилсин ки сенизорла догры йола сокайым. Догры йолу булмак ичюн хер шейюн вар. (Мне вовсе не нужно, чтоб ты сделал свой выбор из страха. Из нежеланья месить глину, пока нога твоя больна. Из нежеланья таскать камни, когда нога твоя излечится. Можно обмануть меня, но Аллаха обмануть нельзя. Ты не ишак, чтоб я втянул тебя в истинную жизнь. У тебя и так всё есть, чтобы прийти самому. – тур.)

– …Догры йолу булмак ичюн хер шейюн вар (…Всё есть, чтобы прийти самому. – тур.), – повторил Степан, как запев, и, без мысли, смахнул муху со столика.

– Гёрюёрум ки эллерин ийилешмиш (Вижу, руки твои уже лучше. – тур.), – заметил мюршид. – Бир дахаки гелишимде бана карарыны сёйлерсин. (Я приду в другой раз, и ты сам скажешь мне, отчего ты принял такое решение, а не иное. – тур.)

Мюршид качнул пальцами, заставляя Степана поднять на него взгляд. Глаза в глаза, мюршид тихо произнёс:

– Ислам гюн ве геженин улаштыгы ерлере улашажактыр. Аллаху теале дюняки бютюн эвлери хаберсиз быракмаяжактыр, бютюн жанлылар Аллаху теалайы таныяжактыр. Аллаху теала исламы кабул еденлери южелтечек, этмейэнлери кючюлтеджектир. Юджелттиклери исламы юджелтеджек, кючюлттюклери кафирлиги кючюлтечек. Кендюн сеч, хардасын, кимюнлесюн. Демек, юшюдюн. Ени хаята гёзлерини ачмазсан, даха чок юшюрсюн, сени курназ казак. Гёзюню ачынжа юркек хаыван кими коркмаяжаксын. (Ислам дойдет до тех мест, куда доходит ночь и день. Аллах не оставит ни одного глиняного дома или дома в земле без вести, и все живущие познают Аллаха. Аллах возвеличит принявших Ислам и унизит не принявших. Посредством великих возвеличит Ислам, а посредством униженных унизит неверие. Выбери, сумей, где ты, с кем ты. Ты, вижу, замёрз. Тебе будет всё холоднее, пока ты не очнёшься для новой жизни, лукавый казак. И когда очнёшься, ты перестанешь пахнуть испуганной скотиной. – тур.)

…с затылка, с подмышек натекло пота столько, что он лепил рубаху на боках, и стекал меж ног, в пах.

IX

Когда станица вышла к дымящемуся, раннему Дону, загоняя на паром четыре воза запасов и товара, Степан испытал тихое сердечное блаженство – и, чтоб не заметили его улыбку, отёр редкие, молодые усы свои.

Иван заметил – и ухмыльнулся одною щекой.

Для обоих то был первый выход в Русь.

…у каждого казака в их станице было по несколько, не менее двух, а у кого и по четыре пистоля: за поясами и на крючках кафтанов. У иных – сразу и пищали, и луки. Луки били дальше пищалей. Но лук не пробивал доспеха, а пищаль пробивала и доспех, и щит, и человека, валила с ног коня.

Все казаки в станице были старше Степана.

Станица сопровождала до Валуек купца.

Купца звали Харлам Матвеич: тугие щёки, крутой лоб, всегда сощуренные глаза, пухлые, как пчёлами покусанные, руки. Он тоже был при оружии, и, должно, сумел бы принять бой, но Степан всё равно испытывал к нему снисхождение: то ж купец нанял их с Иваном, пусть и через Ваську Аляного, с которым знался и которому доверился, в охранение.

Помимо всяких товаров, купец вёз в кошеле на груди камни и золото: остался в хорошей прибыли.

Отец Тимофей дал сыновьям по двадцать алтын в дорогу. Тратить без надобности не велел.

Выглядели оба справно: в узких, как у янычар, шароварах, в суконных кафтанах, в турецких кушаках, в сапогах чёрной кожи, в бархатных шапках. Плетёные нагайки на запястьях. У каждого хорошая съезжая пищаль.

…на той стороне Дона Степан перекрестился, и огладил мохнатую голову своего карего коня.

Степь встретила трезвоном насекомых, огромным томленьем пространства.

…скоро мир стал будто покатым: степь текла под ногами, солнце укатывалось со степи.

Навстречу им скользили по небу журавлиные станицы и необъятные грачиные стаи.

В зарослях оврагов стрекотали о проходящей станице сороки.

Сквозь сероватую, песчаную, глинистую пыль шляха пробивалась трава. Клубок пути разворачивался до самой кромки земли.

По воздуху, вспыхивая, летела паутина.

Сторонами шли тёрны, дикий бурьян, усатый ковыль, тёмное серебро полыни, желтеющая ботва чертополоха, всякая колючая поросль.

Репейник от жары выгорел, почернел, как опалённый.

Пёстрые разливы трав, вбирая последний жар, душно пахли.

Кружили степные орлы.

На стоянку стали ещё при вечернем свете, чтоб ночью не разводить костров.

Наскоро перекусили и двинулись дальше.

Шли до самой темноты.

Ночевали в балке, выставив дозоры.

Прошки Жучёнкова и Степана вышла очередь под самое утро.

Безжалостно разминая горячие со сна глазницы, вглядывался, как в туманной дымке стоят еле различимые кони.

Вдруг увидел стаю жаворонков, стремящихся в турскую сторону, – и не удивился, что те летят в ночи: меньше ветра.

Не смыкая воспалённых глаз, смотрел, как, растекаясь варевом, восходит солнце.

Томился тёплым, как на причастии, чувством.

Неподалёку алел боярышник.

Едва сменили – снова заснул, хотя выступали уже скоро. То время проспал младенчески.

…первое, что услышал, – как Аляной донимает Вяткина.

– Трифон, сам посуди… – гундел он, – лиса по бурьяну лазит – и ни один репей к ней не прицепится. А ты вроде верхами, а колючек да семян на те… Хучь похлёбку вари.

Ещё не открыв глаз, Степан огладил себя руками – опрятен ли он.

Утро задалось тёплым, но тепло то было ненадёжным: на самом краю видимой им степи лохматились низкие серые облака.

Прямые солнечные лучи скоро сменила кучерявая хмарь. Начался, как сквозь мелкое сито, дождик.

Вскоре твёрдо, наискось, ударил по ним. Полчаса упруго шли сквозь перехлёст воды.

Наконец, вырвались из-под тучи.

Оглянувшись, Степан увидел, что дождь продолжается, а туча медленно ползёт за ними, не поспевая.

…солнце уставилось в висок.

Скоро высохли, как и не мокли.

Оленухи, едва завидев людей, убежали в лесок, зато самец стоял на опушке недвижимо.

– Отец, до Валуек верно идём? – всерьёз крикнул ему Аляной.

Тот и не дрогнул в ответ.

Прицокивая, Аляной совсем недолго полюбовался густой гривой, кривыми – поломанными в драке – и всё равно красивыми рогами самца. Хохотнул и, ударив пятками, послал коня вперёд.

Путь их был через реки Тузлов и Кундрючью к перевозу через Северский Донец – неподалёку от устья речки Глубокой. По левой стороне Донца, следуя через Митякин колодезь, реки Деркул и Евсуг.

С ними шёл вож, знавший татарские сакмы и множество обходных троп.

В появлявшихся изредка перелесках были чётко, как на иконе писанные, различимы деревья. Когда проезжали мимо, Степан успевал расслышать запах прелой листвы.

– …степные пчёлы, глядите, как устраивают гнёзда свои? – учил Аляной братьев Разиных. – Всегда в турскую сторону! Чтоб приход крымской татарвы высмотреть, – засмеялся сам себе. – Листья молокана видели? Они одним ребром смотрят в московскую сторону, а другим – опять же в турскую… Смотри, нюхай – и всё само уляжется. Зверь ведь не может заблудиться. А ему никакого ученья не было: носом потянул – лапы сами бегут.

Купец, приметил Степан, и тот прислушивался и смотрел, на что указывает Аляной. Вообще же он весь путь ни с кем, кроме Аляного, не разговаривал. Когда вечеряли – молча ел, даже краем сильного рта не кривясь на потешное переругивание казаков.

В верховьях Айдара переправились и, пройдя поперёк Калмиусский шлях, завидели Валуйки.

…встретивший их стрелецкий разъезд никакой грамотки не спросил, хотя у Корнилы Ходнева лежала за пазухой.

При виде русского городка купец словно расправился круглым, надменным лицом. Аляному сказал:

– Зову к себе отобедать. А то и в баньку?

– Хоромишки здесь? – просто спросил Аляной.

– И здесь тоже, спаси Бог, – ответил Харлам Матвеич.

– С братьями позовёшь – приду, – сказал, коротко кивнув на Разиных, Васька. – У остальных наших казаков тута свои знакомцы.

Купец помолчал положенное – хватило на вздох и выдох, – и степенно ответствовал:

– Зовём и братьев, милости прошу.

…въехали в окружённую надолбами Черкасскую слободу. Та потому так и называлась, что всякий раз являвшиеся с Дону казаки шли через неё.

Следом, после Черкасской, через мосток, располагалась слобода Казачья, примыкавшая к самой крепости.

Степан во все глаза разглядывал крытые тёсом башни и односкатные стены.

Тут жила та самая русь, из которой вышел погулять и не вернулся в обрат его дед, а следом и отец.

Избы русь ставила иначе. Строились тут надёжней и жались друг к другу ближе.

У тех, кто побогаче, имелись тяжёлые ворота и высокие заборы.

Дерева у руси было куда больше – и его тут не жалели.

Жильё зажиточных русаков стояло крепче и пузатей даже самых крепких казачьих куреней. Иные богатые дома ставились на высоком подклете из дикого камня. Окна в них были заметно шире и выше казачьих, и не рыбьим пузырём затянутые, а слюдяные.

Больше же, однако, попадалось вовсе худых изб.

Встретившиеся им по пути мужики в сермягах не имели ни сабель, ни пистолей, но лишь ножи. При виде явившихся казаков никто не дивился. Стоявшие у дороги на станицу не оглянулись.

Зато местные бабы, коих тут было даже поболе, чем мужиков, прибывших разглядывали, хоть и поймать их глаза в глаза не удавалось.

Отовсюду несло съестным: перегаром масла, квасом, жареными пирогами, луком, горелым тестом, пастилой.

Попрощавшись с купцом, станица ушла в Казачью слободу – расседлать лошадей, обменяться известиями с валуйскими государевыми казаками, помолиться в слободской Рождественской церкви – отблагодарить святителей за бестрепетную дорожку.

Оставив всех, Аляной с Ходневым съездили недалёко, в саму валуйскую крепость, до воеводского двора.

Вскоре Аляной вернулся за братьями Разиными и забрал их в гости.

Дорогу туда ему купец обсказал заране.

У невысокого домика с резным крыльцом казаков встретила приветливая круглобёдрая баба с простым, но чистым и сытым лицом, в белых чоботах, в киндяковом летнике и холодной телогрее.

Тут же вышел на крыльцо сам купец, раздевшийся до исподней рубахи, поверх которой накинул ферязь, на голову же надел тафью. Борода его была только что расчёсана, и в руке он ещё держал гребешок из слоновой кости. На пальцах были надеты с крупными камнями перстни, которых до се на нём не видели.

– Здесь переночуете, и завтра, помолясь… – сказал, шевеля пальцами, ещё не привыкшими заново к украшеньям.

Степан приметил, что купец имеет привычку обрывать всякую свою мысль, договаривая ровно до того места, после которого всё и так становилось ясным. Даже слова берёг, чтоб не продешевить.

Ещё в сенях повеяло сразу и варёным, и печёным, и кислым, и мясным.

Под образами, в рушниках-божницах, обложенных веточками ещё не подсохшей калины, стоял кувшин с хмельным. Рядом – квас. На столе толпились невысокие кубки.

Помолившись, уселись на лавки, крытые узорчатыми полавочниками.

Купец разлил.

Аляной опрокинул в себя хлебное вино и потянулся к солёному огурцу.

Иван со Степаном проделали то же.

…скоро Степану стало горячо; он чересчур вдумчиво и даже строго вслушивался в разговор Васьки с купцом, но внутри всё приплясывало.

Являлась баба, ловко меняла плошки на столе, подкладывала огурцов, капусты. Раз, выходя, тихим голосом позвала купца.

Поднимаясь, тот вытер полотенцем рот и бороду. Подобравшись, вышел грузно и слишком уверенно, что выдало и в нём растёкшийся по телу хмель.

…вернулся, снова вытирая рот. Мягко мерцали перстни на пухлой руке. Только усевшись за стол, он вновь будто бы опознал всех сидевших, и, не без запинки, вернулся к беседе.

Говорили за торговлю, за цены, за то, как торгуется с литвинами, как – с персами, как – с греченинами.

Васька ни разу не потешничал, являя многие знания в торговых тонкостях.

Купец нигде не спорил. Если не соглашался – лишь покачивал крутой головою. Прежде чем начать говорить, всегда оглаживал бороду, словно готовя себя и даже чуть похваливая. Оглаживанье длилось иной раз дольше, чем всё, что предстояло ему сказать.

Пока обедали, баба протопила баню, почистила казакам уздечки и зипуны, и теперь – казаки видели в оконца – скоблила сёдла.

– …добрая жёнка, – подивился Аляной. – На Дон бы такую… Нет у тя, мил человек, её сестрицы в закромах?

– Гляди, чтоб она тебя не прибрала… – добродушно ответил купец.

Его повадка речи казалась Степану всё привлекательней.

Раз попытался произнести задуманное, чтоб тоже не договорить, – но его слово в таком виде выглядело, как бесхвостая собака.

…полакомившись белой патокой, пошли, полусонно раскачиваясь, до бани.

…купец пересидел всех, без пощады обивая себя веником, как провинившегося, и не произнося при том ни звука.

Дождавшись, когда Иван с Василием выйдут, в ту минуту, пока купец медленно, через нос дыша, расчёсывал грудь, сбивая налипшие листья, Степан спросил, как бы продолжая шедший в предбаннике разговор:

– …а Русь не завидует казаку?

– Чему? – не удивившись, спросил купец.

– Жить – ярмо тащить, когда можно – по-казацки, – сказал Степан, вдруг почувствовав себя тем, каким и был, – младым.

Купец, не повернув головы, продолжал дышать в нос, как не слыша.

– У всякого своё ярмо, – сказал негромко. – Господь без ярма никого…

– А какое у казака ярмо? – упрямо спросил Степан.

– Ярмо казака – башка… – сказал купец, громко высморкался, отёр руку о ляжку и полез вниз с полка.

…проснувшись на рассвете, в их, как купец назвал, повалуше, Степан по-новому увидел, сколь много при них оружия.

Секанка и персидская, от отца, сабля Ивана. Польская сабля и обух Степана. Польский клевец и ордынка Аляного. Пистолей и ножей, как в оружейном ряду, и пищаль у каждого. И само, в мерцании лампадки, оружие будто заторопило в дорогу.

Баба – бодрая, румяная, как будто спала сколь требуется, а не мыла уже в ночи баню, и не встала затемно, – молча раскрыла им ворота.

«Мой купец – видный, вам не чета, и вам в радость было его проводить с вашего воровского Черкасска, зря он вам плату положил и потчевал щедро», – показывал весь вид её.

Корнила с казаками дожидались их при выезде с Валуек, за Черкасской слободой.

Возы были тяжко уложены доверху запасом пшеничной и ржаной муки, гречки, ячменя, сухарей, соли.

– Спали, что ли, Васька, помногу? – спросил Корнила.

– Я и посейчас сплю, – ответил Аляной без вызова, а, скорей, с печалью.

…спустя час, когда шли уже по степному шляху, к братьям подъехал Жучёнков:

– Глянулись Валуйки? – спросил хитровато.

– Не то продать решил? – ответил Иван без чувства.

Степан ехал молча, жмурился; вспомнил:

– …вечор, как ложились, вслушивался – там не играют песен. В Черкасском завсегда песня тянется… А там – тишь.

…проспали три часа и двинулись дальше.

Утро занялось туманное: пробирались, как сквозь водой разбавленное молоко. Степан едва видел рядом едущего Ивана, а выраженья его лица различить уже не мог. Если ж смотреть вперёд, видны были спины лишь ближайших казаков, дальше всё тонуло в белёсом.

…несколько раз останавливались.

Вож уходил вперёд, возвращался. К нему подъехал Аляной; негромко переговаривались.

Из тумана явилась конская голова – и по коню Степан догадался: Корнила объезжает станицу.

Шли овражком.

Было совсем тихо, когда раздался внятный, чуть насмешливый голос:

– Откелеча гости такие?..

– Онтелеча… – хмуро ответил Аляной, будто час ждал того вопроса.

– Какой масти будете? – спросили тут же с весёлой угрозой.

– Вороной! – немедля, тем же тоном ответил Васька и – Степан видел, – едва тронув коня, чтоб оказаться боком к вопрошавшему, тихой сноровкой извлёк пистоль из-за седельного кармана.

Беззвучно прижал пистоль к гриве коня. Все движенья его были так мягки, будто рука Аляного обезволела.

«Хохлачи…» – догадался Степан.

Скосился на Ивана: тот держал ладонь на рукояти сабли.

…тут же вся их станица оказалась окружена. Запорожцев было явственно больше: то слышалось по топоту и дыханью их лошадей.

– Стоим! – раздался спокойный голос Корнилы Ходнева. – Мы станица Войска Донского, а вы чьего улуса, православные?

– Чем богаты? – насмешливо спросил всё тот же хохол, не отвечая Корниле.

На сей раз не ответили уже ему.

Степан, смиряя дыхание и сердцебиение, вслушивался: всё должно было начаться вот-вот – с того легчайшего звука, когда вдруг взлетает, как птица, сабля из ножен.

– Должно, грамотку какую везёте крымскому хану в обход братов сечевиков, нам на поруху? – насмешливо сказал хохол.

Ходнев тихо выехал вперёд, встав рядом с Аляным, чтоб разглядеть говорившего.

– Мы не вестовая станица, браты сечевики. Москву не видали, ходили по запасы для войска до Валуек, а звать меня Корнила, я атаман станицы.

– Не признал по голосу, – ответил ему сечевик с явственной издёвкой.

Степан склонился, чтоб разглядеть, кто из хохлачей был ближе всех к нему.

Конь, будто догадавшись, бережно ступил вперёд, как бы стараясь не помешать людскому разговору. Тут же выплыло знакомое весёлое лицо.

– Боба… – сказал Степан.

– Стёпка! – шёпотом ответил Боба как ни в чём не бывало.

В руке он держал корбач – лошадиную челюсть, привязанную ремнём к древку.

– Опознал кого, сынок? – спросил нежданный, густой голос.

Степан поначалу решил, что обращаются к нему, но откликнулся Боба:

– Да, батько. Черкасские казаки. Гостили у них.

– Ну раз так, здоровеньки! – произнёс тот же голос. – Мир на стану!

Хохлачи вызвались проводить донцев, божась, что ведают особый шлях до перевоза.

– Мне ведом путь, – хмуро сказал вож.

– Ведом ему, – передразнил один из хохлов. – Едва не стоптал меня…

Степан видел, что хохлачи едут по двое, по трое возле каждого казака их станицы, норовя поддерживать нехитрый, и оттого казавшийся подлым разговор.

С ним рядом снова оказался Боба.

– До Валуек ходили? – спросил. – Добрый товар, гляжу. Что там, как?

– Купца провожали, – сказал Степан, чувствуя, что у него сдавлено дыханье.

Втянул сквозь зубы влажный воздух.

– А был я у валуйских… – чему-то засмеялся Боба. – Крепко построились, дюжий городок. А в тех мешках чего? Соль?

Разговор их прервала склока впереди. Аляной остановил коня, и без нажима велел:

– Так, хлопчики, ну-ка подались вперёд, оба… Давай-давай, а то мне тень наводите.

Запорожцы засмеялись, Аляной передразнил:

– Гы-гы-гы, гуси… К бабе жаться будете, когда найдётся, какая сжалится…

Голос Аляного звучал лениво.

– Якимушка… – окликнул всё тот же густой голос. – Да отъедь ты трошки, молят тебя…

– Не бойсь, – тут же сказал негромко Степану Боба. – Батька каже: миром решим. Так и будет. Не бойсь. А в той суме чего?

…запорожцы вывели донцев на пригорок, где туман оказался пожиже.

Все, наконец, друг друга разглядели.

Сечевиков было вдвое больше.

Иные из оружия имели при себе лишь луки. Другие были при мушкетах и пистолях. Одеты ж все были как сиромахи: виднелись грязные шеи, голые груди.

Даже на Бобе были стоптанные сафьянные чёботы, а запорожская свитка его поизносилась до сальности и утеряла червчатый свой цвет.

Зато у Бобы имелся пистоль с богато изукрашенной рукоятью.

Ещё один хохол, густо поеденный оспой, блёкло вперился в Степана. Мутный взгляд его говорил: не по заслугам наряжен, хлопчик…

Иван, бледный как снег, загородил, тронув коня, от того взгляда младшего брата – и, не глядя на Степана, шёпотной скороговоркой поделился:

– …жду-еле-терплю, когда ж…

Корнила и запорожский атаман отъехали в сторону; говорили недолго.

Корнила махнул казаку их станицы Фёдору прозваньем Будан, и тот в полминуты, развязав узлы, скинул два мешка соли с воза.

– Бывайте, браты, – сказал густоголосый атаман сечевиков.

– Повидаемся, – просто ответил Корнила.

Аляной чуть привстал на стременах, вытягивая шею.

– Я ж сказал! – мигнул, подъехав к Степану, Боба.

Они приобнялись – и Боба не отпустил Степана на миг дольше:

– Не серчай. Доля казацкая зла! – и тихо засмеялся.

…станица тронулась дальше одна.

Запорожцы стояли на взгорке: одни перевязывали мешки, другие раскуривали трубки, кто-то заскучал.

Донцы не успели отъехать и полста саженей, как раздался озлённый голос Аляного:

– Хуже татарвы, блядская саранча…

Кто-то из хохлачей в ответ засвистел жутким, заложившим уши свистом.

…шедшую впереди заставу – двух казаков – станица скоро встретила. Те уже поняли, что проглядели сечевиков.

Другие двое, что всю дорогу держались, как велено, позади, нагнали станицу, обойдя сечевиков стороной.

Оставались ещё крыльщики.

Их всё никак не было.

Станица встала.

Аляной посвистел ястребком.

С одной стороны откликнулись. Прискакал казак, тоже всё разглядевший и ни о чём не спросивший.

За другим крыльщиком, не отозвавшимся на карканье кракуна, пошли.

Сечевики так и наблюдали, не сходя с места.

Аляной скоро нашёл в травах оглушённого, с кляпом во рту, связанного казака. Растормошил: живой.

Коня подле не было.

…сечевики наконец развернулись – и на рысях пошли прочь.

Черкасская станица пересекала степь, оставляя за собой запахи кострищ, пота, пороха, заставляя всякого зверя сначала брать в сторону, а затем сходиться к оставленным следам, обнюхивая конский навоз.

…спустя день набрели на свежую сакму.

Вож, не слезая с коня, разглядывал побитые травы, следы копыт.

– Ногаи прошли, – сказал, выпрямившись. – День как.

– Чардаул, мыслю, – сказал Корнила. – Ещё за ними пойдут вослед.

Крымская татарва всегда ходила в набег разбегами – делясь на десятки, кружа, путая следы.

– Лес в той стороне, – сказал вож. – Надобе к лесу. Ежли не приметили нас ране.

На подходе к ясеневой и дубовой роще казаков застал, словно поторапливая, дождь.

Сквозь лес продирались, нещадно рубя кусты.

…затянув наконец возы – выдохнули, отирая лица.

Повсюду лежала мягкая тень. В ноздри била грибная прель.

Дубы здесь стояли – конным не враз объедешь.

В каждом дубе можно было, выдолбив дупло, заселиться казаку, да не одному.

Всякий дуб здесь, завали его, грел бы Черкасск всю зиму, а ещё б с него и оглоблей, и мажар, и копий, и трубок, и братин, и ковшей, и колёс наделали б.

Если ж из такого дуба долбить лодку, в неё б уместилась чёртова дюжина лошадей.

Кора дубов – как шкура неслыханного зверя – бугрилась, вздувалась, сухо пузырилась, будто внутрь заползли и засохли там твари лесные: и ежи, и ожиревшие змеи, и всякая невидаль с тошными харями.

Ясени же стояли – каждый, как пожар: рыже светясь и недвижимо млея в том огне.

Корнила послал младшего Разина на дуб, стоявший при взлеске: дозорить.

…Степан взбирался всё выше. С огромных, потревоженных сучьев обильно рушилась влага – как если б на берегу переворачивали хлебнувший воды каюк.

Руки терпко пахли корою.

Степь, в мягкой мути дождя, откатывалась назад, переливчатая, как море. Ветер гнал мягкие травяные волны.

– Матрёну не видать, Стёп? – проходя по скрипящим, как резунец, дубовым листьям, крикнул Аляной.

Степан, усевшись покрепче, нещадно хлестал себя по щекам, по шее, мял пазуху.

– Чего расплясался? – окликнул снизу Иван.

– Да мураши тут… – ответил, погодя, Степан. – С щурёнка каждый… Не то загрызут.

– А ты с пистоля их, Стёп… – присоветовал брат.

…казаки рубили молодые деревья, стругали колья.

…проявился окованок – полумесяц. Скоро стал отчётлив до глазной рези, будто с дуба до него стало ближе.

Степь, безмолвно струясь, уплывала во тьму.

Прокричал филин.

…с ногаями сошлись спустя два дня.

То был шедший налегке в руськие украйны отряд в двести воинов.

…успели догнать возы к всхолмию – казаки именовали такие «стогами».

Когда явились первые ногаи – уже отаборились: возы стояли кругом, а колёса их прирыли, перевязав верёвками. Оглобли задрали вверх.

Меж мешков и тюков сладили толковые бойницы. Во все стороны вылезли пищали. Казаки привычно укладывались, располагая подле себя пистоли, ручные гранаты, примеряясь к прикладам.

Трифон Вяткин, затягивая узел на крепящей возы верёвке, молился:

– …не помни грехов моих… и укрепи мя свыше на супротивных нам…

Голос его не срывался, будто он занимался бестрепетным делом возле своего куреня.

Невзирая на кружащих поодаль, дальше ружейного выстрела, ногаев, внутрь повозок, для тяжести, спешно накидывали лопатами землю. Лохматились срезанные травы.

Коней стабунили посреди табора, густо покрыв попонами и кожами.

…ногаи, крича, носились по дуге, всё чаще били из луков. Стрелы туго втыкались в тюки, возы, конские попоны.

Казаки молчали.

…завопив «Алла!», ногаи начали, как бы затягивая петлю, сужать круги – и пошли в накат.

По Корнилову крику, разом вдарили пищали.

Совсем недавно степь была тиха, как колыбель. Теперь ржали покалеченные ногайские кони, а крик «Алла!» раздавался всё неистовей.

Прочь от людского гульбища разлетались птицы.

Закинув крюк на верёвке, ногаи подцепили один из возов. Он дрожал, задирая колёса. Казаки повисли на возу, удерживая. Трифон, стервенея, рубил натянутую как тетива верёвку топором.

Один из ногаев, ловко сковырнувшись с подстреленного коня, не мешкая бросился, с топорком в руке, пешим к табору, и был застрелен вставшим в полный рост Аляным из пистоля в подбородок. Выстрелом ногаю своротило набок челюсть, оттого голова стала будто бы больше. Раскинув руки, он упал на спину. Ногай был в жёлтых сафьяновых сапогах. Сквозь разодранные овчинные штаны виднелась голая нога. Червоный кафтан забрызгала ещё более тёмная кровь.

Трифон наконец срубил верёвку; крюк остался на боковине воза, как чёрный паук.

Степан хватал горячие пищали, возвращал заряженными, брал другие, и так безостановочно. Пищальный дым висел уже так густо, что он едва различал свои руки.

…никто из всей станицы не был даже поранен.

Ногаев было застрелено не менее шести, из них двое так и лежали подле табора.

Завалившись на бок, жутко смяв изуродованную ногу, билась подбитая пищальным боем ногайская лошадь.

…выждав совсем немного, ногаи снова понеслись по долгому кругу. Казаки звали то круженье – «танец».

В ответ не стреляли.

Бледный Иван выбивал землю из дула пистоля.

Трифон суетился во весь рост возле своего раненного стрелою коня.

– …не мелькай, Триш! – сказал сидящий под повозкой Корнила.

Борода его была грязна, словно он вырвал её, как свёклу, из сырой земли.

…нежданная, вдруг воткнулась стрела в попону Трифоновой лошади, – но тот, сдувая пот с глаз, и не глянул на неё.

– Трифон! – крикнул Ходнев, отжимая грязь с бороды.

– …волочить тебя потом!

– …тут оставитя… – отвечал Трифон.

В окровавленной руке держал он выдранный из лошадиного крупа огрызок другой стрелы.

…Аляной, взяв верёвку с крюком, с первого заброса поймал подстреленного им ногайца.

– Лежит абреутнем… – пояснил, неспешно, как рыбу, подтягивая мертвяка.

Не брезгуя натёкшей кровью, продолжавшей бежать с развороченной головы ногая, Аляной усадил его к повозке спиной.

Нежданно тот протяжно простонал.

Потом снова, куда громче.

– Вась… – сказал Корнила. – Ну, добей, к чему такая песня…

…там, где стоял табор, образовалась чёрная проплешина.

Степан, проводя рукой, собрал в ладонь последние травяные метёлки подле себя.

Каждую из трав, замешанных в ладони, он знал по имени.

…спешившиеся ногайцы пили кумыс, переговаривались, не глядя на табор.

Закат лохмато пенился.

Плаксун-ветер задувал с ляшской стороны. То было к дождю.

…чистили оружие.

Кормили лошадей с рук.

Оправлялись здесь же, нарыв ямок.

– …пречистая Госпоже Богородице, – буднично просил Трифон, шмыгая носом, – помогай нам на противныя враги, молитвами твоего угодника…

…одни ногаи улеглись, привязав своих лошадей к воткнутым копьям. Другие, наевшись, шумели.

Разлаписто пылали, треща, их костры.

Степан смотрел на огни. Если закрывал глаза – костры продолжали пылать под веками.

– …полезут в самую тьму, – пообещал Корнила. – Нароком шумят, чтоб не услыхали…

…незадолго до первой зорьки Корнила рыкнул сидевшему рядом Аляному:

– Жги!

Запылали факелы. Замелькали тени. Закричали, вскакивая с земли, ногаи. Жахнул пищальный огонь. Жахнул снова. Раздался краткий вопль.

У самого табора будто бы метались оборотни, и тени их вытягивались, кривляясь, в страшную длину. Ржали напуганные казацкие кони.

Корнила уверенно распоряжался, словно видел сквозь тьму.

– Пищаль! – выкрикнул Аляной резким голосом.

…всё происходило как под водой: зримое – плыло, мерцало, вспыхивало и наползало краями одно на другое.

…факелы то взлетали, то опадали, то носились по кругу – будто самый табор кружило, как водоворотом.

…заскочил на воз, крутя саблей, огромный ногай. Поймал снизу, в утробу, пику. Несколько мгновений так и стоял, елозя по воздуху руками, навздетый. Потом повалился назад.

…прикатившийся в ноги к Степану казак держал правой рукою своё левое запястье, а кисти у него больше не было. Билась толчками кровь, словно кто-то выдувал её наружу.

Иван, как птицу, поймал обсечённую казачью руку, накинул на неё тряпку и, завалив раненого казака спиной наземь, стал перевязывать.

– Пищаль! – снова крикнул Аляной.

Степан смотрел на свои, снаряжавшие оружье руки, будто на чужие, ему неподвластные.

Прошка Жучёнков, торопясь и скривив, как от боли, маленькое лицо, зажигал пищальный фитиль.

…смутную степь разлизывали дальние языки подступающего восхода.

Выползал калёный плавник светила.

…всё смолкло так же враз, как началось.

Ногаи, будто ленясь, отбегали.

Один из казачьих возов был завален на бок; верёвки удержали его.

Задувал сминающий травы ветер.

Только что явившееся солнце покрывали тяжёлые, как навоз, тучи.

В небесах загрохотало: все казаки глядели в ту сторону.

– Господи святый Боже, помогай, – попросил Аляной, трижды перекрестившись.

…дождь хлынул, бурля: словно долго закипал – и, наконец, полился за все края. Пущенная ногаями стрела была сбита на подлёте.

Казаки, заломив шапки, наполняли бурдюки. Лица их были залиты водою.

Комки рассыпанной с пробитых мешков соли растворялись в потоках воды.

Резко потянуло мокрыми гривами.

С их всхолмия потекли вниз тяжёлые ручьи.

Час – и вкруг образовался крутой завязник.

…будто разом забыв о казаках, не грозя и не оглядываясь, ногаи двинулись прочь.

Вблизи табора так и остались лежать побитые.

Под дождём их кафтаны и овечьи шапки с вывернутым наружу мехом становились темней. Лица, напротив, светлели.

Один, утерявший шапку, бритый наголо, с раскрытым ртом смотрел прямо в дождь. Во рту его, будто в роднике, клокотала вода.

…срубленная казачья кисть лежала там же, у возов, отмытая от крови и словно живая.

…ещё по продолжавшему мелко сеять дождю станица поползла дальше.

Калечный казак согнулся калачом на возу, скрежеща зубами и пучеглазясь.

Раненые казацкие лошади некоторое время, чавкая грязью, брели вослед, отставая.

…к ночи приметили в балке костёр.

Аляной, Иван, Степан и Трифон Вяткин направились к огню.

Неподалёку от костра Васька велел всем остаться.

С двумя пистолями в руках, не сгибаясь, беззвучно пошёл на пламя.

Сидящие возле костра – Степан знал о том – ничего не видели даже в трёх шагах вокруг; и всё равно приближенье Аляного к людям казалось на диво неопасливым.

…там оказались трое лапотных мужиков в поношенных армяках.

Узрев наконец гостя, бестолково вскочили.

Аляной, поводя пистолями, велел снова усесться, а выхваченные ножи – воткнуть в землю.

…остальные казаки с трёх сторон поспешили к огню, вдруг вырастая из тьмы.

– Куды бредёте, ребятушки? – спросил Аляной, убирая пистоли.

– А к вам, спаси Христос, – ответил старший из мужиков, с растрёпанной бородою. – Каючок утопили, вот и плетёмся. Хотим пригодиться казакам: я – сапожник, он – портной, а сможем и наоборот, а третий – по кузнечному делу. Примете к себе – так, спаси Христос, и приживёмся! – он непрестанно, как птица, поворачивал голову, держа её на бочок, словно был глуховат и боялся пропустить ответное слово.

– …и каких земель рожаки? – спросил Вяткин.

– С Мурома, милой, муромские мы, все – посадские люди, спаси Христос, – старший снова завертел головой, подставляя ухо.

– Тушите огонь, посадские люди, спаси Христос, – сказал Аляной. – Резво, шиши подорожные.

X

Гжегож то бесслёзно рыдал, то начинал в голос рычать.

Когда заслышались голоса в коридорах и звякнула, ниспадая, дверная цепь, – стих.

Надеялся, должно быть, увидеть кого иного – и не угадал.

Скосившись на ляха, с кривой ухмылкой Минька прошёл к Степану.

– Не привёз ляший брат выкупа! – подмигнув, сообщил шёпотом Степану.

Усевшись на шкуру, всё смотрел на него, будто желая разделить издёвку над паном.

– Мыслю, привёз выкуп-то брат ляший… – ответил Степан, глядя в потолок. – Да вы, ожадев, вдвое боле затребовали.

Минька строго приосанился, будто готовый встать:

– То пан языком метёт? – спросил громко, глядя на ляший угол.

Гжегож, ругаясь шёпотом, начал безо всякой надобности поправлять свою соломенную постель.

Минька вдруг отвлёкся, вспомнил:

– Что ж не сказываешь мне за жёнку-то? – и воззрился на Степана.

Степан с хрустом почесал щёку.

– Перемолвился хоть словечком? – напирал Минька.

– С бабой-то, Минь? – спросил Степан. – …я б с конём лутче побеседовал. Пущай меня во двор пустят на час, вели Дамату.

– А зря ты, Стёпка, – Минька всерьёз огорчился. – Добрую жёнку б тебе паша даровал… В гареме все малиновые… Ты таких и не видывал.

– Их с тех мест утащили, где я их нагишом глядел, а не в нарытнике и в мешке, – сказал Степан.

Минька разозлился:

– Аль ты забыл, кто ты, где ты? – спросил сухо. – Скабежливый, гляжу. Будешь тогда с кандалой заместо бабы тешиться…

Степан, словно и не приметив, как взвился Минька, отвечал:

– Ты-то откель углядел, какие в гареме? А, кизляр-ага? Ты ж янычар, а не евнух.

Минька постучал, смиряя себя, нагайкой по жёлтому сапогу – и нежданно признался:

– …я отъянычарил своё, слава Аллаху… Торговлишкой пробавляюсь, да хозяину служу.

Миньке будто и вправду хотелось ответного пониманья:

– Узки тут тропки, чтоб намётом ходить, Стёпка… – добавил он и покусал нижнюю губу.

– То-то тянешь меня в толмачи, – сказал Степан. – За хвост мне уцепиться да влезть повыше – вот надёжа твоя! – и, рывком усаживаясь, повысил, сам поражаясь тому, что задумал, голос: – Пост окончился! Малиновую не надобе мне. Веди другую жёнку! Из невольниц. – Степан увидел, как медленно оголяются белые Минькины зубы. – Православных не тащи. Черкешенку, а то жидовку, аль какую ещё.

– Да ишь ты… – Минька раскрыл рот – то ли в бешенстве, то ли восхищённый. – Девок-плясиц не позвать те?

– И пана прочь сведи… – не отвечая, продолжал Степан, ощутив, что поймал рыбку, и упрямо протягивая лесу. – И вина неси. И сена пусть Абидка приволочёт стожок духмяный… И чтоб не старуху… Замолвлю потом словечко за тебя хану… Сизе, садык еничары Мехмети хатырлаттым, аф едюн… (Прости, всемилостивейший, что напоминаю о преданном янычаре Мехмете… – тур.)

Откинулся на сено и снова стал глядеть в заплесневелые потолки, где давно выучил все змеиные узоры.

XI

…по возвращению, Степан проспал ночь и следующие полдня.

Проснувшись, махом сел на лавке, глядя на Ивана очумелыми со сна глазами. Тот, хоть и расслышал пробужденье брата, подниматься не желал.

Одевался, нетерпеливо поглядывая в оконце: заскучал по Черкасску.

Во дворе взялся помогать Мевлюду править плетень, да скоро бросил – и, не сказавшись, пошёл вдоль протоки к базару.

На мостках в окруженье казаков стоял Аляной, в потеху ругаясь:

– Бог с тобой, я ж на промыслах был… Не ходил я с Корниловой станицей!.. Сома взял – в два раза боле каюка! Шляхтич, а не сом! Тащил меня – почитай до Азова, зверина! Три раза в него стрелил. Вынес на татарску заставу, молю: «Тпру-у! Разворачивай!». Хлещу по хребту… А Валуйки – какое? Не был. Те кто сказал-то? Трифон? Так и Трифон со мной рыбалил, путает всех…

…побродив меж базарных рядов, Степан уселся неподалёку от ногайских торговцев, вслушиваясь.

Пахло кобыльим молоком. Ногаи торговали тулупами, овечьими полушубками. У отца был такой тулуп, а у Матрёны – полушубок.

В трудные годы, знал Степан, ногаи привозили на базар малолетних своих чад на продажу, а случалось, и жён.

У Пахома Олексеева жена была ногайкой, звали её Бийке, и дети их родились – раскосыми.

Ногайской речи Олексеевы чада не ведали, однако ж называла их мать на свой ногайский лад, а отец – крестильными именами, и каждый казачок отзывался на два прозвища.

Пахом был толстоногий, молчаливый, мордатый – и всё потомство его сызмальства выглядело низкозадо, толстоного.

Степан прошёл мимо их куреня. Олексеевы казачата споймали журавля-подранка и уродовали его не без затейливости. Птица всё никак не подыхала. Притащили кота, чтоб он домучил журавку, но тот на людях расправы чинить не желал, и сидел в грязной траве, поводя толстым хвостом. У Олексеевых и кот был жироватый.

Дон будто замедлял ток свой в ожидании скорых холодов. Казалось, что и рыба там пристылая. Вода мелко рябила, будто её солили.

Выставив ладонь, Степан смотрел: снежистая морось сыплет уже – или ещё дождик.

Руки его – слепленные из мозолей и подсохших порезов, в подживших нарывах, – обратились в казачьи. Пальцы, как у всех казаков, крючились, привыкнув держать разом узду, нагайку, лук.

Неспелое яблоко Степан мог сжать так, что оно стружкой ползло меж пальцев, а в ладони оставались зёрна в талой мокрети.

Ещё совсем недавно Матрёна дула своему Якушке в ладошки:

– Ручки белыя, побелейте ещё годочек, скоро клешнями обратитеся, и всё – вырос казачок, не возвернётся.

На майдане, как и загадывал, Степан встретил деда Лариона. Тот стоял у дверей часовни, будто забыв: уходит он, или только пришёл.

…долго спускался по ступенькам. Степан решился пособить. Оттолкнув бережливую руку Степана, Ларион развернулся к часовенке, увесисто перекрестился и легко поклонился глубоким земным поклоном. Разогнулся – уже с кряхтеньем.

Мимо, пока не приметил дед, склонив голову, прошелестела юбками совсем молодая казачка. Степан видал её прежде, но на холодке она впервые показалась пригожей до дивности.

Дед крепко ткнул свой посох и сделал тяжёлый шаг.

– Дед Ларион, скажи мне за сечевиков, – попросил Степан без лишних присловий.

Старый Черноярец и бровью не повёл, что расслышал обращённые к нему слова.

Пошли молча бок о бок.

Миновав майданную площадь, вышли к первому куреню начинавшейся улочки – и здесь наконец дед изрёк:

– Наши сечевики – православные браты, пребывающие в униатском да шляхетском плену литвинском.

– А как же так, дедко: православные браты – да грабят и губят донцев?.. – сказал, заглядывая в смурое дедово лицо, Степан.

Дед остановился.

Встречные казаки, кто молча, кто здороваясь с дедом, кто кланяясь ему, обходили их.

Ларион супил брови, будто сердясь, что никого не узнаёт.

– …когда Азов имали, средь азовских людей – премного сечевиков было, кои у магометян прижились, побасурманившись, – вспомнил дед. – Донцев – три тумы лишь. Тех сразу порубали. А хохлачей, скажу, – сотня и боле. Их сами хохлачи и побили, рассудив…

Дед побрёл дальше, на слух, как слепой, проверяя посохом, нет ли по пути разъезженной колеи, лужи. С присвистом дышал носом.

– В сём июле-месяце запорожские хохлачи на Хопре семь городков разграбили, и всех сгубили, – как бы сам для себя вспоминал дед.

Остановился – и вгляделся в ближайший курень.

На курене казак в полутьме перекладывал крышу. Снизу казачка подавала камыш.

– Ежли нас – по всему Дону казачьему – тысяч с десять со всеми малолетками и бабами, – неожиданно повысил голос дед Ларион, – то братов сечевиков, и то лишь реестровых, кои при жалованье королевском, – сорок тысяч. Без жён, и старух, и чад – оттого что они и не женятся на Сечи. Сорок тысяч!.. Сечевики всегда жили похужей нас. Самая сирая наша голутва живёт лутче заслуженных сечевиков. Зато старшина их куда богаче наших домовитых. Как бояре, в хоромах селятся… А когда сорок тыщ, им чем позабавиться? За ними и угляда нету. Сорок ли тысяч или полтретятцать утерялись, не приметишь. Вот они и сбирают на пропитанье с кого ни попадя. Когда бы здеся нас обиталось хотя б с тридцать тысяч, тоже бы, как раки, расползлись бы кажный под свою корягу… А за своих воров вся Сечь не отвечает, родимушка.

Дед остановился, прошелестел по Степановой руке, как ища чего, и вдруг прихватил его за ворот.

– Твой курень, Стёпка, где поставлен? – просипел дед; от него нежданно пахнуло сразу и табаком, и волчьей пастью. – В Черкасском городке, в казачьей столице. Сечевика-черкаса имя у нашего городка! Потому как городок запорожские черкасы и поставили – за десять годков до того, как я пришёл на Дон. И первый атаман Войска Донского кто стал? Михайло Черкашенин! Хохлач! И какой!..

Дед отпустил Степанов ворот и сказал:

– Сам. Поди прочь, расспросливый…

И снова, как на топи, поискал посохом впереди себя твердь.

– …хоть и зла они… – проворчал дед, ступая.

…нагоняя её, в последний миг задохнулся.

Заслышав бег, казачка оглянулась.

Смотрела прямо. Чёрные, как ягоды, глаза не дрогнули.

Степан ждал, что она смутится, – а смутился сам.

Заговорила первой:

– Не то пожар?

– Где ж? – не догадался Степан.

– Пошто бежишь-то?

– Побоялся, уйдёшь… – признался.

– Куда ж я? – ответила без улыбки. – До Азова?

У неё были серьги кольцами, чуть великоватые для такой маленькой головки. На голове – венец из золотой проволоки. Летник лазоревого цвета, зелёные сапожки. Запястья, пристёгнутые к рукавам её рубахи, – вышиты золотой ниткой. На руках – множество мелких, радужных окрасов, обручей.

Степан наконец перевёл дыхание.

– Ты Кочневых будешь? – спросил.

– Кочневых, – как будто вспомнила, согласилась она. – А ты Рази Тимофея Исаевича сын. Степаном звать. А ещё есть Иван, он разухабный.

– Так уж разухабный… – ответил Степан, дивясь, как тяжело даётся ему речь.

Она смолчала.

Он двинулся, чтоб идти с ней по тропке, – тогда было б легче молчать, – но девка остановила:

– Тут постоим… Братец увидит – тятьке нажалуется.

Степан стал, удивлённый: ему наказывали – и он слушался.

– А звать тебя?.. – спросил.

– А звать – Грина, – ответила.

Во всей её строгости слышалось подражанье, но в том подражанье таился свой характер.

– Вас едва не побили ногаи, всю станицу, – сказала она скороговоркой. – Вож вывел. Добрый вож, он с тятей ходил. Соль везли и другой запас. У нас ныне солонка полная. Ой, соседка, глянь… Ступай за торговые ряды, там укромно…

И ушла, не оглядываясь.

Степан постоял в раздумчивости, усмехаясь над собою.

…маленький строгий рот, маленькие красные руки, кожа на щеках, нежней которой не ведал ничего, – всё переполошило его…

Дольше всех за прилавками сидели воронежские люди со всякой рухлядью, да калмыки, привозившие шкуры и шерсть.

Прождал с час.

Все разошлись.

Грина не явилась.

Вернулся до куреня. Матрёна в минуту рассказала ему черкасские вести: соседского быка покусала змея, козла-оборотня забили у кладбища. Казака, позарившегося на чужое, казнили на кругу: привязали к столбу, а Ермолай Кочнев из лука в самое сердце пустил стрелу, и сразу насмерть. Бог весть откуда Матрёна знала, с каких краёв казнённый был, сколь у кого покрал и кто у него в Русии остался.

Всё у неё выходило как должное: и казни, и хвори, и рожденья.

Степан едва слушал.

«А вдруг ждёт? – подумал. – И осердилась?»

– Отец тебя кликал… – сказала Матрёна в спину выходящему Степану, но он как оглох.

…обходя любые голоса, окружным путём явился к её куреню.

Стал у плетня.

Смутно светили окошки.

Не прождал долго, как заскрипела дверь, и, продолжая кому-то отвечать – должно быть, братцу, оттого что голос звучал смешливо и назидательно, – вышла Грина.

Спустилась по лестнице и, не глядя по сторонам, прошла на баз.

Было слышно, как взрослым бабьим окриком Грина заругалась на вола.

На обратном пути, дойдя уж до крыльца, стала. Безошибочно оглянулась к Степану.

Подошла скорым шагом, угадав его.

Степан улыбался, она нет.

– Ты, никак, омрачился? – спросила шёпотом. – Уходи.

Немедля. Молю тебя, казак.

Минуту шёл безо всякой мысли – и вдруг тихо засмеялся.

То походило на скоморошество. Скоморохи, раз видал он, дразнились, схоже показывая попов да дьяков. Девка ж Грина изображала саму себя, выросшую в казачку.

Значит, и спрос с неё будет как с казачки.

…с вала ударила пушка.

Следом, захлёбываясь и сам себя перебивая, заголосил колокол.

Степан остановился, не стерев ещё смеха с раскрасневшихся щёк.

…всё сызнова. Идут.

XII

…молдаванин занёс корзину: кувшин вина, бараньи рёбра, виноград, яблоки.

Абид поднял пана Гжегожа. Велел выйти.

Пан упёрся, выспрашивая, сбирать ли ему наконец своё барахлишко. Не мог взять в толк, куда его гонят с пустыми руками.

…едва умолк в проходе его голос, втолкнули молодую девку.

Лицо открыто, в платке. Подшитая, стираная, длинная рубаха, без исподних юбок под ней. Голые ноги в чувяках.

Пристыла у двери, не шевелясь.

– Харшилап оламам, озюнь гель (Не могу встретить, дойди. – тат.), – позвал Степан.

Тихо ступая, подошла.

Разглядел: опрятная, неостаревшая. Не татарка с виду, но каких кровей – не распознал.

– Ачмысын? (Голодна? – тат.) – спросил. – Отур (Присядь. – тат.), – указал на брошенную ей шкуру.

Подумав, присела, поджав ноги под себя.

Приняла вино в кружке. Пригубила.

Закрыв глаза, сделала большой глоток.

…на сбитый из сена стол выставил угощенья.

Она щипала по ягодке виноград, поднося ко рту обеими руками, наподобие белки.

Отодрал ей баранье ребро.

Отирая о сено руки, всё глядел на её острые, под платьем, колени.

Она не поднимала глаз, но, было видно, не слишком стеснялась тем, что ест с чужим человеком.

Руки и рот у неё были чистыми. Тёмные волосы выбились из-под платка одной слипшейся прядью.

Та прядь и качнула его желание.

…оказалась на нём, задрав на живот рубаху.

Глядела мимо его глаз – в густые, вьющиеся волосы, в которых теперь всегда, сколько ни вычёсывай, путалась трава.

…в самом конце, когда заспешил, нагоняя сам себя, – зажмурилась.

Едва он стих, медленно выдохнула.

Недолго ещё побыла, словно не ведая, как теперь всё случившееся избыть.

Позволяя ей встать, он закрыл лицо рукой, отгородившись локтем.

Слыша в груди растёкшуюся горечь, лежал недвижимо. Ждал, чтоб горечь та поскорее отекла.

…убрав руку, увидел, как, выйдя на свет, в луче, она заново повязала плат.

Перетирая пальцы, вспоминал, как только что жадно касался её кожи. Теперь та кожа показалась ему шероховатой, словно присыпанной мукой.

Попросил:

– Покажи себя. Спину покажи.

Некоторое время она молчала, не оглядываясь.

– Покажи, – повторил.

– Пачь (Смотри. – пол.), – сказала она, стягивая с плеча и лопатки рубаху.

…увидел, что чиста.

Стояла в нерешительности, спиной к нему.

– Эй, – окликнул, и вдруг пропел: – Щеджи собе зайонц под медзом, под медзом… (Сидит себе заяц под межой, под межой… – пол.) Садись, ляшка, тут осталось ещё.

Послушалась.

Приняв от него ещё одно ребро, начала бережно обгладывать, часто облизываясь.

Сам он снеди не касался, и всё разглядывал гостью.

Лицо её порозовело, губы стали влажны.

– Щеджи собе зайонц под медзом, под медзом… – снова пропел он.

…не глядела на него, и никак не отвечала.

Глава четвёртая

I

Черкасск третий месяц сносил в осаде великую пагубу и муку.

Лютые морозы не сгоняли множества крымских людей, ногайцев и пришедших с ними темрюцких черкес.

Одни их отряды снимались на кочевья, другие являлись на смену.

Снега задонные они повытоптали, занавозили до рыжей черноты.

При подходе поганые отбили табун в пятьсот казачьих лошадей, пять тысяч овец, коровье стадо в четыреста голов.

В Черкасске стало скудать пищи.

На другом же берегу во всякий день резали и жрали казачью скотину. Клубами наползал мясной дух, изводя томлением утробу.

При двух жестоких приступах сгибли три сотни казаков.

Оставшихся брали измором.

Колодцы в Черкасске вычерпали. Лёд проточный сгрызли. Сами протоки – извели досуха. Снег, как мучицу, соскоблили со всех крыш и мостков. Повсюду стояли чашки да плошки: казаки молились о снегопаде, глядели в небо, как в мёртвый колодец, как в ледяную печь.

Посреди крытого тяжёлым белым пухом Дикого поля Черкасск лежал как грязный, стоптанный репей.

Ветер, в издёвку, гонял туда-сюда жёсткую, мелкую крупу, бившую по лицу, но едва оседавшую наземь.

Оцепенелый от усталости, Куприян, сипя, отпевал по несколько раз на дню.

Поначалу братья Разины с иными малолетками ещё рыли могилы – всегда в сумерках, молча, не тратя сил. Крестов не ставили: не было дерева – пожгли.

Скоро почва задубела так, что окоченелых пришлось складывать у кладбища в рядки.

Печи топили вяленой рыбой. Сколько себя помнили казаки, её всегда доставало с избытком. Теперь даже и рыба заканчивалась.

Во всякую зиму занимались ловлей в прорубях – нынче ж глядели с валов, как темрюцкие черкесы радуются улову.

В Черкасске били лошадей на мясо. Опивались горячей кровью. Всё больше казаков спешивались, всё реже слышался на улицах конский топот.

Раз покричали с валов: ставим на мен за двух коней жившего в рабах ногайца. В иные ж годы казаки брали за крымского татарина или ногая по двадцать лошадей.

С того берега прокричали, что дадут за ногая лошадиную ногу.

Федька Будан вывел ногайца на вал, велел раздеться донага. Голому, скрюченному, путающемуся в штанах, разительным ударом вдруг срубили голову. Тело скатили вниз.

Безголовый мертвец лежал, постыдно раскинув ноги. Мшисто рыжели едва припорошенные волосы в паху.

Спустя день на валу порубали ещё троих пленных с последних морских поисков: татарчонка двенадцати лет, старика-черкеса и молодую ясырку. Головы выставили на колах. У каждой головы скоро накипели полные уши изморози.

…пойдя на баз, где не было уже скотины, Степан расслышал присутствие живой души. Заглянул в стойло.

Возле кормушки, в углу, сидел, закрыв глаза, Мевлюд.

…вестей с других городков не было. Никто не ведал, остались ли на нижнем Дону иные, помимо черкасских, казаки, или всех повыбили до самого Северского Донца. Лазутчики – не возвращались.

В числе нескольких, в свой черёд, ушёл чрез тайный лаз и Васька Аляной. Тоже запропал.

…казаки стали огромны, медленны: поверх тулупов носили шкуры, вспоминая, как мало берегли их запасы, без остатков сдавая купцам. Потому как знали, что в зиму снова множество зайцев, лис и волков попадутся в расставленные за черкасскими стенами капканы.

Теперь те капканы и зверь, угодивший в них, достались поганым.

Соль закончилась. Ещё оставшуюся рыбу да конину тёрли древесной золой.

Матрёна говорила совсем редко, шёпотом, и молилась безмолвно. Раз так и заснула у икон, завалившись набок. Насилу растолкали.

…в ночь над землянками стояли тонкие и прямые на морозе столбы дыма.

К утру всякий раз оказывалось на несколько столбов меньше: огонь потух, а люди оледенели под кучей тряпья.

В соседской с Разиными землянке, где вповалку спал наброд, за ночь помёрзли сразу пятеро.

В другой землянке мыкалась вдовая казачка с двумя младенцами. С утра, не увидев дымка, заглянули: младенцы ползали по закаменелой матери, объев голые груди до мяса: искали молока.

Свезя на санках ту бабу, Степан с Иваном увидали, какие мелкие пошли мертвяки: то всё казаки лежали, а теперь – девки, детки. У иных и глаза не успели прикрыть. Одни жмурились, другие ж, напротив, распахнуто глядели сквозь иней.

В крайней, на конце рядка девке Степан издали опознал Грину.

Заторопился, подошёл, стал на колено. Стёр небрезгливой рукой ледяную накипь с маленького каменного личика.

…оказалось, не она; попутал.

Тронул девкино ухо; оно было твёрдое как коготь.

…на Иванов день, в Обретенье, вернулся Аляной.

Со стен притащили его, помёрзшего, до натопленной войсковой избы.

Зверски тёрли, намазали гусиным салом, лили в рот хлебное вино.

Откликались у Васьки одни осовелые, едва трепещущие жизнью глаза. Руку ли, ногу его, казалось, тронь – и хрустнет наискось, как ледяной сук.

…едва сводя челюсти и не выговаривая половину слов, поведал: казачьи городки вверх по Дону пожжены, людишки повсюду – побиты.

Шёл от пепелища до пепелища, пока не встретил казаков верховой станицы Иловлинской. Те поспешили до воронежского воеводы: молить о помощи.

Аляной мог бы уйти с ними, но двинулся в обрат к Черкасску.

К лазу, чрез какой вышел, подобраться не сумел. Приполз к поганому стану и зарезал пошедшего по нужде татарина. Переоделся в его кафтан.

Не таясь, шёл ночью мимо татарских шатров. Хватанул из остывшего казана мосол, сгрыз, сколь успел. С одним черкесом даже и перемолвился словечком. Перешёл во тьме Дон, минуя полыньи.

Казаки на самой зорьке углядели со стен, как одинокий татарин прибрёл до самого рва и скатился туда, едва не наткнувшись на кол. Снизу уже, лёжа на растопыренных мертвяках, позвал:

– Аляной тут… бросьте трубочку покурить!.. Здеся нет ни у кого…

Когда его на верёвке тянули наверх, татарва приметила. Посыпали с луков. Аляной, вцепившись в нагого безголового мертвеца, прикрылся им. Пока тащили – ногай поймал в замороженную спину три стрелы.

– Впервой за чужие яйца держался… – зайдя к Разиным на другой день, поделился Аляной с Матрёной. – Досель за свои лишь… И вот открой мне, Матрёна, о чём спрошу…

Та впервые за последние недели, осиплая, засмеялась, и тут же начала мелко, онемелой рукой, креститься.

Тимофей – и тот дрогнул усом: Васька, Васька…

…казаки пробили из пушки полынью у самого берега.

Кидали со стен бурдюки на верёвках.

Лучным и ружейным огнём отгоняли татарву от бурдюков.

Татарва хохотала.

Бурдюки легко пробивали из луков. Пока казаки тянули – вода вытекала.

…тогда спробовали закинуть ведро.

Черкесы же поймали то ведро на крюк и, громко потешаясь, утянули себе. Рассыпчатой дробью колотили по ведру, как по барабану.

…снилось в те дни Степану, как заходит он в реку по самую шею, раскрывает рот. Воды так много, что и глотать не надобе – сама заливается, как в кувшин.

…просыпался – рот ссохшийся, криво разинутый. Слюна обратилась в изморозь. Губы потрескались. Ставший чужим язык елозит по сухоте, как ящерица.

Черкасск пах гарью, навозом, грязью.

Одежда на казаках сально дыбилась. Над каждым стоял незримый смрадный столб.

Бороды торчали колами. Оттаяв у костров, обвисали старыми мочалами.

Но сколько ни жгли огня – так и не таяла в груди ледяная наросль.

Последняя коза у Разиных перестала доиться – и Мевлюд её зарезал.

Кошки и собаки в Черкасске стали бояться людей и дичали. Каких не выловили казаки – перебили на реке татары. Возле каждой полыньи лежали, смертно оскалясь, казачьи коты и псы.

Последний скот орал дурниной.

На том берегу татарва выдолбила по краю реки лёд. Поили лошадей.

Нагрев воды, татары, сидя на берегу, отмачивали в больших тазах ноги. Выставив розовые пятки, кричали:

– Кель сув ичмеге, казак! Балык шорбасы киби незетли! Кель, казак! Татлы табанымны яларсын! (Иди, пей воду, казак! Вкусная, как уха! Иди, казак! Дам сладкую пятку полизать! – тат.)

В первую мартовскую ночь выпало Степану стоять на валах.

Снова издевательски крутила морось, безвкусная, неуловимая на язык.

На той стороне плясало пламя, гремели казаны. Сыто ржали лошади.

Тёк и тёк ненавистный дух баранины, на которую и слюна уже не текла. Лишь душа томилась, будто её повесили на валу вниз головой – и вот-вот начнут лопаться от крови глаза, и вырвет всей утробою.

Если долго, неотрывно глядеть в ту, поверх костров, непроглядь, блазнилось: там безмолвно роится чудовищное множество раскосых воев. Сорви чёрный полог – и, на явившемся свету, посыплются они отовсюду, наползшие, как мухи на тлен.

Отблески огня с той стороны багрово лизали подножья валов.

Факелы, горящие на валах, играли в полыньях.

Мертвецы во рву, мнилось, шевелятся, глядят, подмигивают.

Степан перекрестился, зашептал молитву.

Дремлющий Иван, не поворачивая головы, тускло спросил:

– Слыхал?.. Ивашка Жучёнков свою турку зарубил… Сказывал: вернулся со стен утрось, а она сглодала телячьи рёбра. Всё, что оставалося у него. И заснула. Он её и порешил. Даже помолиться не растолкал…

Лицо Ивана было словно бабьими белилами накрашено, и губы пропали. К бровям налипла колючая бахрома.

Факел то и дело выхватывал заиндевелую морду привязанной под стеной лошади.

…у соседней башни вдруг заорали, заголосили. Ударила пищаль.

– Етить твою мать, туркиню! – проревел казачий голос, и по голосу стало ясно: то не приступ, а что-то иное.

…но что?..

– Алла! Алла! – закричали в несколько голосов на льду.

Крики те не приближались, а удалялись.

– Бей! – орали на пушкаря у той башни.

– Да куды?!. – огрызался пушкарь.

Снова сыпали матюки. Люди лаялись как ошпаренные.

До коня, стоявшего под валом, прибежал малолетний Митроня Вяткин. Спешно отвязав, махом вскочил.

– Митронь, чего там? – гаркнул сверху Иван.

– Ась? – Митронька задрал голову. – Да тумы убёгли! Сразу пятеро! Кои азовские! С Азова взятыи!..

…как рассвело, с валов все увидели.

Пять черкасских казаков – из тех самых янычаровых детей, что не дал, когда имали Азов, казнить азовский поп Чёрный, – сидят в рядок против черкасских стен.

Все разодетые в новое: бараньи тулупы, шапки, подбитые куньим мехом, в красных сафьяновых сапогах.

Пред ними – жареный баран в корыте. Во многих иных блюдах – куски телятины, конины.

Едят, вытирают руки о снег.

Подолгу пьют из поднесённых кувшинов – бузу, не то кумыс.

Снова жрут.

Всё – в объедках подле ног.

Стоят татары, ногаи, черкесы: смеются.

…а три дня спустя морозы в одно утро сошли на нет.

Разом забурел в степных далях снег. Зачернел, как гнилью пошёл, донской лёд.

Воздух заслоился, разнося дух мертвечины и ожившей земли.

…казаки бросились закапывать павших да помёрзших.

Ходили меж ям, грязные как черти.

Перекрикивались не в привычку, громко, будто оглохшие.

Разглядели, что лица у многих мертвяков – поедены зверьём.

…на другую ночь Дон, стеная, дал первую весеннюю трещину.

В тот же миг казаки на валах в сотни глоток закричали:

– Исус! Исус!! Исус!!!

Льдяный речной стон пообещал: скоро земля поплывёт из-под ног татарвы.

…не дожидаясь первой, затопляющей степь, волны половодья, вражий стан поднялся и начал отползать.

Заскрипели возы, оставляя чёрные, как змеи, следы.

Атаман Наум повелел провожать уходящих в немоте.

Поп Куприян стоял-стоял, да, не выдержав, завопил бессловесно, заплясал, кидая во все стороны руки. Вдруг будто из подмышки вынул да показал, вытягивая насколько возможно запястье, исхудалый рыжий кукиш.

Дьячок Анкидин кинулся, смиряя, обнимать попа.

Понемногу вышли на валы оставшиеся в живых бабы да девки – все в чёрном, сами же – белолики.

Так и стоял весь городок, недвижимый, – то ли живой, то ли мёртвый.

…со скрежетом раскрылись черкасские ворота.

Первыми вышли к Дону старики.

Вослед – казаки, ведя в поводу последних лошадей. На лошадях сидели казачата.

За ними плелись казачки, погоняя коров и волов. Тех осталось с дюжину на весь Черкасск.

Почуявший воду скот, дрожа боками, спотыкливо побежал.

…всё честное воинство, весь наброд, всё зверьё, вся скотина – пали на острые колени, припали к Дону.

Степан увидел своё чёрное, ломкое лицо и коснулся устами воды.

…возвращались хмельными, с трудом неся полные бурдюки и вёдра на коромыслах.

Нахлебавшиеся черкасские собаки сипло лаяли на тот омерзевший берег.

II

– Теперь мой черёд, пан Гжегож, – позвал Степан. – Помилуйте, хочу видеть пана!

Шляхтич не откликался.

Давно уж выучившись различать, спит лях или нет, Степан слышал: бодрствует.

Опираясь на посох, другой рукой ловя холодную стену, пошёл за ним сам.

Недвижимый Гжегож в своём атласном, утерявшем белый цвет жупане смотрел в стену.

– Ведаю, тебя обманули, пан, – сказал Разин, и, криво согнувшись, чтоб не утрудить поломанную ногу, поставил подле ляха корзину со снедью.

Пан всё молчал. Он был явственно озлоблен.

Степан покусал ус.

– Твуй брат пшиехал и не ве, як бычь (Твой брат приехал и не знает, как быть. – пол.), – сказал. – Пэвне, ест млоды. (Он, верно, молод. – пол.)

Лях издал носом раздражённый звук и взъярённо повернулся к Степану.

– Кто донощи тобе о цудзых змартвениях, рабе? (Кто доносит тебе про чужие заботы, раб? – пол.) – прорычал Гжегож.

Степан поставил посох у живота, уперевшись в него обеими руками.

– Никт, вачьпане (Никто, пан. – пол.), – сказал примирительно. – Я тылько выпытуе чебе… Помыщльмы разэм, вашмощчи! (Я лишь выспрашиваю у тебя… Давай вместе помыслим, пан! – пол.)

Лях снова уставился в стену.

Вдруг указал рукою: присядь здесь.

Степан, спиной о стену, начал сползать вниз, держась за посох.

Замешкавшись, лях всё-таки пособил: подгрёб сена и придержал садящегося Степана под локоть.

Сидели рядом молча.

Из ляшьего оконца под самым потолком явственно донеслись дальние журавлиные крики. Лях и казак переглянулись.

Лях качнул головой: …журавли.

Степан закивал: …они, пан.

Птицы летели вдоль Дона в османскую сторону.

– Он млодши (Он младший. – пол.), – сказал наконец Гжегож. – И он пшивюзл тыле заплаты, иле прощили. Леч они прошом два разы венцей. (И он привёз такую плату, сколько просили. Однако теперь они просят вдвое больше. – пол.)

– И повядаём: вэжь од купцув Жечипосполитей, хандлюйонцых тутай… (И сказывают: возьми у купцов Речи Посполитой, торгующих здесь… – пол.) – закончил Степан.

– Рация (Верно. – пол.), – лях оглядел Степана, но уже смягчившись взглядом. – Але купцы нащи тыле моему брату не дадзом. Они и ми тыле не дадзом. Я муглбым зналежчь ешче злотых на окуп, але особищче. По то ми тшеба вручичь. Для брата, защь, нема зауфания в земях наших, брат муй леккомыщлны ест (Однако купцы наши столько моему брату не дадут. Они и мне столько не дадут. Я мог бы найти ещё злотых на выкуп, но сам. Для того мне надобно вернуться. Брату же нет доверия в землях наших, брат мой легкомыслен. – пол.), – лях повернулся к Степану. – Бойе щеу, жебы он не страчил тего, цо удало щеу зебрачь… Ты розумешь их подлы уклад, козаче? Як мам згаднончь, як не дачь щеу звещчь, со мам зробичь? (Боюсь, как бы он не утерял здесь всё, что смог собрать… Ты понимаешь их подлый уклад, казаче? Как мне угадать, как не обмануться, как быть мне? – пол.)

Наклонившись к ляху, Степан зашептал:

– Паменташь тэго жида, со выкупил сэрба Стевана? (Помнишь того жида, что выкупил серба Стевана? – пол.)

Лях скривился, но, тут же забыв о своём брезгливом чувстве к жиду, мелко закивал:

– Паментам, козаче, паментам. (Помню, казаче, помню. – пол.)

– Жид бендже мугл внещчь за чебе застав (Жид сможет внести за тебя залог. – пол.), – медленно выкладывая слова, пояснял Степан. – Не таки дужы застав, як они прошом. Леч разем з тыми пенендзми, цо пшывюзл твуй млодши брат, застав выстарчы, жебы чебе, Пане Гжегожу, выпущчили. Але тутай тшеба бендже зоставичь твоего млодшего брата, Пане Гжегожу. (Не такой большой залог, как они просят. Однако вместе с теми деньгами, что привёз твой младший брат, залога хватит для того, чтобы тебя, пан Гжегож, выпустили. Но здесь придётся оставить твоего младшего брата, пан Гжегож. – пол.)

– По цо? (Зачем? – пол.) – вспыхнул лях, и взял себя за длинный ус сильными, гибкими пальцами.

– Он бэндже служил жидови. (Он будет служить жиду. – пол.)

– Муй брат? (Мой брат? – пол.) – Гжегож ещё сильней потянул свой ус.

– Вы ляхы умече жичь з жидами. Жид дочэка щеу аж вручишь з рештом злотых. И ты выкупишь брата (Вы, ляхи, умеете жить с жидами. Жид дождётся тебя, когда ты вернёшься с остальными злотыми. И ты выкупишь брата. – пол.), – медленно говорил Степан.

Лях отпустил ус и смотрел, прерывисто дыша, в потолок.

– А ещли то подстэмп? (А если обман? – пол.) – спросил.

– Жид одда за чебе свое пенёндзе, на цо му подстэмп? Леч ежели ты его ошукашь, он спшеда твоего брата. (Жид отдаст за тебя свои деньги, к чему ему обман? Однако ежели ты его обманешь, он продаст твоего брата. – пол.)

Пан Гжегож долго качал головой.

– Для чэго ешчэ щебе не вызволилэщь, козаче, скорощь таки зориентованы? (Отчего ж ты себя не вызволил до сих пор, казаче, раз ты такой сведущий? – пол.) – глядя в глаза Степану, спросил Гжегож.

– За вас хцом окуп (За вас хотят выкуп. – пол.), – ответил Степан. – А за мне не окуп хцом. (А за меня не выкупа хотят. – пол.)

– А цо хцом за чебе? (А что хотят за тебя? – пол.) – строго спросил пан.

– За меня хотят меня.

…сошла азовская ночь; умолкла стража; закрылась кухня; не скрипели повозки.

– Пшищенгний, же не было чебе в битве под Батогом! (Поклянись, что тебя не было в битве под Батогом! – пол.), – требовал пан Гжегож, кусая яблоко из корзины, принесённой Степаном.

– Не былэм, муве пшечеж (Не был, говорю ж. – пол.), – отвечал Степан. – До кляштору ходжилэм тэго року, на Соловки. (В монастырь ходил о тот год, на Соловки. – пол.)

– Не было и дня пшез минёнэ пиеучь лят, жебы сэрце мое не боляло, як и в первши джень по тэй битве (Не случилось и дня в минувшие пять лет, чтоб сердце моё не болело, как в первый же день после той битвы. – пол.), – лях бил себя в сердце, звук был глухой, но сильный. – Квят рыцерства Жечипосполитей згинол в тамтен дзень! Старши брат муй! Велю зацных мэнжув! Здрадзеццы козацы и спшимежени з ними татажи знишчили вшистких! Кто трафил до неволи – зостал страцоны!.. Дай слово же не былэщь на тей кажьни? (Цвет рыцарства Речи Посполитой сгинул в тот день! Старший брат мой! Много знатных мужей! Предательские казаки и вошедшие с ними в союз татары сгубили всех! Кто попал в плен – предали казни!.. Дай слово, что не был на той казни? – пол.)

– Длячэго ж здрадзеццы тэ козацы, вачьпане? (Отчего ж предательские те казаки, пан? – пол.) – отвечал за своё Степан. – Яка ж на битве здрада? На то и битва жебы впровадзичь в блонд и знишчичь. Не догадала щеу шляхта з козаками, то щеу погуджь, вачьпане, а не тлучь щеу в сэрцэ. (Какое ж на брани предательство? На то и брань, чтоб ввести в обман и сгубить. Не ужилась шляхта с казаками, то и прими, пан, а не колоти себя по сердцу. – пол.)

– Як то щеу не догадали? Кеды пшищенга щеу на кшижу, нещвядомы ты козаче? Щлюбуе щеу Пану Богу, в Труйце Щвентей едынему – найящнейшему крулёви польскему и Жечипосполитей Польскей вэ вшистким вернощчь и послушеньство заховачь! (Как не сжились? Когда присягают на кресте, несведущий ты казаче? Клянутся Господу Богу, в Троице Святой Единому – пресветлейшему королю польскому и республике Польской во всём верность и повиновение сохранять! – пол.)

– Вяра щеу ружни, длятего щеу не догадаче. (Вера рознится, оттого и не сживётесь. – пол.)

Степан поискал на ощупь яблоко в корзине, но нашёл виноградную кисть. Отщипнул несколько ягод.

– Руские бояже у нас в Жечипосполитей пшеходзом на вярэ католицком (Русские бояре у нас в Речи Посполитой переходят в католическую веру. – пол.), – твердо отвечал лях. – Никт их не змуша. Их не тшимайом в чемницах, як чебе. Як мне. Они сами, з власней воли. (Их не принуждают. Их не держат в темницах, как тебя. Как меня. Они сами, своей волей. – пол.)

– Бляди потому, – отвечал Степан, не опасаясь разозлить пана. – Христову веру истинну руський люд бережёт да славное казачество. У них кроме Бога нет никого… А руски бояжин – боярство собе купуе новэ. А Бога несе на тарг. Он як мыщли: нибы тен сам Езус, в ничым не згжеше… (А русский боярин – боярство себе покупает новое. А Бога несёт на торг. Он как мыслит: вроде тот же Исус, не погрешу ничем… – пол.)

Лях не соглашался, горячился.

– Руски шляхчиц склонны ест уважачь земе Жечипосполитей за свойом земе! Длячэго, запытай мне? Длятэго, одповем, же нема в щвече инней земи, подобней до ойчизны нашей, правами и свободами! Вшендже неволя, и у османув, и у москали, гджекольвек спойжишь. А вольнощчи – у нас… Гдже взёлэщь виногрона? В моим кошыку? Дай ми… М-м-м, онэ упаяйон. (Русский шляхтич расположен видеть землю Посполитную своей землёй! Отчего, спроси меня? Оттого, отвечу, что нет в свете другой земли, подобной нашему отечеству, правами и свободами! Везде неволя: и у османов, и у москалей, и куда ни взгляни. А вольности – у нас… Где ты взял виноград? В моей корзине? Дай мне… М-м-м, он пьянит. – пол.)

Гжегож раздавил виноградную ягоду языком и зажмурился.

– И ешчэ длячэго, повем тобе, уважа руски шляхчиц земе Жечипосполитей за свойом! (И ещё почему, скажу тебе, видит русский шляхтич землю Посполитную своей! – пол.) – продолжил, чеканя речь свою, лях. – Длятэго, же як собе ущьвядомил: звеженцэ говожение ваше не може бычь ензыкем литургии! Грэцы ошукали руских в тым, же не дали им своего ензыка, и позоставили тен на ктурым вы недожэчне порозумеваче щеу! Але мамрочонц в ензыку вашим до правдживего розумения не дойджешь нигды! В ензыку вашим нема наук! В ензыку вашим нема засад! Граматыка не ест вам знана! И само слово то не ест вам знане! У руских навэт не слыхачь о тых цо знайом старожитны ензык грэцки! Хшещчианин з краины индыйскией и поляк могом розмавячь зе собом о Богу! И з вами – никт! Немота влада вами! З вами никт не порозмавя! Опручь ваших власных попув. Але ващи попи тацы сами звежента! Одповеджечь чему естем таки срог для ваших попув? Ващи попи щеу женём! Ноцами они мном баб!.. (Потому как осознал он: звериное говоренье ваше не может быть языком литургии! Греки обманули русских тем, что не дали им своего языка, и оставили тот, на котором вы нелепо изъясняетесь! Но, бормоча на вашем языке, до истинного разуменья не дойдёшь никогда! На вашем языке нет наук! На вашем языке нет правил! Грамматика вам не ведома! И само слово сие вам не ведомо! У русских и не слыхать о тех, кто ведает старый греческий язык! Христианин из страны индийской и поляк могут говорить друг с другом о Боге! А с вами – никто! Немотство владеет вами! С вами никто не поговорит! Кроме ваших же попов… Но ваши попы – такие же звери! Ответить, отчего я так строг к вашим попам? Ваши попы – женятся! Ночами они мнут баб!.. – пол.)

Лях положил ещё одну виноградину в рот.

– М-м-м! – повторил он восхищённо.

Взял ещё одну ягоду, держа её в щепоти стоймя.

– Тшимай овоц, як я, козаче! Пачь, о так… Нибы келишек. На Руси не знайом келишкув. На Руси пийон з корыт. Ото, видишь як я тшимам? Так. Выпиймы за вольнощчи наше, за небо, за стэп, козаче… (Возьми ягоду, как я, казаче! Смотри, вот так… Будто рюмку. На Руси не знают рюмок. На Руси пьют из корыт. Вот, видишь, как я держу? Да. Давай выпьем за вольности наши, за небо, за степь, казаче… – пол.)

Пан Гжегож склонил свою виноградину к Степановой и коснулся её, будто рюмкою с вином. В щепоти донёс ко рту и благоговейно положил на язык.

– О чым то я? (О чём я? – пол.) – спросил пан сам себя, сминая ягоду, и тут же вспомнил. – О ваших простацких попах глосилем мовэ свойом! Жебы не бычь негжечным, повем иначе: попи ващи дбайом о справы земские! А кеды поп дба о справы земские, он запомина о веже! Русь сколтуняла од гуры до долу! Ото длячэго, козаче, правдживы руски шляхчиц склонны ест уважачь земе Жечипосполитей за свойом земе! (О ваших грубых попах вёл я речь свою! Чтоб не выглядеть грубо, скажу иначе: попы ваши беспокоятся о мирском! А когда поп беспокоится о мирском, он забывает о вере! Русь омужичилась снизу доверху! Вот потому, казаче, истинный русский шляхтич расположен видеть землю Посполитную своей землёй! – пол.)

– До апостазии он ест склонны и до сытего столу (К отступничеству он расположен. И к сытому столу. – пол.), – отвечал без всякого чувства Степан, найдя в корзине лепёшку и отщипнув себе.

– Московичи цалы час хцом жрэчь… (Московиты всё время хотят жрать… – пол.) – задумчиво и вроде бы невпопад сказал лях, глядя на Степана.

– На ваших пирах жрут не мене нашего, – необидно отвечал Степан, бережно собирая ладонью крохи с усов.

– У нас вшистко не так, не важь щеу! (У нас всё не так, не смей! – пол.) – лях недовольно потянул корзину к себе и начал там копошиться. – Былэм в Московии. У вас жром, якбы ваше бжухы былы кровье. И наоколо вас розпелза щеу гнойовица. Та гнойовица и есть, як мувём у вас в Московии, щьвента Русь! (Я был в Московии. У вас жрут, словно ваши утробы – коровьи. И вокруг вас расползается навозная жижа. Та жижа и есть, как у вас в Московии говорят, святая Русь! – пол.) – лях снова начал серчать. – Пожарли ханат Казаньски, пожарли ханат Астраханьски, пожарли обцом земе, Сыберие. Тэраз хцече жрэчь обцэ крэсы! (Сожрали ханство Казанское, сожрали ханство Астраханское, сожрали чужую землю Сибирию. Теперь хотите жрать чужие украйны! – пол.)

– Пшечеж власнэ крэсу, вачьпане? (Свои же украйны, пан? – пол.) – без дерзости спросил Степан.

– Обцэ, запаментай, козаче! Обцэ! (Чужие, запомни, казаче! Чужие! – пол.) – твердил лях. – И шляхта руска сама вам о тым пове! Шляхчице руске, пшебывайонц в земях Жечипосполитей, науки познайом, вам, неуком, невядомэ. Длятэго, же хцом в сармацкей ведзы жичь, а не в джикощчи! З джикей руси выходзонц, студиуйом Писмо Щвентэ, познайом чины давнэ, читайом мапы… Вы нигды не слышелищче и нигды не позначе слодкей лачины!.. (И русская шляхта сама скажет вам про то! Русские шляхтичи, пребывая в земле Посполитной, науки познаю́т, вам, неучам, неведомые. Оттого что хотят в сарматском знании жить, а не в дикости! Из дикой руси выходя прочь – учат Писание, учат деянья былого, читают карты… Вы никогда не слышали и никогда не познаете сладостную латынь!.. – пол.) – лях почти в упор вглядывался, всё равно во тьме ничего не видя, в Степана.

Степан, задумчивый, вздохнул:

– …не приезжали к нам ни воинники, ни купцы из той Латинии, вот и не ведаю.

Лях мелко засмеялся.

– Джики козаче!.. (Дикий казаче!.. – пол.) – повторил горько. – Слодкей лачины не знашь… (Сладостной латыни не ведаешь… – пол.)

Степана выучили, что Русь крестил апостол Андрей.

Запомнил он, что в ту пору Киев, и Смоленск, и многие иные города посполитные – были русские города. И ведали про то все казаки на Дону.

Помнил Степан про псковянку княгиню Ольгу, кою крестил цареградский патриарх, до того, как поганые пришли в град Византийский.

И про князя Владимира помнил, мощам которого поклонялись теперь в Киеве-городе. А иные донцы ходили до Киева молиться двадцати печерским старцам.

Назубок помнил он жития Адриана и Ферапонта Монзенских, житие Трифона Вятского, житие Сергия Радонежского, житие Иосифа Волоцкого, и прочие жития знал во множестве.

Помнил, как и все казаки, сказы про Ермака, покорившего землю Шибирию, и всех ханов той земли.

И о прочих славных атаманах спевал во множестве песни.

От деда Лариона слышал про патриарха Гермогена, коий был из донских казаков, а Ларион помнил его и в казаках, и в патриархах.

И всех патриархов Русии Степан знал на век вглубь.

Он молился во множестве русских храмов множеству икон, которые тоже держал в памяти и у сердца.

Молился в церквах Воронежа, Доброго Городища, Лебедяни. В тамбовских, шацких, ряжских, касимовских, рязанских церквах.

И в Камышинки церквах, и в Самаре.

И в Царицыне-граде, куда ходил молиться Пречистой Богородице.

И в Красном Яре, и в Астрахани молился истово.

И в граде Валуйки, и в граде Чугуеве. И в Новгородке-Сиверском на реке Десне. И в Чернигове на речке на Стриже. И во многих прочих украинных городках.

Ходил он в Николо-Чернеевский монастырь, и в Борщёвский Троицкий, и в иные монастыри.

И на пути к соловецким святителям молился в Переславле-Залесском, в Ростове Великом, Ярославле, Вологде, Устюге Великом, Холмогорах, и в Архангельске тоже.

Как и все казаки, почитал он икону Иоанна Предтечи – ей в черкасском деревянном соборе Воскресения Христова молился особо, часто.

А ещё почитал, как и все казаки, иконы Архангелу Михаилу, Николаю Чудотворцу и Стефану – архидиакону и Чудотворцу, первому мученику христианскому, побитому камнями за проповедь о Господе Христе.

В честь святого Стефана и наречён был Разин в день декабрьский, по рождению, именем своим.

С тех пор как хворал в незрелости раскалёнными смертными хворями, и был вымолен и выбран остаться средь живых, – знал Степан множество молитв.

И белые заговоры, и обереги ведал: от ран ножевых, копейчатых, стрельных, сабельных – чтоб те раны не болели, не щепели, не свербели.

На всякое оружье и на приплод скота заговоры помнил. От порчи и от сглаза. От бешеной собаки и от укуса змеи. От огня и от воды. От пыточной муки. От трясовицы, грыжи, горячки, золотухи, ячменя, бельма. И от потницы у коня, и на отсуху присохшей бабы.

И чёрные заговоры помнил, да не заговаривал ими, и не вспоминал, и зло не баловал дружбой, чтоб хворь не налипла с того зла на язык.

Не умершие сызмальства казачьи малолетки, почитай, и не хворали вовсе. Матерея, обрастали кожей в три слоя, и те три слоя наросли на Степане. И в том тоже были свои веданья, не помещавшиеся в ученье, но хранимые самой его плотью.

Кого хвори не трогали, тех прорежала брань ратная. Треть сверстников Степана повыбило в тот год, когда татарвой взят и сожжён был Черкасский городок. Ещё треть была перебита в чёрную осадную зиму. Оставшуюся треть разметало в иные лета: кого увели в полон с покоса и гульбы, кто был побит насмерть в дозорных выходах, кто в засадах, кто при татарских напусках, кто на море в поиске за зипунами.

Из раннего малолетства у него не осталось ни одного дружка: и все их забавы, драчки на кулачках, купанья и рыбалки без остатка сгинули – даже и спросить, кроме Ивана, было не с кого: что приснилось, а что репьём зацепилось, оттого что вправду было.

А скольких ещё сам Дон перехоронил. Звался он Тихим, оттого что тихо прибирал, топя в своих стремнинах. Степан же с Иваном в день по семь раз пересекали Дон с берега на берег со своими лошадями, приучая лошадей к выносливости и теченьям. Наскоро связав из тростника плотик, на том плотике сплавляли за собой оружие и порох, и привозили в сухости на любых ветрах и под бурливыми дождями.

Помнил он, в какие сроки и по какому пути уходит и возвращается всякая птица.

Умел определить час дневной по цветам степным, и ночной – по звёздам.

Помнил, что если бьёт в ноздри запах жёлтой кувшинки – жди непогодь. А булькает сом – жди дождя ведром.

По окрасу воды мог понять, где на всякой реке брод, где омут.

Степан ходил гульбой на лосей, на зубров, на оленей, на сайгаков, на диких лошадей. Бил птицу: тетеревов, куропаток, уток, гусей. Промышлял чёрную лисицу, бобра и выдру. Ловил белугу, осетра, карпа, стерлядь, щуку, судака.

Рыбий лов его был бреднем, вентерем, перемётом и сапеткой, кою сам плёл из краснотала. К ручному лову тоже был сноровист. Зимой же глушил рыб, идя с топором по тонкому льду.

Степан умел выдолбить каюк.

Как всякий поживший казак, мог вести речь, подавать знаки – не лицом к лицу, языком и губами, – а издали, огнём и дымом, или подбрасывая шапку, или птичьим перекриком, воем, лаем.

Степан выучил, как ходят татаровя и ногаи на московские и посполитные украйны, как сбираются и рассыпаются ватаги их. Разумел, как гонят они верблюдов зимой, чтоб те топтали дорогу их коням, и мог прочесть по снегу число прошедших воинов, слуг и невольников, коней и верблюдов, и сказать, чем они гружены.

Умел собрать лук из деревянных рогов и дуги, с костяной рукоятью, с роговыми подзорами-наконечниками, приладить тетиву из сухожилия. Мог крепить на тростниковой стреле гусиные перья так, чтоб стрела летела высоко, била метко. Мог пустить одну за другой десять стрел и всякой расщепить камышовый стебель с двадесяти сажен.

Но средь ногаев, помнил Степан, случались и лутче лучники. Оттого, что лутчий лучник тот, кто все годы свои только что из лука и бьёт. У казака ж иных забот имелось премного. Казаки постигли пушечное дело, и Степан постиг, а ногаи – нет. Казаки ведали морское дело и дело абордажное, и Степан ведал, а ногаи – нет.

В одну весну, Степан помнил, казаки срубили в обычную величину борт, как у турских каторг: чтоб мальцы обучались на него взбираться. Борт укрепили на длинных лесинах. И Степан малым взбирался на ту каторгу, не раз рушась с неё и наземь, и на воду. А после имал те каторги уже на морях, руша других – тех, кто был там. Оттого что ведал теперь, как падать об землю и об воду, как зарываться в землю, в песок, в бурьян и в снег, как тонуть и воскрешаться со дна, как не замёрзнуть в озверелый мороз и не пожечься в пепелящую жару, в степной пожар, в лесной пожар, в частые пожары черкасские.

Помнил он, помимо всего, как именуют нынешнего короля Речи Посполитой, и как именовали прошлого. Слышал, что шляхта дерзит тому королю править, всё верша поперёк.

Помнил, какие имена носят поганый султан османский, поганый хан крымский, и всех мирз ногайских помнил к тому ж.

Со многих земель воинов видел и выучил навыки их. Как идут на рать персы и туркмены, и калмыки как, и башкиры, и армянские вои, и грузинские, и абхазы, и осетины, и черкесы, – всё ведал. И что за рать мушкетёрская у народа фрязи – тоже.

Сам губил и янычар, и черкесов, и посполитных гусар, и венгров, и волохов, и прочих.

Видел к тому ж множество немецких воителей, имевших свой строй, свою выучку, и учивших тому московских стрельцов.

Но никакой воинский строй не был выше казачьего разуменья.

Не выше его разуменья были известья о том, как добрый мореходец прозваньем Колумб шёл и шёл по морю, и дошёл к земле индийской. С тех пор у берегов индийских ходили свои вольные люди, и у них были свои поиски, как и у казаков. Поиски те вели их знатные атаманы, и про имена те казаки тоже слыхивали. Божий свет был превелик, но, как всякому зверю, казаку хватало своего поля, где вёл он свои охоты. Но когда б земля сместила горы, моря и реки, и казакам пришлось бы столкнуться глаза в глаза с любым воинством или пиратством, – они б перекрестились и пошли на брань.

В Божьем свете было премного всего, лютую жуть наводящего, – нечистый и все его слуги, и беси, и оборотни, – но все они страшились исусовой молитвы и креста честнаго, и пред самые глаза Степану ни в одних хожденьях не являлись. Являлись всегда такие же человеки, из которых текла и прочь вытекала кровь. И кони, и волы их – тоже были плоть, а не дух. А иного зверя никакие казачьи врази не приручали. А слонов казаки видели тож, и к ним опаску смирили, оттого что слон не был жутче тура, а туров казаки побивали.

Степан давно догадался, что всякое незнаемое племя страшит лишь дикой своей речью, равно как и незримый зверь пугает в ночи диким воплем. Потому всякая выученная речь – зверя ли, чужого племени – глушит страх твой. И там, где копошился посреди сердца трепет, рождается зренье, и оно видит: явившиеся тебе врази – тоже вскормлены молоком и молят своих истуканов о милости. Однако Христос превыше и престроже истуканов тех.

Вседержатель и Спаситель держал ладони свои над казаками, сберегая их род. В тепле тех ладоней Разину, как всякому пожившему казаку, рать в ночи была той же, что и на свету: он видел и во тьме.

Как всякий поживший, помнил он, что если, сбираясь на рать, пороховницу возьмёшь, не заглянув туда, полупустую – того выстрела тебе и не хватит: сгинешь. А забудешь сапожный нож – непременно будешь сбит с ног, и сапожным ножом уже не поправишь своего пораженья.

Степан же – поправлял всякую неудачу, и свою, и своей десятки, а затем и сотни своей.

Степан умел губить человеков и саблей, и бердышом, и пикой, и секанкой, и клевцом, и шестопёром, и косой, и нагайкой. Степан видел, как отец его «дамахой» – саблей из дамасской стали – отсёк голову быку с одного удара, и потому Тимофей тоже был Разин, как и дед. И Степан был Разин, как отец и как брат. Степан видел, как крепко сплетённой из восьми кожаных косичек нагайкой, с заплетённой свинцовой пулей на конце, брат Иван сбил летящий в него нож. Степан помнил, как Аляной, прижатый татарвой к берегу, поднял лодку, и стоял так, пока в неё били из луков, но едва татаре приближались – рубился косой, не отпуская лодки. Так и простоял, пока не пришли казаки. Потом нарубанные Аляным куски собрали – и насчитали семь татар.

И когда снимал рубаху отец – на нём повсюду висела тонкими, тоньше коровьих, сиськами неприросшая кожаная мякоть. Плоть его было пугающа, будто пережёванная и сплюнутая. И плоть крёстного Корнилы была той же – мерзкой. И плоть Аляного – такой же.

И Степан верил: его плоть станет неотличима от отцов, если пробудет он на земле ещё полстолько от того, сколько пробыл. И ран тех не пугался он, оттого что выучил: дрёма белая, дурман-трава и мак дадут отоспаться и муку перемыкать. Помнил также, что резаные раны лучше всего заживают от травы курячья нога или от благовонного репейника. Спасал не раз теми отварами и себя, и коней своих, и побратимов.

Степан готов был сгубить всякого, кого встретил поперёк своего пути.

Он давно избыл Божий страх, снедающий при татьбе.

Однако ж прежде, чем губить, выучился он со всяким, кто достоин того, быть в миру, и лад не рушить попусту, но, напротив, крепить. И речь иноязыкая, известная ему, премного пособляла ему в том. За те познания Степана сына Тимофеева Разина на кругу Всевеликого Войска Донского не раз величали.

Свершенья его были явны, а слова – и ходки, и прытки, и крепки, и лепки, и ёмки – крепче заморского булату, и в переговоре, и в договоре.

…но сладости латыни не знал он.

III

Струги с неслыханным государевым жалованьем тянулись и приставали к черкасскому причалу до самой ночи.

На разгрузку жалованья сошлись все. Калечные – и те суетились.

Казаки ликовали.

Поп Куприян забегал к причалу то с одной, то с другой стороны. Рыжая борода его трепетала на ветру. Вёл учёт глазами, пришёптывая. Вдруг, махнув рясою, возвращался к своей часовне так поспешно, будто забыл отблагодарить самого важного угодника, и тот ждал, обижен.

…снова возвращался к Дону, шевеля алыми губами в огненной браде.

Такого щедрого жалованья дед Ларион не помнил за полста лет.

В тени осины, не опасаясь чужих ушей, Осип Колуженин повторял деду как по писаному:

– Три тысячи четвертей хлеба! Триста вёдер вина! Триста пудов пороха! Триста пудов свинца! Пятьсот пудов смолы! Пятьсот пудов железа! Двести пудов конопати! Десять тысяч аршин холста! Сто поставов сукна!..

Дед Ларион, высморкавшись на землю, по-мальчишечьи засмеялся и зашептал Осипу:

– …в опасках, видно, младой государь, что казаков собьют с Дона! И оголится Русь, как зад бабий!..

Поп Куприян, стоявший тут же, на тех словах, как тетерев, вспорхнул, и снова затопотал до часовни.

Вослед за царёвым караваном, весь другой день шли чередой торговые лодки.

Помимо купцов руських, явились ещё и ляшские, прознавшие, что государем теперь снята заповедь на приход торговых людей с Речи Посполитой.

Казачий наброд, зарабатывая на хлеб да вино, разгружал до полуночи купеческие товары.

Разошлись на несколько часов в самой тьме, а с четырёх утра городок снова ожил: причалы заскрипели, у войсковой избы заспорили, на базаре купцы обметали ряды, правили молотками столы и крыши прилавков.

Степан пришёл на торг послушать ляшских купцов.

С краю их ряда стоял один – белолик, русоволос, статен, – крепко опирался белыми руками о прилавок, глядел прямо, рта лишний раз не раскрывал. Зазывали, стоя подле, малолетние, Степанова возраста, ляшские служки:

– Пан казак, посмотри! Пожалуйте, пан казак!

В них не было татарской назойливости: кланялись с достоинством, криком не брали, за рукав не тянули.

– Поведз ценэ, вачьпане! Не называй дужом, поведз малом! (Скажи цену, пан! Не называй большую, скажи малую! – пол.) – не обращая на служек вниманья, сказал Степан, кивнув на зазывно вспыхнувший, изукрашенный ножичек – малого вида, сродни тому пистолю, каким похвастался однажды Боба.

Лях приподнял брови ровными полукружьями.

– Ясны пан козак бывал в Жечипосполитей? (Пан казак бывал в Речи Посполитой? – пол.)

Степан, отрицая, качнул головой, и двинул назад шапку, оголив чуть взопревший лоб.

– Ясны пан козак уродзоны есть польском полонянком, чы полякем, ктуры выехал на Сичь? (Пан казак рождён польской полонянкой, или поляком, ушедшим на Сечь? – пол.) – спросил торговец.

– Пан казак рождён русаком, – ответил по-русски.

– Отчего пан казак знает польску речь? – спросил на чуть округлом, чужеродном его гортани, русском языке лях.

– Уши научили.

Торговец сдержанно усмехнулся.

– Разумный пан казак. Заберёте нож своей пани?

IV

Из оврага веяло свежестью. Где-то в зарослях блеяли козы.

Минька и Степан, конные, въехали в узкую улочку. С обеих сторон за поломанными, кривыми плетнями лежал сад. Было по-сентябрьски маревно и лениво. На взгорке татарская баба в деревянных сандалиях и шароварах выбивала половик.

Со взгорка увидели чарши: череду, вдоль кривой улицы, торговых лавочек.

– …турки и татаре – не слишком торопливы, – делился Минька; едва уступая всадникам, азовские люди уходили с пути: старик с огромной корзиной на плечах, калечный с костылём, баба в фесе с малыми детьми, висящими на ней, как виноград. – Иной раз мнится, что и вовсе ничего не вершится тут… У всемилостивейшего султана, Стёпка, во дворце, не совру, столько прислужников, сколько на всём Дону казаков не водится. Будто в муравейнике бегают… А пошто, куда, откуль… Должно, и у московских бояр такое ж? Ты не обитался в боярских хоромах случаем?

– Бог миловал.

Минька неясно чему засмеялся, привычно сипя. При смехе у него твёрдо торчал наружу самый кончик языка.

Миновав торговые лавки, ушли узкой, в одного коня, дорожкой в сторону, – и вдруг выехали сразу в середину невольничьего рынка.

Базар пах мочой.

…невольники, невольницы, их чада: Степан разом увидел множество разноплеменных несчастных лиц.

Люди стояли, сидели, лежали под открытым небом. Полуголые, в своих, ещё не поизносившихся платьях, переодетые в рваньё. Одни ошарашенно глядели вокруг. Другие были тоскливы и понуры. Третьи спали.

Азовские люди, бродя, зубоскалили, разглядывали рабов, цокали языками.

…за длинным плетнём, по соседству, мычал и блеял скот, щёлкали кнуты, орали погонщики и торговцы. Оттуда густо несло тёплым навозным духом.

Конными, Минька и Степан неспешно двинулись вдоль невольничьих рядов.

За спиной кричали:

– Бах, не эллер, не омузлар! Таш ташиябилир – уч йил ольмез! (Смотри, какие руки, какие плечи! Камни таскать – три года не умрёт! – тат.)

На другой стороне ругались:

– Кёле ихтияр фалан дегюл! Кимсе ебеди дегюл! Юстелюк бу качма биле истемез ве дахи аяккабы дикер! Сщени зенгюн эдер! Сатун ал, иши гюжю унут, Аллаха хамдю сена эдерсин! (Зря ты говоришь, что старый раб! Никто не вечен! Но этот даже не попытается бежать! Зато шьёт любую обувь! Сделает тебя богатым! Купишь – забудешь про всякий труд, только молиться будешь и славить Аллаха! – тур.)

…по виду черкесы, в недавних ссадинах, были перевязаны одной верёвкой, закреплённой на врытом в землю столбе. Торговец в ногайском платье подал им кувшин воды. Отпивая понемногу, они передавали друг другу кувшин связанными руками.

…тут же, безо всякой привязи, сидели возле своего татарского торговца армянские рабы. Их оглядывал покупатель из жидов. Они, не вставая, переговаривались на своём языке. Жид кивнул торговцу – тот, подняв за ухо одного из армян, толстым пальцем задрал ему губу, показывая зубы невольника. Вскинул вверх безвольную руку армянина: жид, приблизившись, оглядел подмышку. Следом торговец, будто коню, согнул босую ногу армянского раба, показывая ступню.

…дальше стояли чёрные как смоль рабы – с длинными, будто маслеными телами. Руки чёрных рабов доставали почти до колен, а ладони светились, словно залитые воском.

…подле продавали славянскую, не поднимающую глаз, стриженую девку лет десяти, в одной рубахе.

…тут же – будто одурманенного, варёного евнуха.

…богатого османского покупателя сопровождал смуглый безбородый хиромант в длинном узорчатом кафтане с разрезами на боках до самых колен и в сапогах с загнутыми носами. Рука его была обёрнута вышитым шелковым платком. Едва касаясь молодого греческого раба, он глядел в его протянутую ладонь, покачивая головой.

…у покорной и губастой, как жеребёнок, эфиопки покупатель в длинном шерстяном плаще высматривал в покрытой мелкими, чёрными как смоль кудряшками голове гнид. Знаками принудил её присесть на корточки. Сам так же присел рядом, чуть позади её, и, закатив глаза, стал бережно копошиться пальцами в её промежности.

Рядом торговали ещё одной невольницей.

– Шекернен бесленмиш! Озю да локум киби! Я хавунлары? Татлы хавунлар! О хавунлары эллеринле басхаламах истерсин? (Сахаром вскормленная! Сама – как зефир! А её дыни? Сладостные дыни! Хочешь мять те дыни в руках? – тат.) – кривоногий плечистый татарин взял в обе руки тяжёлые, будто даже переспелые груди молодой, с распущенными русыми волосами бабы, мягко приподнимая их.

У неё были широкие скулы при остром подбородке. Изумрудные её, миндалевидные глаза под светлым покатым лбом смотрели в сторону соседнего, напротив и наискосок, ряда. Там, никем не сторожимый, стоял светловолосый отрок: её сын.

Минька отгонял махрой нагайки приставшую пчелу.

– На баб, что ли, слетелись… – засмеялся.

Чуть дальше, приметил Степан, сидели на земле сечевики. Бугрясь узлами, шеи их крепила толстая верёвка, а руки у каждого были связаны за спиной сыромятными ремнями. С поросших ершистым волосом голов ниспадали хохлы.

Степан не хотел ехать мимо них и потянул поводья, выворачивая Цыганка в поперечный боковой ряд.

– Казак!.. – раздалось совсем близко. – Казак!

Оглянулся, ещё не веря, что зовут его, – и поймал изумрудный, к нему обращённый взгляд.

Как она разгадала его – бог весть.

– Откупи меня!.. Меня да сыночка, казак! Христом-Богом прошу! – русоволосая протянула руку к нему.

Распахнула сжатый кулак, словно выпустив птицу.

Голос её спеленал душу. Мягкие губы её были полуоткрыты.

Задумав игру, Минька легко соскочил с коня. Уверенно прошёл до неё.

Почти в самое ухо дыхнул:

– Моли его. Он в силах.

Круто обернувшись, предложил, оскалив белые зубы:

– Вели, Степан сын Тимофеев! Сторгуем ладушку!

Одним движеньем чудесных рук она спрятала груди за распущенными волосами.

– Казак, молю тебя! – почти пропела она. – Стёпушка! Родный!..

Торговец, прихватив невольницу за локоть и задев лицо её пальцами, заново убрал волосы с груди, хвалясь товаром.

– Краше всех в белом свете стану тебе! – сказала она. – Братику ли моему ненаглядному! Мужу ли моему! А хозяину коль – то холопкой кабальной!

Степан как окоченел.

– …колыбельные буду тебе спевать вместо матушки, казак мой, Стёпушка!

…отвернувшись, с лицом, сведённым судорогой, Степан ткнул Цыганка пятками; переломанная нога отозвалась болью в темени.

– Стёпа!.. – расслышал.

…звала, как с парома.

Половину обратного пути над ними, крича, летала чайка.

– Кыш, окаянная! – ругался Минька.

Щёки его пошли красными пятнами. Глаза пьяно блуждали. Зубы кипели белой слюной.

– …а жидовку запомнил? Как лоза! Гни такую, как хошь, – выпрямится… А черкешенка – не по нраву разве? На осу похожа!.. Иль то грузиночка была?.. Стёпка? Поди, к той прикипел, у кой дитё?.. Не стара ль? Хотя вымя у ней – сома выкормит!..

…на краю оврага всё так же стояли, блея, козы.

Минька тыкал Степана нагайкой в бок, шептал доверительно:

– Послал я и про неё узнать, Стёпка… Жадный, спаси его Аллах, торговец-то. Тридцать, сказывают, дён торгует её, и не скидывает ни алтына!..

Степан припустил Цыганка чуть резвей, чтоб отвязаться от Миньки.

– …ежли желаешь сойтись с ей, Стёпка, – так паша, благослови Аллах дни его, не обеднеет! – гудел он за спиной. – Как люди бают: первая ластушка – родная матушка, вторая ластушка – сестра родная, а третья ластушка – жена молодая. Тебе третьей ластушки не досталося на веку – знать, ждал до се. И дождался, гляжу… Только слышь, Стёпк! Сразу скажу: в темницу её не подсадим к тебе, не жди… Посажу её у фонтана на чепь. Будет тя зазывать…

Не оглядываясь, Степан знал, что Минька беззвучно, как в трясучую впадая, смеётся.

V

…вышли на свежую сакму – и погнали в погоню за чёрными улусными ногаями.

Три дня плутали по следам.

Ногаи сходились и расходились, путали, крутили, но и казаки умели в те забавы.

Встретили – на узком, меж хлипкого березняка, лозняка и камышовых зарослей, броде.

Ногаи гнали в обрат добычу.

Ошалелые мужики, перехваченные одной верёвкой за шеи, другой за руки, задыхаясь, поспешали меж ногайских всадников. На спуске к реке сбились в кучу, толкались, пытаясь оглянуться на своих баб.

Тех, тоже повязанных, гнали вослед. Одна баба надсадно кричала; должно быть, по своему чаду.

Ногаев было с полсотни: в лохматых кожухах шерстью наружу, в бараньих шапках-малахаях, на ногах – корявые башмаки из лошадиной кожи.

За бабами тянулись запряжённые лошадьми возы. Одни были полны мужичьей и церковной рухлядью, на других стояли, перевязанные, огромные корзины, забитые крышками в две доски.

Из корзин раздавался истошный визг. Туда было навалено крестьянских чад.

…мужиков и баб остановили на берегу.

Прогнали поперёд них стадо перепуганных коров. Затем – табун лошадей. Следом – возы с корзинами. Изнутри по ним непрестанно колотили и скребли детские руки.

Засевшие в камышах казаки-пищальники, числом десять, дожидались, чтоб идущие в хвостах ногаи кучней съехались к берегу.

…когда через брод погнали мужиков, а ногаев оказалось посреди воды больше дюжины, по ним вдарили с длинноствольных пищалей.

…взвились лошади.

Сбило трёх, бывших ближе иных, ногаев и снесло полголовы первому русскому невольнику.

…закружилась суматоха. Мужики, мешаясь, кинулись топить одного из сваленных ногайцев, разоружая его.

Ногай, гнавший последний из возов с малолетним ясырём, начал нахлёстывать коней, чтоб поскорей миновать кустарник и березняк, но вдоль левого берега реки к броду уже неслись с ближнего перелеска конные казаки.

Другие, объявившиеся на правом берегу, гнали ногаев к воде.

…Корнила и Аляной выглядели заглавного ногая. Он был в кольчуге.

Намётом летели к нему.

Ногайцы, стреляя из луков во все стороны, кружили, пытаясь понять, насколь многолюдна и опасна засада.

Ногай в кольчуге развернулся к Аляному в последний миг пред тем, как получить сабельный удар, расколовший ему ключицу.

Корнила бил с пистолей в ногаев, бывших при своём старшем. Одного поранил, другой же, прижимаясь к гриве, держа колени едва не у самых ушей, ушёл…

…мужики посреди воды, утопив подраненного ногайца, резали забранными у него ножами верёвки.

Уже высвободившиеся кидались на других ногаев. Многие были порублены.

Вода обильно кровянилась.

Казаки вылезали из камышей к берегу, стреляя из пищалей и пистолей в упор.

…Степан поймал за верёвку троих всё ещё путавшихся в узлах мужиков, споро высвободил всех.

По бородам их текла кровавая, сопливая вода, разбитые рты выдували пузыри, глаза бесноватились.

– Спаси Христос! – прокричал, как оглохший, один из мужиков в самое лицо Степану.

Другой, бегавший туда-сюда по берегу, будто что ища, вдруг кинулся к Степану, вопя:

– Младу порубили! Иде ж вы пряталися досель? Дай саблю, казак!.. – Степан, приняв от него в сторону, вдарил мужика рукояткой ножа в самый висок.

Тот замертво рухнул назад в реку.

Свои, поймав, поволочили его подмышки на берег…

Четыре дня спустя, в ожидании круга, всякий год проводимого на Семик, Степан, и брат его, и братов побратим Федька Будан ходили раным-рано с бреднем.

Неподалёку, у мостков, бабы жёстко били бельём о воду. В подоткнутых юбках, засучив рукава, отжимали постиранное. Приглядывались сквозь холодный ещё туман к молодым казакам.

Будан ловко крутился на каюке, загоняя рыбу. Лупил по воде палкой, увешенной железными кольцами.

Он ходил уже в десятниках, под стать прозвищу был всегда набычен, нравен.

Палкой орудовал так, будто творил казнь.

Иван, когда рыбалил, вёл себя ровно наоборот: волоча бредень и примечая биенье крупных хвостов, отчаянно кричал. Всякой пойманной рыбе сразу дарил, хохоча, прозвища.

Попались им вязи, карпы, лещи, щуки.

Выйдя на берег, запихивали бешеный, сияющий улов в плетённые из лозы садки.

В суете прямо из рук Ивановых ушёл, сделав несколько изумительных будто бы прыжков по берегу, окунь. Иван, пронзительно свистя, поспешил за ним – и даже метнулся в воду, вбежав по самый, криво завязанный, пупок, будто всерьёз надеясь его словить.

Бабы, перестав отбивать бельё, из-под рук смотрели, кто ж именно так шумит, с каких куреней казаки. Перешучивались, смеялись – их отраженья смеялись тоже.

Казаки снова заносили бредень. Опять колотил палкой Будан, крепко сжимая длинный рот.

– Разглядел, Стёп?!. – голосил Иван, восхищаясь, как борзо метнулся поверх бредня и обрёл волю ёрш. – Ай, серебряный! Как черкас станцевал!

– На глуби главная добыча, на глуби… – повторял Будан, и голос его, исходя из бычьей груди и бычьей шеи, обрастал мясною силой. – Сом там, чую, брохается! На притоку йдёт! За жабаками!

Длинным ртом своим Будан смахивал и на того сома тоже.

По берегу, отжимая мокрую бороду, шёл казак в одних портах. Косился на отчаянные крики Ивана: было приметно, что и его Иваново балагурство забавляло. Степан признал знакомца: Серёгу Кривого.

– Чё пулишься? – позвал Иван из воды. – Пужай рыбу!

Кривой, будто в нерешительности, стал, завистливо разглядывая Буданову палку: ему б ещё одну такую.

– Бубенцами позвени! – захохотал Иван.

Кривой, не обидевшись, криво ухмыльнулся и скинул порты. Перекрестившись, пошёл к ним, отгоняя с пути кувшинки, жёлтые кубышки, ряску, чилим.

…Будан угадал.

Скоро запутался в бредне, размером в полкаюка, сом – сильный, как двухлетний телок. Лез на прорыв, бился, бурунил, бодался. Являлась в бурлящей воде жуткая, огромная, мелкозубая голова, сплошь покрытая речными червями. Пучились жёлтые, сдвинутые к пасти глаза. Вывернулся, нагнав волну, белым с желтизной брюхом – немногим меньшим, чем у жеребёнка. Повсюду летела слизь сомовья. Ударил о воду хвостом – и удар был такой, что снёс бы троих казаков с ног.

– Твово сома внучок, Стёпа! Не признал?!. – неистово орал Иван. – За усы его! За усы! Кричи сомихой! Сам в каюк запрыгня!

…сатанея, били сома двухгубой острогой.

…взмыленные, непрестанно кричали, озверелые, как тати.

– Так его! Казнитя! – подзуживали бабы с мостков. – Устиньи исподню юбку из рук урвал, сатанюга!..

…сидели потом, ошеломлённые, разглядывая чудовище.

– Ибраги-и-им… – прошептал Иван, глядя на сома.

Так звали нынешнего турского султана.

…будто после пляски, Степан ходил по берегу, чтоб поскорей просохнуть; казаки говорили: проветриться.

Глядя в степь на той стороне, вдруг как вчера было, вспомнил.

…ему года три – он ещё не садился на коня. Они с матерью у реки.

Кто-то завопил: «Татары!».

Казаки побежали кто до парома, кто к своим каюкам. А он никак не мог встать, держась за две крепкие травины, – и видел, как мать уходит, ушла уже далеко.

…и в нём небывалый, самый огромный на все годы наперёд, растворяющий, словно сахар, всю его душу ужас.

…потом его подхватили. Он поначалу не понял, кто. Закинули в каюк.

…переплывая Дон на каюке, разглядел на пароме мать с Ивашкой. Она будто вдавила его в себя, обняв.

У Степана же в ладошках, насмерть сжатые, так и свисали травины…

Давно хотел спросить у Ивана про то. Он должен был помнить.

…потчеваться пришли к Разиным.

Никогда не сидевший без дела Будан готовил ушицу. Кривой с Иваном пособляли.

У Степана, гревшегося у крыльца на лавке, тлело доброе предчувствие, что батька, купивший вчера у белгородских купцов бочку хлебного вина, сейчас повелит Мевлюдке её выкатить. И станет всем звонко на душе.

Улучив минуту, Степан окликнул спускавшегося с крыльца брата.

Иван, не останавливаясь, глянул на Степана, – и, не дождавшись немедленного слова, прошёл, весь в чешуе и с ножом в руке, до Будана. «Бог с ним…» – решил Степан.

Скоро всё было как по писаному: стоя у городьбы, отец махнул Корниле, тот заглянул; явились на шум Васька Аляной и Трифон Вяткин.

…в ночи уже, когда напились, напелись, брат Иван спросил:

– Чего звал?

Аляной веселил Матрёну, вспоминая, как на абордаже повалился с борта каторги в казачий струг, и там, затылком убившись, пролежал с час, пока всё не завершилось. Зато на дуване взял втрое боле Трифона, коему на той брани срубили перст.

– Мыслю всё… – сказал Степан, слыша тёплый шум в голове, – …как иные казаки треплют языками, и послушай их – всякий сгубил по сто янычар. А Васька во всякой своей сказке такой, будто его, жалеючи, и не побили…

– Не про то хотел… – сказал молодо и дерзко охмелённый Иван.

Степан тряхнул головой.

– …а помнишь, Вань, было: я, совсем малый… мать… и ты… на том бережку? А как крикнули: татарва! – вы с матерью на пароме ушли, а меня на каюке довёз не помню кто…

– Помню, чего ж, – готовно ответил Иван. – Мать за мной побежала, я заигрался, и был далёко от бережка. А ты едва ль не у воды сидел. Мать закричала так, что я боле татар за неё спужался. Прибегли с ней – тебя уж нет. Звали, звали… Глядим – а ты в каюке. Корнила тебя забрал… Сам у крёстного спытай.

Степан кивнул: верю, братушка.

Иван отошёл к пылающему костру, где в наставших сумерках лик отца был багров, а в бороде его, казалось, прячется, трепеща, птица.

Степан всё стоял один, гладя себя по груди – там, где сердце.

…отчего ж он запомнил мать – уплывающей на пароме, а себя – одного на бережке, раз всё было иначе?..

На круг казаки допускались в шестнадцать с половиной годков. Столько и было Степану. Иван же один круг накануне осады прохворал, в другой круг ушёл на гульбу, а пока стояли в осаде, малолетки все были при деле: со стен не слезали. Вышло, что Иван тоже до сих пор на круг не ходил.

Минувшие лета́ для братьев были лишь присловием к истинному казаческому имени. На кругу казак обретал голос – и на тот голос становился тяжелей.

Матрёна затемно выложила на сундук платье для обоих: белые, как облака, шёлковые рубахи, атласные кафтаны с позолоченными площами и серебряными нашивками, у Ивана – синий, у Степана – красный.

У Ивана – пояс, украшенный золотом, у Степана – турецкий кушак. Ненадёванные шаровары. Сапоги – чёрные у обоих, остроносые, сафьяновые.

Тимофей ушёл первым, чтоб не глядеть, как сыны наряжаются, зато Якушка сидел в курене, разинув рот и завидуя.

Стоя на кругу, заедино со всеми казаками, вослед за попом Куприяном, старательно выговаривая слова, Иван со Степаном прочли молитву. Иван читал в голос, Степан – только чтоб самому себя слышать.

Лица казаков были сосредоточены. Глаза – обращены в себя. Произнесённые в сотню голосов слова, как пузыри с речного дна, летели вверх, сливаясь в единый ручей.

Раздалось: «Аминь!» – и зашелестели одежды: казаки надевали шапки.

Пахом Олексеев вынес на круг бунчук.

Тут же, тяжёлыми шагами, вышел с булавою в руке атаман Осип Колуженин. Борода его разрослась в половину груди. Встречный майский ветер трепал её о золочёные шнурки кафтана.

Есаул Корнила Ходнев, побледнев впалыми щеками, зычно прокричал:

– Атаманы-молодцы, атаман войсковой трухменку гнёт, помолчим!..

Казаки и так молчали, как древесные стволы.

Зависший в потоке воздуха беркут видел сотни разноцветных трухменок.

Здесь стояли христолюбивые тати, для которых пролитие поганой крови было заглавной заботой. Всякий бывший тут знал, что на следующем кругу многих казаков не станет, и явятся иные. Всякий круг был собраньем своей волей приговорённых. От живого круга, как от павшего камня, шли небесные круги мёртвых.

Иван и Степан становились буквицами в общем слове и словом в единой молитве. Отныне их имена растворялись в имени Войска.

Выше казачьего заединства был только всеблагой Господь, и потому казаки не присягали даже государю. Вся Русь присягала, а они – нет, и государь спускал им. Во всех церквах Руси славили патриарха, а на Дону – снова нет, и патриарх спускал им.

Круг знал о себе, что всякий казак поставлен превыше всякого боярина и любой прочей знати.

– …браты мои! – заговорил атаман, будто ища кого-то меж казаков, но ни на ком не останавливаясь взглядом. – В зимней осаде случилось памятное вам… – голос его по-тележьи поскрипывал. – В Азове, как имали его, полонили мы янычаровых детей. И казни их – не предали! Потому как поп азовской церкви святого Иоанна Крестителя вступился за них.

– Было! – зашумели на кругу. – Пригрели!

Осип задрал подбородок, распушив бороду:

– А отцов их побили мы. Чад же окрестили тогда ж. И взяли к себе, и неукам дали выучку казачью християнскую. Творили с ними общую молитву. Ходили на исповедь, причастье принимали. И оставались с нами они все лета, что с тех пор миновали, а лет тех – числом девять. Но в зиму сю, ведаете вы, казаки-атаманы, пять тум, янычарово отродье, ушли со стен в татаровя. За все те девять лет, должно, не выгорела в них злая обида. Поганство утробу их точило, как червь, и проточило до самого сердца…

Осип тяжело оглядел круг:

– Да простят-помилуют меня, вашего атамана, те дети янычаровы и тумы, кто имени Христова не предал и не предаст впредь до смерти. Однако ж ныне прошу казаков-атаманов порешить, чтоб каждый тума, порождённый некрещёной матерью, а тако ж прижившийся от янычарова семени, а тако ж басурманившийся в полоне, – вышел с круга. И ждал до другого круга. И на другом кругу порешим за них. Я ж напомню, что казачье право не допускать на круг тум имеется, и свершается такое не впервой!

…до азовского сиденья казаки, случалось, брали в жёны татарок, и всех иных чалматых дочерей, а то и жидовок, мало думая о том, какими вырастут казачата.

Да с той поры казаки попривыкли шутить, что наутро, как обженятся, татарки, ногайки да туркини становятся усаты.

Жонки ясырные воистину старели скорей русых, словенских. Песен казачьих не ведали, колыбельных не певали, доброму житью с казаком обвыкали долго…

Всё реже казаки просили на кругу забрать в жёны басурманскую дочку. Всё чаще брали в жёны обретённых на поисках славянских полонянок: тех, что не хотели возвращаться в свои украйны, а то и запамятовали, в какую даль идти к отчему порогу.

Полукровок становилось всё меньше средь казаков. А если выпадала судьба жить с басурманкой по рождению, неизменно крестили каждую, и опекал тех новообращённых поп Куприян с особой ревностью.

Михримах, родившая Ивана и Степана, давным-давно была схоронена.

Закрывая глаза, Степан едва помнил лик её. Имя матери никто в их курене не произносил.

Оттого он поначалу и не уразумел, о ком же ведёт речь Осип-атаман.

Огляделся, чтоб узреть иных азовских тум, – и тут же ожёгся об острое, как сабля, лицо Ивана. Его, пошедшего в мать, иной раз, желая озлить, кликали казаки не «Иван», а – «Имам».

Старший брат сразу разгадал атамановы слова – и глядел оледенелым взглядом на попа Куприяна. То ведь поп, накануне, поименовал атаману всех, рождённых во грехе от басурманок, тум.

…казаки заспорили. Потёк несогласный перегуд.

Всё злее кричали:

– Пусть выйдут, не серчая!

– Прав атаман!

– На другой круг перерешим!

…всё клонилось, чтоб признать атаманову правоту.

Иван круто, пихнув стоявшего рядом казака, развернулся и, не опуская глаз, пошёл с круга, неся плечи прямо, как полные паруса. Когда ж кто не сторонился – раздвигал людей, как тёрн.

В проторенную Иваном, не успевшую сомкнуться дорожку ступил и Степан. Обивая тяжёлые локти, шёл следом, чувствуя свою голову, как головню, вытащенную из костра.

…не желая делить жуткую тужь даже с Иваном, поскорей свернул в самую заросшую улочку, оттуда в другую, кривую; прибавил шага, спеша сам от себя прочь.

Никак не мог вытрясти из памяти мельком увиденного отца. С онемевшими глазами, и в четверть скулы не повернувшись в сторону сынов, тот глядел в самую средину круга, на белые конские волосья атаманова бунчука.

…ноги привели Степана на татарское кладбище.

Последние сажени до могилы, как одержимый, пробежал, тяжело отмахиваясь руками, будто бег тот был по встречной воде.

Пал на колено и трижды ударил ножом в землю, – вскрипнул поперечный камешек, – произнеся чужим, без дыханья, клёкотом:

– Клятая! Клятая! Клятая!

VI

Как вернулись с невольничьего рынка – ляха не застал.

Был теперь один.

…в ночи пробудился: многие конные шли по городу. Надрывались собаки. Скрипели повозки. Гул отдавался в земле, на которой лежал.

Уселся, вжимая ладони в землю. Руки ощущали трепет земли.

Стража во дворе перекрикивалась. В голосах слышалась тревога.

В окошке виднелось, как взлетают искры факелов.

…на зорьке нестройно заколотили барабаны. Обрывисто взвывали трубы.

Донёсся верблюжий рёв.

…ногайский улус, должно, явился.

Походило, будто Азов-город изготовился на брань с казаками.

…с утра повеселевший Степан, бережно ступая, обходил, как свои хоромины, темницу.

Посидел в ляшьем углу: не перебраться ль сюда?

Приметил: лях выцарапал на стене – должно быть, на латыни, – надпись. Огладил пальцем ладные буквицы.

Разворошил солому: не потерял ли чего пан на добрую память?

Почуял: Абидка стоит у самой двери, глядит в щелину.

Развернулся – и, глядя Абидке в глаза, поманил его:

– Абид, кир ичери, ялварам сени! Сана бир сёзюм вар. (Абид, зайди, молю! Слово для тебя имею. – тат.)

Абидка тут же пропал.

…час спустя Степан заслышал в проходе знакомый шум: тащат сено.

Молдаванин скинул у дверей щедрую охапку. Пахнуло ветром, волей.

Степенно вошёл с граблями Абидка. Уронил их к ногам Степана.

– Темизле бу ери, кяфир! (Приберись, неверный! – тат.) – велел.

– Бир сёз ичюн хал, Абид (Останься на словечко, Абид! – тат.), – попросил Степан, подняв раскрытые ладони.

Абидка сощурился, ожидая.

– Абид, билирмисин, – сирп Таврияямы кетмиш? (Не знаешь ли, Абид, – убыл серб до Таврии? – тат.) – упираясь на грабли, Степан поднялся, не сводя при том глаз с татарина.

Тот молчал, не ведя бровью.

– Гжегож насыл? Она не олмуш? (Как там Гжегож? Что с ним? – тат.) – ещё спросил Степан, не смущаясь ответным молчанием. – Эр джевабыны одерим, Абид (За каждый ответ плачу, Абид. – тат.), – добавил.

– Не иле одейджексин? (Чем же ты заплатишь? – тат.) – спросил Абидка, дрогнув бровью.

– Мана сирп пара ёлламыш, амма сен вермемишсин (Мне ж серб слал, а ты не передал. – тат.), – ответил Степан. – Лех да ёлламыш! (И лях слал! – тат.)

– Лех ёлламамыш (Лях не слал! – тат.) – с разлёта проговорился про серба Абидка.

– Мана Мехмет верир! (Мне Мехмет даст! – тат.) – посулился Степан.

– Не хадар одейджексин? (Сколько заплатишь? – тат.)

– Эр джевап ичюн ярым кумюш. (Полдирхема за каждый ответ. – тат.)

– Одемезсен ач калырсын, олене кадар (Не заплатишь – будешь голодный, пока не сдохнешь. – тат.), – пообещал Абидка без угрозы в голосе. – Сор. (Спрашивай. – тат.)

– Азак ве казаклар арасында барыши ким бозду? (Кто порушил мир меж Азовом и казаками? – тат.)

– Казаклар бозду. (Казаки порушили. – тат.)

– Казаклар меним Азакта эсир олдугуму билелер? (Казаки ведают, что я в азовском полоне? – тат.)

Абид оглянулся на дверь.

– Черкеслер дениш базарында бармышлар, сени сордулар (Черкасские люди ходили на Обменный яр, спрашивали за тебя. – тат.), – сказал негромко.

– Сон? Сен не, эр бир сез ичюн бирер кумюш алмак истейсин? (Ну?.. Абидка, ты за каждое слово по дирхему хочешь иметь? – тат.)

– Сора. Учюнджю сору. (Спрашивай. Третий спрос. – тат.)

– Казаклара не джевап вердилер? (Что сказали казакам в ответ? – тат.)

– Дедилер ки – бу ерде сен йохсын. (Сказали: тебя нет. – тат.)

– Сирп ве лех кеттилер ми? (Серб с ляхом отбыли? – тат.)

– Дёрдюнджу сору. Сирп Азакта калды. (Четвёртый спрос. Серб в Азове остался. – тат.)

– Я лех? (А лях? – тат.)

– Бешинджи сору! (Пятый спрос! – тат.) – считал Абидка. – Буны бильмейим. (Не ведаю. – тат.)

Степан засмеялся, мягко перекидывая грабельный черенок из ладони в ладонь:

– Бешинджи сорума бильмедигин ичюн де ярым алтын мы? (И пятый спрос, когда не ведаешь ответа, тоже за полтину? – тат.)

– Бельки бедава мы олмалы? (А как надо, за так? – тат.) – ответил Абидка, не меняясь в лице.

Он поднял руку и потряс, будто дразня Степана, ключами.

– Видждана коре ми бу? (Разве то по совести? – тат.) – спросил Степан, улыбаясь.

– Эр джевап ичюн ярым алтын. Мен сана джевап вердим, кяфир. (Полтина за всякий ответ. Я тебе ответил, неверный. – тат.)

VII

Пахло быстрой водой, черёмухой, сырою, вытоптанной землёй. Майские облака по краям пронзало солнце. Держа в левой руке насеку, атаман Осип Колуженин сын Петров скрипучим голосом оглашал вести:

– Великий государь всея Русии даровал нас богатым запасом! То все вы видали, казаки-атаманы! А и то, что мы видали, – не всё ещё! Жалованье денежное везёт нам посол великого государя Ждан Кондырев. Днями явится сюда. Со Жданом придут многие вольные людишки. Жалованы они государем деньгами, и оружьем, и пороховым запасом! Их не мене трёх тысяч! И в подмогу Ждану поставлен казак наш, бывший в атаманах Войска Донского до меня, вам ведомый, Павел Чесночихин, сын Фёдоров!

– Не захочет ли тот Ждан воеводой стать над казаками? – крикнул из круга беспокойник Яков Дронов.

– А то сегодня ждан, а завтра – гнан! – поддержали его ехидливо; то был Кочнев.

– И на то ж дело идёт с Астрахани боярин Семён Пожарский! – не отвечая, скрипел, как сквозь жернова, Колуженин. – И ведёт своё войско: братов наших казаков гребенских, и с Терека-реки казаков, и астраханских татар, и людей черкесских…

– Никак темрюки вертаются! – удивился Аляной. – Не то забыли чего!

Казаки зареготали.

– Есть черкесы – мирные нам, есть немирные… – проскрипел Колуженин, хмуря бровь.

– Мирные за злыми в очередь ходют! – вложил своё слово Трифон Вяткин. – Навроде сечевиков-черкас!

– И мыслю так, браты-казаки, – перекрывая казачий регот и перекрик, продолжал Осип. – На поиски нам пока не сбираться, а дождаться, когда царёв посол Ждан с ратными людьми явится, и царскую грамоту привезёт!.. Идти же за зипунами – ту грамоту прочтя!

– А коли в той грамотке запрет положен на поиски? – крикнул Дронов.

Осип красноречиво пожевал губами, давая понять, что о содержанье царёвой грамоты зубоскалить не след.

– А русь не станет нам на походе в обузу? – спросил Вяткин. – Оне воды боятся, какие с ыми поиски!

– Дуван по казачьему правилу будет дуваниться, али по Жданову? – прокричал Кочнев.

Казаки, горячась, загудели.

Атаман поднял насеку. Казаки затихли.

– На поиск войско само порешит, кого брать, кого нет, – пояснял Осип. – Воеводам мы не властны. На кругу нашем их голосу силы нет… Так ждём ли Ждана, казаки-атаманы? Не то на поиски двинем, его не дожидая?

– А чего его?.. Казакам чего он?.. – подал голос Прошка Жучёнков, – но пожилые казаки его голос перекричали:

– Государеву грамоту надобно послухать! За щедрость государеву дождёмся Ждана того!..

…Степан возвращался с кладбища.

На мостках – плавно, сильным бедром, – задела его казачья вдова Устинья, шедшая навстречу: златоволосая, лицом исхудалая, сама ж – окатистая.

Казак её, прозваньем Золотарёв, сгиб в минувшую осаду.

Степан оглянулся – Устинья же плыла дальше, раскачиваясь, как стружок на укачливой волне.

– …ушибла? – спросила, не оглядываясь, но чуть замедляя шаг.

Дыша через нос, нагнал её, раздосадован.

– Не тронь, не тронь! – сказала негромко. – …коли разболится: приходи – подую, – она остановилась, и впервые отчётливо назвала его по имени: – …Степан.

На сомкнувшихся и разомкнувшихся мягких губах отчётливо прозвучала каждая буквица его имени. Губы те были – на удивленье тёмными, почти чёрными: как золы наелась. Веснушки свои закрасила Устинья белилами – оттого губы её казались ещё чернее.

На груди её лежала тугая, будто жаром пышущая коса: Устинья, вопреки адату, не остриглась в знак вдовьей печали. Под косой был заметен большой крест на золотой цепочке. Шею украсила золотыми, в несколько рядов, монистами. Однорядка из синей крашенины была не ношена, зелёные сапожки – недавно мытыми, ещё сырыми. Плат же её был червонный.

…допрежь никогда они и словом не перекидывались.

…пошла себе дальше, но сразу продолжила речь, негромко говоря как бы себе, уверенная в том, что он с места не тронется и расслышит:

– Как кот приходи ночной, за котушок мой. Чтоб не видели. Умеешь, чай.

…тут же раскачивание стружка её прекратилось, шаг заторопился, и сама ссутулилась, как монашка.

…крался на черёмуховый запах к её куреню.

Опустив голову, миновал стороной, не здороваясь, встречных казаков.

Едва стихли их голоса, перешёл наискось проулок, и разом, за кол ухватившись, перекинул себя через её плетень.

Присел, не дыша, на колено, чувствуя бабий запах сырой земли.

С минуту прислушивался.

…в одной стороне пели, в другой без злобы бранились хмельные казаки.

Раскрылась дверь её куреня. Споро переступая в татарских черевичках, Устинья спустилась по лесенке и, не глянув на него, прошла к сеновалу. Оглушённо смотрел в её спину. Всё казалось мнящимся, маревным.

Трижды качнула скрипучей дверью, чтоб приметил.

Дверь оставила распахнутой.

Чуть пригибаясь, мелькнул вослед ей. Задел, ныряя под верёвкой, развешенную во дворе сушёную рыбу. Успел заметить в свете месяца, что на сеновале широко настелено, и много подушек.

Серебряным пятном виднелось её лицо.

– Притвори крепче, – приказала внятно.

Бережно подтянул дверь, пока доска дверная почти впритык не зашла на косяк.

Медленно, чтоб не запнуться, пошёл на свет лица.

– Запомнил, как вдарился? – подала она голос, и только здесь Степан расслышал её волненье. – …где болит синюшечка твоя?

Её трепетное беспокойство успокоило его.

– Повсюду… – ответил.

Вздохнуло и осело под ним сено, крытое покрывалом.

Поискал рукой, ожидая на ощупь коснуться женской рубахи.

Она поймала его за горячее запястье и повела по себе, совсем нагой.

– Трогай, трогай… – велела просто, как не про себя.

Грудь её не уместилась в его ладони, и показалась словно бы наполненной тёплым творогом.

Склонился к ней – потянувшись навстречу, сама нашла его рот, и бережно поцеловала пока ещё немые, чёрствые губы.

Он заторопился. В ответ, с уверенным усильем уперевшись в плечо ему, завалила его на спину.

Оказалась лицом к лицу – и сказала рот в рот, глаза в глаза, в упор:

– Сама буду. Не торопись никуда.

…теперь он часто бывал невыспанный.

Встряхивал головой, словно на волосы насы́палась труха, – сгонял сон; с тем и сенная труха с него облетала.

– Куда гуляешь в ночи, Стёпушка? – спросила Матрёна.

В глазах её был намёк: как прознает отец – не поздоровится тебе; сам помнишь, сколь он Ивана колотил за блядовы его выходки.

Матрёна забрюхатила – и Степан впервые пристрастно оглядывал её, расползшуюся вширь: а и так случается.

На расспросы мачехи – молчал.

– Станешь – как Васятка Аляной, полинялый! – говорила, суетясь у печи, не оглядываясь на Степана, Матрёна. – …на дюжине баб по разу женат, а на четырёх – по два. Как на базаре встретит – леденцов им раздаёт, что купец. А последнюю жёнку – гулящую бабёнку с городка симбирского – у купчин и увёл, всю перемятую… И жидовская ясырка была у Васьки, и сербинка, и вдовиц тутошних пережалел через одну… Тоже жалостливый вырос? У тех вдовиц, Стёпушка, таких, вроде тебя, жалостливых – ты, да Кудин, да ещё один…

…в ночи ж, как всё завершалось, сипло, бессильно смеялся – радость захлёстывала разум. То было слаще гульбы и погони за зверем.

Темя её пахло парным молоком. Затылок – малиной.

Она чуть вздрагивала, словно внутри у неё тихо раскачивалась волна – и вдруг ударяла о рёбра.

– Никак в толк не возьму… – сказал, опираясь на руку, – …как же ж казаки от баб вроде тебя на поиски уходят?..

Не поворачиваясь к нему, ответила беспечально:

– И ты побежишь.

Ленясь раздумывать над её словами, рухнул лицом вниз, в пахнущее чужим куренём покрывало.

Ночами было ещё зябко, но она притаскивала помногу одеял и шуб; зарывались в них, как в тёплую нору.

«Так, что ли, звери живут?..» – спрашивал себя.

Задрёмывал, но ненадолго – оттого, что и во сне слышал запах её подмышки: слаще черёмухового. Влёкся на него через сон, как сквозь бурелом.

«Приворожила, что ли?» – успевал спросить сам себя.

Снова валял её во все стороны, раскидав шубы.

Мычала ему в грудь, чтоб не раскричаться, но и так их было слышно: и коза её, и куры, и кочета – все беспокоились, шумели.

Очумело держал её, вогнав в мягкие, глиняные бабьи рёбра сильные пальцы; мнилось: вот-вот – и душа вылетит с неё вон.

…подолгу так не могли угомониться…

А потом и сон сбегал. В щелях сновальных занималась зоренька.

– В сю зиму, чаяла, помру, – вдруг говорила. – Да Серёнька мой погиб – так на одну мне и хватило, чего оставалося у нас. И даже козичку не зарезала. И сена, гляди, сколь осталося. Как раз нам на постелю. Хошь молочка? Я тут поставила…

Вглядывался в неё.

– Не сердишься, что в курень не зову? – присев, Устинья отряхивала шею и грудь. – Не хочу, чтоб лез, как чужой. А по крылечку войдёшь – разглядят… Да и не могу. А как сорок дён минует – смогу.

…была словоохотливой. Седмица не минула – порассказала такое, чего иная баба и за век свой не раскрыла б. Говорила, как про другую.

…Устинья не помнила, откуда она родом. Село Ильинское, а чьих владений – забыла. Про барина помнила, что рябой был.

Увели в полон ногаи. Братик был – задохнулся в самом низу корзины, куда деток напихали, по пути. Первым хозяином стал один из сынов ногайского мурзы. Кочевали по пастбищам Таврии. Невольниц имел ещё нескольких. Одна полонянка бежала – скоро поймали, таскали за волосы, но насмерть не били и кожу берегли: наказали прутом по пяткам.

– А ты чего ж не побежала? – лениво спросил Степан.

– Спроси меня – я и не ведаю, с кой стороны московский ветер дует.

– …жадный до жёнок ногай-то? – помолчав, спросил Степан.

– Да пошто тебе… – неопределённо ответила она. – …ладони жирные. И пахнут не как наши казаки… Брюхатить не желал. На торг собирался сразу свезть, как надоем. Всё норовил то так, то эдак забраться… Пожилые ясырки научили, как угодить ему.

Степан покусал себя за ус.

– Продал? – спросил.

– Продал, а то, – ответила. – Жид выкупил. В Кафе-городе жила. Слыхал за такой?

– Дале предместий не заходил… – просто поделился Степан.

– А я повсюду заходила… Жид был затейливый. Три нас ютилось у него. Торговал людишками жид-то, богачество имел, – а держал в одном углу. Опричь меня валашка была девка, и гречанка… Лепые были все, догадливые до ласк… Жадовал нас продавать.

– А ты лепая?

– А то нет.

Устинья замолчала.

– Битти ми сенин масалын? (Конец твоему сказу? – тат.) – спросил.

Тихо, как воду пролили, засмеялась:

– Только зачин был, слушай… Потом я жиду в кошель забралась, он и продал меня. У генуэзца пожила в служанках. Молодой был, младее тебя. Никчёмный: ни суй, ни пхай, а по три раза в ночь тормошил. Ещё и дружка зазывал; тот и вовсе отрок. Так и обрюхатили, не угадала, кто из двух. Свёл на рынок, как приметил брюхо-то. Выкупил из армян один, старик. Дитя ж – не доносила. Детоцек не народить мне теперь – нескотная стала… Как скинула дитё – захворала, еле выходили. Только на ноги стала – армянин сдал ляшскому купцу. Тот злючий был, мучал; сбежала от него. Осталась у рыбаков, жила с рыбаками, с греками…

– А как ты с ними гуторила со всеми?

– А какой с бабой разговор?.. Потом за детьми ходила у крымского турка. И за самим турком ходила, как без того. Турка тот, как обеднел, отдал меня за долги в Азов. Шли на сандале с тем азовцем, сечевики запорожские налетели, побили всех. Азовского хозяина моего вдарили по затылку так, что зрак его выпал наружу, а он его в ладонь схватил, как лягушонка. Так и держал. Дорезали его по глоточке, меня ж забрали. Потаскали за собой недолгий срок: им баб на Сечь нельзя. У Черкасска, на том берегу, измяли напоследок все, какие были, а с утра обменяли на добрую лошадку. Серёнька углядел меня, глянулась ему.

– Серёньке тоже сказывала старины за судьбу свою?

– А ему на что? Сказывала так: тятьку побили, мамку побили. Год, рассказала, была в полоне у старика немощного. Ходила, мол, за лежачим… Чтоб не корил, а жалел, – оттого и сказала так.

– Жалел?

– Не… – легко ответила она.

– И про сечевиков сокрыла?

– Про сечевиков не солжёшь. Сечевики, сказала, тянули под телегу, а я кусалась-царапалась, волей не давалась.

– Тянули?

– Кого?.. Пошто тянуть-то. Один дюже ласковый был. Колечко подарил, камушек изумруд… – Устинья приложила руку к груди. – Два лета прожила с ним.

– С кем?

– Да с моим Серёнькой. Колечко от черкаса на гайтанчике носила, вместе с крестиком. А Серёнька так и не приметил того колечка.

И она снова тихо, как ребёнок, засмеялась.

– А меня-то нисколь не стыдишься? – спросил.

Подумала недолго.

– …помру – никто не узнал бы. Ты хоть будешь помнить. А то ни мамке сказаться, ни сестрёнке… Никого нету. А чтоб застыдиться… Тут у каждой казачки – судьбинушка вилась не короче моей, да они не откроются.

– Так уж у каждой?

– Дураки вы, казаки… А всё лучше русских купцов. Те ещё дурней… Одна теперь моя забава: оммануть вас – труда нету.

– И меня в обман завела?

– Тебя пошто? Ты ж меня в жёны не возьмёшь.

– А зачем тогда на мостках меня толкнула?

– Тесно было разойтись.

– Соври ещё.

Устинья натянула шубу повыше и забралась в рукава. Подняв руки, то скрещивала, то разводила их, как бы играя в куклы.

– Порадоваться, Стёп… То всё меня подбирали, а то сама хоть разок. Пока в остатнюю дорожку не собралась. Купчишку присмотрю себе летом. Мож, заберёт сиротку на Русь.

Степан, голый, уселся, глядя на неё в молочном зоревом свете.

– Уедешь, значится?

Она облизала губы, не отвечая.

– Ответь, – потребовал.

– А куда ж мне? В землянку переселиться, чтоб ты за три алтына ко мне приходил?

Степан замахнулся, чтоб ударить, и ударил бы, – но она стремительным броском юркнула под руку ему, куда-то в грудь, а потом и в живот, и губами вжалась в бедро, поелозила, поцеловала щекотно в пупок…

– …те сколь годков-то? – оборвал ласки, поймав её за волосы.

Терпя боль, застыла, вспоминая.

Едва вспомнила:

– Осемнадцатый в августе встречу, коль доживу.

VIII

Степан смёл погнившее сено.

Нагрёб себе постель посуше.

Овечьи шкуры и платья перетряс.

Разложил свои корзины, как мирза в кибитке.

Мычал, трудясь: «…как со славной… со восточной… со сторонушки… пр-р-ротекала быстрая речушка… Дон…»

Набирал воздуха – и тянул дальше, будто плыл: «…он… он прорыл, прокопал, младец… горы крутыя… А по Дону-то… по Дону… донские казаки живут, всё охотнички…»

По-волчьи задирая голову, ловил запах: чем нынче стража кормится, что по другим проходам потащили в чанах иным невольникам, а что кухари готовят эмину и ближним его.

…торопливо зазвенела цепь. Будто с порывом ветра, распахнулась дверь.

– Вольготно живёшь, широко!.. – зашумел Минька с порога.

Оглядел пустой угол, оставленный ляхом.

Прошёлся, с нажимом ведя по стене шалыгой нагайки.

– Примешь жильцов?.. – спросил строго. – А то затоскуешь тут… Наречья тебе легко даются. А каким не выучился, познаёшь наскоро. Со всяким уживёшься… Споймали тут, слышь, грека. Нанимался к азовским рыбакам в помощь. Опосля ж, в ночи, душил их и топил. Улов же – продавал. И снасти, и лодки – всё продавал таврийским людям, или каким прочим… А то ещё один! Из моей породы, янычанин! Тоже тут томится. Порешил жёнку свою брюхатую, и маточку её, и чадушек четверых. Всех изрубал на куски и во дворе зарыл. Из людей болгарских взят в янычары… Ты, запамятовал, изъясняешься ли с болгарскими людишками?..

Минька остановился и попытался нагайкой нацарапать на стене буквицу.

– …хотя и он сам всякую речь позабыл. И на татарском едва блеет… Как, Стёпка? Поблеешь с ним?

– Всё Божьи люди, – отвечал Степан. – Поживу и с такими.

Минька покачивал головою, веселясь.

По всему было видно: долгое время не с кем ему было в охотку побеседовать здесь.

– А я не пустой явился, – сменил он разговор. – Дары тебе шлют. Кухарям отдал пока, в ледник спрячут. Кабан там… Эх, пахуч!

– Ногаи прислали… – сказал Степан.

Минька вскинулся:

– Кто донёс? – повернулся к двери: звать Абидку, но тут же сам догадался, что у Абидки донести времени не было. – …как прознал?

– Азовски люди не ходят на кабана, – пояснил Степан. – На кабана ходят казаки да ногайцы.

Минька покачал головой: и правда.

– Алсын-мирза, тот, что тя привёз сюда, шлёт, – рассказал. – Просил передать: посылки тебе заготовил, ждёт свиданьица.

– Пусть дарит, возьму, – сказал Степан без удивленья. – Там ещё восемь должно остаться.

– С чего б столько? – снова не понял Минька.

– Ногаи по девять подарков дарят знатным людям. А я буду скоро знать османская.

– Восемь и есть, – вдруг признался Минька.

– Вели принести, – сказал Степан.

– Ты помнишь, что́ надобно для того, – сказал Минька.

– Загадку разгадать?.. – Степан коротко и честно глянул на Миньку. – Загадывай.

Минька, бросив рисовать буквицу, пошёл вдоль стены, расшвыривая жёлтыми сапогами солому.

– …коня купил тебе, – перечислял, коротко ударяя шалыгой о стену. – Жёнку нашли, да ты её к няньке отослал в обрат. Бабу привёл. Кормишься – с моего стола. Нарядил в чистое, стираное. Чего осталось? Пожелай, найдём.

– Слушай тогда ты загадку, Минька, – предложил Степан, усаживаясь. – Который пророк дважды родился, и ни единожды не крестился, а всему миру проповедник явился?

Минька выслушал недовольно.

Невольно задумался. Размышляя, подобрел.

– Был такой пророк? – спросил недоверчиво.

– Ну.

– Не слыхал о таком, раскрой… Нет, заткнись-ка! – Митька встрепенулся, оглянувшись на дверь. – А не возводишь ли ты хулу на пророка нашего? – он повысил голос. – …аль про себя такое возомнил?.. Как ты там сказал? Пророк, коий дважды родился, и не единожды веры не принимал?

– Да ну, пошто про себя-то, Минька… – Степан откинулся на тюфяк. – Отгадка такая: петух.

Минька застыл.

– Поясняй теперь, – попросил, ссупив брови.

– Что пояснять, недогада? Петух – утро пророчествует и время знает, когда нечистой силе уйти. Пророк потому! Курица снесла яйцо – значит, раз родился петушок. Из яйца вылупился он – два раза родился. И не крещён ни разу.

Минька ухмыльнулся и пошёл обратно к дверям.

– Чудна загадка… У тя так не выйдет.

– И то верно, Минька. Я уже раз крещён.

Минька развернулся и медленно двинулся на Степана.

– Послухай теперь ты меня, казак, – говорил назидательно. – Паша Зульфикар, да продлит Аллах его дни, не велел тебя мучать, велел жаловать. Ещё велел передать, что сразу по принятии веры магометянской возьмёт он тебя в Бахчисарай, где есть икона Богоматери, а её почитают и правоверные тоже. Пред той иконой издох змей, пожиравший крымских людишек. О Богоматери всё сказано в книге Корана, о чём паша Зульфикар, да продлит Аллах его дни, сам расскажет тебе, казак! Пока же отбыл он в Кафу – и препоручил тебя мне, чтоб к его приезду ты… – Минька поискал нужное слово, рисуя нагайкой по воздуху.

– …вылупился из яйца… – подсказал Степан.

– …я и не торопил потому, – Минька пропустил подсказку мимо ушей. – Однако ж я б нашёл тебя как уговорить, Стёпка.

Степан согласно покивал.

– Да чего меня уговаривать, Минь, – ответил.

Минька подождал и, щурясь, предложил:

– Отведаем кабана?

– Страсть хочется, – сознался Степан. – И на посылки б глянул.

Минька подошёл ближе.

– Так ты готов? – спросил тихо.

– Готов, Минь, – легко ответил Степан.

Минька присел подле Степана.

– Как сказал ты, не расслышал?

– Готов, – повторил Степан.

– Хоть на завтра? – спросил Минька.

– А на завтра и надо бы, чего дожидаться-то! – сказал Степан. – Одолжи мне только, а то я Абидку пограбил. Как с пашой свидимся, верну тебе.

– Сколь? – спросил Минька, дрогнув губой.

– Два дирхема.

Без раздумий Минька полез в кошель на поясе.

– Поклянись святой клятвой, что не отымешь, – Степан протянул ладонь, пошевеливая в нетерпенье пальцами.

– Хитришь опять? – сощурился Минька, доставая монеты.

– Поклянись, молю, Мехмет, – истово попросил Степан.

– Клянусь Аллахом! – кривя рот, сказал тот, подавая деньги.

Степан принял дирхемы, сжал в кулаке.

– Последнее хочу теперь.

Минька вздохнул.

– Слышал я такое… – вкрадчиво начал Степан. – Когда обрезание делают султановым детям, правоверные праздник празднуют. И всякие пляски пляшут, и песни играют, и ходят все по улицам. Такого праздника, может, и не надобе мне. Да не жить же два раза, и какой-никакой сабантуй должен случиться… На такое вот надеюся, выслушай… Молдаван пусть лошадь ведёт мою под уздцы, поводья – в золоте, седло – в бархате. Сурны, трещотки, литавры – всё шумит. Сурначеи и накрачеи веселы, скачут. Я ж – на Цыганке верхами. Чалма на мне. Сапоги, как твои жёлтые. Золотая ложка на лбу, как вы носите. И тоже бью в свой барабан… Удом, Мехмет, и бью. Хотя тут – смотря, как меня обрежут…

Минька жёстко, без размаха ударил кулаком с зажатой в нём нагайкой Степана по виску.

Степан завалился на бок.

Вскочив, Минька хотел было пнуть его – но, издав горлом короткий сип, оборвал движенье, чертыхнувшись.

Тяжело дыша через нос, пошёл к дверям.

Не оборачиваясь, кинул:

– То была последняя твоя потешка. Теперича будут мои.

IX

…влекло к Устинке так, что сводило утробу.

Вспоминал её бесстыжую, говоримую шепотком молвь: «Со постелюшки, со вдовиновой – уволок меня? Тревожь теперь!», «Лущить меня будешь?», «Сызнова сутолочь затеем?», «Навколюшки хочу».

Сердце ныло, стыло, будто в колодезное ведро обронил его.

…Устинья велела пока не приходить.

– Белый плат повешу сушить на край верёвки, – сказала. – Всё стираное сниму, а его – забуду. Тогда будь.

…проходил трижды – верёвка всё качалась на ветру голая.

Раз не выдержал глупой своей пытки, остановился на месте, разглядывая двор её: может, ветром тот плат сорвало, лежит в луже? А то и коза сжевала.

Вдруг на базу раздался её досадливый, ругачий голос:

– Да стой ты, чёртова дура! Стой!.. Не в дудочку тебе, не в сопелку!.. Кобелю надобно – под хвостом себя полижет, а тебе, чёртова дура, чего?..

Догадался, что увидела его. Что кричит не на козу – а на него.

Заторопился прочь, как ошпаренный.

Ломал ветви разросшейся сливы. Лицо пылало, как о калёную печь обжёгся.

Дед Ларион сидел на лавочке возле своего куреня. Подле – большой ковш с недопитой водой. Дедова свалявшаяся борода была мокра, взгляд – тусклым.

Степан, долго смотревший на него со стороны, тихо подошёл и, с поклоном, поздоровался.

Дед пожевал губами, глядя в сторону от Степана, будто вокруг подошедшего, как на воде, происходило ещё какое-то волнение.

– Стёпа, – нежданно угадал он, и в глазах затеплилось. – Сидай, унучек, тума-тумочка… – и даже немного, как на насесте, пошевелился. – …вот, детушка, и до речки дойти не могу уже…

– Подсохнет – и сходишь, дедка, – сказал Степан. – Сыро.

– Подсохнет… – повторил дед как эхо. – …и часовенка стала далеко. А была близко… Зато запрошедшие времена, Стёпка, были далече, а нынче все стали рядом. Все браты сошлися вокруг, все атаманы…

Ларион, не шевелясь, задумался.

– Дедко! – позвал Степан; Ларион сморгнул. – А казаки издавна на Дону проживают?

– Какой-такой издавна… – искренно подивился Ларион. – Ты примечаешь ли, как живём? Жили б издавна – мы б в черкасском городочке хоть одну церковку поставили. А мы что? Пьём-гулям, всё никак не накопим на куполочек золотой. Только подкопим – сызнова похмелье…

Дед всё выискивал кого-то глазами вокруг.

– Издавна, Стёпа, тут я, дедка, живу, – продолжил он. – Как объявился тут – всё казачье войско вскоре разузнал по именам, или прозваниям, оттого что имена свои многие врали, как и посейчас… Все самодурью, как и я, покидали дома на рассейской стороне – рязанцы, мещерцы и севрюки, или ж с черкасской стороны. Одни ране, другие позже сошлись тут. На низовом Доне нет ни одного рода, какого я б не помнил с изначала, али ж со второго колена… В старые времена был на Дону такой же дед, как я нонче. Сказывал тот дедка, что он и есть первый казак, и было с ним ещё тринадцать – те, что явились сюда на промысел ране всех… Все сгибли потихоньку, как полагается казакам, да за то время другие поналипли… Нонешних я и не различу, а мёртвых всё больше припоминаю. Теперь я и внучков своих путаю. Позову казаченьку погладить по головке, назову по имени, а он мне: «…тот помер в сю весну, я иначе зовусь…» Все одинакие, как горох…

– А дедка, как тогда бытовали казаки?.. – Степан, склонившись, заглядывал в оживающие дедовы глаза. – Иначе, чем мы?..

– А как не иначе, детушка, всегда всё иначе. Одна весна так, другая иначе. В ту зиму воду пили, в сю – усы кусали… Ныне, Стёпа, на Дону тридцать городков, помимо тех, что на Хопру, на Медведице и на Северском Донце… А тогда было, дай бог, вот… – дед поднял порыжелую пятерню и хотел сжать то ли два, то ли сразу четыре пальца, но многократно покалеченная рука не поддалась, – …помимо шалашей, кои с полгорстки голутвы поставят – вроде как и нов-городок. А так, чтоб покрепче, – три городка и было поначалу… А походные атаманы были такие. Старый дед, о котором сказывал тебе, для государя Иоанна Васильевича имал с государем татарский город Казань – под водительством походного атамана Сусара Фёдорова. И как забрали Казань и побили поганых, Сусар испросил у государя пожаловать казакам Дон для промысла – государь и пожаловал. До того дня казаки обитались тут как волки, а стали – как казаки… Ибо что пожаловал государь православный – то Христос пожаловал.

Ларион перекрестился, приосанился и стал всматриваться вдруг собравшимся взглядом в ему одному ведомое иголочное ушко.

– И тогда государь Иоанн Васильевич призвал казаков свершить крестное ему целование. Казаки ж ответили, что служили и впредь будут служить не за крестное целование, а за совесть, а крест мы и так на груди носим… – Черноярец потянул руку поискать гайтанчик на своей шее, но пока искал – забыл. – А татарский город Астракань, в коем нонче сидят царёвы воеводы, имали изначала государевы полки, да татары вернули город себе. И тогда Астракань заново имал для государя походный атаман Войска Донского Ляпун Филимонов сын… А в ливонскую войну взял крепость Смельтину и многие места немецкие походный атаман Петруша Пронец. А шибирское ханство – взял походный атаман Ермак Тимофеев сын. Так мы государю все земли округ нас, как самобранку, расстелили… И первой столицей казачьей стал городок – не серчайте, угодники мои, – прозванием Ебок. И войсковым атаманом избрали Михайло Черкашенина. И с той поры русский царь жалует нас и одаривает за службу. А из городка Ебка первые казаки судили на кругу и знай ибли всех непослушных государю московскому соседей. И Мишка приступал на Азов, и был близок Азов к паденью, да царь призвал казаков на войну с ляхами, и на ляшской войне сгиб тот атаман. А потом и государь Иоанн Васильевич преставился, и сын его Фёдор Иоаннович преставился, и воцарилось на Руси паскудство и свирепство… А я, от кабалы сбегая, прибёг на Дон, детушка, при атамане Андрее Кореле, а был тот атаман с земли курляндской. Тогда столица казачья была уж в Раздорах. Корела атаман был – всем атаманам вожак. Характерник! Поверил Корела, что Димитрий, убиенный в Угличе, сын государя батюшки Иоанна Грозного, не сгиб вовсе, а прятался у ляхов. И Корела со станицей ходил на него смотреть, и принёс нам весть: то и есть сын государев, новый государь, убегший от боярской казни. И все казаки поверили в то, и пошли мы с нашим атаманом Корелой за Димитрия, чтоб привесть его на царство. А на царстве сидел тогда обманом дворянский сын, татарин Борис Годунов. И послал Годунов на нас полки свои. Мы укрепились с Корелой в городе Кромы, и было нас с тыщу казаков, а вкруг нас – полки Бориса Годунова, числом в сто тыщ! Весь городок они пожгли – а мы нарыли нор и подкопов, и вылезали то в тылах, то пред носом их… Потом, тридцать лет спустя, когда казачье войско, и батя твой тоже, забрали Азов, и сидели там, – хитрость ту подкопную усвоили они из нашего кромского сидения… Как зачинали годуновские полки обстрел – мы в норы, и песни там играем: в норах любые ядра нипочём были нам. Как обстрел отгремел – мы уж сидим на валах, целим, и бьём смертным боем всех на приступ идущих. Прости, Господи, все прегрешения наши!.. Много тогда погубили православного люда. Горами лежали вкруг Кром! И сидели мы с четыре месяца, и вся царская рать топталась у Кром тех. А прознав о том, что Борис Годунов скончался, вышли мы из города, и били, и гнали всё годуновское войско. И пришли мы к Москве, и вырвалися на самую Красную площадь, и вослед нам вошёл туда царевич Димитрий…

Степан от волненья стал как кружёный: отчего ж Господь не сподобил ему родиться казаком пораньше?

Он старался не дышать, не шевельнуться, чтоб не прервать деда, память которого как прохудилась на неслыханные до сих пор Степаном старины.

Дед сам разволновался и, перехватив посох, рыхлил им влажную землю у ног, но глядя не туда, а во всё то же иголочное ушко, куда вдел свою неразрываемую нитку, прошивая ей прошедшее.

– И, усадив Димитрия на царство, мы были допущены к руке царской прежде московских боляр. И стали мы, Стёпа, в обороне самого Кремля, и зажили сахарной жистью. И сколь было тогда нами, казаками, выпито вина – столь в Дону за год водицы не протечёт мимо Черкасского городка… А и дело своё знали: боярина Шуйского, первым начавшего вести речи, что Димитрий, приведённый нами на царство, и не царь вовсе, а лжепомазанник, – схватили мы, и едва не порешили.

– Отчего ж не порешили, дед?

Дед твёрдо установил посох, крепко сжал его.

– Оттого, что стали сами понемногу втайне гадать, что ж за царь такой – телятину жрёт, а в жёны взял ляшку, в лютеранскую веру крещённую, а пир-свадьбу играли в Велик пост. Неужто правду глаголет боярин Шуйский? – засомневались мы. А ежли прав, значится, мы не христово казачье войско, а собачье отродье и сатаны согласники!.. Шуйский же, войдя во власть и видя наш разброд, с охран кремлёвских нас убирал понемногу, сменяя на ляхов и шведов. И в день, когда пришли Димитрушку, царя нашего, убивать бояре и дворяне московские, мы по кабакам сидели, глаза свои, беременные бесстыдством, заливали, и не вступились за него. А явились только опосля поглядеть, как мёртвого царя уложили на прилавок посередь Красной площади, а в рот ему весёлые люди засунули дудку. Замазали они его дёгтем и навозом, и тем тешились… А закопали его на божедомке, как шиша подорожного, без гроба.

– Царя?.. – переспросил шёпотом Степан.

Дед не отвечал.

– И каждую ночь его из могилы земля выпихивала, – рассказывал, будто ослепший, дед. – …И он с утра лежал поверх земли, нагой. Порешили его тогда сжечь; а он – не горит. За то порубали его на куски. Загнали те куски в пушку и стрельнули его мясом в ляшью сторону…

Степан быстро перекрестился.

– …тогда он заново явился с ляшьей стороны, – рассказывал, старчески зазвенев голосом, дед. – Со всё тою же ляшьей женою, к тому ж брюхатой! И всё заново завертелося пуще прежнего…

Степан облизнул губы. Он будто захмелел.

– Рассудили мы с казаками тогда так, – продолжал дед Черноярец, и голос его построжел, а лик ужесточился. – Мы ж видали, как тот был порублен, – и ежли он воскрес, и жена к нему вернулась и признала его, – значится, за ним то ли пречистый приглядывает через своих угодников, то ли нечистый смотрит чрез бесей своих – и слепляется Димитрушкина плоть теми диавольскими заботами заново. Пока шли к нему навстречь, всё судили по пути: остаются ли шрамы, нитяной след, когда лепят из умерщвлённой людины – заново обретшего дыхание. Пришли в его войско… Улучили минутку… Разглядели!

Степан остекленел глазами.

– …а там – не он, – сказал дед безо всякого выраженья.

– А кто ж? – шёпотом выдохнул Степан.

– А жид Богданка, – ответил Ларион. – Мы его видали ещё при чёртовом прислужнике лжепомазаннике Димитрушке. Пока тот ещё был живым и в пушку не заряженным… Плюнули мы, и с малым числом казаков решили бечь. А иные браты наши донцы – с четыреста человек, и черкасы наши братья, коих было войско, – остались жиду прислуживать, как государю. И верить нам не желали, сколь им ни твердили, что уж не раз, а дважды раз, – мы оплошали. Что и сей – не царь, и прежний – нет, а оба – брехло и бесово семя, и все мы во грех из-за них впали, и окажемся в проклятстве… Вся русь – и бояре, и дворяне, и купеческие, и посадские, и весь христианский люд, – все тогда впали в одурелость небывалую: присягали и первому брехлу, польской свистульке, и Шуйскому-пустобрёху, недолго на царстве просидевшему, и второму вруну жидовскому…

– А куда ж делся атаман Корела? – едва ли не выкрикнул Степан.

– А куда… – махнул рукой, как муху сгоняя, дед. – Сдох. Был атаман, стал чёрту баран. Винным зельем залился и пропал пропадом… А мы с немногими людьми, наглядевшись на всё, под водительством нового атамана – Феофила Межакова, перебегли ко князю Пожарскому, Митрием звали того князюшку. В Москве же тем временем уселись ляхи. А явились они туда по призыву продавшихся лютеранам мерзких бояр наших… И в Китай-городе сидели ляхи, и в русском Кремле, где и сам я ранее сидел, детушка, и постарался о том забыть, как про сон непотребный.

Дед Ларион глядел теперь куда-то в небо, словно считывая знаки, и шея его подрагивала.

– Помня прежнее своё беспутство, озлились мы на ляхов, как на себя. Ляхи, видя яренье наше, порешили Кремль оставить и сдаться, и для того послали мировщиков. Мы ж молили князя Пожарского отдать ляхов в руки нам, казакам. И крест целовали, что не тронем ляхов тех. Да солгали! Как вошли мы в Китай-город – тут же и побили всех ляхов. За то побили их, что помнили они по харям и прозваньям многих из нас, бывших и с первым лжепомазанником, и со вторым самозванцем. И меня тож помнили… А затем вышли мы навстречь ляшскому королю Сигизмунду, шедшему на Москву, – и его били, и гнали прочь.

Дед, склонив голову, нашёл своё колено и сжал несколько раз: ныло.

– …и был Собор всей русской земли об избрании государя. И случился спор великий. Иные хотели усадить литовца али шведа нам на царство. Казаки же – воспротивились. И разрешил тот спор наш атаман-батька Феофил, сказавший от всего Войска Донского за государя Михаила Фёдоровича, отца нынешнего государя, Алексея Михайловича – даст Бог ему здравия и многолетия, и никаких смут боле… А чтоб изменники-бояре не передумали, наше казацкое войско стало тогда вкруг Кремля, и, был грех, раздуванили мы дворы самых несговорчивых князей, чтоб те оказались послушней воле нашей… И православный государь Михаил сын Фёдорович взошёл на трон. И в награду нам, казакам, государь Михаил передал войсковое знамя, кое мы и выносим на всякий круг… В нонешнем феврале тому было тридцать три года как, детушка.

– А что с атаманом Феофилом? – спросил Степан.

– А погиб в поиске на крымски берега год спустя, как водится у нас. Куда ж ему ещё деться. Рядовым казаком в поход ушёл, хотя с царёвых милостей мог бы за зипунами не ходить впредь… На самом донышке лежит батюшка наш, как и дедушка твой…

Степан сморгнул, удивлённый.

– Ты и его помнишь? Деда Исайку моего?

– А что ж нет. Ходили с ним к турке не раз и не два, лихой казак был: Разя… Позавчерашние казаки, почитай, все лихие были. Тем казакам, тумочка, азовские люди оброк платили, и боялись из города выйти по дрова и за рыбой. А теперь мы сидим от них в осаде…

Дед нашёл ковш, принёс к себе, покачал воду – и выплеснул на землю.

– Не то кончилось казачье время?.. – спросил сам себя и, помолчав, добавил: – Я уж не побегу на сей раз; а куда вот вы побегите?

– И нам некуда бежать, дедко, – сказал Степан.

– Казаку бегать не в позор… – ответил Ларион. – В позор – не возвращаться… Ежели б, Стёпка, не токмо Азов, а вослед и крымску землю казаки однажды подарили б государю – царь наш каждого казака б жаловал, чем пожелали бы мы. С крымской земли на Царьград можно смотреть, примериваться. А Царьград – всем городам царь.

Черноярец крепко ткнул его локтем в бок:

– Тебе атаманом быть, тумочка; не оплошай. Бывает, задумали казака в подобие Ермака, а учинил казак дело – и вышел Карела… А что с круга тебя погнали – так зайди на другой круг, как беркут кружит. И падёшь в самую срединочку круга того.

…дед дотянул свою нитку, завязал узелок – и смолк.

X

Минька вернулся спустя три дня – кроток, тих.

В шитом золотом платье, в белой шали, при сабле и изукрашенных пистолях – весь из себя янычарище.

– Цыганок подвернул ногу, – сказал, страдая лицом. – На возке съездим нынче, Стёпка?

В повозку был запряжён древний, на один глаз ослепший осёл.

Правил молдаванин.

Осла еле выгнали со двора.

За ним, как за мёртвым, летели жирные мухи. Если бились о круп осла – падали замертво от сытости.

Кривоногие ногайцы, одетые, невзирая на тёплую погоду, в шкуры, в широких портах и, по своему обыкновению, без рубах, – став посреди дороги, кричали:

– Уч арабачини кёмди, дёртюнчиси оле! (Трёх возниц схоронил, четвёртый при смерти! – ногайский.)

– Ишекни сат! Мен ясир ичун Руске кетем, атлар олер деп коркам! (Продай осла! За ясырём в Русь иду, боюсь, кони падут! – ног.)

Минька ехал следом, на добром вороном, в бархатном седле, стремена – в серебре. Весь – как не со Степаном, а сам по себе.

На очередном повороте улочки увидели паланкин, несомый четырьмя слугами. Возле паланкина, склонившись, стоял празднично разодетый черноголовый грек. За греком – двое нарядных подростков; должно быть, сыновья. В паланкине сидел эмин, выставив крупное мясное ухо, чтоб слышать грека. Губастый рот его был приоткрыт.

На углу той же улочки кафеджи закрывал кофейню.

Все заведенья поблизости были уже заперты, и курильщики кальяна разошлись.

У сапожной лавки Минька, оставаясь верхами и нарезая воздух нагайкой с зажатой пальцами плетью, отчитал сапожника. Сапожник, часто кланяясь, держался поодаль, чтоб не стеганули по лицу. В губах он держал мелкие гвозди. Никак не отвечая, то и дело по собачьи приподнимал губу.

…нарастал гул голосов. Едко пахло дымом.

Путь их лежал к азовскому майдану.

Двигались всё тише: мешали сонмы азовских людей.

Взбудораженно, разноязыко гудела речь татарская, черкесская, греческая, турецкая.

Еле, друг за другом, двигались маджары, рыдваны, телеги.

Насилу миновали последний затор.

Повозка проскрипела мимо ярящегося костра, чей жар порывом коснулся Степанова лица.

У костра татары с лоснящимися лицами раскаляли железные клейма и щипцы.

Задувал свежун. Разлетались, рдея и золотясь, злые искры.

Тут же лили масло на здоровые, заточенные колья. Крутились, визжа, сальные, перепачканные татарские дети.

Протиснувшись, загнали повозку в тень под яблоню, рядом с арбой.

В той арбе сидели или полулежали на соломе свадебно наряжённые, с выгоревшими до желтизны усами рослые янычары. На них были зелёные, на чёрных пуговицах, кафтаны и красные подкованные башмаки с пристёгнутыми к ним штанами. На головах – длинные войлочные шапки со свисающими капюшонами (они именовались «рукавами»), а у одного вместо шапки – чехол от ружья.

За спиной у каждого – короткий топорик: казаки называли их мотыгами. Ружей и саадаков не имелось ни у кого: нынче все они явились соглядатаями.

– Кими гетюрдюлер? (Кого привезли? – тур.) – крикнул янычар с когда-то разрубленной и криво заросшей губой.

– Карындашумы (Брата. – тур.), – ответил Минька с коня, не глядя на вопрошающего.

– Билюрюз сенин карындашун (Знаем мы твоего брата. – тур.), – сказал тот же янычар. – Сопасы ние йок карындашунун? (Отчего без своего кола пришёл брат? – тур.)

Другой, похожий на цыгана янычар, спрыгнув с арбы, подошёл к Степану. Вынул из-за кушака кинжал. Взял Степана за ворот. Дважды провёл наточенным ножом у самых Степановых глаз.

Несколько янычар засмеялись, зашевелились. Стали смотреть, чем продлится забава.

Минька, не обращая на то внимания, оглядывал прибывающие толпы.

Янычар очень сильными пальцами потянул Степана за ухо, склоняя его голову. Тут же взялся за нос, задирая Степанову голову вверх. Будто выбирал: срезать ему ухо или порвать ноздрю.

Перехватил Степана за шею, давя большим пальцем на кадык.

Схватил в железную щёпоть бороду, пробуя, насколько крепко растёт. Коротко махнул кинжалом и срезал кусок бороды. Сунул те волосы Степану в самые зубы, глубже пропихнув пальцем.

Вразвалку отошёл.

…как волна, по толпам покатил предчувственный гомон.

По кругу площади везли на мулах хоругви. Державшие их татары неистово кричали:

– Алла-Алла! Алла-Алла!

Степан сплюнул в сторону мокрым куском бороды.

Толпа, раскачиваясь, вопила в ответ.

Люди грудились, раскрывали рты, как рыбы в садке.

Разведённые в четырёх углах площади костры, будто бы от крика, запылали ещё пуще.

…вослед за мулами прошла рысцою конная полусотня янычар.

За ними, безо всякого порядка, вооружённые ружьями, почти бежали пешие азовские татары в кожухах шерстью наружу и в тюрбанах.

Выстраиваясь цепью, они сдерживали толпу.

Вдруг, словно на толпу с небес широко брызнуло кипящее масло, люди заголосили, завыли, затрясли головами. Иные же – засмеялись.

Несколько янычар перебрались на повозку к Степану, став на ней в рост, чтоб всё видеть. Цыганистый янычар уселся на осла спиной к ослиной голове.

…меж пешими татарами, спотыкаясь, ошалелые, брели пленные казаки. Угождая толпе, их непрестанно пихали.

Казаков было семеро.

Глаза их блуждали. Головы были непокрыты.

Пленных вели по кругу. Стража нарочно отстала от них – и тут же в казаков полетели огрызки, камни, палки.

Они, почти не уклоняясь, озирались, как в лесу посреди озверевших деревьев.

…Степан знал каждого. Они были с Маныча.

По одежде выглядело, что пленили их – на походе, сутки или двое назад.

Все были поранены.

У идущего первым молодого, сутулого казака был вырван кусок щеки. Сквозь мясную дыру торчали зубы.

У другого было срезано ухо, и на том месте накипел чёрный кровавый шмат, с оладий величиною.

Шедший третьим казак был самый старший. Невысокий, седоусый, ёрш совсем белых волос на голове, с искривлёнными внутрь ногами, он прижимал руку к распоротому брюху так, будто придерживал там живую рыбу. Говорил что-то, но за гомоном было не разобрать.

И только когда казаки подошли к самой их повозке, Степан расслышал.

– Потерпите, деточки, скоро помрём, скоро помрём… – громко повторял седой.

Дрогнув, глаза в глаза он угадал Степана.

На расстеленной шкуре, в конопляной чобе, в тёплых чувяках, Степан сидел посреди янычар.

Взгляда своего не отвёл.

…длилось всё долго, долго.

Когда подносили раскалённое добела железо, затихала вся площадь. В те мгновенья можно было расслышать, как липнет кожа к железу, и плоть издаёт частый, как рвущееся полотно, треск.

– Залепите мя, залепите! – подбадривал палачей седоусый. – А то кишка выползла! Залепите! Эх!..

Казакам разбивали молотками пальцы.

Щипцами драли рёбра.

Они долго крепились. Потом, не сдержавшись, закричал во весь голос безухий казак:

– Как камень!.. Как железо и медь!.. Лежат в сыроматерой земле!.. Век векущий… ни чуют, ни видят!.. ни удару, ни уразу, ни щипоты!.. ни опухоли век повеку, и так же бы яз… раб Божий!.. Ни чул! Ни видял! Ни огня!.. Ни пыточныя казни крепкия!.. И от всякаго камени!.. И от всякаго железа!.. И от всякаго древа дубравнаго… ни чул бы!.. Ни чул! Ни чул!

Он всё глядел и глядел на колы, которые, будто дитя в лохани, поливали маслом – любовно, обильно.

…не помня себя, заголосил другой.

Толпа зашлась от ликованья. Бабы азовские тянули себя за щёки, словно у них чесались зубы и вылуплялись глаза.

Чада визжали. Мужи, взрыкивая, колотили себя в бока.

…казаки, перекрикивая азовские толпы, взвывали к Христу и Богородице.

Дразня их, ещё жарче надрывались, ревели азовские люди.

…спустя два часа толпа устала заходиться в оре и хохоте.

Крики одобренья раздавались всё реже.

Казаки, сорвав глотки, только клекотали…

…до колов дошло, когда уж начал загустевать вечер.

Всех семерых – кровоточащими, горелыми кулями – оттащили на дощатые помосты, выложенные возле нарытых, но не присыпанных ещё ям с криво торчащими оттуда колами.

Татары в толстых рукавицах вынули первый кол – ошкуренный, склизкий, белый до сахарности.

…стало совсем тихо. Лишь чайки вскрикивали.

Палач с крутого замаха вдарил огромным молотком по основанью кола. Толпа ахнула и червиво зашевелилась, чтоб лучше разглядеть.

Кол вошёл в казака наискось.

Толпа недовольно загудела – не из жалости к убиваемому, а оттого, что палач мог сократить срок его муки. Засвистели в разных концах площади.

Эмин, не в силах усидеть, поднялся; держась за один посох, другим посохом взрыхлял, давил землю у своей ноги.

…из казака с телесным всхлипом вытянули перемазанный кол.

Приставили заново; палач, широко замахнувшись, вдарил снова.

Пытаемый, изогнувшись всем телом, откинул голову назад так далеко, что кадык его, казалось, должен был разорвать глотку и вывалиться.

Раскрыв рот, казак вытянул истончившийся свой язык далеко, будто ящер.

Язык, будто окаменев, дразнился.

Семь колов с навздетыми на них казаками, поднятые на верёвках, вознеслись над площадью, как цветы.

Казаки глядели на расходящиеся толпы.

Чернели проплешины костров. Ползли прочь бараньи шапки.

…седой казак всё порывался запеть, но не доставало сил.

…сквозь поднявшуюся пыль и гарь молдаванин погнал осла с площади прочь. Узнав путь, осёл заторопился, настырно бодая оказавшихся на пути. За ним больше не спешили мухи: на площади и так был пир.

Минька ехал позади, угрюм.

…открывались кофейни и кальянные.

Азовские люди уже пили кофе и тянули дым из длинных трубок.

Малолетние татарчата, воткнув в песок короткий, заточенный сук, кривляясь, играли в пыточную. Схватив татарского мальца, тянули его к тому колу. Тот нешуточно отбивался, вопя и дрыгая чумазыми, расползающимися в стороны ногами.

XI

За три дня до окончания месяца мая, на закате солнца, показались, наконец, русские ратники.

Казаки с валов гадали об их числе. Считали возы и сотни по хоругвям.

Выглядывали, с каким оружием движется воинство. Искали пушки.

Лохматый хвост воинства уползал за край степи.

Редко кто был одвуконь, а многие, у которых, видно, кони пристали или пали, тряслись на телегах или топали рядом.

Большинство было в кафтанах, мало кто в кожаных или лубяных латах.

Когда показалась конница с мушкетами, положенными поперёк сёдел, и богатые дворянские колымаги, с вала, в приветствие, ударили пушки.

Идущая рать в ответ не стучала в барабаны и не играла в трубы. Русские шли, как оглохшие.

Белые, красные, зелёные хоругви со Спасом и Богоматерью высились над ними.

На той стороне Дона Осип Колуженин со старшиной и попом Куприяном спешились, встречая дворян-воевод.

Ждан Кондырев и приближённые его, дождавшись когда казаки пройдут положенное, спешились тоже. Стременные приняли коней под уздцы.

У Ждана, заметили казаки, был аргамак золотистой масти в шёлковой, украшенной дорогими камнями, узде.

Среди московских заглавных людей приметили черкасского казака Павла Чесночихина. Русобородый, дородный, бровастый, он зримо беспокоился, чтоб встреча прошла без запинки.

Ждан оказался высок, худощав в плечах, но при том заметно брюхат. Борода его, зелёные сафьяновые сапоги, жёлтые шёлковые штаны и посеревший в пути алый кафтан – всё было густо покрыто пылью.

Поверх кафтана Ждан был обряжен в добрую кольчугу из стальных чешуек. За поясом сияли изукрашенные пистоли. На боку висел короткий меч в серебряных ножнах.

Казацкое приветствие Ждан едва дослушал:

– Пока ратники мои голодны, за стол не сяду, – сказал, покашливая. – Напиться подай… – велел, не оглядываясь.

Служки бросились исполнять.

– Готов ли харч на моё войско, вам в помощь приведённое, атаманы-казаки? – Ждан переводил взгляд с одного казака на другого, пока не вперился в попа Куприяна, согласно затрясшего рыжей бородою.

Поднесли чару. Зажмурившись, выпил до дна. Вернул, не глядя, в руки служек.

Осип поклонился и с достоинством ответил:

– С голоду помереть не дадим. Но войско, вижу, у вас – с четыре тысячи человек, а у нас во всём Черкасске две тысячи казаков. Посему: время потребуется. Кабы прислали гонца, мы б лутче дожидалися.

– О нашем приближенье вы знали! – без грубости, отирая рукавом лицо, отчего на нём остались потные разводы, ответил Ждан.

Ему уже подавали платок.

– …и могли б угадать, что на марше мы кухонь не греем, – Ждан пристально оглядел Осипа. – Да и нет нужды православному гонцов слать, когда он в гости идёт иль на рать.

– Так вы в гости – иль на рать? – спросил Осип, глядя в глаза воеводе.

Чесночихин при тех словах переступил с места на место, не сводя с Колуженина молящего взора.

Ждан, не удостоив атамана ответом, перечислил на память, без сбивки, чего надобно предоставить ему в самые краткие сроки, чтоб пришедшее в помощь казакам государево войско расположилось станом.

Осип, выслушав и в свою очередь не ответив, напомнил с малым поклоном воеводе, что завтра его ждут на казачий круг.

– От государя и великого князя Алексея Михайловича привёз я вам грамоту и жалованье, – ответил Ждан, вытягивая отекающую по́том шею, – посему, атаманы, не мне к вам, а вам ко мне надлежит прийти. Нынче недосуг, и вы пока поторопитесь с моими наказами. А завтра поутру в моём шатре будем совет держать. Оставьте здесь трёх ваших казачков, чтоб, ежели что понадобится, вас находили сразу, и вы без промедленья могли явиться.

Осип молчал – но, казалось, даже борода его стала упружистей.

Не мигая, он смотрел на Ждана.

– Не то ты меня пужаешь, атаман? – спросил дворянин, гладя себя по затылку. – У меня шапка не загорится с твоих гляделок? – с тех пор, как зачалось войско Донское, такого не бывало, чтоб казаки ходили на поклон, – сказал Осип. – Сколь казаки себя помнят, московские гости идут на круг.

– В былые времена, атаманушко, русские князья и в Орду на поклон ездили… Слава Спасу Нерукотворному, сгинули те времена.

На обратном пути взъярённый Колуженин оторвался от старшины, ехал один, сняв шапку, сжимая её в руке, как птицу.

…нагнал Чесночихин.

– Осип, остынь! – говорил. – Весь минувший год я со станицею нашей молил бояр, да дворян, да дьяков сбирать войско нам в подмогу! Язык оболтал! Во весь век свой столь не уговаривал никого! Трёх жидов переторговал бы за тое время! А всё об одном пёкся: чтоб вовсе с Дона нас не сбили… И затянул ведь сюда их!.. Всей станицей нашей войско то сбирали! По пути сюда тому войску не дал разбежаться, самолично ловил-наказывал, а трёх в воду посадил… Довёл-таки рать до Черкасска…

– Цены тебе нету, Павел… – отвечал Осип, усаживая шапку на голову.

– …а вместо заединства – склока, – сказал Чесночихин.

– Какое у тебя, холопа, заединство может быть с болярином, одурел разве? – осклабился Осип.

– …то дворянин, и спесь его дворянская, зато привёз он нам государеву грамоту да казацкое жалованье!.. – увещевал Чесночихин.

– Что ж, он жалованье обратно свезёт? – спрашивал Колуженин, и, не дожидаясь ответа, попрекал: – Ты, пока в Москве сидел, никак обык спесь ту терпеть? А я – не обык. Надеюсь, сдохну и не обыкну.

– Ждан – дворянин добрый, желает дела ратного, и жалеть себя не станет, – твердил Чесночихин.

– А ручки у него белые, у твоего болярина, – отбрёхнулся издевательски Осип. – …и аргамака пригнал… Сгубит добрую лошадку, дурак.

– Голова у него разумная, у Ждана, – стоял на своём Павел.

– У казаков свои думки, – отвечал Осип.

– Ты казацкие думки наперёд знаешь… – посетовал Чесночихин, и тронул атамана за рукав. – Не играй ими, как в кости!

– Казаки не теляти, разберутся, – отрезал Осип.

Остановил коня, дожидаясь старшин, и тем прекратил спор.

С Черкасска выслали косарей, чтоб окосили травы для русского стана.

Забили полсотни голов скота.

Свезли на тот берег треть дровяного запаса: Степан да Иван, да Аляной, да Вяткин те дрова грузили на паром и с парома выгружали русакам на подогнанные телеги.

На обратном пути к городку увидали на реке: и старухи, и молодухи, и вдовые казачки, а иные и замужние, празднично нарядившись, плывут на стружке – пособлять московским кашеварам.

Устинья тоже сидела в том стружке меж баб. Оделась в длинный халат с разрезами на круглых бёдрах, в широкие шаровары из тонкого шёлка… На паром будто нарочно не глядела.

Гребли каза́чки сами.

– Вам и кашеварить ни к чему! – посмеялся Аляной. – На вас поглядят – да наедятся! Лишь бы в слюнях не запутались!

– Утрём, ничего! – нараспев ответила Устинья.

– Рыбки не поймали болярину? – спросил с парома Вяткин.

– Мы и есть те рыбки! – ответила Устинья.

Все бабы на стружке засмеялись.

– Разукрасились, ить! – заругался на тот смех Вяткин. – Казачата кормлены?

– Были бы каза́чки – казачата будут! – звонко, не поворачивая головы, отвечала Устинья.

Степан в минуту обагрился, как варёный рак. Едва не ринулся с парома вдогон: смешливый рот намертво заткнуть.

– Сучья дочь неплодная!.. – прошипел сквозь зубы.

…бабы, сразу взяв высоко, запели.

…старшина у войсковой избы собиралась к четырём утра.

В полутьме есаулы разглядели, что Осип решил навестить Ждана празднично.

Атамана дожидались уже с тридцать казаков с дудками и тулумбасами. Васька Аляной держал огромную трубу; вид при том имел суровый, сосредоточенный.

Пока шли через Дон, дудельщики что есть сил дудели в дудки, иные били в тулумбасы, Аляной, умеючи, жутко трубил.

Всполошили, должно, всех русалок до самого Азова.

Кони на пароме, пугаясь, жалобно ржали.

С валов им вослед трижды грохала самая зеватая пушка.

Проехали конными, с вознесённым бунчуком, – мимо длинных рядов коновязей, возов, – весь русский стан до трёхглавого, алого шёлка, шатра.

Над шатром тем с червонной хоругви строго глядел Спас.

Служки не решились разбудить час назад улёгшегося Ждана.

Тот, разбуженный грохотом, усевшись, яростно тёр красные глаза:

– Что там? – закричал, едва дрогнул полог.

– Атаман Войска Донского и старшина его явилась на совет! Кланяются смиренно!

…в шатёр зазвали одного Осипа.

Старшина равнодушно оглядывала шалаши и наскоро вырытые землянки, без труда различая в караульных, что опытных воинников тут едва ли один на десять, остальные ж – сброд.

Недолгое время спустя вышел, невозмутим, Колуженин.

Повскакивали на коней и, не боясь потоптать выползающих на свет ополченцев, рысью ушли к реке.

На пароме старшина долго переглядывалась: кто попытает у батьки, о чём договорились со Жданом?

Аляной мигнул Чесночихину: спытай, брат, хоть ты.

– Воевода-т, здоров, атаман? – негромко спросил Чесночихин.

– Ась? – переспросил Осип. – Ждан-то… Молил не дудеть, как в обрат пойдём, – оглядел всех, будто очнувшись. – Пошто ж не дудим-то, дудельщики?..

Аляной готовно потянул трубу к заранее вытянутым губам.

…казаки, нарядившиеся во всё самое дорогое, глядели во все глаза на царского воеводу, явившегося на круг. Одет он был в скромную чугу, имел при себе два, без резьбы на них, пистоля, и лишь ножны польской сабли его были в тёмном серебре.

Войсковой дьяк с поклоном пригласил, как государева посланника, Ждана держать слово первым.

Круг затаился так, что расслышалось, как казачки отбивают в протоках бельё.

– Атаманы-казаки! – Ждан говорил ровно, дыхания не теряя, и за речью его слышалось достоинство государева дворянства. – На словах государь велел передать славному казачеству, как помнит о том, что вы, холопи его, бережёте русские украйны от пролития великия христианские крови. И животы свои за сохранение христианского нашего царства не щадите. И памятуя о том, снаряжает государь вам в сём же году второе жалованье порохом, свинцом, барахлишком, и всем, что надобно Войску Донскому.

Казаки, онемев от такой государевой щедрости, переглядывались: не ослышка ли вышла. Ждали атаманского слова, ожидая, как Осип переведёт сию удивительную молвь.

Ждан чуть насмешливыми глазами, не теряя при том в благочинности, оглядывал круг, повторяя, как малым чадам:

– …вторым, говорю, жалованьем, не менее обильным, благодетельствует вас государь, и явится оно к вам в скорости.

– Любо! – зарычал Ермолай Кочнев, и крик тот подхватили сотни ликующих глоток.

– Любо!..

– Слава!

– Слава государю!..

Бабы перестали колотить бельё, завидев взлетевшие над кругом шапки, гадая: к сытому празднику то или к завтрашнему походу.

Казачата, игравшие в садах, слыша голоса батек и братьев, тоже заверещали «Любо!».

– А жалованье то… – не дожидаясь окончания казачьего ликованья, повысил голос Ждан, насмешливо глядя, как казаки надевают пойманные уборы, потерявшим же шапки, не оглядываясь, передают, – …жалованье то государево пойдёт на возведенье деревянной крепости, кою вы задумали в своём городке, когда в потерях, хладе и гладе переживали осаду и великие приступы в сю зиму! И также в пособленье тому ратному делу, кое предстоит нам с вами заедино свершить…

Все шапки, наконец, нашли свои буйные головы.

Казаки глядели вдумчиво, ловя каждое дворянское слово.

– Со мною, с моими полковниками, и с князем Семёном Пожарским, которого мы ждём со дня на день, будет у нас дело обще! – чеканил, повышая голос, Ждан. – Дело наше, как писано в государевой грамоте… воевать Крым!

Он, замкнув уста, гордо оглядел казаков.

– Воевать Крым! – повторил звонко.

Казачьи лица не выражали ничего. Сотни глаз, вперившиеся в него, пристыли.

Ждана качнуло лёгкое головокруженье: поднял чёртов атаман ни свет ни заря, а уж который день недосып.

– С крымских земель, – с усилием продолжил Ждан, – почитай, каждый год ходят на украйны наши злые набеги! И христианского полона, и ваших братьев-казаков в тех землях – несчётные тысячи. И сидит в том Крыму последний ордынский хан, не покорившийся русскому государю. А всех прежних – при вашем, казацком, способствовании – и Казанского, и Астраханского, и Шибирского, – мы покорили. И живём с ними в добре, и они нам служат верно. А ещё та земля крымская дивна тем, что в Корсуне великий князь Владимир был в давние времена крещён, и христианскую веру принёс с крымской земли к нам в Русь. И в том великая заслуга будет наша, ежели мы приступим к земле крымской, и крымским людям внушенье кровавое сделаем, как негоже набегами ходить на Русь, и руськие селенья и казачьи городки разорять, и скот угонять, и жечь жилища наши, и грабить… А ратное ваше тщание государь без благодарения не оставит! И Господь христианский будет радоваться, на вас глядючи! – здесь Ждан потерял в груди дыханье и смолк, вглядываясь в круг.

– Любо! – закричали в несколько голосов, но многие, видел воевода, перетаптывались, дожидаясь окончанья, будто не услышали всего, чего желали.

– А что ж Азов-город? Не воевать? – крикнул Трифон Вяткин.

– Азов – не воевать; таково государево размышление! – твёрдо ответил Ждан, сразу увидев, как смурью тронуло лица казаков. – Пусть-де Азов стоит, где стоял, велит государь, а воевать – Крым. Потому как с османским султаном у государя нашего, слава богу, мир, а городок Азов, как вам ведомо, султанский, а не крымский.

По кругу поплыл вязкий гуд.

– Прежде Крыма надобно нам управиться с теми, кои на нас приходили зимой! – снова прокричал Вяткин.

– Так! Верно! – закричали дружно со всех сторон.

– Они ж, воевода, увели в последнем походе с четыре тысячи людишек с русских украйн! – прокричал старый Минай, трогая шапку. – И ныне все те людишки – в Азове! А мужья поворованных азовскими людьми жён пошли к нам в казаки и мститься хотят! И жёнок, и чад вертать своих!

– Истину глаголет! – зашумели казаки.

– Азов осады заждался!

– Ногаев ломить сызначала! А там и крымски дела порешаем!

– Как Азов сроем с пути казачьего – вослед и Крым!

Кондырев, сжав зубы, шарил глазами по казацким оскаленным харям, пытаясь, по нажитой в Москве повадке, выглядеть и запомнить заводил.

До сердечной колики был уязвлён он тем, как запросто казаки обратились в нетчиков, в минуту презрев привезённое и переданное им государево слово.

…сло́ва у круга попросил Осип Колужанин.

– Скажи, атаман! – отвечали ему охотно.

– Пусть Осип рассудит, как лутче нам!

Ждан, сведя брови, изготовился слушать дребезжащий и высокий атаманов голос, смущавший самый слух его.

– Прежде, чем иттить имать Крым государю нашему, браты-казаки, – как и ожидал дворянин, скрипуче начал Осип, – надо нам проведать подлинно, сколько в Азове служивых людей, где кочуют ногайцы, а то и согнать их с пастбищ! Чтоб, когда двинемся на крымску землю, – в спину нам не вдарили, и городки наши не осадили вновь!

Казаки согласно закивали:

– Зажмуркой в поход ходить негоже!.. – задорно крикнули из самой гущи круга.

– Батька бояр не дурней!

– Лепо сказыват Осип! – поддержал Минай.

Осип поднял насеку – все стихли.

Ждан едва сдерживал гнев. Закипая, он глядел на Осипа – видя висок его со вздутой жилой и будто раздавленное о голову ухо.

– Нужны охочие люди на то, – чуя взгляд воеводы, скрипел своё Осип. – Кто здесь похочет послужить государю, и иттить в поход для вестей, для языков, – тот пусть скажется.

– Пойдём! – тут же, многоголосо, согласились казаки.

– Надобе итти!

– Верно рассудил батька!

Поднялся радостный гомон. Будто и забыв уже о Ждане, казаки загуторили меж собою.

Не стесняясь ушей старшины, Ждан, не сводя глаз с Осипа, сказал лязгающим от бешенства голосом:

– Казаков созвал – за дуваном! А подал то – как заботу о государевом веленьи двинуть воинство на крымские земли! Гоже ли, атаман?

– Так ты вели казакам, ништо не разведывав, итти на поход, – не поворачиваясь к нему, отвечал Осип. – Пусть поглядят, что́ ты за воевода.

Ждан хватанул ртом воздух и уронил руку на пистоль.

Осип, то движенье заметив, и бровью не повёл.

– На то дело надобен нам походный атаман! – прокричал он, обращаясь к доброму казачеству. – Для разведок азовских и ногайских изберём атамана!

– …ты иди, Осип! – крикнул Пахом Олексеев.

– С тобой пойдём! – закричали казаки.

– Любо, Осип! Любо!

– Нет моей заслуги на то! – отказался, как положено было, Осип.

– Волим тя, Осип! – закричали ещё стройней.

– Осипа походным!

Казаки были – как ледоход: неостановимы, угловаты, порывисты.

– Коли браты-казаки так порешили, буду походным атаманом! – перекрикивал круг Осип, спешно верша то, что задумал. – И тогда избрать нам надо нового войскового атамана! Заместо меня! – он поклонился кругу.

Кондырев схватил себя за бороду, смиряя. Больше не глядя на Осипа, выдавил:

– Вот ты чёрт, атаманушка…

– …А Павла Чесночихина давай! – закричали на кругу; в кричавшем угадывался колуженинский прихлебала из недавней голутвы, работавший у него на дворе и лишь на прошлом кругу принятый в казаки.

Поддержала дюжина крепких глоток с разных концов.

…Чесночихин трижды, как положено было, отказывался от оказываемой чести.

На четвёртый раз – согласился.

Принял от Осипа Колуженина атаманову насеку – знак власти.

– Ну, ты окрутил… – негромко сказал Павел Осипу, мягко взяв за локоть.

– О пользе казацкой и государевой службе все думки мои, – ответил Осип.

…голутва под присмотром есаулов уже готовила столы, укладывая доски на кряжах, настилая скатерти. Предстояло угощать Ждана Кондырева и его полковников за привоз государева жалованья и государевой грамоты.

…вослед за казачками в русский стан потекли и казаки. Вовсю шёл обмен, торг, играли в зернь, заводили приятелей на всякие затеи.

Степан с Иваном тоже сели в каюк да поехали поглядеть.

…ещё с воды было слышно, как стан колотит топорами, ругается, поёт.

Под бережком сидели раздетые донага русаки, четверо, беззастенчиво глядя на подплывающий каюк.

– А нет ли у вас снастей, казаки? – крикнули. – А мы, значит, рыбкой поделимся.

– Откуда снасти? – помедлив, ответил Иван, подгоняя каюк. – У нас рыбу – и коты не едят. А кою на продажу – руками ловим.

– Поймай нам, – без улыбки попросил, моргая, безбровый, белотелый воинник.

– Гомоном своим всю распугали, – ответил Иван, не меняясь в лице. – Жабака могу поймать.

Спрыгнул – и махом, без зримого усилья, втащил тяжёлый каюк на берег.

– Поплаваем на каючке, пока гуляете? – спросил тот же воинник.

– У нас за покражу – карают смертью, – ответил Иван с некоторым почти даже сожалением. – Поплавай до майдана. Там тебе покажут, где столб врыт.

– Ой, да как так… – ухмыльно пожаловался воинник, расчёсывая белый живот.

Иван молча пошёл мимо.

…у стана копали шанцы.

На стану горели костры, готовились харчи. Чинились возы.

Суетились казачьи вдовицы, где готовя, кого подшивая, где собирая стирку.

Прошка Жучёнков, подмигивая, угощал двух, по виду, служек воеводских табачком.

Степан, слыша, как удушливо бьётся набухшее сердце, искал глазами Устинью.

То почудился её смех в шалаше – стал, прислушиваясь, пока Иван не окликнул.

То из малого шатра дворянского послышалось ещё щебетанье – еле убрёл.

Пока наискось прошли стан, ещё сорок раз спросили у них за рыболовные снасти да за капканы на зверя.

Другим требовались узды да стремена. Третьим – лопаты да молотки. Иным и вовсе чашки с плошкой не доставало.

Иван скоро озлился:

– Пойдём-ка вобрат, тут не стан, а паперть!

…белотелые русаки так и сидели возле каюка.

Едва отчалили, всё тот же белотелый свистнул.

– Дырка в груди, слыхал, тоже свистит, – произнёс Иван отчётливо, не оглядываясь.

На берегу смолчали.

…вернувшись в курень, увидели, что и здесь немирно.

За столом сидели отец с Аляным. Корнила стоял.

– Воронежскими ратными людьми… даже дорогу не выложишь… – говорил Тимофей, раскатывая ладонью луковицу по столу. – …а Крым с ими воевать… Позор один. Им по рублю раздали государевых денег, они и…

– По три, – поправил Корнила.

– За три рубли – казаком не станешь… За ними, как за гусятами, смотреть следует, чтоб их не поклевали. Сколь их, счёт провели?

– С Кондыревым – три тысячи тридцать семь воинников, и с полковником Петром Красниковым – одна тысяча пятьдесят, – отвечал Корнила спокойно.

– Ещё б сорок тыщ к ним, и в самый раз.

– Пожарский к нам идёт, – сказал Корнила.

– У него сорок тысяч никак?

Корнила поглядел в оконце: Иван с база вывел лошадь.

Тимофей едко сердился, говоря так много, как никогда прежде не говорил:

– Пушек на такое дело привезли? – и сам себе ответил тут же: – Нету у них пушек.

– Есть, Тимош… – сказал Корнила.

– Есть – ровно столь, сколь стояло в Ебке-городке, а его татарва пожгла дотла. Столь пушек даже Ебок не спасли. А вы с таким числом – Крым имать… Ждан говорит: на стругах пойдём. А сколь надобно стругов на поход?

– Двести, Тимош… – сказал Корнила, ни о чём не споря.

– А у нас – тридцать, – ответил Тимофей.

Аляной беззвучным движением поймал на лету муху и растёр её о штанину.

– Ждану-то сказали, что Крым размером поболе черкасского городка? – продолжал Тимофей. – Вдоль – пять дней пути, и поперёк – десять. Но ежли никто не стоит посередь шляха. А там ведь крымско войско встанет… И у крымского хана – города, а не городки.

– Казаки те города, случалось, имали… – сказал Корнила.

– А ты, Корнила, как без меня туда ходил, – Тимофей прибавил голоса. – Брали мы – не города, а дуван, пока хановы людишки не собрались и не явились за нами. Тебе, никак, Корнила, московская грамота взамен рассудка стала. Ты ведаешь ли, что у грамоты и срамоты одна лишь буквица различна?

– Ты о государевой грамоте так? – спросил Корнила, но не грозя, а будто вправду не понимая.

– А ты спознал, кто ту грамотку писал? – наседал отец. – А вдруг её Ждан выдумал с другими дураками-боярами? Возомнил, что как Ермак Тимофеев, коий Шибирское царство брал, так же и Крымским царством государя повеселит?..

Тимофей пристрастно оглядел Корнилу, будто тот с Жданом вступил в сговор.

– А вожи имеются ли добрые у него, чтоб ходить по крымской земле? А поведали вы им, что все колодцы в Крыму засыпят, а другие потравят? – наседал Тимофей.

– Вожей у нашего Войска в достатке. Иным же всем запасёмся, Тимофей, – отвечал Корнила.

– А поле пожгут – какой корм коням? – не отступался отец.

– Они ж не всю крымску землю пойдут воевать. Попужают Гирея, да поглядят.

– Когда пужать надо – пужало ставят. А сам я – не пужало боярское.

– Тимох, – спросил Корнила, насколько смог, мягко, – разве ж не ты сказывал, что ежели Господу и надобно было казачество, то для азовской осады да для христианского стояния того?

– То поп Куприян сказывал, – отказался Тимофей. – Я так длинно не смог бы.

– Верны поповы речи-то? – не отступался Корнила.

– Попу видней.

– Так чего ж, Тимох? Пойдём до Крыма, Господа радовать.

– Пошёл бы, – сказал Тимофей, и откатил луковицу от себя. – …с ыми – не пойду. Я с Руси гинул, чтоб не видать их боле, и смотреть на них не стану впредь. В Азове их, слава богу, не было.

– Весь ты поперёк. Как кость, – сказал Корнила без зла.

– Откашляй, – посоветовал отец. – Матрёна!..

Тут же из стряпки, где чутко прислушивалась, не забывая бабьих дел, явилась тяжёлая, брюхатая Матрёна, переводя взгляд с мужа на Корнилу.

Аляной подмигнул ей.

– Постучи Корниле, – велел Тимофей, не глядя на Матрёну.

– Не то поперхнулся? – спросила та у Корнилы заботливо.

«Дура!» – подумал Степан, слышавший из сеней весь спор.

Тут же догадался: Матрёна лукавит, подыгрывает отцу.

…в ночь, когда ушёл на поиски атаман Осип Колуженин со товарищи, Тимофей Разин пропал с Черкасского городка.

Корнила как чуял: явился в пять утра.

Матрёна была на базу.

Ходнев постучал нагайкой по перильцам.

Степан, в ночной ещё рубахе, выскочил, подхватив шаровары.

– Где батька? – спросил снизу Корнила, не здороваясь.

– Нету бати… – ответил Степан негромко, и, сев на верхнюю ступень, начал одеваться, оглядывая соседские дворы.

– …Далёко? – спросил Корнила раздумчиво.

По нему было видно, что про всё уже догадался.

Степан, надев штаны, босой, спустился вниз.

– Должно, далёко, крёстный, – ответил.

Корнила покачал головой, глядя за плетень на Трифонов двор, где Фроська кормила курей.

– …не нашего по́лку, отправился к волку… – Корнила перевёл взгляд на Степана. – Нетчик твой батька, Стёп. Все оглобли переломал. Как до сей поры в куль не посадили его…

Развернулся и пошёл прочь. Даже плечи, и те у Корнилы казались раздосадованными.

Сжав зубы, весь кипя, Степан вбежал по крыльцу.

В курене, тяжело дыша, уселся на лавку, мрачно глядя на свесившуюся с печи якушкину ногу.

По лежавшему на лавке Ивану было видно, что проснулся: зрачки играли под веками.

– Чего сказал Корниле? – спросил, повременив.

– Корнила за всё догадался, – ответил Степан.

– …ничё… – решил старший брат.

Протопотав по ступеням, ввалилась, тяжело дыша, Матрёна:

– Чегой-то Корнила приходил?

– Спросила б сама, – ответил Степан.

– Я баба, так он и скажет мне.

– Пытал, как нашу корову звать, – рассказал Иван со своей лавки. – Сказывал: у протоки встретил надысь, а поздоровкаться не смог… Совестится теперь.

…кондыревское войско заскучало.

Многие, перепившись, тонули. Ещё больше – бежали обратно в русские украйны. Иные ж, перессорившись с казаками, пропадали бесследно.

Оставшиеся пропивали оружье. У ждановских пушкарей казаки исхитрились выиграть три пушки, и явились их забирать, Кондырев прогонял их самолично, грозясь повесить.

Велел каждый день, на зорьке, строить войско, перекликать поимённо. Вести строгие разбирательства утерь да побегов. Во всякое утро сия забота тянулась едва не до полудня; ополченцы томились.

Тишины на стану не было и в ночи: в одном месте пели, в другом дрались. Невесть откуда объявлялись девки с тулумбасами. Начинались плясы-балясы; только скоморохов и не хватало.

Держать совет Кондырев теперь ездил со своими полковниками в черкасский городок, до войсковой избы. Хоть с час не глядеть на войско своё.

Казаки выставляли воеводе на стол сладкое питьё в кувшинах, чашки с изюмом, разными лущёными орехами и зитинами. Кондырев мрачно косился на угощенья: как птицу потчевали.

Потом, забывшись, брал понемногу изюм, жевал.

…кивнул своему человеку, и тот разложил на столе потёртую и заляпанную, но дивную бумагу: рисованную карту Крыма. Переставили на стол два пятисвечника. Казачья старшина в удивлении сгрудилась вокруг, угадывая понемногу:

– А крымска земля-то – с рыбой схожа…

– Пасть раскрыла!

– Тут Перекоп, значит…

– А тут Керчь, и здесь мы ходим морем… узко где.

– А здесь Кафа…

– …а желал бы я знать, атаманы-казаки, – сказал Кондырев, когда старшина расселась, продолжая, впрочем, смотреть, каждый со своей стороны, на карту, – в каких краях крымской земли вы бывали уже на поисках, чего там видали, как на рать ходили. И какие грады в крымской, и в султанских прочих землях имали… Павел, тебе челом бью, – пошутил, без улыбки, Ждан.

Атаман Чесночихин скосился на карту, пожевал губами и, усмехнувшись, признал:

– Казак в голове всё носит, а в голове ж всё по-особому уложено: так, да вроде не так. Сотворить бы нам подобную, Ждан Иванович?

– Будет вам карта, атаман, – пообещал Кондырев; с Чесночихиным они сошлись.

– Тогда скажу так, – и Чесночихин на всякий случай от карты отвернулся, а Кондырев, напротив, придвинул её к себе, для чего казаки поспешно подняли чашки. – Помимо крымских городков… На Царьград ходили с черкасами, посады царьградские жгли, и всех в городе держали во страхе по нескольку дён. Разоряли гавани в Килии, Измаиле и Варне… Вглыбь крымской земли ходили многократно. Пришли раз к граду Карасу-Базар, забрали с боем. Премногому полону волю дали там, и свои корысти поимали.

Кондырев, водя пальцам по карте, и шевеля губами, нашёл Карасу-Базар.

– О том же годе ходили с черкасами на Балыклейские места… – продолжал Чесночихин.

– А сие… сие на карте Балаклава, – упёрся посиневшим ногтем в бумагу Кондырев.

– Она. Под нижней губой у рыбы… – согласился Чесночихин. – А черкасы ране, за пять лет до того похода, Балаклаву ту брали приступом, а мы в тот раз не стали, оттого что и так похватили себе ясыря.

С каждой минутой Кондырев заметно воодушевлялся: раз казаки могли творить такое на всех концах крымской земли и за её пределами – отчего б и ему не смочь.

– …в лето следующее, с черкасами соединившись, ходили мы на Керчь, – говорил, глядя куда-то вовнутрь себя, Чесночихин, – но имать её не смогли, и в отместку пограбили крымские юрты и взяли с боем немалое селение басурманское прозванием Инебала…

– Тут нету, – сказал Кондырев, шурша бумагою, с присипываньем дыша в нос, будто поднимался в гору.

– …посады же и малые селения по всем крымским берегам имали и мы, и черкасы, многократно, и многие жгли, и с моря крымскую землю ведаем всю. До Козлова доходили не раз, и там билися.

– Козлов… то Гезлёв-город… – догадался, двигая картой и глядя в неё как в раскрытый сундук с богатствами, Ждан.

– …четыре лета тому, как Осип Колуженин со товарищи пожёг много деревень опять же под Керчью. И в год прошлый, весною, наши казачки под Керчью были… – продолжал перечислять Чесночихин, – А вот конными походами не ходили мы в крымски земли, и о лутчих шляхах да сакмах надо выспрашивать вожей. В Крыму не только поля да пустоши – там и горы. Тут бы с черкесами держать совет, им в горах иной раз способней, чем на поле…

Кондырев поднял от карты тяжёлые глаза и степенно пояснил:

– О прошлом годе князья Большой и Малой Кабарды шертовали великому государю нашему Алексею Михайловичу, и теперь мы с ними в мире, и на способствование их надеемся.

Старшина переглянулась.

– Шерть – доброе дело, – сказал Чесночихин. – Да она такая: нынче – шерть, а на завтрева погладили тебя против шерсти – и нету шерти.

Кондырев догадался:

– Помню, атаманы-казаки, про ваши осады, помню… – сказал. – Договорное дело – долгое. Дикой народ – какой с него спрос.

Чесночихин, скосившись на Корнилу Ходнева, заметил:

– Средь войска донского есть и черкесы. Не дичей всех иных.

Кондырев согласно кивнул: не спорю, казаки, не спорю.

– А поделитесь, атаманы, – спросил, уводя разговор дальше, – за наш поход: как вам видится исполненье воли государевой. Затем и я открою, как мыслю. Так совместно и порешим.

– Изначала согнать ногайские улусы, – сказал Чесночихин. – Дабы сзади на нас не вдарили те ногаи. Тогда и приступать к Перекопу. Стругов у нас на всё войско нет. Дали наказ перегнать с верховых городков сколь поспеем – и всё равно не достанет. Идти придётся и конной, и плавной ратью. Так оно, даст бог, и к лутчему… Однако ж без Пожарского – никак. Малые силы у нас на такие походы.

Ждан Кондырев, слушая Чесночихина, внимательно вглядывался в карту, гоняя изюмную крошку с зуба на зуб.

XII

…Минька велел занести факел, а то стемнело уж.

Усевшись, достал из Степановой корзины яйцо.

С хрустом раздавил в беспалой руке. Наскоро очистил, скидывая скорлупу на пол. Всунул яйцо целиком в рот, смял, пучеглазясь.

– Оголодал, – пояснил, жуя.

Желток налип к зубам. Долго возил языком по дёснам – и всё поглядывал на Степана, будто готовясь сказывать сказку.

Снова порыл в корзине, ища, чего б не брезгливо было съесть.

Заревел верблюд во дворе.

Минька по-звериному вытянул голову, вслушиваясь.

– Мнится мне, иль досель слышно, как казаки вопят на колах? – спросил, досадливо моргая.

Степана захлёстывала такая злоба, что зудела и чесалась грудь.

– Всё забываю спытать, Стёпка… Давно ж не был на Руси… – встрепенулся Минька. – Казаки нынче курят кальян?.. Ты сам не хошь?.. На завтра распоряжусь? Тут есть светёлка неподалёку. Усядемся и всё рассудим… Давно уж сроки вышли, Стёпка. Послезавтра, чаю, вертается, да продлит Аллах дни его, Зульфикар-паша… – Минька перешёл на шёпот. – Как было. Ты всё не расспросишь, а зря, Стёпка… У нур-эн-дина в неделю помер толмач, застудил утробу, опух, и… Тоже был из русаков, боярский сын, башковитый. И стамбульский, и ногайский, и калмыцкий, и черкесский, и ляшский – все наречия ведал, навродь тя… И латынь ко всему. Как в одну башку столь всего понапихать – мне, Стёпка, невдомёк. А как он помер, с дюжину толмачей мы глядели, выбирая. Нур-эн-дин, слава ему, который день осержен без доброго толмача. Какие нашлись, всяк ведает другое-третье наречие, балякает так-сяк, а нам бы надо, как и допрежь – один доверенный. А такого всё нету. Да и те, что сыскались, – изначала наврут, что владеют наречьем, а как надобе балякать – едва языком ворочают, в словах блукают… В Кафу мы направили посыльных. Всех кафских жидов рыскать принудили на невольницком базаре. А и там, какой желанен, не сыскался… А ты уж тут.

Степан даже не дышал от бешенства.

– Медвежью шкуру прислал ногайский мирза. Велеть тебе занести? – предложил Минька. – Дожди пойдут скоро: выстудишься, тоже подохнешь. Тут лужи натекают такие, что невольники сидя спят, как куры, по всем темницам… Сидючи, проснёшься – а когти в ледке примерзли, как у курицы, – Минька беззвучно засмеялся, и снова полез в корзину, словно от смеха ему сразу хотелось жрать.

Степан дотянулся левой рукой и, перенеся корзину через себя, поставил с другой стороны.

– Ой, Стёпка… – будто не заметив, что корзину унесли, воскликнул Минька. – А чего у тя выпало тут… из-под затылка, вон… Никак, иконка? Откель?.. Не то сам малюешь?

Минька потянулся к Спасу.

Степан крепко хлопнул, как по мухе, Миньку по руке. Тот не удивился, а будто ждал – вмиг, тяжёлый, как плаха, оказался у Степана на груди. Жирной ногой прижал Степанову руку, другим коленом, умеючи, давил в подбородок…

…Степан отчётливо почуял, что у Миньки не хватает на душащей его руке двух пальцев, оттого стало ещё омерзительней: будто душил его и не человек вовсе, а преисподний урод…

«…а и задушит ведь…» – догадался Степан.

…уперевшись на лопатки, исхитрился вывернуться, помогая здоровой ногой, – но сделал себе ещё хуже: то он лежал теменем к стене и была надежда высвободить правую руку, а теперь, прокрутив себя по кругу, оказался у стены, почти в упор, боком.

Минька, круто пахну́в мочой, ловко пересел заново, теперь уже всей горячей задницей на грудь, сминая по-медвежьи сильной лапою Степану лицо, с хрустом – как только что яйцо чистил – сдирая кожу со щёк.

Коротко крякнув, перекинул твёрдое, как мельничный жернов, колено Степану на шею: видно, всерьёз решив его загубить.

Громко, словно сучья под колесом, захрустели позвонки.

Степан тонко засипел, будто воздух попадал к нему теперь чрез неразличимый прокол величиной с иглу.

Насколько сумел, задрал ломаную свою ногу и ударил что есть силы деревянным крепежом о стену. И тут же ещё раз!..

Деревяшка с третьего удара обломилась. Степан зацепил огрызок плашки пальцами прижатой к стене руки; втянул её в ладонь, сжал покрепче – и, толкнувшись всем телом, лопатками, совсем чуть-чуть сдвинул себя вбок – так, чтоб хватило места выпростать руку.

…и с беспощадного замаха засадил, почти воткнул ту палку Миньке за ухо…

…сразу хлынула чужая кровь на лицо: как из пробитого кувшина, много…

Руки Миньки так и оставались вжаты ему в глаза, в лоб, но больше не давили, а как бы держались за него.

Степан ещё раз ткнул со всей злобы ему палкой в затылок и, наконец, клокоча всеми внутренностями, вздохнул.

Сдирая разлапистые руки с пылающей от боли головы, свалил Миньку на бок.

Нижней губой тот рыбьим беззвучным движением словно бы ловил себя за ус; возил рукой по затылку, по шее, ища, где же ему так больно.

Глава пятая

I

Войско Семёна Романовича Пожарского добралось к середине июня, на святого Устина.

Накалилось всё вокруг так, что даже глядеть на людей и лошадей, оказавшихся посреди банного чада, было томительно. Обозы их троились в глазах: то квашнёй расползаясь, словно раздавленные солнцем, то вовсе пропадая в пыльных тягучих тучах.

И одежды их, и пушки, и хоругви – всё было в цвет пыли.

Как мельница, солнце нагоняло нового жара. Облака казались раскалёнными до белизны, а синее небесное марево – не прозрачным, а густым, как вскипячённый свинец. Степь же была жёлто-бурой, недвижимой.

Сквозь ту жару вёл Пожарский четыре тысячи астраханского ополчения и тысячу двести черкесов князя Муцала Черкесского.

– Теперь их кормить-потчевать? – ругался на валах Трифон Вяткин. – Все поиски просидим, пока расположатся да остынут в Доне!

На валах стоял Чесночихин, слушал.

– Атаман, как пойдёшь к воеводам, передай: казаки озлились! Ноне последний день казачьего терпенья был! – кричал Дронов; с лица его брызгал пот, волосы на башке свалялись. – А не передашь им – на кругу Осипа в обрат атаманом прокричим, так и знай! А то было у нас Войско Донское – а нынче мы постирухи московские!..

Никто из стоявших на валах казаков Дронову не перечил: молчали, и то молчанье было как стена за словами его.

В ночи атаман Павел Чесночихин с войсковым дьяком прибыли в русский стан. Дымящие костры выхватывали звероватые, усталые рожи. Проехали сквозь тучи комарья, домогавшего людей и лошадей, к ждановскому шатру.

…внутри раскачивались языки свечей. Стол накрыт не был.

Семён Пожарский оказался молодым, ражим, в полтора обхвата, густобровым, с курчавой бородой. Сидел боком к вошедшим в расстёгнутом кафтане, вытянув ноги в жёлтых сапогах со шпорами. На коленях расстелил кондыревскую карту.

Кондырев стоял у него за спиной. Завидев казаков, кивнул: садитесь, атаманы.

Казаки остались стоять; вышло неловко.

– Милости просим завтра на круг, князь! – сняв обоими руками шапку, с поклоном сказал войсковой дьяк. – Ждали вас гораздо! Завтра круг решит, когда войску идти сполнять волю государеву!

Пожарский задрал голову, посмотрев на Кондырева с нарочитым удивлением.

Кондырев чуть подсморщил губы: да, князь, такие нынче у нас соратники – круг у них решает дела государевы…

Ни на кого не глядя, Пожарский проговорил внятно:

– Моим людям нужда в дне. Но, возможно, и в трёх днях роздыха.

Чесночихин, рассерженный, что князь не поднялся, спросил:

– Так пока шли – не отдохнули?

Пожарский, замечательно скоро пойдя красными пятнами, растаращил наглые глаза, скосив голову, осмотрел снизу доверху Чесночихина и снова, криво ухмыляясь, перевёл взгляд на Кондырева.

Тот опять понимающе сыграл лицом: вот так, князь! а мне, думаешь, с ними легко, с разбойниками?

– Помилуйте, атаманы, что не смог подняться, – ногу на походе подвернул, – сказал князь, досадуя и на казаков, и на себя, что встреча ознаменовалась ссорой.

Свернув карту, перекинул за плечо на стол.

– Выспитесь ночь, к утру полепшеет, князь! – с поклоном сказал войсковой дьяк, и повторил приглашенье на круг.

– …Не то казаки сами всё решат, – не приняв или не поверив в княжеское объяснение, сказал Чесночихин. – Без вашей милости, бояре. Негоже получится. И нам будет совестно, и вам тоскливо.

В шатре стало тихо.

Над шатром гудели комариные облака.

Где-то пронзительно засвистели.

– Прогони их, Ждан… – попросил Пожарский устало.

Вечер был тягостный.

Конным, в свете факелов, Пожарский доехал к самому Дону.

Сладостно порыкивая, громко хлопая себя по белому телу, искупался.

Заметно хромая, вылез.

Принял на плечи большое шёлковое покрывало. Позволил себя отереть служкам, громко сморкаясь при том в ноги.

Вернулся к стану в кафтане на голое тело.

Заходя в шатёр Ждана, ударил себя по щеке и оглядел сырую ладонь в кровавых пятнах.

Теперь стол накрыли.

Пожарский, поискав, выхватил баранью кость пожирней, впился зубами; на мокрую бороду брызнул жир.

– Сам всё видел, князь, сам всё видишь… – заговорил Ждан. – Войско моё на треть разбежалось, на треть лежит больное. И с твоим будет то ж. Тянуть нельзя. Можно, князь, осердиться на казаков и пойти в Крым без них, да тебе ль не знать: наши с тобой воинники – казакам не чета. Навоюют они нам с тобой такую беду, что из Крыма придётся, прости Господи, бежать.

– Что ты такое несёшь, Жданушко, – лениво вставил слово поперёк Пожарский, не переставая жевать, хотя видно было, что и сам знает: перечить тут нечему.

– Ногаи и крымские люди на Русию ходят по три раза в год, – упрямо продолжал выговаривать много раз обдуманное Кондырев. – Они каждую сакму наизусть помнят, все переходы, все перелазы. Ведают, где утаиться и откуда первослепо появиться. А наши воинники крымской земли досель в глаза не видали. Одно пораженье нам – и всё перепутается, войско рассыплется, позор будет… Нельзя без казаков, Семён… Осип, прозваньем Колуженин, бывший атаман их, как мы пришли сюда, переча мне, свёл своих казаков к Азову. Четыре ночи их не было – вернулись все живые, а сами погромили великий караван, шедший с Крыма до Азова, дувана привезли – полны струги, полона множество. Мои воинники от зависти волками воют. А суметь ли им так же, моим-то?

Пожарский безжалостно к своим зубам хрустел костью и сплёвывал в поднос, положенный на колени. Крутил, глотая, головой. Тут же брался за новую кость. Баранину не закусывал ни лепёшками, ни зеленью.

– А рыбки-то нет? – спросил вдруг, кинув недоглоданное ребро на поднос. – Всю чёртову дорогу баранину жрали…

– Да вот же ж, – сказал Ждан, и переставил свечу на столе.

– …атаманы-то… Почивать пошли? – спросил Пожарский, придвигая себе осетра.

– Донесли: караулы проверяют, – ответил Ждан. – Павел, да Осип тот с ним…

…уже в ночи снова послали за Чесночихиным и Колужениным. Велели передать от князя, что кланяется, просит не сердиться и впопыхах запамятовал вручить добрым атаманам заготовленные подарки.

Ожидая, Пожарский едва раздирал глаза.

Вышел, опираясь на стременного, из шатра.

Скинул кафтан, склонился: вылили ведро воды на голову.

Вернулся и, отекая, выпил чарку хлебного вина.

Закусывать не стал.

Уселся, подрагивая плечами, дышал через нос. Несколько раз икнул так сильно, словно его ударяли валенком в грудь.

Раздался топот: прибыли атаманы скоро, не привередничали.

На сей раз, опершись на ножны, Пожарский, кряхтя, встал.

Спешно внесли невысокий столик, крытый дорогой скатертью. Выложили на него два пистоля – не слишком изукрашенные, но даже по запаху было слышно: новинные, ничьей рукой не пахнут.

– Тульские оружейники, мастера… – кивнул князь, в глаза гостям не глядя. – Примите, атаманы… Присяду, казаки, пухнет нога…

Поднесли атаманам по чаше. Усадили их за стол.

– Осип… – начал Кондырев, видя, что к угощеньям те не притрагиваются. – Павлу, как он атаман ныне, не мочно, – а ты, чаем с князем, сумеешь.

Колуженин вскинул удивлённый взгляд на Ждана.

– Надобно, чтоб уговорил ты круг казачий, – твёрдо сказал Ждан.

– На что ж, государь мой, уговорил? – спросил Осип.

– Осип, должник буду, – сказал Кондырев, глядя на лобные морщины Колуженина и всё дивясь, как же так вышло, что они у него вверх, а не поперёк. – Упросить на то, чтоб казаки исполнили волю батюшки царя нашего, и с полками московскими двинули на Крым.

– Казаку надобно дать провопиться, – сказал Чесночихин. – Кругу б не перечить, когда кипит. Пусть перекипит!

– Казак не жёнка, не конь, его за гриву не возьмёшь, – добавил Осип без вызова.

Пожарский переводил тяжёлый взгляд с одного атамана на второго.

– Казаками править – как пожаром в поле, – пояснил Павел. – То, князь, не крепостные людишки. На казаков никакой крепости нету.

Пожарский безжалостно вытер кулаком губы и заключил, глядя мимо всех в тёмный угол шатра:

– И правда утомился я, атаманы… Не пойму, что и говорят теперь казаки… Ты царёву грамоту читал им, Ждан?

Кондырев только вздохнул.

– Как во сне всё, – сказал Пожарский. – Улягусь я. Сил нет.

Круг был предгрозовой: безмолвный, мрачнеющий.

Пожарский явился с астраханскими стрельцами, и черкесами князя Муцала, и самим Муцалом. Было их всех три десятка.

Бритые наголо черкесы были обвешаны оружием так, что рябило в глазах.

Казаки ухмылялись.

Пожарский оглядывал разбойные, одна другой дичей, рожи. В перекрестье казачьих глаз, с бесстрашной ленцой размышлял он, что многие тут по всей Руси ищутся, как тати и душегубцы, и место им – на колу да на виселице. Но поди ж ты: государь им грамоты шлёт, а они поперечат.

Пожарский привык повелевать – тут же, чтоб не запороть дело, следовало ладить. Он томился.

…заговорил Ждан.

– Как и обещано было, явилась к нам рать астраханская и черкесская!.. И ныне нас – вдвое боле!..

Лохматый казак в первых рядах, не стесняясь воевод, засмеялся. То был Дронов.

– Пришло вдвое боле, за тое время вдвое боле сошло… – сказал он негромко, пихнув плечо Кочнева.

– И атаманы-казаки ведают про государево веленье идти воевать Крым! – напомнил Ждан. – А крепость азовскую государь наш батюшка не велел ни имать, ни беспокоить.

…он и не ждал, что вмиг подымется такой дикий ор: будто камни побежали вперегонки по другим камням. Бранясь и свирепствуя, казаки вздымали руки, кривили лица; казалось, толкни их в спину – и порвут гостей.

Астраханские стрельцы, выпучив очи, озирались, вжимая в бердыши побелевшие пальцы.

Черкесы вытянули лица свои, расхорохорив незримые перья, и стали, как один, похожи на беркутов.

Пожарский невольно отёр лицо и удивлённо заметил – рука суха, чиста. Ни ветра, ни пыли нет – а блазнилось, что пыль всюду метётся с того казачьего крика.

– Мы на Крым уйдём, а с Азова вдарят по нашим городкам! – выкрикивали взъярившиеся казаки.

– Тот Азов поперёк горла нам!

– Снести проклятый!

– Азов с вашим войском воевать мочно! Крым – не мочно!

– Порушить Азов – да хоть на Царьград апосля!

– Бабы там да детки в полону! А мы на Крым попрёмся! – изгибаясь, как цепная собака, кричал Дронов.

Пахло едким по́том и злобой; от круга шёл тугой, как из кузнечного горна, жар.

…наконец, большинство голосов смолкли.

Теперь раздавались с разных сторон отдельные. Кричали с ехидцей, без уваженья, напористо:

– До Азова и щиты, и орудия, и лествицы, и градоимательные хитрости доставить – враз. А в крымские земли всё волочить – каково?

– Ежли через весь Крым брести, потеряем с излишком, а дуван будет малый!

– Чего б ни навоевали в Крыму, возвращаться всё одно придётся через Азов. Там нас и встретят!

– Сызначала Азов! Крым дождёт! Апосля, когда захотим! Пока не желает казачество! Нету нам указа!

…выждав, говорил Осип.

Круг, глядя на него, совсем поугомонился.

Кондырев, опасаясь очередного подвоха, тянул, выворачивал шею, словно ему стал мал ворот.

– …мыслю так, браты-казаки! – скрипел Осип. – Раз государь-батюшка повелел нам воевать Крым, то мы государева слова не ослушаемся… – он оглядел навострившийся круг, – ежели сначала побьём крымское войско, кое идёт к Азову.

– А как войско то побьём… там и Азов заберём… – протянул Дронов.

– …а как войско побьём, то исполним волю государеву и двинем на Крым! – не внял подсказке Колуженин.

Стало ещё тише. Отчётливо раздалось долгое мычанье коровы.

– А ты, Осип, с боярами не сговорился? – хрипло крикнули из задних рядов.

Осип, хмурясь, вгляделся, но не узнал, кто кричал.

Кондырев тоже по привычке вглядывался, но ему тем более не ведомы были местные крикуны.

Один Пожарский даже не смотрел на круг, а молился про себя. Княжья воля тут силы не имела.

– Опечалил ты нас, Осип! – почти пропел Дронов.

…и снова хлынул крик.

– Азов поначалу! – опять раздавалось со всех концов.

– Азов воевать!

– Крушить город азовский волим!

…переменчивое казацкое море пенилось, хлестало во все стороны…

– Послухайте меня! Послу-ухайте меня, браты! – лязгая невозможным голосом своим, от которого у Пожарского в ухе зудело, кричал Осип.

Дождавшись хоть какого-то покоя, убеждённо, чуть торопясь, продолжал:

– Государевы послы, браты-казаки, ноне в Царьграде у турского султана! И как узнает турский султан, что мы к Азову приступили, может с теми послами случиться беда. Из Царьграда не отпустят их, а то и казнят. Годно ли то, казаки? Надобно ли нам такое?

По лицу Осипа струился пот, и все морщины во лбу его были влажны.

– А то, что в Азове – четыре тысячи полона, годно? – не унимался Дронов.

Осип недвижимо глядел поверх казачьих голов, видя так словно бы всех сразу.

– О чём тайно сговорились в ночи? – кричали из круга. – Что от честных казаков таят-скрывают воеводы?

– Казачьи законы бояре рушат! – голосили с другого края. – Тайные от круга разговоры ведутся! Так не деится на Дону!

Сырые лобные морщины Осипа казались глубокими, как прорезанные в кости. Багровея жилами на висках, из последних сил пытался он взять своё:

– Казаки! Браты! Не станем наперёд гадать! Пойдём бить крымчаков и ногаев под Азов и в поле – отмстим за зимнюю осаду, а дале заново круг соберём!

…пошёл ругливый разнобой.

Круг и не смотрел уже на атаманов; казаки лаялись меж собою.

Черкесы сгрудились вкруг своего Муцала. Стрельцы, блудя очами и ожидая подвоха, – за могучими плечами Пожарского.

Ждан не замечал, что и у него с головы непрестанными струйками бежит тёмный пот, словно под шапкой надел он себе на голову половину спелого арбуза.

…с утра всё покатилось ещё резвей.

Пившие всю ночь казаки как взбеленились.

Заводилами выступали беспокойник Дронов да Олексеев Пахом, во хмелю становившийся красноречивым и настырным. Аляной, Вяткин, Кочнев тоже были тут.

Стабунились возле кабака. Подошли и старики; дед Ларион – среди них.

– Нехай Азов – турский город! – кричал, дыша тяжким перегаром, Пахом Олексеев. – Крымских людей там не мене, чем турских, а шкоты азовские – ничем с крымскими не различны! То же воровство! Та же пагуба! Что азовцы, что крымчаки, что турки – всё супостаты, враги рода казачьего, всего люда православного. То бояре наплели государю обходить Азов стороной, чтоб султана не злить!

Поп Куприян, разгоняя себя широкими рукавами рясы, то почти приближался к хмельной толпе, то, заслышав имя государево, отмахивал руками саженей десять в обрат. Стоял поодаль, по-кочетиному поводя головой, глядя на казаков одним глазом и топорща темнеющую на жаре бороду.

Иван со Степаном прибились к сварливцам. Заражались ядрёным, яростным пылом.

– Как с Москвы боярам разглядеть всё? – кричал, будто отхаркивался, озирая казаков, всклокоченный Дронов. – Азов с Дона казакам лутче всех видно! Азов торчит нам, как больное бельмо! Надобно сбить азовцев с Дона, а не то в зиму опять придётся кобылятину жрать!

…вздымались руки, топорщились корявые персты, доя воздух…

– Нехай Ждан покажет тую грамотку, кем она писана! – орали.

…взъярённое посольство явилось до куреней Осипа да Чесночихина Павла, живших друг напротив друга.

– Выходи́те, атаманы, слухать казаков! – закричали.

Куры, спавшие в пыли, поразбежались.

– Покажитесь, шишиморы! Сколь можно мёды со дворяны хлебать!

Во мрелой духоте человечья злоба остро слышалась на нюх.

С база чесночихинского куреня выглянул, тараща косые глаза, служка-татарин.

– На стану бачка Павел! – прокричал, враз посыревший от страха, как мясо.

– Так, значится! Опять сговариваются втайне! – заревели казаки.

Посыпалась матерная брань-перебрань.

…Осип, заслышав шум, вышел на крыльцо. Толпа попылила к нему.

Был при сабле, без пистолей.

В окошко смотрела его жена, обняв малое дитё.

– Сбираться, говорите, браты? – спросил Осип мрачно, стирая мошек, липших к лицу. – Али я сам на кругу не говорил, что идём к Азову?

– Не к Азову, Осип! А на Азов – воевать город! – указывал снизу Дронов. – И дружкам твоим боярам передай нашу волю: пусть сбирают за нами войско своё! А то мы их сгоним со стану, дармоедов!

– Так, Яшка! Верно!

– Боярам моё слово не указ, казаки! – отвечал Осип. – А сам я собран давно.

– Ждём тебя на круг, Осип! – зло велел Кочнев.

– Слухайте круг, атаманы! – кричали ему из толпы. – А то другим атаманить придёт черёд!

– На круг, так на круг, – сказал Осип.

…он вернулся в курень, оставив дверь раскрытой.

Жена пропала в окошке. Задёрнулись, одна за другой, занавески.

…полетели по городку вестовые: созывать круг.

Самые говорливые никак не расходились, тем более, что до майдана отсюда было пройти близко – три землянки миновать да два куреня.

Потянули из ближайшего колодца ведро: наорались до сипоты, да и не спали, а уж сколько выпили за ночь!..

Окунали по очереди горячие лица в студёную воду. Зачёрпывали из ведра шишковатыми, окаменелыми до черноты руками, шумно умывались. Снова оттуда же пили. Никто друг другом не гребовал.

– …Аку-у-уля!.. а вы пошто всё, как молодики, тут стоитя? – заметил братьев Разиных Аляной. – …нынче все прежние круги отменилися. Старики ж, не слыхали разве, велели всем заявляться на круг, и тумам тож!..

Братья переглянулись.

Степан, не сдержав радости, засмеялся.

Русский стан затих. Опасались, что казаки пойдут не в Азов, а к ним.

У воеводовых шатров выставили втрое больший стрелецкий наряд. Подтащили туда ж четыре малых пушечки.

К берегу русские воинники не выходили вовсе. На ловлю рыбную и гульбу никого со стану не выпустили.

…в разгар круга со стана вернулись казачьи вестовые.

– …боярин Кондырев матерно погнал наше казацкое посольство! – оповещал дьяк. – Слушать наших речей не пожелал! Ушёл к себе в шатёр! Князь же Пожарский сказал нам, что государеву слову не вправе идти поперёк, однако ж и совестить не стал нас!..

– И тебя Бог простит, князь! – скалясь, орали казаки.

– Однако ж, прознав о том, что мы идём походом, многие астраханские стрельцы сбираются с нами! – продолжал вестовой. – И вольные люди кондыревские просятся до нас. Молят славное казачество принять их!

Казаки радовались, как во хмелю. От каждого шёл банный дух. Улыбки были маслены. Хорохорились:

– Пусть попомнят воеводы волю казацкую!

– Казака не запрячь болярину!

– Пришли с войском, в Москву налегке возвернутся!

…гогот раскатывался то в одной стороне, то в другой.

Иван со Степаном молча озирались, хотя подмывало кричать да яриться.

Атаман Чесночихин, сняв шапку, невозмутимый, выспрашивал:

– Берём ли стрельцов астраханских и вольных людей, браты-казаки? Делим ли на них отныне государево жалованье? Дуваним ли с ними, как с братами-казаками, всё добытое?

– Берём, Павел!

– Делим!

– Дуваним!

– Под Азовом оказачатся все!

Солнце светило нещадным прямым светом.

Багровели щёки, уши. С бровей и бород текло.

…всё шло споро, с разгона, как с горки.

Ни Чесночихин, ни Колуженин, ни иная старшина не перечили кругу ни в чём.

У Степана сабля была черкесская – Корнила, крёстный, подарил. У Ивана – османская булатная, отец принёс с Азова.

Турецкие сабли ценились дороже черкесских, оттого что первые надо было добывать. Османские купцы не торговали своим оружьем, черкесские ж всегда были на торгу. Но сабля крёстного была дюже добра, Степан с ней сладился.

Иван носил саблю по-турецки – за поясом; клинок у него всегда был чуть обнажён. Степан же носил по-персидски: на кожаном ремешке.

…на столе остывали варёная курятина и куриная похлёбка, наполняя весь курень зазывным, мягким духом.

Степан уселся за стол, но есть не мог. Глядел то на Матрёну, суетившуюся у печи, то на тонкошеего Якушку.

В душе его плыли звоны.

Иван, проходя мимо, ухватил кусок варёной курицы, впихнул, задрав подбородок, в рот.

Степан подмигнул Якушке и пошёл вослед за братом из куреня.

…от обилия звёзд защекотило в глазах.

У ворот Мевлюдка держал за узды двух светло-рыжих белоногих кобылиц.

Иван, спускаясь по лестнице, дожёвывал, и мычал то ли молитву, то ли побаску. Дважды останавливался: как чего забыл. Степан утыкался в его спину, молча дожидаясь.

В курень старший брат возвращаться не стал.

Выезжая, Иван крикнул Мевлюду на завтра отдать стухшую рыбу из ледника курям.

…на бестревожный звук голосов выехали к майданной площади. Сладко пахло сыростью, хотя дождя нынче не было. Трещали многие факелы.

Казаки негромко переговаривались, изредка, будто не желая разбудить кого-то, смеялись.

Поодаль стояли матери, жёны, дочери. Огненные языки выхватывали их тревожные лица.

…в кисельном, густом воздухе Степан выглядел среди казачек Грину. Показалось: смотрит на него.

Устиньи не было. Все знали: который день, впав в распутство, ночует Устинья на русском стану.

Бабка Черноярца вела проулком деда Лариона. Завидев казаков, он её отпихнул, пошёл, вгоняя ясеневый посох в песок, сам. Бабка семенила рядом и поминутно придерживала его за рукав.

К старшему внуку – молитвеннику и постнику Ивану Черноярцу – дед не подходил, встав, как гусь, одиноко, с краю казачьей толпы. Поводил носом, считая казаков и оглядывая их снаряженье.

Степан подошёл, поклонился.

– Здорово, дедушка Ларион, – сказал. – Стёпка я, Разина сын.

– Вижу и сам… – ответил тот недовольно, и скосился на Степана, вглядываясь в него; наконец, разглядел. – Собрался, Стёпка?.. Провожаем и мы… Боюсь помереть – и не спознать, в чьих руках азовска крепость: в казачьих ли, в поганых… Дойдут ли когда казаченьки до Бахчисарая-города… А то и до Перекопа лишь…

Мимо проехал, держа факел, сотник Ермолай Кочнев с пищалью за спиной. Дед Ларион подслеповато проследил за всадником.

– …когда пришёл в казаки… – сказал, беззубо жуя, – …почитай, все имели саадаки. Двадцать стрел в колчане: томары, койдалики… А на конную сечу и доспех был – бехтерцы, шеломы. А нынче, гляжу, и нет почти саадаков… Бывали у нас сечи, где сражалися копейным ломлением; грохотало – на три версты слыхать: копьё о щит… А ноне – вовсе без щитов… Щитом тем от пушечного боя не убережёшься. Пушечек-то сколь у нас? – спросил дед, хотя про всё ведал сам.

– На стругах все пушечки, дедка, – ответил Степан.

– На стружках стоят… Малые пушечки. А крепость великая… Век на память: в Москве-граде, видал… мастер Чохов был такой… отлил пушку, где мы в картишки играли втроём внутри… Такие пушки были…

– Дедка, да ну?

– Втроём, глаголю тебе! – строго повторил дед и глянул на Степана злым птичьим глазом.

…зашумели приказ.

Казаки зашевелились, строясь.

Дед Ларион закрестился:

– …во славу Богородицы Пресвятой…

…вдоль казачьих рядов дьяк Анкидин нёс икону Божьей Матери. Поп Куприян, шедший вослед, обдавал казаков кропилом.

…побив два татарских дозора, третий же упустив, явились у Азова на зорьке сутки спустя.

Азовские рыбаки, завидев казаков, погребли вниз.

Пришедшие речным путём казаки скоро нагнали их. Иных сразу порубав и порезав, покидали в воду. Другие кинулись в реку, надеясь уплыть, – тех постреляли.

…не мешкая, пошли на валы.

Иван и Степан, бежавшие вослед первым рубакам, заставали уже порубанных татар, перепрыгивая через тёплые ещё, бьющиеся по-рыбьи тела.

Били всех, кто попадался на пути, – и мужей, и жёнок.

…земляные валы взяли жарким наскоком, не мешкая.

Скатились с валов в земляной город.

В глинобитных домах и землянках неистово надрывались детские голоса.

Утренний запах крови смешивался с восходным солнцем. День обещал быть жарчайшим.

…скоро миновав улочки земляного городка, оказались у рва с палисадом – частоколом из острых кольев на дне.

За стенами каменного четырёхугольника азовской крепости вопили трубы, стучали барабаны, ржали лошади.

Не взирая на то, что земляной городок был полон чёрного азовского люда, – со стен натужно, с жутким, словно лопались колокола, грохотом загремели пушки.

Ударил в уши ужасающий свист картечи и ядер, от которого на затылке зашевелились волосы.

…земля, перекувырнувшись, стала пред глазами дыбом…

Стены окутались чёрным дымом.

Дым полез в небо, закутывая вскипающее солнце.

…казак, бежавший впереди Степана, пал на колени и срыгнул в песок будто бы сгусток чёрной крови, твёрдый, как обрубок змеи. Пал над тем сгустком на четвереньки и стал глядеть, будто собираясь его сожрать заново.

…посреди пути лежал на спине умирающий татарин, прижав к животу босые, чёрные ноги и задрав их так, как бабы задирают, блудя…

…и пошла пальба. Пушечный огонь кидался в стороны, как цепная собака.

С азовских стен разносили свои же посады, сметая дома, землянки, сараи, руша, сжигая вишнёвые, яблоневые, грушевые сады.

Орал и метался скот. Летала в чёрных облаках птица. Лужи крови были полны влипших перьев.

Побитые пушечным огнём казаки лежали вперемешку с азовской татарвой.

…прокричали приказ на отход.

Иван, забросив на спину, бегом потащил казака с оторванной до колена ногою. Тот кричал Ивану в самое ухо.

Степан подбежал к тому, кто срыгнул твёрдую кровь, завалил набок, но тот был уже мёртв.

Побежал сквозь едкий дым на крик – едва не потоптал другого, ползущего на руках, пораненного.

Подхватил его – и только поднимая, заметил гроздь грязных кишок, свисающую с его утробы до колен.

– Да етить твою! – выругался, не зная, как и быть.

Раненый влажно хлопал губами. В каждой руке его было по горсти чёрной земли.

Перевернул, схватил под мышки, поволок, двигаясь задом. Раз упал, два…

Догадался: схватил казака за шиворот одной рукою, потащил так.

…заметил, что не пойми когда весь уже окровавился – и шаровары, и сапоги. И руки липли от крови, и щёки, и глаза подсыхали коркой.

…дотянул до лекарей, тут же перевязывавших покалеченных и простреленных.

Истошно пахло кровью. Жара нарастала. Дышалось, как в закрытом казане.

…тех, что с расколотыми головами и выломанными грудинами, даже и не трогали: вперившись в появившееся из-за сползшей чёрной тучи солнце и скалясь, казаки доходили.

Оглянувшись, увидел: и его раненый – уже мёртв.

…ни в чём не отчаявшись, казаки, перекрикиваясь, кружили, будто и не видя повсеместной смерти.

Голутва тащила дюжину заготовленных туров.

– Берись! Берись! Берись! – кричал Корнила, толкая десятников.

Ухватив один из туров, Иван со Степаном и другие казаки кинулись обратно в дым, как бросаются в воду.

…сквозь огнь и грохот тащили тур к самым стенам.

«На смерть же! На саму смерть бегу!» – без страха мелькнуло в Степановой голове.

Впереди тур тащили Аляной и Вяткин – пот летел с них так обильно, будто они бежали сквозь горячий дождь.

…раздался взрыв – и другой, позади их, тур, разорвало, как корзину, взметнув драные обломки плетней.

– Тяни-и-и! – рычал Вяткин. – Тяни-и-и!..

…останавливаться, оглядываться было неможно.

За спинами страшной матерной бранью орали побитые казаки.

…в один смертный разбег дотянули тур до самого крепостного рва.

Дымящиеся от бега, злобы, надрыва, закатывались внутрь. Все были будто намыленные.

Попадав на колени, во всю мочь дышали и отхаркивались…

…казаков, тащивших тур вослед за ними, разметало во все стороны.

Один из них, покричав, смолк.

Другой был ещё жив. Скобля землю пальцами, старательно, сосредоточенно, как ещё не умеющее ходить дитя, волочил себя, причём и не к стене, и не прочь от неё, а вдоль. За ним тянулся чёрный, влажный след.

Иван, выглядывая из тура, хотел было кинуться ему на помощь, но тут же с азовских стен поуродованному казаку влетел в ухо пищальный заряд.

…всё содержимое головы выплюнуло на траву.

…над азовскими стенами виднелись пики с флажками. Торчало пушечное жерло.

Вздрогнув, пушка сплёвывала пламя. Заряд пролетал над турами.

В туры, стоящие под самыми стенами, пушки бить не могли.

В них пробовали метать со стен гранаты, но те, не долетая, разрывались без вреда.

Изредка по туру били с мушкетов – и то без толку: заряд не пробивал защитных, в несколько слоёв, плетней.

Тур был весь истыкан стрелами.

Аляной свистом передразнивал разлёт ядер. Не пойми откуда взятую, ел вишню, сплёвывая косточки под ноги. Липкие руки не отирал.

…по азовской стене к угловой башне пробегали янычары в красных ускюфьях на головах. Там, должно быть, сидел их начальник – янычарский ага, а то и сам субаши, явившийся осмотреть казачий лагерь, расползавшийся под городом.

Были различимы свисавшие слева янычарские луки, колчаны, лёгкие кольчуги, полушлемы, усы.

…солнце начинало мягкое, масленое схождение.

Казаки в тылах, ставя подле Дона стан, уже дымили кострами. Ветер задувал в азовскую сторону. Пахло пшённой кашей.

Степан сидел у бойницы тура с заряженной пищалью. Оперенье воткнувшейся в край бойницы стрелы играло на ветерке.

– Чего пришёл, казак? – кричал по-русски голосистый янычар со стен. – Калмык жёнку в аркан поймал!

С другого тура, где были Будан со товарищи, тут же ударили с пищали. Брызнули осколки стенного камня.

Кричавший пропал, и почти сразу же высунулся из соседней бойницы.

– Твоя жёнка тут! – закричал. – Янычаровы сапоги мыла с утра!

– Ты сам жена своему ага! – проорал Жучёнков из другого тура. – Не ты ли и мыл сапоги ему?

Казаки в его туре захохотали.

– Есаулом кто у вас, казачки? – прокричал, не таясь выстрела, янычар; виднелся его пшеничный ус. – Нехай голос подаст!

– Баба Параска есаул! Ждёт тебя на бережку, выблядка чалматого! – отвечал Жучёнков.

…переругивались до вечера.

Будан поранил одного янычара.

Казаку в Будановом туре пробила стрела щеки насквозь. Будан сломил ту стрелу с двух сторон.

Высунувшись на четвереньках из тура, казак сплёвывал кровь вперемешку с зубами. Его затянули обратно. Перевязали лицо. Казака била крупная подеруха.

…уже стемнело, когда со стен полетели горящие плетёные шары.

Треснув и сразу обдав жаром, шар рухнул на крышу тура, где сидели Разины.

– Да бля! – клюнул головою Иван и сразу задрал подбородок, глядя в плетёные потолки; оттуда уже струился дым.

– Подымай! Подымай! Заваливай! – заорал Вяткин.

Кинулись в один бок тура, заваливая его на бок. Шар никак не сползал.

Аляной, выскочив, сбил с нескольких ударов его бердышом. По нему непрестанно били с луков – но за дымом толком не видели, куда.

Подняв тур на плечах, не вылезая из него, перетащили в сторону.

Надышались дымом. Лица у всех стали вовсе чёрны.

…с той стороны азовских стен однообразно, как живая, вскрикивала пила. Пахло горячей смолой. Громыхали чаны.

…снова, в запахах гари, били из пищалей по стенам.

– Агубек! – сипло кричал Аляной, выстрелив. – Слышь?.. Скажи, попал, нет?.. А?.. Похвались, куда попал!..

…в насквозь мокрой рубахе, весь в ссадинах и синяках, Степан, сменённый братом, сжевал кусок вяленой конины с луком, завалился на бок и сразу, впервые за два дня, заснул.

…в ночи стало так тихо, что с азовской стены, возвышавшейся над ними, донёсся храп.

– Агубек! – негромко позвал Аляной; ему не отозвались, но он знал, что слышим. – Толкни своего янычанина! Пусть на другой бок ляжет… Кабы он один был тут… Всё ж люди вокруг!..

…когда Степана растолкали, в первый миг показалось, что тьма вокруг гуще, чем была под веками.

Стоял самый чёрный час ночи. Окованок затянуло в небесную топь.

– Стёп, уходим, – повторил несколько раз Иван. – Всё…

Степан ощутил голод, сердцебиенье, силу.

Глаза его скоро свыклись и увидели всё.

…поволокли туры в обратную сторону.

Несколько раз натыкались на побитых казаков, пролежавших весь день. На окоченевших телах спали жирные мухи. Нехотя взлетали.

…на стенах закричали.

Разбежались из башен лохматые факелы.

Вспыхнул в ночи пушечный выстрел.

Бежавшие заранее подгадали, куда будут бить.

…миновав те полверсты, где ещё могли достать, казаки сбрасывали туры, вываливаясь из них как из черепашьих яиц.

…не обменявшись ни словом, даже не оглядываясь на стены, братья Разины разделись на берегу донага и одновременно бросились в Дон.

После нескольких нырков, сквозь запахи гари, пороха, камня, – наконец, потянуло ночной степью: полынью, ковылём.

…насколько мог долго, в блаженстве, Степан застывал под водой, нагребая камни на дне и удерживая себя за них, чтоб не унесло теченьем.

Выныривая, ещё с-под воды различал, как со стен Азова бросают огненные шары, выглядывая, остались ли ещё казачьи туры.

…уже светало, когда наскоро, не сплёвывая тонких костей, братья поели пшённую кашу с гусятиной, утятиной, другой степной птицей, набитой кашеварами.

– …сбор скоро будет… – сказал Иван, кивая на лагерь; он с усилием жевал, высоко поднимая то одну, то другую бровь.

В темноте Иван был совсем похож на османа.

– У Еи-речки, сказывают, кочует мурза Шатемир со своим улусом. Ясырь татарский открылся – коих поимали утрось в земляном городке… За улусом идём… Пожарский-князь тож полки свои пригнал…

Степан облизал пальцы. Склонил голову, яростно расчесал свои густые мокрые волосы обеими руками.

…улусный табор Шатемира выследили к следующей ночи.

Ногайский табор стоял бестрепетно, ничего не ожидая.

Казаки лежали вповалку в балке, дожидаясь возвращения разведки: ходили Аляной, Вяткин, Дронов, Кочнев.

Они вернулись спустя час, приведя чужих коней.

…успевших заснуть – подняли. Как мороки, покидали казаки балку. В лунном свете полукругом с подветренной стороны окружали улус. Луна была красной, будто отражала пожар.

Осип Колуженин трижды прокричал сизоворонком:

– Ра-рак! Чак! Р-рэк!

…разом, пешими, пошли к табору.

Братья Разины вместе со всеми плыли сквозь степное разнотравье. Степан иногда касался побегов ладонью, щекоча себя.

Никто не произносил ни слова.

Стоял шелест, словно разом взлетели тьмы насекомых, трепеща несчётными крылами.

Табор был едва различим, но уже слышался запах навоза, кож, басты, боламыка.

…залаяли собаки. Заблеяли, отзываясь на лай, бараны.

Казаки с шага перешли на бег, исступлённо разгоняясь, словно готовясь пасть с обрыва.

Собаки сквозь травы неслись им навстречу.

Раздался первый смертельный визг пса.

Глаза различали сгущённые пятна кибиток.

Сабли вылетали, лязгая, из ножен.

…словно бы очнувшись, Степан услышал, как шелест бесчисленных крыльев насекомых сменил тысячеголосый, в клубок скрученный, сотрясающий небо и пронзающий степь вопль скота и людей.

Зачиналась ночная резня.

II

Засветло вывели во двор.

Было пасмурно, но ещё тепло. Сад облетал.

Бесстрастный Дамат накинул Степану петлю на шею.

Степан поискал глазами виселицу.

«Так, что ли, удавит?» – подумал без удивленья.

Абидка вышел из дверей темницы, пропуская во двор ещё шестерых невольников. По виду: трое цыган, один, должно быть, черкес и двое, похоже, армян. Все нестарые.

Цыгане, сверкая белками, тут же засвистели коням, пьющим у фонтана. Черкес смотрел под ноги, ко всему безучастный. Тонкошеие жгучеволосые армяне – кажется, братья, – вытягивая шеи, озирались.

Всех шестерых Абидка повязал на одну верёвку со Степаном.

Дамат стоял рядом, качая кольцом в ухе.

Другой верёвкой Абид связал всем руки.

Самый шумный из цыган ругался:

– Э! Дукхал! Со кэрэс?.. Пхагэл тут дэвэл! (Э! Болит! Что делаешь? Сломай тебя бог! – цыганский.)

Дамат коротко ткнул ему в бок, чтоб заткнулся. Тот, от несильного, казалось бы, тычка рухнул на колено. Верёвка на шее его натянулась. Он захрипел. Двое других цыган неловко поднимали дружка, помогая ему плечами, шёпотной скороговоркой уговаривая на своём языке. Зажали промеж собой. Едва раздышавшись и всё ещё ловя воздух ртом, где косо виднелись чёрные зубы, он кидал яростные взгляды на Дамата. Тот был искренне равнодушен.

Распахнулась дверь в каменном здании напротив – криво втыкая посохи, вышел эмин. Требуха его щёк тряслась, пока он спускался по ступенькам. Редкие волосы жёстко торчали из подбородка, из шеи.

Вослед за ним, приседая и кланяясь, спешил служка.

Безо всяких слов эмин одним из посохов ударил ближнего к нему, не битого цыгана. Тот ошарашенно развернулся.

Уперевшись посохами в подмышки, эмин прихватил цыгана за ворот, другой рукою взял за лицо, помял. Поднял верхнюю губу. Провёл большим пальцем по зубам. Подёргал за уши. Впился гусиным щипком в бок.

Повторил то же с каждым из цыган.

…Степана долго, словно забывшись, охлопывал по спине, по заду, и всё сильней, всё сильней. Стражники невозмутимо наблюдали.

…не глядя на стоящего за плечом служку, эмин назвал по-турецки каждому рабу цену.

Разин услышал, что он втрое дороже остальных.

Их вывели за ворота и бегом погнали по утреннему Азову.

Абидка, конным, ехал впереди, Дамат – позади, на могучем рыжем, с короткой спиной и чуть опущенным крупом, коне.

Нехотя взлетела с дороги крупная, головастая ворона. Тут же опустилась и, как бы издеваясь, просеменила следом.

Цыгане, тяжело дыша, и порываясь оглянуться на неё, дробно засмеялись.

Степан радовался бегу, как забытой забаве.

Косился на алую верхушку минарета.

…подле глиняного дома татарская бабка чистила яблоки; у её ног лежала гора кожуры.

Знакомый уже Степану кафеджи открывал кофейню.

Из греческой пекарни замечательно пахну́ло хлебом.

Навстречу, оттеснив татарскую стражу и едва не стоптав невольников, проехали трое конных янычар во всеоружии.

…рынок был обнесён каменной стеной в полтора человека ростом.

Возле ворот был деревянный загон без крыши – их ввели туда.

Посреди будто для скота выстроенного, вытоптанного босыми ногами загона стоял огромный заржавленный чан, полный воды.

Абидка развязал верёвки. Кинули в руки Степану, армянину, черкесу мочала.

– Ювулнуз, куллар! (Мойтесь, рабы! – тат.) – повелел, и бросил последнее мочало прямо в лицо тому цыгану, которого ударил Дамат.

Степан стоял нагой, на слабых ещё ногах, похудевший, и всё равно – ладно сбитый, жилистый, покрытый многими шрамами: ножевыми, сабельными, картечными.

Пришёл цирюльник – жестокобородый, с густыми кудрями, заросший волосом по самые глаза, и даже ушные раковины его курчавились.

Торопливо, кое-как, остриг всем головы и бороды.

Вынул из-за кушака, которым был повязан как сечевик, два гребня. Кинул на землю, чтоб не давать рабам в руки.

Снятое невольниками тряпьё Абидка сгрёб граблями во вчерашнее кострище.

Отвязал притороченный к седлу его коня тюк. Вывалил оттуда латаные-перелатаные штаны и рубахи. Зато, заметил Степан, стираные, невшивые.

Цыгане развеселились. Толкались, выбирая себе порты. Походя отняли у одного из армян рубаху.

Подступились и к Степану:

– Минем кулмагем! Бир, эт! (То моя рубаха! Отдай! Я её выбрал, пёс! – цыг.) – кричал самый шумный.

Степан смотрел, как дитя: улыбаясь, не двигаясь.

На цыган прикрикнул Дамат. Скалясь, те отошли.

Переодевшись, цыгане начали плескаться у чана водой.

Черкес так и оставался хмур. Взял последнее, что лежало на земле. Рубаха оказалась ему мала. Чтоб натянуть, он разодрал её почти до пупа. Рукава тоже пришлось надорвать.

…их перегнали в соседнее, тоже без крыши, помещенье со столом в углу.

На столе стоял чан с ещё тёплой и густой рыбной похлёбкой. Подле лежали три деревянных ложки.

Шумный цыган успел первым – схватил все три, раздал, скалясь, своим. Прижавшись плечами, чтоб никого не подпустить, они сразу, торопясь, начали жрать.

Подошёл Дамат, без труда, будто имея дело с малосильными чадами, забрал у двоих из цыган ложки. Одну протянул черкесу, другую – Степану.

Не меняясь в лице, Дамат легко растолкал сгрудившихся у чана цыган, тыкая их двумя лоснящимися, со старого ужа толщиной, пальцами.

Степан, наконец, вспомнил, что голоден. Встав над самим чаном, торопливо вылавливал куски сома покрупней.

…снова накинули верёвку на шеи, но уже не столь туго и коротко; рук и вовсе не вязали; повели.

У ворот, расположившись на сёдлах, янычары пили кофий.

Рынок собирался. Пахло сыростью ночного песка, вчерашним навозом, мочой.

Возле столбов, через два на третий, сидели пригнанные на продажу первыми, с виду – обвыклые к своей доле невольники. Оглядывали прибывших, будто ища знакомцев.

С другого ряда, завидев, пронзительно свистнули. Цыгане завертели головами. Степан не оглянулся.

Абидка привязал конец верёвки к столбу у деревянного нужника.

Цыгане тут же уселись на землю, набрали с земли мелких камней – и начали играть, ругаясь или радуясь так, будто и не ими торговали.

…проходили мальчишки-торговцы с лотками татарских пирогов, яблок, сушёной форели, и водоносы с бурдюками.

…повели первых невольниц.

Цыгане прекратили игру и смотрели во все глаза. Вид имели такой, будто сами скоро пойдут выбирать рабынь.

Степан сидел на песке, вытянув ноги.

Молился своим угодникам. Благодарил их за утреннюю похлёбку. Гладил колени.

Понемногу становилось теплей, люднее.

Не поднимая глаз, видел зелёные, жёлтые, червчатые сапоги, чувяки, сандали, лапти. Босые ноги очередных невольников и рабынь.

Те из рабов, которыми торговали не первый уже день, перекрикивались через ряды.

– Йона! Матей а фост вындут? Унде? Дус ла Кафа? (Йона! Матея продали? Куда? Увезли в Кафу? – молдавский.)

– Попрощь свэго пана и мне забрачь, Ерэми! (Попроси своего хозяина и меня забрать, Иеремия! – пол.)

Посреди многочисленных татарских беретов и тюрбанов мелькали чёрные шапки жидов и христиан.

Через дорожку от Степана сидел голый по пояс, бритый наголо, с белым волосом на впалой груди старик. Всё тянул невнятную хохляцкую песню, то бормоча слова, то вдруг выкрикивая:

– Наши шабли!.. заржавилы… мушкеты!.. без куркив…

Если возле его хозяина останавливались люди, старик вздымал руки, моля:

– А возьми хоть и за так! А возьми хоть и за так! Служить буду! Ще й зубы е! А то не кормит, блядина магометянская! Морит казака!

Во рту его виднелись редкие остатки поломанных зубов. Широко раскрывая пасть, старик тыкал туда скрюченным пальцем.

Иные смеялись, многие тут же уходили.

Хозяином старого хохла был низкорослый, с короткими руками ногаец.

– Сус, кул! (Молчи, раб! – ног.) – сидя на подушке, время от времени повторял он, и тягучим взглядом смотрел старику в затылок.

Хохол, тараща лишённые ресниц глаза, не оглядывался.

Сварливо кружили осенние мухи. Хотелось дождя.

…в пустую лавку на другой стороне явился ещё один торговец.

Степан признал плечистого, ноги колесом, татарина, которого видел, когда был здесь с Минькой.

Татарин сам подмёл деревянный настил. Зажёг благоуханные курения.

Подкатила запряжённая резвым ослом повозка, где сидели его невольницы, числом пять: все, кроме одной, в тёмных платках, в длинных, невышитых рубахах.

Беззлобно понукая, татарин рассадил их на двух лавках под навесом.

Две тут же принялись за вязанье. Другие две – привезённые, должно быть, впервые, – обирались, часто поправляя платки.

Ещё одна стояла спиной, разговаривая со своим продавцом, и даже по плечам её было заметно бабье достоинство. Волосы её были заплетены в тугую косу, украшенную лентами: жёлтой, синей, красной.

…наконец, она оглянулась. На ней были шаровары и, вместо рубахи, накидка, которую она, туго стянув, держала за концы. Под накидкой, угадал Степан, ничего надето не было: чтоб, когда скажут, она могла раскрыться и показать себя нагой.

Встретилась глаза в глаза со Степаном.

Русоволосая, с высоким лбом, пересечённым белой царапкой, оставшейся, быть может, сызмальства, широкоскулая, с чистой шеей, она облизнула губы и внятно сказала:

– Что ж ты, казачок?.. А я всё дожидала тебя.

Степан безотрывно смотрел ей в изумрудные глаза под мохнатыми ресницами. Вся она, выспавшаяся, вымытая с утра, была как парное молоко.

– …сынишка где твой? – спросил хрипло.

– А здесь прислуживает, на рынке, – просто ответила невольница; зубки у неё были маленькие, белые; губы, проговорив, она не смыкала. – Хоть вижу его. То яблоко мне принесёт… То ягодку.

Залаяла собака. Заорал на другом ряду избиваемый невольник.

Хохол напротив опять затянул порывистую свою песню.

Прошли торговцы в турецких одеждах, проведя на верёвке сразу шестнадцать пахучих невольников, по виду – калмыков.

– Давно тобой торгуют? – переждав, спросил Степан.

Цыгане прекратили игру, вслушиваясь в их разговор.

Она вгляделась в него, чуть прищурившись, словно пытаясь угадать в нём кого-то давнего, родного. Не угадав, отвернулась и села на край лавки в тени навеса, невидимая Степану за угловой загородкой, державшей крышу.

…стало горько, как от самой горькой травы, которую принял за снадобную.

…дёргали за верёвку, поднимался.

Раскрывал рот. Задирал голову, показывая шею. Терпел, когда лезли в уши.

Сжимал и разжимал кулаки.

Задирал рубаху, чтоб поглядели на спину.

Оттягивал порты, позволяя смотреть себе в пах.

Вдруг ударяли в грудь, проверяя – устоит ли.

– Эй! – окликал Дамат, запрещая бить.

У младшего армянина были самые мягкие руки. У Степана – самые жёсткие.

…вглядывался в покупателей.

Надо было вовремя понять, какой из них закупает рабов на галеры, какой – на хозяйство.

На галерах долго не выживают, загнивая в солёной воде, моче, дерьме, истощённые бессонницами, однообразной пищей, телесным надрывом.

На хозяйстве, коли хозяин не изувер, иные невольники и вовсе способны разжиреть, разжиться.

Со всякого хозяйства можно, разведав что да как, уйти.

С галер же мало кому удавалось бежать.

Казаки, ведал Степан, считались дурными рабами по причине дерзости и непокорства – их редко брали на хозяйства.

Зато в галерные рабы покупали куда охотней всех прочих – и ляхов, и армян, и калмыков, и цыган, и черкес.

Морские люди, ищущие галерных рабов, узнавались по цвету лиц, по особой, враскачку, походке.

Когда подошёл такой – с ожерельем из бирюзы на шее, в кожаных, потёртых штанах, с выгоревшим и будто просоленным лицом, – Степан сразу сделался вял, смотрел тускло, закашлялся, пуская длинную, тягучую слюну.

– Ал Эрмении кейфет (Купи армян. Будут тебя веселить. – тур.), – сказал морскому человеку Дамат.

– Онлара бакмак гюлесим гелир (Мне уже смешно смотреть на них. – тур.), – хмуро ответил морской человек.

– Казак ал, кувветлюдир (Купи казака, он сильный. – тур.), – предложил Дамат.

– О хаста (Он болен. – тур.), – ответил морской человек.

– Яландан япар (Он притворяется. – тур.), – сказал Дамат. – Хем генч хеми кувветлю. Дедигимизи анлар. Чок тил билир. (Он молод и силён. И он понимает, что мы говорим. Он знает много наречий. – тур.)

Морской человек кивнул – и Дамат, ткнув Степана носком огромного сапога, заставил его выпрямиться.

– Дири гёзлю мевта ит кими… (Как мёртвая собака с живыми глазами… – тур.), – сказал морской человек. – Чок талеп едерсин. (И ты просишь слишком дорого. – тур.)

– Игирми илден чок яшар, даяныр (Он не умрёт и за двадцать лет, говорю, упрямец. – тур.), – ответил Дамат.

…не сторговались.

В полдень явился худощавый армянин – лукавые чёрные глаза навыкате и будто вдавленные виски. По виду небедный: в шёлковом архалуге, подпоясанный кожаным ремнём с накладными серебряными пуговицами, на перстах – несколько драгоценных колец.

С ним был старый слуга – с обвислыми губами, всё лицо в гречневой крупе; тоже из армян.

Оба армянских раба сразу, по собственному почину, встали. Один из них скороговоркой заговорил, с волнением протягивая к покупателю задрожавшие руки. Покупатель вопросительно взглянул на Абидку. Дамат, стоявший подле, не глядя, ударил армянскому рабу ладонью по губам, разом оборвав речь.

Покупатель дал знак, чтобы поднялся Степан.

Смяв ему бороду, долго держал Степана за скулы, разглядывая его. Ладонь армянина пахла маслом и свежей зеленью.

Затем небрезгливо взял Степана за руки и, кивнув, велел тянуть на себя. Степан был сильнее, но не стал того выказывать. Глядел мимо армянина на его слугу, который, закатывая глаза, шептал что-то – быть может, намекая поддаться, или, напротив, моля стоять крепче.

Армянскую речь Степан не понимал.

Не оборачиваясь к Дамату, но продолжая сжимать Степану крепкое, как дерево, плечо, армянский покупатель спросил цену. Услышав, слуга вскинулся и брезгливо скривил рот, глядя на Степана так, будто он сам себе определил стоимость, и мог её опустить.

Его хозяин, напротив, не выказал ни малейшего удивления.

…хохол всё громче распевал песни, то и дело указывая на свои зубы даже тем, кто просто проходил мимо.

Толстый осман, стоя у ряда напротив, попросил татарского торговца показать ему русскую девку, сидящую на самом краю лавки под навесом.

Татарин позвал её взмахом руки. Невозмутимая, она медленно поднялась и подошла к хозяину, будто добрая кобылица.

Щёлкнув пальцами, татарин велел ей оголиться.

Большие груди явились солнечно, сыто.

– Руки, – велел ей татарин по-русски.

Она подняла руки. Подмышки с выстриженными волосами были розовы, как раковины.

Явился её сын. Он принёс в рубахе яблок. Видя, что матерью торгуют, уселся неподалёку на землю, спиной к ней. Недвижимый, дожидался, когда всё кончится.

…решив, что покупатель увидел достаточно, татарин велел ей одеться.

Она тут же накрылась накидкой, связав концы за спиной; руки остались голыми. Мальчик поднялся, придерживая рубаху, полную яблок.

Взяв лицо сына в ладони, она коротко поцеловала его в темя. Забрав яблоки, ушла к своему месту под навесом и вернулась с разломанной надвое лепёшкой. Вторую половину, указав движением подбородка, велела передать Степану.

Мальчик ловко пересёк пред едущим всадником дорогу, и, не глядя на Степана, подал ему хлеб.

Хохол, словно в забытье, почти закричал:

– Наши шабли!.. заржавилы!..

Торговавший им ногаец неспешно вытащил из-за пояса топорик и, поднявшись, обухом коротко ударил старика по голове.

– Ёк! – отчётливо выкрикнул хохол, падая на бок.

Один глаз его был зажмурен, а другой – смотрел.

Ногаец указал топорком на хохла другим своим рабам. Они тут же сволокли его за деревянный прилавок.

Сгребая песок ногой, обутой в чувяк, ногай засы́пал кровавый след.

…спустя час богатый армянин вернулся.

Теперь с ним, помимо слуги, был тихий старик в чёрном халате и в колпаке. Губы его непрестанно шевелились.

– Элини гёстер она! (Покажи ему ладони! – тур.) – велел Дамат.

Степан раскрыл свои жёсткие руки.

Старик в чёрном халате смотрел в ладони. Проводил по ним длинным, чуть подрагивающим пальцем. Снова сверял одну руку с другой.

Богатый армянин терпеливо дожидался, смотря на Степана с добрым чувством, так, словно вопрос о покупке был уже решён.

Его слуга то заглядывал хозяину в лицо, то через хозяйское плечо всматривался в Степановы ладони, словно в них что-то лежало.

…губы старика в чёрном халате прекратили шевелиться. Он застыл – и вдруг, будто забрезговав осклизлым гадом, сбросил руку Степана.

Кланяясь поочерёдно и богатому армянину, и Дамату, и кому-то третьему, незримому, боком отошёл в сторону.

Кутался в халат, как замерзающий.

Нисколько не удивившись случившемуся, богатый армянин с улыбкой кивнул Степану, прося снова поднять руку. Чуть склонившись, заглянул в неё, как в чашу.

Едва приметно улыбаясь, покачивал головой.

Оставив Степана, подошёл к старику-хироманту, жестом прося вернуться к рабу и взглянуть ещё раз.

Цыгане снова притихли, наблюдая за происходящим.

Мальчишка, так и сидевший напротив, перестал есть лепёшку. Глядит ли на Степана его мать из-под навеса, отсюда было не понять.

Старик в чёрном халате упирался и несогласно крутил головой. Затрепетав губами, вдруг выкрикнул:

– Айд апи меч – джёкхи кракэ варвум э! (В той ладони – адский огонь горит! – армянский.)

III

На столе черкасского кабака стояли вперемешку квашеные огурцы с мочёными яблоками, варёное мясо с луком, солёные грибы. Множество чарок из обожжённой глины.

Пили горилку, запивали пивом; все охмелели, стали шумливы.

Угощали – Иван со Степаном, приведшие с поисков каждый по корове, по три овцы, по три ногайские лошади, по двое рабов, привезшие по пуду каспийской соли и множество ногайской рухляди: ножи, казаны, кожаные мешки, халаты, а ещё по овечьей шубе и по лисьему буреку на брата. Веселились теперь первой удачей.

Позвали себе с улицы за стол для потешек русака-ратника из кондыревского горе-воинства, облизывавшегося у кабака на казацкое веселье, но жадовавшего тратить свой малый дуван.

– А ведь как мыслил я?.. – закидывая в маленький круглый рот грибок, мелко моргая, говорил мужик, помня, что чем лучше наскоморошничает он, тем сытней угостится. – …а как и все мужики – так и я. Мнилось мне, казачья жизнь – она такая: трать, не потратишь, знай стругай с агарян стружечку, и живи всякий сам себе авдоном. Поставил курень, а вкруг тя знай растут конопли богорасленныя и травы красны, благовонны гораздо. Заместо того – как обернулось, скажем, для меня. В сю зиму прослышал я: набирают охотников идти в крымску землю. А дадут за то самопал с боевым припасом и четыре рубли. Как я не холопствую, то в охотники мне показался самый путь. Жена была рада боле всех, матушка плакала, да она и во сне плачет. В мае, казаки-атаманы, оказалися мы здеся, я да мне подобные остолопы. Глядим во все стороны – да дивимся: какие изукрашенные ходят казаки, и как с нашими дворянами да воеводами, едва кланяясь, говорят! Я и с жёнкой своей такие беседы вести пугаюся, не говоря – с тёщею. В последний майский день казаки, разругавшись с нашими дворяны, ушли морем: полтораста малых судов. Ушли полтораста – и все полтораста возвернулись, а посреди моря захватили турецкий подвозок, и полона, и добра всякого. Ах, думаю, етить твою разъетить, чего мы тут закопалися, как суслики в степи, надо бечь через Дон в казачий городок, и к ним привязаться. …И в средине июня месяца мы с двумя дружками, один зарайский, другой туляк, переметнулись. И вскоре пошли плавным ходом на стружках с вами, атаманами-казаками, на Азов-град. И как задорно зачиналось всё! Пристали к бережку, и вослед за атаманы-казаки побегли мы на земляной городок – Топрак-Кале прозваньем. Никого, Бог миловал, не сгубил я. Только, пока торопился за казаками к самым каменным стенам, знай перескакивал через тех, кого атаманы-казаки второпях, не разбирая, пошабашили, Господи прости: а там и старухи безголовые, и недоростки татарские, под горячую руку попавшиеся, располовиненные, и такие клубни кишок повсюду, что едва ступил в них – сразу что съел надысь и с утре, и в утробе носил, так и сплюнул в обрат: и через рот мой грешный, и сквозь ноздря. А с глаз – слёзы брызгами, как у дитя. …Пока рожу блевотную отирал – Господи-Боже, Царица Небесная, – грянули громом, коего и не слыхивал, и не слыхать бы мне его никогда боле, – сразу сотня пушек со стен. И сами стены затряслися, и земля, и Дон заколыхался, и рыбы в нём всплыли брюхами вверх. И так люд татарский был побит, порублен, а теперь его заново искрошили, и с казаками перемешали, и зарайского моего дружочка раскидало в разны стороны, а в груди его явилась така дыра, что можно туда было главу вместить и смотреть скрозь. А вокруг – дым стелется, и кровяка течёт ручьями, будто бы и положено кровям так течь бестрепетно… Казакам же – всё вроде как и полагается. Вижу, к стенам они приступили. Вижу – отступили. Вижу – туры притащили, и в них сели под самые стены, хоть плюй им на головы. То ли никакая смерть им и не боязна, то ли торопятся век свой скоротать под самые корешки. …Азов казакам не глянулся, и под утро унеслися они вдогон за ногайским улусом. И вскоре нагнали, и побили весь. А мы, мужики, поспели только к дележу, и нам не досталось ничего. Овцу в степи ловили с туляком одним, все ноги поломали. Туляка того, пока кружил за овцою, змея покусала. Он уж чаял Богу душу отдать, велел кланяться матушке и передать ей, что сгиб, – а сам всё овцу жал, не отпуская. …Вернулись до Черкасску – казаки-атаманы в курени свои, дуван по сундукам раскладывать, а мы – опять в норы на правый бережок, под присмотр Ждана и его стрелецких голов. …В ночи пробудились: весь левый берег – грохочет и пылает, будто там сеча с адом зачалася. А то крымский нерадивый царевич привёл под Черкасск поганое воинство своё, и посреди поля учинил побоище. Сквозь мраки погнали и нас на другой берег тую битву принимать. Как дуван делить – так вдвоём овцу ловим, а как на смерть – так зазывают, что ненаглядного гостюшку. …Схватились мы с татарвой, лихо моё лихо… Впервой грех принял на душу: погубил, хоть и поганую, а всё живую душу. По земле полз от меня, так я его и заколол, как ранену собаку, чтоб в очеса не глядеть. …То июля было седьмого числа. Никогда впредь не забыть мне сей денёчек пригожий, Господи помилуй. …Нерадивый царевич крымский, хоть и был согнан, а далеко не ушёл – и встал неподалёку. И так весь июль стоял. И спал я, как заяц в дупле у совы: всё дожидался, когда явятся мне глаза клевать и кишочки разматывать по всему Дикому полю. …А казаки знай себе песни играют, им как и нет никакого поганого войска подле. А чего им, размыслил я тогда: они ж под боком у Азова из года в год так и живут! Им, поди, и не спится, ежли над самой головой секира не занесена. Им, ежли ногаи, да все на свете басурмане, не стоят осадой вкруг их земляного городка, – и просыпаться не в радость. …И не ведаю, как сносите вы такую судьбу, атаманы-казаки. Я и жёнку-то свою щипать не смел бы, всё б оглядывался, нет ли татарина при дверях. …Казаки ж вместо того, чтоб переждать, дабы поганый тот царевич крымский сам ушёл, – порешили ийти и расшабашить его басурманское воинство. А что воинство то – вдвое боле казачьего, им и в ум нейдёт. …Подбили казаки на гиблое, ими задуманное непотребство князя нашего, трижды уже за лето в боях пораненного Семёна сына Романова Пожарского. …Туляка к тому времени я схоронил. Овцу съел на поминах. С овцы той шерсть и стала всем моим дуваном за полгода мыканий и смерти дожиданья. …В четвёртый день августа грянули мы на стан крымский – и в ту битву, атаманы-казаки, глазам своим не верил я: сколько же поганых вы порубали в одно утро! Души их так и летали, что чижи, над самой бранью – всё выглядывали, какое позорище там постигло их: и постелю, и карету взяли крымского царевича нерадивого, и семь десятков шатров… И с тоей битвы на дуване, в день тот же, достался мне котёл, и цветная подушечка с крымского царевича, не совру, шатра! Такая, атаманы-казаки, что не почивать на ей – а прикладывать к хворому месту. И две лошадки, и два раба татарских, хоть и безухий один, а второй в грудях проткнутый… Было возрадовался уже, что не с пустыми руками приду домой к чадушкам и бабе своей, – как налетело неведомо откуда другое поганое воинство, и давай теснить православных – и казаков, и нас, остолопов… Насилу отбилися, и начали все отходить в обрат к Черкасску. …Котёл я в спешке той утерял. Лошадку одну сгубили мне. Моих же рабов татарских, и двести других душ невольничьих, чтоб на отступе нашему войску не мешали, казаки порубали. Да порубали скорей, чем баба лучок в похлёбку! И глядел я на то смертное погубление, и кровь такая в воздухе стояла, как небесная морось от большого дождя! И в крови той, узрел я в страхе, возникла радуга невиданных цветов! Размыслил тогда я: так вот же какие травы красны, благовонны гораздо, казаки растят! Вот, догадался, как живут оне! …и с той порубки явилися казаки – будто кроваву топь вброд перешли: и кони их червоны, и сами багровы, и с перст их течёт. …и гадаю теперь, разгадать не могу, – как отныне глядеть буду на матушку свою? Не запечатлелась ли в очесах моих навек та мга кровавая?!.

Мужик полными слёз глазами оглядел казаков.

– …такая вот, казаки-атаманы, вздурость постигла меня в зиму сю: погулять с казачками на волюшке. Я живот мучал с вами всего как полгода – а казаки-атаманы, вижу, так и живут сыздетства и до смерти: по нижнюю губу барахтаясь в кровяках… Да то ж удавиться, господи прости, с ужасу! – вдруг возопил он, и грохнул кулаком по столу. – Погибай, гори в огне, утопай, издыхай, гинь! И кажный день, кажный день, кажный день! Разве ж такие мытарства можно перемочь?!. Жисть-то где у вас?

Казаки весь его сказ заходились от хохота, проливая горилку, пили – и снова гоготали, пихая друг друга.

…теперь устало икали, отирая усы-бороды.

– На том свете, мужик, жисть жить, – ответил Иван Разин. – А на сём – помирать.

В отличие от иных казаков, он так и не улыбнулся ни разу.

– Пей, братец мой… пей-наливайся… – жалел мужика Иван Черноярец, наливая ему всклень, и забирая у Серёги Кривого тарелку с мясом. – И жуй вот.

…сколь бы ни захмелели – а, расслышав весть, повскакивали все.

В кабацких дверях будто у каждого по четыре локтя образовалось – подзастряли. Сзади наддавили – повывалились из кабака шумно, скармагально.

Степан до последнего желал верить, что ослышался.

– …Жучёнкова с Устей водят! – повторил, пихая старшаков, вестник – Фролка Минаев, совсем ещё младой, но уже духовитый и на брань, и на всякую дурость казак.

Степан не пошёл за всеми, а, шагнув вбок, откинулся назад, опершись плечами о кабацкую стену, крепко воткнув каблуки в землю.

Хмель в нём прогорел вмиг.

…казаки, дожидаясь, раззявили довольные рты, похохатывали.

…наконец, показались.

– Идут, гля!.. Блядодеи!

Первой шла Устинья Золотарёва. Прошка – за ней.

У обоих были грубо, криво срезаны кафтаны.

Прошка, спотыкаясь, поминутно трогал свои шаровары, и то запахивал кафтан, ища суетливыми пальцами срезанные пуговицы, то будто в задоре распахивал, надеясь выглядеть не так зазорно.

Облизывался сухим языком, словно усы его были в меду. И щёки, и лоб, и даже глаза его пылали снегирёвым жаром.

За ними бежали казачата с ивовыми прутьями, стегая охальников по спинам и задам.

Вскинувшись, Прошка вдруг оборачивался, распахивал руки, как бы обещаясь их поймать, и незадорно грозил вполголоса:

– Уж я вам!..

Казачата едва отскакивали, но тут же, таращась, возвращались.

Прошкины губы кривила дурацкая улыбка. Он будто хотел перевести происходящее в шутку, и время от времени, никому не глядя в глаза, кивал стоящим вдоль пути казакам, ни от кого не получая ответа.

Степан с трудом, как пятаками придавленные, поднял веки.

Устинья держала подбородок высоко, твёрдо глядя перед собой. Губы её были сжаты, но глаза, показалось, смеются, как ледяная вода на пожаре. Ступала – будто нагой переходила стылую реку, и не было у той воды берега.

Лицо её побледнело, оттого веснушки стали отчётливей и мелко тлели, как разогретые.

Когда казачата, всё больше и больше разгораясь нешуточной злобой, стегали её, Устинья и бровью не вела.

Обрезанный кафтан выглядел на ней так, словно его и пошили недлинным: дабы все лучше разглядели, до чего лепой выхлопотал её Господь.

– …курень свой продала, – пояснял хохол-кабатчик завидующе облизывавшемуся на невиданную бабу московскому купчине, – да ушла на русский стан. Одни бают: с князюшкой слиплась, другие – с пушкарём, а чёрт её ведает, как было. На стану ж том её в обман ввели, да всю деньгу отняли и прочь выпихнули… Прибилась тогда к Прошке, и стала с им блудить… Грех один, грех, прости нас, Царица Небесная!

…Степан поймал себя на том, что скребёт ногтями по стенке кабака.

…как всё кончилось, и казаки потянулись обратно в кабак, – пошёл, никому не сказавшись, за Ермолаем Кочневым.

Ждал, глядя ему в затылок, когда тот обернётся.

Выкипятив хмель, ощущал всё и слышал иначе, острей, отчётливей.

…поп Куприян выбивал сажу из рясы. Хлопки те били в самые уши Степану.

…собака громко хлебала из протоки, и всё не могла напиться.

…ветер, погнав пыль, ударился о плетень так сильно, что спугнул петуха.

…так и прибрёл к самому кочневскому куреню.

Ермолай, ни разу не оглянувшийся за весь путь, лишь взявшись за калитку, будто и не Степана вовсе, окликнул:

– Подь-ка сюдой.

Огладив кафтан, Степан подошёл.

– Здоров будь, дядька Ермолай! – поклонился.

– Пошто топчешься вослед? – спросил Кочнев, по-прежнему не глядя на Степана, словно брезгуя.

– Отец вернётся… – ответил. – …Как придёт… Буду молить его, чтоб сватов заслал… За Гриней.

Ермолай развернулся к нему. Степан увидел в упор медвежьи его зраки и поросшее по самые глаза волосом мясное лицо.

– Блядуешь, тума. Смотри, как тебе самому б кафтан не обрезали… Иди дале, и не оглядывайся на мой курень.

IV

Во дворе тюрьмы Степану набили одни кандалы с тем жидом, что прежде таскал его на носилках. Губы у жида были пухлые, зубы – большие, глаза – почти круглые. Сам – высок, сутул.

Теперь у жида были отрублены три пальца на левой руке. Ладонь замотана набрякшей тряпкой. В тряпке паслась мошкара. Если жид взмахивал рукой – мошкара сыпалась оттуда, как из кулька. Пахло гнилью.

Пока возились с их кандалами, жид таращил глаза, ныл.

В фонтане струилась вода. Степану хотелось пить. На кандальных мастеров смотрел с ухмылкой, будто ему добрый сапожник примерял сапог.

Подмигнул жиду: мол, вместе будем теперь, дурачок, как родные братья, не ной.

Окандаленных, их погнали в ту же, откуда вывели, тюрьму, но иным проходом. Семенивший рядом жид путано шептал то на ляшском языке, то на русском, то на своём, иудейском, казавшемся Степану дикой смесью иных наречий.

Втолкнули будто в предбанник чёртовой бани. Окатило духотой и смрадом. Размером темница была куда больше, чем прежняя, но невольников тут томилось с полусотню.

Повсюду, вповалку, лежали полуголые люди. Торчали острые колени. Виднелись поротые, во влажных струпьях, спины. Кривились престрашные хари.

Солома на полу сгнила, стала скользкой.

Пока ещё не прикрыли дверь, в свете факела Степан разглядел, что у входа, широко расставив согнутые в коленях ноги, сидит голый, косматый раб и, пристанывая, чешет муди, то и дело поднося пальцы с кривыми ногтями к своей звериной роже.

Дверь тяжело втянули назад. Грохнула цепь.

…едва нашли себе место возле трёх бадеек для нужды.

Степан сразу улёгся на земляные полы, надеясь, что хотя бы там протягивает сквозняк. Жид сел рядом, продолжая тонко ныть.

…полежав, Степан раздышался.

– Была сестра – сабелька, а стала сестра – цепка кандальная, – сказал себе вслух.

Закрыл глаза и запропал в топком сне.

…очнулся ночью от того, что через его ноги проволочили закоченелое тело.

Пока двое тянули мертвеца к дверям, другие стягивали с него порты.

Нагое тело оставили у входа.

…прочитал «Отче наш», и снова забылся до того часа, когда загрохотала дверная цепь.

…занесли чан с похлёбкой. Поставили тут же, возле мёртвого, на пол.

Жид, дёргая за цепь, потянул Степана.

Ломаная нога распухла.

Вскочив, жид тянул Степана всё сильней, размахивая плошкой, словно бы подгребая ей по воздуху. Плошку он хранил под рубахой.

Цепь меж их кандалами была коротка: приходилось ступать совсем рядом, касаясь друг друга.

Беспалая, в тряпье, рука всё время била Степана о бок.

…у чана, никого не подпуская, хлебали двое: азовский татарин с обваренным, словно бы вывернутым наизнанку лицом и цыган с драной ноздрёй.

Остальные, стабунившись и принюхиваясь, дожидались.

…наевшись, татарин плюнул в чан.

…кто имел плошку или висящую на шее кружку, зачёрпывал. Другие наскоро, обливаясь, хлебали ложками. Третьи черпали ладонями.

Соскоблив со дна чана хилой жижи, жид, вытягивая губы, тянул похлёбку через край. По кадыкастой его шее лил пот.

Степан ждал подле. Его непрестанно толкали.

…поев, жид поспешил на помойную лохань. Степан побрёл за ним.

Пока жид сидел, стоял стражем, нога к ноге.

…в проёме, возле самого потолка, была различима малая заплатка неба.

Азова сейчас было не расслышать: ни палок эмина, ни перекрикивания кухарей и стражи, ни лошадиного ржанья, ни пенья муэдзина, – слишком уж здесь шумели.

Под их окнами, похоже, стоял сад, – но запахи его не доносились.

…их лёжки заняли – и, слоняясь, как побирушки, они долго искали себе другой угол.

Усевшись, Степан гладил свою опухшую ногу. Пропускал сквозь пальцы кольца цепи, чувствуя их не прогреваемый ничем холодок.

…вскоре невольников выгнали прочь – должно быть, на работы, а иных на продажу. Немногих, в их числе жида и Степана, – оставили.

…он не испытывал голода.

Не трепеща сердцем, ждал, когда сама по себе явится догадка: дышать ли ему впредь – или, возможно, уже, помолившись, перестать.

…разросшийся плющ дотянулся до их высокого окна.

Подолгу глядел, как он трепещет на ветру. То светлеет, ловя солнце, то мрачнеет.

Степан был готов расстаться с самим собой, зная, что у него не будет ни могилы, ни креста, ни сына.

Ни страх, ни досада не донимали его душу: мало ли казаков пропали так же? Господь разберётся; у Него никто не потеряется.

Не тосковал, не гребовал близостью жида.

Если и вспоминал о чём, то совсем про малое.

…как подолгу чистить, сидя с Иваном у куреня, оружие. Ничего не говорить. Взводить курки. Заглядывать в дуло. Дуть в запальный проём.

…поймать за рожки пришедшего поглядеть на их заботы ягнёнка. Поцеловать в кудрявый твёрдый лоб. Засмеяться над тем, как он, отбежав, потешно, с задором, смотрит. Ведомый любопытством, снова, чуть подрагивая, возвращается.

…сдав Мевлюдке, чтоб развесил на стенах куреня, пистоли и пищали, убрести по черкасским мосткам, слыша, как тяжело прыгают, ударяясь о воду, лягушки.

…сесть у берега на старый каюк, гладить рассохшееся дерево. Пересыпа́ть чистейший песок из ладони в ладонь – и увидеть, как, вспыхнув на солнце, стрелой вылетает из воды жерех, рыба-хват.

…расслышать песню, пойти на её перелив, зная, что распев тот долог, и сколько бы ни шёл он – ему достанется подпеть своё слово.

…заснуть одному на сеновале.

…расслышать в ночи, как вдруг зашуршит, словно взлетая на огромных крыльях, осина.

…увидеть во сне, как вышел в море.

Он помнил, как первый раз увидел рассветную морскую гладь, в лазури такой, будто по воде только что восшёл на небеса Иисус.

И объяла тогда сердце его неслыханная благодать.

Море было, как Бог, без предела.

V

…в рассветном тумане Степан едва видел идущих вослед.

…миг – и снова возникала из молочного пара красная шапка казака, сидящего на носу.

…сквозь клубящееся марево они приближались к таврическому берегу.

Не знающие в походе ни вина, ни табака, оголодалые, казаки слышали, видели, обоняли, как звери.

Щекотал ноздри дух крепких мужских тел, просусленных дёгтем сорочек и штанов, лука и чеснока, пшена, перетёртого с салом, которое дожёвывали, ожидая землю, казаки.

Сам струг ещё таил не смытый морем запах липы.

Сушь земли и запахи прибрежных скал не достигали их, но близость берега необъяснимо ощущалась.

Все молчали как онемевшие. Гребцы были обращены в себя. Раздавались мерные удары вёсел.

Никто не глядел по сторонам. Казаки будто утратили любопытство ко всему.

И только Аляной, задрав шапку, грел лоб, чему-то улыбаясь.

Расцветающее солнце обещало скорый жар.

Плескавшаяся за бортом вода казалась неизъяснимо ласковой.

Вож определял близость тверди по цвету воды и по той особой толчее волн, что образуется близ прибрежных скал.

…берег, сколько ни помни о нём, всё равно являлся всякий раз нежданным, чарующим.

С холмистых вершин сползал огромный туман.

Открылись тёмно-зелёные горные чащи, цветущие длинные склоны, крыши селенья. Слабо стелились над ними совсем редкие дымки.

Вдруг донёсся резкий запах полыни.

Гребцы наддали.

…радуйся, тебе бо земля дарствует цветы предивные.

…переполох затеялся в те мгновенья, когда с первого стружка уже спрыгивали казаки.

Прочь от берега, крича, побежал крымский человек. В спину ему впилась стрела; он упал – и снова попытался встать. Собравшись с духом, стоя на коленях, закричал, – но уже слабей, жалобней.

Федька Будан со звериной быстротой настиг его и вспорол горло.

Заплескала первая кровь.

…струги причаливали один за другим.

Держа в руках самопалы и ломы, чтоб взламывать двери, казаки растекались по улочкам селенья.

Окровавленным ножом Будан срезал тяжело рухнувшую оземь рынду.

Мягчайшую синь разрезал женский визг ужаса. Раздался выстрел.

Вскрики, сабельный лязг: на казаков выбежала ночная татарская стража.

Тут же всё вокруг ожило, запричитало, заклекотало, залаяло, загрохотало.

Тишайший рассвет принёс в себе ад.

…успевшие выйти в море рыбаки поспешно уплывали вдаль, чтобы вернуться к вечеру на пепелище – и не найти никого.

Степан бежал по пылящей, осыпающейся мелким камнем дорожке, забираясь всё выше и выше в раскинутое на склоне селенье.

Будто качалась на вершине минарета двурогая басурманская луна, влипшая в рассветное солнце, как подкова.

Не добежав до калитки, перемахнул через обмазанный глиной плетень – и оказался в подметённом дворике.

На базу у крымских татар не было ни хлевов, ни сараев – только навесы.

Под навесом стояли три коровы. В загоне с блеяньем перекатывались из края в край бараны. Заметались по двору куры: одни забега́ли в птичник, другие неслись наружу. Сшибались и, кудахтая, взлетали. Через весь двор, будто кем со всех сил брошенный, пронёсся, размахивая крыльями, яркий, как здешние земли, петух.

В широких, стянутых поясом шароварах, в жёстком берете с высокой тульей, при том – в ночной рубахе и босой, с высокого порога сакли сбежал татарин, держа в руке чуть отнесённый в сторону топор. Приметив только Степана, татарин развернулся к нему. Глаза его были разом и бешены, и полны страха. Левую руку он поднял вверх, раскрыв ладонь.

Курица метнулась ему в ноги, он чуть запнулся, – и тут же рухнул лицом вниз, срубленный Иваном Разиным. Удар оказался так силён, что в разверстой спине было различимо дышащее нутро.

…распахнули дверь в саклю; озираясь, вошли.

В мешок, удобно привязанный на боку, Иван сразу сгрёб кофейники и медные чашки, стоявшие в ряд на выступе у чела печки.

Печка была из необожжённого кирпича.

Потолка в сакле не было.

На поперечных балках висело бельё. Одну за другой Иван сбрасывал тряпки на пол, забрав в мешок лишь несколько цветистых.

На самом конце одной из балок, поджав ноги, сидело двое татарчат – один, совсем мелкий, меж ног другого, чуть побольше, зажавшего младшему брату рот обеими руками. Ладони его мелко дрожали.

– Споймай-ка! – попросил ровным голосом Иван, и, хотя легко мог достать их рукой, подхватил стоявший у печи ухват и резким тычком спихнул обоих Степану в руки. Они рухнули на него как сломленная верхушка яблони, стуча яблочными кулаками по голове.

До хруста сжав татарчат, Степан вынес их во двор. Ноги зарубленного татарина продолжали мелко дрожать, руки же нагребли пыли и куриного помёта. На его рану уже слетелись бирюзовые мухи.

Перешагнув через убитого, Степан вышел за калитку.

Вниз по улочке, сопровождаемые несколькими казаками, торопились к морю татарские женщины, девицы, малолетки.

– Барысы артыннан йөгерегез! (Бегите за всеми! – тат.) – велел Степан, опуская татарчат на землю.

…Иван вывел из сакли, держа за шеи, двух юных татарок. Одна лет десяти, другая чуть старше, обе в рубахах с короткими рукавами и в шароварах.

Стоя у калитки, Степан дождался, пока они сами, переступая растёкшуюся двумя ручейками кровь родителя, выйдут на улицу.

Влекомые плачущим и вскрикивающим потоком, вместе с иными несчастными, не оглядываясь, девки посеменили к стругам.

Подпрыгивая, туда же катилась только что срубленная голова пытавшегося бежать подростка. Голова ударялась о камень то раскрытыми губами, то оттопыренным ухом, то грязным, в налипшей пыли, затылком.

Бегущие вниз будто бы спешили с головой наперегонки.

…вернувшись в саклю, Степан нашёл брата в женской половине.

Не слишком торопясь, Иван раскрыл сначала голубой, затем красный сундуки. Разгребая, искал хоть сколько-нибудь дорогую рухлядь.

В углу, на постланном войлоке, меж подушек, лежала зарезанная Иваном татарская бабка. На лицо её было наброшено старое платье. Краем платье залипло в натёкшей уже крови.

– Кольца с бабки снять бы… и тот ковёр прибери… – сказал Иван. – И шубы вот. И папучи тож.

Папучи были расшиты золотом и серебром.

Не тронув бабку, Степан вынес всё, на что указал Иван, и сбросил на землю у плетня. На обратной дороге к морю отряженные на то казаки заберут.

…уже начинался пожар.

Отдаваясь длинным эхом, звучали редкие выстрелы.

С минарета кричал проклятия муэдзин. В минарет, увидел Степан, забегает Серёга Кривой.

…пугаясь огня и шума, к берегу топотала скотина: козы, овцы, бараны, ослы.

На берегу казаки уже грузили добро и загоняли в струги ясырь.

Одни полонённые молились, другие зажимали своим чадам рты. Если кто срывался навзрыд – обнимали, пытаясь угомонить.

– Куда такую старую, Триша? – крикнул Вяткину, залезая в струг, Корнила Ходнев.

По сапогам его струилась сияющая на солнце вода.

– Не старей тебя, Корнила… – оглянувшись на бабку, хмуро ответил Вяткин.

Привстал – и, не мешкая, вывалил её за борт.

Она было ушла вся под воду, но вскоре, со съехавшим платком, растрёпанная, ударяя ладонями по воде, поднялась. Раскрывала рот, с носа текло, на лицо сползли седые пряди.

…струги споро отходили.

Серебро играло на волнах. Море парило.

Неумолчно орал на берегу скот, перебегая с место на место.

Старуха стояла посреди воды, не отирая лица.

Кривой бежал от минарета к берегу – его дожидался последний струг.

…вынув из мешка отрубленную кисть, Иван Разин с усилием, крутя, снимал с мёртвых, ещё гнущихся пальцев кольца, нанизывая одно за другим то на свой безымянный, то на липкий мизинец.

VI

…снился из красной меди казан, в котором готовила мать.

Сон вылупился из давно позабытого.

Степан был так мал, что не мог заглянуть в казан, и только вдыхал густой, головокружительный дух, раз за разом проходя по кругу сквозь мятущийся пар.

Здесь же, посреди двора, в огромной сковороде мать жарила хлебцы. Звонко постреливал бараний жир.

На те, ещё не остывшие хлебцы Иван накладывал солёный жир белой рыбы. Оборачивал, высунув от усердия язык, диким щавелём. Жмурясь, кусал. Шёл с тем чудесным хлебцем вкруг казана, пританцовывая.

Степан, исходя слюною, спотыкаясь, пытался догнать брата.

…добрался до него, схватил за рубаху. Иван поднял, дразнясь, руку с хлебцем. Жир тёк до самой Ивановой подмышки.

Иван махнул, как корабликом, хлебцем прямо пред Степаном, – и, обманув, закинул себе в щурячью, с мелкими зубами и быстрым чёрным языком, пасть.

Степан ощутил, как горячи текущие по лицу его слёзы, но вслух не разрыдался, терпя изо всех малых сил.

Он так желал, чтобы мать разглядела его горе!..

Та же, скользя далёким взглядом, словно бы и не видела ничего.

Отирая тыльной стороной ладони губы – в руке её был большой и тёмный нож, – ловко крошила зелень, которая тоже пахла и томила.

С той доски засыпа́ла зелень в казан.

Иван, выждав, когда отвернётся мать, достал из-за сапожка ложку.

У Степана ложка была деревянной, а у Ивана – выточенной из раковины озёрной перловницы. В ней самое горячее пойло сразу остывало, не обжигая нёба.

Привстав на цыпочки, брат наугад зачерпнул. Поднёс ложку к лицу, стараясь не качать ей. Умильно вглядываясь в невидимое для Степана варево, приготовился опробовать.

Степан тоже полез в казан, хоть ему было неловко.

Иван толкнул младшего. Тот, в ответ, двумя руками, старшего.

Раздался грохот, пыхнул огромный дым. Костёр с одной стороны шипел, с другой, как освобождённый, вознёсся вверх.

Казан лежал на боку в огне.

Братья кинулись с двух сторон, чтобы хоть из полымя выхватить остатки…

…Степан тягостно просыпался.

…что же было в том казане?

Рот его был полон слюны.

Бесслёзные глаза слиплись в колтуны.

Пока раздирал их, казалось, что сон ещё плещется в глазах.

…по груди ползли чередой жирные муравьи, проложившие за ночь муравьиные шляхи. Долго сметал неподатливых и кусачих насекомых запястьем.

От того шевеленья мягко пыхнул во все стороны гнус, питавшийся жидовской покалеченной рукой.

Покружив, мошки стали оседать Степану на самый рот, на щёки.

– …хоть бы передрались друг с другом, – присоветовал Степан вслух, присаживаясь и жёстко отирая лицо; тут же начал с хрустом давить гнид в рубахе. – Нет, жрут в очередь…

Жид, увидевший, что Степан проснулся, тут же заныл громче, жальче.

…жалел теперь, больше себе в потеху, что не застанет старости.

Отчего-то захотелось быть стариком – среди тех немногих казаков, что доживали до самых седых, до снежных волос, до серебряного света.

Прямые, как бердыши, трепеща белыми бородами, стояли они на каждом кругу, не мигая, за спиной атамана.

Каждый из них видел Царьград.

Каждый глядел на русского государя, да не на одного. Не считая, господи прости, самозваных, с их жёнками и выблядками.

Каждый выучил наизусть крымские берега.

Исходил Дикое поле вдоль и поперёк.

Знал все донские рукава, хаживал и Волгой, и Днепром.

Целый век старики те прорыскали как волки, ища, как написано на роду казаку, не благоды, а гулевой выгоды.

Каждый угробил по сорок человек только на сечах и ратях.

В иные же дни старики казнили чужих и казнили своих.

Старики помнили рукопожатья тысяч сгинувших казаков. С тех рукопожатий очернели ладони их.

Не было, казалось Степану теперь, выше счастья, чем стать черкасским стариком.

Идти сквозь городок, видя, как бабы единым махом ломаются тебе в ноги, и кичка их – уже ниже стариковских колен.

Черкасский старик своим посохом при иной склоке мог протянуть по хребту любого казака, а то и есаула, когда дерзит поперёк.

…никогда никому не услышать: …а где старик Разин который?

– Стёпа сын Тимофеев? Черти с табаком скурили, другого не нажили. Ушёл зверям на съеденьице, птицам на клеваньице.

…сам себя веселя своими сказками, Степан тихо смеялся.

Жид тогда умолкал. Загнанно смотрел на окандаленного соседа.

VII

…три дня спустя казаки выгадали себе ещё одну, посреди моря, встречу.

Османы на боевой галере не поднимали ни белого, ни красного, означающего готовность к битве, флага. Они знали, что казакам всё едино.

Над галерой стояло до рези в глазах белое облако.

Чалмы, видя приближающиеся казачьи струги, метались по палубе, тоже белые, как разодранные лохмотья того облака.

Уже были слышны громкие, казавшиеся истеричными, османские голоса.

Казаки, ожидая пальбы, поднимали деревянные дубовые щиты.

Поймав щитами ветер, струги пошли тяжелее.

Гребцы, сжав челюсти, гребли неистово, зная наверняка: чем скорей достигнут они галеры, тем дольше продлятся дни их.

Аляной с отстранённым, чуть даже сонным видом держал в руках круг верёвки с кошкой. Глаза его с белёсыми ресницами были смежены.

Трифон Вяткин, чуть сгорбившись, сжимал гранату, готовый запалить фитиль. Шапки и рубахи на нём не было. Густые волосы маслянисто светились на солнце, а белеющие или багровеющие шрамы на чёрном теле смотрелись как письмена.

– Берегись! – выкрикнул Корнила, и окончание его слов перекрыл грохот.

…в щит ударил заряд картечи, не проломив дуба, но сильно качнув струг и выбив длинную щепу, угодившую остриём Корниле в щёку. Он тут же, как горячую, выдернул её. Из щеки быстрой струйкой потекла, капая на плечо, кровь.

Основной заряд картечи прошёл выше: Степан отчётливо расслышал свист.

Следующий выстрел должен был оказаться верней.

Гребцы с остервенением кромсали и толкали прочь лучащуюся воду.

Нарастал будто бы вой, но откуда шёл он – понять было нельзя.

…второй выстрел галерных пушек ударил в другой струг.

Они же оказались в мёртвом месте, куда бить с орудий оказалось невозможным.

Посыпались ружейные выстрелы. Заплескалась вокруг, словно играла рыба, вода. В щит гулко впивались стрелы. У одного из вёсел ружейным выстрелом начисто снесло лопасть; мотался огрызок валька.

Невзирая на стрельбу, Аляной, щуря белёсые глаза, поднялся; кошка на верёвке чуть раскачивалась.

Казаки потянули в сторону один из щитов, открывая Аляного и других казаков с кошками.

На галере закричали:

– Алла! Алла!

Стрельба пошла гуще.

Трифон, мелькнув рыжей подмышкой, забросил гранату.

Тут же, в грохоте взрыва, Аляной метнул кошку.

Зацепился – и немыслимо скорыми рывками пошёл вверх.

…кошки хищно взлетали одна за другой.

Из щитов собирали лестницу: мелькали слаженные руки.

Казаки исступлённо, чудовищно кричали: словно к утробе галеры стремились на пропитанье новорождённые, алчные беси.

…Степан, ни о чём не помня, не молясь, глядел на белые чалмы.

…Иван угодил на потёк жидкого сала, разлитого османами на палубе. Слетел с ног, грохнулся обо всю спину разом, тут же ударил в палубу ножом, зажатым в левой руке, и не скатился дальше, куда повлекло другого казака, тут же проткнутого в бок длинной пикой. Держась за воткнутый нож, крутился вкруг себя, бешено размахивая саблей.

Степан видел брата – и не поспел ему помочь: круговорот начавшейся рубки вынес его на могучего янычара. Тот крутил саблей так неистово, словно бы прорубался сквозь горящий бурелом, хотя пред ним был один только Степан. В янычаровом лице не было ни злобы, ни ярости. То был несчётно какой поединок в долгой янычаровой службе, и он заранее, ведомый силой своих рук, знал: молодой казак вот-вот ошибётся. Степан был легче, слабей, и, едва выдерживая натиск, отступал к борту, а у борта должен был умереть.

Поняв в один миг, что расстояния позади осталось на полшага, Степан вдруг, как с подрезанными поджилками, сел на корточки, теменем почувствовав страшной силы взмах над головой, срезавший густой завиток его волос, и почти без усилия, мягким движением провёл саблей над коленом османа, глубоко взрезав его плоть. Рана распахнулась, как длинный рыбий рот. Янычар лишь чуть отступил, чтоб срубить казака уже сверху, – но в тот же миг, будто в танце, Степан, толкнувшись пятками, выпрямил тело и, как верёвкой сорванный с места, вкруг себя развернулся, одновременно проведя стремительной саблей своей в воздухе почти полную окружность, и вонзил, завершая круг, осману её в затылок.

Янычар, теряя равновесие, шагнул к борту. Голова его будто соскочила с петель, ударив носом о грудь.

Степан, не проследив янычарова паденья, неистово закричал «Исус!» – так делали, чтоб не рубанули свои же, – и кинулся, широко расставляя расползающиеся на пролитом сале ноги, дальше.

Ивана не было видно.

Палуба парила и сияла на солнце. Пахло гарью и человечиной.

…перебив на палубе всех и торопливо казнив сдавшихся, казаки скатывались на нижнюю палубу.

Там разноплеменными голосами орали прикованные гребцы.

– Спасите, помилуйте, православные!

– Нэ бийте, брачо! (Не бейте, браты! – срб.)

– Доамне Исусе, славэ цие! (Господи Исусе, слава тебе! – молд.)

Трифон, не замечая, как густо хлещет у него из-под руки, ходил, будто что потеряв, вдоль борта.

– Триша, Триша… – окликнул его Корнила. – Тебе б перевязаться!

Вяткин едва соображал.

Рана его была дурной: в подмышке, ножевая, глубокая; такие на жаре не заживали.

Аляной, подняв Трифону руку, взглянул, охнул:

– Ак-ку-куля-а-а… У тебя тут рыжая манда, Тришка, вся настежь… как рожать собралась…

…на нижней палубе загрохотали молотки: несколько попрятавшихся там янычар, теперь, покидав оружие, под присмотром казаков сбивали с гребцов железо.

Корнила стоял наверху, играя ноздрями: снизу шла густая человечья вонь.

…гребцы неделями мочились в ту посуду, из которой пили и ели, и, свисая задами, ходили под лавки, сидя на которых, гребли…

Освобождённые, как могли скоро выбирались они наверх. Жмурясь, озирали свет Божий. Широко крестились, кланялись, чертыхаясь от головокруженья, казакам в ноги. Иные тут и падали.

У каждого ляжки, голени, пятки были густо покрыты язвами, текли гноем.

…казаки скидывали в струги тюки и кули с добром. Спускали на верёвках пушки. Выкатывали бочки с порохом и солониной.

Сгоняли в один струг гостей и купцов, оказавшихся на галере.

Небрезгливо раздевали погубленных янычар. Тех, что были ранены, тут же дорезали.

Вскоре на палубе валялись лишь нагие: с кровоточащими горлами или вовсе безглавые. Кто проткнут, кто располовинен, кто с клубком собственных горячих кишок в руках. Муди жалко свисали, залипая в кровавых лужах, как побитые птенцы.

Трифона спустили на струг, где казацкие лекари уже возились с иными ранеными, останавливая кровь, а то и сразу же доставая неглубоко засевшие пули, стрелы, древесные щепы.

…раздался звук топоров: в трюме Ермолай Кочнев с Федькой Буданом прорубали днище галеры.

…струги спешно отходили.

Вода предвечерне трепетала, переливчато меняя окрас.

Рыбьи косяки стремились на разнёсшийся запах освежёванной плоти.

Всё в округе, впервые за последние часы, стихло.

Кочнев, а за ним и Федька, всклокоченные, выбрались на палубу.

Внизу оставались янычары, что сбивали железо с гребцов. Федька кликнул их сверху, но те не отзывались.

Недолго думая, Кочнев захлопнул крышкой выход, и заколотил топором.

Поспешая, казаки скатились в последний державшийся возле галеры струг. Гребцы резво взмахнули вёслами.

Фёдор, склонив голову, прислушивался: успеют выбраться янычары на палубу или нет.

…Иван Разин жадно пил, проливая на себя воду из добытой на галере изукрашенной фляжки.

Степан поймал взгляд брата – Ивановы глаза смеялись.

Борода его полна была крови – но, должно быть, чужой.

– Кабы не Будан – порубали б… – признался он, отирая рот, и кивнул на Фёдора.

Вставший на соседнем струге галерный гребец стянул рубаху, кинул в море, невнятно крича:

– …А к рыбам! А к рыбам!.. Рыбам жрать янычаровы мясы!..

…вдруг с борта галеры, громко ударившись о воду, прыгнул голый янычар.

Он торопился, ударяя о воду одной рукой и невпопад дрыгая ногами.

За ним тянулся густой кровавый след.

За тем следом, послушные, плыли мелкие рыбы.

В него не стреляли.

VIII

Жид с полуночи скулил неумолчно.

– Имансыз чуфутнын агызыны хапатыныз! (Заткните чёртова жида! – тат.) – кричал из своего, под оконцем, ближнего к двери угла азовский татарин, заправлявший здесь всем.

…являлись неразличимые люди, колотили жида ногами. Тот сворачивался в клубок, лез к Степану под руку.

Люди уходили, он снова ныл.

Лежавшие рядом лягали его.

…очнувшись в ночи, Степан дожидался, пока жида оставят в покое, и снова засыпал, накрыв глаза согнутой в локте рукой.

Так бы и дальше спал – но, едва рассвело, сжалился.

Длинное насекомое ползло, щекоча, сквозь разросшиеся волосы его. Неспешно поймал многоножку за ухом и, не глядя, раздавил о стену.

Вокруг, как после сечи, лежали, скрючившись, чтобы сберечь тепло, несчастные.

Окликнул, тихо толкая в плечо, жида. Тот вскинулся, крутя кудрявой головой.

– Элини безнен сармак керек. Темизлемек ве сармак. Татарджа лаф этесин, чуфут? Экимни чагырмак керек, дангалакны (Тебе надобно перевязать руку. Помыть и перевязать. Говоришь на татарском, жид? Надобно лекаря позвать, грека. – тат.)

– Греченин мне её и резал, пан казак, – неожиданно ответил жид по-русски; лицо его кривилось, как у дитяти.

– Отчего ж резал? – спросил Степан, ничему не удивившись: и посполитные, и крымские, и азовские жиды чаще всего знали русскую речь.

– Резал, резал, пан казак, – повторил жид, морщась. – И совсем меня зарежет. Он такой же раб, как и мы, только спит в доме эмина, в каморке под лестницей. Ест и пьёт досыта. Выслуживается, чтоб уйти на волю. Обещал излечить эмину разодранный зад, а эмин как был крив, так и остался крив. И греченин навек тут, пока не сдохнет, как и все.

Жид округлил глаза и приготовился ныть снова.

– …чего твои азовские жиды тебя не выкупят? – перебивая, толкнул его Степан, чтоб тот не разрыдался заново.

– А кто меня сюда спрятал, пан казак? – воскликнул жид, взмахнув обрубленной рукой.

Степана обдало гнилым духом.

Он растёр глаза и нос – так остервенело, словно высекал огонь.

– Пошли стирать твой пояс, – сказал, хлопая ладонь о ладонь. – Отстираем пояс, нарвём лоскутов. Вымоем твою культю. Лоскутами перевяжем заново.

– Пан казак добрый… – жид зашевелился, пытаясь встать так, чтоб никого не задеть.

– Пан казак не добрый. Воняешь ты, как утроба. И мошка с тебя летит – пуще, чем с навозной кучи. Сдохнешь – таскай тебя на ноге…

– Сдохну – тебя похоронят со мной, пан казак, – сказал жид убеждённо.

Возрастом он, пожалуй, был ровесник Степану.

…сам содрал ему над бадьёй налипшую повязку. Жид вскрикивал, норовя вырвать руку. Степан ловил ту руку и без труда укрощал жида. Другой рукой жид, как дитя, упирался Степану в бок.

– Тэ-лэл тут мро джюкэл палором! (Чтоб взял тебя мой пёс замуж! – цыг.) – заорал цыган.

Степан, не оглядываясь, неспешно рвал жидовский пояс на лоскуты. Жиду было жалко пояса, однако ж он не перечил.

Лоскут подлинней Степан обернул вкруг своей руки. Другой, смяв в комок, засунул жиду в зубы:

– Держи крепче и не вопи! Подай сюды твою куриную лапу…

…у жида по щекам текли крупные слёзы…

– …перевяжу тебя сам… – приговаривал Степан. – Одной крюкой тебе неспособно… Жрать отныне буду с твоей плошки, первый. Ну-тка, не рычи… Стой, образина. Сюда полей… Абидку попросим, принесёт тебе гашиша…

…проснулся в чёрный час ночи, решив, что в темницу залетела птица.

– Пить-пилить! Пить-пилить! – кричала перепёлка.

Сощурился, обвыкаясь с темнотой.

Птица была совсем близко.

Зарычал, суча ногами, сосед.

Степан пошарил наугад, ища, где ж та перепёлка, – и сразу угодил в мокрые губы жида.

…только тут и догадался, что за перепёлка здесь.

– Омрачился, что ли, с гашиша, эй… – позвал Степан, ловя жида за подбородок.

Слыша, что жид изготавливается запиликать перепёлкой снова, ударил, несильно, его по щеке.

Жид смолк. Долго вздыхал.

Под те вздохи Степан снова забылся.

Утром, когда невольников свели на работы, Степана и жида в который раз оставили.

Третьим в опустевшей темнице был хворый калмык. Он держался за голову обеими руками. Стеная, он сжимал руками виски, время от времени пытаясь вытянуть из себя голову, как репу.

– Ты птицей пел, оборотень! – сказал Степан жиду.

Жид расчёсывал больную руку.

– Не чеши. Сказывай… Птицей пел?

– Как? – не глядя на Степана, спросил жид.

Степан без труда изобразил:

– Пить-пилить! Пить-пилить!

Собрав губы в гузку, жид звонко, от птицы неотличимо, повторил:

– Пить-пилить! Пить-пилить! Пить-пилить!

Смеявшиеся за дверью стражники попритихли.

Видя, что Степан не сердится, жид переложил губы по-новому и прокричал куропаткой:

– Скиржи-скиржи! Скиржи-скиржи!

Степан, откинувшись на стену, засмеялся. Не увидеть поле своё, так хоть птиц послушать на прощанье.

Жид набрал воздуха, растаращил без того круглые свои глаза, и, дрожа челюстью, издал:

– Пугу! Пугу! – то был филин.

…раскрылась дверь – заглянул Дамат; в огромных, мясных его ушах раскачивались серебряные кольца.

Жид закаркал кракуном-вороном. Степан поймал его влажный рот рукой, оттого что Дамат, перехватив нагайку, двинулся к ним.

– Урма, нункярым! Ярындан сон акшама сана дихрем веририм. Эмин сени мактар (Не бей, повелитель! Дирхем дам послезавтра к вечеру. Эмин тебя похвалит. – тат.), – успел сказать Степан.

Дамат всё-таки вдарил по спине ретиво согнувшегося жида.

Поймав плеть нагайки, остановился, слушая.

– Кул аман-аман джаныны вереджек! (Раб доходит! – тат.) – Степан показал на калмыка. – Кулагына орюмчек кирмиш. Чыкармасан – делиреджек. Киме керек бозулмуш мал? Чагыр дангалакны. Орюмчекни чыкармак керек. (Ему паук заполз в ухо. Обезумеет, если не вытащить. Будет порченый раб. Позови греченина-лекаря. Надо вынуть паука. – тат.)

Буйволиные ноздри Дамата шевельнулись.

– Орюмчек? (Паук? – тат.) – повторил он, оставив свой большой рот раскрытым.

– Орюмчек, эфендим. Гедженин бир маалесинде кулагына орюмчек кирмиш. Орюмчек чапаланганда – баш ичинде таш ягмасы хопа. (Паук, эфенди. Ночью калмыку залез в ухо паук. Когда паук шевелится – в голове камнепад. – тат.)

Дамат чуть скривил толстую верхнюю губу – то означало улыбку.

– Веририм сана дирхем. Экимни чагыр, Аллах сана разы олсун! (Дам тебе дирхем. Позови лекаря, да благословит тебя всемилостивый Аллах! – тат.) – повторил Степан. – Мана кене да кельселер, сенин мергаметлигини пашая бильдиририм. (И я расскажу о твой доброте паше, когда снова придут за мной. – тат.)

– Сана артык кельмезлер (За тобой не придут. – тат.), – сказал Дамат.

…греченин дал жиду гашиша.

Тот, разгладившись и порозовев лицом, решил отблагодарить всех своими уменьями.

В горле, в ноздрях, в щеках жида будто обитали птицы. Он умел журавлём, жаворонком, голубем, синицей, беркутом, уткой.

Жид не только пел, клокотал, курлыкал, свиристел, гукал – самый вид его преображался: брови взмывали вверх, нос вытягивался, подбородок заострялся. Глаза то соловели, то суровели, то умильно лоснились. Иногда он чуть помогал себе пальцами, давя на горло, сжимая виски, взбивая хохолок – и вдруг начинал разительно походить на ту птицу, которой кричал.

Греченин, возившийся с калмыком, не смеялся, но глаза его будто посветлели.

Принимая от лекаря заточенные спицы, на конце которых шевелился огромный паук, молдаванин, прыская от смеха, всё косился на жида.

Калмык, прижав ладонь к освобождённому от гостя уху, набрал воздуха и вдруг зареготал гусём: громко, хоть и не так похоже, как жид.

Поднявшись, грек подошёл к Степану.

– Синхора мэ, калэ му ятрэ, ма дэн эхо мэ ти на су стросо я на кимитис! (Прости, добрый лекарь, мне нечего постелить тебе! – греч.) – сказал тот, встречая гостя.

Молдаванин, кинувшись в коридор, вернулся с табуреткой.

Поставил возле Степана.

Греченин осмотрел его голову. Потрогал грудь, помял ноги.

Жид не переставал громко клекотать.

Степан ткнул его в бок:

– Свисти соловушкой, – попросил, и, сложив молитвенно ладони, обратился к лекарю. – Акусэ мэ, калэ му ятрэ. Ан стилис тон Эврео на зитьянэпси, та мазэпси поллус парадэс. Та фэри фагито, руха ке эргалия я тус аллус склавус… (Послушай меня, добрый лекарь. Ежели жида выпустить побираться, он соберёт много монет. Принесёт еду, одежду, посуду другим рабам… – греч.)

Лекарь и бровью не шевельнул, зато жид смолк и, моргая, прислушался.

– Паракалэсэ то афэнтико, калэ му ятрэ! (Попроси эмина, добрый лекарь! – греч.) – продолжал Степан вкрадчиво, поглядывая при том и на молдаванина тоже. – Ас мино эго мэ та десма ке ас лисун тон Эврео. О Эвреос та архиси та трагудай ста пазария ту Азов. Та инэ хрисимос. Алла прота прэпи на ятрэпси то хери ту, аллиос та пэтани. Ти тус хриязэтэ то афэнтико тус пэтамэнус склавус? Отан пэтэнун и сквави сэ малони, калэ му ятрэ, ке ас ми фтэс эси. На то пис стон Эврео, ке автос та агораси ола та ятрика пу хриязэсэ я на ятрэпсис автон ке тус аллус склавус, я на зисун мэхри на пулитун. Та та агораси ке та ста доси, калэ му ятрэ. (Пусть я останусь в кандалах, а жида – раскуют. Жид станет петь на азовских базарах. С него будет толк. Только сначала ему надобно залечить руку, не то он подохнет. Зачем эмину дохлые рабы? Когда дохнут рабы, он тебя ругает, добрый лекарь, хотя ты не виноват. Ты скажешь жиду, и он купит все снадобья, что нужны тебе, чтоб вылечить его и других рабов, чтоб они прожили, пока их не продадут. Он купит и отдаст тебе, добрый лекарь. – греч.)

…на следующее утро, едва невольников выгнали прочь, с жида сбили кандалы, скрепив ими обе ноги Степана.

Он не печалился. Перебирал те кольца – как чётки, и молился, отогревая их пальцами.

…теперь Абидка водил жида по городу.

Дважды, а то и трижды за день возвращались они в тюремный двор. Всякий раз жид приносил по четыре полных сумы.

На улицах и базарах, у причала и возле караван-сарая, в посадах и у мельниц жида привечали, прикармливали.

Отсыпали, как птице, пшена, гречки, ячменя. Угощали вчерашними мясными объедками, лепёшками и пирогами, азовскими орехами, миндалём, сушкой из айвы и слив, яйцами, вяленой и свежей рыбой. Давали понемногу мучицы и соли. Наливали молока или тягучего бекмеза.

Кривоногие татарчата, кудрявые жидки, греческие и словенские малолетки, повсюду бегавшие за ним, таскали ему из садов и с огородов груши, яблоки, крыжовник, капусту, репу, редьку, лук, морковь.

Из окон богатых домов выбрасывали свистуну под ноги поношенные чувяки, пожранные молью шапки, шаровары, рубахи, иное тряпьё. Случалось – ложки, плошки, старые корзины.

Заезжие купцы, от души потешаясь, кидали жиду мелкую монету.

Он свиристел, клекотал, чирикал, куковал возле кофеен, где следовавшего за жидом Абидку угощали кофием; затем – у брадобреев, где жид не давал заскучать тем, кто пришёл стричься; потом – у кузниц, где спешившиеся дожидались, пока подкуют их лошадей.

…по возвращении самое дорогое из добытого жидом несли эмину.

Греческий лекарь забирал то, что было необходимо ему.

Тем временем, сидя у помойных куч напротив кухонь, жид наедался тем, что ему оставили. Пил из фонтана, разговаривал с лошадьми, свистел для стражников. К вечеру его загоняли обратно в темницу.

Оставшееся в сумах жид сразу же передавал азовскому татарину и цыгану с драной ноздрёй.

Те, долго копошась в сумах, забирали себе самое ценное. Время от времени кидали стоявшим здесь же невольникам то, что было им не нужно или чем пресытились.

…вскоре у каждого в темнице появились свои ложки и плошки.

Многие, жившие полуголыми, кое-как, прикрыв срам, приоделись.

Похлёбка, приносимая по утрам, стала сытней. Полы темницы выложили свежим сеном.

Верховодившие средь рабов татарин с цыганом носили теперь, никогда не снимая, бараньи шапки.

Сам жид добыл себе татарский халат, добрые шаровары, кушак, три рубахи, тёплые чувяки. Одевался сразу во всё.

Раны на руке его подсохли. Тряпица всегда была чистой и пахла травами.

Почивать по-прежнему укладывался рядом со Степаном.

Во сне жид трогал своё лицо, проверяя, на месте ли его губы и нос, так хорошо кормившие его.

В ночи Степан, ни о чём не спрашивая, перетрясал жидовские одежды, мял пальцами кушак, залезал в чувяки; жид не сопротивлялся.

…к вечеру пятого дня Степан насобирал дирхем.

Когда пришёл Дамат – передал должок.

…в седьмой день жид вернулся за полночь: веселил заехавших с Таврии генуэзских гостей, засидевшихся в караван-сарае у причала.

Степана разбудили возня и птичьи вскрики.

В лунном свете различил, как, загнав жида в угол, цыган с татарином раздевают его донага.

Мелькали, по-змеиному изгибаясь, белые руки. Вскрикивала перепёлка. Орал гусь.

Жида с оттягом, злобясь всё пуще, лупили по бокам.

Поймав жестокий удар под дых, жид, засипев, осел.

Татарин полез ему в рот, доставая из-за щеки припрятанные монеты.

Жид очнулся и укусил татарина. Тот вскрикнул, вырывая руку.

Исхитрившись, жид кувырком выкатился из угла.

Совсем нагой, оказался возле севшего Степана.

Клекоча кровоточащим ртом, жид протиснулся к самой стене, оказавшись у Степана за спиной.

Обняв Степана, высыпал ему за пазуху несколько тяжёлых монет.

Монеты были в слюне и в крови, горячие.

IX

…то было иное чудо.

Струги тянулись вверх по Дону, и всё узнавалось словно бы наоборот.

Казаки пели. Над камышом кружили жаворонки.

В камышах плавали, вертя головами, утки. Выводок их был, как чётки, будто бы нанизан на подводную нитку.

Вдоль высокого берега, одна, шла рыжая лошадь, размахивая хвостом.

Всё казалось маревным.

…Трифон Вяткин доходил.

Под мышкой у него, как зёрна в дынной сердцевине, осклизлой гроздью копошились мелкие черви.

Закусив нижнюю губу, Аляной бережно задирал ему руку. Трифон, как в тяжёлом хмелю, повиновался. Сначала сырой тряпицей, а потом и небрезгливой ладонью Аляной очищал горячую рану.

Голова Трифона покоилась на подложенной Аляным плоской татарской подушке. Неотрывно смотрел он в небо. На то, чтоб удержать веки, тратил последние свои силы.

…когда с черкасских валов вдарили пушки, Трифон даже не сморгнул застывающую слезу. Зазвеневший колокол не обеспокоил его. Душа его выпорхнула и с тем звоном слилась.

На берегу были атаман войсковой Осип Колуженин, есаулы Наум Васильев и Павел Чесночихин, и прочая старшина, и старики, и Ларион Черноярец средь них, и поп Куприян, и дьячок Анкидин.

Вглядывались в струги московские купцы, дававшие ссуды на поиски и ждавшие теперь возврата своих казаков с прибылями.

Ждала, порывисто крестясь, очередная жёнка Аляного.

А рядом с ней и Матрёна, и Якушка, самый взрослый средь казачьих малолеток.

И здесь же – Кочневых бабы, и ногайка Олексеева, и Будана однорукий отец.

И жена Трифона, обратившаяся, пока ждала на берегу, во вдову, и сынок их Митроня, и дочка Фроська, белокожая, как яблочная мякоть…

Поднявшись в рост на причаливающем струге, Иван Разин глянул на Фросю так, что она про всё поняла, и беззвучно заплакала. Мать, оглянувшись, цыкнула на неё. Фроська, блеснув золотыми назапястьицами, прикрылась от матери рукой, и тут же, выскользнув промеж людей, пошла без пути по берегу, вся обратившись в горе. Трепетали шелка её нарядов, и с пальцев своих она стягивала кольца.

…Иван приметил первым:

– Батя! Стёпа, батя!..

Среди черкасских казаков твёрдо стоял Тимофей Исаевич Разин.

На берегу зашумели. Завопили трубы.

Вознеслась войсковая хоругвь – чёрный на красном лик Спаса.

Навстречу войсковому атаману Осипу Колуженину вышел со струга походный – Корнила Ходнев.

Фёдор Будан вослед за Корнилой вынес походную хоругвь с ликом Богородицы.

Поклонившись, Корнила проговорил, сколь казаков побито на поисках, сколь поранено, сколь ясыря и сколь дувана привезено. Пока звучала та речь, походное знамя было склонено.

– Здравы будем, казаки атаманы! Спаси Христос! – провозгласил Осип и раскрыл руки – обнять Корнилу.

Казаки спрыгивали со стругов. Спешили к своим старикам, матерям, жёнкам, чадам.

Отец Тимофей был прям, худ, с разросшейся и побелевшей бородою. Твёрдые глаза его не выказывали ничего. То было обманным.

Смешавшись с другими, был здесь и Мевлюд. Когда Разины тронулись до куреня, он остался на берегу.

Разглядывал, как спускаются на ослабелых ногах полонённые.

Иных подбадривал – те вздрагивали, узнавая свой язык.

– Ханги ялыдансын? (С какого берега? – тат.). – спросил старого татарина.

Глянув на Мевлюда, тот отвернулся.

Мевлюд не осердился. Приветливо улыбался всем круглым лицом.

…как все сошли, потянули со стругов на подогнанные возы мёртвых.

Мевлюд помогал.

Хмурясь, узнавал казаков, смаргивал набежавшую слёзку.

Трифонова вдовица надсадно кричала.

Митроня ловил мать за руки.

Вернувшаяся Фрося стояла здесь же, сцепив пальцы.

Отца уложили на воз, повезли домой.

Правил Митроня.

Дочь шла, торопясь, подле.

Вдовица села в головах у Трифона, гладила его, теребила, будя.

Причитая, схватила упокойника за не остывшую ещё руку – с ладони выпало колечко.

Дочке готовился отдать.

Пораненный тремя стрелами, в трёх местах порезанный, охромевший отец Тимофей был ещё слаб.

В Черкасск добрался он с Воронежа вместе со сводным своим братом Никифором, прозвищем Черток.

Он приходился дядькой Ивану и Степану.

Схожий с отцом, был Черток будто острей всеми чертами: как точилом подточенный, по-чертячьи цепкий, ухватистый, немного даже вертлявый, непоседливый, говорливый.

По годам Черток оказался старше Ивана на девять лет, Степана – на восемь.

…куда подевался тогда отец, Черток и открыл, потягивая люльку вместе с пристрастившимся к табаку Иваном. Степан, чуравшийся глотать дым, так стоял, шелухая тыквенные семечки.

– …на Хвалынь ходил батька-то, – подмигивал Черток; брови у него были чёрные, густые. – Со своим дружком, Паршук Олферьев звать… Добра персиянского взяли всякого. Сгибли там многие, а батьку, вишь, едва не погубило… Насилу выходили с маткой Анютой его…

Отец привёз кизилбашскую саблю – такая могла стоить как три крепких ясырника или одна пригожая ясырка. Остальное ж сторговал воронежским купцам и допродал на воронежских базарах, оставив матери дорогих подарков и вернувшись в Черкасск с тугим кошелём.

Сыны его с морского поиска тож получили на дуване по немалой доле каждый.

Разины редко бедовали, но теперь враз стали богаты, как давно не были. Закупили впрок зелья, муки, соли, три бочки вина…

Отец, как часто теперь случалось, по-стариковски грелся на осеннем солнышке.

Черток, безделья не ведавший, ковырял Матрёне в дар солонку.

Аляной, дразнясь, потешно переругивался с индюком, приманивая его на орешки фундука.

Иван со Степаном рубили дрова – юные, лепые, один краше другого. Якушка те дрова сбирал.

Степан уж притомился, Иван всё никак не мог остановиться.

На потешки Аляного не смеялся, весь как в себя запрятался, влекомый неотвязной думкой. Взмылен стал, а всё не присаживался.

Индюшки да куры держались от Ивана подальше.

В соседском, упокойника Трифона, дворе суетилась в бабьих делах похудевшая Фроська.

…в разинских сенях загремели ухваты. Тут же заругалась бог весть на кого Матрёна, произнеся в минуту слов больше, чем все её казаки за утро.

Аляной задрал голову, дождавшись, когда она явится на крыльце.

– Мать, – позвал Аляной. – Казаки голодные. Никифор пятую ложку себе точит, всё глыбже. На такой жабак в непогодь Дон переплывёт. А похлебать всё неча.

Матрёна изготовилась ответить, но здесь Иван, вогнав на половину лезвия топор в чурбак, выпрямился с таким видом, что все смолкли.

– Челом бью, бать, – сказал, отирая шею ладонью. – Жениться буду.

Иван твёрдо прошёл к отцу и поклонился в ноги – пот так и покатился с чёрных его, жилистых плеч.

Тимофей остался недвижим. Рука, сжимавшая едва тлеющую люльку, лежала на колене.

– Тимошенька! – позвала, поспешно спускаясь по лестнице, будто опаздывая, Матрёна. – Слыхал?..

Будто и не прозвучал только что голос жены, отец сказал:

– Ты казак, Иван. Веди на круг девку. Круг и порешит.

– Акку-у-уля… – пропел Аляной, разглядывая раскрасневшуюся Матрёну в цветастом платке, сбежавшую вниз.

– Матрён, – сказал, не глядя на мачеху, Иван. – Иди к Вяткиным. Скажи: Фроську зову.

Слышавшая всё Фроська стояла в соседнем дворе, ухватившись за пустую коновязь.

Десять дней как Вяткины схоронили отца.

Матрёна в чём была – в кавраке, в ичигах да в башмаках, – поспешила к Трифоновой вдове.

– Крестник, ты б не торопился так, а поразмыслил трошечки… – шёпотом уговаривал Аляной Ивана. – Фроська девка дюже добрая, чрез плетень видать. Да как потом обернётся, сразу не угадаешь… А вот послухай крёстного. Моя жёнка нонешняя – и не баба даже, а журавлиха.

– Клюётся? – спросил Черток, смеясь глазами и подрагивая чёрной бровью.

– Курлычет, – с нарочитой хмуростью ответил ему Аляной и снова обернулся к Ивану. – Тут ты, крестник, не оступишься, а своё выгадаешь…

Плохо его слушавший Иван сорвал с плетня рушник и стал отираться.

Повернулся, наконец, к Аляному, чуть даже, не в своей привычке, растерянный.

– Так она ж твоя жёнка, крестный… – сказал, слабо улыбаясь одной щекою.

– …ты, Вань, как не казак, – наигранно всплеснул руками Аляной, и, будто только приметив в горсти своей орешки, кинул все разом в индюка. – Тут же, Вань, как на кругу скажут. Круг ежли порешит, что журавлихе моей к те в курень ийти, так тому и быть… Матрёне всё веселей.

Аляной с некоторой опаской скосился на Тимофея.

Все вослед за ним – тоже.

Тимофей – улыбался.

Черток, уронив недоструганную солонку, захохотал первым.

У Аляного от смеха вовсе исчезли, обратившись в зажмуренные щёлки, глаза, а лицо пошло розовыми, как у нецелованной девки, пятнами.

Степан закрутил головой, отбиваясь от нахлынувшего веселья, как от пчёл, но тоже, хватая себя за колени, не сдержался и залился младым смехом.

Иван всё выглядывал, куда запропала со своего двора Фроська, – и, не поняв, строго воззрился на родню.

…глядел, глядел – и захохотал вместе со всеми.

…Матрёна со вдовой поплакали, да выпили с горя вина.

Повспоминали Трифона, лучше которого казака было и не сыскать на всём Дону.

…покликали, наконец, Фроську в курень.

Та, стоя прямо, глядя в пол, ответила:

– Из воли родительской не выхожу. На кругу скажусь согласной.

Матрёна с Трифоновой вдовой снова заревели.

…свадеб казаки не играли.

По отцову веленью выгородил себе Иван двор: в половину на отцовской земле, в половину – на Вяткиных.

В день вырыли землянку и приступили жить с молодой женой.

На второй же день, не мешкая, принялись возводить курень.

Пособить Разиным явились Аляной да Яков Дронов – лохматая голова.

…к вершине октября Фроська ходила беременной.

И Матрёна, не доносившая в позатом году плода, опять понесла.

– Аку-уля! – тянул Аляной Тимофею. – Чини хромую ногу, Тимоха, двух казачат качать будешь за раз!

…нежданные, как всегда, посреди стройки в один вечер нагрянули хохлачи. Объявились у плетня: почерневшие, как эфиопские люди, – глядели, будто привиденья, хоть крестись с них. Одни – сиромахи, другие ж – напротив, в богатчестве.

Черток с топором застыл на крыше нового куреня.

– Нонче – всё! – весело объявил Иван, спрыгивая с балясника наземь.

Подраздавшийся вширь Демьян Раздайбеда, в сиреневом польском жупане, в красных сапогах, забасил, как на молебне, здравицу хозяевам. Ещё один, незнакомый, с двумя перекрещёнными мушкетами за спиной, задудел в скоморошью дудку.

Степан, раскрывая ворота, поначалу и не признал наряженного в козью шкуру Бобу. Порыжелый оселедец был накручен на сломанное ухо, на бритой голове – ужасный, сползающий к скуле шрам. Только по озорным, по-кошачьи зелёным глазам и угадал.

– За шахматкой своей заскучал, дядько, – напомнил Боба, крепко обнимая Степана. – …наигрався солдатиком моим? Вертай обратно! – отстранившись, Боба хлопнул Степана, шутя, в грудь ладонью, – и сам тут же поймал шутейный удар, но втрое крепче, в бок. – …а! – выдохнул. – Так и сказал бы, что ещё поиграешь, я-то думал, прискучило тебе…

…Степан обрадовался сечевикам, как родным.

Невзирая на горестно молящие глаза Матрёны, Тимофей тут же велел Мевлюду выкатить бочку вина.

Угощаться начали спустя минуту, даже в курень не пошли.

Ещё пять минут спустя Мевлюд нарубил попавшимся под ноги индюкам головы.

Пока Фроська спешно ощипывала птицу, а сыновья разводили три жаровни сразу, сечевики уже и песни заиграли.

Глаз отцовский замерцал, как у беркута.

…вынесли столы.

Обещая праздник, позвякивала серебряная посуда.

От мочёных яблок и солёных арбузов слышался сладостный холодок.

…час спустя у черкас откуда-то нашлись сопелки-свистуны, цимбал, кобза.

Пошла потеха.

…сечевики плясали вприсядку, вперекатку, всмятку.

Их чубы накручивали несчётные круги. Вдруг иной сечевик, поймав себя за чуб, начинал тянуть свою голову, твёрдо намереваясь вырвать с корнем.

Дурачась, обихаживали друг друга: Раздайбеда был борзо топочащий казачина, а Боба – словно бы его напуганная, стеснительная дивчина.

Даже Матрёна, держа себя за брюхатый живот, рассмеялась, хоть и жалела до се об индюках.

Наконец, Боба снял кожаные постолы, под которыми, вместо онучей, был намотан истлевший китайский шёлк.

Степенный, прошёлся малым кружком.

Все черкасы заиграли глазами: ой, сейчас будет, сейчас будет…

Сделал, разгоняя себя, проходочку, вдруг оборвав движенье – словно б не вышло, словно б разучился, забыл, как…

Потоптался, разогревая кровь… и – почалось.

…Боба плясал так, словно его грязные ноги сошли с ума, и теперь их надо было поймать и приручить. Плясал так, словно и руки его отвязались, и могут, друг друга не помня, вертеться вкруг человека в погоне то ли друг за другом, то ли за ногами. Плясал так, что вокруг закончился воздух, и дышать было нечем, и лишь восторженные слёзы текли у Матрёны, окончательно простившей сечевикам за пляс Бобы – всё.

…Степан оглянулся – блестели глаза и у Аляного тоже, и у Дронова, и у брата Ивана, а у Мевлюдки подпрыгивали щёки.

Боба плясал так, будто оставил плоть свою, чтоб она его впредь не тяготила. Плясал, словно не двор тут был, а степь раскинули вокруг.

Будто вся Сечь – и мёртвая, и живая – плясала и трясла тысячей гремучих костей в нём.

Будто в дерево ударила молния, и оно, пылая, побежало, сыпя искры.

Легчайший, взлетел на стол.

– Побьёшь посуду, чертяка! – закричала Матрёна.

– Топчи разинское серебро, Боба! – шумел Раздайбеда. – Тимоха велит тебе не беречь!

Оселедец носился за головой Бобы, как сбесившаяся оса с мохнатым хвостом.

Растаращенные глаза его на бешеном круженьи едва не выпадали из глазниц, но даже если б выпали – при новом крутом развороте влетели б ровно обратно.

Зато зубы его были сжаты – оттого, что если в таком прыжке ненароком хлопнешь пастью, так и язык перекусишь.

Сечевые музыканты не играли для Бобы, а гнались за Бобой. Вроде бы и сидели на месте – а казалось, что сами катятся кувырком, не отпуская скрипок и дулеек. И кривые, неугомонные пальцы их – плясали Бобе в такт.

При том музыканты делали вид, что к игре не имеют отношения, а всего лишь открыли заслонку – и песня вырвалась, как огонь. Не отвлекая и толики внимания от Бобы, закатив глаза, творили они веселье, как слепые, хотя всё и всех видели: и хозяев, и собрата своего, который крутился, казалось, посреди стола на одном мыске, а потом легко, не расплескав вина в чашах, перекидывал себя на другой мысок – в три стороны выбрасывая сразу то ли две руки и ногу, то ли две ноги и руку, то ли три ноги сразу.

И вот уже, с налитой кровью багровой головой, он подпрыгнул едва ли не выше куреня, – а с ним все чашки на столе, как одна, в лад, – и претяжёлым камнем рухнул, приземлившись на колено и сжатую в кулак десницу – словно не со стола, а с неба упавший.

И рука его вошла в песок по самое запястье.

Выходило, что Боба, когда ему надо – веса не имеет, а когда надо – наоборот, весит втрое больше, и, если ему вздумается, пробьёт тут, посреди двора, колодезь.

И старый курень от паденья того будто дрогнул, и лестница скрипнула всеми ступенями сразу, и мышь в котухе окочурилась от разрыва своего, в гречневое зёрнышко величиной, сердца.

…танец оборвался – будто ударенное грозой дерево, добежав до воды, вдруг рухнуло в реку, и повалил пар. Вмиг потухший огонь трепетал теперь лишь в зрачках видевших представленье. Вместо сиявшего полымем древа – виделась взмокшая, чёрная спина Бобы.

…разогнулся, распрямился, озирая всех в ласковом удивленье: а чего вы все расшумелись и вопите, как зарезанные? Разве было что? А я и проглядел…

На пляс да пение прибрёл рыжебородый Куприян, в многократно подшитой скуфье из выцветшего фиолетового бархата.

Когда стемнело, все перебрались в курень.

Сидели, как годы назад, но теперь Ивану со Степаном нашлось место за столом.

Боба стал десятник, обрёл крепкую масть. Шрам, сползший с головы, разделил, почти обездвижив, половину лица его, и, когда Боба смеялся, скула оставалась серьёзной, лишь кожа сильно натягивалась.

Говорили они с Раздайбедой по очереди, в суровом запале, оба на удивленье скоро протрезвев.

– Паны с казаками обходятся хуже, чем с невольными, – басил Раздайбеда; слушая его, поп Куприян жмурился, словно в лицо ему дул ветер. – Такое терпеть не мочно. Луга наши присваивают, мельницы наши отымают насильно, а кто встаёт против – мучат страшно, губят до смерти.

– Десятину берут и поволовщину, – добавлял Боба, ведя пальцем по шраму.

– Старых казацких отцов, хоть бы и сын служит панам в войске, облагают чиншом, как мужиков, – горько перечислял Раздайбеда. – И жён казацких, тотчас по смерти казаков, заставляют без милости работать на панов.

– Жолнёрская челядь забирает у казаков волов и весь прочий скот, – вставлял Боба. – Ежли поперёк кто – снова бьют смертно.

– На Днепре, – гудел Раздайбеда, – не дают промышлять зверя, и рыбы ловить не мочно. А с головы казака всё равно берут по лисице. А не сдал лисицу – отымут самопалы.

– Казаков же шляхетские полковники держат в тюрьмах, пока выкупа не получат, – в тон вспоминал Боба, крутя на палец натянутый оселедец.

– Добычу, какую добывают казаки на поисках, и ясырь татарский, – всё себе забирают, – трубил дальше Раздайбеда.

Дронов, слушая, ярился так, будто ляхи находились поблизости, и пора уж было сорваться да порезать их.

Лицо же Тимофея, с застывшими глазами, не выражало ничего.

– А про церкву, про церкву, – шёпотом просил поп Куприян.

– И желаем теперь, – услышав попа, но не взглянув на него, ещё громче начал Раздайбеда, – чтоб унии не было на Руси украинской, и униатских костёлов не было.

Куприян часто закивал, сминая рыжую бороду о грудь.

– Чтоб митрополит киевский занимал в сейме первое место после примаса польского, – продолжал Раздайбеда.

– Чтоб жидовских арендаторов не стало! – почти крикнул Боба; в ответ Дронов махнул лохматой головой, выражая тем сумрачное своё согласие. – Жиды у ленивых панов всё прибрали к рукам, и сосут из руського люда душу! В церковь Христову – и то за гроши запускают! Чтоб вообще жидов на Украйне не осталося, ни единого! Чтоб харь их гнусных не зреть впредь никогда, глаза их лубяные, лукавые!

– Чтоб воеводы, каштелянцы и державцы были из православных, того ещё желаем, – говорил Раздайбеда. – Чтоб гетман казацкий зависел от одного короля…

Васька Аляной хлопнул ладонью по столу.

– Та ж не дадут. Куда насыпали-то столь? Не дадут же, хоть до утра вспоминай.

– Не дадут, – тут же согласился Раздайбеда, и Боба согласно кивнул.

– Война, братия? – спросил Аляной.

– Война зачалася, какой мы не видывали, – сказал Раздайбеда торжественно. – То будет главная козацкая война со шляхтой, будь она проклята вовеки. Будем очищать себе от шляхты и жидовья удел свой!

…все раздумчиво притихли.

Вошла Матрёна и принесла Тимофею чашку с азовскими орехами.

Тот взял один. Катал в пальцах.

– И потому мир с крымчаками и турчинами заключили? – спросил, без вызова и осуждения, Тимофей.

Раздайбеда покачал головой.

– Мир, – признал Боба.

– Когда со всех сторон беда – и с татарином обнимешься, Тимоха, – сказал Раздайбеда. – Вы ж с астраханскими татарами в миру живёте…

– То наши татарове, – вдруг встрял поп Куприян. – Они под нашим царём ходят…

– И с ногаями миритесь, – сказал Раздайбеда.

– И с ногаями миримся! Да лишь с теми улусами, что Москве присягают! – так же скоро ответил поп Куприян, тряся головой. – Какие Руси присягают ногаи, – повторил назидательно, – с теми и мир.

– Присягают, да лгут… – сказал Раздайбеда.

– И лгут, – согласился Куприян. – И заново присягают. А крымцы – ни московскому царю, ни казаку не друзи, – настаивал поп, поглядывая то на Тимофея Разина, то на Аляного в ожидании их поддержки. – Разве пристало казакам водить их на свою землю?

– Чтоб руську кровь не пили больше – и татарина позовёшь, – сказал Тимофей, несильно сдавливая два ореха пальцами. – Без руського царя браты наши – сироты. Сирота, где подают, там и побирается.

Дронов смотрел на Тимофея, скорей, согласно.

– Нельзя с басурманом челомкаться, – не отступал Куприян. – А вы спросили у царя ли, у русского? – он заглядывал в самые глаза Раздайбеде. – А ежели примет он вас? А ежели решит волею царской, да подошьёт уворованный литвинами руський лоскут к тулову рассейскому?.. Все ведь мы – чада царя русского!

– Ежли дети – пусть придут и заберут нас в москали, – хмуро отрезал Раздайбеда.

– А просили ж, дядь Сём, – вставил Боба своё слово. – Чего таить от братов? – Боба оглядел Тимофея, Аляного, Дронова… – Трёх послов московских перехватили мы, шедших от царя московского к польскому королю.

– Разве ж можно такое? – поп Куприян огляделся по сторонам. – Послов воровать? И ведь не впервой такое творите!

– Мочно, не мочно, а перехватили, – сказал Раздайбеда. – Может, от царя, может, от бояр московских грамотки те были, мы не разглядели. Однако ж с королём нашим речь в тех грамотках ведётся зело льстиво! А про сечевиков пишется – спесиво! Будто и нет у государя руського жали к нам! А за что ж спесь та? Мы все желаем под руку царя московского! Отчего ж ему товарищество с королём дороже нашей муки?

– Потерпеть надо, чада, – увещевал поп. – Вам всё не могет быть ведомо. У царства свой расчёт! Царство не суетится! От суеты – царства во прах валятся.

– Тебе бы, поп, – вдруг сказал Тимофей Разин совсем тихо, – в часовенку жида посадить, а тебя на чепь подле. И теми же словами тебя утешать. Де, у царства свой расчёт, царство не суетится… Целуй жида в поднесённые перста, поп, чего уставил на меня бороду?..

…Степан поднялся раным-рано. Как всегда случалось с ним после хмельной ночи: ясный, жадный до жизни.

Октябрьское небо, как рыбацкая сеть на просушке, висело низко, тяжело.

Иван и вовсе не ложился – просидел с Бобой на низах до зорьки; теперь смотрел снасти, собирался рыбалить, совсем тверёзый.

– Поспал бы час, – сказал Степан, глядя на почерневшие веки брата.

Иван сыграл щекой: да ну.

– В каюке подремаю, – ответил с запозданьем.

Мевлюд, выйдя с летника, жмурился на вчерашний разор: надо было сбирать посуду, чаны да котлы, пока Тимофей не проснулся.

Матрёна уже разговаривала с курами в котухе, в который раз пересчитывала индюков да индюшек, всякий раз получалось ещё на одну птицу меньше.

Выглянула с землянки недовольная Фроська: муж так и не пришёл в ночи, спала без пригляда с дитём в утробе.

– Где сечевики-то легли? – спросил у брата Степан, заметив Фроську.

– Да кто где… А и разбрелись по Черкасску многие… Корнила сердится, когда они бродят повсюду. Вчера, видел, выходил на свой крылец, глядел сюдой. А к нам не пошёл… Сторонится черкас.

Братья помолчали.

– Чего Боба сказывал? – спросил Степан.

– Сказывал, как ходил бунтовать королевский казачий реестр… – вспомнил Иван, и с неожиданной охотой стал пересказывать: – Король шляхетский направил казачий реестр бить взбунтовавшихся хохлачей. Атамана хохлачей звать Богдан, прозвищем Хмель. Батька наш помнит такого, видывал его. Богданка тот тайно заслал самых говорливых хохлачей в реестровые полки. И Боба был средь тех говорливых, и Демьян. И в одну ночь Раздайбеда с Бобою, да с иными говорливыми, – переманили на сторону Хмеля реестр, весь полк. А поутру казаки всех своих реестровых атаманов порубали и потопили. И к Богданке ушли.

Степан онемел, поражённый.

– А вчера не сказывали за то, – вспомнил.

– А как за то расскажешь, Стёп? – поделился Иван, и приподнял винную бочку, качая её на руках: заплещется ли на дне. – Ты рассуди: одно дело – бить жидов да шляхту ляшскую. То привычная забота казачья. А другое дело – загубить свою старшину… Отчего ж, сам помысли, Корнила на сечевиков так глядит? Он заране всё за них догадался.

Степан огляделся по сторонам.

– Да поставь ты бочку, Иван, – попросил.

Иван поставил, но только затем, чтоб поднять с земли две серебряных чарки и, щёлкнув, отряхивая друг о друга, дать в руки Степану. Заново взялся за бочку – и ловко разлил в чары остатки.

Головокружительно пахну́ло хлебным вином.

– …Мевлюдка! – позвал, не оглядываясь, Иван. – Найди, что ли, рыбки, а то яблочка… Неси, чего сыщешь… – толкнул Степанову чарку, тут же выпил и, не выдыхая, зажмурился.

– Ты не задумал ли за сечевиками идти? – спросил Степан, глядя брату в чёрную, в мелких колечках, задранную бороду.

– А вроде и кличут за собой… да, скажу, неусердно… – без голоса ответил Иван, и, наконец, медленно, через губы, выдохнул. – Им пока с татарами, как поглядеть, способней. Татаров назвали и с ыми сами ляха бьют, дай боже. У черкасов в одном полку казаков может быть поболе, чем на всём низовом Дону во всех наших городках… У них и свои сечевики не все встали на рать, а многие в Сечи сидят, дожидают… А те, что до нас прибыли, Раздайбеда с Бобой, – те ж разведать пришли: ведаем ли мы о чём, не ведаем, замышляем ли чего…

Степан глядел вопросительно: поясни.

– Не сбираемся ли татар крымских бить, с коими хохлачи в мире теперь, – сказал Иван, и сбавил голос: – И не погонит ли нас государь-батюшка пособить королю посполитному и смирить сечевиков…

– Да ну как такое, чего ты, Иван!.. – не поверил младший брат, косясь на Матрёну, подметавшую возле база.

– Вот и я Бобе твержу: чего наговариваете… А сечевики – они ж никому не верят. Так заплетут хвосты, что и сами выпутаться не могут… Пей.

Степан покачал вино. Опрокинул – как огонь проглотил.

В голове поплыл блаженный гул.

Мевлюд подоспел: по блюду катались тёплые варёные яйца. То не татаровых рук было творенье, а Матрёна поспела – оттого, что яйца оказались почищены и посолены, а возле яиц – накрошена, и тоже посолена, холодная индюшатина.

– А на круг к нам пойдут хохлачи с челобитьем? – спросил Степан, облизываясь.

– Мыслю так, Стёп: не будет круга по делам тем. Кремлёвские бояре писали до наших старшин грамотки. И в грамотках тех сказано, что у нас с ляхом мир, и донцам положен запрет на брань шляхетскую ходить. Помеху хохлачам в бунте их не чинить, однако и не путаться там, промеж ляхов и крымчаков.

Степан набрал в горсть побольше индюшатины, и с остервенением, наскоро, сжевал.

– И чего хохлачи?.. – спросил.

– Чего дале задумали? – одним глазом глянул на брата Иван, одновременно отдавая Мевлюду свою чарку и вынимая у Степана из рук его; кивком велел татарину найти ещё вина и вернуть чарки наполненными. – А теперь покатилося у них… Ляшье войско – побили, и к самому Киеву пришли. И дале Киева хотят иттить. И всё шлют королю письма: верни вольности, все, что просим, – а то не будет нам, хохлачам, преграды.

– Докуда иттить хотят? – спросил Степан, шмыгая носом.

В груди его клокотало восхищение: и сечевиками, и вином, и всей утренней благостью вокруг.

Иван пожал плечами:

– Пока не упрутся… – Он вдруг наклонился к самому уху Степана: – А не чудо ли, Стёп? Что, ежли засаднило невтерпёж… то и короля, значится, можно… как яблоню трясти?

Сечевиков в тот же день собрали у войскового атамана Осипа Колуженина.

О чём они там гуторили, никому не досказали.

И Раздайбеда, и Боба, и все их хохлачи, выйдя от атамана, сразу отбыли с черкасского городка.

Казачий разъезд во главе с Корнилою, на паром усадив их, спровадил.

….Иван в празднестве останавливаться не пожелал.

Ушёл, как по неотвязному делу, на базар.

Вернулся не один, а с козырными друзяками – с Буданом Федькой, Ванькой Черноярцем, Серёгой Кривым.

Сам, обняв, тащил клеть. В клети таращился, вцепившись когтями в решётку, взъерошенный краснохвостый попугай. Иван купил его у османских торговцев – и тут же дал ему прозванье Клювак.

В сенцах нового, с недокрытой крышей, куреня грохнул клеть на пол; попугай, размахивая крыльями, потешно завопил. Не стесняясь товарищей, поцеловал Фроську в губы и, в зад подтолкнув, велел накрывать.

Сквозняки гоняли по горнице стружку и камышовый сор.

Уже стоял свежевыструганный стол, и при нём – чудесно пахнущие древесной свежестью лавки.

На стене красовался персидский ковёр, увешенный оружьем.

Фрося упросила Чертка повесить в горнице венецианское зеркальце. Каждый казак, входя, заглянул туда, как в шкатулку.

Явились следом молчаливый Якушка, носивший теперь материнское прозванье Говорухин, на правах Фроськиного брата – Митроня Вяткин, и его товарищ Фролка Минаев.

…скоро уж загудел разговор, зазвенело чарками застолье.

Ели варёную стерлядь с огромного подноса.

…к Фросе, расслышал Степан спустя час, тоже явились гостьи. Вели в сенях свои бабьи разговоры, пили кофий, закусывали селёдкой.

– И сюдой тащи селёдки, Фроська! – кричал Иван, подмигивая Кривому. – Съядите всю!..

…и минуты не прошло, как жена, потупив глаза, явилась с блюдом, а на нём – жирными кусками порубленная сельдь.

Едва вернулась в сенцы – тут же раздался Фроськин грудной, как бы взмывающий смех: прежде она никогда так смело не заливалась.

Иван косил бровью, довольный:

– Ух, зажерёбная…

Во хмелю и бессонье Иван совсем отуречился: стал горбоносый, глазастый, сверкал белками, походил на мать.

Пил жадно. Не мог подолгу усидеть на месте. То и дело ходил до хвостатой птицы в клети. Всякий раз, видя приближающегося вразвалку Ивана, Клювак торопливо перебирался к нему навстречу по прутьям и позволял себя гладить по круглой головке. Вдруг отстранившись, прихватывал Иванов палец кривым клювом.

Иван хохотал:

– Ноготь! Ноготь сколупнёшь, басурман!.. Глянь, до кровяки закусывает!..

Серёга Кривой, высокий и длиннорукий, сняв со стены, разглядывал кончар – трёхгранный длинный клинок. Иван купил у запорожцев, которые, в свою очередь, раздуванили ляхов.

– Гусары ляшские, – пояснял Иван, не вытаскивая палец из попугаева клюва, – с кончаром горазды управляться… Тяжёлый, панцирь пробиват… С коня ж – им недобитых докалывают.

– Длинней татарской сабли… – примерялся Кривой. – …на полвершка.

– Лях любит лёгкую саблю, – рассказывал Будан. – Ляхи казацкую прямую рубку не держат. Потому казаки – и наши, и хохлачи – выбирают сабли тяжелей. Тяжёлая бьёт надёжнее, лёгкая бьёт ловче. Ляхи добрые рубаки, да у них сабля, выходит, для одной заботы – настругать поболе и поскорей, а кончар для другой – пробить наскрозь.

Фролка Минаев, раскрыв глаза, слушал и, еле шевеля языком, разгонял по рту недожёванную стерлядь. К губе его налипла петрушка.

Кривой вернул в ножны кончар, повесил на стену.

Снял деревянный, покрытый костяными накладками, с расписанным изогнутым прикладом арбалет – казаки называли его «самострелом». Долго вертел, прилаживался, целил, минуя иконы, то в оконце, то в печь.

Следом снял со стены килич – турецкую саблю. Бережно вынул из ножен. Клинок был расписан – должно быть, словами Корана.

– Алла! Алла! – распушив крыла, вдруг закричал попугай.

Ловко забрался на самый верх клети и, повиснув вниз головой, стал раскачиваться, продолжая вопить:

– Алла! Алла!

Казаки на все голоса, дружно, захохотали так громко, что с крыши посыпался камыш им на головы. Кривой тёр глаза кулаком, снова заливаясь на каждый новый попугаев крик. Будан и вовсе мычал от смеха.

– Он у тебя обрезан! Обрезанного продали! – почти кричал Черноярец, пуча глаза. – Сведи его к нашему Куприяну! Пущай покрестит!..

Фролка Минаев визжал от восторга.

Каза́чки в сенцах тоже смеялись – бог их ведает, чему.

…в бабьем смехе Степан различил знакомый голос. Как иглой, кольнуло в самое сердце.

…шагнув мимо венецианского зеркальца, где мелькнуло его прямое, раскрасневшееся лицо, Степан выглянул в сенцы.

Той, что примнилась, не было – лишь Фроська да две молодые казачки.

«Не почудилось мне!» – был уверен.

Выскочил, будто с подгорающей спиною, на балясник.

Устинья спускалась по лестнице.

С база доносился Матрёнин голос: ругалась с Мевлюдом.

– Постой-ка! – велел Степан, но Устинья как не слышала. – Стой же, – повторил с угрозой.

Дробно скатившись с последних ступенек, Устинья вывернула за угол куреня, чтоб оказаться невидимой из окошек старого разинского дома.

Степан, охмелевший, заторопился следом.

…столкнулся с ней лицом к лицу.

Устинья стояла спиной к плетню меж стеной куреня и новым ледником. Дышала тяжело. Смотрела в глаза.

– Ты пошто здесь?.. – проглотив матерное слово, шёпотом спросил Степан, оглядывая Устинью с ног до головы.

Она была одета в кубелёк – ярко-розовый кафтан с короткими, до локтей, рукавами. Из-под них были выпущены широкие рукава рубахи. На поясе – татаур, шитый пояс. На голове ж – не повойник, а украшенный жемчугом челоух; такие носили только незамужние казачки.

– Ты, никак, в девках опять? – спросил, теряя дыханье, Степан.

– Так незамужняя ж, – ответила она, сжимая будто замерзающие ладони; на левом безымянном персте теснились впритык два золотых кольца.

– Сука! – не стерпел Степан, и одной стремительной пощёчиной сшиб её наземь.

В горнице снова разливисто захохотали.

Удивлённая тем, что не пойми с чего рухнула, Устинья уселась. Челоух её слетел.

На Степана не смотрела, и там, где ударил, – не касалась.

– А как гладил… – сказала, наконец. – Казак стал.

– За что гладил, за то и бью, – ответил, желая ударить ещё.

– Бей, Стёпа, я обвыклая, – сказала, подняв глаза. – Полепшело даже, столько не бита. Хоть и совсем забей.

– К чему явилась? – снова спросил Степан, едва сдерживая себя, чтоб не броситься на неё, топча.

Правую руку, сжав в кулак, держал перед собой, словно готовясь забить Устинью в землю.

– Разве ж я прокажённая, Стёпа?.. За солью зашла к Ефросинье, подружаечке.

Показалось, что над самой головой запел брат Иван.

Степан невольно задрал голову.

– А чего одна пришла? Ждана привела б. Князюшку Пожарского…

Поддел носком красного сапога пыльный пук соломы, слипшийся в курином помёте, – и бросил ей в лицо.

…Казаки складно выводили песню. Фролка Минаев расчудесно тянул, как за жилу под сердцем, дишкантом.

Степан в курень не вернулся.

Торопясь, пошёл до примайданного кабака.

Спросил у кабатчика из хохлачей горилки.

Тут же, у стойки, сдвинув кулаком солонку в сторону, выпил.

Взял ещё одну чарку – и как вылил в себя.

– Не то догоняет кто? – спросил кабатчик.

Не глядя, кинул ему в грудь монетку. Кабатчик ловко поймал её в жменю, приложенную к пупку.

Степан, неся в груди будто бы разгорающиеся угли, вышел прочь.

Оглядывался по сторонам, ища, чем отвлечь себя от накатывающего бешенства.

…у войсковой избы, как загадал, встретил Корнилу.

Тот был одет, как всегда, неярко, но крепко: в суконном кафтане без шитья, кушак сплетён из кожаных ремней, за кушаком черкесский кинжал; сапоги – из телячьей кожи. Не меняясь ни с годами, ни с походами, крёстный был чернобород и моложав.

Степан поклонился Корниле, тот подхватил его под руку, приобнял, и всё молча. Моргнул вопросительно: как, мол.

– Батька спрашивал о тебе, крёстный, – сказал Степан. – Дожидает, как зайдёшь.

Корнила оглядел крестника; взгляд был тёпел.

– Нетчик батя твой, – сказал без досады. – В старшине ходил ведь… всё не по нраву ему. В рядовые казаки возвернулся. Как камыш среди камыша: вроде и не видный. А все ведь на него глядят, казаки-то… На его поперечность…

Корнила кинул взгляд в спину проехавшего мимо на кауром коне казака; и тут же, не меняя голоса, продолжил:

– Сильно батю переранило? Видел на берегу. Хром, и длань сушит ему… Зайду. Родней брата он мне.

…Степан любил Корнилу как отца. Хотел походить на него.

…на другой день братья Разины, Иван Черноярец и Серёга Кривой ушли конными на гульбу – поохотиться.

Нагайками, ни разу не выстрелив, набили диких коз.

Заночевали в степи.

Как рассвело, пошли на кабана: Степан – с пищалью, Иван – со своим самострелом.

Выспавшись в непролазном хмызняке, чёрный секач с утра почухался – отвалялся в луже, – оттуда и вели его следы.

Намазанные салом от гнуса, ещё пахнущие диким чесноком – закусывали им с утра вчерашнюю зайчатину, – Иван со Степаном с час шли по следу.

…совсем уж были близки, когда кабан, расслышав их, понёсся и, без надежд догнать его, гинул в чаще.

Иван обозлился, как он один умел, – и на секача, обманувшего их, и на Степана заодно.

– Не будет нонче удачи, помяни моё слово, Степан, – твердил; «Степаном» старший брат звал его в закипающем настроении.

Направились к донской притоке – умыться, а затем, бог даст, добыть в камыше иного зверя.

По пути встретили заросль черешни; посидели там, лакомясь.

– Знаю тут сход к воде… – сказал, наконец подуспокоившись, Иван. – Добрый бережок… Три версты до брода.

Молча, скорым шагом направились туда.

Степан шёл кривой тропкой вослед за старшим братом.

Уже слышался запах воды, как Иван, махнув рукой, рухнул наземь, и Степан, тут же всё поняв, за ним.

…подполз ближе.

Иван, лёжа, скрипя зубами, заряжал свой самострел.

К той стороне неспешно подходили ногаи.

В бараньих тулупах мехом наружу и в бараньих шапках, на берегу стояли три первых всадника.

Конский топот нарастал.

– С полсотни… О трёх конях все… – определил, вслушиваясь и обкусывая губы, Иван.

…скоро явились и остальные, собранные на поход.

Один был в шапке из куньего меха, в суконных полосатых штанах, в лёгкой кольчуге, сабля в изукрашенных ножнах: мирза. Длинноногий, стройный, что среди ногайцев случалось редко. Говорил со своими людьми, не поворачивая головы. Отпустил повода – и каштановый конь его тронулся к воде.

Различимо было, что конь подкован бычьим рогом, нашитым на ногу тонким ремнём. Все же иные ногаи были, как обычно, на конях неподкованных.

Иван, не меняясь в лице и лишь едва-едва цепляя нижней губой ус, целил из самострела.

– Стрельну, Стёп, – сказал спустя минуту, как бы спрашивая, но при том и утверждаясь.

– Задувает, Вань… – сказал Степан.

Иван дважды вдохнул и выдохнул носом, раздумывая.

Всадники ещё прибывали. За прибрежным камышом и кустарником не все были видны, но, должно быть, теперь их стало уже до сотни.

Братья, ничего не говоря, знали: если в ответ на выстрел ногаи решатся идти через реку, то Степан с Иваном побьют их много. Но потом, должно, порешат их самих.

…хотя, чтоб идти через реку, ногаям придётся спешно уходить вниз, к броду…

…либо здесь спешиваться – и вплавь…

…и взбираться на высокий берег…

…братья же тем временем могут уйти по кабаньим следам в хмызняк…

– Стрельну, Стёп, – повторил Иван.

Конь мирзы, будто дразня, зашёл в воду ещё дальше.

Степан отчётливо видел усы, крутой лоб, изъеденные оспой щёки набольшего ногая.

В лоб мирзы ударила стрела.

Ушла глубоко, до самого затылка.

Кунья шапка слетела в воду.

Сам он, бритый наголо, повис на стременах.

С оперенья стрелы закапало в реку.

Не выказав испуга, ногаи засвистели, завизжали; вмиг полетели во все стороны стрелы.

Несколько из них бросились к мирзе. Перекинули на другую лошадь.

Иван со Степаном, не шевелясь, глядели.

Стрелы утыкались в траву – и рядом, и дальше, и совсем в стороне.

Молодой ногай, не покидая лошади, нырнув всем телом вниз, схватил несомую течением, утопающую шапку мирзы. Махом извлечённая куница, махнув мокрым хвостом, раскидала веером вспыхнувшие брызги.

Остальные уже разворачивали лошадей и уходили прочь за камыши и кусты – туда, откуда пришли.

…минута прошла – и на берегу не осталось никого.

Иван перевалился на спину и поднял руку вверх: ладонью к солнцу. Рассматривал то ли свои персты, то ли растёкшееся по небу светило промеж них.

X

…глядя на звезду, вспоминал.

«…когда двадцать один год было мне, Господи, ходили на поиски в море Чёрное, и было нас девятьсот человек, и шли на двенадцати стругах… И пришли в город Каменный Базар близ Синопа. И там была рубка, и лишил я живота старого янычара, рассёк грудь ему саблей. И умирал он с русским словом на устах, позвав не Аллаха, а Исуса…»

«…и брали там дом богатый, из коего шла по нам пальба, и сгибли тогда четверо казаков. И начали мы палить со всего наряду, и дом взяли, и побили там всех людей, и слуг сгоряча побили, хотя слуги те кричали русской речью и ружей при себе не держали. Выходит, томились тут в полону. Однако ж слугам тем не поверили мы, оттого что, разорвав на одном платье, увидели синяк на плече, а другим платья уже не рвали, а зарубили не глядя…»

«…и в тот поход брали ясыря много, а кто из ясыря был переранен, тех казаки перерубили, ставя себе руку на удар и со смехом выглядывая, как люди расстаются с животами, и слушая, о чём молят. И не все кричали на турском, а кричали на всяких наречиях.

Прости мои очеса, Господи, что видели то непотребство, и жалости не ведал, как и к нам её не являл никто с первого дня моего на земле твоей, Спасе…»

«…и в том же поиске, на возвратном пути, взяли три османских корабля с грузом пшеницы, а в пшенице той прятался купец богатый, едва не задохшийся. И сказывали нам под пыткой османские людишки, что успел тот купец проглотить драгоценные каменья при наплыве казаков. И вспороли тогда ему брюхо, и вырезали те драгоценности. А я держал его, и взывал купец к святой Марии. Прости мои очеса, Спасе, что видели то непотребство.

И с кишками наружу бросили того купца за борт, а он тогда ещё не испустил духа, и от боли стал омрачён. Вода была прозрачна, и кишки его раскрутились вниз в долгую длину, будто он был репою, и вытянул корень, и всё барахтал ногами, и елозил под брюхом руками, вбирая кишки назад, оттого что видел, как их щекочут многие рыбы…»

«…и средь галерных гребцов был сечевик, и возрадовался, что волю обрёл, накладывал крест на себя и славил истиннаго Бога. Да скоро его разглядели, узнав, что был он средь азовских людей на стенах, и Аляной его тогда видал, и с ним лаялся из плетёного тура, как ходили мы приступом. И схватил его Аляной за ус, крича: “Свидалися, браток, дай обниму!”. Хохлач же божился, что Аляной путает его. Атаман же велел срубить того побасурманенного хохлача. Аляной был поранен в руку, и не мог, и срубил его я, Спасе. Черкас же просил помолиться перед казнию, а я ссёк ему главу и за волосы бросил в море. И рука моя помнит и те волосы, и ту кровь, и многие крови, кои у виновных и безвинных на цвет не различимы никак…»

«…а поп Куприян, рыжая борода, говорил нам, как возвращались: грех воровать, да нельзя миновать. Да патриарху поп тот не был послушен, и патриаршьи слуги к нам не ездили, и числился поп Куприян и дьячок Анкидин в беглых, и никому не подчинялися, кроме Тебя, Спасе…

И дошли ли те вины, что отпустил нам поп Куприян, как прощёные, до Тебя, или остались непрощёными, – то мне не ведомо.

Прости, Спасе, оттого что черно в моём сердце. И снаружи, где светят твои белые звёзды, не прокрадывается свет туда…»

«…и вся моя жизнь была – кровь, блуд и воровство, и сам я – тать и лиходей, – но, Спасе, я рождён казаком, и казаком погибну, а другой доли не ведаю.

И во всяком деле своём, побивая поганых, мы славили, Господи, Господа, и святых угодников Твоих!»

…последние слова Степан прошептал вслух.

Со всех концов темницы смотрели на него многие глаза.

…чувствовал на щеках тёплые слёзы.

Руки его саднили.

Память не щадила его, но, как рыба в нерест, метала грехи непрестанно.

«…а однажды явились мы в дом – брат Ивашка мой и я, и принесли мешок, и вытрясли из мешка совсем голую, как поросёнка, ногайскую девку лет семи, оттого, что в гостях у отца сидел купец валуйский, а Ивашка и я, грешный, девку обманом взяли у ногайской бабки при их становище, и приволокли до Черкасска.

И ту девку малую выкупил купец. И тут же окрестил её поп Куприян.

И с утра купец повёз её на пароме, а девка та с парома прыгнула. И хоть мы видели всё, будучи сами на том пароме, а за ней прыгать не стали, оттого, что купцу уже продали её, и, потешаясь, ждали, как сам он прыгнет. А ногайки воды не боятся и плавать способны, и потому не было злого умысла в нас. А купец Дона испугался, и молил нас ту девку достать. А она раз хлебнула воды – и тут же, посреди нашего смеха, с глаз пропала.

Утонула та душа христианская, крещёная…»

…несколько теней ходили подле его места, как ходили бы подле зверя.

К нему не подступались.

…дивился, что, с какой стороны пройденных им лет ни начни считать, грехи его никак не кончаются – налипли на душу его, как водный червь на соминую морду.

«…и жил я в блуде со вдовой казачкой Устиньей. Оттого, что манкая она была не как мёд, а как прорубь.

И Фрося, жёнка брата моего Ивашки, сказывала потом со слов Устиньи.

Явился к той Устинье однажды синь вихорь, и закружил её. И с тоей поры внутри неё, полюбовницы моей, заселился демон, и мучала живот она в душевной туге.

И демон тот, из неё исходя, приходил к ней на постель, и жил с ней, как муж с женою.

И ходила она до воды, чтоб утопить себя и демона. Демон же, порвав ей рубаху, овладел Устиньей прямо посреди Дона, и вытолкнул на брег нагую.

И шла она по Черкасску, белая, в ссадинах, бесноватясь и крича гласом великим.

И с тех пор находили её нагой то на кладбище, у мужней, казака Золотарёва, могилы, то на берегу под лодкой, то меж поросей в хлеву. А всё то бес её волочил повсюду, и повсюду её настигал, сносясь с ней…

И в курене её стоял не раз шум-гомон, и туда являлись казаки, а она лежала на полу, нагая, и вся была побита, и кожа – синяя, кровоточит. То снова бес её насильничал.

И беси её уговаривали отвратити лик от Христа, и жить промеж них не скудно. А та не отрекалась от веры, и поп Куприян творил над ней службы.

И она то молилась в часовне по всем дням, то сидела возле часовни, как привязанная, и спала без силы.

А пришла потом к часовне без ногтей, оттого что ногти ей содрали беси, требуя отречения, и ещё чтоб она заколола попа Куприяна, и ножи вкладывали в руку, отрывая по ногтю, да она и то вытерпела. И осталася без ногтей, а нож не взяла.

А Матрёна, мать моя названая, баяла, что жёны шиты лживой ниткой, а мужья – честной ниткой. И мужья могут творить непотребство, оттого, что сшиты иначе. А жёны могут творить добро, да нитка в них лживая всё равно, и другого шитья у жёнок не бывает от сотворения.

А Устины нитку уже взял дьявол в зубы, и тянул из неё клубочек, и тем клубком, как кот, игрался, и отмолить её было некому.

Так сказывала мне Матрёна, и я не ведаю, Спасе, правда то или лжа. И я за неё не молился, Господи.

И от сношений непрестанных Устинья стала беременна. Хотя Устиньей мне открыто было, Спасе, когда блудил я с нею, что от людей она беременна быть не может.

И кормили её в беременности сами беси – птичьей кровью и кореньями. А вся скотина у моей Устиньи разбежалась, и в дом её не шла, как в чужой.

И приходила к нашему куреню Устинья, и кричала мне, что родила четверых чёрных малых бесей, и называла их бесовские имена. И все они, сказывала, в чёрной шерсти и пищат. А я её погнал, и кинул в неё топором, да промахнулся, хоть и не мог промахнуться, и до се – не промахивался.

И казаки хотели Устинью сварить живьём, да поп Куприян не дал.

И нашёл её поп в яме посреди двора, кою она вырыла руками без ногтей, без ножа и без лопаты.

И сидела в той яме мёртвая Устинья с четырьмя чёрными щенками, и те сосали её млеко из разодранных грудей.

И тех щенков мы утопили.

А я помню её имя, Господи, и томлюсь о ней. И теперь молюсь о ней больше, чем о матери. И молю Тебя дать знать рабу Твоему, где разыщется она: в аду или в раю у Тебя».

…Степан, сам того не ожидая, вдруг закричал во весь голос.

XI

Ефросинья была, как покойный отец, короткошеяя, но миловидная, и по-прежнему на удивление белолицая – словно к ней не приставал загар.

С Матрёной они жили в разладе. Ивану до того не было дела.

Рожала Фроська тяжело, двое суток, едва не померла. Родила задушенное дитя. Схоронили.

Матрёна же ушла на баз, а с база вернулась уже с дитём. Сама пуповину перегрызла, сама завязала. Младшего Разина назвали Фролом. Крёстным отцом стал Иван Черноярец.

Чуть подросши, Фролка стал как пуговка на боярском кафтане: не могли налюбоваться. Головка круглая, волосы – цыплячий пух солнечного цвета. Глаза чуть навыкате, смышлёные, голубые. Сам – конопат.

Безумолчно говорить Матрёна не перестала, но теперь речь её стала грудной, гудливой. Издалека послушать: будто улей спрятали в бочку. Говорила она с Фролкой и когда подмывала его, и когда укачивала, и когда кормила грудью, а если вдруг замолкала – Фролка отлеплялся от соска и таращился: привык к тому, что грудь, его кормящая, всегда рокочет.

Тимофей Разин полгода не ходил ни на гульбу, ни на рыбалки, ни на поиски. Ру́ки не слишком слушались, и прихрамывал.

Ни в кабак не заглядывал, ни на базар.

Лишь на кругах и бывал.

Как и прежде, стоял там от сыновей поодаль. Голоса там не подавал вовсе. И когда казаки бранились – молчал, и когда «Любо!» кричали – рта не раскрывал.

…атаманил снова Наум сын Васильев.

Апрельский круг насупленно молчал.

Сыпал мелкий дождь.

Набухали шапки, темнели плечи кафтанов.

Лиц не отирали.

Седой Наум сжимал повлажневшую булаву.

Шёлковый, с закидными рукавами и позолоченными шнурками зипун его был покрыт моросью.

Белый султан конского хвоста на бунчуке стал сер от влаги.

В потёках дождя был дубовый стол. На нём влажно блистала большая медная чернильница с несколькими гусиными перьями.

Круг встречал запорожских послов, привёзших грамоту от атамана своего, Богдана Хмеля.

Послы были обряжены в пышные шляхетские одежды – куньи шапки, жупаны до колен, отделанные золотыми пуговицами делии из парчи и меха. Оружье – тоже шляхетское: изукрашенное, дорогое.

Стоявший средь старшины Ларион Черноярец, подавшись вперёд, выставил сыреющее, в седых волосах ухо, чтоб слышать густой, нарочито негромкий голос Наума.

– …и все помним мы вовек, – говорил Наум, – сечевики-черкасы – братья наши, руськие люди, лихие воинники. Такие ж, как мы, только судьбой отрезанные в литвинское царство. Однако в сердцах наших пограничья меж нами нет: сечевики как и есть – соседи наши. С ними мы ходили на многие поиски, имали Азов, и многие города крымские тож. И в Азове стояли твёрдо. И отчего городок наш именуется Черкасском, не забудем, – слава черкасам, срубившим тут, почитай, сто лет назад, а то и поболе, городок сей.

Дед Ларион согласно закивал, зашевелил губами.

– …и все мы ведаем, – продолжал Наум, – как тяжко мучать животы в литвинском царстве, под шляхтой посполитной да арендаторами жидовскими, руським братиям нашим – и запорожским казакам, и украинским казакам, и люду руському. И как взбунтовались сечевики супротив обрыдлой неволи, ведаем! И какие казни сносят они за то – слышали! И казаки наши многие к вам примыкали, и ходили с братами-сечевиками и до Киева, града руського, и далее, – на брань за веру православную. Два года как минуло с начала великой руськой казацкой войны, что начал атаман их, известный многим из нас, Богдан Хмель. И в тоей войне мы – на стороне Богдана, на стороне православного руського казачества, кое мордуют шляхтичи да жиды-арендаторы. Браты наши сечевики иной раз и не ведают: шляхта ли взяла жидов в услуженье, аль жиды правят зажратой шляхтою…

– Верно говоришь, атаман! – крикнули с горечью в голосе из круга; то был один из многих сечевиков, перебравшихся ещё в старые, доазовские времена на Дон.

– На стороне Богдана мы, – говорил Наум, – в противоборстве его со шляхтой и со всей вырусью, шляхте прислуживающей, и с униатами… Да не на стороне Богдана мы в другом! – Наум повысил голос и приподнял булаву, с которой посыпались тяжёлые капли. – В том, что пошёл он на мир с крымским ханом, и верит, что поганые сослужат ему службу в брани его с ляхами, и не предадут его. Мы и сами воюем заедино с татарвою. Да то не ханская татарва, а наши татарове – живущие с нами здесь, на островах наших. А у Богдана мир с крымцами, кои враги наши лютые, непримиримые… Но мало Богдану того мира! – Наум становился яр, и глаза его скользили по рядам казацких голов, ища великого отклика. – …Богдан уж не в первый раз шлёт на Дон грамотки, где указывает нам, Войску Донскому, с кем казакам донским на рать идти, а с кем мир держать… С крымским ханом, пишет он в нонешней грамотке, кою зачтёт вам войсковой наш дьяк, воевать нам не мочно!..

Казаки засвистели, а многие и засмеялись самомнению Богдана.

– Так и указывает нам, браты! – продолжал Наум. – Нам, пишет, милость царя крымского и всех орд надобна для церквей Божьих! За которые, пишет, всем запорожцам, и казакам украинским, и руському люду украин, – надобно стоять.

– А нам нужон дуван крымский, чтоб церковь Божью в Черкасске поставить! – крикнул Ермолай Кочнев.

Казаки снова – кто зашумел, кто зареготал, кто, наконец, отёр усы от набрякшей влаги, и выругался.

Те же казаки, что были родом из сечевиков и пришли когда-то с литвинских украйн, стояли в раздумьях.

Послы Богдановы, хмурясь, озирались.

Наум кивнул дьяку – и тот, развернув свиток, приступил торжественно к чтенью Богдановой грамоты:

– Дай Боже любовь братскую между нами, христианами православными! Надеемся на исполнение желания нашего! Что как братья всё сделаете, о чём дюже просим! Будьте на том, что вольности, данные Богом Войску Запорожскому, и нам не мешали бы!..

– Нам вольности, Богом данные, не мешают крымца бить! – перебили войскового дьяка из круга.

Дьяк коротко взглянул на кричавшего, и тут же, видя, как Наум поднял выше булаву, продолжил:

– …и вы бы нам не мешали, казаки-атаманы донские, и Орде ни в чём не чинили бы зацепки!..

– А как Орда под Черкасск явится, так и тут не чинить? – снова не выдержали, заорав, из круга; то был Пахом Олексеев.

– …и в десятый раз с любовью к вам обращаемся, – голосисто читал дьяк. – До царского величества московского мы также писали, чтоб вам на море ходить не позволил…

Казаки, не пугаясь государева имени, снова, весело толкаясь, захохотали.

– Тятька, надери им ухи! – крикнули, передразнивая Богдана. – Надери, а то я не дотянуся никак!

Старшина донская, не скрываясь, скалилась.

Сердясь, что казаки не желают дослушивать грамотку, дед Ларион тряс бородою, приподнимая посох.

Один Корнила Ходнев стоял невозмутим, глядя поверх казачьих голов на верхушки черкасских осин.

– …и мы понимаем, – завершал дьяк чтение грамотки, – что и для нас вы того же не сделаете, и на море не пойдёте. И затем, любя, Господу Богу вас поручаем!.. Дан с города Чигирина, всему Донскому Войску добрый приятель Богдан Хмельницкий, гетман Войска Запорожского, собственноручно.

Дьяк свернул грамоту.

– Султанскому гарему ты приятель, Богдашка, – прокричал Кочнев, – и крик его тут же растворился в злоязыкой казачьей ругани.

Надрывались, лаялись, хаяли, трясли кулаками.

Наум Васильев нарочно переждал с избытком, чтоб послы запорожские всё выслушали и не растрясли услышанное на обратном пути.

…когда угомон сошёл на круг, Наум заговорил снова:

– Мыслю так ответить приятелю нашему Богдану, гетману Войска Запорожского!.. Мы всегда были с вами в братстве, руськие братья, казаки запорожские, друзья наши! – здесь атаман обернулся к послам и чуть поклонился. – Однако знай, Богдан, что мы и с друзьями можем обходиться так же, как и… с неприятелями нашими!

Круг, неистов, взвыл восторженно. Бурелом рук, кривя корявые персты, полез к небу.

– Любо! – голосили. – Любо!

Дождевая морось парила над разгорячёнными казаками.

– На всякого Богдана есть у нас Наум!

– Мотайте на ум, черкасы!

– Славим тя, атаман!

– Сердце казачье слухаешь!

…говорили теперь в Черкасске: Богдан – волевой атаман, без ответа униженье не оставит. Говорили: быть брани лютой меж руськими казаками донскими и руськими казаками запорожскими.

Черкасский городок спешно обносили новым валом.

Казаки, не гнушаясь ясырных рабов и голутвы, трудились вместе с ними во все дни. Спали по три самых чёрных часа.

Перетрясли войсковую казну – закупили дерева, пригнали плотников с Воронежа.

Выстроили новые деревянные башни, каких и не бывало у Черкасска никогда. Затащили на башни пушки. Пробно вдарили – заряд ушёл за Дон.

Вкруг городка обложились капканами, так и называя их: ловец на хохлача.

Капканы круглые дни ковали во всех черкасских кузнях.

Ров нарыли шириной в три сажени, а глубиной в две с половиной; допрежь столь глубокого тоже здесь не бывало. С Дона пустили воду в ров.

Караулы усилили втрое. Ходили они теперь навстречу всем ветрам: азовскому, запорожскому, яицкому, московскому.

По верховым городкам кинули клич, зазвав охотников на долгое осадное сиденье.

Явились казаки со станиц Маныческой, Раздорской, Кагальницкой, Бесергенёвской, Распопинской, Багаевской, Мигулинской, Медведицкой, Хопёрской, Вёшенской, Голубой, Иловлинской, и с Чира-городка, и с Паншина-городка, и с других мест.

– …Сечевики по всем украйнам посполитным имают великие города, и я те стены видал, а на иные и лазил, – рассказывал, сидя на лавочке у войсковой избы, дед Ларион. – Тем крепостям и по всей Руси примеров немного. И возят нынче браты наши сечевики за своим войском огромные пушки! А воинники они – не в пример ногаям, и крымцам, и османам. Всем воинникам – они первые воины. Сечевики и Москву-город имали в былые годы! А донцы Киев-град – пока нет, детушки.

С войсковой избы вышел Иван Разин, с ним – незнакомый молодец; на шапке красная кисть: калмык.

Степан, слушавший, среди молодых казаков, деда Лариона, шагнул брату навстречу.

Брат кивнул:

– То Нимя Трухметов.

Калмык приветливо улыбнулся – брови встали коромыслами над будто удивлёнными глазами.

– Мир на стану! – сказал Нимя, чуть склонив голову.

Одет он был в распашной халат без застёжек, перепоясанный кожаным поясом, с запахом на левую сторону. На правой стороне висел нож в ножнах.

– У нас заночует… – сказал Иван, и, оглянувшись на Нимю, пояснил, указывая на Степана: – Брат мой!

– Вижу, вижу! – ответил калмык, от старанья – словно бы онемелыми губами. – Тоже брат есть, – тронул свою грудь. – Брат, брат, брат, брат, – он четырежды загнул короткие пальцы и потряс кулаком.

– Калмыки согласны на союз с Войском, – негромко рассказал Иван Степану. – Будут у нас супротив хохлачей новые товарищи… Завтра с посольством идём до калмыков.

Нимю накормили; он улёгся спать в летнике.

Степан всё поглядывал на Ивана: тот был возбуждён, весел и будто нетерпелив до скорой брани.

– Не то те хохлачей хотца бить? – спросил.

Стояли посреди Иванова двора.

Иван вскинулся:

– Нешто есть разница, Стёп?

– Браты ж во Христе.

– Браты те нас с тобою чуть не порезали в первую же до Валуек станицу. Так бы и легли костьми с тобою… – припомнил Иван.

– Не порезали ж.

– Коль придут – гинут под Черкасском, – отрезал Иван. – Никакой жали нету. Хороводятся с погаными – сами поганятся. Перестанут хороводиться – снова станут браты. …А пока вот Нимя нам братом побудет.

…прошли к старому куреню. У крыльца на лавке сидели Аляной с отцом Тимофеем.

Аляной подмигнул братьям.

– …а батька говорит – не придут хохлачи на брань к нам… – поделился Аляной, лукаво косясь на Тимофея.

Тимофей глядел в малинник, где, шурша, бродили куры.

– Будто и прав, сказывает, Хмель-то… – подзуживал Аляной. – Будто и оправдывает его.

– А и оправдываю, – спокойно сказал отец.

– А придут – и бить их не станешь? – теребил его Аляной.

– Бить – стану, – отвечал отец. – Да жалеючи… Хучь над кем сжалуюсь.

– Своих казаков жалей! – сказал Аляной, снова подмигивая братьям и сдвигаясь по лавке подале от Тимофея, чтоб усадить их.

– Чем наши казаки с хохлачами различны? – нисколь не сердясь, отвечал Тимофей. – Когда наши черкасские хохлачи на кругу стоят, ты их различаешь с иными казаками, Вась?.. Ну так я и на украйнах хохлачей тамошних от тутошних не различу… А что у них Богдан с татарвой блядует, так ты открой, где тот атаман, какой не вертит хвостом, едва за булаву ухватится…

Тимофей всё вглядывался в малинник.

Братья стояли, слушая отца.

– …как тягодумная наша Москва задумается про хохлачей, да приберёт их к рукам, – так и Богданово блядство завершится… – договорил отец.

– Так ли? – спросил, недоверчиво подрагивая губою, Аляной.

– Можа, и не так, – с непривычной для него податливостью, согласился Тимофей. – Сам посуди, Вась… Отпали хохлачи от Москвы, оказались зажаты меж ляхом и османом… А к Москве пристанут – бояре все вольности сечевые пожрут хуже ляха…

– Да ну… – изумился Аляной. – Далёко загадываешь… Наши ж не пожрала.

Тимофей лениво повернулся к Ваське, оглядел его, как дитя, – и смолчал.

В курене баском завопил проснувшийся Фролка.

…и пришли хохлачи.

Примчались в Черкасск дозоры на взмыленных, хрипящих, в пене конях. Вновь, как с горы, покатился колокол.

На черкасских стенах держали зажжёнными фитили.

Никаких чалматых, треклятых, поганых не ждали с таким тяжёлым сердцем, – как своих, православных.

…июльская, разогретая, будто жаровня, лежала недвижимо степь.

С пастбищ спешно сгоняли за стены ржущие, гомонящие табуны, стада, отары.

Сечевики, рассказали дозорные, стали лагерем на реке Миус – в тридцати верстах от Черкасска.

Было их, донесли, с пять тысяч. При пушках. С обозом. Осадить Черкасский городок того обоза хватило б, но на долгую осаду запас показался мал.

…Матрёна с час молилась.

Весь день, как волчица, таскала за собой Фролку, не оставляя одного ни в горнице, ни на базу, ни во дворе.

На базар тоже унесла. Сажала на все прилавки, где брала товар. Фролка крепко держал в пухлой лапке подаренную Степаном пешку. Едва усевшись, тут же начинал её скоблить наросшими зубками.

…черкасские разъезды кружили вкруг запорожского лагеря.

Завидев донцев, хохлачи зазывно свистели.

…к ночи в Черкасске прознали: правит войском – сын Богдана Хмеля, Тимофей, осемнадцати лет, а наказной атаман при нём – Дементий.

С утра дозорные принесли ещё вестей: хохлачи разъездов не шлют, приготовлений на брань не ведут, поход не трубят.

…в полдень ушли с Черкасска на стан к сечевикам переговорщики-старшины: Осип Колуженин, а с ним Корнила Яковлев, и Павел Чесночихин, и поп Куприян, и дьяк войсковой.

Сопровождали станицу тридцать во всеоружии казаков; Аляной, Дронов, братья Разины – средь них.

…беркуты парили в набухшем жарою небе.

Терновник, трава-повитель, сизая ежевика – все травы степные дремали, оцепенев.

За три версты от стана показался разъезд хохлачей. Сечевики стали на месте, в нетерпении кружа на шляхе.

– А ждали вас, браты! – прокричали не в издёвку.

– Слышь? – позвал Иван, весело глянув на Стёпу. – То ж Раздайбеда шумит… Как в бочку!..

Степан угадал и сам.

– И Боба там, гляди… – показал Ивану нагайкой.

Запорожцы были налегке: кто в свитках, кто и вовсе по пояс голый.

Степенно поприветствовав старшину, хохлачи скоро смешались с донцами, ведя себя, будто виноватые, и желая сразу, с опереженьем, загладить ту, не проговоренную ещё вину.

Раздайбеда побрил наголо шишковатый череп свой, а Боба же, напротив, хохол свой вырастил ниже плеча на три вершка.

Со Степаном, с коней, трижды поцеловались, как братья.

– …а вы чего? К нам? – спросил Боба.

Степан, сдержав невесёлый посмех, мотнул головой.

– Ой, Боба… – только и сказал.

– Та ж ни, ей-богу, – не унимался Боба, гладя мохнатого своего карего коня. – Иль подумали чего? Даже не гадайте, Стёп! Зараз Тимоха наш Хмель, сын Богдана, за всё скажет. Дожидает ваших послов со вчера, всё нейдёте!

Степан ещё раз глянул на Бобу: ах ты, душа бесстыжая.

…подъезжали уже к их лагерю.

Сечевики, не слишком расстаравшись, разбили навесы и шалаши вдоль бережка Миуса. Обнесли стан земляным валом. Выставили на валах шесть фальконетов.

…донцам – обрадовались.

Пока ехали до атаманских шатров, сорок раз обменялись потешками да приглашеньями.

– На зайчатинку заезжайте, браты! – кричали хохлачи. – С утра варим, все глаза проглядели: когда ж будете! – таган с медным казаном стоял у них над огнём. – А и зайцы, браты, не миусские… За нами с запорогов бежали! До дончаков взапуски – поглядеть на вас!

…у другого бивака сечевики рубили свинец на дробь для самопалов. Отвлеклись, утирая взмокшие шеи, заговорили будто всерьёз:

– Браты, шли за ясырками, да вроде как пути попутали…

– Цыганский табор утрось проходил, – отвечал Аляной. – На варшавский шлях направились цыгане те. В одну седмицу их нагоните, коль пушки побросаете. Ежли цыганки в пути не состарятся – там были пригожи, как раз на вас…

Сечевики, не сердясь, посмеивались.

– Аляной!.. Ужель ты, Васятко, чертяка белоглазый? – признали его.

Многие хохлачи знали старшин, приветствовали их:

– Осип, атаманушка, здоровеньки булы!

– Павло, а и ты тут!

Вдруг расслышалось:

– Тимоха Разя не здеся?

– А чего тебе? – спросил Иван всерьёз.

– Та должен ему, – отвечал сидящий на возу разжиревший хохол, с тремя ножами на поясе; босые его ноги были безволосы и пухлы, как у младенца.

– Та давай передам, – в тон ответил Иван.

– Та сам донесу.

…завидели намёт с атаманским бунчуком.

Потешки сразу поутихи.

Тимоша Хмель вышел из шатра самолично встретить донцев.

Он был молод, безбород, усат, юношески румян и круглолиц. В синем кафтане тонкого голландского сукна, в бархатных тёмно-малиновых шароварах. Сапоги высокие, со шпорами. Через плечо висела сабля, рукоять – в изумрудах и алмазах.

Смушковую шапку с бархатным верхом снял и засунул под мышку.

За сколь положено, черкасская старшина спешилась.

Остальные стали на месте.

За спиной Тимоши, разнаряженная по-пански, выстроилась запорожская старшина – играли на солнце широченные шаровары, сияли разноцветные исправные кожаные сапоги.

Тимофей по-хозяйски улыбался.

Поп Куприян, спотыкаясь, всё поглядывал на сечевиков, – будто пытаясь удостовериться, что каждый тут христианин, а поганых средь них нету…

– Донское Войско достоверно разведало, – твёрдо начал, глядя в глаза Тимоше, Осип, – явились вы сюда, на земли донские, по соглашению с крымцами. И желанье ваше – напасть на нас.

Молодой Хмель всё так же, не смущаясь слышимой речью, улыбался. Глаза его смотрели приветливо, словно Осип произносил ему здравицу.

– Мы присланы сказать вам за прежнюю дружбу Сечи и Войска Донского, – безо всякого дружелюбия в голосе говорил, скрипя голосом, Колуженин. – Напомнить наши обоюдные соглашения. Нашу, заедино с вами, службу супротив ворогов наших: и крымских татей, и зловредных османов, и азовских татар, и всех иных поганых. Напомнить також, что и на шляхту, когда та рушила договоры ваши и творила вам пагубу, ходили с Дона многие. И мы, Войско Донское, донских казаков, ушедших к вам в помощь, не держали. А теперь мыслим так мы: не годится вам крепить договор с басурманами противу своих братий и единоверцев.

Осип замолчал, не сводя с молодого Хмеля взора.

Тот бестрепетно выдержал взгляд.

– Слушайте же мой ответ, казаки-атаманы, братия! – юным ещё голосом, но твёрдо отвечал он. – Мы пришли сюда по соглашенью с крымцами, правда ваша. Но идёт войско моё – мимо вас. А путь наш – на непослушных горских черкес!

Хмель приветливо оглядел донскую старшину.

Запорожцы, стоявшие за спиной Хмеля, дружно закивали, подтверждая слова его.

– …но и другого скрывать от братиев своих не станем, – продолжал Хмель уверенно. – С ханом крымским у нас – договор. Договору тому и они верны, и мы. И ежели правитель крымский пошлёт нас на украинные руськие города, то мы двинем войско своё к тем городам. Потому как слово наше, как и ваше, вовек нерушимо. Вы же, говорю вам заново, во всём можете быть спокойны, и не беречься нашего войска. И зову вас, браты, угоститься с нами: тем, что добыто нашими руками для встречи с донским братством!

…донская станица отбывала в Черкасск под вечер.

Все были сыты, хмельны.

В запорожском стане пели, ели, плясали, спали, рыбалили, готовили наряд к огнистой стрельбе, точили сабли, смазывали дёгтем колёса, играли в кости, чистили уздечки, мыли и поили лошадей, нарывали валы, тащили куда-то фальконеты, разбирали обозы, перетряхивали тёплые одёжки: нынче июль, а оглянуться не успеешь – задуют ноябрьские ветры под рёбра.

В одном месте сушили убогое рваньё и дырявые чоботы, в другом – разноцветные полукунтуши, белые, с золотым узорочьем парчовые жупаны.

Было приметно, что запорожцы который год бьют и грабят шляхту.

У них было куда больше, чем у донцев, ляшских сабель, зато персидских и московских – много меньше.

С полсотни хохлачей выехали провожать, как родню, донцев.

Раздайбеда вклинился меж старшиной, поворачиваясь то к Осипу Колуженину, то к Ходневу Корниле, гулко ударял себя в грудь:

– Атаманы, а любого казака спросите на всём стану: пойдёт ли он биться с братами-донцами? И любой побожится: ни в жизнь! Никогда сечевик с донцем биться не станут… А и так скажу: многие здесь, как стали догадываться, что, может, мы и не к горским черкесам идём, а под Черкасск, ломить братов донских, – запечалились. И пошли тогда до Хмеля: прости, молвили, батька, ну ежли так – развернёмся и уйдём, Бог нам судья. Вот те крест, Осип! – Демьян перекрестился. – Корнила! Вот те крест! – и перекрестился снова. – Хмель же, и не раз, и не два ответствовал на кругу: казакам донским дурна чинить не станем. И сам на икону крестился, и крест целовал! Воистину так, браты, верьте!

Атаманы слушали молча.

Над казаками кружили комариные тучи, привлечённые духом хмельного человечьего пота.

Вскоре Осип попридержал коня – и, оглядев хохлачей, сказал:

– То наше поле, мы не потеряемся. Мир на стану, браты-казаки, вертайтесь! А мы дале пойдём, до куреней своих.

…распрощались.

Только тронулись – и Степан расслышал, как Осип, не таясь казаков, поделился с Корнилой:

– …дивлюсь так, что сердце колобродит во всю грудь, Корнила. Пришли те хохлачи Черкасск имать, в осаде нас неволить, изводить под самые корешки. Так, ты слыхал, ещё у нас на то и провианта испросили! Стоят, ети их мать, у Черкасска, сабли точат! И – челом бьют: а харчишек подвезите нам, донцы-атаманы, – оголодали, пока добирались… Вот племя – дети аманатовы!..

Станица, опасаясь гнева Осипа, поначалу не подавала виду, что расслышала атамановы слова. Но здесь Дронов не выдержал – и добавил, толкая Аляного:

– А на завтра явятся, скажут: зелья нету у вас?.. И соли б нам!.. И мучицы!..

Казаки не выдержали – и начали посмеиваться.

– А что за гарна пушечка на башне торчит? – продолжал христарадничать от имени сечевиков Дронов. – Не выкатите нам стрельнуть вам по ворота́м?..

Корнила строго обернулся на Дронова, но здесь вдруг Осип скрипуче хохотнул.

Теперь уж никто сдерживаться не стал: по степи раздался гогот казачий, нарастая всё больше.

Иные в гриву коню так и падали лбом с размаху, другие ж кулак закусывали. Даже поп, будто стесняясь, хватал себя за потную бороду, чтоб не выпустить смех наружу.

Колуженин вроде и не смеялся боле, но мясные уши его, будто вросшие целиком в голову, багровели всё сильней.

…по распоряженью войскового атамана Наума Шелудяка, Тимофею Хмелю доставили осьмину проса толчёного, пшеничных сухарей и бочку вина.

Две седмицы спустя запорожский стан снялся и отбыл на свои шляхетские украйны.

Донская станица провожала их, чтоб никого впопыхах не позабыли.

Шапками помахали с пригорка.

– Пока до запорогов дойдём – татарву не бейте! – кричали сечевики напоследок.

– Подержите мир до вересеня! – молили.

– Должники будем вам, браты донские!

…день спустя понеслись черкасские казаки в степь: дозоры высмотрели кочующий ногайский улус.

…так и не замеченные ногайцами, нагнали на четвёртые сутки пыльное облако, ползущее за улусом. Две тысячи запряжённых волами повозок, тягуче скрипя, в блеянье овец и мыке коров, шли на Кубань.

Из засад своих видели казаки покрытые войлоком круглые юрты, установленные на высокие двухколёсные телеги. Крыши их напоминали купола: издалека мнилось, что часовни, растерявшие кресты, катят в долгое паломничество. Иные юрты были обтянуты поверх войлока разноцветными тканями, и выглядели весело, как праздничные бабьи платки.

Кое-где сквозь купола пробивались чёрные дымы: там готовили.

…одновременно, как обрушившаяся каменная гряда, возник грохот.

Взвились в небо тучи птиц. Казаки, во главе с Колужениным, широким кругом обошедшие улус, встретили ногаев с холма пушечным огнём.

Нагоняя хвост улуса, хлынула казачья конница. Вкруг них начала взбиваться, поднимаясь всё выше и выше, преображаясь в чудовищную волну, непроглядная пыль.

Оголившая сабли лавина катилась слева, чтоб на подлёте к улусу не перестрелять друг друга.

Степан, чуть пригнувшись, не слыша в себе и толики страха, нёсся к юрте в самой узорчатой ткани.

Взревели, торопясь прочь от гибели, волы.

Немногие конные ногаи, на ходу стреляя из луков в огромную пыль, понеслись казакам навстречу, но их – казалось, вовсе без затрудненья, – разметали, снесли, стоптали.

Перепуганные, во все стороны побежали овцы. Коровье стадо, видя несущихся казаков, вшибаясь в кибитки, заторопилось вперёд – туда, где в чёрном облаке стояли казачьи пушки.

Следующий залп в разы усилил смертный, вставший над степью вопль: заорала поуродованная скотина.

Степан держал в руках одновременно уздечку, нагайку, саблю и пистоль.

Успел углядеть, как нёсшийся рядом брат Иван метнул верёвку с закреплённым четырёхконечным якорцом и, поймав деревянный бок повозки, повёл коня вправо, заваливая юрту набок.

Вол бился в ярме, таща и разламывая рухнувшую повозку. Вхолостую крутились её колёса.

Степанов конь, вдруг завидев образовавшуюся преграду – другую поваленную юрту, откуда высовывался плечом и головою, высвобождаясь, ногай, – резко храпя, стал, и, присев на задние ноги, длинно прыгнул в сторону. Прыжок не помешал Степану выстрелить в голую спину человеку, выбиравшемуся сквозь переломанные прутья.

Из выпавшего на дорогу казана высыпался просяной талкан.

Изуродованная колёсами, с поломанным лицом, лежала посреди шляха ногайка, прижимающая к себе дитя. Вцепившись одной рукой в материнские волосы, другую, с раскрытой маленькой пятернёй, дитя тянуло в сторону бородатых людей, кружащих на лошадях.

Иван рубил постромки, высвобождая волов.

Степан, ныряя головой в пыли, пронёсся дальше.

Фёдор Будан, с коня орудуя бердышом, рубил другую юрту, каждым ударом пробивая в ней огромные прогалы, – мотались лохмотья войлока, свисали ремни, крепившие прутья юрты. В проёме показался ногай с луком в руках. Будан без суеты, играючи, завалился вправо – стрела ушла в небо. Подоспевший Степан выстрелил в дыру кибитки, не видя, попал или нет, но успел заметить, как вынырнувший Будан всё тем же бердышом разнёс голову одному из волов, тащившему юрту, и та сразу встала. У вола повалились в траву алые мозги, окровавленная шея блеснула на солнце, как рыба.

…окинув глазами степь, Степан видел, как несчётные овцы вперемешку с ногайскими детьми разбегаются по степи.

Женщина в белой полотняной рубахе и круглом уборе на голове, украшенном монетами, сменив убитого ногая, встала во весь рост и хлестала кнутом вола, объезжая валяющиеся на пути разбитые юрты.

На Степана нёсся конный ногаец.

Степан видел приплюснутый его нос, редкую бороду, оттопыренные уши, медное, скуластое, в крупных порах, лицо. Ударил пятками коня, рванулся навстречу, угадав наверняка, как именно убьёт его.

Но до того, как то случилось, увидел: летевший Аляной всадил пику в гнавшую вола бабу с такой силой, что, сияя монетами, с ястребиной скоростью, головной убор её взвился вверх. Саму же ногайку удар снёс на спины её волам. Пронзённая пикой, она застряла меж воловьих спин ногами вверх. Белая рубаха задралась, оголив проткнутое тело.

…Тимофей Разин не заметил, кто и как покалечил его коня. Должно быть, то был пеший, сбитый с лошади, ногай.

…очнулся, придавленный конём, слыша его жалобное обречённое ржание.

Оседала сухая клубящаяся муть. Стрекотали насекомые. Подпрыгивали, тут же исчезая в поднятой пыли, кузнечики.

Падая, Тимофей ударился головой, свезя со лба и с виска длинный клок размахрившейся, кровоточащей кожи. Шапка его слетела.

Потрогал голову – липко. Облапил себя пятернёю, вминая пальцы, но пролома не нашёл.

Лёжа покачался, как бы переворачиваясь из стороны в сторону, чтобы понять, сломана ли спина. Нет, и спину не поуродовал.

Его жеребец не переставал ржать, порываясь подняться. При судорожных перекатываниях жеребца боль била Тимофею в самое закипающее мукой темя.

Достал нож и глубоко воткнул в землю, насколько мог далеко.

Дождавшись, когда конь ещё раз попытался вскинуться, потянул себя, выволакивая ногу. Получилось с первого же раза.

Сел, отмахивая лезшую в лицо пыль.

…жуткая рана от меча разворотила его жеребцу парящую утробу до самых рёбер.

…были слышны лязгающий грохот побоища, топот скота, блеянье, мычанье, перекрик казаков: «Исус! Исус!», непрестанные визги ногайских детей.

Поняв на слух немалое расстояние до происходящего, Тимофей перестал о том думать.

Оглядел, торопливо трогая, свою ногу, ища перелом, торчащую кость, вывих.

Завалившись набок, вырвал из земли нож. Перевернулся ближе к своему жеребцу, к самой его голове с ещё трепещущим ухом, и, сжав зубы, одним махом поперечно вспорол ему мягкую шею.

Ещё немного полежал, глядя, как хлещет кровь. Приник к лошадиной шее, пригубил. Отёр лицо рукавом.

Жеребец задрожал ногами, догоняя свою смерть.

…вытер о гриву нож и, не глядя, убрал.

Проверил, на месте ли пистоли.

Достал саблю из ножен и, воткнув её в землю, упёршись, стал на колено.

Некоторое время стоял так, глядя на тронутый красным смятый ковыль. Рванулся и, прорычав, поднялся во весь рост.

Левая нога едва слушалась, но тянуть её за собой оказалось возможным.

Левая рука, безвольно свисая, помощницей не была вовсе. Боли ни в плече, ни в локте не слышал.

Надо было поймать себе коня. Одной руки и одной ноги для того, чтобы взобраться на него, ему достало бы.

Помогая себе саблей, подтаскивая за собой покалеченную ногу, двинулся на верещащие, топочущие, стенающие звуки брани.

Из душного облака, едва не сбив его с ног, выкатилась и убежала овца.

Тимофей постоял, дыша через нос. Сплюнул тягучим сгустком пыли и крови.

Кривясь от брезгливости к собственной калечности, пошёл.

С головы горячо подтекало за шиворот.

Отпрянул на топочащий звук, едва удержавшись на ногах: очумелый, пронёсся верблюд.

Щурясь, углядел в пыльном облаке край юрты, завалившуюся на бок тушу вола.

…ещё шаг – и лицом к лицу столкнулся с пешим, раненным в голову ногаем. В руке тот держал месяцевидный топор. Кровь струилась с его темени по виску, заливая ухо.

Они совсем не удивились друг другу.

Ногай был равен в годах Тимофею. Черноволосый, смуглый, коротконогий, широкий в плечах, распиравших его длинный, из серого сукна, расстёгнутый кафтан.

Тимофей, не успевая вырвать из земли саблю, кинул здоровую руку, чтоб вцепиться ногаю в кадык. Опередивший его ногай с необычайной силой толкнул Тимофея в грудь. Тот, как скошенный, обрушился на спину.

Сабля его так и осталась воткнутой в землю, но, падая, он выхватил нож.

Ногай, переступив ближе, замахнулся топором. Тимофей, стремительно изогнув тело, сбоку вогнал ногаю нож под колено, срезав обе становые жилы.

Ногая повело в сторону, и он не попал, как намеревался, Тимофею по голове, но на кривом излёте топор ударил его в поясницу.

…ухнула, охватив всё тело разом, глухая боль…

Тимофей ещё несколько раз, торопливыми тычками, ударил ногая ножом в ноги, в бедро, в пах.

Ногай пошатнулся и грохнулся на зад. Не выпуская топора, он сидел, глядя на Тимофея побелевшими глазами. На подбородок его текла пыльная слюна.

Тимофей встал на колено. Толкнулся кулаком с зажатым ножом от земли, исхитрился подняться, ощущая, как кровь бьёт из его раны на спине.

Сидящий в скоро и густо натекающей луже ногай вскинул топор, желая ударить Тимофея сбоку по ноге. Опередив, Тимофей всадил ногаю нож в ухо, расслышав тот звук, когда лезвие встречается с костью. Ногай, вывалив, будто лишний во рту, крупный язык, поймал Тимофея за самое запястье. Хватка его была как кузнечными клещами.

Крякнув от усилия, ногай жутко сжал руку Тимофея. Боясь упасть, Тимофей раскрыл пальцы и, рванувшись, высвободился.

Ногай завалился набок. Казацкий нож торчал из его уха.

Суча ногами, ногай попытался подняться.

Опершись на локоть правой руки, он перехватил топор в левую. Только сейчас Тимофей заметил, что плечо у ногая вспорото саблей, а в ране набились шерсть и дрань.

Изловчившись, чтоб не упасть, Тимофей ухватил топор ногая за скользкое древко, и, рванув, забрал.

Крутанув руку полным колесом, обрушил тот топор на голову ногаю, угодив в задранный к небу голый лоб.

Хрустнуло, будто сломался крупный сук. Оба глаза ногая выпрыгнули в разные стороны, оставшись висеть на лице.

Тимофей стоял с топором в руке, гадая, как бы ему теперь согнуться и, не упав, забрать свой нож из ногаева уха.

Заметил свою, так и торчавшую в земле, саблю.

Сделал к ней шаг – и увидел ногайского малолетку, почти дитё, стоящего в трёх шагах и натягивающего лук.

…в грудь вонзилась стрела, подкинув Тимофея с такой силою, словно в самую душу его ударило стенобитное орудие.

Поразительно долго, как древесный лист, опадая, Тимофей видел, как ногайский малолетка пробегает мимо.

Он всё падал, а ногайский малолетка всё бежал.

…удар оземь оказался мягким, словно он рухнул в стог.

Стрела пронзила его над сердцем, насквозь, выйдя с другой стороны. Наконечник прибил его к степи.

Оперенье скоро посерело от пыли.

…уже зашло солнце, когда на отце порезали шаровары, рубаху и тряпки, которыми наскоро замотали…

Лежал, нагой, на покрытых полотном соломенных снопах.

Как у всех казаков, грудь и живот его были загорелы, ноги – белы.

С растревоженных ран снова потекло.

Смотрел мутно. В глаза будто залился верхний отстой простокваши. На краях губ – белая накипь. Иван, окликая: «Бать? Бать?..» – отирал ему лицо.

Отец ни на миг не размыкал намертво склеенные челюсти. Иван попытался напоить его, но бестолку. Отец глядел мимо всех, будто зацепившись зрачком за звезду.

…пылал, треща, костёр. Лекарь накаливал крючки, спицы, нож.

Начали промывать разваленные раны.

Отцовское распотрошённое мясо изводило душу.

Откусив наконечник стрелы, кинули в таз. Прошедший сквозь отцовскую грудь, он хищно мерцал в отсветах костров.

Затем, как корешок, лекарь потянул саму, отекающую красным, скользкую стрелу. Она показалась слишком, нескончаемо длинной.

Удерживаемый сыновьями, отец вытянулся всем телом, не спуская глаз со звезды.

…лекарь клал в раны снадобья.

Прижигал края ран раскалённым ножом.

Истошно пахло горелым.

Зашивал отца, как куклу, не давая духу его истечь.

Тимофей претерпевал муки беззвучно.

Из каждой подшитой его раны торчал конский волос. По волосу должна была сойти грязь, если рана загноится.

Будто пеленая, отца крепко перевязывали.

Зубы его будто вросли друг в друга до самых дёсен: мнилось, если задрать губу, проёма рта уже не найдёшь.

…как всё завершилось, он закрыл глаза – и словно потерялся в самом себе.

…не чаяли довезти живым.

Тимофей ничего не просил и не откликался.

Степан правил повозкой оставшуюся ночь, следующее утро, весь день.

Облака, выплывающие им навстречу, были сначала белыми, потом серыми, затем обратились в бурые.

Отец сохранил биение сердца до черкасских ворот, до осин, до проточных мостков, до самого куреня, где повозку, запряжённую ногайским волом, встретила безмолвная Матрёна, ещё до их возвращения обо всём догадавшаяся – и почерневшая так, словно умывалась золой.

В курене, ночью, отец очнулся.

Ползал глазами по потолкам, следя за тенями свечей.

У лавки стали сыновья.

Долго возил языком – и разлепил, наконец, рот.

Выпил, играя кадыком, захлёбываясь, две чарки воды.

Сказал, задыхаясь, еле слышно:

– Творите… казачье дело…

…Матрёна молилась всю ночь.

Отца топила пучина, со всех сторон жгла степь.

Его рубили клинками. Били в лицо огненным боем.

Драл повязки, клекотал, порывался сесть. Иван со Степаном удерживали его. Тело отца было липко, горячо. Щёки впали, и старые раны от дроби, казалось, прохудились насквозь.

…под утро затих – лежал безмолвен, как срубленное дерево.

…зашуршав в своих покрывалах, проснулся Фролка. Долго оглядывал всех. Глаза его были круглы, рыжие ресницы трепетали.

Со слипшимися, кудрявящимися волосами, с надутым и тугим, будто проглотил дыньку, животом враскачку пошёл на крыльцо.

Было слышно, как он мочится прямо с балясника.

Возвратившись, бухнулся на коленки возле матери.

Зашептал, путаясь в словах, молитву. Вдруг, кланяясь, звонко ударился лбом.

Очнувшийся Тимофей лежал с открытыми глазами. Подозвал Фролку шевеленьем пальцев. Матрёна подхватила мальца и поставила возле лавки. Ткнув в потный со сна затылок, склонила его золотую головушку к отцовской сизой щеке.

Отец вдохнул запах утренних духмяных детских кудрей.

– Куприяна… зови… – велел.

…помазанный елеем, причастился.

Глядя в потолки, сказал:

– Великая чернота жрала, поп… Ноне проплыл через… тьму…

Зажмурившись, докончил:

– …теперь как белая хвоя во весь путь. И льдина поперёк…

Сыграв щекой, словно сгоняя муху, раскрыл глаза и, глядя прямо в Куприяна, неожиданно трезвым голосом вспомнил:

– И борода твоя белая стала, поп. А был… как Фролкина кудря.

…все прежние раны его ожили, сосали остатки сил.

Свинцовая плоть тяготила его. Лицо одряблело, как вчерашний холодец.

В бреду звал то Матрёну, то Марью.

…на третье утро, когда рассветный луч дополз до отцовой щеки, Степан разглядел, что жизни в отце – едва-едва, тоньше стебелька.

…с головой, как лесная дебрь, побрёл до Иванова куреня.

Под иконами теплились две лампады и висели льняные полотенца, вышитые по концам шёлком.

Ефросинья, не глядя на Степана, накрыла стол.

Присев на крытую ковром лавку, отупелым взглядом проводил кошку, поспешившую за Ефросиньей в сени.

Ни к чему не притронулся. Сам не понял, как заснул.

…очнулся, разом усевшись. Услышал вмиг и конское ржанье, и голос Мевлюда, отвечавшего Матрёне, и кукарекающего на плетне петуха. Сама обыденность происходившего дала знать: отец жив.

И та же обыденность сдавила сердце. Потому и были все так нарочито громки, что надеялись спугнуть смерть, уже сидящую в сенях отцовского куреня, в самом тёмном углу.

Потянул со стола прикрытую рушником чашу, жадно выпил кваса.

Потянул другой рушник: под ним оказалась плошка приправленной молоком гречневой каши. В молоке плавала муха.

Во дворе столкнулся с Матрёной, сразу заговорившей не пойми о чём, – то ли про вола, то ли про Ивана… У Степана заныло в голове. Ничего не ответив, прошёл мимо.

На Матрёну наплывало чёрное облако. Она обращалась во вдову.

Нарочито долго поднимаясь, Степан еле дотянул себя на балясник.

Вошёл, стараясь быть вовсе бесшумным.

Отец не спал.

Не поворачиваясь к Степану, угадал по шагам, что он.

Ясным голосом – будто уже долго ожидал сына – произнёс:

– Отмолить пришёл час… скверны, окаянства. Дал обет, сынок. Коль помру, ты исполнишь… Моленье преподобным чудотворцам Зосиму и Савватию. В Соловки иди.

…на отцовских похоронах Степан ни на кого не смотрел, словно все вокруг были виноваты в его смерти.

Матрёна надрывалась, отекая слезами. Горе прохудило её насквозь.

Фроська тоже выла, но сквозь вой будто подглядывала.

В том Степану почудилось её тайное удовлетворенье: у меня-де помер тятенька, вот и у вас нет отца, зато Иван теперь старшак, а в доме свёкра огромные три сундука, и все полны.

По-детски плакал татарин Мевлюд, и горе его было искренно и огромно, величиной во всю его, в чужих людях, прожитую жизнь, где, как вдруг стало ясно, Тимофей был ему самым родным.

Корнила крепко обнял Степана – и в ровной силе его объятья таилась отцовская сила.

…возвращаясь пешим с кладбища, отдельный от всех, Степан заметил шедшего поодаль Ивана Черноярца – и вдруг вспомнил:

– Вань!.. А дед Ларион-то… как?

– Зажилой дед у нас… – ответил, остановившись и поджидая Степана, Черноярец. – Всё топчет дедко-то. Почитай, с три Черкасска смаличка и до стара пережил… И весь Дон казачий снизу доверху разок-другой.

…на первом осеннем кругу Степан сын Тимофеев Разин бил челом, прося отпустить его до Соловецкого монастыря в исполненье отцовского обета.

– С Богом! – прокричали в ответ.

– Степан – добрый казак, пусть поглядит на Русь-матушку!

– Помолись за нас, брат наш, чадо наше!

…на том же кругу вдовицу Матрёну взял в жёнки один из старых черкасских казаков.

Фроська явилась было приглядеть, что́ заберёт Матрёна из разинских сундуков, – но Степан, не вставая с лавки, так вскинул на неё бровь, что та, сгорбившись, исчезла.

…стоя у калитки, Матрёна поклонилась Ивану со Степаном.

– …простите, детушки, что было не так!

Лицо её было строго и собранно. Платок она повязала туго, по самые глаза.

Не заплакав, вышла со двора.

За ней, ссутулившись, – почужевший Якушка; на плечах – две сумы: все их пожитки.

Фролка стоял здесь же, хмуро глядя на мать. Ему предстояло мужать и расти под присмотров дядьёв.

…как и не было целой жизни.

Сентябрьская листва взметалась так высоко, что липла на чакан крыш.

XII

Поутру Дамат нашёл в темнице двоих удушенных.

У цыгана была разорвана другая ноздря, а шея раздавлена так, словно её переехало колесо гружёной арбы.

У татарина щека висела мясным лоскутом, открыв жёлтые зубы. Глаз над содранной щекой был вдавлен в самую голову.

…Степана разбудил эмин, воткнувший со всей силою посох ему под лопатку:

– Карын юстю ятар, кёпек. Коркусуз! Ит рухлу, леш! (На брюхе спит, падаль! Страха нет! Пёс! Душа псиная, смердящая! – тур.) – кричал он, заходясь.

Степан вывернулся в сторону, и эмин, потеряв опору, едва не упал. Его одною рукой подхватил, качнув кольцом в толстом ухе, Дамат.

Оттолкнув руку Дамата, эмин снова взмахнул посохом, чтоб ударить Степана по голове, – но тот мягко, как кошак, отпрянул, и удар пришёлся по жиду.

Жид вскрикнул, закрываясь руками.

– Меним ики кёлем богдун? (Ты задушил двух моих рабов? – тур.) – хрипел, стервенея, эмин, пытаясь подойти ближе.

Степан молча глядел на него, не вставая.

Убитого татарина за ноги потащили к выходу. Тряслась, ударяясь затылком, страшная его голова. Из вдавленного глаза вдруг выпала монетка, вся чёрная от крови.

Схватив Степана за шиворот, Дамат легко, как мешок соломы, поволок его вослед за татарином.

Когда тронули второго мертвяка, цыгана, – у того влажная монетка выкатилась из рваной щеки.

…выволочив Степана в проход, Дамат махом вскинул его на ноги и, как жеребец копытом, ударил чудовищным кулаком под дых.

…во все стороны кинулись жирные, как головастики, искры на мелких хвостах, и воздух пропал весь…

…завидев небо, поразился, что жив, и не словами, а всеми силами попросил: «Даждь ми, Господи, в нощи не отчаяться, да благоугожду пресвятому имени Твоему, Тобой спасённый навек».

Глава шестая

I

Про Разиных в Собачьей Усмани встречные посадские и мужики не слыхали. Ни деда Исайю, не Тимофея Исаевича вспомнить не могли.

Тогда Степан спросил:

– …Никифор, прозваньем Черток, а мать его – Анюта.

Смурый мужик встал столбом. Долго, не моргая, с лицом отстранённым и глухим, смотрел пред собой. Он был в сермяжных портах, в армяке. Колпак на нём был войлочный. Обут в лапти.

Степан собрался уж двинуться дальше, но тот как очнулся: вспомнил.

– Мимо прошёл… – сказал так сипло, будто заговорил впервые за неделю, и начал, не глядя в лицо Степану, пояснять дорогу.

Поблагодарив – в ответ мужик шмыгнул носом, – Степан вернулся по удивительно грязной и кривой улочке назад, свернул на соседний порядок, прошёл три избы, – рыбий пузырь в маленьких окнах, пёстрые, крытые берёзовой корой, кровли, – и увидел свою бабку.

Анюта сидела у крылечка, под окном, на лавочке, в недвижимой задумчивости, обычно русским бабам и казачкам не свойственной.

Тяжёлые руки её, покрытые неотмываемой сажей, лежали на коленях. Ладони были развёрнуты вверх, будто ожидая дождя, а отвердевшие персты – полусогнуты.

Дул, нагоняя темь, тяжёлый ноябрьский ветер. С бабкой Степана разделяла чёрная, рябью покрытая лужа.

Раздумывая, поздороваться ли отсюда или найти сухой путь к избе, Степан искал место почище, чтоб переступить лужу, но жирная грязь была повсеместной.

Бабка тем временем встала и перекрестилась, неотрывно глядя на Степана.

– Кого потерял, сыночек? – спросила она, видя справно одетого, в кафтане, в широких казацких шароварах, в длинных сапогах, в собольей шапке незнакомца.

…посреди грязей, с чавканьем вынимая сапоги, Степан пошёл напрямую.

Бабка глядела на него так, будто заранее поняла: гость искал её, и весть его – чёрная.

Миновав лужу, ответил:

– Здравствуй, бабушка Анюта! Я Степан, сын Тимофея Исаевича.

Она уже плакала, оглаживая свою холодную телогрею.

Степан протянул руки, и они обнялись.

Он расслышал тихий запах старушечьих волос, слышный из-под шерстяного платка.

Только постояв так, будто привыкая к обнаруженному посреди жизни родству, троекратно расцеловались.

– Похоронил батьку, ба, – сказал он, удивившись самому, вдруг явившемуся, слову на губах. Степан произнёс его впервые.

…пошёл в избу вослед за бабкиным плачем.

Она голосила во всю материнскую силу о том, что потеряла сына.

В сенях было темно. Степана объял дух редьки, квашеной капусты, кваса. Разуваясь, в просвете неприкрытой уличной двери различил на полу множество подранных лаптей и башмаков на малые ноги.

Посреди избы бабка остановилась. Нараспев прокричала окончание плача своего, и смолкла так же вдруг, как и начала причт.

Войдя, Степан перекрестился на красный угол слева от двери, едва различая Божницу.

В дальнем углу стояла, челом ко входу, белёная печь.

Указав внуку место под самыми иконами, бабка бесшумно прошла, качнув занавеской, в свой бабий, за печью, кут.

Степан, притихший, чуть даже оглушённый встречей, сидел у стола на липовой, ничем не крытой лавке, думая изумлённо, что явился в свой дом, откуда вышел разинский род, и что он должен теперь избу свою распознать.

Здесь же, где и он, сидел во времена позапрошлые дед Исай. Здесь уродился и возрос отец Тимофей.

Здесь сидел и отцов отчим, но тот, как дядька Никифор сказывал, помер.

Изба будто прислушивалась к Степану.

Помаргивала лампадка. На столе стояла солонка уточкой.

Скрипнув дверцей, бабушка открыла залавок. Возле печи виднелась корчага с бельём. На ухватах висела всякая деревянная посуда.

От углей в загнетке Анюта развела лучиной огонь под таганом.

Грела щи.

Не двигаясь, Степан слышал, как обволакивает его тихая причастность ко всему, что он едва различал зреньем.

Ему становилось покойно: то был его кров, опознавший его кровь.

– Никифор, дядька твой, и ребятишки, братья твои, к дьяку ушли должок отработать… – сказала, наконец, бабушка Анюта, ставя на стол горшок со щами.

Подала на лопате каравай; в лампадном свете различимы были хрусткая его корочка и с исподу торчавшие соломинки.

Голос её звучал спокойно: так, словно бы не она только что посреди избы кричала страшным криком.

…рассказал, как умер отец.

Она выспрашивала про каждую отцовскую рану. Отвечая, Степан догадывался: бабка Анюта всякий раз надеялась, что рана та окажется несмертельной – и подживёт, как заживали в иные годы прежние.

Она вспомнила, какой пораненный вернулся он с Хвалынского моря, и как перемог всё.

– Чегой ты на сей раз-то не перемог, Тимошенька? – спросила бабка Анюта, будто отец её слышал, и подозревая иную, злую причину его погибели: наговор, змеиный укус, заразную хворь ногайскую, – оттого, что стрела и сталь взять сына так просто не смогли бы.

…ещё рассказал, что брат Иван женился, но чад пока не нажил, а один был, да помер, но Ефросинья снова на сносях. А сам он, Степан, неженатый.

…рассказал, что родился Фролка, и на Фролку все дивятся и любуются, и что у него огненные кудри. Бабка тут же вспомнила, что у неё братец был такой же раскудрявый.

В свете лампадки было приметно, как вдруг ожили, слабо заблестели её тусклые глаза.

…рассказал, что Матрёна ушла к другому казаку, и бабка выслушала про то сердито, но ничего не сказала, только переспросила несколько раз:

– И ушла? Так и кинула сыночка?..

Ответил, что Фролка остался в Ивановой семье, а Фроська растит его как родного.

– А какого ж? – негромко бросила бабка Анюта.

…рассказал, что отец, умирая, обещался попу Куприяну сходить на богомолье в Соловецкий монастырь, помолиться Зосиме и Савватию, но ему не привелось. Потому отцовский обет идёт по напутнему отцовскому слову исполнять он, Степан.

– …а сам хотел, – снова загорилась бабушка, и здесь тоже расслышав в отцовской смерти несправедливость. – Загадывал, что сам дойдёт, – пошто ж не поднялся-то?

Она всё разговаривала с Тимофеем, уверенная, что он слышит и совестится.

…до Воронежа, поделился Степан, шёл он вверх по Дону в купеческом стружке, а дальше – один.

Бабка смотрела на него пристально, неотрывно, но взгляд её не смущал, не томил.

Он разгадал: бабка выглядывала в его лице черты упокоившегося сына и черты деда Исайи, раз за разом находя их, когда Степан говорил, хлебал щи, клал ложку, отирал рот.

Он тоже украдкой взглядывал в её лицо, но не мог распознать в стёртых, мягких чертах бабушки ни отца, ни брата, ни себя.

– …а мне снилося, что Тимошка побит, поранен; о том годе ещё было, в августе, – рассказала она тихо переливающимся голосом. – …и жалился он мне на раны, и стал их открывать, разворачивая себя, как из пелёнок, а я глянула на покалечины те – и вижу: не пелёнка на ём, а саван. А я проснулася, а домовой выл, выл, и я завыла тоже, и Никифора растолкала: помрёт, говорю, Тимошка… Заругался на меня, а я прознала, что помрёт.

Она говорила без единой слезы, но горе жило в её лице, в её руках, преисполняло её, словно вся она состояла из горя, тем горем была движима, и дышала затем, чтоб горе нести.

– …Ивашку-то привозил отец, – рассказывала бабка Анюта. – И сам заезжал многажды. Был раз, как утёк на Дон, сразу же, в первую осень, в ноябре, как и ты нынче. С купцом был, и привёз подарки тогда дорогие… Приезжал, как Азов-город сбирались имать, и был с ым дружок его Васькя, потешник, и дружок Корнила, справный, из черкес. Подарков не оставлял, на тот раз был скупой и молчун. А как Азов-город поимали, с Ивашкой был… А тебя не довёз: сказывал, хвораешь. А ты был с туркиней его, Марьей. А я всё молила и молила о тебе, день и нощь. Глоточкой захворал, едва ды́хал. Тимонька не чаял тебя застать. А ты и выдюжил.

…Степан ничего не ведал про то.

– Апосля, одним днём, снова был с Ивашкой, как пожгли Черкасский городок, и побили всех… – вспомнила бабка. – А ещё, как ходил на поиски Волгою и вернулся сюда, – перераненного, выхаживала его, разглядела всего. Ничуть и не поменялся сыздетства, всё такой же: и ручькя, и ножки, всё опознала. А и когда б вовсе без головы возвернулся, хоть и век спустя, – тронула б ручку, и сказала бы: мой, кровиночка… А у тебя пошто ж никакой жёнки нету, какой казак большучий?.. Разин род надо длить, то род особый. Ивашка на туркиню отцову походил, и сам весь – как семирукий, во все стороны извивался. А ты смирный, на Исайку-деда похож. А пригляжусь: глазами – на батюшку моего, Царствие Небесное. Пойдёшь к дедушке и к матушке моей на кладбище со мной завтрева, Стёпушка?

…съев щи, пощипывал теперь каравай.

Понадорванные родовые корешки, неведомые ему до сих пор, тянулись к нему, крепя душу, но удержать не надеясь.

…зашумели детские голоса: то дядька Никифор возвращался со своими малолетними чадами.

II

Торопливо, без слада, пихаясь, Степана били во дворе. Всё поглядывали, когда ж, втыкая посохи и рисуя ногами кривые круги, выйдет эмин. Опасались поуродовать раньше времени. Дамат и вовсе стоял поодаль, поджидая хозяина.

Цыганок у коновязи шарахался, пугаясь злой суеты.

Крутясь по камням двора, Степан несколько раз замечал его вверх занесённую морду, чёрные, косящие глаза… Всё хотел крикнуть: «Не бойсь! Не бойсь!».

Услышав посохи эмина, Дамат растолкал стражу. Приподняв за шиворот Степана, вдарил его по виску так, что он разом оглох. Схватил за волосы, и, не оглядываясь, поволок.

Заваленный на спину, выдувая носом кровавые пузыри, Степан поспешно и неловко перебирал ногами, ощущая, что щёки его вот-вот треснут. В глазах раскатывались раскалённые золотые кольца. Хватался руками за огромное, как ляжка, запястье Дамата. Тот, стряхивая царапающиеся казацкие персты, рванул на себя голову Степана, выдрав густой клок волос. Степан пал затылком о камень.

Обернувшись, Дамат смял Степанову бороду, схватив его за подбородок, как рыбу за жабры. Всё лицо уместилось в горячую, вонючую пятерню. Потянул так дальше.

За ними, часто колотя палками, спешил эмин. Вослед за эмином тянулись, стараясь не обогнать его, стражники.

Дамат подтащил Степана к яме. Один из стражников накинул ему петлю на ноги. Тут же Дамат спихнул Степана вниз.

Глубина зиндана была в полтора его роста. Накинутая верёвка вывернула вверх его тело, и он, издав грудной гак, рухнул на дно, задрав едва не вылетевшие из суставов ноги.

Завис так, головой в смрадной жиже.

Верёвочный конец подвязали к деревянному столбу, врытому возле ямы.

Слизывая кровь, Степан покачал головою, проверяя, не поломана ли шея его. За волосами со дна потянулись как бы ржавые сопли.

По двору бегала, перекрикиваясь, стража.

Слух возвращался, и крики становились всё громче.

…взвивался ветер, сметая в яму рыбью чешую и палую листву.

Над ямой ползли серые, будто скорым течением сносимые, облака.

Спустя четверть часа верёвка натянулась, и в три рывка Степана вытянули из ямы.

Потащили за ноги – нароком через помойную кучу возле кухни – обратно на двор.

Привратный пёс надрывался в лае.

Возле фонтана толпились стражники, кухари, слуги.

Двое – красные штаны, чалмы, халаты, полы которых почти касались земли – стояли поодаль, сжимая в руках длинные тополиные прутья. Время от времени со свистом рубили вихрящийся воздух.

Стражники стянули со Степана чувяки и бросили псу, который начал их остервенело трепать.

Связали руки. Сбросив верёвку, на которой его тащили, вдели ноги в другую, тонкую. Крепко затянули петлю. Верёвка крепилась к шесту. Шест несколько раз провернули. Верёвка натянулась. От вращенья стопы Степановых ног тесно прижались друг к другу.

…его собирались бить по пяткам.

На камнях двора лежало не менее сотни прутьев.

Одного тополиного прута, знал он, хватило б на несколько ударов.

Затем прут меняли на новый.

Пятьдесят прутьев ломали ступни, кроша пятки.

Ноги обращались в кашу с торчащими мысками костей.

…Степан смотрел на свои ноги как на приговорённые.

…разгулявшийся ветер задувал так сильно, что люди едва смиряли рвущиеся одежды.

Всё испуганней ржали лошади.

Тополиные прутья покатились по двору. Стражники бросились их собирать.

Пыль била в самое лицо Степану. Выдавливая на подбородок сгустки персти, он бесновато скалился.

Кухари вынесли горячий чан. Крышка дребезжала.

«Маслицем будут поливать… – догадался Степан. – Бить, да поливать».

Все дожидались эмина, не смея приступать без него.

Ветер сорвал войлочное покрывало с лаза, прикрывавшего сторожку молдаванина. Показалось его напуганное лицо. Не видя среди собравшихся эмина, молдаванин, семеня, кинулся за покрывалом.

Прибежавший конюх закричал на молдаванина. Забыв о покрывале, тот бросился отвязывать лошадей.

Загрохотали на ветру крыши обоих зданий.

Стража и служки, сбиваясь, как овцы, высыпали на середину двора. Задрав головы, глядели, не рушатся ли кровли.

Побиваемый взнесёнными ветром чешуёй и мелким камнем, Степан испытывал сладостную щекотку. Кровь его клокотала.

Чёрные, вязкие, скрученные, как кишки, тучи наползали одна на другую.

Вдруг стало темно, словно в подземелье.

Раздался раскат грома столь страшный, будто совсем близко рухнула мечеть.

Дождь, как остылый плод, вывалился из взрезанного брюха. Пал плашмя, разбрызгав во все стороны чёрные, в стружках льда, околоплодные воды.

Беспощадно умыл Степана, забив его хохочущий рот полной раскрошенных игл влагой.

Заготовленный для Степана масляный кипяток мгновенно обратился в хлещущую за край чана льдистую взвесь.

Азовские люди кинулись кто куда.

Степан смотрел прямо в дождь, в чёрное небо, выкликивая своих мечущихся меж струями ангелов. Зубы его бешено белели.

Конюх с молдаванином, вмиг намокнув, тянули перепуганных лошадей.

Цыганок, весь блистая, встал на дыбы.

С крыш зданий, как с обрывов, рушилась вода.

Ручьи поволокли тополиные прутья во все стороны. По тем прутьям пронёсся вырвавшийся у молдаванина Цыганок.

Степан начал раскачиваться всем телом – и скоро уронил шест.

Вывернувшись, стал на колени со всё так же связанными за спиной руками.

То выгибался назад, подставляя лицо, бороду, шею, грудь дождю. То сгибался в благодарственном поклоне, и тогда его хлестало по спине.

Рубаха шла пузырями, и рукава, журча, раздувались.

…не расслышал в бешеном рокоте дождя, как подбежала стража.

Его толкнули в спину. С размаху ударился лбом о камни.

На тонкой верёвке поволокли сквозь грязный разлив обратно к яме.

«Бросят связанного – утону ж…» – понял.

У самой ямы увидел, что тащил его Абид.

Весь кривясь от забивающего его дождя, Абидка, торопясь, снял петлю со Степановых ног.

Развязал ему руки. Прокричал:

– Озюнь! (Сам! – тат.)

Сорванный вихревым порывом, Степан повалился в яму.

Абид, крича от усердия, с превеликим трудом потянул деревянный настил поверх ямы. Кто-то подбежал ему пособить.

С настила хлестала вниз вода.

Раскрыв рот, Степан пил. Вкус был живой и жирный, как у остывшей ухи.

…разодрав небо, и лишь затем издав грохот, образовалась чудовищная, как огромная плеть, молния. Следом, от кривой и длинной той трещины, во все стороны, змеевидно трепеща, расползлись множество малых трещин.

Степан едва сумел поднять сквозь бешеное струенье ко лбу руку, чтоб перекреститься.

Чешуя с размытой помойки неслась прямо в Степанову яму, отекая по стенам и клети.

Держал ладони раскрытыми: будто серебро сыпалось.

III

…в дорогу бабка Анюта испекла два хлеба.

Первый был с хрусткой, как у запечённой рыбы или птицы, корочкой, но внутри лёгкий и мягкий, как паутина. Хорошо было отломить с полноготка той корки и таскать от щеки к щеке, веселя язык. А можно было выщипнуть духмяную щербатую мякоть, совсем чуть-чуть – лоскуток, что и в напёрсток поместился бы, спрятать за зубы, и перепрятывать с места на место так долго, словно рот размером с курень, и там есть свои углы и закутки.

Другой же хлеб был тяжёл, как окаменелый глиняный колобок. Если таким колобком ударить о камень, бог весть, кто треснет первым. Отколупнуть его было непросто. На разрез хлеб давался малыми крохами, будто промороженная лосятина. С таким хлебом оголодавший торопиться не смел, довольствовался малым. В такой хлеб лицом было не зарыться – губы раскровавишь, нос набок свернёшь. Хлеб учил почтенью.

Степан нёс его как веригу. Последний, сдавшийся на милость кус дожевал, трудясь даже височными костями, при виде московских предместий.

…ноябрьский ветер задувал с четырёх сторон сразу.

Москва была так многолюдна, что над улицами и площадями её стоял банный пар.

Из того пара выплывали, как мачты, кресты. Теченье сносило их в сторону, Степан едва поспевал креститься.

Людей, полнивших Москву, словно бы ссыпа́ли, как зерно с огромного совка, черпая ещё и ещё.

На всякой муравьиной улочке в один миг оказывалось столько народа, сколь и во всём Черкасске, когда весенний круг сзывается, не увидишь.

Миновал три улочки – вот и Войско Донское, снизу доверху, закончилось, – а московский люд шёл и шёл, и все в заботах. Казака не замечал никто. Одни имелись заботы у сытых да нарядных. Другие, не меньшие, – у сермяжных да смурых. Все поспешали, только одних забота дожидалась в той стороне, а вторых – в противоположной.

Москва ревела, галдела, гомонила, требовала дорогу, горячо дышала то луковым духом, то сивушным, то духмяным, сладким.

Пихалась, не смотрела в глаза.

Москва будто катилась кубарем: вылетала перед глазами сначала весёлая голова, потом огромный зад с заплатой.

Угодивший в её поток должен был идти не ногами, а колесом, и только так поспеть хотя бы за самыми последними. Первых же было не догнать никогда, даже конным.

Ранний снег не успевал покрыть Москву, выгорая и тая на подлёте к деревянным, почерневшим, отдающим гнильцою, ведущим к самому Кремлю, мостовым.

Сновала вдоль-поперёк пути нищета: калечные, безрукие, безногие, горбатые, кривые, с обрубками вместо языков, безухие, с бельмами, вовсе слепые. Один мычал, другой выл, третий – заливался весенним соловьём, ему и подавали щедрей всех.

Попадались прошаки в рубищах, босые, с растопыренными чёрными пальцами на ногах. Они глядели слюдяными глазами в самую душу.

Попадались прошаки закутанные, как капуста, в сорок слоёв тряпья. Они лежали посреди мостовых, крича из закуток своих позорные слова тем, кто запнулся о них, а медячок не сронил.

Сбирали подаянье выпущенные из тюрем колодники, похожие на всеми ветрами драные деревья. Немо раскрывали беззубые рты. Когда, походя, кидали им копейки, они прятали деньги за щёки, и сидели дальше, дыша ноздрями, пуча глаза.

Были и мёртвые нищие! Их свозили с убогих домов, чтоб собрать милостыню на погребенье. Как зимние лопухи, торчали в стороны белые их ноги, а в грязных ушах копился снежок.

Целые артели нищих разливались и сливались в московских улочках, ведая Москву, как лес родной.

Различимы были и особые христарадничающие: с цепкими глазами прощелыг, вышедшие за милостынькой с посадских подворий, из своих тёплых клетей. Такие с милостыни платили налог своим хозяевам.

На подходе к вратам Белого города стояли в ряд кузницы. Кузниц было столько, что Степан сбился их считать, и ни одна кузня не молчала. Огонь горнов с дымом вперемешку вырывался прочь из кузниц, уносясь в московское небо, выглядевшее в сорок раз гуще и черней черкасского.

Заглянул в оружейную лавку и встрял на пороге: там сабли, мечи, алебарды, палаши, кончары, тесаки, топоры, секиры, джиды, кистени, рогатины, чеканы, шестопёры, бердыши, копья, булавы, пики, жагры, щиты, зерцалы, кольчуги, колонтари, панцири, шеломы, шишаки, колпаки, мисюрки-прилбицы, мисюрки-наплешники, шапки железные, шапки медяные, ерихонки, – и всё в таком изобилии, что одной такой лавки хватило б, казалось, снарядить половину Войска Донского. А тех лавок шёл предлинный ряд!

Степана толкнули в спину, чтоб вошёл, другие ж – в грудь, чтоб вышел.

Он и вышел, очумелый: чего ж бояре не поделятся и толикой того добра? Почему ж голутва и сиромахи рубежи держат иной раз с дубьём?

…а вот уже размахивали дверями харчевни. Одуряюще, порывами, пахло съестным: то солёным, то мясным, то жареным, то печёным, то слащёным, то перчёным.

Меж харчевен – погреба с фряжскими винами, откуда непрестанно в глиняных или медных кувшинах выносили хмельные напитки, которых, верно, и слаще нет. Иные же несли в кружках – и тут же, закатывая глаза, пили. Выпив, трясли кружкой над бородами, ловя последние яркие капли.

…здесь же располагались цирюльни. Стригли и внутри, и на улице. Ветер гнал по мостовой клоки волос: русых, рыжих, седых, смоляных. Власа втаптывали в грязь, и становились они грязью.

…мясных и мучных лавок оказалось ещё больше.

В каждой мясной лавке висела зайчатина виноградными гроздьями, тут же, завалами, в обилии обескураживающем лежала курятина, индюшатина, гусятина, всякая дикая птица. А ещё – оленина. А ещё – кабанятина. А ещё – баранина. И свиные туши. И малые поросятки табунком топорщили пятачки.

Хлебов же, лепёшек, коржей и булок в каждой мучной лавочке было столько, что ими можно было б засыпать весь черкасский ров по кругу.

…Москва стояла, как чудесный куст высотой в полнеба. Свисали ветви, полные плодов, и на каждый плод сам по себе разевался рот: хотелось всего, и, даже глядя глазами, можно было спьяниться, с ног свалиться, очнуться, и снова одуреть.

«…и такой-то Москве стоят защитой казаки, коих в лицо помню всех, сидящие на хилых островках, как зверьё в водополе? – думал Степан лениво, не имея ни обиды, ни досады, на которые ему нынче не оставалось сил. – Отломила б от своего пирога нам краешек?..»

Одних солений тут было целое войско: длились во всю улочку лотки с вываленными, разящими острым духом луковицами, чесноком, огурцами, одни – с Фролкин пальчик, другие – с дыньку. Те же соленья, в изобилии невероятном, стояли и в бочках, и в кадках, и лежали вперемешку на лотках – пробуй, ешь, хрусти, роняй слезу, что вкусней того огурца не едал.

Пышно разодетые, румяные, мордатые торговцы и торговки пританцовывали, и бочки, казалось, по-медвежьи раскачивались тоже.

«…кто ж такое богачество яств да кушаний поедает, что за пасть у чудища того?» – спрашивал, не ища ответа, Степан, прорываясь, как сквозь орду, чрез неумолчно зазывающий торг. Кричали вокруг вроде бы на русском наречии, а слышалось, как на чужом.

Поперёк толп, с воплями и щёлканьем кнутов, исхитрялись двигаться гружёные и порожние повозки.

Не боясь затоптать прохожих, часто проезжали на то право имевшие верховые. Жёлтые, лазоревые, красные штаны тех конных были пышные, вздутые, а сапоги – крепкие, сносу не знавшие, и шпоры их огненно взблёскивали.

Сновали мальчишки, кривлялись гуляки, несли огромные животы купцы: на весь Черкасск не было ни одного такого живота.

Сияли яркими, как глазунья, очами, жирно крашенными губами, пышные и горячие, как булки из печи, бабы. Каждая вторая встречная московская отроковица или жёнка, казалось, несёт свою сладкую тайну. Наряды их пестрели на иной, не донской лад. Столкнувшись с одной из московских девок, Степан едва не поперхнулся от жадности: она пахла куличом, и само личико было как яичко, гладкое и манящее. Лизнуть бы, даже не посолив.

Но она раскрыла рот, хохоча; а зубы у неё оказались – угольные.

Степан поперхнулся, онемев.

Допрежь сказывали казаки, что московские раскрасавицы стыдятся белых зубов и чернят их, но на всём тихом Дону такого не видывали ни разу.

Другая, с ней шедшая под ручку, засмеялась – и тоже как золы нажевала полный рот.

Степан сплюнул, но, снедаемый любопытством, всё равно косил им в распахнутые рты, как в галочьи гнёзда: «…ежли такую поцеловать – тоже черноротым станешь или как?.. Позор же! Вышел от жёнки – и рожа вполовину черна!».

Другими глазами стал Степан поглядывать на купцов, жильцов, стрельцов, торговцев – а ну как на них чёрная мета?

…вся Москва теперь представлялась, как те красавицы: зазывающая, ароматная, с чёрной пастью.

…а сколь тут было каменных домов, немыслимо ж!

Степан шёл вдоль бесконечных ворот, гадая: а как, возвращаясь с кабака, хмельные мужи, а то и срамные чернозубые жёнки, разыскивают тут свою дверь? Невозможно ж запомнить, угадать!

Убранства самих дворов за высокими заборами было не разглядеть. Может, у них и не так всё заведено, как у казаков и окраинной руси воронежской, царицынской, валуйской, а как-то иначе, навыворот?

Никто о том тебе не расскажет, а если во сне увидишь – напугаешься.

Хоромы скрывались в самой глубине дворов, словно бы нежилые. Но ведь в них кто-то обитал, ходил в самой мягкой обуви по крашеным полам, зная, что хватит ему и дров ту хоромину протопить, и яств, чтоб десяткам слуг был стол каждодневный.

За палатами непременно виднелись сады. И хотя с неба продолжало мелко сыпать, только в садах можно было разглядеть чистый снег, легко покрывший притихшие яблони, груши, черешни.

По сторонам каменных дворов стояли людские избы, амбары, конюшни, дровяные и сенные сараи… Что ж за голову надо было носить на плечах, чтоб двором тем хозяйствовать, не дать дворне перепутаться и провороваться, растащив всё добро по зёрнышку да по камушку?

…за всю прежнюю жизнь столько камня Степан не видал.

В Черкасске же до сих пор не имелось ни одного каменного дома.

И каменную церкву приступили возводить казаки только в позатом году, но трудов им оставалось ещё на три лета, а то и на пять. А здесь со всякого места Степан видел по сорок куполов – и все дивные, все в золоте, все неописуемой лепоты. Кто ж возвёл их, какое немыслимое множество рук потребовалось на то!..

Над московским становищем взмывал, и опадал, и плыл колокольный звон.

В том звоне, как глухие, кружили московские, голода не знавшие птицы.

В степи такую птицу склевали б сразу за один лишь въевшийся в крылья запах гари.

Биенье больших и малых колоколов, грохотанье кузен, вопли зазывал, скрип колёс, ржанье лошадей, моленье нищих заполняли всю душу доверху, до самых ноздрей.

Москва завораживала самой крепкой ворожбой, сотрясала, дивила, давила.

Всего здесь было с переизбытком, словно Москва сама б себя не узнала, когда в ней хоть чего-нибудь не оказалось в тридцать три раза боле, чем можно окинуть взором, унести, спрятать, и даже не сжевать, а хотя б обнюхать.

…не помня себя, Степан выпал, как птенец, на Красную площадь – и увидал собор Василия Блаженного.

Пошёл к нему так, словно тот был омутом, отражавшим само солнце, и все светила, и всех ангелов, кружащих вкруг светил, и самого Спасителя.

Не слышал теперь ничего, и ног своих не чуял, и толпа вокруг была мягка и податлива, и ничьи локти не мешали ему, а крики – не достигали ушей.

Всё обратилось в теченье, гнавшее его к месту предстоянья на самом блаженном суде, где всякий грех смоется открывшимся звёздным водоворотом, а душа очистится до молочной белизны.

…и лишь на Лобном месте он словно бы упёрся грудью, поймав преграду, которую поначалу не различил и не понял.

И, когда встал, догадался: казавшийся омутом собор выглядел теперь невиданной твердыней, к себе не подпускавшей. От него шло могучее, сильней донских вод течение света, не позволявшее и шагу ступить дальше.

…сняв шапку, стоял он с голым, жарким лбом, упираясь в неприступный воздух, струимый куполами и стенами чудного собора, краше которого он в мире не встречал ничего.

«Аз есмь Степан, Тимофеев сын, Разин, прими меня, Господи, и прости», – сказал вслух, тяжело двигая губами, и пал на колени.

IV

Тучевой – как именовали казаки ливень – разметался над Азовом-городом, танцевал по дворам, мыл башни, мечети, церкви.

Разогнал невольничий рынок и конный торг.

Стоял плотный и ровный шум: вода хлестала по крышам, стелилась, журча, по ночным дорогам, затапливала овраги, заливала сады.

Лило, то ослабевая, то стервенея, всю ночь.

Вода в Степановой яме поднялась выше пупка.

Чертыхаясь и скользя, Степан бродил из края в край.

Хватало на три с половиной шага.

Перекрикивая клокотанье дождя и дальние обвалы молний, пел:

– …на Чёрном было на морюшке… Там бегут, бегут, выбегают тридсать кораблей…

Бил, будто глуша рыбу, по воде, сплошь покрытой чешуёй.

– …они все-то ведь кораблички за ядин бегут… лишь один у них корабличек наперёд бежит… Наперёд бежит корабличек… как сокол летит…

По лбу будто били в дюжину серебряных ложек. С бороды текло ручьём.

– …а и нос-то наведёной по-орлиному! – кричал. – А бока-то наведёны по-звериному!..

И, вдруг теряя голос, шептал:

– …а корма-то наведёна по-змеиному…

Заваленная кромешными тучами заря всё никак не могла выбраться.

Ноги расползались – валился, цепляясь за стены, в стылую, мутную воду.

– К берегу правь, Стёпка! – кричал, отплёвываясь. – Табань! Табань!..

Шаровары ползли вниз, ловил их раз и два.

Всё равно не заметил, как вовсе свалились.

Пришлось садиться, уйдя под воду с головой.

Вытянул шаровары, как сеть, полную рыбой.

Никак не мог управиться с поясом, перетянуть себя заново – руки одеревенели.

Мужское естество запропало от холода.

Уже и не надеялся на светило, на толику тепла.

Молился об одном хотя бы луче, протянутом, как сквозь игольное ушко.

…не заметил, как дождь пропал, – оттого, что с крыш продолжала катиться вода, воркотали ручьи, сыпало с листьев.

Поймал себя на том, что стоит посреди воды и всё шепчет песню про корабличек – а с неба не каплет.

…луч ткнулся в самый лоб.

Стоял, не шевелясь, как на тот луч навздетый.

Казалось: утеряет его – точно околеет.

Начала перекличку стража. Загрохотали вчерашним чаном кухари. Зашлёпали сапоги и башмаки по лужам.

Молдаванин шумно подметал двор, сгоняя воду.

Заржали лошади, звонко прокукарекал завершение потопа петух.

Степан отжал над водой рубаху, накинул на плечи, повязав рукава на груди. Волдыристая, озяблая кожа погано белела. Брюхо, промёрзнув, стало как рыбье.

…задул ветер. Луч поломался, пропал.

…к полудню стало ветреней.

Чужой сам себе, не ощущая ступни, топтался из угла в угол.

Вбивал, насколь мог, вглубь стен негнущиеся белые пальцы, выдирая комья земли. Земля плюхала о воду. Искал в тех комьях коренья, пробовал их сжевать; плевался.

Чтоб дыханье вовсе не смёрзлось, то выл, то гоготал гусём.

Стража умолкала, вслушивалась.

Руки стали лубяными. В ледяной груди клокотало. Там, посреди стыни, сидело одинокое, как голый птенец, сердце.

…хлад, забравшись на самую на шею, душил его ледяными ляжками, держал костяными руками за уши, дышал в темя.

…к ночи сошла вязкая, как сметана, таящая в себе скорую ожеледь и сморозь, тьма.

Ни одной звезды было не разглядеть.

Огни привратная стража не жгла.

Степан неловко бил себя прямыми, как вёсла, руками по каменеющим щекам, по отупелому лбу.

Обессилев, опёрся о стену спиной.

Стоял так, крепко закусив губу, чтоб не лязгать зубами.

Без шума и шороха подошёл зверь. Ровные в своей округлости, как дула, явились в темноте два немигающих глаза.

– …сами кобели… ещё собак завели… – с трудом выговаривая неподатливые слова, сказал Степан.

Собрался с духом – и, смиряя мелко дрожащий рот, еле слышно посвистел сквозь почужевшие губы.

Глаза глядели, не моргая.

Без голоса попросил:

– Подь ко мне… – хотя идти к нему было некуда, и даже погреться о собачье дыханье он не дотянулся бы.

Зверь потянулся к нему носом. Шея вытянулась слишком длинно, будто у лебедя-трубача.

…в первый миг Степан удивился.

Миг спустя рот его перестал дрожать.

Отчётливо услышал, как зашуршали свалявшиеся волосы на его голове, которые теперь и вихрь не смог бы расшевелить.

До се и не ведал он о том, что человечий волос в силах так кишеть и ворошиться.

Когда уходил он от погонь, и ногайская стрела впивалась коню за ухо, – не шевелились его волосы.

Не шевелились, когда шёл сквозь поле сечи, а у мёртвого из щеки выскользнула ящерка, проползла по бороде и, юркнув в рану под глазом, затянула хвост.

Не шевелились когда в казака подле него с азовской стены попал неслыханный заряд, и тот, пав, дымил дюжиной ран так, словно внутри его чадил жар. Всё тело его, закипая, бугрилось, готовое лопнуть и потечь.

Не шевелились волосы, когда, спасаясь от степного пожара, он загнал коня в озерцо, окружённое солончаками, и, стоя посередине, увидел сквозь наползающий дым, что сюда же, в стоячую воду, сползлись от огня несчётные гадюки и полозы, и кишели теперь кишмя.

И когда на той стороне Дона, напротив черкасского городка, в зимней ночи собирались неотпетые казаки и выли, взывая к живым, – не шевелились.

…а сейчас его волосы стали – как черви! В ужасе они стремились вон с его головы! Ползли по ушам вниз!

…язык влип в гортань. Кишки затряслись.

Сама душа его стала ледянее льда, ледянее зимней ногайской сабли, ледянее мёртвой отцовской щеки, ледянее материнского остылого лба. Он стал ледяным настолько, что вода вкруг него покрылась тонкой трескучей коркой.

…потянул руку перекреститься – а её как обрубили.

…зверь тяжело дышал, но воздух у пасти его, недвижимый в своей черноте, не парил.

Степан, собрав последнее в своём омертвелом теле тепло, вытолкнул из обмёрзлых зубов одно слово:

– Изыди.

V

Море, окружавшее Соловецкие острова, называлось: Дышащее.

Ещё нарекли его люди: Белое.

Имя то лгало. Вода в море и в соловецких озёрах была свинцовая.

Над морем ползли тёмно-серые, вперемешку с чёрными, облака.

Солнце лежало плоско, как раздавленное.

В мае из тех облаков посыпал сияющий белый снег: крупный, как покрошенное яблоко. Шумел, словно насекомая туча.

Как выпал, так и стаял тут же.

Узкой стёжкой шли они через сосновую и берёзовую чащу к воде.

Промеж деревьев виднелись валуны, покрытые мхами.

Одинокий, в чёрной, толстого сукна рясе, на соловецкой горе стоял, как птица, монах. Казалось: дунет ветер – сорвёт его в море.

Послушник Антоний был лопоухий, белошеий, с пушистыми ресницами, с веснушчатыми и белыми, почти как соловецкий снег, руками.

Антоний мог бы оказаться слабосильным, но, будучи на шесть лет моложе Степана, он был ломовит и упрям во всякой работе.

Вёл себя со Степаном как старшак, назидательный не по чину.

Степан был обетник, годовик и трудник, и, хоть Антоний сам ещё совсем недавно ходил в трудниках, считал себя вправе поучать казака.

В том Степан находил радость для себя: всё в Соловецком монастыре и на диких островах вокруг говорило о его малости, и Антоний – тоже.

Одетый в стираную-перестираную рясу и камилавку, Антоний боролся с искушением тронуть свою макушку, где были выстрижены волосы крестом.

Он готовился к постригу, чтоб стать монахом.

Однотонно, не улыбаясь и не повышая голоса, подслеповато глядя перед собой, делился со Степаном, повторяя то ли свои, то ли подслушанные слова:

– В зиму всё в тебе должно замереть. И грехи выветрятся… А весной оживут, начнут зацветать. Чтоб не зацвели, плоть монашья должна осы́паться прахом… – Антоний ненадолго замолчал, стараясь не упасть на скользкой стёжке; вдруг пожаловался: – А пока не осыпалась, летом тяжче всего, – но сразу же прибавил в голосе строгости: – Ежели не дашь грехам разрастись – всё лето не грехи будешь слушать в себе, а Господних ангелов пение.

– Пели тебе? – спросил Степан тихо, нешутейно.

Они вышли к озеру. В озере отражались сосны.

Присели на бережке.

– Пели. В то лето… – насупленно ответил Антоний.

Заметив свои веснушчатые белые руки, осёкся и начал их прятать в рукава.

– Кто для всех, кому желанен, омертвел, – тому дьявол не страшен! – сказал строго, и сразу перешёл на другое, спешно уводя за собой мысль Степана: – …а мне что? Я-то и вовсе один. Отца-матери нет. Жены не нажил. Деток не нарожал. Мне легше.

По берегу, развязно, как срамные бабы, и так же нарочито перекрикиваясь, ходили крупные серебристые чайки. Две самые наглые стояли у самых ног Антония, поглядывая на него.

– …живи с морем, смотри за его краешек, – говорил то ли себе, то ли Степану Антоний, тут же забыв, что прятал руки, и уже гладил себя по ногам, словно успокаивая, – там, за краем моря, – батечка моя, и матечка моя. И братики, и сестрёночки. И меня сюда призвали, чтоб мы поближе оказалися.

«…и меня тож батька погнал сюда… – думал Степан, – …догадывал ведь, что не сполнит обет. Сделал меня обетником, чтоб оказался я – на земном крае…»

…заря над Соловками была долгая, и в заревом тихом свете облака пестрели.

Солнце стояло совсем низко, но едва грело.

Сердце Степана умиротворилось здесь.

Чрез своё успокоение он, наконец, расслышал, что и отцу полегчало.

Счёт паломникам, утонувшим в море по пути к Соловкам, шёл на тысячи.

Но средь счастливых паломников, дошедших сюда по морю вместе со Степаном, многие так и не смогли приблизиться к монастырским стенам: их колотило, как в страшном холоде. Они падали наземь, рыдали, молились… Без толку.

С тех пор так и ходили вокруг.

А Степан коснулся стены – и валун отозвался ему, как жданому.

И он вошёл, и отогрелся душой во всех храмах Соловецких.

И всякий раз, когда мог, бродил вдоль тех стен, гладя их. И долго потом таил в ладони шершавую благодать.

Монастырь тут возник сто лет как, а с крепостью – полста. С тех пор всё строился и утверждался вглубь, вширь, ввысь.

Кабы Азов был, как Соловецкий монастырь, ошарашенно увидел, добравшись сюда, Степан, – не взяли б казаки Азов и одного раза.

Соловецкая крепость, восьмибашенная, из огромных валунов, со стенами шириной в шесть лежащих человек, была страшней и азовской, и валуйской, и почти всех, что видел он.

Здесь было чего таиться – и то были не люди.

Морские воды, окружавшие монастырь, приходили из преисподней и откатывались в неё, утекая в реку Морг, кипящую, как рассказал Антоний, молниями и полную прожорливым червём, не пугавшимся хлада.

За рекой Морг начинался мир той стороны, где ничьё сердце не билось больше никогда.

Обитавшие здесь, не пугаясь близости того света, рубили лес, мололи ручными жерновами муку, тесали и таскали камни.

В те недели, что провёл Степан на Соловках, одного послушника задавило валуном насмерть, другому же сломало срубленной сосною хребет, и он был скорый мертвец, хоть и улыбался смерти своей, доходя последние дни.

Ещё троим трудникам поломало пальцы – кому на руках, кому на ногах.

Степан помогал калечным, прибирался за ними.

Успел потрудиться он и в поварне, и в пекарне, которую тут именовали хлеботворней. Разносил скудное кушанье соловецким узникам – государевым виновникам, сидевшим тут в подвалах и казематах. О винах их никого не пытал, вёл себя смиренно, везде оказывался к месту, всем пособлял; никто на него ни разу не осердился.

Загадывал иметь особое послушание гробового при мощах преподобного Филиппа, сто лет назад бывшего здесь игуменом и почитаемого в монастыре; но обетникам такие почести не полагались.

Зато раз послушник Антоний, с дозволения пономаря, позвал Степана прибираться во храме Преображения Господня, и, протирая оклад, Степан вдоволь насмотрелся на Соловецкую чудотворную икону Божьей Матери, которая явилась святителю Филиппу за печью, когда он ещё был послушником и трудился на монастырской хлебне. Звали её потому то «Хлебницей», то «Запечной», и сердце Степана по-детски смеялось от такого имени.

Антоний тушил свечи, торжественная внутренность храма темнела всё больше, но и во тьме Антоний не умолкал, оттого голос его казался громче.

– В первые дни ты всё озирался, как дикой, – а сейчас, гляжу, мир на тебя сошёл, – говорил он. – И вся кровь с тебя сходит, которая на руцех твоих… Ведь бил ты людей боем смертным. Бил же?

За осужденьем Степану мнилась в пытанье Антония некоторая зависть.

– Как не бить поганых казаку? Когда б не бил, тут бы не оказался, – ответил негромко. – Казак свою Христову службу справляет: государю служит.

– Всяк себя службой норовит оправдать… Царь и сам служит. А есть служба… – Антоний даже не понизил голоса, – …выше царской.

Степан стал на месте.

Чудилось, что все иконы глядят на них во все святые глаза.

…договаривали, сидя вдвоём на лавочке в пустой трапезной, в запахах трески и лука.

Трепетал служебный свешник на тюленьем сале.

На сердце лежала та благость, когда вдруг постигаешь наверняка: что сейчас случилось, впредь не повторится, а запомнится до смерти.

– Ты всё к могиле преподобного Филиппа ходишь помолиться, заметил. Чего тебе там? – спросил Антоний, глядя на свечу.

Мягкий, увитый слабым, тонким волосом рот, и такая же редкая, с пересчётными волосами, бородка Антония розовели с того края, куда доставало колыханье свешника.

Поискав в сердце ответ, Степан сказал:

– Мне там тепло мо́лится.

– А житие его и не знаешь, поди? – спросил Антоний.

– Игумен ваш, любите вы его… – произнёс, чуть подумав, Степан, – устроил здесь всё премудро… Все озёра соединил в одно. Догадался, как валуны друг на друга заволакивать… Всё делал по разумению. Коровий двор – и тот за монастырём на Муксолме поставил, чтоб коровий мык с колокольным звоном не мешался, как у нас в Черкасском городке…

– Не про то всё глаголешь.

– Скажи сам про то.

– А вот послушай, – Антоний сцепил свои руки; в свете свечей веснушки стали будто ярче. – Рождён бысть преподобный ещё при царе Василии, в царствующем граде Москве. Батюшку его звали, как и тебя, Стефаном. А сына своего назвал он Фёдором. Отрок рос благочестив, и ушёл из Москвы поначалу в Новгород мой родной, а уж оттуда в Соловецкую обитель, к нам. И заботы его здесь были те же самые, что у нас с тобой. Жил-служил, землю копая, дрова рубя, камения нося, всякую работу монастырскую работаше. А когда постригся в иноческий образ, вместо Феодора наречён был Филиппом. И после девяти лет служения стал игуменом. Призвав на помощь святых отцов Зосиму и Савватия, построил церковь Преображения Господня, и церковь двенадцати апостолов, и церковь семидесяти апостолов, и церковь преподобного Иоанна Лествичника, и церковь святого великомученика Феодора Стратилата. И во всех тех церквях я во все иконы заглядывал и свечи вечерами гасил, и не было мгновений на белом свете слаще у меня…

Задрав бородку, Антоний прислушался: показалось, кто-то ходит по паперти.

– …а царь тогда был на Руси Иоанн Васильевич, – продолжал он. – И написал тот посланье на Соловки, и велел игумену Филиппу прибыти в Москву. И скоро тот пустился в путь. И зашёл в Великий Новгород, вольный град, где люди били ему челом, моля, чтоб заступился за них, оттого что царь гневался на новгородцев за вольный их нрав.

– Как у донцев-казаков? – спросил Степан, но Антоний не ответил.

– И пришёл святой Филипп в царственный град Москву, и встретил его государь с великою честию, – Антоний даже выпрямился, и заговорил так, будто старины те шли пред его глазами, как на иконах. – И сказал царь святому Филиппу: митрополия наша вдовствует, и наставника мы никак не обретём, а пора бы уже. И ныне, сказал царь, по нашему совету и по решению собора, тебе быть митрополитом. Святой же Филипп взмолился: «О, всеблагой государь, отпусти, не в силах я!». Со слезами уговаривал царя Иоанна, да тот решенья не отменил.

– На то и царь, – сказал Степан.

Антоний строго скосился на него.

– И с тех пор царь Иоанн полюбил святого митрополита Филиппа, как брата, а Филипп-митрополит пёкся о царе, как о дитяте своём, – продолжил Антоний. – Да кинул в дни те сатана сорняки вражды в круг боярей царских, и все они переругались в корыстях своих. Когда бы бояре те лишь друг дружку жрали – ещё полбеды. Да они и царя подвигали на гнев. И от гнева царева и от корыстей их, гиб и гиб ни в чём не повинный православный люд. Тысячи людишек без вины и греха погибали в склоках боярских. Святой же Филипп митрополит разглядел всю пакость боярскую, и не смог вытерпеть её. Царского гнева не боялся он, а только Божьего. И твердил он во всеуслышанье и собору Священному, и пастве своей: «На то ли Господь нам языки прилепил во рты, чтоб молчали мы? Зачем устрашаетесь? Ваше молчание царёву душу во грех ввергает! Пошто желаете славы тленной, тихорясь, как рыбы? Ведь зрите же: бояре царские опутали себя выгодами мирскими, вожделеют славы тленной, мирской! Нужны ль такие нам бояре да вельможи? Нужны ль царю-государю оне?» Царь же однажды, войдя в соборную церковь Пречистой Богородицы, те речи услышал…

– А маливался я в той церкви, – вдруг сказал Степан, но Антоний снова не ответил.

– Царь, заслышав святого Филиппа, исполнился ярости, и вскричал: «Какое тебе, монаху, дело до наших царских дел? Ты царским делам моим обязан быть верен!» – Степан качал головой, удивлённый; Антоний же всё более вдохновлялся своей повестью. – Святой же отвечал: «По избранию Священного собора и по вашему изволению я – пастырь Христовой церкви. И с тобою, царь, я нынче только в том, что должно делать ради благочестия. Дела же твои не благочестивы, а бояре твои – сатаной обуянны».

Антоний положил ладони себе на ноги. Пальцы его непрестанно мяли колени.

– Царь закричал Филиппу: «Молчи!». Святой же произнёс: «Наше молчание грех на душу твою кладёт. Нашим молчанием гибель и твоя, и наша устлана будет! Ибо когда кто из корабельщиков ошибётся – невеликое зло приносит, а когда омрачается кормщик – всему кораблю гибель несёт! А подвиг же нашедшу, не подобает ослабеть!»

Антоний утерял дыхание.

Несколько раз пытался вдохнуть, укрощая постигшее его волнение.

– Подвиг нашедшу, не подобает ослабеть… – повторил Степан.

На паперти гуляли сквозняки.

– В тот день скорбный свершал блаженный митрополит Филипп Божественную литургию, – начал шёпотом Антоний; лицо его заметно побледнело, а безвольные усы с бородкою будто покрылись слабой изморозью. – И пришёл царь к церковной службе, весь разодет в чёрное. И с ним охвостье его боярское – тоже всё в чёрном, и в чёрных высоких колпаках. И царь трижды подходил к Филиппу и благословения просил; святитель же ничего ему на то не отвечал.

– Царю… – прошептал Степан, покусывая нижнюю губу.

– И возопили бояре, сверкая глазами и хрипя в злобе, словно бы с похмелия: «Святой владыка! Царь Иван Васильевич явился к твоей святости, требует, чтобы ты благословил его». Блаженный же Филипп им тоже не ответил, а прошёл к царю и говорил ему без боязней: «С тех пор, как солнце начало сиять на небе, не слыхано, чтобы благочестивый царь сам свою державу ввергал в смуту. Мы приносим жертву Господу, а за стенами храма безвинно льётся кровь христианская, и напрасно умирают». Царь же, услышав сие, взъярился пуще прежнего, и в обиды жуткие впал, и выбежал вон. И с тех пор на любое слово, сказанное ему поперёк, кричал неизменно: «Всё это Филькины грамоты!». Филькой своего митрополита он звал, как холопа.

Пальцы Антония мелко дрожали, цепляясь за колени. Веснушки его побледнели, растворившись в белой коже.

– И стал царь размышлять, как бы лишить сана святого митрополита Филиппа. Беспричинно его свергнуть не хотел: оттого, что любил митрополита народ, и народ взбунтовался бы, прознав о том. И порешил царь Иоанн послать людей своих бесчестных сюда, в монастырь Соловецкий, и разузнать о блаженном Филиппе, каковы были его прежние лета. И явились сюда люди те. И били, и пытали тут богоносных честных старцев. И многие раны им нанесли, тщетно приказывая несуразное на святого лгать. А те – не лгали, и муки претерпевали. И разыскали они одного человека согласного на лжесвидетельство, – игумена Паисия. Игумену же Паисию посулили сан епископа, и тем привлекли к своему умыслу. И так, собрав зловонное сонмище и сплетя навет неправедный, изострили языки свои, словно змеиные. И поставили пред царем лжесвидетелей, и, ослеплённые грехолюбием, лживые грамотки свои положили. И, те грамотки прочтя, повелел царь блаженного Филиппа изгнать из церкви. Блаженный же Филипп открыто глаголил в те дни: «У татар и тех – есть закон, есть правда, а в Руси нет больше правды». И возложили на святого одеяние иноческое, много раз латаное и драное, и погнали его из церкви как злодея. И посадили его на злосмрадную повозку, и повезли прочь, оскорбляя его самыми ничтожными словесами. И бросили его в зловонную темницу, и ноги его забили в колоду со всем усердием…

Степан ощутил, что дрожь Антония передалась ему. Он едва смирял себя, чтоб не затрястись.

– И оскорбляли его гнусно! И железные цепи тяжкие возложили на шею доброго страдальца! И десницу святого стянули оковами железными… – звонко шептал Антоний, глядя куда-то наверх, и глаза его, казалось, закатываются. – Ко всему тому ещё и гладом начали морить! Не ведали они, что он в том непобедим, потому как с младых лет привык принимать яства раз в седмицу. И сослали блаженного Филиппа в Тверскую землю. Да гнев свой царь не умерил тем. Досады клокотали в нём, изводя его. И год спустя послал Грозный царь своего приспешника Малюту Скуратова, велев… задушить святого Филиппа!

Последнее Антоний произнёс скороговоркой, словно бы сам себе ужаснувшись.

Степан огляделся по сторонам:

– Нешто правда?

Антоний сдавил виски и долго сидел так, успокаиваясь.

– …подушкой задушил, – ссутулившись, устало ответил он, и снова начал гладить колени.

На руках понемногу проступали веснушки.

Он шмыгнул носом и покусал хилый верхний ус.

– А я вот не могу раз в седмицу исть, – вдруг поделился Антоний. – Каждый день, и с утра, и к вечеру извожусь. И сейчас сжевал бы чего.

– Подожди, Антоний, – просительно прервал Степан. – Я отдам тебе нынче и треску, и квас. И кусок ситника остался с воскресенья. Ты поведай ещё мне. А нашему государю тот Иоанн кем приходится?

– Кем в грамотках пишется, тем и приходится. Нашему государю Алексею Михайловичу – дед он, – сказал Антоний, поднимаясь.

– Да погодь же! – Степан поймал поднявшегося с лавки Антония за рясу. – А что Новгород твой? Как устоял без защитника своего Филиппа? Пострадали людишки ваши за своеволие, как некому стало за них слово замолвить?

– Великий Новгород царь Иоанн имал с воинством многим. И терзал так, будто не руськие люди обитали там, а поганые. Будто и не Новгород то, а османов град Азов, про коий ты сказывал. И кровушка христианская журчала по улицам. И насмерть забиты были и девки, и детки, и все старики со старухами.

– И доныне пепелище там?

Антоний мягко снял Степанову руку с рукава своей рясы.

– Отчего ж? Люди ж, как трава… Из золы повыползли – заново возвели град.

…вороны здесь были чёрные, с отливом в синь, не пугливые. Пока улетали чайки, жили в их гнёздах.

Возвращаясь, чайки лаялись, что собаки, кулдыкали, как Матрёнины индюки, дрались и сгоняли ворон, с чаячьих домов перелетавших обратно в леса.

Чаек боялись и кошаки, и псы, и лошади.

Монахи – и те к ним выказывали уваженье.

Чайки различали монахов в лицо, помня, какие жадоваты, а каких можно зашугать так, чтоб и на двор не выходили без селёдочного хвоста в рукаве.

Заскучавшие в зиму, монахи радовались бранчливым чайкам.

За Антонием чайки и вовсе бегали по пятам.

Садились ему на плечи, заглядывали в уши.

Степан, как всякий казак, крикливое чаячье вниманье не любил.

Если чайка оказывалась подле, глядя бесстыжим своим глазком, без угрозы обещал:

– А вот спробуй. Клюв-то сверну, белобрысая.

Выкрикнув обидное, чайка улетала.

…к исходу мая облака на Соловках обращались из всколоченных, смоляных – в тончайшие, светло-серые. Воздух становился прозрачен. Вода в Святом, возле самого монастыря, озере стояла, как в купели.

Ударит колокол – и наполнит собой не только воздух, но и озёрную глубину.

Про сосланного в монастырь за дерзости, высказанные московским боярам, дьяка Войска Донского, Порошина Фёдора, Степан долго, таясь, не выспрашивал, – пока однажды не проговорился сам Антоний:

– …а на Анзерском острове, куда рыбаки ходят, – скит стоит. Он сам по себе, от соловецкой братии независим. Ещё там церква с престолами Живоначальной Троицы и государева царёва ангела Михаила Малеина. И бывшие монастырские варницы тоже там. А в скитах – сосланный сюда печатник иеромонах Арсений проживает, да ещё… – Антоний поднял вопрошающие глаза на Разина, – …схимник Фёдор-то, сказывали, из казаков тож? Не слыхал такого на Дону?

– Дон большой, упомнишь ли… Давно ль он тут?

– А десять лет, или боле…

– Я тогда малой был. Уж верно, в односумах не ходил с ним.

– …а на Анзере – Голгофская гора, тебе б туда подняться: расстелятся виды великия, и сердце возрадуется, но не текучей радостию, а крепкою. Которая век не стает.

– Там тоже кого распяли? – с опаской, чтоб не заругался Антоний, спросил Степан.

– Никого не распинали, – без обиды ответил Антоний. – А поглядишь оттуда – и постигнешь, как со своего креста глядел Христос.

– Упроси взять меня рыбаков дотуда, братушка, – попросил Степан. – Должник буду… Лук смастерю, крачку подстрелю, в земле запеку, а?..

Антоний против воли затрепетал ресницами.

…немногим спустя Степан с рыбацкой артелью ушёл на Анзер.

Тот располагался в пяти верстах от большого Соловецкого острова.

Издали казался Анзер поросшим соснами и заваленным валунами горбом великого преисподнего зверя.

…три дня, как положено, рыбачил, порой озираясь на туманную, бурую Голгофскую гору.

Рыбаки всё тут исходили, и разведать у них, где келья Фёдора, десять лет как отшельничавшего здесь, труда не составило.

На четвёртый день отпросился у старшака сходить до Голгофы. За докуку отплатил трёхалтынным.

…кельи на Анзере распологались одна от другой за версту.

Порошинская была незатейлива. Для одного человека – и то тесная. Четырёхстенная, рубленная в замок из обтёсанных сосновых брёвен.

Низкая дверца, паюсное, сажей поросшее оконце на московскую сторону. Ни сеней, ни крыльца. Дровяник под крышей возле кельи.

Степан явился бесшумно и сел, поодаль кельи, так, чтоб с оконца не быть приметным, – но сразу расслышал в клети шевеленье.

Вышел, опираясь на крепкий посох, в старой свитке, в бахилах из тюленьей кожи, согбенный, со свисающими на лицо седыми космами, старик. На вид Степану никак незнакомый.

«…рыбаки всё попутали…» – решил.

Легко поднявшись, снял шапку, отвесил земной поклон:

– Прости за-ради Христа, дедушка, что не зван явился.

Монах молча обошёл вкруг своей клети, глядя, нет ли ещё кого.

Вернувшись, приставил посох у косяка и накрепко закрыл за собой дверь.

Степан опять уселся на травку.

Старик запропал в своей клетушке.

…выждав, подошёл к двери и сказал негромко:

– Рыбки, окуньков оставлю тут… И пекулёк сала тюленьего…

Дверь открылась.

– Повтори, что молвил! – велел старик.

Голос его прозвучал молодо. Глаза, глядевшие сквозь седые космы, показались прицепистыми и колкими, как репейник. Лишь щёки были по-стариковски запавшими, в синих прожилках.

Степан снова поклонился, ставя горшок на землю, и, выпрямляясь, разглядел наверняка: а ведь Фёдор, он.

– Пекулёк, говорю, дедушка Фёдор.

– Донской? – спросил дед и одним движеньем прибрал с лица седую прядь, заправив под суконную шапку.

– Черкасска рожак, Степан Тимофеев; Разины мы. По отцовскому обету трудником тут. С рыбаками дошёл в Анзер.

Вся клеть была видна за спиной деда: кумганец – медный рукомойник, кувшин для воды, лисья зимняя скуфья на крючке, одна лавка. В углу – малые иконки и большой крест с Распятием.

– Преставился батюшка? – спросил Фёдор, вглядываясь в Степана. – Царствие Небесное Степану Тимофееву… – он перекрестился; заострённые пальцы его чуть дрожали. – Дерзкий казак был, помню до се, – и, дальше без всякого промежутка: – Не дозволено мне ни с кем говорить-встречаться. Покели, сынок.

Порошин взял посох и, поставив к животу, сильно опёрся о него обеими руками: так он успокаивал старческую дрожь в пальцах.

– Спаси Христос, дедушка… – сказал Степан. – Поклон передать кому?

Фёдор будто раздумывал, всё оглядывая Степана.

– Азов-то город чей? – вдруг спросил.

– Поганых, дедушка.

– Отстроили наново поганые крепость?

– Крепче прежнего.

– Казачков-то не согнали до Воронежу аль выше?

– На черкасских островах стоим крепко, дедушка.

– …чаял, до Царьграда дошли, – а всё на островах стоим крепко… – сказал дед Порошин без осужденья.

Седая прядь снова поползла из-под шапки на суровое, в острых морщинах, с обострившимся носом лицо.

Порошин ждал, когда Степан развернётся и пойдёт.

Но Степан видел, что втайне дед желает, чтоб он чуть подзадержался.

– Строго к тебе тут, дедушка? – спросил.

– Ты так и не узрел никого, сколь ни глядел, а тебя тут все разглядели уже, – ответил Фёдор, качнув головой куда-то в сторону Голгофской горы; ещё раз взглянул на Степана, и заговорил, не медля, но и не поспешая: – …первые пять годков в каменном подвале просидел… Как напала слепота и ноги стали отказывать, дозволили выбраться на свет – помереть при солнышке. Сюда свезли… Лисичка ко мне заходит – вот и все гости. Дикую яблоньку хотел себе пересадить под окошко – выдрали с корешками. Морковку вырастить задумал – наложили запрет. В первый год карябал на берёсточке, что помнилось про дела наши казацкие… Так и то отобрали, пожгли. Сам себе теперь старины сказываю, да лисичке. Пропитанье мне рыбаки оставляют… Им тож не велят на меня глядеть. Когда в Азове держали осаду, помню, султан сулил нам, послам казацким, в дар печати золотые с царёвым клеймом своим. А мне, те переговоры ведшему, султановы людишки и боле того – хоромы в султановой земле обещали. Да я клеточку во мхах выбрал, слава тебе, Господи. Заместо смрадного бусурманского собачьего богачества… Атаманом кто нынче на Войске?

– А всё то Осип, то Наум, как и при тебе, дедушка, – просто ответил Степан.

– Патриарх Московский и всея Руси Иосиф не преставился ли?

– Преставился, вот только, – удивился Фёдоровой догадке Степан.

Оставив посох и обернувшись к распятию, дед перекрестился и отвесил поклон.

– Вот и мне чаечка донесла… – поделился дед, снова взявшись за посох. – Час от часа горше будет отныне. Светопреставленья здесь дождуся, а тя, может, и на обратном пути застигнет… Престали ж бояться конца света, – бывший дьяк глядел теперь куда-то за плечо Степану. – На Москве боле всех не боятся. Бабы с чёрными зубами ходят в хороводах. Мужи премудрые из фряжских земель везут иконки с чертями, писанными на них заместо святителей. Сказывают: митрополит Никон в гости на Соловки сбирается? Оставил клад свой тут, должно.

– Откуда всё разведуешь, дедушка, когда в скиту живёшь? – спросил Степан.

– А где надобно жить, чтоб ведать? – дед кинул на него колкий, репеистый взгляд, сквозь старческую муть которого угадывалась прежняя зоркость. – Чересчур человеков вижу и тут.

– По сколь же тот чересчур?

– По три в три годочка – аж толпятся. Надо бы и вовсе ни единого. Ещё боле ведал бы тогда. Государя нашего, Алексея Михайловича, не видал на Москве? – Порошин нацелил свои репейники в Степана. – Пышен царским телом стал, сказывали мне, не по юным годам его, как бы не расхворался… – Порошин перекрестился.

Степан смолчал, уж и сам желая оглядеться: не следят ли за ними.

– Старые казаки, что с Ермаком ходили, баяли: царь Иоанн – тощ был, как тарань, – рассказал, вспомнив, Порошин. – И глаза всевидящие – в пол-лика… А тогда и казаки иными были: не сидели на островках, жирея, а три орды побили. И государь им под стать правил. Тот бы не позволил запорожских братов в унию загонять и мордовать до смерти. Уж давно б на Киев сбор трубили…

– Верно, ко всякой брани, дедушка, надо с тщанием готовиться, – тихо возразил Степан. – Дед нонешнего государя, поди ж, тоже не сразу велел Орду прибрать.

– Господь за шесть дён землю создал, а всеблагой государь наш, слава богу, семь лет на троне. И всё глядит на азовский волдырь, да на казацкие мытарства в посполитных украйнах. А ты – «дед»… Да и с чего бы дед-то? Какой же царь Иоанн государю нашему дед?.. – он вперился в Степана, как в глупое чадо. – У государя нашего дед другой был. Патриарх Филарет звался… Видал его и я. И патриарх тот Грозному царю не приходился ни сыном, ни племянником, ни иной роднёю.

Степан опешил.

– Как же – не дед?.. – снизил он голос до шёпота. – О том же ж люди сведующие говорят. И в грамотах так, сказывали, пишут государевых. Разве ж мочно государевым именем неправды прописывать?

– Разве ж государь, спаси Господи милостивца, сам те грамоты малюет? – сказал Порошин, стараясь крепче сжать посох, чтоб не дрожали руки. – …думные дьяки на то есть. Размыслят хитро, да напишут, а после и сами в то уверуют… Человече накарябает пером слово, вроде и хозяин ему – захотел, и перечеркал. А заместо того – сам того слова послушник становится. И со мной тако ж бывало… Слова ж – божьи. Плоти не имеют, а человека тяжеле.

Безмолвно, сильно взмахивая крыльями, пролетели гуси. Степан проводил их взглядом.

– Что, Стёпка, Разина сын, всё доложишь нынче митрополиту про меня? – Фёдор двинул в сторону Степана посохом.

– Бог с тобой, дедушка, – ответил Степан искренно.

– На то ты Тимофея сын. Не на сыровце замешан… – сказал Порошин. – Ступай прочь. А то как пропустишь светопреставленье-то – и отчаяться не успеешь.

Дед перекрестил Степана быстрым крестом и закрыл пред лицом его дверь.

Окуньки в кузовке ещё подрагивали.

Дьяк Порошин не ошибся про Никона.

О скором приезде митрополита Новгородского соловецкие монахи волновались несказанно.

Готовились накрывать столы.

Чернецы и насельники под присмотром келаря катили бочки солёной рыбы. Таскали кухарям мешки с мукой и зерном.

Чайки с криками делили рассыпавшееся из мешков.

Жильцы обители обивали мучные одёжки друг другу. Отирали селёдочный дух.

…Степан давно уж высмотрел лосиную тропу, с выеденными по пути кустами. Распознал, куда ходит лось на водопой.

Испросил у игумена благословения.

Выстирал на озере одежду. Спрятал, не принося в монастырь, в мешке, насыпав туда можжевельника. Встав в ночи, вышел к озеру, полному мерцающих звёзд. Искупался в холодной воде. Переоделся в стираное. Казацкими своими глазами видел во тьме всё, что требовалось.

…застал лося в раннеутреннем тумане. Знал, что лось уходит, едва досчитаешь до трёх, – а потом уж не нагнать его.

Издал, умеючи, краткий лосиный покрик, переходящий в обрывистый рык.

Лось остановился, вглядываясь…

…поймал стрелу в шею.

…разделал на месте.

Вернулся за Антонием.

Сколь смогли враз забрать свежей убоины, понесли к монастырю.

При виде монастырских крестов Антоний со стоном скинул притомивший груз.

Разминая натруженную поясницу, рассказывал:

– …шепчутся: ему и быть патриархом… Он богатырь настоящий, Никон-то. Лося бы сего – один доволок… В Новгороде нашем бунтовали людишки – так он не пужался выходить к ним, увещевал.

– Не побили его? – спросил Степан, держа свою, перевязанную верёвкой, ношу на плече.

– Побили.

– Чего ж не добили?

– Богатырь же, глаголю те… – Антоний смерил Степана снисходительным взглядом. – А как бунт утишился, – рассказывал, ленясь поднимать тушу и оттягивая время, – так не велел никого казнить из бунтовщиков, а велел всех миловать… Бедный люд кормит каждый день в своих палатах. По триста человек и боле.

– И мы его накормим, раз так… Берись, Антоний. А то мураши разворуют лося твоего.

…прибыли сторожа с дальних островов, привезли весть: караван Никона будет завтра к полудню.

…наутро соловецкий будильщик поднял всех не в пять, а в четыре. Иные из монахов и вовсе не прилегли.

Степан в то утро исполнил дюжину поручений: и от иноков, и от старцев монастырских, и от келаря самого, и в хлебне, и в мукосейне, и в трапезной. Везде поспевал, всюду справлялся, но когда и Антоний, завидев его, зашумел, что не то у Степана дело, а надобно ему другое, – свернул за угол и пропал, как и не было его.

Оказался у причала – и там затаился под старой, разбитой ладьёй.

Когда поблизости затопотали, зашумели – выбрался.

Неясно чему радуясь, глядел, как к уставленной карбасами пристани подходил, торжественно скрипя, целый ладейный караван.

Никонова ладья, под хоругвями, вся была убрана коврами. На носу стояли люди с иконами.

Соловецкие колокола зазвонили так, как в Черкасске и не мечталось, – само небо затрепетало, и чайки взвились во множестве.

– Спаси, Господи, люди твоя! – складно, в полную силу, запели на ладьях.

– Ис полла эти, дэспота! – отвечали с берега монахи соловецкие.

Пепелёсая борода монастырского игумена трепыхалась на ветру, придавленная тяжёлым серебряным крестом.

Раскрасневшийся Антоний тоже тянул с братией, сам при том привставая на цыпочки.

…прежде Никона высыпали с двух других ладей стрельцы: суконные шапки с меховой оторочкой, коричневые кафтаны, повязанные широкими кушаками, сапоги с длинными голенищами, носы ж сапогов – острые и загнуты вверх. У каждого – бердыш, пищаль, сабля.

Стрельцов была сотня. Почти все – ладные, строй ведали, в движеньях суровы. Нескольких укачало море, оттого с лица они показались зелены.

Выстроились вдоль всего пути от причала, по которому должен был двинуться к монастырю Никон.

Степан видел: берегли приехавшего митрополита Никона так, словно на патриаршии почести право заслужил он.

…показался, наконец.

Ведомый двумя боярами под руки, митрополит Никон вышел ко сходням, и все на берегу шумно, как деревья, пали ниц – даже и те старцы, что едва передвигали ногами.

Никон был крупен, величав. Голова – с добрую дыню, но при том сухощёк. На крупной голове – с грушу величиной, нос. Лоб – мясистый.

Ростом оказался выше всех бояр и выше стрелецкого головы, шедшего ему вослед.

Медвежьего выражения глаза, лишённые ресниц, смотрели пристально, и во взгляде его зримо было могущество.

Руки при том имел маленькие, покрасневшие, и, одной опираясь на можжевеловый посох с рогами, другою крестил павших пред ним.

– Простым паломником пришёл я в места сии! Отсюда своё подвижничество начинал! Как сладостно вернуться! – раздался его сильный, густой голос, слышимый, казалось, за версту.

Даже чайки перекричать его не могли – и над ним не кружили, а, наскоро пошугав выстроившихся стрельцов, устремились к ладьям.

…едва митрополит Никон ступил на Соловецкий остров, монастырь начал жить вкруг него.

В первый день он долго молился возле усыпальницы митрополита Филиппа. Одновременно шла вечеря, куда трудников и обетников допустили тоже. Степан отстоял вечерю, зачарованный, словно утерявший плоть, не ощущая ни холода, ни тепла, ни жажды, ни бессонницы.

После вечери служили благодарственный молебен за великого государя Алексея Михайловича и за Никона.

Трапезная кормила прорву гостей. Обида была лишь о том, что всякий стрелец уминал треску, да селёдку, да зайчатину, да лосятину, как боярин, а Никон по приезде объявил, что три дня будет поститься и молиться, – и тому следовал.

Умотанным суетой и недоедом боярам пришлось при нём поститься тоже.

Непрестанный шёпот о том, куда Никон пошёл, с кем поговорил, кого благословил, на какого трудника глянул так, что тот едва не обезножел, куда плавал на карбасе, откуда и с чем вернулся, и куда теперь двигается, – настигал Степана, где б тот ни находился.

Выгадав, через какие ворота Никон пойдёт на сей раз, Степан там же и оказался – с лопатой в руках, которой как раз закапывал помои.

Присел у соловецкой крепостной стены на травку, спиной уперевшись о валун.

Смотрел вверх: так высота и тяжесть крепости казалась вовсе несусветной, а небо – близким, мягким.

Прислушивался, дожидаясь, когда засуетятся, пробегая, келейные служки, и приблизятся голоса. Вдруг Антоний не путает, и вправду оказаться Никону патриархом?

Закрыл глаза, слыша, как в затылке шумит кровь.

– Пошто тут уселся? – Степана ткнули в ногу сапогом. – Кто таков?

Возле, сжимая бердыш, стоял стрелец. Пищали при нём не было.

Степан открыл глаза.

– Землекоп, – тихо ответил, разлепив слипшиеся в тихой дрёме губы.

– Чего копаешь? – стрелец нетерпеливо пошевелил пальцами в кожаных перчатках.

– Землю.

– Подь, да копай отсюда подале, – стрелец снова зачем-то ткнул его носком жёлтого сапога.

Степан заприметил его в лицо, ещё когда он с ладьи спускался, зелёный, как зелен цвет. Теперь расходился, порозовел.

…молча стал на колено, поднимаясь. Хотел было взять лопату, но стрелец придавил её ногой.

Ругаться не захотел – и, кротко выдохнув, пошёл к монастырским воротам.

Стрелец подумал и двинулся вослед.

Его сотоварищи, выстроившись вдоль дорожки, ждали Никона.

– А ты куды теперь, стань… – окликнул стрелец Степана. – Слышь! В обрат ступай!

Впереди зашумели голоса. Степан успел догадаться: то митрополит со свитою. Он уже начал поклон, но тут же, вжившимся в плоть его и слух чутьём, расслышал замах бердыша позади себя.

Должно, стрелец хотел наказать бестолкового трудника, ударив древком, чтоб тот порезвей свалился наземь. Степан же, которому летело по хребту, сам не успев сообразить, что к чему, вдруг извернулся – стрелец получил тяжелейший удар кулаком в грудь, а его бердыш вмиг оказался у Степана в руках.

Ничего тем бердышом он не делал: упёр древком в землю, лезвием к себе.

Стрелец, так и стоявший перед ним, пытался вздохнуть раззявленным ртом.

Растопырив руки, набычился и, еле собравшись с духом, сделал к Степану шаг. Степан, так и упираясь концом бердыша в землю, качнул древком, глухо ударив стрельца по лбу.

– Трудник у стрельца бердыш забрал!.. – ошарашенно воскликнул один из бегущих впереди митрополита иноков.

Степан мягко толкнул бердыш стрельцу в руки. Тот едва поймал оружие в объятия, распахнутые так широко, будто ему валилась на грудь сосна.

Легко повернувшись на звук приближающихся шагов, Степан мигом пал ниц.

Увидев синий саккос митрополита, а также множество разноцветных, в том числе и жёлтых сапог, бегущих со всех сторон, Степан отчётливо крикнул в землю:

– Трудник Стёпка, с Дона паломник! Государевым изволеньем отпущенный с Дона! – и, опережая, пока не начали бить, так же звонко добавил: – Годовалый обет исполняю в память об отце! Разина Тимошки сын я, черкасской старшины казака, пораненного смертно с погаными в битве.

Ноги, спотыкаясь, стали подле и перетаптывались, ожидали митрополитова знака.

Синий саккос удалился. За ним последовали другие сапоги, накидки, длинные кафтаны.

Степан разглядывал траву, ожидая удара в бок.

…раздались торопливые шаги. Степана схватили за воротник. Поспешно поднялся. Перехватив за локоть, его торопливо повлёк монастырский инок, уговаривая:

– Торопись же!.. Велел привести тебя!

Губы инока прыгали, и рука, даже сквозь рубаху чуялось, была по-рыбьему холодна.

Никон и соловецкий игумен стояли посреди монастырского двора, у рябины. Игумен сжимал деревянный посох с верхом из резной кости, с другой же руки свисала лестовка. Никон был в белом клобуке, игумен – в чёрном.

Подле них – в палиях и каптырях соборные старцы и келарь. У келаря ряса была оторочена чёрным мехом.

Договорив, Никон и не кивнул даже, чтоб подвели Степана: ближние сами догадались. Игумен отступил.

Степана толкнули в спину. Кланяясь, подошёл под благословение.

Никон был не благорасположен и не строг. Прямой, на голову выше Степана, смотрел без чувства.

– А ну как стрелец срубил бы тебя? – спросил негромко.

– Без вины б, владыко, погиб я.

Никон покачал головой: люди, люди…

– Несноровистый воин попался тебе?

Степан вздохнул, ища честные слова.

– Не первый год, видно, без ратного дела иные из них, владыко, – пояснил. – Воитель – что монах. Монах, ежели не молится – уже и не монах, а нахлебник при монастыре. Воитель, когда носит бердыш, забыв его пользовать, – никому не страшен.

Никон, сощурившись, оглядывал Степана.

– Сказываешь, родовой казак, не беглый?

– Родовой, владыко.

– И на поиски ходил к поганым?

– Ходил многократно, владыко, – ответил, склонив голову, и чувствуя вопросительный взгляд Никона, добавил: – …и под Азов, и в крымские земли, и в Османские земли, и в поле ищем поганых неустанно.

– А запорожцы-сечевики дружны ли с вами?

– На всякие поиски, во славу веры християнской, дабы постоять за Дом Пресвятой Богородицы, – ходим вместе с братами-сечевиками и морем, и полем.

Никон, словно в нетерпении, несколько раз переставил посох.

– А на брань их с посполитной унией и шляхетством – пойдёте ли?

– Ходят и сейчас на ляцкие украйны охотники с Дона, владыко. Всякий казак ведает: братьев-малороссов следует из шляхетства высвобождать, и с унией – не мириться. А и с погаными не давать сечевикам злых союзов держать. Однако ж Войско Донское верно государю московскому, и ждёт слова высочайшего: повелит его величество Алексей Михайлович – и всё войско уйдёт к сечевикам, к малороссам, и станет с ними заедино…

Никон покивал задумчиво:

– …казаки досужи, верны Христу, верны царствию, но священник ваш Куприян вне патриаршеского пригляда пребывает.

Степан поразился, что митрополит знает имя черкасского попа, и удивления нарочито не скрыл, и то удивление Никон заметил, а нарочитость – нет.

– Поп пьяный и развратный у вас? – спросил Никон всё так же без чувства, но всё равно было приметно, что он всерьёз любопытствует.

– Добрый пастырь, владыко, – ответил Степан, кланяясь. – Казаки б иного не потерпели.

– Хватит кланяться, стой прямо, – велел Никон. – И о чём проповедует поп ваш?

– …глаголет: казаки во Христе живут, оттого что как птицы небесные – не сеют, не жнут, не сбирают в житницы… – чуть помешкав, ответил Степан.

Никон, едва дослушав, сказал своё:

– Казаки донские, доносят, посты не блюдут, и целыми городками на исповеди не ходят…

– В черкасском во городке, – ответил Степан, – казаки боголюбивы, и возводят храм, владыко…

– Ведаю, – опять перебил Никон. – Два года как святейший Иосиф благословил вас на возведение храма Воскресения Христова… Что ж не возвели до се?

– Теперь, должно быть, и возвели, владыко.

– И табаку пристрастны при том! Табак сыплешь себе в ноздри?

– Нет, владыко.

– Табак – чёртов ладан, – брезгливо бросил Никон. – После табака Евангелие целовать – пасть сгорит.

– И Куприян нас так учит, владыко, – чуть выждав, продолжил Степан смиренно. – А на службы, владыко, ходят все черкасские казаки, – и, видя, что Никон его слушает, добавил про то, о чём с послушником Антонием говорили уже не раз: – А проповедует батюшка Куприян единогласно, и все казаки слушают его проповедь прилежно.

– Единогласно? – переспросил, чуть повысив голос, Никон.

– Так он один, владыко, – опустив глаза, пояснил Степан. – Потому и единогласно.

– А на Руси проповеди слыхал ли ты?

– Заходил я по пути на обет во храмы и воронежские, и московские, и прочие, владыко.

– И что там услыхал-увидел?

– Прости, владыко. Могу, не ведая, глупое слово выронить.

– Вырони, чайки склюют.

– Во храмах тех, владыко, как на брани в копейном ломлении… будто крик стоит, и всякий другого перекрикивает. Красота убранства церквей христовых – глаз ластит. А уши – глохнут. И тесно, и смрадно, и людишки лаются меж собой, а то и раздерутся посохами, одурев от тесноты и шумоты.

Никон поморгал будто пожжёнными ресницами, и перевёл медвежий взгляд на соловецкого игумена и смиренно стоявших вкруг монахов, – но те не слышали разговора, посему отвечали на взгляд митрополита вопросительно, вкрадчиво.

Битый Степаном стрелец, оставшись за воротами монастыря, выглядывал оттуда.

– …и всё одно поп ваш Куприян патриарха не поминает на службах, и потому – беззаконен, – сказал Никон словно и не Степану, а самому себе.

– Был бы во всеуслышанье подвластен, – ответил Степан, – азовские, и крымские, и османские люди уверились бы, что казаки не своей волей, а с ведома государя шкоды творят им… И был бы оттого мир порушен меж государем московским и Руси всея, и погаными.

– Сменить бы тот мир – на погибель им, – сказал Никон. – Как о том мыслят казаки?

– Казаки мыслят так, – ответил Степан. – Надобно имать Азов, воевать крымску землю, и на Цареград идти.

Никон поиграл скулами; глаза его вспыхивали суровым любопытством.

– …знаю, что являлся на Дон тревожить крымцев князь Пожарский Семён Романович, воитель славный. Ты был ли с его войском?

– Мы ходили и своим войском, и с ним, владыко. Князь – славный воин.

– В Крымскую землю не пробился он, – продолжил Никон. – Азов ему не велено было имать, но орду согнал он – и нашествие татар ни в тот год, ни в следующий не случилось. Охолонили вы их.

Он вперился в Степана, ища подтверждения.

– Большую орду побили, владыко, – сказал Степан, – и другие досады им чинили, как и чиним во всякий год.

– Самая большая досада им – сбить их навек, и слово Христово установить повсеместно. Свет нашей веры с Цареграда. К Цареграду путь – через Азов и Таврию.

Степан согласно поклонился.

– Казаки нужны государю православному, – заключил Никон, и тронул маленькой красной рукою рябиновую ветвь. – Казаками Русь будет шириться, – чуть пригнув ту ветвь к земле и подержав, Никон отпустил её. – И ещё: как сибирскую сторону прошли казаки, так, даст бог, пора придёт, в обратную за солнцем идти нам ко всем славянским братьям во спасение им.

Степан слушал, едва дыша.

Никон скосился на казака – разумеет ли он речь его, и Степан решил вставить слово:

– В сечевики запорожские, и в донские казаки приходят и сербские люди, и болгаре, и всякие иные, и ляхи также, кои возжелали в православную веру перейти.

Никон поднял взор, глядя поверх монастырской крепости на медленные соловецкие облака и едва пробивающее их солнце.

– Благочестивый царь под солнцем один – то русский царь, – сказал, перехватив посох. – И малоросы, и сербы, и болгаре, и все славянские Христовы народы православные придут греться сим светилом… Кто твои родители? Есть в тебе иные крови, гляжу? – вдруг, сменив разговор, спросил Никон. – Кто тебя породил? Я слышал, ты кричал отцово имя.

– Отец – Тимофей, матушка в крещении – Мария.

– А до крещенья?

– Михримах, туркиня была, Царствие небесное.

– Тима и Михримах? – переспросил Никон, будто услышав знакомое созвучие.

– Да, владыко, Тимофей и Мария в крещении, Михримах в туркинях.

– И прозванием ты Разин? Откуда такое прозвание?

– Отец и дед принесли прозвание своё из доказацкой жизни.

Никон, нависая мясистым лбом, разглядывал Степана, будто тот был плодом на блюде.

– Ты не в послушники ли собрался? – спросил.

– Владыко, – решился, наконец, Степан. – Здесь, на Анзере, обитается бывший есаул и дьяк Донского Войска, Фёдор, сосланный…

Не дожидаясь окончания челобитья, Никон заключил бесстрастно:

– Не быть тебе монахом. Казаком быть.

Легко дунул Степану в лик, отгоняя нечистую силу.

Пах митрополитов выдох холодной водой, едва отогретой дыханием.

…Никон ушёл.

Осердившиеся стрельцы ухмылялись на Степана, дожидаясь, когда тот останется посередь двора один.

«Будет тебе ученье, казачок», – выказывал их насмешливый и злой вид.

Келарь подозвал двух монахов. Повелел свести Степана к рыбакам.

– И чтоб вышли в море немедля! – прикрикнул вослед.

…вернулись с рыбалки на четвёртый день митрополитова пребыванья.

Ветер задувал низко. Чайки необычайно разволновались.

Рыбаки разошлись по своим землянкам.

Степан выглядывал стрельцов, зная заранее, что, если побегут к нему – уйдёт в дебрь, не разыщут.

Всё в монастыре, приметил Степан, идя к воротам, стало суетно и слёзно.

Монахи метались, как на пожаре, приохивая едва не по-бабьи.

«Стряслось, что ли, чего…» – гадал.

Заслышав топот, стал.

…высыпали из монастырских ворот стрельцы. Изготовился гинуть, но тут же догадался: ратным людям нынче было не до него.

Была тех стрельцов вся сотня: собраны во всеоружии, и походные сумы уже при них.

Нерушимо, насупленно строились стрельцы вдоль ожидаемого прохода Никона.

Глаза в глаза встретился Степан с тем, какого обидел. Томясь желанием отмститься, тот кривился, будто куст в отражении воды, лицом, но места своего на дорожке не оставлял.

…из ворот монастырских Никонова свита вынесла гроб. Тащили гроб без торжества, спотыкливо, в спешке.

«Не то помер кто… – снова подивился Степан. – Куда ж его поволокли?..»

Никон, твёрдо шагая, сопровождал гроб.

Вослед торопились игумен с келарем и пономарём. За ними едва поспевали немощные старцы. За старцами толпились, не смея обгонять, иноки. Все – в необычайном возбуждении, словно на их глазах творилось великое непотребство. Лица у многих были в слезах.

Стрелецкий голова махнул рукой в краге, и тут же стрельцы, как бороной, перерезали путь инокам, встав на их пути.

– Не велено! – харкнул стрелецкий десятник, без жалости толкнув напиравшего инока в грудь.

– Как же! Сопроводить гроб-то! – кричали иноки. – Святителя нашего!

– Глазами сопровождай! – крикнул десятник, снова пихаясь.

Иноки – кто возроптал, кто будто заскулил, кто в голос молился. Задние вставали на цыпочки, пытаясь разглядеть, что там, как там.

Недолго потолкавшись у случившегося заслона, иноки, причитая, кинулись к причалу за спинами стрельцов.

Самые отчаянные из них пробовали протиснуться ко гробу, но их гнали без пощад, как приблудных псов.

Гроб несли почти уже бегом.

Приметив Степана, Антоний метнулся к нему, помогая себе, как птица, длинными, не по росту, рукавами рясы.

– Али не зришь творимого? – почти закричал он, едва сдерживая рыданье. – Али ослеп? Умыкнули нашего Филиппа! Коему и ты сам молился! И стоишь тут столбом? Чего стал-то, казак? Обезножел?! – Антоний ухватил Степана за грудки, тряся.

Терпя гоношенье, Степан не снимал его рук. По щекам Антония отекали крупные, быстрые слёзы.

– …спутал меня с кем? – спросил, наконец, Степан.

– О-ой! – взвыл в ответ Антоний и оттолкнул его.

Видя, что тот желает броситься к стрелецким рядам, Степан поймал Антония за плечо, притянул, сжал.

Ладья, куда, торопясь, заносили гроб с преподобным Филиппом, стояла под парусами.

Степан видел: отчалят сейчас же, без проводов и молитв.

Стрельцы грудились на причале, всерьёз готовые к побоищу.

– Что тати ночные… – сказал Степан. – Антоний… – позвал шёпотом на ухо. – …ты хоть скажи. Чего стряслося?

…накануне в соборе вскрыли могилу Филиппа.

Подняли на холстах гроб.

Установили его на загодя изготовленный помост.

В трепетном волнении – открыли.

И ахнули, и возликовали.

…задушенный государевым опричником восемь с лишним десятилетий назад преподобный пребывал во гробе будто вчера усопший – тлением не тронут, благоуханен, как весенний соловецкий лес.

Лишь одежды истлели на нём.

…Никон тут же начал панихиду, во всеуслышанье назвав Филиппа святым угодником, святым исповедником, святым мучеником.

…с час исступлённо плакали и молились.

Никон повелел переодеть Филиппа в ризы митрополита.

Переодевая, снова были потрясены белым, крепким телом святого. Как зимнее яблоко лежал он – при том, что в соборе было по-летнему душно от многих слёз и вздохов.

…прибывший с Никоном боярин прочёл над переодетым святым царёву, его величества Алексея Михайловича, грамоту.

В грамоте той государь молил убиенного Филиппа вернуться с миром восвояси, дабы венценосная Москва смогла замолить грех государева прародителя – царя Иоанна.

Соловецкие монахи, слушая слово государево, онемели.

Глядели друг на друга, не в силах поверить.

Только здесь и заметили, что церковь полна стрельцами, и стрельцы те окружают гроб, беря в нерасторжимое кольцо.

…и вот уже гроб тот поплыл к выходу, держа путь к причалу.

…и остановить тот путь обокраденные монахи оказались не в силах.

Оставленные своим святым, стоя на причале, монахи плакали в голос.

Крик их был – будто родитель оставил чад своих на льдине, на вечное сиротство.

Перепуганные чайки носились над ними.

Антоний нарыдался так, что, обессилев, лишь мычал.

Вдарил колокол. Поплыл по воде звон.

Степан, дождавшись, когда паруса исчезнут в чернеющих водах, пошёл, ссутулившись, к монастырю: посмотреть на разверстую могилу.

У самых врат Антоний нагнал его.

– …отправишься теперь воровские свои дела творить? – пихая его в бок, спросил осиплым голосом так, словно Степан был в сговоре с московскими гостями.

Степан принял чуть в сторону, чтоб Антоний не пихался.

– Ну? – пристал к нему, снова нагоняя, Антоний. – Ответствуй!..

– …мне-то с чего? – сказал Степан. – У меня обет… – и вспомнил: – …в осень на тюленей пойду. Рыбаки зазывали.

VI

Солнце явилось, как Спас, – весёлое, величиной с огромный пирог.

– …матушка моя, хлебница запечная, – здоровался, щурясь, Степан.

Томящееся светило сыпало на щёки слабый жар.

Рыбья чешуя обратилась на поверхности воды в грязную ряску.

Напоминал себе утку.

Топтался и приплясывал, разгоняя едва сходящую – будто под ямой лежал огромный камень – воду.

Подошёл стражник в лисьей шапке.

Стал на краю ямы, смотрел сквозь клетки настила.

Подошёл другой, любопытствуя.

Степан продолжал свой пляс.

– Бережочек зыблеца! Да песочек сы-пле-ца! – приговаривал. – А ледочек ло-мит-ца!.. Молотцы томятца!

Вода плескала. Вздымалась со дна муть.

Грязное серебро чешуи кололось. Каменные пятки возвращали себе ток крови.

– Ино, Боже, Боже! Сотворил ты, Боже, да и небо-землю! Сотвори же, Боже, весновую службу!

Радуясь, хлопал то в ладоши, то себя по бокам.

– Не давай нам, Боже, зимовые службы! Зимовая служба – молотцам кручинна!

…долго так плясал.

Стража, потешаясь, начала хлопать, притоптывать.

…задул внезапный ветер, вздымая полы их халатов. Степана ветром ожгло по лицу, будто рыба хвостом. Тронул, оглаживая.

Глянул в ладонь: там, не тая, лежала первая снежная крупа.

Поднял глаза: обильная крупа кружилась над ямою.

Снег падал ему на лоб, на губы, на веки.

Вдруг догадался: всюду холодно, а внутри него – вовсе нет.

– А я смотрю: чего вы в лисьих шапках, как ногаи! – широко улыбаясь, прокричал Степан татарским стражникам, словно те стояли на горе. – Зима объявилася! Рано ж вроде? Или я в яме со счёту сбился дням?.. Слышьте, эй, магометки?

Стоявшие над ним не улыбались.

Развернулся и пропал один. Повременив, шагнул прочь другой.

– Чалматые! – крикнул им вслед Степан, снова начав топотанье своё. – Пожрать, ради Христа, подайте казаку!..

У ворот завыла собака.

– Иль рыбёшки помельче какой… – говорил он уже негромко, сам с собою. – Выпущу тут на волю! Будет щекотаться…

Стражники вернулись через минуту.

Вослед за ними служки, упираясь, несли с кухни огромный чан.

– Сыджакмы сана? (Жарко тебе? – тат.) – осклабившись, спросил один.

Завалили чан – хлынул кипяток.

…пока снимал рубаху, стянул со спины щедрый пласт прикипевшей к ткани кожи. Повязал дымящуюся рубаху на поясе.

Алея, как варёный рак, тянул кожаные лохмотки с плеч и боков.

Держа на вытянутых пальцах, любопытно оглядывал. Стряхивал в лужу под ногами.

Путаясь с чешуёй, кожа тонула.

Болезней всего пришлось рукам – ими успел накрыть голову.

Кисти раскраснелись в рябиновый цвет, вздуваясь лягушачьими пузырями.

Затылок на ощупь стал как бы мясной. Мясо то, если придавить перстами, хлюпало, подтекало.

На левой груди сосок будто развалился надвое.

– Изукрашен зело… – произнёс сверху знакомый голос.

Продолжая тянуть кожу с щеки, Степан вскинул бровь.

Там скалился Минька.

Руками он вцепился в перекрестья настила и, задрав зад, стоял на четвереньках, чтоб лучше разглядеть Степана.

Шея его была туго перевязана.

Минька был в дорогой фередже, в шёлковых штанах. Вырядился, как на свидание!

– Оклемался… – сказал Степан. – …чаял – подох.

Минька заулыбался, как золотым одарённый.

– Слава Аллаху, переживу тя. Сердце моё речёт мне: угожу в рай. А ты – в помойную яму свинячью…

Кожа на щеке, наконец, надорвалась, поползла. Где начиналась борода, пришлось надорвать. Степан покачал ляпком, сбросил. Приметил: с указательного пальца его пополз, свисая, как у беркута, ноготь.

Зажав палец в кулак, стянул, чтоб не мешался, ноготь напрочь.

Раскрыл кулак, желая его выронить, – а ноготь влип в ошпаренное мясо ладони.

Пришлось зубами выкусывать.

– Не ты тут ночью приходил, светил буркалами? – спросил Степан, облизываясь. – Пахло, как с тебя.

– Ночами сплю на подушках, Стёпка, – сказал Минька. – А не в своём дерьме топчуся, как ты, погляжу. Потому те и пахнет.

Степан, задрав голову, ещё раз вгляделся в Миньку.

Зубы его пожелтели. Шея была крива. Смотреть прямо Миньке теперь было неспособно. Мелко дрожа подбородком, он всё пытался выправить голову на прежнее место.

– …на крепостных стенах тебе самый раз теперь послужить бы, – рассудил Степан. – Притаился за угол – а глядишь прямо… Не вот и подстрелишь тебя… – Степан, склонившись, оглядывал свой пупок. – А ты с бабой-то как теперь? Обочь себя кладёшь, чтоб поглядеть?

– Чего мне на неё глядеть, – не обиделся Минька, усаживаясь тяжёлой задницей на решётку. – Баба на ощупь пригожа. А поглядеть на тя пришёл… Поизносился ты, Стёпка.

Степан бережно отжимал ошпаренную бороду.

– А брада так и парит до сих пор… – заметил удивлённо.

– Всем помог, а себя спасти не в силах, – цедил Минька, всё силясь повернуть дрожащую от усилий голову и сердясь на боль. – Жид твой знаешь где? Молдавана выжил из сторожки, и там заселился, беспалая тля. Разодет, как жених! Молдавана ж на скотный двор спровадил. Грек-лекарь – выкупился, про тя позабыл. А то и не помнил никогда. И лях уехал в литвинское царство, посылок не пришлёт дураку казацкому. И казаки про тя не вспомнят. И угодники твои, на деревяшках намазанные, тож забыли о тебе!.. Смирись теперь!..

Возбудившись своими речами, Минька решительно завалился на бок. Ухватился за деревянные перекрестья настила. Завис над Степаном, раскрыв рот. Изо рта торчал твёрдый кончик посеревшего языка.

– Перекрестись, и я исчезну? – попросил шёпотом. – Намалюй крест на воздусях. Разгляжу его – и напугаюся!..

Степан сложил пальцы щепотью и потянул кожу с виска.

– Как младенчик буду… свеж, – ответил Миньке, не глядя на него. – Окропили, покрестили наново, чалматые-то, эх.

Зажмурился от старанья.

…поднял похвалиться Миньке свою варёную кожуру – но того уж не было.

Барашковые тучи торопились к морю.

Московский свежун задувал. Соловецкий ветер тяжело мёл следом.

…в ночи снизошла такая темень, словно небо обернулось земной утробой.

Держа руку пред самым лицом, не различал её.

Пытался догадаться, как бы поспать ему: посреди воды почивать не выучился.

Если плечом упирался в стену – примерзала рубаха, леденели на дне ноги, сводило колени. Когда нисходила мгновенная дрёма, вдруг валился вниз – при том возникал такой переполох в сердце, будто с горы рушился.

Снова стал бродить, слыша, как хрустит ломаемый им резунец – первый легчайший ледок.

Накружившись вволю, не столько разглядел, сколько теменем учуял ходившую за ним по краю ямы тень.

Остановился, вслушиваясь.

– Не то вчерашняя псина явилась… – сказал вслух, и перекрестился, ощущая руку свою, как ледяную головню. – Чего ж волосы с меня не ползут, раз так?.. Страх утерял?

Пошёл, мерно плеская водой, кругом снова.

Теперь уж наверняка слышал: кто-то, в лад с ним, не отставая, брёл вкруг ямы.

Неприподъёмная туча сползла аспидным боком с одичалой луны.

Перекрестья настила над головою приобрели очертанья.

Заструилось в бледном сиянье снежное копошенье.

Крупа мелко-мелко заколотилась о его плечи.

Открыв рот, поймал на язык несколько снежинок. Они были жёсткими, как песок.

Возле ямы густело пятно, не пересекаемое снегом. То стоял человек.

Вытаптывая свои круги середь воды, разглядел, что пятен тех уже два.

Стал, вглядываясь: стража, что ли, веселит себя?

Пошёл дальше – стоявшие на краю ямы двинулись за ним.

Останавливался – и они останавливались.

Смирившись с их забавой, прекратил задирать голову.

…не приметил в ходьбе своей, как разгорелся окованок луны.

Вдруг различил зреньем чёрные задубевшие колени своих портов.

Вскинулся наверх – а там целый хоровод.

Вкруг ямы брели стар и млад: бабы, мужики, чада.

Были и богато разодетые, и бедные, и всякие.

Мелькали османские мужеские разноцветные минтаны и шаровары, вышитые халаты с меховой подкладкой, бёрки и богатые тюрбаны.

Тюрбанами напоминали они грибы.

На женщинах были узорчатые зибины, застёгнутые от горла до пояса на красивые пуговицы. Лица – скрыты за расшитыми яшмаками.

Тут же топтались иных земель бабы в холщовых рубахах и платьях, обряженные в головные полотенца с блёстками и кружевами. Жёсткие воротники их были расшиты бусинами, пуговицами, цепочками. Пояса же были в пышной бахроме. На бёдрах различались полотенца, изукрашенные ракушками. Лапти их, сплетённые крест-накрест, были лыковыми, а ноги окутаны белыми онучами.

Брели в свою очередь русские мужи в мурмолках, в суконных портах, в заячьих шубах мехом внутрь.

С ними мешались иные мужи – в полосатых шёлковых кафтанах, в распашных накидках без рукавов, в украшенных кружевами тюбетейках, в мягких сапогах. В бородах седых и русых, чёрных и гнедых путался снежок.

Топотали за ними бабы их в мягких жёлтых сапожках, в распашных шёлковых платьях, в полосатых жилетах, в чалмах. На лица же их были накинуты сетки из конского волоса.

…он знал в том родовом хороводе всех.

Среди того хоровода шли родители его Тимофей и Михримах.

Мать, не останавливаясь, кинула ему в яму мёрзлый кус земли.

Степан едва увернулся, решив: то игра.

Но у каждого в хороводе нежданно обнаружилась для него хоть горстка песка, хоть глиняный мякиш.

Брели и кидали, брели и кидали – лишь всплёскивала вода.

Ходьба их была беззвучной, неторопкой.

Тимофей бросил сыну такой щедрый земляной ломоть, что, отпрянувши, Степан забранился:

– Бать, ты-то куда? А ну как я в тя кину?

Хотел было, нырнув рукой, зачерпнуть землицы из-под ног: а там одна колотая взвесь.

– …ловко вам сверху-то, – пожаловался.

…не щадя, так и кидали: то в него, то мимо.

Развернулся и пошёл тому хороводу встречь, не глядя на них больше и пощад не желая.

…к утру утоптал всю воду. Стало сухо.

Явился Дамат в полосатой чалме. Долго стоял, озирая Степанову яму. Взял свою серьгу в огромную руку – погрел.

VII

Степь, лес, деревни и городки – всё горело по-разному.

Степан уходил от степных пожаров, когда огонь, как живой, верхом на приземном ветре, торопился, жутко треща, волной сжирая травы, следом…

…и потом места те долго ещё порастали лишь бурьяном и полынью…

Видел и обходил далеко стороной лесные пожары – когда адово пламя возносится выше самого высокого храма. И несётся прочь, обезумев, зверьё…

…переживал пожары черкасские, когда выгорал весь городок, и, обвешенные оружием, которое успели похватать со стен, казаки и казачки, держа чад на руках, погоняя очумелый скот, брели, кашляя, посреди проток к Дону, чтоб не задохнуться в дыму…

То горело людское селенье.

Дымных чёрных столбов было несколько, и, лишь поднявшись, они сбивались в одну густую тучу, едва сносимую ветром.

Степан шёл, оставляя лесную опушку в стороне, на затихающее уже, мутное, в несколько очагов, зарево, с опаской, но не боясь: множество конных ногаев он всё равно услышал и приметил бы первым, а уйти ему было куда.

Вдоль речной излуки широко стелился желтоватый дым.

…через час он, сразу почуяв, как стало теплей, вышел к сгоревшей деревне. Горбясь, в дымке, стояли остовы изб, чернели непрогоревшие древесные бока, сосали душу пустые выемы окошек.

Низко, крикливо, у сыплющихся прахом крыш, летало вороньё.

Сощурившись и едва дыша, Степан стоял, подняв воротник, у крайней избы. Не столько вглядываясь, сколько вслушиваясь.

Чтоб не двигаться встречь дыму, пошёл дугой вдоль задов деревни.

Крайними избами деревня примыкала к речушке.

Трава была потоптана множеством коней. Отсюда, из-за реки, и явились ногаи, погнав полон в степную сторону.

У первого же пепелища ступил ногой в твёрдое: разгрёб сапогом пепел – топор. Отерев сажу с топорища, пошагал, озираясь, дальше.

Вороньё, крича, сердилось, что помехой на их пиру объявился живой.

Более всего ворон было над одним из рухнувших сараев. Туда ногаи согнали свиней. Другой скот они забирали, а свиней – жгли заживо.

…полонённых долго провожал надрывный поросячий визг…

То там, то здесь, жутко оскалившись, втоптанные в чёрный осклизлый прах, лежали мёртвые или подыхающие собаки: одной переломило хребет нагайкой со свинцовым наконечником, другую в грудь пронзило стрелой, третью насквозь пропороли пикой.

…со сжавшимся сердцем заставил себя оглянуться: возле руин избы, где высилась обгоревшая печка, во вспененной, как чёрная простокваша, весенней грязи белели мёртвые деточки. Лицом вниз – малое, годовалое чадо, раздавленное копытом, отчего ручки и ножки раскинулись слишком широко: как у лягушонка, угодившего под арбу. Рядом, лишённая половины головы, тоже стоптанная лошадьми, лежала на боку девица лет, верно, семи. Когда их побили, догадался Степан, та держала своего братечку, волоча его прочь от ногаев. Единственный глаз её был забит копотью, и раскрытый рот – полон пепла. Платок сбился, жидкие волосы заляпались грязью.

…выгоревшие избы ещё парили. У нескольких дворов, на порогах или поодаль, виднелись зарубленные старики.

…в одном из домов мертвец так и лежал на печи, прогоревший до костей.

…дородный мужик распластался посреди дороги. Ошарашенное лицо его было покрыто сажей, запёкшейся на крови. Сразу три вороны торопливо питались им.

Та из ворон, что клевала слабо кровоточащую шею, разевая на Степана красный клюв, обрывисто закаркала.

Десница мёртвого была срублена по локоть. Кисть, сжимающая древко косы, лежала здесь же.

…Степан вышел к околице, где привычно разобрал по следам, сколь ногаев и на скольких конях заходило, какой полон увели, сколь коров, овец, лошадей угнали.

Вдоль дороги валялось ещё несколько тел: колченогая баба – за хромоту её и срубили, двое мужиков с разваленными черепами… Над ними, жадуя до арбузной мякоти голов, тоже кружило, переругиваясь, вороньё.

…сквозь птичий гомон и треск затихающего пожара Степан расслышал, как за крайним, непогоревшим плетнём подал осиплый голос петух.

Подойдя, высмотрел несколько перемазанных в саже курочек, сбившихся в кучу.

Изогнувшись, Степан выхватил одну из птиц и сапожным ножом, не мешкая, срезал ей голову.

Подержал дрожащую куру на вытянутой руке, давая отечь крови.

У ближайшего огня присел запечь птицу.

Соль у него имелась.

…уже доедал, когда прискакала с поджатой лапой напуганная псина.

С другой стороны дороги истошно залаяла на него.

Вытирая усы, разглядел: за верхушками деревьев, вдали, по пути ушедших ногаев, поднимались новые, стремительно насыщающиеся чернотой, дымные столбы.

…то множилось горе.

…петух, вскочив на плетень, сам себя не узнавая, тоскливо закукарекал.

Заслышав конский топот, без спешки сгрёб ногой куриные кости, тут же затерявшиеся в золе.

Подобрал свой топор. Легко заскочил в сени ближайшей, едва дымящей избы, и сразу стал на месте: под ногами слишком скрежетали горелые полы.

…трусили, расслышал, три коня.

Ногайцы б никогда так не шли: каждый из них ходил всегда на двух, а чаще на трёх конях – а чего тут было делать одному ногайцу?..

Степан выглянул из-за косяка на дорогу.

…не обманулся: то были земские ярыги, трое, с пиками у стремян, при саблях, при луках.

Красные, стрелецкого покроя, кафтаны с вышитыми на груди, одна слева, другая справа, крупными буквицами «З» и «Я».

Сплюнув горькую слюну, шагнул им навстречу.

Поначалу ярыги и не увидели его.

Разглядев же, все трое, всяк по-своему, дрогнули – один вдруг начал заворачивать коня, другой ошарашенно растаращился, третий, крестившийся при виде очередного мертвяка, забыл донести крест до левого плеча.

Никак не схожий с местным погорельцем, в хорошем кафтане и в сапогах, Степан, чтоб никого не пугать, мягко, не слишком далеко от себя, бросил топор.

– Здорово, служивые! – крикнул.

Ярыги, застыдившись своего страха, как преобразились. Борзо к нему подъехали, перекрыв конями с трёх сторон. Один оголил саблю, и держал на весу, как и вправду собрался рубить.

– Кто таков? – спросил другой, с безгубым, как дырка, ртом.

– Пошто пришёл досюда? – крикнул, перебивая, третий.

– Зато́пчете так, православные… – без вызова сказал Степан, касаясь руками то одного коня, то другого.

– Не тронь! Не тронь! – покрикивали на него.

Чекомас безгубый спрыгнул с коня. Ткнул Степана нагайкой в грудь:

– Ответствуй приказным, откуль тут торчишь.

– Донской казак низовой, годовой обетник, возвращаюсь с монастыря Соловецкого, отпускная при мне.

– Пистоль есть?

– Грамотку-то станете смотреть?

– Украл, поди. Пистоль есть, спросили?

– Нет пистоля.

– Нож есть?

– Ты ж его видишь.

– Дай сюда.

– То мой нож.

– Давай, приказной тебе говорит, оглох? – прикрикнул ярыга с коня.

Степан вынул из ножен свой добрый нож, держа перед собой за самое остриё рукоятью вверх.

Тот, что ругался с коня, выхватил и тут же начал разглядывать.

Даже у коня его глаз косил бесновато.

– С Таврии краденый? – довольно спросил, не сводя с ножа глаз.

– В поиске взят у мёртвого янычара, – ответил Степан без бахвальства.

– Чего он помер-то? – засмеялся ярыжка с ножом. – Старый был?

Второй конный, заглядываясь на нож, тоже засмеялся, и лишь третий, не выпуская нагайки, свободной рукой лапал Степана по груди, по бокам, теребил пояс. Попросил обернуться: спину и зад тоже обстучал.

– Попрыгай, – велел.

– Пошто?

– Попрыгай, велю.

Степан развернулся к нему, покачался с ноги на ногу.

– Мыслишь, я золотишком полон, и оно забренчит? – спросил.

– Помалкивай! – выпучившись, крикнул ярыга, и снова захлопал по степановым бокам. – Тут чего?

– Помалкивать или отвечать? – спросил Степан.

– Тут чего?! – пуще, будто оглохший, заорал ярыга.

– Писаный вид, грамотка отпускная, – словно не слыша его крика, спокойно отвечал Степан. – Станешь смотреть аль нет?

Ярыга недовольно кривился.

– Топор умыкнуть себе хотел? – спросил, отступив и оглядывая Степанов кафтан.

Степан не ответил.

– Куды топор понёс? – повторил, снова срываясь на крик, ярыга.

– О чём так кричишь, служивый? – спросил Степан. – Слышу ж всё… Подобрал на случай, когда б ногаи вернулись.

– Чего ж ты не побил их?

– Не застал.

Безгубый ярыга осклабился, издеваясь.

– Давно тут принюхиваешься? Конь где твой? Кто с тобой?

– Перед вами явился… Вон с той горки, пешим. Един.

– Не брешешь ли? А не с ногаями ли ты зашёл сюда? – ярыга снова ткнул Степана нагайкой в грудь.

– Пошто пихаешься всё время? – спросил Степан, поворачиваясь боком. – Я ж ответствую: обетник, иду с обета, пеший, грамотку поглядишь?

– Сапожный нож есть? – вспомнил ярыга, разглядывая червчатые Степановы сапоги.

– Нет.

– Сымай сапоги.

– Православные, чего ж вы, братцы мои? – от души удивился Степан.

– Никто тебе тут не братец, – ответил ярыга; глаза у него были блёклы, бесстыжи, а тонкий ус над безгубым ртом шевелился, даже когда он молчал. – Про какие поиски плетёшь нам? Гребцом, поди, ходил, в кустах лодки стерёг? Слухай, что глаголю! Я ходил на поиски, ясно? Поболе твоего!

Степан смотрел на ярыгу пристально, как на загадку.

Тем временем и второй из них, тот, что забрал у Степана нож, спрыгнул с коня. Оказался у Степана за спиной:

– Сымай сапоги, велели ж. С нами пойдёшь до тюрьмы. Солёный, давай вязать его…

– За что ж, православные? – изумлённый, дивился Степан, оглядываясь и разводя руки в локтях, чтоб, если тронут, не даться.

– Погубленные лежат вокруг, деточек порешили, а ты копошишься тут, вор! – крикнул ему в самое лицо, раззадоривая себя, безгубый ярыга.

– Я не вор, – ответил Степан, не моргая.

Он слышал своё сердце, которое не торопилось, но, напротив, будто замедлилось.

– Сымай сапоги, вор! – завопил над самым ухом ярыжка, стоящий позади. – Не то порежу!

Тот, что оставался на коне, объезжал Степана, занося саблю для удара.

– Вы ж государевы люди, пошто своеволите? – Степан, переводя взгляд с одного на другого, переступал по кругу. – На то ли вы поставлены?

– Бумагу твою пожжём в огоньке, а тебя тут и зароем, – глухо ответил тот, что на коне.

Степан, наконец, догадался.

– …откупиться от вас, что ль?.. – спросил, простоватясь, всё никак не веря в творящееся с ним.

Все трое разом стихли.

Конный разулыбался:

– Эка бестолочь. А ещё казаком сказывается.

– Верни нож, – Степан оглянулся к стоящему позади него.

– Ещё чего дать? – спросил тот. – Сабельку?

– Верни, для тебя ж.

Ярыга, стоявший напротив Степана, догадавшись, поддержал его:

– Дай. Надобен ему, – и сделал шаг назад.

Приняв возвращённый нож, Степан взрезал подкладку кафтана, нашёл монеты, выхватил, зная вес, две на ощупь. Протянул стоявшему напротив ярыге.

Тот скривился.

Поглядывая в сторону, велел:

– Не суй в руку. Положь вон, в сажу.

Степан, не нагибаясь, кинул.

– Мало, – сказал с некоторым сожалением конный, словно бы и не прося, а дивясь на неурожай.

Степан, ощущая униженье, комом встрявшее посреди дыханья, порыл за подкладкой ещё. Кинул в сажу, попав в прежнее место, ещё одну, потяжелей, монету.

– Ну вот, слава богу… Ступай куда шёл, казаче, – ласково повелел ему конный.

Степан не трогался с места, оглядывая ярыжек.

– Как помолился-то? – спросил конный. – Сказывают: большой монастырь, Соловки-то?

– Что вороны, что вы, – сказал Степан. – Разве что не каркаете.

Ярыги и не подумали осердиться. Молча ждали, чтоб он, наконец, ушёл.

Степан сплюнул и побрёл в сторону далёких дымных столбов.

Рябинка-карлица стояла у дороги. Сорвал на ходу лепесток.

Хотелось зареветь медведем.

– Там же ж ногаи, эй! – заботливо крикнули вослед.

VIII

В соседних зинданах тоже мучили животы под дождём и первоспелым снегом иные страдальцы, но тех всё-таки прикармливали. Спускали на верёвке кувшин. Сбрасывали с подносов объедки.

С одной стороны сосед пел на сербском языке, с другой – ругался на калмыцком.

Теперь, в подсохшей своей яме, Степан мог сидеть.

Вслушивался, как и прежде, в крики муэдзинов, ржанье Цыганка, собачий лай, стук палок эмина, различал голоса Абидки, Дамата.

Выучил всех стражников по именам.

Угадывал, когда, распахивая ворота, загоняли во двор преступников и невольников. Если раздавались русские голоса, молился о тех несчастных.

Обваренная кожа едва подживала. Плоть томилась, садня и стеная.

Ему полюбилось его страданье, оттого что стало са́мой его жизнью.

Мука беспокоила его, как чадо, не насосавшееся молока. Он кормил муку собою, будто со стороны видя себя. Не жалел и не плакал о плоти своей.

Грелся о муку, как о печь.

Московские ветры согнали дождевые тучи в море.

Пошли сухие, тихие дни.

Сбив со стен глину, вылепил себе крепкую ступень.

Привстав на неё, различал самый верх забора.

На забор порою взлетал, чтоб закукарекать, петух.

С теплом пробудились побитые дождём и первой, случайной изморозью мухи. Досаждали ему, непрестанно садясь на обваренные руки и плечи. Нехотя гонял их. Иногда, вдруг развеселившись, бил.

Следил, как трудятся в песке жучки.

Ожили и гниды на нём.

Иной раз собирал в песчаной ямке жучка, мурашку, и кого на себе выловит. Соломкой побуждал их помериться силой. Смеялся, когда, не желая, расползались.

Мычал пересохшими, порепанными губами всякие песни.

Жалел, что мать не пела ему колыбельных, а те, что подслушал когда-то в других куренях, едва помнил.

Но и всякая иная казачья песня баюкала, готовя ко встрече со смертью и обрываясь там, где смерть должна была, наконец, явиться.

Иной раз вспоминал слышанные напевы татарские:

– Тан йылдызы парылдай… Ай харшимда, яр… (Сверкает утренняя звезда… Надо мной светит луна… – тат.) – тянул, улыбаясь. – Тюлю да тюрлю хасеветлер… Вар башимда, ах… (Разными думами и печалью… Полна моя головушка… – тат.)

Тогда к яме сходились стражники.

Приметив их, умолкал.

Скалясь, предлагал:

– Несите лепёшку, чалматые… Ещё поиграю вам!..

…как-то к вечеру, заслышав голоса, разгадал, что жида, вернувшегося из города, выманила к себе местная, при зинданах, стража.

Охлопывали его. Лезли за шиворот. Заставили снять сапоги.

– Казакха чукура атарых сени, чуфут! Акчаларны хайда сахладын? Айды? (В яму кинем с казаком, жид! Где прячешь монеты, пёс? Ну? – тат.) – прикрикивали.

Жид жалостно, неразборчиво отвечал им то ли на татарском, то ли на ляшском.

Наконец, поделился, щебеча:

– Алыныз, риджа этем! Сиз ичюн сакладым, эмин этем! (Возьмите, прошу! Для вас прятал, клянусь, панове! – тат.)

Стражники засмеялись. Оставили жида в покое.

То ли заплутав, то ли нарочно он оказался возле Степановой ямы. Разодетый в разномастное, тёплое платье, стал недвижимо у края. Глядел вниз, поводил носом.

– Меня там дражнили агаряне костью куриной. Бросили у самой ямы. Не высмотришь? Пни сюдой… – попросил Степан без всякой мольбы в голосе, чуть задрав голову. – А то, поди, и лепёшку припрятал на брюхе. Угости, душа птичья…

Жид, склонив ухо, выслушал.

– Даже имени моего не разузнал, – ответил строго.

– Ну так и ты моего… – сказал Степан.

Жид подумал и добавил:

– С моей посуды ел…

– Спустись до меня, со своей плошки накормлю тебя, гостюшку, – позвал Степан.

Жид, не ответив, пропал.

…наутро, когда стража менялась, пришла весёлая, как со свадьбы, смена.

Дремавший Степан будто сквозь пелену слышал, как те перешучивались с отстоявшими ночь, уговаривая их остаться – поглядеть, что покажут.

…потом не пойми на что смотрели вместе, охали. Нарочито, будто малые дети, пугаясь, вскрикивали.

«…скоро меня пужать придут…» – догадался Степан.

Пошевелил губами, сгоняя муху, но та не взлетала. Поймал её в щепоть, заметив, что обожжённая рука его так и не загноилась, и даже подсохла корочкой. Лишь пальцы истончились, как у дьяка Порошина возле Голгофской горы.

Чалматые явились к зиндану. Торопясь, потянули деревянный настил.

Раскрыв яму на треть, восторженно закричав, вы́сыпали из двух мешков, стараясь угодить Степану на голову, несколько гадов.

…скинул змей прочь.

То были два крупных, в человечий рост, желтобрюхих полоза и малая, немногим больше кисти человечьей, степная гадюка.

Стражники, стоя на краю ямы, сыпали землёй, размахивали руками, свистели.

Обозлённые полозы лезли без опаски в ноги, в пах, норовя укусить.

Гадюка, напуганно кружа, искала, где ей затаиться.

Полозы, путаясь и будто переливаясь, рисовали на дне витиеватые буквицы.

Степан без страха отгонял их.

Гадюка забилась в угол напротив. Подняв маленькую, красивую головку, выпускала раздвоенный язычок. Тело её, свернутое в два кольца, было недвижимо.

Степан знал, что, несмотря на жуткий вид свой, полозы безвредны. Так и не встав, позволял им биться о его пятки, хватать пальцы ног.

Задирая голову, хохотал и свистел вместе со стражей, будто то была общая их забава.

Вдруг вспомнив, начал, считая, загибать пальцы на левой руке. Часто сбивался. Смеясь, раздавал другой рукою полозам щелчки.

– Да отстань же… – ругался. – Отстань, тебе велю, настырная ты кишка… Пять дён… шесть… седьмой в яме… – и вдруг закричал так, что с лопнувшей губы его брызнула кровь: – Нынче ж Воздвиженье Креста Господня! А?

Степан поднял голову к стражникам. Они утомились шуметь и глядели молча.

– Праздник святой, слышите? – Степан перевёл взгляд на гадюку. – Нынче ты, змеенька, в спячку должна уйтить, а ты вон куда угодила…

Изловчившись, схватил одного полоза. Сжал, крепко увитый по руке до плеча, до шеи его неотвязным хвостом. …вдруг вцепился зубами – и начал, стервенея, рвать.

Охнув, стражники снова истошно заорали. В голосах их смешивался восторг со страхом.

Спеша, потянули на яму настил.

Степан вперемешку с поганой змеиною слизью ощутил во рту вкус земли.

Гадюка раскрыла маленькую злую пасть так широко, словно ей разодрали голову. Показывая зубки, готовилась ударить в голую чёрную ступню.

IX

Фролка за год вырос и как медком налился.

Топал, переваливаясь с ноги на ногу – большая жёлто-одуванчиковая голова на тонкой шейке, – но куда охотнее ползал, оставляя после себя во дворе приметные, от колен, канавки.

Звал Ивана тятькой.

Если Иван был с ним строг, кряхтя, сползал по ступеням крыльца задом, поминутно оглядываясь – скоро ли земля.

Дальше держал путь в старый разинский курень, где жил теперь, в отсутствие Степана, Мевлюд.

По пути Фролка мог заснуть, весь в курином помёте, в одной задубевшей рубашонке, на волглой ещё земле.

Мевлюдка, завидев малого, тащил скорее к себе. Переодевал в сухое, тёплое:

– Опять поругался с тятькой Иваном?..

– Зз-ой! – мрачно делился Фролка.

– Ай, люб-ба! – отвечал Мевлюд.

…Матрёна успела за год, пока Степан ходил на богомолье, родить дочку.

– Забегала к Фролке, – рассказывал Степану Мевлюд, – по три раза на день! Да Фроська, – здесь Мевлюд перешёл на шёпот, хоть никого рядом не было, – была ей не рада, всё гнала, как увидит!.. Ныне ж Матрёна, токмо ежли на базар бежит, заглянет. Али ж молит меня привесть Фролку тудой… Полны жменьки ему, петушков да азовских сладостей, наложит, и всё ревёт, у-у… – Мевлюд передразнил Матрёну, потешно скривив круглое лицо.

Нестриженый, раскудрявый, прехороший собой, Фролка весь разговор топтался подле Степана, заходя то с одного бока, то с другого. Розовые его щёки были в чёрной, налипшей пыли и паутинках – словно леденцовая сладость с него не могла смыться никакой водою.

Степан прихватил его за горячий, пушистый затылок и поскрёб сахарную щёку.

– Тебя заварить – сироп выйдет, – засмеялся.

Фролка в ответ весело трепетал солнечными ресницами, которые, казалось, мелко стрекочут, как бабочкины, пойманные в кулак, крылья.

Мевлюд рассказал, сколько казаков сгибло в минувший год.

В числе их был и муж Грины Кочневой.

– Ноне Гринка – жёнка Прошки Жучёнкова! – выпалил Мевлюд.

– Да как так? – не поверил Степан.

– Так, – твёрдо отвечал Мевлюд. – Прошка с Кочневым Ермолаем московских купцов дурят. Сбывают церковну рухлядь им. У цыган купят, а купцам врут: то с царьградских церкв святыни. Прошка ко лжи гораздый, собака!..

…ещё рассказал Мевлюд, что поп Куприян – больше не поп.

Что новоизбранный патриах Никон прислал своей волей другого священника в черкасский городок окормлять казаков.

– А батюшка Куприян что?

– Пойду, говорит, в казаки теперь, – отвечал Мевлюд.

…рассказал также, что Иван разругался с Васькой Аляным.

Случилось такое: пили Васька с Иваном до зорьки. Аляной, едва рассвело, ушёл; Мевлюд как раз вставал.

И часа не прошло, как Васька вернулся и, встав на баляснике, в Иваново оконце затрубил в самый огромный рог, забранный Васькой на рати с азовцами.

Иван едва не вышиб с перепугу дверь. Его ж Аляной спрашивает:

– Рыбалить же ж порешили… Не прихворал, Вань?

…рассказал ещё, что у деда Лариона померла его турская бабка. Ожидали, что и он вослед преставится. А дед на девятый день, как схоронил бабку, двинул пешим в Донской монастырь.

Ванька Черноярец хотел проводить, но дед внука погнал.

В монастыре теперь – дошёл-таки.

…каждая Мевлюдова сказка была – хоть до ночи про неё говори.

Ну и проговорили.

Фролка заснул у Степана на коленях.

Степан с Мевлюдом так и сидели за столом, пока не зашёл, в ночи уже, Иван.

Степан к тому времени был собран.

…в утро на девятнадцати стругах одна тысяча семьсот казаков, и братья Разины средь них, отбыли на поиски в Сурожское море.

Между Судаком и Балаклавой – их казаки именовали Сугач и Балакны, – в прибрежном селенье взяли без боя пятьдесят крымских ясырников. Остальные жители бежали.

Море стало неспокойно – и казаки заночевали в пустом селенье.

Степан с Иваном, да Серёга Кривой заселились в длинную, с плоской крышею, татарскую избу, прислонённую задом к горе.

Лишь первый час там пахло чужой жизнью, но скоро её перебили иные запахи: пороха, дёгтя, пота.

…как настало утро, приметили на коричневой горе собравшееся в окрестностях ополчение: под две сотни пеших, при топорах и пиках, иные с луками, и с ними три десятка конных татар, должно быть, прибывших из глубинных земель Таврии.

Казаки не слишком опасались.

Окажись крымцев слишком много, подожгли б деревню и ушли морем вдоль берегов.

Если кто из крымских охотников приближался на выстрел – казаки били с луков и ружей.

Крымчаки кричали с гор, ругань сносило ветром.

Казаки дразнили их, но вскоре та забава прискучила.

Расставив караулы, вовсе забыли про татар.

…непогодь миновала.

Солнце парило, раздувая огромные раскалённые щёки.

Струилась синяя рябь моря. Мрели заросли дикого винограда. Высились тонкие тополи.

Дробно, как жестяные бубенцы, трещали цикады.

Ярко-зелёные виноградники напоминали баранов, идущих друг за другом в гору.

Казаки зажили как местные.

Развязали баб-ясырок, велев готовить казакам татарские угощения и ухаживать за скотиной, чтоб не орала.

Носили войлочные, найденные в избах шляпы. Рылись в крохотных татарских сарайчиках, постигая, какое у них здесь хозяйство.

Во всякое утро море заново выходило из тумана, расстилая свои бирюзовые покрывала. Берега здесь были усеяны галькой. Тишайшие морские воды полнились крабами и всякой рыбой, видной на большой глубине.

Мир лежал благостен и чуден.

Скрипели ветряные мельницы.

Разодетые в яркие одежды ясырки месили в огромных тополиных корытах тесто. Пекли казакам хлеб в куполообразных печах, пристроенных к домам. Готовили кобете и бурму.

Хлеб лежал в медных тазах и, остывая, пах.

В плетёных корзинах ясырки носили снедь до казачьих караулов.

С гор, недвижимые, глядели на них отцы, мужья, чада.

Ветер едва задувал. Каждая улочка становилась к полудню будто казан на огне.

Никогда не оставаясь без дела, татарки сушили яблоки, сливы – уже не для себя, а для тех, кто вернётся в селенье, когда их уворуют отсюда навек.

…полуголые, грея жуткие раны свои, казаки сидели у моря, ленясь даже перешучиваться. Пили кислое ледяное молоко. Лакомились мёдом. Курили татарские трубки.

Словно очутились заживо в раю – и расхотели возвращаться обратно.

Глядели на далёкие, переливающиеся всеми цветами яшмы, скалы, испещрённые жуткими лиловыми трещинами. На кривые сосны, невесть как прижившиеся на этих скалах.

Устав от жары, разбредались по татарским домам, отсыпались впрок.

…другие же, взяв ясырных рыбаков, уходили на рыбный лов. Степан – тоже; сидя в лодке, вглядывался в чудесные берега, вспоминая: в сю зиму он бил на льдинах тюленей – запасал мясо для соловецких монахов, а теперь дивился, как, вдруг явившиеся, перекатываются по волнам, словно крутя подводную мельницу, дельфины.

…вечером жарили на крымском каменистом берегу рыбу.

Без вина осовелые, лоснящиеся от жира, казаки молча смотрели на обильную звёздную икру. Шумели кипарисы. Море перекатывало голыши, как тяжёлую свинцовую дробь. Горы, казалось, становились ближе, окружая селенье.

…в очередное утро казаки исчезли, как и не было их.

Медленно, ожидая подвоха, татары спустились по нескольким тропкам с гор.

Встали у самого края селенья, вглядываясь, слушая, принюхиваясь.

Одинокая, блея, бегала недоенная с утра коза.

…казаки переплывали из тумана в туман, подходя к берегам, лишь чтобы набрать пресной воды.

Исхудавшие, молчаливые, безоговорочно доверявшие чутью атамана, шли неделю за неделей вдоль черноморской суши, редко курившейся далёкими дымками. Там обитали люди, в каждой своей молитве просившие создателя, чтоб не явились дьявольские слуги – казаки.

Молитвы те, должно быть, оказались сильны в османском городе Трапезунде, что именовался у казаков Трабзоном, – оттого, что в день казачьего броска вдруг забил с берега неукротимый встречный ветер, и не дал им пристать.

…казаки двинулись дальше вдоль побережья к Тиреболу-городу, и на самой зорьке выкатились из своей преисподней в предместье его.

…снова с грохотом ломались двери, визжали люди, громыхала посуда, безумела скотина.

Степан не успел заметить, как, когда Кривой свернул в проулок.

…в проулке Кривой столкнулся лицом к лицу с огромным османом.

Сшиблись саблями – клинок Кривого тут же разломился надвое.

Тогда он, костлявым зверем, бросился чалматому на грудь. Скатились с дороги в кустарник…

– Кривой пропал! – крикнул Степан брату.

Вернулся обратно.

Встал, озирая проулок, и скоро расслышал человеческое мычанье.

В густой траве меж поломанного кустарника видна была могучая спина османа. Спину потряхивало, как если бы осман, лёжа на животе, смеялся. Крови на спине и вокруг было не углядеть.

Подскочив, Степан всадил до рукояти нож осману меж рёбер.

Едва хватило сил свалить тяжёлого как бык османа на бок.

Под ним лежал окровавленный Серёга. Вся остроносая морда его, показалось, была свезена и смята, а рот полнился мясной кашей. Выпучив глаза, Кривой захлёбывался.

Степан рванул его на себя, усаживая, и тут же забрался Кривому в рот пальцами, освобождая тому дыханье.

…глянув ещё раз на османа, догадался: Кривой выгрыз ему кадык.

…еле вытащив из-под мёртвого османа длинные ноги, Кривой наскоро отблевался.

Степан нещадно долбил его по спине.

…отбив в предместье три пушки, казаки приступили было к городу, но упёрлись в превысокие каменные укрепленья.

– К морю! На струги! – прокричали сотники.

…под радостный крик со стен, побежали в обрат.

Крик всё нарастал, и радость казалась даже чрезмерной.

…с предместий казаки узрели ужасное: откуда ни возьмись в море возник, нагнавший их тут, трёхмачтовый, глядящий десятками пушек османский корабль.

…столько пушек не было во всём Черкасске!

Ни один из казаков никогда допрежь подобного корабля не видел!

Исполинский вид его был таков, будто он явился с неба, обещая пришлым ворам вселенские мести.

Над кораблём кружили чайки, сойки, сороки во множестве небывалом.

По палубам его бегали несчётные люди в тюрбанах, приготовляющие неизбежную казачью погибель.

…таща в мешках добычу, казаки вышли на длинный, песчаный, золотящийся берег, смуро разглядывая исполинское сооружение, качающееся на волнах.

Будан с двумя казаками вынес огромную, величиной с бочку, пустую амфору.

– И куды вы её теперь? – спросил Жучёнков насмешливо, кивая на корабль.

– А в ней и поплыву… – сказал Будан, ставя амфору на песок. – Пободаемся с тем сараем… – он заглянул внутрь амфоры и гулко, филином, прогудел ей в самое горло; она отозвалась.

Ясырники, согнанные сюда же, глядели на корабль с надеждой и шептали молитвы.

Никто из казаков не страшился – будто все они уже умерли раньше, и никакого значенья не имело, чем всё завершится нынче.

…однако в том лёгком воздухе, где вовсе нет смертной боязни, ангелам легче лежать на крыле…

…казаки отаборились, встав в оборону.

Не тяготясь положеньем своим, разожгли большие костры – и в ночь забили множество скотины.

Небо стало розово, и далёкие деревья полнились розовым пламенем.

Подступающая ночь пахла миртом, черемицей, розмарином, кислым ужасом ясыря.

На стенах Тиребола трубили в трубы и стучали в барабаны, желая устрашить казаков.

И на корабле тож учинили столь страшный шум, будто бы огромные пушки танцевали там, сшибаясь друг о друга.

…в адовом грохоте и в сполохах огня казаки жрали баранину, заедая кислыми сырами, как хлебом.

Щедро кормили слетевшихся чаек.

– Ай-да, вот и не шуми, шумка!.. – протянул казачий голос, едва слышимый за османским грохотаньем.

– Дуброва зелёная… – подхватил другой.

– Вот и не бушу… ой, не бушуйся! – присоединились трое.

– Ай-да, вот и не меша… не мешай, раздоброму молодцу… – грянула десятка сразу.

И тут, как наученные, подхватили сразу сотни глоток:

– Думу думати!..

…Степан слыхивал, как поют казаки, – и в несколько голосов, и во многие.

Но чтоб сразу в несколько сотен – не припомнил.

Песня была зрима – она склубилась над чужим берегом, как тугое облако.

Побиваемое со всех сторон гвалтом и гамом, держалось оно нерушимо, пока не допели.

…едва закончив, тут же, срывая голоса, заорали срамные песни.

Бросились в плясы. Танцевали друг с другом, как черти.

Ходили на руках, кувыркались, завалившись на спину, дрыгали ногами. Заголяли зады, дразня османов.

Выдумали прыгать через костры. Иных, возгоревшихся, пришлось тушить.

Хохотали, очумев.

Кричали в амфору несусветные похабы.

…Прошка Жучёнков убрёл к ясыркам.

Бродил меж них, сидящих на земле, тыкал то в одну, то в другую ножнами. Слушал, как вскрикивают. Смеялся, дурак-дураком.

…наплясавшиеся казаки падали кто куда.

Будто дети малые, жевали, жмурясь, османские сладости. Персты их слипались. Оттирали песком.

Кривой горстями закидывал в пасть изюм. Не дожевав, плевал вязкой чёрной гущей.

Признался Степану:

– …горилки б… Всё вкус кровяный перебить не могу…

…к утру весь казачий табор лежал вусмерть пьян – меж проплешин от костров и объедков.

На возу стоял, одинок, Иван Разин, держась за древко хоругви.

Недвижимый, лежал на плече его пропахший костром, бараниной и морем, Спас.

Исполинский корабль плыл вдоль берега, как морок.

С борта, столпившись, чалматые взирали на притихший чёртов лагерь и вялый чад прогоревших костров.

…показалось, что выстрел был со стен города…

…но нет: то казацкие пушкари из трёх забранных в предместье пушечек, неприметно спрятанных в ночи на прибрежных утёсах, дали, дождавшись корабля, тройной залп.

Исполин, не ждавший такой дерзости, дрогнул превеликим туловом.

Слабо ещё, едва-едва, задымился.

Раздался одинокий вскрик. Затем другой.

Затопотали по палубе многие ноги.

Тут же заверещали, уже в несколько, набирающих силу, голосов.

И вдруг разом раскатился на корабле, как если бы необъятная утроба лопнула, просыпав огромный помёт живых бесей, в сотни голосов, ор.

Зримая с берега, зачиналась великая паника.

…тут же, вмиг очнулись, тверёзые, как волки на поиске, казаки.

Не мешкая, намётом погнали понадеявшийся было на спасение ясырь к своим стругам.

Резво, как санки по снегу, загоняли струги в море.

…скоро уже шли казацкие суда прочь от берега, огибая корабль.

Исполин не тронулся с места. Вослед им не сделал не единого выстрела.

С корабля поспешно спускали лодки.

Ясырь, видя, как удаляются стены Тиребола, выл.

Поднявшийся в рост крепкий ещё турский старик, в каисе, с непокрытой седой головой, с глазами, сияющими как раздуваемые угли, размахивая широкими рукавами, слал проклятья торопящимся к берегу лодкам, полным людей, объятых малодушием.

…впряжённые в незримые небесные оглобли, казацкие ангелы тянули на посеревших крылах воровской караван домой – за тридевять земель, в злые казацкие земли.

X

…Абидка, походя, пнул в яму селёдочный хвост.

– Абид! Озь магарана кит! (Абид! Ступай к себе в подземелье! – тат.) – закричали на него стражники при зинданах. – Сирине бекчилик эт! Этмез исень – Дамат ага сенинь ичинден бутюн ичеклерни силькитип чыкарыр! (Сторожи, кого сторожишь! А то дядя Дамат вытрясет из тебя всю требуху! – тат.)

Никому не ответив, Абид ушёл в сторону конюшен.

– …спаси Бог тебя, душа чалматая… Рабби сени хорусын… – сказал, с трудом разлепив губы, Степан.

Язык еле слушался, отяжелев.

Бережно, как хрустальный, поднял хвост с земли. Ласково подул на прилипший песок.

– Рыба белуга… не для всякого друга… – пояснил сам себе. – …дело такое.

На хвосте остался ляпок тёмного мясца.

– Как соловецкая… селёдочка-то… брат Антоний… Тебя постригли, поди, уже? Вот и я пощусь, братенька. А нынче согрешу.

Степан качнул ладонью, сгоняя сидящих на руке мух. Нехотя взлетели – и тут же, сытые, уселись на него снова.

…на дне ямы его неустанно копошились мушиные стаи: питались дохлыми полозами.

Ослабшая гадюка, сбившись в жалкий глубочек, дремала.

Тут же тосковали два потерявшихся лягушонка.

Степан приблизился лицом к селёдочному хвосту, вдыхая его запах.

Соль, море…

Одними губами потянул малый селёдочный кусочек к себе.

Вся его плоть разом откликнулась.

По ожившему и наполнившемуся слюною рту он, зажмурившись, катал, чуть сдавливая, ту малость – с полноготка ломтик, – пока тот не стёрся, не стаял.

Облизался – на губах остались песчинки.

Крохотными кусочками начал откусывать и жевать передними зубами то рыбьи позвонки, то сам хрусткий хвост.

Ласковый трепет щекотался в сердце.

…скоро и то угощенье закончилось.

Оглядел свою яму: не упало ль с неба ещё чего.

…было слышно, как задувает вязкий осенний ветер, упираясь в широкие тюремные ворота.

Взвилась над ямой пыль и посыпалась яичная скорлупа, где-то даже с остатком белка.

Степан, ползая меж дохлых полозов на четвереньках, собрал всё в ладонь.

Гадюка проснулась, зашевелилась.

– Спи, спи, детонька, – сказал.

…глядел на скорлупки, словно ему отсы́пали жемчуга.

Клал на язык, дивясь: какой добрый нынче день.

Тихо-тихо давил скорлупу.

…в ночи явилась к яме беременная, в драном тряпье, баба.

Раскачивалась на тонких ногах, кривляясь на удивленье большим и неразборчивым, похожим на козье вымя, лицом.

Била по голому обвислому животу, как по бубну.

Руки её казались исхудалыми и непотребно длинными, будто бы с двумя локтями каждая.

Порой по-молодому, как девка в холодной воде, взвизгивала.

Кожа на животе была словно старая холстина – в истлевших нитях, не то жилах.

Сквозь кожу светился синий, как окованок, плод.

Стала приплясывать. Бесстыже приседала – и тут же, по-жабьему, вспрыгивала.

Младенец бился во все стороны, цепляясь за пуповину.

Баба разгоняла себя, задыхалась, а стражи всё не было.

Младенец выглядывал сквозь прорехи живота глазом кошака с горящего древа. Рожица его была в осклизлой крови. На губах пузырилось, лопалось. С подбородка сопливо отекало.

…очнулся, истошно кашляя.

Дрожа ногами, снова напугал гадюку: та ожила, раскрыла мелкую пасть.

Взлетели потревоженные мухи.

– Умру… дело заобыклое… – сказал Степан, громко сморкаясь.

Протёр кулаками глаза.

Сплюнул азовскую пыль.

Над ямой торчал, как гвоздём прибитый, бесноватый месяц.

– Мной беременна… смерть-то… – пояснил Степан.

– Азов, поганый город, лишай на донском глазу, каменный мухомор, волдырь замшелый, булыжная жаба, чёртов нетопырь! – ругался шёпотом Степан.

К Азову текли все облака с московской стороны. В Азов бились, теряя разбег, московские ветры. Вся идущая по течению рыба заплывала к Азову в пасть.

На шее казацкой висел тот город камнем. Стоящий враскоряку, как эмин, над казацкой волей, дожёвывал ещё одного казака.

– Чёртовы бояре! – зарыдал Степан бесслёзно. – Чтоб зенки ваши скучные склевали вороны! Когда вы б приняли под власть московскую Азов – я б и не догнивал тут! Кто ж вам присоветовал такое, сквалыжные души?

Степан огляделся, ища ответа.

На стенах, длинные, как коровьи глисты, налипли, заснув, сороконожки.

– А не сам ли?! – прошептал Степан. – Не тот ли, что с трона глядит и в небеси, и вглыбь земли? И на все четыре стороны зрит, как козодой?.. Во все зрит, да не углядел, как в позорной яме православная душа дотлевает?..

…в смачных Степановых плевках виднелись так и не прожёванные скорлупки.

На мёртвых полозах копошились опарыши; им предстояло сожрать и Степана.

Взгляд его поплыл, поплыл. Пыльные, текли, царапая веки, слёзы. В самые глаза лезли, залипая во влаге, мухи.

Прятал расплывшееся своё, как талая льдина, лицо в смрадную, колтуном стоящую рубаху.

Открыл под рубахой глаза. Отморгал натёкшее с ресниц.

Не в силах разглядеть, нюхал свой живот, чёрную дырку пупа.

…ошарашенно подумал: за свой пуп он был когда-то привязан к матери. Висел на ней, как на ветке.

Надорвался, как яблоко. Упал сюда, в самую могилу.

XI

Середина января была – как всегда на Дону: ледяная.

А все ходили нараспашку, а то и без шапок, алогубые, с хмельными очами.

В Черкасске словно бы творилась всевеликая русская свадьба.

Не было ни одного куреня, где б не пили, не плясали, не ели с общих корыт всякое варево.

Ходили из гостей в гости. Все были друг другу радые, как вчера породнились.

Пушки ежеутренне грохотали, хотя никаких караванов со стен не видели.

Колокол тоже не щадили – нет-нет, да начинал звонить, будто сам по себе. Глянь, а у церкви уже хохлачи пляшут, лобызают попа, поят дьячка.

С того дня, как забрали Азов, Черкасск подобного не видел. Но тогда радость шла в одной упряжке с горем – а здесь радость явилась одна, и у всякого было на душе медово.

…в те светлые, снежистые январские дни донцы получили весть: Войско Запорожское и украинные, Малой Руси, города, порешив на Раде Переяславской, ушли под руку московскую и стали Русью.

Великая Русь объяла Малую, и Малая стала Великой.

– Празднуем, казаки-атаманы, разом три праздника, – провозглашал в своём курене атаман Наум Шелудяк, держа в руках круговую чашу. – Православное торжество и высвобождение русского, литвой униженного братства из пут униатских, – праздник первый. Великая воля казачья – второй праздник. И слава русского царя – третий, заглавный. Превелик царь наш, как Грозный Иван и как Креститель Владимир. Такому царю к ногам следовало бы нам, казакам, Царьград принесть. Оттого что царь наш – всем царям правитель!

– Любо, атаман! Любо! – не кричала, а говорила старшина – негромко, вперебой, сердечно.

Все тут были: и Павел Чесночихин, и Осип Колуженин, и Корнила Ходнев, и Ярослав Дронов, и Фёдор Будан, и дьяк, и писарь, и войсковой толмач Разин Иван. И с ними – единственный безбрадый среди всех – с длинными, до груди, седеющими усами и неизменным, на ухо накрученным оселедцем Демьян Раздайбеда, принёсший чудесную весть.

Круглая чаша плыла с ладоней на ладони, мелея. Пунцовые с мороза руки принимали чашу бережно, как дитя.

Раздайбеда плакал – и не стыдился мокрого лица своего.

Степан, тихо грустя, что не дожил отец, праздновал светлый день в старом разинском курене.

Были здесь Васька Аляной, Серёга Кривой, Ванька Черноярец, Нимка Трухметов, Фролка Минаев, Митроня Вяткин, расстриги Куприян с Анкидином. И славные гости: хохлач Боба, а с ним огромный серб по имени Горан, пришедший в числе запорожских послов.

Фролка Разин косолапо топтался вкруг составленных столов, обеими руками держа в охапке на груди выводок пищащих котят.

– Была Русь расколота, ныне ж сбирается заново под руку государеву! – кричал Куприян, силясь перешуметь собрание. – Господь Бог православное христианство совокупил всех воедино!

– Србе ние присаединио (Сербов не присоединил. – срб.), – сказал, роняя каменные, едва отёсанные слова Горан.

У него была огромная, с две человечьих, голова и шрам поперёк лба такой глубины, что туда возможно было плашмя спрятать палец.

Боба успел рассказать, что Горан служил в янычарах, но, когда батька Богдан Хмель заключил с крымским ханом договор, перешёл в казаки и заново покрестился.

Вид его казался диким настолько, что всякий раз поражало, если он заговаривал.

Фролка долго обходил Горана, как валун, стороной, и вдруг оказался подле. Пихнув вспотевшим лбом великаново колено, протянул ему в дар котят. Горан, не улыбнувшись, принял сразу трёх. Ладонь его была так широка, что туда и сам Фролка мог бы усесться.

Серб так и держал руку на весу, без выражения глядя, как один котёнок неловко спрыгнул, другой, весь дрожа, полез на плечо, а третий, пища, остался в ладони, обнюхивая пальцы Горана.

– И сербов совокупит, как возжелают сербские братья во Христе придти под руку Государеву русскую! – прокричал Куприян Горану, как глухому, в огромное, с каравай, ухо.

Уронив кружку, поднялся Боба.

Он заметно охмелел, и будто пытался смирить своё расползающееся в стороны яростное лицо.

– Яко сынове израилевы мы! – звучно сказал он.

Поп Куприян, сидевший к Бобе спиной, продолжал увещевать Горана:

– Бейте челом государю московскому! Всем миром молите!

Куприяна ткнул в бок Аляной:

– Умолкни, расстрига. Боба за жидов речь ведёт. Сказывает: хохлачи ныне – те же древние жиды.

– …тьфу на тебя, Васька, язык твой бесячий, – сказал Куприян, но оглянулся.

– Яко сынове израилевы мы… – повторил Боба, – прешедше яко посуху Чермное море и увидевши себя на воле! И песнь победную с радостию Богу воспеваху. Мы, Войско Запорожское, благодатию божею и превеличайшею ласкою его царского величества спасены от иноверных супостат наших, хотящих веру нашу православную до конца искоренити!

Куприян восторженно закивал.

– Богу всемогущему благодарение, а его царскому величеству государю Великая и Малыя Руси Алексею Михайловичу, и царице его, и боярам всем, и Никону патриарху – честь, поклон и повиновение! Молитвы им и благодарения прилежно едиными усты и единым сердцем возсылаем! – Боба перекрестился на иконы и поклонился.

– Слава государю! – кричали, поднимаясь, казаки, в то время как серб Горан так и смотрел на котёнка в своей ладони.

Фрол Минаев махом выхватил котёнка и сунул обратно в руки своему тёзке.

Все поднялись, но Боба ещё не договорил.

– А казачество запорожское заполучило от государя всё, о чём челом било. Реестр наш отныне – в шестьдесят тысяч казаков!

– Почитай, в четыре раза поболе всего Войска Донского, – рассудил поп Куприян, оглянувшись к Аляному.

– Без себя ж сосчитал, поп, – строго сказал Аляной.

– И весь старый уряд казачий сохранен! – перечислял Боба. – И все порядки казачьи! И все привилегии гетмана, писаря, полковников, судей, сотников, и нас, казаков запорожских! И все с украинных городов Малыя Руси – в нашей казне остаются. Нету в свете щедрей русского царя! – Боба приподнял свою кружку, глядя, есть ли там что, и ухаживавший за столом Мевлюд тут же налил ему всклень.

– Да подаст нам Господь Бог русского государя – храбра, непоколебима и страшна всем врагам, восстающим на веру нашу православную! – прокричал, плеснув водкой, Боба. – Да распространит Господь державу царствия его во все стороны света!

– А призовут братья наши идти на подмогу к ним, сечевикам, – кричал в ответ, вставая, Куприян. – Так и двинемся! Потому как все мы – руськое казачество, только на разных реках!

…Боба и Куприян потянулись, роняя посуду на столе, друг к другу лобызаться.

Мевлюд смотрел на всё восторженно и на разор не сердился.

Был он в новой обувке из кабаньей кожи, щетиной наружу, – Боба на радостях одарил, сам оставшись бос.

…час спустя Степан вышел на балясник.

Глядел на стозвонно шумящий Черкасск, где во всех куренях играли запорожские песни, свистели сопелки-свистуны, слышались цимбала, кобза и скрипка, пилившая жилку под самым сердцем.

Его тронул за рукав Мевлюд:

– А раз хохлачи предались царю московскому со всеми городы и селенья свои и со всем войском… так чего ж с крымцами теперь, Стёп? Ответь, батечка мой!

– А чего с ними, Мевлюдка?

– Хохлачи ж в крепком мире с крымским ханом? – вкрадчиво рассудил Мевлюд. – Так пущай велели б хану: иди и ты с нами от османского султана – к руському царю, когда он так щедр.

Степан беззвучно засмеялся, приобняв татарина:

– А ты заскучал за сыночками, Мевлюдка? Они ж, поди, и не призна́ют тебя!

– А явлюсь с руськими и донскими послами принимать хана в подданство московское – и призна́ют! – засмеялся в ответ Мевлюд, и тут же, торопясь, пояснил: – Нет, Стёпушка, батечка мой, суди сам. Казанская орда – в руце руського царя. Астраханская – в руце. Калмыцкая орда – сама пришла. Крымску надо прибрать! Раз вся орда сошлася. Московский царь – Орде султан станет.

…снова зазвонил черкасский колокол.

Напротив разинского куреня, пробив лёд и встав на корточки, хмельной хохлач долго пил с протоки.

Отирая осовелое лицо шапкой, развернулся и, выглядев на баляснике разинского куреня казаков, крикнул:

– И де мои-то? Потерял…

– До самой Шибирии – все твои! – крикнул вышедший на балясник Фролка Минаев.

…как проводили сечевиков, Иван ушёл с казацким посольством в черкесы.

Три дня спустя к разинскому куреню явился Прошка Жучёнков.

Закричал, кружась на коне, с улицы:

– Степан! Зовут до Войсковой избы! Ты ж тума учёная! Корнила говорит за тебя! Надобен!

Разин пилил с Мевлюдом дрова.

– Сбирайся, Наум велел! – всё кричал Прошка. – Ваньки нету, а добрый толмач требуется!

Степан молча допилил чурбак. Отряхнул стружку. Пошёл одеваться.

Прошка, опасаясь погонять Степана, сорвался на Мевлюдку:

– Мог бы сам кафтан принесть, стоишь тут!

– Мог бы свой кафтан привезть бачке Степану, шумишь тут! – отвечал Мевлюд. – Или полы порезаны, Прошка?

– Я те не Прошка, рабская душа! – взбеленился Жучёнков, рубя воздух нагайкой. – Выйдешь со двора – с одним ухом вернёсся!..

…объявился на крыльце, поправляя кушак, Степан.

Прошка приумолк, кидая на выводящего коня татарина бешеные взгляды.

– …за Азовом, с засады взяли ночью с боем богатого османа, Стёп! – торопливо рассказывал Прошка по дороге. – А рекёт – не разберёшь. Османска вроде речь, а на таком вздорном языке, поди, лишь в самом Стамбуле, в султанских дворцах, и говорят. Навроде иных наших бояр, аль попов. Как разглаголятся иной раз – одуреешь слухать, ни аза не ясно…

Прошку оставили за дверью Войсковой избы.

Наум и Корнила подсказывали Степану, что спросить.

Осман был глазастый, носатый, молодой, с ещё подтекающей раной на перевязанной голове. Без чалмы, в минтане, в шёлковых шароварах.

Говоря, торопился, будто надеясь, что, как только он всё расскажет, его отпустят восвояси.

Речь его Степан понимал без труда – то был османский язык его матери.

Скоро угадал и то, что осман хитрит, путает.

Степан и до того дня знал: во всяком разговоре важно не столько уяснить, о чём говорит отвечающий, но найти особые слова для спроса. И дальше распознавать речь столь быстро, чтоб вовремя ухватить говорящего на лукавстве или страхе.

Скромно сидя в углу Войсковой избы, глядя умными глазами мимо всех, Степан переводил сказанное османом, время от времени тихо, безо всякого чувства, добавляя:

– …тут врёт.

Сам не знал, откуда к нему снисходило знанье.

Османа переспрашивали заново, убеждаясь: и правда, юлит.

…с час Степан гонял его.

С османа тёк пот, мелко дрожали губы.

Он закатывал глаза, просил воды.

Наум налил кружку и сам в три глотка выпил.

Снова налил, оставил около себя.

Кивнул Степану: пытай дальше.

…слыша Степанов турецкий, осман косился на него так возмущённо, словно застал его в своём доме.

Степан, не ощущая для себя никаких трудностей в речи, то уходил в сторону, расспрашивая про малое и нелепое, то вдруг, нежданно, возвращался к тому, ради чего и шёл разговор.

…на второй час осман прижал к лицу тонкие, как бы выгнутые в обратную сторону кисти, просидел так с минуту и, выдохнув, враз, без понуканий, поведал за всё, о чём спрашивали, с щедростью столь чрезмерной, что хоть посольство к государю собирай, и вези того османа до Москвы в надежде на щедрость государеву.

Наум качал головою.

Корнила подмигнул Степану: ай да крестник!..

– Инди бана су верирлер? (Теперь мне дадут воды? – тур.) – спросил осман.

С виска у него, тонкой струйкой, покатилась за пазуху кровь.

Корнила подал ему воды.

…в апреле Ивана Разина снарядили во главе малого, в один стружок, посольства уже во калмыки: подбить их на совместные поиски против крымцев.

С Иваном ушли Степан, Нимя Трухметов, Прошка Жучёнков, Кривой и нанятые гребцы из руси.

…шли под низким небом, сквозь густые утренние туманы, мимо набухающего соками дикого поля, вдоль зарослей камыша, просыревших прибрежных песков. От станицы к станице, повсюду встречая знакомых казаков.

День ото дня огненный бок светила доспевал, становясь на чуть, но теплей.

Чем выше по Дону – тем величавей и чудесней высились прибрежные взгорья: то в грязной апрельской прошлогодней зелени и в чёрных кустах крушины, то в белых меловых сходах – будто мельницу унесло, а муку рассыпало.

На памятных местах вставали, взбирались на кручи. Дневали, блаженно оглядывая раскрасоты дикого поля. Пахло первыми травами. Воздух струился и голубел. Гривы лесов чернели.

С каждым взмахом вёсел казаки, как льдину, тянули на себя Русь.

…так и добрались к донской притоке именем Иловля.

Здесь, достигнув окраин Московского царства, ушли по Иловле направо.

Речка та была малой в ширину, в осоке и рыжих водорослях.

Берега – сплошь поросшие непролазным кустарником.

Двигались сквозь белесый туман, неспешно: местные казаки городков не ставили и показаться проезжим не спешили.

– …тут вроде… – вглядывался в приближающийся пологий бережок Кривой, знавший местных иловлинских жителей.

С берега засвистели.

Вся иловлинская станица была – дюжина казаков. Все промеж собою – родня: братья, дядья, прочие их кумовья. Все – русые, лепые, зубастые, весёлые. Пистоль был только у их старшака, Захара, зато у каждого – по топору.

…щедро накормили ушицей, напоили вином.

Черкасские поделились с ними азовскими да крымскими вестями. Иловлинские поведали, какие великие сборы идут по Руси на брань с ляхом за украйны.

Как наелись, тяжело охмелевший Прошка Жучёнков пошёл до ветру, и запропал.

…спустя время заслышали шум. Иловлинские казаки переглянулись, и, сразу догадавшись, кивнули гостям, чтоб не беспокоились. Младший из них канул во тьму; скоро вернулся с Прошкой.

Разгорячённый, Прошка таращил глаза, тряс кулаками, хорохорился.

– …да там у нас купчины астраханские стали на ночь, тож ушицей потчеваются, – смеясь, поведал казак. – Ваш Прон к ним и вышел, попутав. Присел к огню, ложку достал, да и давай исть дальше. До-о-олго сидел… Потом, говорят, как вско-очит! Да саблю выхватит!.. «Где мои казаки?! – кричит. – Порешу всех!» Чугунок сронил их… Ушицу пролил… Костёр потоптал!..

…смеялись по-хорошему.

…скоро иловлинские казаки стали подзуживать Прошку:

– Братка, слухай! Купцы жалятся: голодны… Мож, рыбки им выловим?.. Ты гораздый мырять? Соминую яму покажем – сами пужаемся: велик сом…

Прошка поначалу отшучивался.

Ещё подвыпив, начал сердиться.

Иловлинские, будто не видя того, потешек не прекращали.

В ночи едва не подрались, но старшак развёл ссору, а главного своего шутника погнал прочь, чтоб остудил язык.

…переждали недолго – и снова вспомнили за Жучёнкова, но тот спал уже.

– Скучно, что ли, живёте тут? – спытал иловлинских Иван. – Идите, раз так, на низы: у нас там веселие, как на скоморошей свадьбе.

– Тут своя служба, – всерьёз ответил их старшак. – На завтра сам поглядишь, атаманушко.

…ночевали в землянках; спали мало; на первой зорьке поднялись.

Все, кроме Нимки, похмелились по кружечке-другой.

Посольский стружок низовых казаков волокли пять вёрст до реки Камышинки.

Переволока была проторена с умом, а где надо – уложена брёвнами.

Работу свою иловлинские казаки делали ловко, с неизменными, не всегда внятными гостям прибаутками.

…на прощанье ещё налили – и расстались с лаской.

– Воеводе царицынскому кланяйтесь! Поди, заскучал по нам! – покричали с берега. – Как в обрат пойдёте – милости просим!

Волга в разливе была – как море.

Апрельское солнце – и то показалось малым с ней в сравнении.

– Какой рекой володеет русский царь! – восхитился Иван. – Какую реку у Орды забрали в Русь! Не река то – а царство сама по себе! И вся руськая – сверху донизу!

Смотрели заворожённо.

Один Жучёнков, хворая, скучал:

– Что за чёртово вино у них… Так в башке и плавает, как икра лягушачья!

– …а ушица была добрая, – раздумчиво поделился Кривой.

Нимка первым, скривив безбородое своё лицо, прыснул; следом все захохотали.

По-над Волгой катился хохот их.

…Царицын высился на горной стороне. Отсыревшая на дождях крепость глядела хмуро. Круглые, рубленые башни стояли крепко. На башнях виднелись стрельцы. Под стенами паслись лошади.

У пристани было с две дюжины бус, ладей, каюков. Иные из них грузили, другие – разгружали.

Рыбаки прямо на берегу потрошили рыбу.

В котле над костром кипела смола.

За пристанью виднелись крытые соломой избы. Там же, рядом, раскинулись шатры.

– Не то калмыки тут? – смутно надеясь, спросил Нимку Иван.

– …калмык нет, одни ногаи, атаман, – сказал Нимка, глядя на шатры. – Торгуют…

С берега на них во все глаза смотрели местные посадские: в сермягах и валенках, мало кто в юфтевых сапогах, в суконных, на бараньем меху шапках. Средь них – несколько глазастых баб в понёвах.

Зубы у баб были белые, волос чернявый, сами румяные. Глядели прямо, как небитые.

Казаки вышли на берег – пригожие, пояса кожаные, синие и чёрные сафьянцы, бархатные кафтаны на золочёных застёжках, шапки соболиные, сабли булатные да со смарагдами и яхонтами, ножны в серебре, а пистолей у каждого по два…

Жучёнкова отправили в город – разведать, где приказная изба, есть ли там кто. Сами ж первым делом спросили, где тут кабак.

Местный питух вызвался проводить, хотя мог бы и перстом ткнуть: заведенье располагалось здесь же, у пристани.

– Нонче трезвый день, государи-казаки! – забегая вперёд, жаловался, часто кланяясь, питух. – Водкой не торгуют! Государев указ! Не напоят, атаманы!

…кабак стоял закрыт.

– Ты на дверь поглядеть, что ли, привёл нас? – спросил Иван, уставившись в питуха стоячим взглядом.

Посадские не расходились, глядя на казаков во все глаза. Всех снедало любопытство: те ль прибыли казаки, что до Царьграда ходят на поиски? И ежели те, неужели ж они кабак имать не в силах?

– А целовальник тутка – вона изба его! – пуще засуетился питух.

– Беги! – коротко велел Иван.

С места, где стали казаки, было слышно, как, колотя в ставни, а затем и в двери, питух голосит:

– Государевы казаки требуют тебя, Сидор! Без промедленья! Им до Астрахани ещё иттить!..

Никто не спешил ему отозваться.

Настежь раскрыв дверь, питух истошно заорал:

– Сидор, чёрт тебя дери! – и тут же скатился с крылечка, приняв от дверей в сторону, чтоб не кинули чем, как не раз, похоже, случалось.

Выглянул целовальник – спутанная русая борода, взъерошенные брови, зоркие, мелкие, к носу сведённые глаза. На питуха и не посмотрел, зато вмиг выглядел богато разодетых казаков. Пропав в избе совсем ненадолго, тут же, поправляя шапку и уминая отстающую ногу в сапог персидского сафьяну, явился. Поспешил – сутуловат, длиннорук – гостям навстречу, нарочито перейдя за дюжину шагов на трусцу.

Не здороваясь, открыл на кабаке замок, и, только распахнув двери, подмигнул мохнатой бровью, сняв шапку из чёрной лисицы:

– Милости прошу, казаченьки-атаманы…

Пропустив гостей внутрь, целовальник чуть подзадержался, глядя на выходящих из царицынских ворот приказных зеленокафтанных ярыжек.

Достав из-под стола пятисвечник, взгромоздил на прилавок.

Пока зажигал свечи, подошли ярыги.

Лишь тогда целовальник пожаловался казакам:

– …среда ныне, гостюшки! А среда – непьющая! А неведомых людей и вовсе не велят держать на питейных дворах, и… – здесь он повысил голос, завидев, как потревоживший его питух, стремясь попасть внутрь, поймал закрывавшуюся после ярыг дверь, – …и голь кабацкую – гнать прочь указ!

Не спрашивая рассевшихся казаков, чем их потчевать, целовальник бережно выставил на стол чугунок тёплой ещё каши.

Следом – большую тарелку квашеных огурцов с яблоками.

Ссыпал прямо на стол луковиц и чеснока, жалостливо продолжая:

– У нас и в питейные дни велено больше одной указной чарки не продавать! А прошлому целовальнику воевода, за то, что поил гостей, бороду драл!..

…ярыжки так и стояли при дверях.

Питух же по-прежнему торчал головой из неприкрытой двери, напуская в кисло пропахший кабак речной холод.

– …а завтра, как придёте, там и будет по чарочке вам, атаманушки, – закончил целовальник.

– Ушицы подай нам, – сказал Иван спокойно. – С жара чтоб. У нас побратимка второй день ушицы ждёт… А вот он и возвернулся.

Прошка вошёл в кабак с видом столь спесивым, что даже Нимка рот раскрыл, а Кривой спрятал усы под воротник, не желая выдать смехом товарища.

Раздвинув приказных ярыжек плечами, и ни на них, ни на целовальника не глядя, Прошка ледяным голосом повелел:

– Ведро вина виноградного, указал воевода! А ещё браги нам, бузы и пива бочку… – Прошка степенно перекрестился на деревянное распятие в углу.

На полскулы оглянулся к ярыгам:

– И ногаев с шатров сюда пригоните. По уговору с воеводою, спрос вести будем, и дела войсковые решать немедля. – Прошка вдруг повысил сталью лязгнувший голос: – Аль грамоту показать?! – и даже сунул руку за пазуху, – но крайний из ярыжек уже, пихнув помешавшего питуха, поспешил наружу.

– …а тебе, драная борода, – обернулся Прошка к целовальнику, – за лжу твою будет другой спрос, оттого, что войсковую старшину донскую пшёнкой хотел кормить… Стань!.. Куды побёг? – Прошку было не узнать; все казаки, онемев, глядели на него. – Чем потчевать старшину казацкую, мотай на ус. Рыбные звены всяких рыб волжских вперемешку, а стерлядки чтоб непременно. Гуси жареные и чяпли. Хлебы ситные и пирошки. Блинов тож, икорки, огурцов и рыжиков, груздей и редьки… – долго мерил взглядом ошалевшего целовальника, высморкался в тёмный угол кабака и закончил: – Пока так.

Взял пятисвечник и переставил на казацкий стол.

Чугунок с кашей отнёс обратно, грохнув им о прилавок.

…никакого воеводы Прошка в глаза не встречал.

Хмель явился в голову, как учёный медведь на цепи: пушистый, послушный, задорный, большой.

Прибежали с заднего хода две жёнки – помощницы целовальника: то одна, то другая выглядывали в низенькую дверцу за прилавком.

Из той же низенькой дверцы, как водяной, со взмыленной бородою и взмокшими бровями, выныривал целовальник, таская, один за другим, подносы.

…вскоре вкруг казацкого стола, как зимние мухи, закружили царицынские питухи, безотказно исполняя любые порученья, кои казаки на ходу выдумывали.

Сбегать к царицынскому попу, спросить, когда здешний храм достроят, потому что казаки желают помолиться. И если стройки осталось недолго – поторопиться, потому как дела казацкие не ждут.

Ещё раз сбегать, сосчитать, сколь в недостроенном храме икон, и есть ли средь угодников святой Спиридон.

Снова бечь до церкви и поставить там свечей за здравие Наума Васильева, Осипа Колуженина, Павла Чесночихина, Ходнева Корнилы, Дронова Якова и всего вольного казачества донского и днепровского.

– …и яицкого, и шибирского! – ударяя кулаком о стол, кричал вослед Прошка: ему пришлось по нраву играть в атамана, и все ему подыгрывали.

Велели также искать купцов московских, стоящих в Царицыне, и разузнать, не купят ли те у казаков три клетки птиц попугаевых, с красными хвостами, говорящих складно и матерно.

И ещё: нет ли у них такого мена, когда меняют аргамаков на кур, а ежли есть, то надо найти средь царицынских рыбаков, кто сходит до Черкасского городка за курами. В Черкасске надо будет спросить Матрёну – третий курень от кладбища.

Заодно велели разведать, кто и с какой надобностью причалил только что на карбусе, и ежли торговец пришёл, передать ему, что по средам в Царицыне с нынешнего дня торгуют беспошлинно.

Кривой от хохота заливался слезами, Нимя – мычал, а Жучёнков, не в силах так долго блюсти свой начальный вид, взвизгивал.

…заглядывали в кабак царицынские стрельцы, скоро понимали, в чём дело, и понемногу начинали гыкать в кулаки, а потом в голос, задирая бороды, хватая себя за утробы, реготать.

Со стороны, верно, казалось, что в кабаке идёт свадьба со дракою – так было разгульно.

Казаки поили всех, но за стол к себе никого не сажали.

Время от времени разом обрывали смех, – вся корчма им повиновалась, умолкая, и даже целовальник замирал с подносом, – грохоча лавками, супя брови, казаки подымались. Произносили здравицы.

Сначала – государю.

Вторую – государыне.

Третью – наследникам.

Четвёртую – боярам, притом любезных бояр приятельских называли поимённо, хоть таковых на Руси и не рождалось никогда.

Патриарху, и всем прочим патриархам вселенским тоже была здравица, но здесь казаки заспорили, сколь их всего, и снова выпили за тех, коих тут же и выдумали.

Поочерёдно пили за всех донских атаманов, начиная с батьки Ермака, Сары-Азмана, Сусара Фёдорова, Михайлы Черкашенина и до нынешних; вышло ещё два на десять здравиц.

Следом начали выпивать за все городки казачьи; до Иловлинской станицы пришлось бы вставать до сорока раз, посему пили сидя.

Перешли на Запорожское Войско, на Богдана Хмеля и на все украинные города, куда двигались, неся освобождение, русские воеводы со стрельцы и прочее войско.

Стрельцам на той здравице передали поднос с поломанной и недоеденной чяплей.

Стало жарко, как в бане. Дверь раскрыли настежь.

Свечи трепетали, гасли. Целовальник зажигал снова.

С улицы пахло разливом, весной, грязью, снастями.

Псы – и те сбежались со всей округи.

Явились гулящие жёнки. Усевшись на лавку под окнами корчмы, смеялись всё громче, будто кто их там потешал.

Прошка всё тянулся заострившимся носом на бабьи голоса. Шея его, дрожа кадыком, вытягивалась так далеко, что, казалось, весь он сейчас выползет из кафтана, голый, как змей.

Не с улицы, а из низкой двери за прилавком объявился молодой татарин: оспины на поросшем редким волосом лице, умноглазый, широконосый. На голове – шитая золотом такыя с опушкой из меха. В поношенной епанче. На ногах – хромовые ичиги.

Принёс севрюжины.

Строго, так, чтоб казаки услышали, повелел целовальнику немедля готовить, да подать гостям.

Навёл распорядок средь бестолковых питухов, лишних повыгонял.

Поклонился казачьему столу; назвался – Тутай.

С той минуты дурацкие порученья передавал дуракам, дельные же сам исполнял.

Ни о чём не выспрашивая, догадался, что старшак тут – Иван, а не Прошка.

Вёл себя без подобострастия.

Казачьи шутки, было видно, понимал, но не смеялся, а лишь склонял в почтении голову.

Русской речью владел преотменно.

Меж здравицами Иван опрашивал то стрельцов, то явившихся на гомон царицынских рыбаков, ведомо ли им, где калмыцкие улусы.

Никто толком не знал, но соврать за угощенье норовили многие.

Тутай шепнул Степану:

– Калмыки далеко, атаман-бачка. Не найти их! Зря сулят! Надобе ждать, когда сойдёт водополе. А уж после нанять коней и найти. Могу пособить. Не завтра, атаман-бачка, а после воды. Лгут казакам за вино, не верьте им!

…уже стемнело, когда Иван, оглядев татарина, велел ему огрубевшим, но ещё твёрдым голосом:

– Ищи, где спать будем, Тутай. Разложи всех, как родных братьев.

– Нашёл уже, бачка, – ответил Тутай.

…одна изба была для казаков, другая – для гребцов.

Обе – подметённые и протопленные.

Деньжишек за услугу татарин не взял.

…на зорьке Степан вышел – а Тутай уж сидит подле избы, стругает палочку. Свежий, как редька. Неспешно поднялся, оправил епанчу.

Неподалёку, приметил Степан, паслись взъерошенные приказные ярыжки. Обернувшись на звук распахнутой двери, во все глаза вперились в Степана.

…Степан вдруг засвистел пронзительным, согнавшим с крыши кота, свистом. Ярыжек как ветром пошатнуло.

Переглянувшись, поспешили за угол.

Тутай с достоинством поклонился.

– Так и ночевал здесь, Тутай? – спросил Степан.

Татарин развёл руками:

– Ярыжки – нельзя верить. Служат воеводе, сами – хуже разбойников. Не любят казаков, завидуют… Стол накрыт в кабаке, атаман-бачка.

…похлебали в корчме ушицы.

Выпили помалу. Зарозовелись.

Целовальник, суетясь у стола, как бы сам для себя, ни к кому не обращаясь, шептал:

– …с такой казной, что атаманы-казаки возят при себе, можно было б посередь Царицына хоромы поставить!.. И в Астракани, напротив воеводиных, другие… Можно было б ясырку завести – самую медовую…

Иван прекратил жевать и, вскинув бровь, повернулся вполповорота к целовальнику.

Тот сморгнул и начал часто кланяться, словно на место Ивана вдруг выставили икону.

…выждав, как казаки откушают, Тутай привёл греческого купца – щекастого, с толстыми пальцами, в красном тюрбане.

Иван со Степаном отсели с ним в угол кабака.

Разговор вёл Степан, понимавший греческий лучше брата.

…вослед за греком Тутай привёл перса – лицо вытянутое, кожа оливковая, глаза чёрные, в кундячном кафтане, на плечах вишнёвая шаль, в чалме, в бархатных перепачканных башмаках.

Степан вёл с персидским купцом беседу по-арабски.

…вослед за персом привёл стрелецкого сотника. Иван пересел с ним за пустой стол.

Подводя гостей, Тутай выходил из кабака, чтоб не подслушивать чужих речей.

Чрез меру похмелившийся Жучёнков, выйдя раздышаться, поймал Тутая за рукав. Шептал ему:

– Разины – браты! Видал, какие? – и, тыкая Тутая пальцем в подбородок, поворачивал его голову, чтоб тот углядел в открытую дверь корчмы стол, куда, возвращаясь от сотника, усаживался к Степану и персу Иван. – Один и ныне уж атаман, а другой в набольшие атаманы выйдет! А они – туркини османской дети! Тумы! А туркиня – дочерь кадия! Услыхал, татарская рожа?

Тутай молчал.

Степан, выпрямившись, вглядывался в Жучёнкова.

…в тот же день казаки ушли обратно на Камышинку-реку.

Тутай вызвался их проводить.

На поволоке, сказал, лишние руки не помеха, а у него ещё и должок к иловлинским казакам.

…вечером сидели на берегу Иловли, удивлялись тишине и покою.

Поросшая ежевикой трава росла здесь куда гуще, чем на низу.

Степан вдруг поделился с Иваном:

– …Жучёнков сказывал, дед наш был – кадий…

Иван долго пытался зевнуть, ища раскрытым ртом воздух. Наконец, вышло: он долго, как медведь, раззёвывался.

Выдохнул довольно, поморгал.

– Вань… – позвал его не дождавшийся ответа младший брат.

– Да Прошку и пытай… – отмахнулся Иван, как про неважное. – Не слыхал за такое… Мне никто не сказывал.

Степан покусал верхний ус.

– Тогда так. Откель ты спознал, что дед тогда на базаре был?

– Дед? – переспросил Иван. – …Когда, Стёп? А… Ты ж и про то меня пытал уже… Аляной тогда поделился.

– А ещё чего Аляной помнил?

Иван, наконец, собрался с мыслями. Нахмурился, вспоминая.

– Сказал: дед ваш… А чего ещё, Стёп? – вдруг почти осердился он, в темноте разглядывая брата.

Снова замолчал, сощурив лоб.

– …мать, сказал, приехал взять на окуп, ищет её, – вспомнил, и снова повернулся к Степану, хотя во тьме того было толком не разглядеть. – …не то деду грамотку желаешь отправить? Открой, дедка, какое твоё наследство…

– Погодь… – не поддержал Иванову шутку Степан, и, видя, что недовольный пустой беседой брат зашевелился подниматься, дёрнул его за рукав. – Прошка ещё хвалился: что дед наш Исайка – мордовский князь.

– С чего мордовский-то? – искренне удивился Иван.

– Я и желаю прознать.

Иван кулаком жестоко отёр будто зазудевший рот – и хмуро присоветовал:

– Ну, сходи и в мордву; может, призна́ют. Покняжишь у них.

…утром Тутай, отведя крепко подпоясанного, собранного и, как всегда, когда в деле, торопливого Ивана в сторону, бил ему челом.

Испросил разрешения идти с казаками дале – до самого Черкасска.

Сказал: решил окреститься.

Сказал: если примут в казаки, хочет казаковать с донцами отныне и до смерти.

Иван, желая поскорей отчалить, махнул рукой:

– Да поплыли, Тутай… Как сватаисси ко мне…

…иловлинский старшак, едва завидев, что Тутай собирается к черкасским казакам в стружок, поймал Ивана за локоть, зашептал на ухо.

Брат, приметил Степан, недолго послушал и скривил скулу:

– Без греха в казаки не ходят…

XII

Эмин встречал приехавшего на карете гостя и долго говорил с ним, стоя посреди двора у фонтана.

Затем, стуча палками, вернулся в здание, но гость с ним не пошёл.

Степан всё ждал, когда заскрипят ворота, выпуская запряжённую двумя лошадьми карету, – но, подняв взгляд, увидел гостя возле своей ямы.

То был широкоплечий, с прямым лицом турский старик, одетый в шерстяной плащ. Из-под белой ермолки-такке на плечи его ниспадали белые, как мука или мел, волосы. Борода старика показалась удивительной: по-звериному косматая, тёмно-серая, она имела несколько выбивающихся цветом, совсем седых клоков.

Старик смотрел в яму печально, словно в свою могилу.

Послышались торопливые шаги: стражники, кланяясь, поднесли ему обитую войлоком скамейку, и, не дождавшись ни знака, ни благодарности, пропали.

Он сел, вытянув ноги.

Вынул из рукава платок, поднёс к лицу.

– Смрадно, так уж… – согласился Степан, сдувая муху с губы. – Как болотное корневище, должно, пахну… И ногти выгнивают! – Степан поднял руку, повернув к себе ладонью.

Было тепло на душе, что явился предсмертный собеседник. Не расстрига Куприян, но тоже добрый человек, раз не гребует казаком.

– И брат твой – тума тоже? – спросил старик.

Лосиные его глаза были расставлены на лице так же широко, как у Степана.

– Старший брат той же матерью рождён, туркиней, – ответил Степан охотно, желая рассказать старику многое – всё, что помнил.

– И ходит нынче с казачьими посольствами, сам себе толмач? – выспрашивал гость.

– Ходит и в посольства, и на поиски – вольная душа, брат мой.

Старика нисколько не удивляло, что Степан говорил вперепутку по-русски, по-татарски, по-османски, будто овладев до-вавилонским языком.

Он понимал всё, что говорится, – но речь, казалось, не была важна ему.

– Нажил ли ты богатство своим грабежом, неверный? Осталась ли какая старая рухлядь от грабежей отца и брата твоего?

– Почти всё отцовское, всё материнское унесло небывалое водополе. Один прирытый кувшин и сохранился. О прошлую весну было. За год до плененья моего.

– До твоего позора, – поправил старик.

– Как велишь, так и поименуем, дедко! – легко соглашался Степан. – До позора. Не было б позора, чего б я тут сидел со змеями… Курень развалило, скотина потонула, почитай, вся. Фролка едва не утоп. Мевлюдка один сундук поймал у Вяткиных на крыше – вот и всё прежнее богачество. Фроська надрывалась по добру пуще, чем по родному батюшке…

Степан поглядывал на старика, отчего-то уверенный, что тому не надо пояснять ни за Фролку, ни за Фроську, ни за Мевлюда.

– Тогда и порешили: пойдём в Запороги, братам-сечевикам пособить. Яшку Дронова избрали походным атаманом. И все пошли: и татарин Тутай, и Прошка Жучёнков, и Кривой, и Нимка-калмык, и прочие казаки. И расстрига Куприян пошёл униатов изводить… То самый конец апреля был, апосля Степана-ранопашца… И я в десятниках был.

– В каких землях Речи Посполитой бывал ты? – спросил старик, скомкав платок и держа его в кулаке.

– На Воронеж пришли поначалу, чтоб записаться в государево войско на жалованье. Потонуло ж всё, говорю тебе, старик. Все припасы унесло, обеднели…

Степан засмеялся, вспоминая.

– Как добрались, бабку Анютку проведал. Без гостинцев в тот раз был… И, пока стояли у Воронежа…

…зачерпнул со дна глину, растёр в руках – и начал сыпать на мёртвых полозов, стараясь, чтоб долго длилась порывистая струйка.

В рубленом воронежском городе Якова Дронова встречали прибывшие сюда заранее Прошка Жучёнков и Тутай.

Здесь же были Демьян Раздайбеда с немногими запорожцами, явившиеся, чтоб без помех препроводить до ляшских земель братов-донцев.

Съезжая изба была окружена житницами, почерневшими на дождях сараями, погребами. Всё выглядело безлюдно и неприветливо.

Сечевики пребывали в мрачности: они дожидались донцев дольше, чем желали, и за то время успели надоесть воронежскому воеводе. Раздайбеда, в чёрном, малом для него, полукунтуше, едва поздоровался.

Прошка, встречая атамана, суетился.

Пока Дронов, сняв шапку, под которой разлохматилась его крупная башка, крестился на деревянный Благовещенский собор, Прошка едва сдерживался, чтоб не потянуть его за рукав к Съезжей избе.

– Яков, дожидаются, – приговаривал Жучёнков, притоптывая своими, дёгтем пропитанными, яловыми чоботами без каблуков. – Дожидаются, Яш.

– Четыре сотни привёл, ведают про то? – спросил Дронов.

– Ведают, всё ведают, – отвечал Жучёнков.

У крыльца Съезжей избы толпились воронежские стрельцы.

Проводили заходящих гостей скучными взглядами.

Прошка, идя третьим, поздоровался, будто с добрым знакомым, со стрелецким десятником. Тот, шмыгнув носом, отвернулся.

Просторная комната Съезжей избы имела два больших окна.

Молодой, тугощёкий, наглоглазый присяжный дьяк в новом кафтане и шёлковой ферязи сидел за столом в переднем углу. При виде вошедших и крестящихся на иконы казаков дьяк утомлённо заскорбел лицом.

За соседним столом сидели трое подьячих – тоже в кафтанах, но без ферязей. Они сразу отложили перья и, подыгрывая дьяку, насмешливо уставились на гостей.

Раздайбеда старался не слишком скрипеть половицами, но был столь тяжёл, что, куда бы ни ступил, любая доска под ним взвизгивала.

– …как и сказывал… – заспешил Жучёнков, пряча смушковую шапку подмышку, – …велением Войска Донского, послушного воле государевой, явились казаки донские, а их походный атаман Яшка Дронов, а с ним все четыреста казаков, дабы записаться в государево войско, и с войском тем…

Дьяк, расправляя плечи, откинулся назад, чтоб получше разглядеть настырных самозванцев.

– Грамоту клади, – сдержанно велел не пойми кому. – Подьячим на стол. Они зачтут.

Раздайбеда скосился на Дронова, прося вступить в разговор.

– О чём тебе грамотку, дьяк? – спросил Дронов, пригладив волосы.

– По чьему указу явились и кто дожидается вас – про то желаю узнать, – повысил дьяк голос, уставляя на стол локти и соединяя руки в замок.

– Ты и дожидаешься, – сказал Дронов, не меняясь в лице. – И доскажешь мне, какое войску моему составить челобитье государю, боярам и воеводам, чтобы казаки мои были взяты на жалованье и в государево войско приняты – встать за веру Христову, святых угодников, Войско Запорожское и руськие города, литвинами уворованные.

Дьяк слушал так, будто на него накатывала тошнота.

– Тебе было ж всё сказано, хохол неразумный! – глядя на Раздайбеду, сказал дьяк, с усилием разрывая руки и поднимаясь.

Вослед за ним, хоть и не слишком охотно, встали подьячие.

– Сказано! – повторил дьяк, выпрямляясь. – Воеводе нашему указа о сборах не приходило! Ходить сюда незачем! А когда понадобятся воинники, о том отпишут в Донское Войско, и призовут их по-счё-ту…

– Брань великая девятый год длится – а ты всё твердишь, что воинники государю не надобны… – смуро ответил Раздайбеда, глядя дьяку в живот.

Было слышно, что он повторял говоримое им здесь ранее.

– Под руку всемилостивейшего государя встали вы о том году, – ответил дьяк безо всякого выраженья. – А с кем вы до той поры бранились – то ваше смутное дело.

– С кем – тебе ведомо, дьяк, – не смолчал Раздайбеда. – И за что – ведомо: за веру Христову, поругаемую…

– Мне ведомо, сколь вы побили и покрали людишек и в наших землях, и в соседних, – перебил его дьяк. – И ещё тут всякому ведомо, что хохлачи, явившись без зова, пожгли в былые времена Воронеж-город, а нынешний, – он указал рукою за окно, – на том пожарище выстроен. Оттого, что пришли вы, малоросы, под руку государеву – про то развратье позабыли мы. И повелеваем вам отныне не по воровским законам вашим жить, а по слову государя нашего милостивца Алексея Михайловича!

…Дронов, не дослушав, надел шапку и вышел, пихнув Жучёнкова плечом.

Дроновские казаки стали лагерем под Воронежем.

Настроили шалашей. Валом стан не обносили, в надежде, что скоро уйдут на посполитные украйны. Запас имели хилый: харчей оставалось на считаные дни.

Пока Дронов был в Съезжей избе, охотники ходили до воронежских посадов. Забрали в торговых рядах длинный лоток с пирогами – торговцам посулили, что к вечеру, как вернётся атаман, с жалованья расплатятся.

Тут же, в кабаке, запили пироги водкой, отплатив теми же посулами.

Возвращаясь к стану, Дронов и бывшие при нём казаки застали шумное собранье.

Спиной к подъезжавшим стоял по виду купец: в жёлтых сапогах, в светлом зипуне, красной ферязи, белом, отороченном мехом, охабне с высоким, расшитым жемчугом, воротником.

Тут же, вдоль дороги, приметили два крытых, с верхом гружённых воза, запряжённых могучими волами. На каждом возу сидело по холопу. Непуганые, глядели холопы без страха, но не столь по собственной дерзости, сколь из веры в силу хозяина.

От возов явственно тянуло съестным.

Купеческий служка держал в поводу купеческого буланого аргамака, нюхающего разъезженную чёрную дорогу.

– Атамана зови, велю! – гулко гудел купец; он был хмелён, но твёрд и повадкой, и речью.

Безвольно свисавший рукав левой руки был у купца пуст. Правой он указывал караульному казаку в сторону атаманова, под хоругвью, шалаша:

– А то и сам дойду! Как звать походного..? Наум? Осип? Павел? Корнила?.. Всех ваших атаманов… поимённо!.. все атаманы скажут… за меня. Лишь ты, голутва, не ведаешь ни черта, господи помилуй!

– Ну, я атаман, – окликнул купца Дронов, и, едва купец оглянулся, вспомнил, что видал его крутой лоб в Черкасске.

В добром предчувствии спрыгнул с коня.

На шум и Степан вышел со стана, застав встречу атамана с гостем. Едва замешкавшись, скоро угадал купца, коего, почитай, десять лет назад водил со станицей до Валуек.

Харлам Матвеич с тех пор заметно остарел, бородой и бровями побелел, но стати в нём лишь прибавилось.

– Ништо не спрошу, в долг не даю, – так кормлю! – купец распахнул навстречу Дронову руки, – Прости, атаманушко, имя твоё запамятовал… А и тебя видал на черкасском острову! И всех, кто за тобой…

Они обнялись.

– Про всё слыхал, про всё… – рокотал, ставший во хмелю и возбуждении словоохотливым, Харлам Матвеич. – И потоп случился гибельный… И оголодали твои… И все вы сиры – вижу, вижу… И что воевода про ваше жалованье слыхом не слыхивал – и про то уж ведаю… Однако дело вы преблагое задумали… идти к сечевикам… затягивать родимую землицу обратно на Русь… вместе со всеми городы и сёлы. И хоть воровские хохлачи срубили мне руку, чуть не загубив до смерти, а верую… всё лучше, когда под нашим государем будут они, чем под королём ляшским и униатами!.. Когда б донские казаки срубили б мне руку, я б дошёл и до Наума-атамана… и до Осипа-атамана… и до Павла-атамана… И до тебя, атаманушко, – купец поклонился Дронову в ноги, – и вы б тех татей сыскали, и за ручку мою белую спросили б!.. А в Сечи – кого мне искать, там и вторую б мне отсекли б!.. Но то – прежде!..

Купец под руку повёл Якова к возам.

Стягивая пологи, продолжал говорить:

– А ныне государь так содеял, что никакого дурна не учинят хохлачи боле: и ко кресту приведены, и присягу приняли!.. И надо ныне гнать шляхту литвинскую, и униатов, и жидов-арендаторов – до самыя Варшавы… И тое дело предстоит моим друзьям – донскому казачьему воинству! И воинству тому я, помимо выпитой в кабаке водки, – на здоровье вам, атаманы-казаки, и лотка пирогов забранных, привёз ещё сорок лотков… гляди!.. тех пирогов… и сухарей… и птицы всякой… и бараньих, и прочих туш… и гречи десять мешков, и пять вёдер вина…

Холопы поспешно поднимали скинутые купцом прямо на дорогу пологи.

– А на Валуйки дойдёте, – продолжал Харлам Матвеевич, – там вас заново накормят моим именем! А с утра… пришлёшь мне посыльных… пусть скажут, сколь у вас голутвы пошло на украйны бескафтанных и разутых… оденем, обуем!.. Не скажу за всех, а босых не обидим! А бессабельных, тех мы со други мои купеческие – вооружим!.. Не скажу за всех, а дюжину-две…

Дронов растрогался, который раз желая обнять купца, вставить слово, пригласить его до шалаша, но Харлам Матвеич взмахом единственной руки оборвал атаманов порыв, и, оглянувшись, крикнул холопам:

– Али не слухаете?.. Атаман велел завозить возы, разгружать!.. Не благодари, атаман, не благодари! Великое творится!.. Такого государя Бог послал на Русь, и не чаяли уж – а смилостивился Господь!.. Как не пособить такому государю! И вторую руку за такого отдать в радость! А птицы той и вина – мне ещё… достанется! Куры нестись не перестанут, брага добродит… а земли у нас нынче – так мыслю, в четверть от нынешней Руси прибавится… Разве ж обеднеешь с таким, спаси господи, запасом?

…на четыреста человек и таких щедрых даров было – только раззадориться.

В один вечер съели треть, выпили всё.

Утром Дронов, крикнув Будана, решил, не откладывая, ехать к оружейным складам: забрать, сколь подарят, оружья.

Сотника же Сергея Кривого, а с ним Степана Разина да расстригу Куприяна, так и не снимавшего по сей день бархатную скуфью и рясу, атаман отправил до купеческих рядов – за кафтанами и обувкой.

Тутай увязался с ними.

Торжок был сразу за острожной, с двухсаженным рвом и с надолбами в два ряда, стеною.

На торжке трудились в своих мастерских – и тут же торговали – кузнецы, плотники, гончары, сапожники, портные, колёсники, бочарники, седельники, золотари, кожемяки.

Обильно толпился люд посадский и заезжий.

Повсюду встречались слободские, по прибору, казаки.

Мелькали в толпе воронежские стрельцы, драгуны, затинщики, пушкари, искавшие своего товара.

Спросив у прохожих, черкасские донцы скоро отыскали одёжную лавку купца Харлама Матвеича.

Купцов служка – косой мужик в овчинной шубе, кожаных штанах, в колпаке, – радости при встрече с казаками не выказал.

Не обращая внимания на то, что их со всех сторон разглядывают воронежские воинники, Кривой придирчиво отбирал вываленные на прилавок кафтаны:

– Добрым платьем клялся одарить милостивец твой! – ругался он. – Ферезеи сулил есаулам! На собольих мехах сулил! Шёлковые! И сапог сафьяновых, сказывал, три мешка заготовил! Тащи сапоги наши! Чего мне суёшь, раззёва! В таком зипуне в мае медведь помёрз!.. Свою шубу сымай, раз так!.. Чего нет, сапа белоглазая! Сымай, велю! Пока не окалечили тя!

Служка терпеливо сносил ругань Кривого, но кафтаны не менял.

Кривой, видя такое, поймал его за воротник. Хоть служка и казался здоровее Кривого, а тот разом согнул его к себе через прилавок. Упираясь и скользя по прилавку растопыренными пальцами, служка пытался не вывалиться.

– Не то и правда мыслишь: шуткую я? – прошипел ему в лицо Кривой. – Слободские ваши казаки, видать, забыли вам сказать про то, какие ещё казаки случаются!

Вдруг у Кривого оказался нож в руке. Когда б служка хоть чуть двинул ладонь в сторону, быть бы ей проткнутой, но он, должно быть, и не успел заметить взмаха – потому нож воткнулся ровно меж наладонным и указательным пальцами его, уйдя в прилавок на полтора вершка.

Воронежские воинники, следившие за происходящим, не тронулись с места. Черкасские донцы и не глядели на них. Местные – хоть стрельцы, хоть драгуны, хоть те, что звались казаками, – были, пока татарове не явятся, землепашцами. Низовые казаки вровень себе верховых слободских не ставили никогда. Пока воронежские воинники землю пахали – истинных казаков, кто имя то по праву нёс, государь сам хлебом жаловал.

Служка, побледнев, замер.

Глядя мимо Кривого, пожаловался:

– Как же найду гожих кафтанов атаманам, коль ты на нож насадишь меня?

– Гляди-и… – сказал Кривой, толкнув служку в грудь.

Раскачав, вытянул хищный свой нож.

Служка, как в тину, нырнул в густо развешанные кафтаны. Уйдя во вторые ряды, запропал, как и не было его.

Казаки, посмеиваясь, загрузили всё, что было развешано, на повозку.

Воронежцы грудились вокруг, глядя во все завистливые глаза.

Стрельцы да прочие воинники от греха подале ушли прочь.

Явились двое ярыжек – глянули, и тоже, будто их свежуном сдуло, исчезли.

Казаки заглянули в кабак отметить прибыток.

Возок поручили стеречь местным питухам.

В кабаке наскоро опрокинули по кружке хлебного вина, зажевали мочёным яблоком, сказав целовальнику за платой идти к дьяку в Съезжую избу.

Питухи, стерёгшие воз, шепнули, что за торговыми рядами – тюрьма. Сидельцы который день просятся отпустить их в казаки, чтоб уйти на ляшскую войну, а воевода не велит.

– Нонче в городе другой воевода! – сплюнув, сказал, выходя с кабака, Кривой. – Атаман Разгуляй!

Тюрьма – четыре крытых сруба в земле – располагалась за оградой. Из каждого сруба торчало по трубе. На дубовых воротах висел тяжёлый поржавелый замок. При воротах в крепком пристрое сидели тюремные целовальники.

Кривой помахал целовальникам в слюдяное окошечко:

– Выходите, воров привели!

Выкатились сразу трое: ражие, в стрелецких кафтанах, при саблях.

У одного, пока шапку надевал, бренькали ключи на пальцах.

– Губного целовальника ищу, – круто сломав поясницу, Кривой поклонился. – А он меня, – добавил, поднявшись.

– По кой ты ему? – спросил государев служивый, отирая скользкий после пирога рот.

– Убойцу ищут, сказывали. То я, – признался Кривой. – Пусти до сруба.

– Губного целовальника в Съезжей избе спроси, – сказал, цыкая зубом, старший целовальник; на явившихся казаков он глядел спокойно.

– Тюремного старосту тогда покликай.

– И его там найдёшь, – ответил старший.

– Так я в побег пойду, – удивился Кривой. – Ты загибай пока персты, а я расскажу. Попа на Пасху обокрали, слыхал? Взяли чаши хлебные, ставцы, ковши, братины, братинки маленькие, чарчонки, ендовы бражные, ендовки винные, кувшины бражные, кувшины водоносные, корчаги бражные, котлы путные, ступы, толкачи, судна осиновые, короба и лукошки, наполы липовые… – целовальник, скосив глаза, слушал. – Мои руки то содеяли, – Кривой протянул руки ладонями вверх.

Целовальник помоложе вытянул голову, заглядывая в ладони.

Старший усмехнулся, не веря.

– А летось, помнишь, дьяков дом потрошили? Сволокли двоеколку, хомуты, дуги, сёдла с войлоками, с епанчою и с уздами, жернова, косы, сошники, топоры, корыта, арчаки, цепы, лопату, бочку винную, замок самопальный, буравень, турецкую попону… – Кривой снова протянул руки, сам удивлённо разглядывая их. – Я украл, вяжи.

– Эй! – обиженный, раздался крик.

Над собравшеюся толпою, мягко звякнув, взлетели ключи.

Третий целовальник держал за воротник Тутая. Тот и не пытался вырваться.

– Вертай ключи! – прокричал он, тряхнув Тутая.

По-паучьи растопырясь, подброшенные ключи вознеслись снова.

– Улятели! – засмеялись в толпе.

…до се смотревший на всё Степан, сам от себя не ожидая, засвистел.

– Берегись! – надрывно крикнул кто-то.

Толпа раскатилась во все стороны, бабы завизжали.

Тутай, поднырнув обманутому целовальнику под руку, высвободился.

Кто открыл тюремные ворота – и не разглядели.

Сидельцы уже стояли за воротами. Было их четырнадцать человек.

Все – исхудалые, с дикими глазами, без шапок. Одеты – в дерюгу, на ногах – одни онучи.

Не сговариваясь, псами кинулись на целовальников. Ни один и сабли не успел вынуть – всех повалили, оружье отобрали.

Втроём удерживая каждого, приступили раздевать их. Подрали кафтаны. Стянули сапоги и всю одёжку, вплоть до исподних рубах и портов.

Стала стража – нага и безоружна. С кровавыми мордами, сияя задами, убежали в свой пристрой.

…явились, наконец, воронежские стрельцы, четверо, да всё те же ярыжки, двое. Хотели было стабунить высвобожденных сидельцев и загнать в тюрьму обратно.

– Не гоношитесь, детушки мои! – гудел рыжий Куприян, ловя стрельцов в объятия. – Мы ж все тут одинаковы! Чрез одного разбойники! Как и те, что распяты были со Христом!.. Не балуйте, детушки!

…Степан сжимал горячие тюремные ключи.

Апрельское солнце, как размешанная яишня из дюжины яиц, множилось по всему небу. Сырой воздух бился о лоб. В груди пели на все голоса весенние птицы. Душа его охмелела навек.

Подкинул ключи – они звонко рухнули в льдистую лужу.

…через четыре дня миновали Валуйки.

Там, посередь степи, застали, как с московской стороны на украйны посполитные заходит русское войско.

Никогда за всю жизнь казацкую не видали они ничего подобного. В какие бы походы казаки ни сбирались, сколь пушек ни накопили б, сколь бы коней ни собрали б, – всё то было нелепым и малым в сравнении с тем, что явилось их взорам.

Хвост русского воинства терялся за окоёмом. Пыль, пробиваемая то здесь, то там солнцем, стояла недвижимо.

Сверху, заворожённый, застыл беркут.

Из пыльных облак выходили весёлые стрельцы – в оранжевых кафтанах с чёрными петлицами, шапки вишнёвого цвета, зелёные сапоги.

Следом – в кафтанах зелёных. За ними – в багровых. За ними – в голубых…

Мальчик-барабанщик барабанил, никем не понукаемый, ради себя.

Устав считать воинников, Степан глядел на сияющие, движущиеся заросли бердышей – тех бердышей было, как на Дону камыша.

По шесть откормленных лошадей в упряжке – два ездока на них – везли пищальные орудия.

Тем орудиям, казалось, числа нет. Когда б их просто выстроили кругом – объяли б весь Черкасский городок.

Явился вдруг поп, в бежевом подряснике и в рясе с такими широкими рукавами, что мог бы в них спрятать по грешнику. Высокий, как каланча, он часто крестил то ли пыльные облака, то ли стрекочущую на все голоса степь.

Первые пешие полки сменялись конными.

Дворяне шли на ногайских лошадях, на османских лошадях, на своих меринах, обряжены в латы и шишаки, при саблях и пищалях. Дети же боярские были – с луками и с саадаками.

Провезли мимо, как огромную заснувшую птицу, багряную хоругвь с ликом Иисуса.

Проехал на белом премогучем коне длиннобородый, дубовой ширины воевода: в парчовой мурмолке, украшенной запоной из крупного жемчуга, с прикреплённым на ней султанчиком в трепещущих перьях, в кожаных рукавицах, изукрашенных золочёными узорами. Ухват, покрывавший конскую узду, – из шёлковой тесьмы, кованцы – серебряные, лысина и решма – золотые, меж конских ушей – страусовые перья, грива покрыта пряденым серебром, наколенки тоже серебряные, плат на конской спине – бархатный.

За воеводой четыре лошади везли набат – небывалой величины барабан, утверждённый на щите, составленном из цепями скреплённых досок.

Следом прошли рейтары – в железных шишаках, в двуполых латах, при шпагах и мушкетах, у каждого через плечо лосиный банделир с привешенными зарядцами, на шеях – ожерелки.

Пронеслись обочь дороги, обгоняя колонны, донельзя счастливые запорожцы, выглядящие – как букет цветов: разнаряженные, все в новом, панском, – яркие шапки, островерхие шлыки, жупаны, – а выраженье на лицах такое, словно всё русское войско – их, за ними идёт, к ним пришло.

И радость ту желалось разделить – как общую песню.

Уверенно, с прищуренной ленцой, прошли служилые татары – в длиннополых халатах с косым запа́хом, в лисьих, волчьих, бобровых малахаях.

За конными – снова шли пешие: боярские ратники.

Потом возникли обозы, и тянулись так, словно всю Москву решили вывезти к Днепру.

Тащились несчётные шатры.

…боевой снаряд растянулся едва не на час.

Затем – съестные и винные припасы. Несколько сотен клетей с квохчущей, клекочущей, курлыкающей, крякающей птицей. С дюжину возов – одной посуды.

Ревя, проходили стада быков.

…и снова подводы, подводы, подводы, добро, добро, добро.

Казалось: целый свет можно воевать с таким воинством.

Одних дудошников и певчих было с добрую казачью станицу. Литаврщиков – ещё станица. Накрачеев – третья.

За ними, числом в полк, плотников, такой же полк – кузнецов, прочих ремесленников – снова полк.

Преизбыток оружья, удивительное многообразие снаряжения – всё давно должно было б закончиться, но безо всякого промедления из пыли вновь возникали курносные морды очередного русского воинства. Морды чихали, хохотали, подмигивали казакам, – и двигались как на празднество. Виданное ли дело – ляха бить! Любопытство и задор снедали русских воинников.

Шли за великом делом, а заодно – поглядеть, как живут в посполитных краях, какую кашу едят, каких молодух растят, чем изукрашены дома шляхетские. Как одежды их шиты, с чего едят и пьют арендаторы жидовские.

Какими образами увешаны униатские молельни. Много ль золота носят на себе попы их дурной веры.

И какую рыбку ловят в реках, текущих сквозь украйны, и какой зверь обитается в их степях. И какие дерева составляют леса их.

Прогнали баранов столько, сколько никакой ногайский улус, битый казаками, не гонял.

Следом пошёл, в сотни голов, табун лошадей.

Судя по пыльному облаку, клубящемуся у окоёма, – то была ещё и не половина воинства.

Степан вспомнил, как дивился в городе Воронеже на богатства купца Харлама Матвеича. А тут пришла пора догадаться: у русского государя – все те купцы за пазухой. И у него одних купцов тех – с три Донских Войска числом. Пожелает – добром попросит купцов пособить. Восхочет – и силой возьмёт любой товар купецкий.

…снова, счётом в лес, потянулись русские хоругви.

Рёв, и топот, и конское ржанье, и скрипы повозок, и шум человеческих голосов – всё давно уже обратилось в единое будто бы варево, залившее степь.

…Кривой, не слишком щурясь на пыль, строгий, сосредоточенный, обернулся к Разину и коротко, безо всякого выражения, сказал:

– Русь.

Задержал на Разине взгляд. Зрячий глаз его смотрел сухо. Другой же, покрытый плёнкой, словно бы пробил слепоту и видел лучше первого.

– Русь, – ответил Степан.

…пройдя в одном из запорожских полков все посполитные малороссийские украйны наискось до самого Русского воеводства и града Львова, 30 сентября Степан Тимофеев сын Разин, 25 лет от роду, под Солёным городком встретил ангела.

…казаки, конными, пошли атакой на ляшский лагерь.

Грохот стоял такой, будто, ломая стволы и тысячи сучьев, бросился огромный лес крушить великие скалы.

Встречный пушечный и оружейный огонь разносил казаков так, что иной раз конь скакал дальше, имея лишь половину седока, другая же половина разлеталась кровавым киселём.

Угодивший в конскую грудь заряд переворачивал коня и обрушивал животное на всадника, ломая ему сорок костей разом.

Казаки, в неистовстве атаки, теряли, не замечая, свои, срезанные жуткими осколками конечности, и в миг, когда уже надо было наносить первый сабельный удар, – возносилась вверх срезанная до локтя рука.

Другой же долетал к ляхам с огромной, посреди груди, дырою, куда можно было бы просунуть руку.

…несясь сквозь чёрную, сизую, белую гарь, сквозь пороховой смрад, сквозь тугую рыжую пыль, Степан в какой-то миг различил ляшских пушкарей в рукавицах, и, позади них, с криво раскрытыми ртами, иезуитов и ксендзов. Воплями своими они будто пытались сбить катящуюся в бурой пене казачью лавину.

Ядра пролетали то с визгом, то со свистом, то с воем – и на слух Разин сумел бы различить, какое ядро, из какой пушки выплюнуто, – но не сейчас, не сейчас.

Первые всадники уже достигли пушкарей, крутясь на конях, и рубя с невозможною частотой вкруг себя всё живое. Но здесь в брешь меж пушками вылетели ляшские гусары – пики с красными древками и орлиные крылья за спиною.

Голосили, подавая сигналы, трубы гусарской хоругви.

Раздались жуткие удары лобовой сшибки.

Степан увидел, как оказавшийся позади гусара Боба попытался достать его саблей – но лишь срезал крыло, и перья взметнулись вверх.

В тех перьях Степан явственно разглядел небесного посланца.

Ангел запутался в драных повязках, мешавших ему лететь. Бьющиеся вхолостую крылья его выглядели не белыми, а сизыми, грязными. Он был взъерошен и напуган, как овца, оказавшаяся посреди человечьей свары и огня.

Одна нога его была в сандалии, другая же – боса, и, уворачиваясь той ногою от вознесённой сабли, он утерял равновесие – и закрутился, будто угодил в стремительный небесный водоворот.

В тот самый миг пушечным ядром выбило из седла скакавшего немногим впереди Степана казака. Часть его разодранного, разметавшего кишки и оскалившего рёбра туловища с ураганной силой ударила Степана.

Удар тот снёс его с коня, спасая тем самым ему жизнь, – оттого что следующее ядро угодило в морду его вороного, вырвав конскую голову, как свёклу.

…Степан очнулся – и увидел полные кровью и грязью ноздри чужой лошади. Страдальческие глаза животного смотрели с тем выраженьем, словно бы лошадь кричала. Зубы её – среди которых несколько оказалось выбито и сколото – были оскалены.

Степан рванулся, и – без толку.

Оглядевшись, понял, что лежит в глубокой, должно быть, получившейся от разрыва яме.

В яму натекло, как с трёх коней, крови – и сам он был кровав донельзя: будто угодил в болотную жижу.

Лошадиная туша с распущенными во все стороны кишками придавила его до самого пупка.

Поднял руку – с неё густо, пахуче текло.

Другая рука тоже оказалась цела.

…никак не мог найти никакого оружия.

Нащупал ножны – они были пусты: сабля вылетела, когда его сшибло с коня.

Шапки на нём не было. Все волосы свалялись в крови.

…темнело.

Сшибка, завершившись, разлетелась в разные стороны.

Неподалёку, как огромная птица, потерявшая птенца, кричала раненая кобыла.

Было неясно, кто вырвался вперёд, – казаки, иль ляхи, и в чьих тылах он остался. Или ж, как и было до се, лежал он меж своих и чужих.

…ещё раз спробовал выбраться из-под туши – но лишь раскачал тошнотворную свою лужу.

Лапая жижу вкруг себя, снова поискал хоть какое-то оружие.

Еле вытянул пистоль из-за пояса – но колесцо его оказалось сломано, а из дула лило.

Имелся сапожный нож, но до сапога было не дотянуться.

…ухватил что-то позади себя – и потянул за скользящий железный стебель. …то был гусарский, в металлических бородавках, шлем – капалин, с извалявшимся в крови пером на макушке. Степан держал его за нащёчник.

…совсем близко раздались человеческие вскрики.

– Собака!.. – гаркнул обнаружённый ляхом запорожец – и тут же, проткнутый мечом, засипел.

Хапнув воздуха, Степан вдавил тело своё как можно глубже в кровавую жижу, одновременно натягивая на себя гусарский шлем. Больно ткнулся теменем во что-то неразборчивое, густо потекло по ушам и в рот. …оказалось, что полшлема занимала расколотая гусарская голова – должно быть, выстрел угодил ляху в самое лицо или в затылок.

Срыгнув то, что успел хлебнуть, Степан наскоро вытряс волосатые сломки костей с мозговой кашей, и вкрутил голову словно бы в осклизлую чашу.

На глаза натекала чужая кровь.

Он поднял голову на шум – и, ничего не видя, услыхал:

– Жиешь, вачьпане? (Пан, жив? – пол.)

Степан нарочито застонал, спешно отираясь – и благодаря Бога, что в походе, как и многие запорожцы, сбрил бороду.

С русской стороны раздался выстрел.

– Курва! – выругался лях, и спрятался за конский круп. – Естэщь цалы, вачьпане? (Цел, пан? – пол.) – снова окликнул он.

– Живы, нех вас дьябли вэзмом! До мне! (Жив, чёрт вас раздери! Ко мне! – пол.) – прорычал Степан.

Лях высунулся, оглядывая его. В руках у него был мушкет.

– Почёнгний тушэ на щебе, натыхмяст! (Тяни на себя тушу, не медля! – пол.) – яростно велел Степан, гадая, заметил ли уже лях, что на нём нет лат, а вместо них – изварзанный в кровавой грязи кафтан.

Лях исчез, подзывая кого-то:

– До мне, шибко! (Ко мне, скорей! – пол.)

…вскоре лях подполз к туше сбоку. Упираясь в неё окровавленными сапогами, попытался сдвинуть, высвобождая Степана.

Сапоги ляха скользили. Он рычал от натуги.

Второй лях, оставшись с той стороны туши, кряхтя, тянул коня за хвост.

Рывок, другой, – и Степан высвободил ноги. Сразу, проверяя, не поломаны ли они, согнул: из лужи выползли, отекая чёрной жижей, два колена. Не медля, разогнул обратно, – иначе б ляхи приметили его шаровары.

С русской стороны снова раздался выстрел, а затем, прямо над ними, свистнула стрела.

Лях пригнулся, озираясь.

– Подай ми мушкет! (Тяни мне мушкет! – пол.) – шёпотом приказал Разин.

Тот послушно протянул к нему своё оружие.

– Кольбом до мне, дурню! (Прикладом ко мне, дурак! – пол.)

Тот перевернул мушкет, шёпотом предупредив:

– Курек одчионгненты, вачьпане! (Курок взведён, пан! – пол.)

Поймав оружие, Степан чуть выправил мушкет – так, чтоб дуло пришлось в грудь ляху, – и выстрелил.

Второй лях, высунувшись из-за лошади, ошалело глянул на Степана. Догадавшись, что стряслось, вскинул свой мушкет, – но оружие его оказалось разряженным.

Восстав из кровавой лужи, Степан сел. Легко перехватил свой мушкет за дуло – и с размаху ударил второго ляха прикладом по виску.

Тот гакнул, теряя сознание. Тут же получил второй удар, от которого кулём завалился на бок, съехав в конские муди лицом.

…с разных сторон вдруг вспыхнула перестрелка.

Совсем близко закричали по-польски.

«Сейчас порешат мя, Господи», – без трепета догадался Степан.

Потянулся было, чтоб достать у застреленного им ляха саблю, – но его тут же подхватили под локти и поволокли в обратную сторону, петляя меж ям, мёртвых человечьих спин, раскоряченных лошадиных ног…

…задрал голову, пытаясь увидеть, кто его тащит.

То были Боба и Тутай.

Вослед им стреляли огненным боем.

…заметил, как, стоя в полный рост, стремительно выхватывая стрелы, бьёт в ляхов из лука серб Горан.

…поднял глаза, разыскивая старика возле своей ямы.

Никого не было.

– Обманул, дедка? – позвал Степан.

Подождал ответа.

– …сбежал, чёртова борода.

В небе, как вбитый, завиднелся отчётливый месяц.

Овал его лица был знаком Степану.

Он вглядывался в небо с последней человеческой жадностью.

– …мать Михримах? Ты?..

Глава седьмая

I

У Азова, где доходил в плену, Степан был последний раз за год до плененья.

В мае тогда заявились в Черкасск три сотни сечевиков.

Вызванная со своего куреня пятилетним, чудесным, как масляный грибок в рыжей шляпке, Фролкой, суетилась Матрёна, а с ней Мевлюд.

От души потчевали, как было у Разиных заведено, гостюшек, набившихся в разинские два куреня.

Всё как встарь – пьянки, пляски да побаски.

Под утро заснули, где только возможно, – на базу, на сеновалах, на низах, посередь двора на майской земле, положив сёдла под бритые головы.

…день прочь – снова шум: нежданные, нагрянули с большой Руси на воинский промысел люди воронежские, и белгородские, и куряне с ними. Было их в сей раз такое множество, сколь не приходило за раз прежде в Черкасск никогда, – с тысячу.

Голутва била зверя из луков, в пойменных озёрах ловила руками рыбу, – но хлеба и соли им всё одно недоставало.

Войску Донскому прокормить столько наброда было нечем.

Казаки заспорили: ходить в крымские земли государь-милостивец наложил престрогий запрет, до Цареграда идти такой ораве было не на чем, а обратно русь не погонишь.

– …на Азов! – кричали то здесь, то там.

– Нас с три тысячи нынче! Возьмём, да сроем его!

– Круг нужон! Как круг порешит!..

…созвали круг.

…накрыли столы у Дона.

Потчевались кулешом, курятиной, тёплыми хлебами с запечёнными в них яйцами. Запивали квасом.

Нового черкасского попа не было – ушёл со станицей в Москву, – потому молебен прочитал выбранный походным атаманом Наум.

Куприян, стоя в строю, помогал ему одними губами.

Казаков было столько же, сколь в тот великий поход, когда проломили чёртов город, забрав его под казачью руку.

Оттого иные хорохорились: раз и атаманы, и есаулы, и казаки многие те же, что и были тогда, – как не взять того Азова?

Стоя у тверёзого стола, Прошка Жучёнков, в стародавний поход на Азов по малолетству не ходивший, поучал голутву так, будто был там. Слушали его, навострив уши, не дыша.

Другие тянулись к Аляному. Тот наставлял безо всякого намёка на шутейство:

– Куприян-то у нас токмо для вида расстрига – так-то он и есть поп. Мы его завсегда наперёд пускаем. Не то, чтоб без жалости к нему, просто попу нашему и не станется ничё: и капканы, и всякие хитрые ловушки татарские – всё обходит. Ядры мимо него летят, картечи, стрелы… Вы за ним гуськом топочите – и вас минует. Лишь бы не слишком длинный хвост, а то на всех Куприянова чуда не достанет. А так сами всё скоро узрите: идёт, молится, – и сама земля пред ним расступается, как пред Моисеем море.

– …и манна сверху сыпется, – мрачно добавил Иван Разин.

…уходили – конными, а кто на стругах, – когда в гущах верб уже начали распеваться соловьи.

…пока добирались, азовские предместья обезлюдели. Добро успели повыгрести. Должно быть, заранее выглядели азовские караулы приближающуюся беду. Лодки и карбасы татарские ушли в море.

Голодная русь и хохлачи лазили по опустелым саманным домам.

Поломали со зла все глиняные заборы. Перебили цепных собак. Расхватали рыбачьи снасти.

Лазили по брошенной, со свёрнутыми парусами, галере. Похватав там, что возможно, и сняв паруса, – подожгли.

Затрещало на всю округу. Вода бесновато краснела. Неслись в небо искры.

Янычары со стен озирали творимый разор.

Русь, задирая бороды и крестясь, опасливо оглядывала жуткие азовские башни.

Над огромными пушечными жерлами горели фитили.

– На такую, даже если б не палят оттель, забираться боязно, – делились меж собой. – А как палят?.. Да с пушек?..

Обильно виднелись, то сбираясь, то рассыпаясь по стенам, красные янычаровы шапки.

Голутва с надеждой косилась на Куприяна, хоть и не слишком поверив Аляному, а всё не желая упускать расстригу из вида.

Круглоглазого высокого Наума было видно то здесь, то там.

Самый вид его являл убеждённость казачью в том, что порухи им не будет никакой.

…рыскари донесли весть: в двух днях от Азова кочуют ногаи – улус в две тысячи кибиток, богатый.

Наум с есаулами порешили: оставить под стенами Азова казачью сотню и всю тысячу наброда с руських украин.

Конным же – идти за ногаями.

При пересчёте конных всё одно оказалось меньше, чем улусных ногаев, но про такое казаки и не думали никогда.

…в оставшейся при азовских стенах сотне был Аляной.

Сидел у костра, поставив босые ноги едва ли не в огонь; глядел, как сбираются братья Разины.

Неспешно напутствовал:

– Жениться надумал, детушки… Как гляну на Иванову Фроську – мочи нет: скучаю по жёнке… Везите мне ясырку, братики-атаманы!.. Всю в рублях московских и в монистах… Чтоб, ежели убегает, гремела, а то сослепу не поймаю…

У Аляного, несмотря на годы, по-прежнему весело трепетали светлые ресницы: лишь так и возможно было угадать, что он потешается.

– Однако ж челом бью вам, детушки… – говорил Аляной. – Сам не решуся, а вы смогёте… Отрежьте ей, как сюда пойдёте, язык. Вань? Аль хоть ты, Стёп. Жёнка нужна, но – бессловесна.

От близкого огня лоб Аляного лоснился. Он подкидывал рубленый сухостой, готовясь творить ушицу.

– Если ласкова ко мне – шипеть станет, – продолжал, всё так же суровясь лицом, Аляной. – Если голодно – мычать. Мне того и достанет. А?.. Эх. Аку-у-уля…

Шумел сбор, ржали кони. Раздавался – отовсюду слышимый – густой голос атамана Наума.

День стоял синий-синий. Воздух был мягкий-мягкий.

Голутва таскала бредни по камышам и крикливо материлась.

…возвращались спустя четыре дня.

Вечерело уже, когда завидели азовские стены.

Словно лохмотья пепла, кружили, крича, несчётные птицы над казачьим станом.

На стану не горело ни одного огня.

Дозорцы, высланные разведать, вернулись намётом.

Сказали: беда.

…потянуло ветром.

Из-под азовских стен наползал сытый смертячий дух.

…ещё подходя, расслышали тишайший благостный звон.

Сквозь звон тот, будто бы из-под земли, пробивался слабый, стенающий плач.

…подошли ближе.

Показалось: пока их не было, здесь успели высадить преогромный невиданный сад.

…берег – до самых предместий – был сплошь уставлен колами.

Того частокола хватило б Черкасск обнести.

На каждом колу сидело по страдальцу.

Всех казнённых – мужиков с московских украйн, хохлачей, донцев – обвешали азовские люди колокольцами и монистами. Кому на шею, кому на руку, кому на срамные места.

От всякого порыва ветра, и от шевеленья умирающих, – тёк подлый, насмешливый звон.

Вдруг с азовских стен, как при подходе посольских или иных дорогих гостей, завопили трубы, загрохотали барабаны, затрещали трещотки, загудели литавры…

Хамливо сплюнула ядро пушка.

Поползли вверх османские знамёна.

– Алла! – заорали на стенах и башнях, на крышах и минаретах. – Алла-а-а-а!..

Клекоча и вскаркивая, полетели обожравшиеся птицы с жуткого сада.

…вопль и грохот на стенах смолк разом, как оборвали.

Тут же снова, только ещё жутче, стали слышимы стенанья раздираемых колами.

– Заберите нас, братыньки! – крикнул кто-то с кола.

Тут же крик тот перешёл в болезненный, стервенеющий, многогласый ор.

Будто весь сад ожил и возопил.

…на самой ближней азовской башне вспыхнули многие факелы.

Янычарский ага, держа на вытянутой руке за волосы, вынес – так, чтоб разглядели снизу, – отрубленную голову.

– То Пашка! Чесночихин! – угадал кто-то.

– Алла-а-а!.. – снова завыл Азов всеми живыми голосами и каждым камнем своим.

…всё было ясным, как свет Господень.

Янычары, угадав со стен, что войско, оставленное у Азова, – к брани непригодно, на вылазке скоро смяли оставленную голутву.

Мужики, дрогнув, побежали.

Казачья сотня на том бою полегла вся.

Пехом спасавшихся, прятавшихся в камышах, да в травах, да в оврагах, – скоро повыловили. На арканах тащили обратно.

…у берега азовские люди уже острили сияющие колы.

…труд казачий в ту ночь был кромешный, пахучий.

Окутанные смрадом, в малиновых потёках заходящего солнца, а потом и в ночи, в свете многих костров, со слипшимися от крови и слизи руками, казаки валили, пилили, рубили сад.

Обрезали чёртовы колокольца, так и продолжавшие звенеть.

Всё то время со стен азовских надрывно ревели и верещали азовские люди – и жёнки, и чада, и старики, – собравшиеся всем городом.

…но все те часы, отовсюду, куда бы ни шёл Степан, слышал он перекрикивавший весь осатанелый ор, страшный голос Куприяна:

– Воткнул на вертел, ягнока своего! Хочу кричать, как ласточка до Тебя, а блею бараном!..

Задохнувшись, Куприян совсем ненадолго умолкал, но, тут же, надсадный, взвивался голос его снова:

– Пред ликом твоим, Господи, ходил верно! Узришь ли слёзы мои теперь?.. Разве ж я тебе яблоня? Куда ты усадил меня на сук? Разве ж я в огород к Тебе залез, что так постыдно распят! Не вдоль, а внутрь!.. Разве ж то я выслужил, чтоб бубенцом на уде звенеть Тебе?..

Захлебнувшись, Куприян откашливался. Бормоча неразборчиво, ныл. Вдруг снова кричал неистово:

– Кто ж там на стенах хохочет, Господи? Чего ж ты не плюнешь огнем в их пасти? Чего ж души их не спепелишь? Оттого, что по грехам нашим тот Азов? А?..

Кол Куприяна начали рубить.

– Так сказал бы!.. С каких азов… учить нам про Азов Твой! – рыдал Куприян. – Сказал бы на ухо! Пока я приподнят! К тебе!.. Пока я меж мёртвым… и меж живым… воткнут в землю, как черенок!.. Сказал бы, а я бы шепнул всем им! Деточкам!.. Маловерам…

…расстригу на расстеленном, в бурых пятнах, обрезке галерного паруса потащили к стругу.

– Матушке моей в Ряжске… – просил он, – …матушке моей… скажите ей, что… что помер пристойно… Матушка!.. То – не я!..

…к утру в том вырубленном саду едва возможно было ходить: увязали, чавкая, едва не по колено в кровавой, навозной топи.

Истекающее воинство загрузили в струги.

Край неба набух. Солнце, ожирнев малиновым светом, будто разогретое варенье, пучилось, закипая.

…шли, не оглядываясь, против течения, оставляя азовские башни, каланчи, минареты.

За стенами города мерно ударяли в огромный барабан.

Утренний пар мешался с утробным.

Из покалеченных непрестанно текло.

С каждого струга плескали за борт густую, будто перемешанную с глиной, жижу.

За стругами тянулись утренние, серебрящиеся рыбьи косяки.

Многие из покалеченных ещё были живы. Как рыбы, раскрывали рты. Им ослабоняли боль.

…молодой черкас, видя, что творится подле него, громко заголосил:

– Не губите, православные! Выживу! Христом Богом клянуся! Помилуйте, родимцы!..

У него подтекало сразу и меж голых, кровавых ног, и сквозь хлюпающую бочину. И сквозь красные зубы плескало тоже.

Сидевший подле него Серёга Кривой шепнул:

– Утишься, малой, утишься… – и мягко, как в творог, зарезал его в самое сердце.

Отмучившийся Куприян оловянно глядел в чистые облака.

Над его ссохшейся, вздыбившейся красной бородой кружила стрекоза.

…Аляного среди сгибших не нашли.

II

Один и тот же сон изводил его теперь по несколько раз на дню, и в ночи тоже.

Едва, сморённый гладом, жаждой, непреходящим ознобом, забывался, – видел голубя.

Во сне было ясно: голубя прислал Иван. И всё донское казачество, низовое и верховое, и все други его, побратимы, односумы – знали про ту птицу.

Возвратному сизому голубю было порученье разыскать Степана.

Он кружил над Азовом, видя красные шапки янычар, сонных греков у кофеен, коз в овраге, табун лошадей, который гнали ногаи на рынок, змей в садах.

Высмотрел каждого невольника на базаре. Летал ко храму Иоанна Предтечи, и долго сидел на его крестах. Был у причала, оглядев бусы, ладьи, каторги.

Покормился со столов гаремных наложниц, и, погнанный их злой калфой, устремился на крик муэдзина к башне минарета.

Па том пути, узрел, наконец, тюрьму.

Сделал дюжину кругов.

Опознал и Дамата, и Абидку, и раскоряченного эмина.

Не по-голубиному, а по-беркутиному пал в яму. Уселся Степану на ладонь.

Щекотал клювом иссохшие губы. Гуркал, будто кот, успокаивая.

Клюв его казался мягким, глиняным, как у игрушки.

Степан вглядывался в мягкие зёрнышки голубиных глаз. Свободной рукою обшаривал себя: нужна была крепкая нитка, чтоб привязать к голубиному коготку. Увидев ту, на три узелка завязанную нитку, Иван должен был обо всём догадаться.

Тогда бы он вышел на круг, и рассказал казакам про брата.

Но всякая нитка, что тянул из рубахи Степан, тут же рвалась, рассыпаясь.

Только и оставался, что неразрываемый конопляный гайтан с нательным крестом на нём.

Иван сразу бы тот крестик разгадал.

Да как же он – без креста, да в яме остался бы?

…так Степан и держал в одной руке гайтан, на другой ладони – голубя, выспрашивая неведомо у кого совета, как быть.

…вдруг к яме набегала стража, и голубь стремительно, коснувшись крылом Степановой щеки, взлетал, увиливая от рук, и сабель, и нагаек.

Висел, выгадывая, как быть, над ямой.

Налетевший с московской стороны ветер сносил его к морю.

Голубю ж надо было поспеть в обратную сторону, чтоб донести Ивану весть.

Он часто бил крыльями, а справиться с ветром не мог.

Степан неотрывно глядел вверх, тоскуя.

Стража, напротив, кричала и ликовала, оттого что знала наперёд: если голубя снесёт далеко в море, к берегу ему не вернуться.

…а тут вдруг, в который раз виденный сон взял – и продлился.

Голубь, приняв резко вниз, прорвался сквозь ветер, и пошёл стрелой к Черкасскому городку, словно отыскал меж бешеных порывов мёртвый воздушный рубец – безветренную ложбинку.

И вот уже, видел Степан, голубь сидит у Иванова куреня, торкая клювом в оконце.

Голубиный стук слышен звонко, оттого что Фроська, как боярыня, вставила в окно малое стёклышко.

Тихо, чтоб не спугнуть голубя, Иван открывает окно…

…на Степана посыпалась земля.

Опустив над ямой факел, невидимый за трепещущим пламенем стражник вглядывался в лежащего на дне исхудалого человека с мёртвыми змеями в ногах.

…очнувшийся Степан заполошно пытался понять: вызнал ли подошедший к яме про голубя?.. или нет?..

Ткнуло остриём под самое ребро горькое осознанье.

Не было никакого голубя.

Никто сюда не придёт.

Чужая и бесконечно одинокая ночь вокруг.

…пред взором возник Спас.

Необъятного, как море, разглядеть Его было нельзя. Но всё, что мог охватить взор – во всей огромности и во всякой малости, – было Спасом.

– Как ты жил? – спросил Спас из тьмы, где свет был – только Он.

– Казаком рождённый, Господи Христе, жил казаком, – ответил.

…снова посыпало на голову.

Разлепил веки.

Дневной воздух тошнотворно струился, будто сквозь него шли незримые рыбы.

– Ярын саип хайтып келеджек (Завтра вернётся хозяин. – тат.), – сказал Абидка.

Пожевав губами белёсые усы, добавил:

– Бир кунь даан геберме, яша. (Не сдохни ещё день. – тат.)

III

…в Прокопия-жнеца день заехали, в самую жару, Тутай и Прошка Жучёнков. Не слезая с коней, крикнули Степана.

– Иван ждёт! – голосил Жучёнков.

– Что стряслось? – спросил, выйдя на балясник, Степан.

– За Аляного вести! – крикнул Жучёнков, радостно скалясь.

В курене Кривой и Фролка Минаев, разобрав пищаль с погнутым дулом, сидя на полу, чистили её и решали, как выправить.

– С тобой, Стёп? – окликнул Кривой из горницы.

– Да сидите, куда, – заглянув с балясника в окно, ответил Степан.

Фроська, выйдя с база, смотрела на Жучёнкова. Ей хотелось разузнать, где Иван. Крепкой, задубелой ступнёй сбила овода с лодыжки.

Усевшись на крыльцо, Степан натягивал червчатые, с узором на голенище, сапоги.

– Мевлюдка! Коня! – крикнул.

Поднявшись из ледника, Мевлюд, не здороваясь с Прошкой и Тутаем, косолапо пошёл до конюшни.

Тутай проводил неспешного Мевлюда тяжёлым взглядом.

По голосу Степан расслышал, что Прошка крепко хмелён.

На пароме Прошку увёл в самый угол его тесть Ермолай Кочнев.

Властно выговаривал Прошке в самое ухо.

Прошка слушал, таращась на воду бестолковыми своими, навыкате, глазами и отирая с усов пот.

Пьяно, с подвизгиванием, захохотал.

Тутай, облизывая быстрым языком ссохшиеся губы, пояснял Степану:

– Иван утрось пошёл, ты ведаешь, на Окупной яр. По пути встретил ляшского купца. Тот похвалился: есть-де у него верное известье за наших пленённых при Азове. Одного пленённого, сказывал лях, звать Василий, а по описанью – Аляной. Сказывал, всё откроет: и где разыскать Аляного, и у кого выкупить. Да в Черкасск лях ехать не желает… Пужается, что углядят его, запомнят. Иван ляшскую речь знает плоше тебя, потому велел позвать спешно. Клянчит лях непомерную плату за свои слова.

– Сколь?

– Полста рублей… Иван сказывал: даст, сколь просит, да желает всё выспросить накрепко, чтоб без путаницы.

Дон на жаре золотился, тёк мёдом.

Вода была полна солнцем до самого дна.

– …поит его вином, пока дожидают тебя, – добавил Тутай.

Сойдя с парома, поскакали вдоль реки.

Степан заранее знал, где Иван мог бы их дожидаться, но ушедший вперёд Тутай, пришпорив каштанового своего коня, миновал то место.

Прошка, отстав, проблевался, не слезая с лошади.

Степан, осадив рыжего коня своего, в раздражении оглянулся на подъезжающего, потного Прошку.

Тот кривил мятую, всё ещё хмельную улыбку.

– Чего дуркуешь, Прошка? – крикнул Степан. – Где брат мой?

Прошка всё улыбался, будто не слыша.

– Да вон в овражке! – крикнул, обходя Степана.

…у оврага, саженях в ста от них, спокойный, дожидался Тутай.

– Сказывали ж, на реке стоят! – нагоняя Прошку, досадовал Степан.

– Да вон же! – повторил, вглядываясь, Прошка.

Оба пошли шагом.

– Ты не знаешь, что ли, где? – спросил Степан.

– …откель, Стёп! – признался Прошка. – Меня Тутайка из кабака выманил, Иван-де зазвал нас с тобой…

Степан, проехав дальше Тутая, привстал в седле, оглядывая душную округу.

…томились на жаре красные маки, сиреневые, жёлтые, белые ирисы, свисали печальные головки фиолетового русского рябчика…

Солнце давило в самый лоб.

Пересидевший на листе кузнечик хотел прыгнуть – и, показалось, так и рассы́пался в круто пышащей жаре.

…когда Степан оглянулся, Тутай с вытянутой руки целил из пистоля Прошке в затылок.

– Прон! – крикнул Степан.

Крик его совпал с выстрелом.

Из Прошкиного лба на лошадиную голову плюнули густые мозги.

…неведомым чутьём постигнув, что летит уже аркан, Степан, как косою срезанный, завалился вбок.

Уйдя от аркана, тут же, с пистолем и нагайкой в одной руке, саблей – в другой, распрямился.

…с той стороны, куда держали путь, – неслись конные ногаи, трое.

Степан выстрелил в самого ближнего.

Гикнул, разворачивая коня, одновременно слыша рассекающий воздух стрелиный свист.

В рыжую шею, одна за другой, вонзились три стрелы разом.

Конь заржал, и его сразу же, будто сильнейшим дуновеньем ветра, потянуло набок.

С другой стороны неслись ещё трое конных ногаев – скуластые их лица приближались, как летящие камни.

Степан вдарил коня пятками. Он достал бы саблей самого первого, по-детски скривившего красное лицо, – но раненый конь его уже заваливался на колени.

Оказавшиеся вкруг Степана ногаи долбили обухами топориков по нему, как по мёрзлому мясу: по рукам, по груди, по спине, по голове, по ногам…

Кровь летела с него не брызгами, а сколками – будто били не по человеку, а по камню.

Мелькнула оскаленная рожа Тутая, отгонявшего ногаев.

…последнее: над головою – а показалось, что прямо в ухо, – раздался выстрел.

Дальше звук натянулся, как струна, становясь всё тоньше, тоньше, тоньше, обращаясь в нитку…

Чрез ту нитку шёл последний свет.

Потом она, сточившись до комариного жала, лопнула.

IV

– Йиланы устюнден алып атсын (Пусть сбросит гадюку. – тат.), – сказал Дамат, стоя поодаль ямы, чтоб ветром сносило скорбный запах.

– Йиланы ат! (Сбрось змею! – тат.) – крикнул, наклонившись к Степану, Абидка.

Гадюка грелась у него на животе.

Степан свёл твёрдые, как лопаты, чёрные ладони под гадюкой – и бережно перенёс её на землю.

– Тур, кяфир! (Вставай, неверный! – тат.) – велел Абидка.

Ни одна жилка в нём не желала слушаться.

Чертыхаясь, встал на колени.

Не двигаясь, набирался духа.

С ямы натужно потянули деревянный настил. Стало светлее.

Над его головой показались рога деревянной, грубо сколоченной лестницы. Бережно спущенная, лестница ткнулась в землю подле него.

Подойдя к яме, Дамат навис полосатой чалмой.

…наконец, Степан догадался: его ждут.

Упёрся в перекладину лестницы ладонями. С трудом приподнялся.

Постоял, уткнувшись в лестницу лбом. Ноги тряслись.

Встал голой пяткой в первую перекладину.

Скрючил, цепляясь, пальцы рук – на каждом лопнула грязная корка.

Потянул себя.

Постоял, отдыхая.

Снова потянул.

Пред глазами явились пыльные, слишком яркие сапоги стражи – жёлтые, зелёные, красные.

…выбрался наверх.

Стоял, как на горе, щурился.

Молдаванин раскрывал ворота.

На улице возле ворот, не заезжая во двор, скучали пятеро конных янычар.

Возле фонтана переступал передними ногами и размахивал хвостом запряжённый в повозку осёл.

Из каменного здания с галереями, стуча о ступени посохами, спускался хмурый эмин.

Дамат несильно ткнул Степана в плечо двумя пальцами.

Заскрипела под босыми ногами палая листва.

Чёрная собака, посаженная на цепь, лежала у конуры, отвернувшись к стене.

Абидка шёл вослед за Степаном.

Дамат, отставши, одною рукой вернул на место настил зиндана.

К боковой перекладине повозки крепилась цепь с закреплённым на ней ржавым ошейником.

– Кеттик, дигер иманлы (Поехали, неверный. – тат.), – сказал Абид, и вдруг подмигнул Степану.

Усевшись возницей, Абид легко щёлкнул осла вожжами.

Повозка тронулась.

Не удержавшись, Степан завалился на прелое сено, расслышав его чудесный запах.

Завыла привратная собака, словно её обокрали.

Стража потянула, закрывая, ворота.

Степан успел в последний раз увидеть фонтан и одиноко стоящего посреди двора эмина в зелёной, отороченной мехом фередже.

На уезжавшую повозку эмин не смотрел.

Степан перевернулся на спину.

…наплывали ивовые ветви, стебли дикого винограда, слёзы.

…повозка, грохоча, прокатила по опущенному помосту, висевшему на огромных железных цепях.

Степан поднялся, усаживаясь.

Держась за бока повозки, озирал башни покидаемого Азова.

С каждой минутой вид открывался всё шире и просторней.

В правой стороне, угадал Степан, они сидели с казаками в туре.

За пожжёнными камышами купались с Иваном.

У башни слева янычарский ага поднял за волосы голову Павла Чесночихина.

Растоптанной тропкой волочили Куприяна к стругу.

Как неотвязный паломник, он исходил здесь всё.

Был, помимо воли, допущен на моленье и пост.

…миновав предместья, двинулись по дороге к Окупному яру.

– Господи Спасе мой… – сказал Степан. – Святый мой.

Приметил по дрогнувшему плечу, что Абид расслышал.

На развилке, где дорога уходила на яр, они повернули к воде.

Издали были видны многие воинские люди: конные ногаи в коротких штанах из овчины, обшитых снизу кожей, в бешметах нараспашку, в кожаных чувяках, янычары – конные и пешие – в красных кереях.

За камышовой порослью показался, весь в пёстрой ряби, Дон.

У самого берега виднелся казачий стружок.

Посреди стружка в лазоревом зипуне, с двумя пистолями за кушаком, стоял брат Иван.

Абид, цокая, разворачивал повозку задом к Дону.

Иван, чуть дрогнув, узнал в полуголом, худом, с грязной бородой и всклокоченными волосами сиромахе – брата.

Степан сжимал в кулаке нагрудный крестик.

Одними губами произнёс:

– Се я, брат.

Раскрыл кулак и поцеловал тёплую медь Спасителя.

У сопца сидел Серёга Кривой, глядя на другой берег.

Поднявшись, помахал кому-то шапкой и трижды коротко свистнул.

С того берега тут же отчалила и резво пошла изукрашенная азовская ладья.

– Эвине гит, казак (Иди домой, казак. – тат.), – сказал Абидка, не оборачиваясь.

Степан, коснувшись ступнями травы, спустил на землю лёгкое тело своё.

Пошёл, ни на кого не глядя, к стругу. Земля качалась, будто вода.

Черноярец и Трухметов, встречая его, подхватили под локти.

Помогли взойти в струг, устеленный медвежьими шкурами.

Степан уселся, вытянув распухшие, страшные, как коренья, ноги.

Черноярец и Трухметов толкнули стружок.

Они отчалили и заскользили прочь.

В богатой, шедшей им навстречу ладье сидел турский старик с прямым лицом и большими, как у лося, глазами. Осанка его была величественна.

Из-под белой ермолки-такке на плечи ниспадали белые волосы.

Серая, в белых седых клоках борода его косматилась.

…Иван не спрашивал ни о чём.

Все молчали.

Степан, не шевелясь, смотрел вдаль, видя несчётные облака, синь, степь.

…спустя час пристали к берегу.

Скинул тряпьё своё.

Распахнув руки, вошёл, нагой, в Дон.

…принесли мочало, щёлок в лужёном медном сосуде.

Долго, без пощад, тёр себя. Прах ссыпался кусками, как с глиняной стены. Остро торчали кости.

Отирался потом большим, со взрослого казака, рушником.

Иван остриг ему волосы, бороду. Крепко протёр голову водкой.

Подал новое платье: порты, рубаху, шерстяные чулки, чирики.

Одевшись, Степан повернулся к брату.

Обнял его.

Обнял Ивана Черноярца. Обнял Серёгу Кривого. Обнял Нимку Трухметова. Обнял Фрола Минаева. Обнял серба Горана.

Ему поднесли чашу вина.

Пригубив, тут же заслышал в себе шум: так шумела степь, отзываясь на первый порыв зачинающегося дождя.

Съел варёное яйцо, облизывая с губ жёлтые крохи. Отломил с ноготок лепёшки.

Больше ничего не желал теперь.

…позапрошлое возвращалось к нему с каждым взмахом вёсел, и сам он возвращался к себе.

Длинные тени верб, дрожавшие на воде.

Коричневые махры черкасских камышей.

Вдруг донёсшийся колокольный звон, звавший к вечере.

…сойдя со струга, Степан стал на колени, перекрестился и поцеловал свою землю.

Поднявшись, произнёс:

– Степан, сын Тимофеев, Войска Донского казак вернулся с азовской неволи. Веры Христовой не предал, дел войсковых в полону – не раскрыл, в том слову верен.

V

Ночью под моргающей лампадкой сидели с Иваном в старом разинском курене.

Стол был уставлен блюдами с остывшей томлёной бараниной и щербой-варениной.

Степан помалу жевал квашеную капустку, щипал каравай.

Он будто пребывал под водою и видел лампадку, как звезду со дна.

Иван вглядывался в Степаново лицо.

Обменявшись несколькими словами, они надолго умолкали.

Молчание не тяготило их, как не тяготит зверей и рыб.

– Тутай тебя предал, – сказал Иван совсем тихо.

– Привёл ногайских людей, по сговору, – ответил Степан.

– Помнишь, Тутая не было две седмицы? Накануне, как полонили тебя. Сказывал тогда, что ходил на Царицын. Ни в одном казачьем городке не видали его. Вниз ходил, к ногаям, к Алсын-мирзе, – сказал Иван.

Степан бережно отжимал зубами капустный лепесток. Тихо пьянился той капусткой.

– Где мирза ныне? – спросил.

– Алсын в Таврию откочевал, – сказал Иван. – А Тутая в Азове видали. На площади, когда казнь была. И на ясырь-базаре, где тебя торговали…

Степан дрогнул губой: эх, Тутай, иудины очи твои – любоваться приходил.

– …сказывали, тебя за колдуна там посчитали, в чепях держали? – спросил, погодя, Иван.

Из красного угла смотрела Богоматерь.

Степан покачал головой: люди, люди.

– Сказывали, на ясырь-базаре тобой торговать не смогли. На галеры брать – и то испужались: прочь бегли, как от нечистого.

Степан молча мял хлебный катушек.

– Лгут?

– Одиннадцать дён водили на базар, – сказал Степан. – То в пасть заглядывали, то в ухо, то в ноздрю, то ещё куда… Худой раб оказался, нравный.

Степан отвечал словно бы из сна, который глядел внутри себя – и сразу же пересказывал, что увидел.

– Сказывали, ты, в темнице сидючи, ухи порвал, глаза повыдавил двум лиходеям? – спросил Иван.

– И то врут… Сами передрались из-за жидовских денег.

– И по два уха друг другу оторвали? И во рты друг другу монет напихали?

– Про то не ведаю, брат.

Степан поймал на груди крестик.

– Сказывали, собрались тебя бить палками на фалаке, а ты вихорь выкликал. Всех азовских людей по двору разметало, крыши посносило.

Степан разжал пальцы, выпуская на волю потеплевший крест.

– Пошто ж я на том ветру до городка черкасского сам не долетел… – ответил.

– Сказывали, ты мраз вызвал, и посреди теплыни снег в Азове сыпал.

– На кой мне мраз тот? Сам за малым не помёрз с него.

Степан мерно вдыхал и выдыхал, слыша все запахи родного куреня.

Он различал присутствие отца.

…а матери – нет.

– Сказывали, что змей тебе накидали в яму, – а они и жалить тебя не стали…

– Ты ж меня сам встречал, Иван… Стал бы такого жалить?

Братья негромко засмеялись; лампадка замигала им.

Выпили ещё по полчашки.

Иван с удовольствием закусил куском баранины.

– Так что ж со змеями, Стёпка? – переспросил, утирая губы.

– …одна гадючка была, Вань, и та подохла, – просто ответил Степан.

Иван покачал головой, не желая верить.

– Всё, что набрехали тебе, – лжа, брате, – сказал Степан, вздыхая.

Иван тряхнул головой:

– Никому не сказывай, что лжа!

Помолчав, добавил, прищуриваясь на брата одним глазом:

– От Аляного, что ль, такому выучился? Приврал бы лучче.

Степан, тронув указательным пальцем соль в солонке, донёс несколько белых крупинок и посолил себе язык.

Соль была вкусна.

– Приврут за меня, – сказал.

На зорьке, загасив лучину, Иван поведал брату о делах последних.

Восемь дён тому назад казачьи сыскари тайно привезли в черкасский городок знатного азовского человека. Атаман Наум, ходя по делам посольским в Азов, того человека видел, знал.

– Сказывают, был он азовский кади. А прежде был кади в Кафе. А теперь османским султаном заново в крымски земли направлен… – говорил Иван, неотрывно глядя на Степана. – Про то мне Наум наказал молчать намертво. Что открою тебе в сей час – и ты забудь.

Плечо Ивана тронул сизый заоконный свет.

– Азовский тот человек оказался в Черкасском городке, будто взятый на бою ясырник, – внятно проговаривая каждое слово, рассказывал Иван. – Да только никакой рати меж нами и азовцами в те дни не было.

Сдвинув в сторону чаши и плошки, Иван перегнулся через стол и прошептал:

– Он, Степан, сам себя поставил на мен!.. А Наума нашего подучил, чтоб шёл тот на Обменный яр, и вызвал туда азовских знатных людей – сам поименовал, каких. И Наум сделал так. И на Обменном яре Наум при встрече сказывал, что взяли-де мы на бою в устье азовском их кади, и хотим за него нашего полоняника. А сидит тот полоняник в яме, в азовской тюрьме, и морят его гладом, и он при смерти уже, а имя ему – Степан, сын Тимофеев, прозваньем Разин.

Степан в утреннем свете увидел брата будто наново.

Брови у Ивана всегда были как дёгтем вымазаны, и борода черна – черней, чем у Степана. Но под ухом в Ивановой бороде, различал теперь Степан, явилась седина – и не нитями, как бывает, а клоком. Словно бы сединой – как молоком плеснули.

Иван тоже вглядывался в брата, непонятно чему дивясь.

Сам себя перебил и вдруг признался:

– Вчерась, как увидал тебя, думка была: стариком вернулся брат. Нынче гляжу, в толк не возьму… никак тебя молодильными яблоками кормили? Будто зверь языком вылизал.

…братья не легли.

Как рассвело, забрав Фроську да Фролку, поехали до родителей.

При кладбище появилась, ещё недостроенная, церква Ильи Пророка. Повсюду лежала стружка, отсырев на недавних дождях.

Кладбище подросло, и прихватило себе, как на косьбе, новые рядки.

Меж старых могил прорастали дубки да осинки.

На могильные холмы заползало буйнотравье.

У отца крест снизу доверху был увит синими вьюнками – подсохшими, но цепкими.

Ветер туго шумел в древесных кронах, а внизу было тихо.

Фроська повыдирала травку на могиле Тимофея Исаевича. Тряпкой собрала с креста паутину.

Оставив братьев, пошла проведать своего батюшку Трифона.

Иван, дождавшись, пока жёнка отойдёт подале, сказал:

– Бать, Степан возвернулся!

Фролка перебегал меж соседних могил. Спрятавшись, затихал в кустарнике.

Степан присел на корточки, положив ладонь на отцовский холм. Не слышал ни холода, ни тепла.

– …а что там за сорока нанесла с Азова вестей за меня? – спросил, не поднимая глаз, у брата, продолжая ночной разговор.

…и сразу будто почувствовал: отец слушает.

– А Стеван, серпский человек, – готовно ответил Иван. – Мучал живот с тобой в темнице. Ты ж его, сказывал, и вызволил.

– Так и остался он в Азове? – спросил, гладя могилу, Степан.

– На Окупном яру с ним перекинулись словом. За день до того, как тебя вернули. Наряжен пристойно. Должно, прижился там.

…вылетел откуда-то ошалелый Фролка.

– Цыть! – прикрикнул Иван. – Ну-ка, подь сюдой.

Тот подбежал, став с другой стороны могилы.

– Бей челом деду, – велел Иван.

Фрол, крестясь, начал класть старательные поклоны, сгибаясь ровно вдвое.

…когда братья пришли к матери – Фроська была уже там. Помнила, где похоронена туркиня Михримах, и за ней присматривала тоже.

VI

Через день заявились на Окупной яр.

В былые времена, Степан помнил, съезжались тут нечасто, по предварительному уговору. Меняли свой ясырь на их полон.

Разъезжались в неутолённой ненависти.

До следующего мена тропки на яру успевали порасти или потеряться в снегах.

С той поры – поменялось.

Жиды азовские, получив соизволенье бея, поставили на Окупном яру караван-сарай в форме буквицы «нашь», чтоб гяуры не смешивались с правоверными.

В русской стороне вечно дожидались гости московские и посполитные: купцы, посадские, иной раз дворянского либо шляхетского сословия, и стрелецкие матери, и жёнки, и других приборных людей родня, искавшая здесь своих запропавших, уведённых ордой.

Случалось, бывали абхазы, болгаре, вайнахи, греки, калмыки, молдаване, сербы…

Расторопные татарчата бегали за мзду в Азов – разузнать, есть ли названный полоняник; а случалось, и не искали никого – отойдя совсем недалеко, спускались к Дону, играли там в кости, удили рыбу, а вернувшись, врали напропалую, чтоб выманить дирхем, а то и алтын.

Сдавали добытое жиду. Тот делился в Азове с беем.

Казаки учили оказавшихся тут людей с Русии не доверять никому.

Сами ж, верша мен, на обман не шли, считая то грехом.

Когда ж московского царства жиды пожелали тут обустроить свой встречный азовскому оборот – согнали их.

Степан с Иваном, Кривой и Черноярец заняли самый большой стол. Крикнули себе пива, бараньих рёбер, сушёного гороха.

Сидевшие за другими столами попритихли. Русские купцы искоса поглядывали на прибывших. Матери и жёнки затаились надеждой: вдруг явившиеся молодцы чем да помогут.

Степан, завидев жида в заострённой войлочной шапке, махнул рукой: надобе побеседовать.

…говорили по-русски, в холодном, при харчевне, пристрое.

Жид был длиннолицый, с бородой во всю грудь; посреди густого чёрного волоса – красные, навыворот, губы. Брови при разговоре непрестанно шевелились. Глаза сияли, как чёрные жуки.

Выслушав, жид постучал палкой в деревянную стену.

Зашёл молодой, в чекмене и тюбетейке, татарин.

Степан ещё раз повторил на татарском, кого ищет.

Татарин, подняв глаза к потолку, недвижимо выслушал.

Коротко сторговались. Просили дорого; Степан согласился на их цену.

– Онын янанда оглу вар эди. Тап ону. Бу ерде не хадар керек беклерим (С ней, говорю, мальчишка, сын. Найди его. Ждать буду тут, сколь надо. – тат.), – сказал татарину.

Тот, шмыгнув, вышел до коновязи.

Степан вернулся за стол.

Выпил немного пива. Есть не хотел.

Руки его стали горячи. Посреди лба толкалась больная жила.

Две жёнки московские, с почерневшими лицами, обесстыдев в беде своей, подошли, кланяясь:

– Милостивцы, казаки-атаманы, за-ради Христа, дозвольте слово молвить…

…татарин возвратился через три часа.

Сказал, что полонянку, за которую просил Степан, купил купец из Кафы. Мальчишку её забрали тож, и продали другому торговцу в Стамбул.

VII

С утра выходил – и подолгу, пока весь не покрывался щедрым по́том, играл, меняя руки, саблей.

Фролка таскал хворостины. Накрепко утыкал ими землю и отбегал, будто те сразу оживали.

Глядел, вращая круглыми глазами, как Степан, взяв вторую саблю, кошачьим шагом приближается к хворостинам.

Миг – и те сабли обращались в сияющих рыб, в стремительных птиц, вовсе растворялись. Брызги летели со Степанова тела, а хворостины мелко, неуловимо шинковались, пока, срез за срезом, не оставались в два вершка длиною.

И вот уже сабли возвращали себе вес, тяжесть, зримость…

…здесь же, во дворе, Степан пил молоко из ледника, мельком гладя добротно отяжелевшей после сабельных танцев рукою Фролкину золотую голову.

Фролка предлагал, забавно заискивая и торопясь, чтоб не отказали, всякие забавы. Словно Степан тоже обратился в дитя, и Фролке выпала удача обрести товарища, потому что тятька Иван ни во что играть не желал.

Различимая только чаду, легла на чело Степана иная печать.

Беда лишь в том была, что никакую игру Степан никак не мог взять в толк. Долго, как бы издалека, вслушивался во Фролкино щебетанье. Светились голубые его глаза, на ветру будто бы тронутые лёгкими слезами.

…жил как в глухоте. Не раздавленный, а в тихом удивлении.

Смотрел, как ползут очерневшие, обещающие ливень, густые тучи, и при том словно не слышал, как ветер бьётся о плетни, не различал шелеста трав, скрипа мостков.

Будто Якушка в детстве, глядел на кур, пугавшихся настигающей непогоды, второпях стремящихся в сарай. Взнесённые хлёстким порывом, куры залетали в двери, и дверь, вослед им, билась, как живая и обозлённая, о косяк.

Беззвучные, отрясали листву осины.

Немой, рушился дождь. Неслышимый, бился о протоки.

…то была сладостная глухота.

…вдруг пахло с Иванова куреня свежим хлебом, и тёплый дух тот мешался с запахом сырой травы, сырой земли, сырого дерева.

И он дивился осознанию того, что мог теперь вкусить всякой пищи – никто не запретит, не отнимет, не надсмеётся.

…забега́ла Матрёна. Приносила Фролке самых поздних груш и яблок. Обнимала Степана – и чуть дольше, чем возможно, не отпускала, словно с ним прижимала к себе сразу и Тимофея, и всё своё канувшее прошлое.

Начинала не пойми что рассказывать, частя, как частила всегда, и вдруг, оборвав себя на полуслове, плакала.

Мевлюд тогда тянул:

– Прохудила-а-ась, гляди!.. – и предлагал выйти замуж за него, а своего казака бросить.

– Ставь свой курень, иди на круг, да проси! – отвечала, с ещё всхлипывающим задором в голосе, Матрёна, отирая одним сильным движеньем руки слёзы, и уже улыбаясь.

– Курень… На круг… – передразнивал Мевлюд, на татарский ломаный лад выговаривая так и не ставшие для него податливыми слова. – Приданое покажи, я погляжу…

– Стёпушка, – отвлекалась Матрёна, ловя Фролку за руку, а тот норовил вырваться, – …снова заходит дождь, гляди. Зайди хоть под крылец…

…сидел, поливаемый дождём, не отирая лица, и вставал только потому, что из-за него Фролка тоже крутился посреди вернувшегося за ними ливня, и капли, словно бы со звоном, отлетали от Фролкиного, задранного к небу, загорелого покатого лба.

…почти бесцельно бродил по Черкасску, стараясь ни с кем не встречаться.

За три улочки обходил стороной базар. Издалека крестился на церковные купола. Избегал всякого скопленья казаков.

У Дона смотрел на чёрные, старые каюки, которые в зиму пустят на дрова.

…раз кольнуло в сердце: вдруг, сквозь глухоту свою, услышал поющую на реке Устинью.

Поспешил на тот голос, как жеребёнок.

Успел пройти несколько шагов, пока сам же себя не остановил.

Мертва же Устинья.

Она умерла.

…вышел к новой черкасской кузне.

В былые времена одна была на весь Черкасск. Теперь в каждой станице было по кузне.

Сидел подле, зачарованный ударами молота.

Тихо рвал репьи с ног, с рукавов – не заметил, где нацеплял.

Звон затих.

Не здороваясь, рядом присел прогорклый, прокалённый, пропахший огнём кузнец.

Снял дымящиеся рукавицы, бросил к ногам. Пошевелил огромными пальцами.

Из дверей выглянул подмастерье.

Кузнец качнул бородой – тот сразу исчез в кузне. Скоро вынес в руках несколько малых, с половину ладони, якорцов.

Широко бросил наземь.

Упавшие якорцы криво тянули в разные стороны растопыренные, как птичьи лапы, острия. У каждого якорца было по четыре оконечника.

Подмастерье поддел один из якорцов ногою – перевернувшись, якорец всё равно тянул вверх два лапки, ухватившись за землю другими.

Поддел ещё раз. Якорцы, как их ни кидай, ни катай, неизменно топорщились остриями.

Кузнец стукнул тяжёлыми пальцами о колено: хорош, поглядели.

Подмастерье в два, не разгибаясь, замаха собрал все якорцы, унёс в кузню.

– …а мыслю, запамятовал ты, как впервой видались… – сказал кузнец.

Голос был – как ежели б колода заговорила.

Степан даже не попытался забраться в память свою.

– С Васькой, Царство Небесно, Аляным, в степи, на пути с Валуек, споймали нас; шли мы на Дон.

Степан покачал головой: да, было.

– …ещё мужики сидели у огня… – вспомнил.

– Батюшка мой и братенька его. Околели в осаду от голода, – кузнец перекрестился, при том шевелились у него на поднятой к лицу огромной руке только чёрные пальцы. – А я прижился тута.

– Колдуешь, бают, – сказал Степан.

– К чему мне… – сказал кузнец, и тут же добавил: – …казаки ить молят, и способствую, как могу. Приютили ж, нашли жёрдку середь людей. Грех не расплатиться.

Степан глядел поверх черкасских крыш.

Облака лежали ровно, как стога, и подвигались не по одному, а все разом, будто небесный свод был полем, и то поле тянули за верёвку в закат.

Там, где земля сходилась с небом, густая синева чуть дрожала, будто разгорался синий огонь.

– Вот моя те молвь, послухай… – кузнец тоже смотрел пред собою, но видя будто не даль, а лишь самую близь. – Казаком ты жить выучился. Вброд перешёл там, где потонули многие. Наречья человечьи тебе даются, словно во рту твоём рождённые. Всё вокруг по тебе, как по росту. Лететь тебе – в самую вышину. Потому сгодится для тебя всё, что другим не даётся. Тебе ж – дастся, только спроси.

В кузне застучал молоток.

– Господь научит, – сказал, отряхивая полы кафтана, Степан. – …к вечере пойду.

– Поп тебе на то, что задумал, – благословенья не даст! – сказал Степану вослед, не поднимаясь, кузнец.

Степан оглянулся.

Кузнец стянул с головы повязку, отёр ей большое закопчённое лицо.

Волос на голове его рос настойчивый, толстый.

– А я наколдую тебе, атаманушко, дорожку и в ту сторону, и в обратную, – сказал, вставая, кузнец.

Он был большой, много выше Степана. Как сорочье гнездо, торчала его густоволосая, с чёрными ушами голова.

– Пока сидел в яме, всё желал наколдовать себе то лодочку, то чаечку, чтоб унесла… – вспомнил Степан.

– Так и наколдовал же… – сказал кузнец.

…брата Ивана нашёл в конюшне.

Запустив ладонь в кормушку, следил, как овёс сыплется меж пальцев.

– Круг не стану просить, Иван. Сами сотворим. Ещё стережётся мирза, да к весне забудет. Надо б сербу Стевану бросить весточку, чтоб прождал зиму, не ушёл с Азова… Сумеем разыскать того серба, братушка?

VIII

Сотня Ивана Разина, где десятником был брат его Степан, шла по краю крымского селенья, примыкавшего к поросшей можжевельником горе.

Скоро заметили своих – сотню Фёдора Будана, двигавшуюся вдоль горного подножья навстречу.

…видные снизу, не слишком поспешно поднимались по горной тропке те татары, что жили в самых крайних, у горы, домах – и потому успели спастись.

Нагнать их не пытались.

Татарские подростки кидались сверху камнями и грозно кричали. Несколько взрослых татар, вооружённых топорами и вилами, присоединились к ним.

Фрол Минаев, не переставая улыбаться, притаившись в пышной листве смоковницы, натягивал лук.

Кривой сказал:

– Не ссадишь, высоко…

Сорвалась стрела – и самый дерзкий, стоявший на краю обрыва усатый татарин, поймав стрелу в грудь, даже не взмахнув руками, рухнул головой вниз, с треском ломая заросли дубровника.

– Ссажу, – запоздало сказал Фрол.

…татары поспешили вверх по горе.

…был май, было утро.

Казаки оглядывали, жмурясь, плоские крыши татарских домов.

– А глянь, Стёп… – окликнул Минаев Разина.

– А? – спросил Степан.

– Будто не татарское, – сказал Фролка.

– …с украин выходцы… – догадался Степан, оглядывая татарский, с раскрытыми воротами двор, где виднелись стоящие у дома деревянные лавки, сбитые русскими руками. – Всем выжившим хан землю даёт, как шесть лет в полону миновало. Видно, из тех.

Пошли, глядя по сторонам, меж маслин и ореховых деревьев, к тому двору.

– …в обычном татарском дому по три лошади, по три овцы, а тут погляди, какой загон, – подметил Степан.

– Разживаются, глянь-ка… – насмешливо откликнулся Фрол.

Заслышав русскую речь, на крыше поднялся человек. То был безусловный русак в татарской одежде, бритый, как татарин, наголо, безбородый и усатый. Он сжимал в руке снятую шапку.

Поспешно перекрестился и огладил рот, сминая торчащие в стороны усы.

– Здорово, братушки! – сказал; голос дрогнул надеждою.

– Здорово, дядюшка, – откликнулся Фролка. – Кофий пил?

– Не губите, атаманы, – сказал мужик. – Своя ж кровь.

Он шагнул к самому краю крыши.

На нём были буйловые сандалии и слишком тёплые для мая овчинные штаны и овчинная куртка.

– Не то в горы собирался? – спросил Степан.

– Старший сын подпаском, – пояснил мужик.

На плече его была чёрная перевязь. В такой, знал Степан, хранились молитвы Магомету.

– Молишься потихоньку? – спросил.

– Молимся, спаси Христос, – поспешно, не поняв издёвки, соврал побасурманенный мужик. – Посты блюдём.

– Скатывайся сюда, постник, – позвал Степан.

…заскрипели петли.

Выглянула молодая, с открытым лицом баба. В красных шароварах, в чувяках, в накидке.

Степану как жаром пыхнуло в самые глаза: она!

Вослед за матерью выбежал русый мальчишка, встал впереди матери.

…по нему и понял: обманулся.

Не тот мальчишка, что принёс тогда ему лепёшку на ясырном базаре.

Степан сморгнул с горькой обидой, ещё ощущая, как сжалось, не желая разувериться, сердце его.

Снова перевёл взгляд на мать.

Те же широкие скулы и острый подбородок, те же миндалевидные глаза. Тот же яркий лоб, мягкие раскрытые губы, серебристый пушок на щеках. Вся ладная, прилепая, – да другая.

И глаза – не изумрудные, а карие.

Баба, взмахнув широким рукавом, перекрестилась. Толкнула сына. Он тоже начал угловато и торопливо креститься. Осенял себя, пока мать не поймала его за руку.

С крыши спрыгнул отец.

– Сбирайтесь домой на Русь, басурмане… – засмеялся Фролка.

Полон сгоняли к берегу.

Двух непокорных молодок в пёстрых штанах Кривой вёл впереди себя, накрутив на руки жгуче-чёрные косы их.

Ясыря со всеми чадами было семь десятков.

Каждый третий оказался русаком московским или посполитным.

Первый страх у них скоро прошёл.

– Откуда прибились, синеглазые? – спросил Будан, оглядывая русоволосых ясырников.

Один из них был в потасканном стрелецком кафтане.

Многие – с поджившими клеймами на лбах.

– Полтавские! – выкрикнули, будто на базаре.

– Бела Церква!

– С-под Воронежа…

– Луцкие!

– Шацкие!

– Добринские!

– Скопинские!

– Умани выходцы…

– Куряне мы, казачки-атаманы, помилуй Бог!

Слыша резвые голоса односельчан, татарские бабы перестали плакать. Зажимали рты перепуганным детям. Переглядывались, ожидая послабленья.

Казаки обыденно таскали с пограбленных домов барахло и снедь к берегу.

Четверо белобородых стариков – двое из Русии и двое татар, – с позволенья карауливших ясырь казаков вышли из толпы. Кланяясь, подошли к походному атаману Корниле Ходневу.

– …куда ж нам, детушки? – расслышал Степан окающего старика, поведшего за всех речь. – Избы наши на Русии погорели. Чада наши тут выросли. Землицу нам, глядите, дали. А земелька – она вяжет. Сами ж ведаете про то, атаманы.

Фёдор Будан, евший с ладони изюм, сказал без смеха:

– Мы не сеем, не пашем, дедка, аль забыл?

Старик, не нашедшись с ответом, поклонился в ноги и Будану.

Разогнувшись, взмолился, переводя взгляд с Корнилы на Фёдора:

– Позвольте не иттить с вами, православные! Молим всем миром за-ради Христа! На торг вы нас не поведёте – руським людом на Руси не торгуют, слава богу! А иной выгоды с нас и нет вам, милостивцы! Отплатим за животы наши чем велите, казаки-атаманы!

– Дедко, пошто без тюрбана? – ссыпав остатки изюма в большой рот, спросил Будан.

Старик смутился, посмотрел на других, в тюрбанах, стариков. Погладив себе плешивую голову, смолчал.

Ясырная толпа, следя за челобитьем, взволновалась.

– Погодь, не пихай! – кричал на удерживающего его казака ражий русак с подбитой скулой. – Как атаман молвит, так и будет! Гляди, как бы сундук мой не понёс обратно, что награбил!

Другой, с рябым, как перепелиное яйцо, лицом мужик, шало оглядевшись, прокричал:

– А я до хатоньки своей!.. Позволь, атаман, укажи стружок, куда забираться нам… Не хочу даже слухать уговоров их! – он дёрнул за рукав жену, а та, необычайно быстро перебирая руками, собрала и мягко повлекла впереди себя четверых ребятишек, смотревших снизу вверх на казаков, как галчата.

– А и мы! – закричали тут же.

– И я, слава господи, нажился!

В суконном колпаке баба, качнув пышными подбородками, взвизгнула:

– Жила не тужа! Как в рай угодила! Пошто ж мне тут не остаться до́ смерти! Неужто сызнова на сизые ваши хари любоваться!

Её татарский муж, должно быть, не понимая речи, глядел на жёнку ошарашенно. Чада их, такие ж непонятливые к русским словам, тянули мать за татарские штаны, успокаивая.

Заслышав её, многие из русаков повалились на колени, вопя:

– Помилуй, атаман! Христом-Богом молим! Вели оставить нас туточки!

…снова запричитали татарские бабы, заплакали чада.

– Слухай сюда! – крикнул Корнила, перекрыв разом человечий шум и чаячий клёкот. – Кто возжелал остаться, неволить не станем! Кто с нами в Русь, переходи на тот край! – и указал, куда.

…торопясь, начали делиться.

– Окстись, блядина, пришибу! – вдруг заорал тот, которого Степан с Фролкой застали на крыше.

Сгрёб кареглазую жену, потащил на ту сторону, где выбрали оставаться в крымской земле. Нежданно заупрямившись, та звонко выкрикнула:

– Афонька, гэть в казаки!

– Придушу, сучий выблядок! – завопил на него отец.

Не вняв ему, мальчишка перебежал к тем, кто решил возвращаться. Стоя средь них, моляще глядел на Степана.

Степан, не двинувшись с места, велел:

– Отпусти бабу!

Мужик онемел, не понимая, как быть.

Жёнка его стряхнула вмиг ставшие навек чужими руки, и, не оглядываясь, перешла к сыну.

– Попомнишь мя, Алёнка, бесчинница, тварь злосмрадная!.. – вослед кричал ей, затрясшись, муж. – В сладости пожила, о прежнем гноище затосковала! На собачьи блядки побегла, сука косая!..

…казачий караван отплывал в сияющее море. Лишь один струг так и оставался у берега.

Казаки с того струга покуривали, сидя на песке, трубочки.

Бывший за старшего Будан кидал в море голыши.

Полста русаков, по-прежнему окружённые караулом, дожидались, когда их отпустят. Кланялись последним отходящим стругам. Кричали:

– Век не забудем, атаманушко!

– Господь тя возблагодарит!

– Не поминайте лихом, казаки!

…Алёна, сужая глаза, смотрела со струга на крышу их дома, на горы и сады.

Оставленный ей муж, успевший сорвать чёрную перевязь с плеча, поднял её с земли – и, отряхнув, надел снова.

Вдруг про всё догадавшись, Алёна потянула к себе сына, пересаживая так, чтоб оказался спиной к берегу.

Зашептала на ухо:

– Там земелюшка наша, сыночек! Там корешочки твои! Там всё будет иначе.

Пальцы её, прижатые к вискам чада, побелели, но голос не дрожал.

…Иван Черноярец широко перекрестился и зашептал молитву.

– Казаченьки, родненькие, распустите нас, Богородице во славу! – взывал к Будану всё тот же старик, что упрашивал Ходнева оставить их.

– Мы в дорожку вам соберём, чего вы не разыскали забрать! – сулились люди.

Фёдор оглядел человечье стадо набрякшими, невыспанными глазами.

– Просите Господа, чтоб простил вас и принял! – крикнул Будан без угрозы. – Молитеся! Всем святым, коих плюнули!

Многие ещё улыбались, надеясь, что казак строг напоследок, и всё скоро кончится.

Стоявший позади заглавного татарского старика Пахом Олексеев, вынув нож, мягко взрезал ему горло. Стариковские глаза тут же утратили смысл и цвет.

Бабы заверещали, пряча под накидками чад и вжимая их в мягкие свои животы.

Кто-то рванулся, побежал.

Кто-то рухнул на колени, молясь, как и было велено.

Всех резали и рубили, без пощад лишая живота. Побежавших нагоняли, кромсая.

…с полминуты длились истошные крики.

…поначалу было множество голосов.

…потом лишь несколько голосов.

А потом последняя баба взмолилась:

– …возьмите девку себе в забаву, не губи дитятку!

Но и её голос обратился в сип, а потом в тишь.

Всполошённые чайки выглядывали человечий разор на берегу.

IX

Забранные с татарской деревни русские полоняники жили в таборе у Черкасска, под присмотром казачьих караулов.

Степан сам с утра запряг в мажару рыжую лошадку.

На пароме пересёк бурливый, ещё дышащий холодком, тёмный майский Дон.

…возле охраненья, выспрашивая то да сё, стояли старики и вертелись, любопытствуя, малолетки.

Трещали кузнечики. Ветер чесал ковыль.

Кивнув казакам, Степан въехал, не спеша, в табор: две дюжины шалашей вдоль раскатанной дорожки.

В чалмах никто уж не ходил.

Кашеварящие на кострах бабы, завидев богато одетого казака, кланялись.

В котелках булькало варево.

…Афонька, узнав Степана, выбежал навстречу мажаре.

– Далёко матушка? – спросил Степан, натягивая вожжи.

– Стираться пошла… кликнуть?

…босоногий парубок рванул к берегу.

Степан, без единой мысли в голове, ждал, подрёмывая.

Заслышав торопящиеся шаги, оглянулся.

Раскрасневшаяся, босая, как и сын, несла она, уперев в бок, полное корыто отжатого белья.

Не выпуская ноши, поклонилась.

Красные её шалвары, завязанные на щиколотках шнурками, снизу намокли. Юбка была подобрана. Льняная рубаха-кольмек молочно светилась. Пояс Алёна туго увязала шерстяной шалью.

– Ставь сюдой, – кивнул Степан на корыто. – Дома высушим.

Били в котлы, созывая на круг.

Звон тот был слышен ещё с парома.

Заезжая в черкасские ворота, Алёна перепутала тяжкое биенье её сердца с мерными ударами о котлы.

Казалось, что било у самой её головы.

Потянулись малые и большие дворы, виноградники, малинники, камышовые или в почерневшей соломе крыши куреней.

На ивовых плетнях сушились глиняные кувшины, расшитые половики.

Пахло полынью, медуницей, липой. Гудели пчёлы.

Шедшие навстречу, при саблях, в нарядных кафтанах казаки здоровались со Степаном, не зарясь в глубину мажары на везомых им, ни о чём не спрашивая.

Алёнин сын во весь путь сидел, не шелохнувшись.

По мосткам бежали казачьи малолетки. Под мостками орали лягушки.

Завидев купол черкасской церкви, Степан перекрестился.

Алёна и отпрыск её поспешно перекрестились тоже.

В нескончаемом звоне, подъехали к разинскому куреню.

Мевлюд, ничему не подивившись, раскрыл ворота.

Спрыгнув с повозки, Степан молча пошёл к Ивану.

Побледневшая Алёна сидела прямо.

Мевлюд, подойдя к мажаре, насмешливо оглядел бабу.

– Да оставь ты корыто своё, – велел. – Слезай на землю, в тартарары не провалишься.

Иван, выйдя на шум мажары с база, увидел за плечом подходящего брата спрыгнувших с мажары застенчивых гостей.

Чуть дрогнул усом.

– Яблоньку привёз?.. – спросил негромко, без улыбки, всерьёз.

…раскрыв сундук, Мевлюд, не глядя, поманил Алёну.

– Гляди сама, что найдёшь… – сказал, гладя верхние тряпки, надуваненные Степаном в последних поисках. – И солёная вся, как рыба, отмыть бы…

Не тронувшись, Алёна стояла посреди горницы. Лишь когда Мевлюд обернулся, тихо спросила:

– Где ж хозяйка, татарин?

– Дядька Мевлюд зови меня. Тут татарей нет, одне казаки. И хозяйки нет. Степан Тимофеевич сам себе хозяин.

Вдруг расхотев быть строгим, добродушно скривил хитроватое лицо:

– У брата Ивана есть хозяйка – Фроська. Будет трепать тебя… Наряжайся! К майдану поедем, дура.

…на той же мажаре Мевлюд подвёз Алёну, встав неподалёку от базара в узкой, бузиной и диким виноградом поросшей улочке.

Неподалёку стояли торговые лавки, но торговли нынче не было. Ветер наносил запахи шафрана и корицы.

На пути к майдану стояли, сторожа проход, молодые казаки с короткими татарскими саблями на боку.

Тут же толпились молодицы в пёстрых платках, в мышиного цвета платьях. Алёну разглядывали безо всякого стесненья.

– …да Разиных мажара!.. – доносилось. – И татарин их!..

Мевлюд недовольно вскинулся, молодицы, не слишком торопясь, отвернулись. Плечи задрожали в смехе.

Алёна прижимала ледяные руки к горячему лицу.

Отсюда казалось, что на кругу вовсе ничего не происходит. Разноцветные бунчуки шевелились над древками.

…вдруг, как огромная птичья стая, взлетели шапки. Казаки закричали в сотни глоток.

Алёна спешно перекрестилась, глядя, как треухи, ушанки, малахаи, – смушковые, бараньи, лисичьи, бобровые, соболиные, лосиные, – зависнув на миг в небе, разом рушатся. Пойманные, снова взлетают. А в третий раз, запоздав, закрутилась лишь одна, из серой смушки, высокая шапка с красными и синими шлыками.

На мостках грудились казачата, глядя в сторону майданной площади.

Подошли, громко разговаривая на своём наречии, двое купцов.

Один был в коротком, мехом подбитом кафтане. Другой в заячьем жилете и со шпорами на ботфортах. Багровый нос из-под широкополой шляпы уставился на Алёну.

Вытерпев недолго, тронула Мевлюда.

– …глядят… – без голоса пожаловалась она.

Мевлюд, пропев: «Н-но, пошла!..» – отъехал так, чтоб купцы остались позади.

…кровь стучала о виски так часто, что прозвучавший удар колокола услышала она с запозданьем.

Мевлюд больно ткнул ей в бок рукоятью кнута:

– Иди, дура, зовут!.. Поспешай!

…видя только красные сафьяновые сапожки посыльного, пошла, как по узкой, меж топи, тропке.

…так и не подняв глаз, видела множество казачьих зипунов и разноцветных сапог, из последних своих сил поняв всё-таки, что встречающее её молчание – не зловредно.

Из всего этого головокруженья, где давно уже замолкший удар колокола всё плыл в её голове, возникло прямое лицо Разина.

Умоляюще глядела она в его серые глаза, молясь всем угодникам, чтоб не обрушиться в забытьё.

– Будь мне женой, Алёна, – сказал Степан.

…с рыбалки явился младший Разин.

Стал столбом, строгий.

Выпятил вздутое лягушачье пузцо. Раздул располосованную несчётными, едва поджившими оцарапками грудь.

Выгоревшие, побелевшие волосы его со всполохами золотой рыжины чуть перебирал ветерок.

Долго глядел на собирающую в сапетку развешенное бельё Алёну.

Афоньку, стоявшего тут же, у крыльца, будто и не заметил.

Выждав, сколько посчитал нужным, подошёл, волоча концом по земле слишком длинное для него удило.

Оказавшись ниже нового жильца на полторы головы, Фролка грязный свой подбородок не задрал, а молча смотрел Афоньке в грудь.

– Фрол Тимофеич! – окликнул, выходя на балясник, Степан. – То Афонька. Твой племянник, значит. А ты ему – дядькой. Сведи на баз племяша. Покажи, чем живём!..

X

Степан собрал всё, что имел.

Хранившиеся с прошлых походов два серебряных кубка, полных ногайскими украшеньями. Там были бусы из бисера, по-ногайски – ынжы мойшак, и подвески с литой птичкой – къораз къулакъшык. Ещё – кольца, крашенные чернью, серебряный браслет с рубинами и сердоликом, полумесяц в каменьях.

К тому досыпал то, что взял по дувану на майских поисках: зернь с бирюзой – крымские люди называли её ферюзе, зернь с кораллами – имя которым мерджан, зернь с янтарём, который назывался кербар, зернь с жемчугом, именуемым инджи.

Слазил в похоронку – от Фролки прятал, чтоб не выпотрошил, – и принёс полные жмени колотого серебра, что раньше хотел передать на украшение ризниц черкасского храма, да иная нужда явилась – и пришлось передумать.

Зашедший Иван оглядел разложенные Степаном на парчовом, искусно вышитом османском платке богатства.

– Скудно, Стёп, – сказал не шутя.

Вернулся, принёс свисающие с одной руки как водоросли ожерелья, в другой – золотую чашу. На безымянный палец правой руки Иван навздел сразу три крупных перстня. Каждый перстень украшал, размером с головастика, камень.

С улицы донеслись Фроськины причитанья: шла, подвывая, по пятам за Иваном через весь двор.

– Помер, что ли, кто? – спросил Степан, приняв чашу и разглядывая её на свет; с краю чаши налип дивный жук с алмазом в спине.

– А?.. – не понял Иван; догадался – и добавил без улыбки: – Торопится до батьки Трифона, гляжу…

Присев, с усилием стянул, кидая на плат, один за другим перстни.

Последним достал из-за кушака самое дорогое.

То были отцовские, взятые с азовского дувана, серебряные часы. Видом: человеческий череп, изукрашенный мелкой, искусной чеканкой. Стекло их было – из горного хрусталя, цифирь же крыта эмалью. Причудливые, они завораживали.

– Теперь уговорим, Стёп, – твёрдо сказал Иван, кладя часы в золотую чашу.

…Алёна вышла провожать мужа.

Была теперь – в кичке и в кубельке, а татарское поснимала, спрятала.

Встала – за три шага от него: поклонилась. Как быть дальше, не ведала.

Степан пожал Фролке уверенно протянутую ладошку и подмигнул Афоньке, стоявшему позади дядьки.

Тем временем Мевлюд шёпотом учил Алёну:

– Черкасская казачка кланяется в ноги не казаку, а коню. Дура… Раскрывай ворота… Как выйдет, бери коня за уздечку, иди подле, пока не погонит.

Алёна не верила татарину, но, глянув в сторону Иванова двора, увидела, что Фроська вершит всё так, как шептал Мевлюд.

…когда Степан нагнал Ивана, Фроська ещё вела мужнина коня.

– …вон и Астрахань уже видать. Вертайся… – легонько ткнув жене нагайкой в лопатку, велел Иван.

Братьев нагнали Нимка, Кривой, Черноярец, Горан и Фролка Минаев.

Все были при сумах и одеты, как на охотничью гульбу.

…уйдя в степь подале от казачьих дозоров, вывернули на астраханский шлях, и пошли галопом.

Калмыки кочевали в дне пути от Черкасска.

Посреди знойного суховея стояло множество чёрных, в закопчённом и заплатанном войлоке, кибиток. На дверях многих были вырезаны цветы.

Дымили костры. Мычали коровы.

Калмыки, как и Нимка, оказались большеголовыми, с вытянутыми лицами, безбородыми, с редкими усами. Глаза их под высоко поднятыми бровями казались удивлёнными, но то было обманным.

Братьев Разиных пригласили в самую большую, крытую белой кошмой кибитку. Остальные казаки, приглашённые в кибитку поменьше, уселись на разложенных кошмах и шкурах.

Две молодые, пахнущие костром и мясным варом девки скоро принесли им в деревянном корыте целого, с головой и копытами, варёного барана.

Нимка, дождавшись, когда выйдут, рассказывал, хвалясь:

– А есть гер и на пятьсот человек, и на тысячу. Золотой шатёр! Большой!

– Эдак поставил один шатёр – и весь Черкасский городок в нём, – Кривой играл, как от щекотки, острыми плечами, не сводя с барана жадного взгляда.

– Такой большой гер – на молитву, – пояснял Нимка. – Лежать нельзя там!

– Нимка, там кибитка была белая, как чайка посреди ворон, – вспомнил Минаев. – Отчего такая?

– В ней молодые. Муж, жена, – пояснил Нимя. – Потому – белая.

– Степану такую б… – сказал Фрол, пристально оглядывая заходящих девок, несущих архыт с кумысом и деревянные чаши.

Калмычки были гибкими, глазастыми. Носили те же, что и мужчины, халаты или бешметы, но подлинней. Накрывая казакам, не касались никого ни рукою, не подолом.

– …получается как, – рассуждал Кривой, – одна ночь в жисть с бабой – белая. И то ещё как сложится… А дале – опять в копчёной кибитке?..

…Иван со Степаном явились, когда их казаки покончили с угощением.

Разины и сами были отяжелевшие, с лоснящимися бородами.

Каждый обрядился в подаренный тайшой шерстяной бешмет.

…договор их сладился.

…на другое утро, раздевшись, сидели они на донском берегу.

Кривой, супясь, стриг бараньими ножницами Черноярца.

– Серёга, ну ухо же, ухо отмахнёшь чичас… – ругался Черноярец. – Ты зрячим ли глазом глядишь, где стригёшь?

– …растопырил ухи, как сова… – шёпотом ругался Кривой.

Степан вытряс из двух огромных сум на землю красные и белые янычарские бёрки, разноцветные стёганки, турские кафтаны, тканевые сапоги.

– …щёки, должно, теперь как вымя бабье, Стёп? – спрашивал безбородый Иван.

– Пылью присыплешь, ништо… – не глядя, отвечал Степан.

Иван звонко обивал себя ладонями, разгоняя мошку:

– …то хоть в бороде путалась, – ругался. – А теперича повсюду ей кровопитье!..

– В какой тут ага наряжался?.. – заторопился к сваленной одёжке Фролка Минаев. – В агу переоденуся.

Вышедший из воды нагой, огромный, как буйвол, Горан оглядел разбросанные янычарские одежды, в которых, жадуя, рылся Минаев.

Взяв лишь латные перчатки, Горан отошёл.

Он был – дели. В янычарах Горан носил медвежью, мехом наружу, шкуру, меховые чулки, шапку из дикой кошки. Придя в казаки, платья не сменил, наряжаясь всё так же дико.

Лицо своё Горан, как обвык в янычарах, по-прежнему брил.

У Нимки борода не росла.

Фролка до се имел белёсую, едва-едва разросшуюся бородку. Когда её состригли, никто не заметил, что ране он был волосат.

Степан с тех пор, как выбрался из азовской ямы, волосу на лице разрастись не давал.

…Черноярец, в свою очередь, собирался остригать Кривого.

XI

Ногайский чардаул в десять всадников, завидев янычар, остановился.

Иван Разин и Горан неспешно выехали вперёд.

Выждав, ногаи вдруг сорвались с места.

…было видно, что ноги их почти прижаты к груди: они мчались, будто собаки, усевшиеся на коней…

…побелев, Степан готов был уже засвистеть, чтоб Иван и серб разворачивались в обрат, – но Черноярец тронул его за локоть: не надо.

Иван с Гораном и плечом не повели, продолжая ехать шагом навстречу несущимся ногаям.

…подняв пыль, ногаи подлетели к Ивану и Горану, молча кружа возле них.

Было видно, как Иван Разин произнёс приветственные слова и спрыгнул с коня.

Тут же спешился один из ногаев.

Они обнялись с Иваном.

…отстранившись, Иван сказал:

– Меним аскерлерим урьметли Алсын-мырзая эш олурлар! Азаклы бей, Алла она хайырлы куньлер насип этсин, мисафирлерден энь шанлысыны беклер! (Мои воины сопроводят дорогого Алсын-мирзу! Азовский бей, да благословит Аллах его дни, ждёт лучшего из гостей! – тат.)

– Аслын-мырза ёл алмыш, юзбаши! (Алсын-мирза в пути, юзбаши! – тат.) – отвечали ему.

Один из конных ногаев всё заглядывал Горану в лицо.

Горан бесстрастно смотрел мимо.

Другой ногай, оставив своих, подъехал к остальным янычарам: Степану, Нимке, Фролу, Черноярцу, Кривому…

Мягко перехватив узду, Степан оглядывал оружие ногайца: кривую саблю, стальную пику, волосяной аркан, крымский, писанный золотом лук в изукрашенном саадаке, колчан, полный стрел с орловым опереньем, кинжал в ножнах и топорок – таким Степану разбили голову и поломали ноги.

– Добар лук, види, брате! Нэка Алах чува нашег приятеля! (Добрый лук, взгляни, брат! Да хранит Аллах нашего друга! – срб.) – весело указал Степан Фролу.

Ногай молча развернулся.

…ещё минута – и весь чардаул ушёл на рысях обратно.

Кривой с хрустом почесал скулу:

– Чешется, чёрт…

Алсын-мирзу сопровождала сотня конных воинов.

Они шли под жёлтым знаменем.

Юрт было семь.

Вослед за ногайской конницей молча бежали борзые, низко держа длинные головы.

Самый глазастый – Нимка – разглядел издалека:

– Соколов везут, эй…

Пожевав губами, Черноярец разгадал:

– …в дар османам азовским.

Обряженные в янычарские одежды, казаки ждали недвижимо.

Кони их были спокойны.

Позади казаков стояли четыре пустые повозки с выпряженными лошадьми.

Ногаи уже видели их.

В рыжем сухотравье шумели бессчётные насекомые и свистели суслики.

Облака, большие и кудряые, как бычьи головы, грудились великим стадом, ползущим по небу вослед мирзе.

– Подвиг нашедшу, не подобает ослабеть, – сказал Степан.

…с шумом взметнувшейся птичьей стаи, взлетели сотни стрел – небо стало рябым, как вода в дожде.

Сменив свистящие голоса на секущие, стрелы посыпались вниз.

Тут же, незримым порывом ветра вознесённая, явилась новая стая.

Стрелы ещё были в небе, когда, неистово вопя, пошла, восстав из степной травы, калмыцкая конница.

Нимка привстал в стременах, любуясь.

Калмыки рассекали ногайскую сотню надвое, и заворачивали её хвост, чтоб не дать никому бежать.

Ногаи наддали и пошли намётом в сторону тех, кого принимали за янычар.

Сотня мирзы растоптала б не тронувшихся с места казаков – но за тридцать саженей до них ногайские кони словно бы все разом сбесились.

Вставая на дыбы, они ржали, скидывая седоков.

Припадали на ноги, заваливались на бока.

Упав, лягались, пытаясь избавиться от настигшей жуткой боли.

Стоял такой лошадиный крик, как если бы с железной горы съезжали во множестве гружёные железные санки.

…на лошадиных копытах, намертво вкогтившись и жаля, висели железные якорцы, разбросанные здесь повсюду…

…сброшенный конём ногай проворно вскочил, вырывая якорец из своего бока, должно быть, насквозь пробивший его тулуп. Пронзённый болью, он упал на колено – и в ногу ему ткнулся другой, затерянный в травах, якорец.

Снова выпрямившись, ногай выдрал жало уже из колена, и, словно забыв обо всём, захромал меж бьющихся коней, так и держа якорцы с кровавыми носами.

Спешившись, казаки успели завалить на бок повозки, выставив их полумесяцем. Из-за повозок в ногаев и поуродованных коней полетели ручные гранаты.

…взметнулась, замешенная с выдранными травами, пыль.

…волоча кишки, метнулась прочь кричащая кобылица.

Затеялась стрельба из карабинов и длинных седельных пистолей: почти в упор казаки добивали хромых, пораненных ногаев.

Те из них, что стремились уйти в степь, находили якорцы и там: они были разбросаны повсюду, кроме стороны, откуда явились калмыки, и окружной тропы, оставленной казаками для себя.

…скоро подле казацких повозок скопилась бурая, вспененная, орущая куча-мала.

…отстрелявшись, казаки вскочили на коней.

Влетели, мешаясь с калмыками, в самую сечу.

Степан выглядел заваленную набок и расколотую юрту мирзы.

Виднелись её обитые шёлком внутренности. Наружу, как из утробы, вывалились софы и разноцветные подушки. Сияла серебром и златом рассыпанная здесь же посуда.

У юрты сидела ногайка – должно быть, одна из жён мирзы. В носу её было осыпанное каменьями кольцо. Калмыцкий воин, завалившись набок с лошади, вырвал то кольцо – и пронёсся дальше.

…с оголённой саблей в левой и пистолем в правой, мизинцем которой он правил лошадью, Степан завидел ссутуленную спину Кривого, пытавшегося догнать необычайно ловкого ногая. Кружа на коне, ногай с поразительной быстротой пускал стрелы во все стороны.

Степан припустил ему наперерез – и выстрелил почти в упор, в оскалившееся лицо. Подбородок ногая раскололся, как чашка.

…добивали последних.

Вереща, калмыки загоняли пеших ногаев, как зверей.

Убиваемые, вопя, хватали себя за страшные раны – крепя ладонями расколотые головы, брызгающие во все стороны шеи, снесённые напрочь челюсти.

…осадив возле Степана коня, Кривой ошалело улыбался.

– Какой раз вижу янычанина – и хочу рубить!.. – прокричал он, отирая чью-то кровь с щеки. – Поснимать бы чёртовы чалмы, мать их!.. Перерубимся так!..

– Где мирза? – крикнул Степан.

– Мирзу ж Фролка стрелил! – оскалился Кривой. – Мирзу калмыки погнали – так он на Фрола и выскочил, волчья харя!.. Гляди, за юртой лежит!

…Степан подъехал к мёртвому мирзе.

Двое спешившихся калмыков уже раздевали его. Один, стянув с мёртвого чёрные сапоги, тут же взялся за суконные штаны. Другой рывками отстёгивал кольчугу. Вослед за ней, всю извозив кровью, снял войлочную рубаху.

Нагой, мирза оказался кривоног, бел. Безволосая грудь его выглядела вздутой, как у жабы: похоже, мирза был силён. В груди виднелась будто перстом проткнутая дырка. То был выстрел с пистоля, и доспех не спас мирзу.

Из разверзнутой шеи струилась, булькая, кровь.

Должно быть, дорезали его уже на земле.

Один глаз был забит травой и кровью, второй – тускло, недвижимо смотрел. Мокрый язык вывалился наружу.

Фролка, не слишком виноватясь, улыбался:

– …не кори, Степан!..

Подошёл, утерявший коня, Горан: с головы его взмыленно текло. Он выдирал, ломая, стрелы из своей медвежьей шкуры.

Нимка протянул Степану жёлтую, срезанную с древка, пахнущую дымом ногайскую хоругвь.

Степан засунул её под ногу, перекинув через седло.

…им следовало торопиться.

Над степью, крича, летали соколы, утерявшие своих хозяев.

Калмыки сзывали их свистом.

Разбежавшиеся борзые тявкали издалека.

…дорогу до стойбища указал молодой ногай, которому обещали волю. Завидев многие дымы, его немедля зарезали.

…калмыки покатили к огромному табору с трёх сторон, как чёрные ручьи.

Пришёл час озлеть.

Выкрикивая клич, чтоб различать друг друга в ночи, калмыки поджигали первые юрты. Запылали крытые войлоком купола, затрещали прутья стен. По степи понеслись во все стороны огромные, жуткие тени.

Лохмотьями рвался с земли огонь.

Из юрт посыпались пылающие люди. В них попадали стрелы, и те стрелы горели тоже.

Пылая, крутились колёса высоких двухколёсных ногайских телег.

Горела пища в чанах.

Горели волы, не умея вырваться из ярма.

Покатились, лопаясь, бочки заготовленной ногаями солёной рыбы. Серебрённую в блеске огня, побиваемую босыми и обутыми, и многими копытами, рыбу сносили тягучие, кипящие крови.

Ногайка, чьё платье было увешено сияющими в огне монетами, металась меж калмыцких всадников. Один поймал её за волосы, приподнял, сдирая, как листву, украшенья.

Другая, выбежавшая из большой кибитки девка закричала жуткой скороговоркой:

– Господи помилуй, я православная, русая, подневольная! – но её стоптали калмыцкие кони, переломав как куст.

Третья ногайка несла младенца, а из разверстой груди её текло окровавленное молоко.

Старуха, собрав воедино разрубленную посередине голову сына, сидела посреди светопреставленья, вжав сырые руки в сыновьи уши. Сын же, вонзив в землю пальцы, из остатних сил тянул на себя коренья.

Ногайский старик шёл меж кровавой сутолоки, имея на месте затылка кровавое мочало и держа за руку едва перебирающего ногами дитя.

Баран со срубленной передней ногой, западая бестолковой головою, семенил по кругу, надеясь, что убегает прочь.

Собака, проткнутая насквозь пикою, волочила её за собой, запуганно огрызаясь на древко.

По воздуху раскатывались огненные колобки, ударяясь о кричащие лица, проникая в глотки и в ноздри, догорая уже внутри людей, будто в светильниках, – пока не исчезали глаза, не спадали оглинившиеся уши, не начинал из мёртвых, с чёрными зубами, ртов, валить дым.

И небо, и земля, и вся тварь со всеми их чадами – обращались в один, слипшийся трепещущим мясом, чадящий, смрадный шар.

Шар трещал мясом и кожею.

Вся степь проснулась и возопила, преисполненная смертью, в тысячи тысяч насекомых, травяных, животных голосов.

Тарантулы били себя жалами. Суслики задыхались от пепла в норах. Змеи заползали в огонь, обращаясь в хрусткий уголь, продолжая извиваться, пока не осыпа́лись прахом.

Овечьи отары в тысячи голов раскатывались по степи, и, слыша их дух, волки брели за ними вослед, чтоб вскорости зарезать: не для пропитания и алчбы, а для одной смерти.

Над пылающим ногайским стойбищем с огромным шумом, как рушащаяся вода, снижались, почти касаясь пылающих кибиток, два необъятных чёрных крыла, и тут же возносились до самых чёрных облаков, разгоняя их, чтоб лишённое зрачка око луны зрело творимое.

От взмахов тех крыльев жутче клубился огнь, дым закручивался, будто самые тугие воды омута, лишая дыханья всякую живую душу, угодившую в тот дымоворот.

Людской сонм обращался в червонную смазь.

Гарь прибивалась к самой земле, расползаясь вон меж выгоревших тёрнов и бурьянов.

Иван Разин, нагоняя ногайского воя, рубанул его саблей, метя по темени, но тот успел откинуть голову, оттого ему срезало половину носа, верхнюю губу, ополовинило язык и снесло подбородок. Рот воя стал открыт навсегда, а из носа били две чёрные струи.

Фрол Минаев, вонзив пику в неистового, не желающего поддаваться ногайского малолетку, донёс его так к пылающей кибитке и сбросил туда, в пепельную мякину выгоревших подушек.

Серёга Кривой, поломав в схватке саблю, нёсся с косою на обломанном древке, нагоняя бегущих, горящих, кричащих, молящих – снося им головы, кроя и разваливая надвое тела.

На спине Горана пылала медвежья шкура, но он не замечал того. Вклещившись в намотанные на руку волосы, он держал вместо оружия половину ногайской бабы, разрезанной Кривым до пупа. Явившегося навстречу ногайского воя Горан сбил с коня тем жутким, мечущим густые брызги обрубком.

Степан, весь обратившийся в раскалённую сталь, чужой сам себе, вусмерть расхристанный, голосил посреди творимого им пламени:

– Жгу и пустошу вас! Жгу и пустошу!

…не поняв как, Степан обрушился через голову коня, оказавшись на дымящей земле.

К нему кинулась с вилами ногайская девка, чьи мониста играли в огне, как золотая чешуя.

Вилы те оказались сначала у него в руках, а затем в утробе у той девки.

Скинув чалму, теми же вилами, вопя как роженица, добил он в шею своего рыжего коня.

Те же вилы вошли в лицо, пронзив до затылка, тому ногайскому вою, что срубил ноги его коню.

Наступив вою на грудь, Степан выдернул вилы, и бил ими снова в его лицо, пока не перепутал глаза и губы местами, не обратил щёки, и скулы, и зубы в кашу.

Идя сквозь треск и клокотанье, теми же вилами раскидывал он повсюду огонь, поджигая то, что ещё не горело. И если в юртах был крик – повернув вилы набок, многократно пробивал те юрты меж деревянных рёбер. И когда с той стороны поймали вилы, пытаясь удержать, он выхватил пистоль и выстрелил наугад, сквозь войлок.

…так вдарилось одно племя о другое племя, и второе оказалось раздавлено, как яйцо. Беззаконие, кормившее их, пало на них самих.

Ад спеленал их, чтоб накормить смертью.

И не было выкупа за них – оттого, что никто не покупает себе дым.

И не было мена на них – оттого, что никто не меняет пепел.

И шляхи того племени стали топью. И холмы их сделались как мякина. И пламя стало их небом, и съело их дыхание.

И зренье людей того племени стало – ночь.

И степь их сделалась черна, как изнанка земли. И покрылась она трещинами, как плаха.

И солнце для них обратилось в огромный казан, куда затянуло все их юрты, весь их скот, и раскосых чад, и высушенных ветром стариков.

И, чихнув, казан тот выплюнул горелые семена.

И, унесённые к самому морю, семена те ловили холодными губами мелкозубые рыбы.

И стало имя того улуса беззвучным.

XII

…отмывались в Дону, все алые, осклизлые, как младенцы.

Переодевались в казачье.

Кривой, сидя на берегу, вытряс из янычаровых одежд громко упавшие мониста. Братья Разины разом оглянулись на раздавшийся звон.

Предовольный Кривой оглядывал украшения, срезанные с ногайской девки.

– …уговор же был, – не желая ссоры, негромко сказал Иван Степану, – и на медную серёжку не покуситься – всё калмыкам…

Но любованье Кривого было настолько потешно, что Степан рассмеялся.

На смех выбежал из воды Фролка Минаев, заранее смеясь ещё не зная чему.

Кривой поднял невинный свой взор, ища единственным зраком причину веселья.

– …вдовице подарю… – пояснил бесхитростно, тряхнув монистами.

– Серёг, да то ж московские рубли, нежли не видишь? – спросил, тоже смеясь, Иван. – Ты каким глазом глядишь-то? Ты зрячим погляди, не вторым! Ногайки ж так носят. Как сушёные грибы на нитке, токмо рубли!

Кривой расправил и приподнял над головою мониста.

– А и верно, рубли… – подивился.

Не выдержав, засмеялся и Черноярец. Рухнув на берег голым задом, залился Минаев. И даже Нимка, не смеявшийся никогда, отёр мелкую смешливую слёзку.

– Так и ходи на базар, с ожерельем заместо кошеля! – кричал, по-поросячьи взвизгивая, Фролка Минаев.

…лишь Горан, будто и не слыша ничего, оглядывал свою погоревшую, в дырьях, медвежью шкуру, но оттого казакам было ещё веселей…

– Зато в кабаке тебя… – заходился от смеха Минаев, – …издаля! будут! признавать! – как оглохший, прокричал он. – Заслышит звон кабатчик – то, значится, Кривой заходит. Ежли часто звенит – то, должно, спешит с похмелья!.. Ежли редко… – Фролка натурально заливался слезами, в то время как Ивана Разина от смеха пробила икота, – …то похмелился уже, и не спешит!.. Когда ж вовсе без звона – то пропился весь!..

Поначалу не смеявшийся, Кривой разгадал наконец Фролкину потешку, и, вздрагивая сутулой спиной, словно в грудь его бил ознобный колотун, как умел, перхая, заклокотал смехом.

…набив птицы, вечеряли на берегу.

Глядели на звёзды, вспоминая, как выходили по ним к берегам на морских поисках.

Горан с Нимкой дозорили первыми.

Черноярец и Степан засиделись у костерка.

Над ними висела комариная туча.

Сон оставил Степана.

Черноярец подгонял щелчками угольки под сухостой, будто и не ощущая жара.

– …о чём тревожен, Вань? – спросил Степан.

Он с вечера ещё углядел, что Черноярец задумчив.

Тот покачал было головой, что – нет, ни о чём, но сам же и ответил:

– Мыслю… не пойти ль к деду в монастырь…

Иван всегда был совестливый, за то Степан и товариществовал с ним.

– …казаки, приметил, до монастыря стремятся, когда на татбу и насилство сил не осталось, – сказал Степан, вглядываясь в будто иконописный лик Ивана, с годами всё больше походившего на деда.

Средь казаков он был едва ли не первый молитвенник и постник.

– Можа, и не осталось… – ответил Черноярец, и огладил замазанную от комаров сажею щёку.

Помолчали.

Степан вдруг вспомнил:

– …как на Соловках был, на тюленя охотились. Карбас их лодке прозванье… Искали лежбища. На льдинах отлёживается тюлень. Как найдём – бегут загонщики, вопят, в колотушки колотят… гонят тюленье стадо на забойщиков. Я в забойщиках ходил. Дубинами били. Самая цена – бельку, детёнышу тюленьему, коему и месяца нет. Белый мех у белька – самый дорогой. Крича-а-ат, Вань… А иная тюленица бьётся за белька – хуже ногайки…

Иван, выловив уголёк, положил в ладонь, глядел, как тот мерцает. Изредка дул, чтоб не гас.

– Поле ж дикое, дичей, чем льдина соловецкая, – тихо говорил Степан. – Кому ж я за то сказываю? Черноярцу ль Ивану, коий казак родовой и людобой смаличку? А вот ему… Про что сам он ведает лутче меня… Ногаи с шести лет гонят чад в поле, и те в степи живут: питают себе лишь тем, что сбили стрелой. За ясырём с двенадцати лет ходят. Казаки так не растят сынов, как ногаи. Ежли ногайца не погубить в шесть лет – глянь, а уже припоздал, и он те жилу перекусил.

Черноярец скатил уголёк в костёр.

– …а я так мыслю, Вань, – говорил Степан. – Казаку завсегда должно быть по душе. Живый – радуйся: Господь бережёт. Мёртвый – радуйся: Господь принял.

– …тебе ль по душе было в полону? – спросил Иван, оглаживая ладони.

– В темнице было по душе. Сербин весёлый. Лях сердитый, споры заводил. Всё – добрые люди.

– А и в яме по душе?

– А и в яме. Змейки в ногах, светило над головой. Когда б я нароком так зажил? А тут что старца заселили: моли все молитвы, какие не молил, когда надобе было.

– И всё тебе будто ништо? – усмехнулся Черноярец; с щеки его посыпалась сажа.

– А ништо и есть.

На другой день серб Стеван сидел в харчевне на Окупном яру.

Обняв себя коченеющими руками, притворялся, что дремлет на жаре. От волнения взмок: по бокам и животу текло, как по облитому.

Изредка, исподлобья озирался. Ленивые янычары, стоящие в охранении, бесконечно пили кофе. Неугомонный жид являлся то здесь, то там. Татары, ходившие до Азова с порученьями, валялись, разленившись, прямо на земле.

Христиане, дожидавшиеся мена, сидели в крепко сбитой клети. Многие из них молились.

На русской, видимой Стевану стороне караван-сарая, располагавшейся за плетнём, отделявшим азовских людей от черкасских, распахнулась будто ногой открытая дверь. Шумно вошли казаки, четверо.

Стеван в первый миг и не узнал безбородого Степана. Узнав, чересчур резко отвернулся, и снова ощутил, как по животу прокатился холодный пот.

Степан, заметивший серба, и не глянул на него. Хмурый, уселся за стол.

Казаки крикнули жида. Велели принести жареной стерляди, азовских орехов, пива.

Трое зашедших со Степаном тоже были безбороды.

Стеван, искоса вглядываясь, угадал ещё одного: то был старший Разин, Иван. Они встречались здесь же, накануне того, как по мену вернули казакам Степана.

Не садясь за стол, Иван прошёл к жиду.

Выслушав казака и приняв задаток, жид выглянул во двор, ища кого ему надо, и палкой растолкал спавшего в ожидании колыма татарина.

…Стеван просидел ещё с час, опиваясь яблочным, полным мошкары отваром. Стол его был липким, лицо – липким, и пальцы липли ко всему, за что бы ни брался.

Он тосковал, поминутно ожидая, что за ним сейчас явятся из Азова, и оглядывался на всякий шум. Сердце его лежало словно бы во льду.

…возвратился ездивший по казацким порученьям татарин.

Привязав коня, шёпотом, на ухо, доложился жиду.

Не подходя к Ивану, жид показал издалека, скрестив руки: не ищите вашего ясырника – он отмучился.

Истомлённый донельзя, на слабых ногах, серб отправился умыться к бочке во дворе.

Напившиеся пива казаки, выйдя в свой двор, завели разговоры с казачьим охраненьем, стоявшим на Обменном яру, как и янычары.

Ни в какие разговоры не вступавший Степан направился до отхожего места: в сколоченную из дерева гробину, поставленную на попа.

Отхожих мест на яру было два: для московских людей и для азовских. Разделённые плетнём, они стояли в десяти саженях друг от друга.

К разжёгшим свои трубочки казакам вышла из харчевни растрёпанная жёнка. Плачущим голосом выспрашивала:

– Атаманы, простите за-ради Христа! Никто ль не слыхал за мужика моего? Звать Ерёмой, волос русый, лоб вдавлен: копытом едва конь не прибил.

– Не слыхали, баба, про такого! – ответил ей самый молодой из казаков.

Она потопталась, и, будто забыв, что ей ответили, начала сызнова:

– Атаманы, простите за-ради Христа! Никто ль не слыхал за мужика моего…

– Сгинь, баба! – вдруг завопил Кривой. – Не видали таковского мужика! Который день тут срамную колготу наводишь! Всем янычанам дала уж по три раза́! Какой те муж, копытом в лоб битый, потаскухе? – облапив бабье лицо, Кривой толкнул её наземь.

…на ругань из караван-сарая вывалились сразу трое московских купчин. Янычары, любопытствуя, подошли к плетню. Глядели, скалясь, на русскую сторону.

Зашевелились полоняники в своей клети.

Отирая умытое, но всё ещё горячее и липкое лицо, Стеван почуял на себе пригляд. Оглянулся: Иван смотрит. Указал сербу глазами: подь до нужника.

Сплёвывая зацветшую воду, Стеван поспешил, куда велено.

Тут же из другого нужника вышел, будто что напевая, Степан.

Проходя мимо него, серб сбавил шаг, и услышал разборчивую сербскую речь.

– Уютро, у нэделю, намеравао е да одэ у лов… намеравао е да одэ у лов… Стао е на даску, сурвао се долэ… поглэдао е у рупу, пропао… (Утром, в день воскресенья, задумал пойти на охоту… Встал на доску, рухнул вниз… глянул в дыру, запропал… – срб.) – негромко пел Разин.

…побиваемая Кривым, баба выла:

– Попутал, казак, попу-у-утал! Не губи дуру!.. Второй день как тут! Честная жёнка я!..

Кривой и вправду вдруг распознал, что баба – не та.

Опомнившись, помог ей подняться. Начал, совестясь, отряхивать.

Достав из-за кушака монисты, сорвал рубль. Поймав бабу за руку, вложил ей.

Та в ответ заругалась, неистовая:

– Глаз твой кривой! Да чтоб ты на оба окривел, чёртова рожа! Подавись своим рублём!..

…Степан, проходя мимо стола, где они потчевались, кинул три, с явным преизбытком, монетки.

Московские купцы, хмурясь, заметили его щедрость.

Подлетел жид, щипком, будто цапля, ухватив все монеты разом. Нацепив на длинные пальцы четыре пустые кружки, ушёл до мойки.

Казаки повскакивали на добрых лошадей. Напоследок жутко, пронзая слух, засвистели. Гикая, запропали в пыльном облаке.

…пересчитывая в который раз зажатые в кулаке монеты, жид гадал, где ж его могли ввести в обман, когда он в тройной прибыли.

Спрятал монеты за щеку.

Сидел ещё сколько-то и томился.

…наконец, как уколотый, разгадал.

Кинулся, лязгая зубами о деньги, к нужнику.

Рванул как следует, сломав деревянную вертушку, дверь на себя.

Увидел там, в круглом проёме, сброшенный сербом тюрбан, и, поверх человечьего навоза, – много земли.

Сплюнув в руку деньги, толкнул задом дверь и завопил.

XIII

Крапивно-жгучий первак оглушил так, что было невмоготу и слово сказать.

Потом тихо затрепетали перья на незримых крылах. Безо всякого усилия бренная плоть воспарила, и поплыла, не тревожа небесных волн.

Стеван был в шёлковых, Алёной поданных шароварах, в новой рубахе. Не в силах успокоиться, будто торопясь захмелеть, он запивал первак пивом, вгрызался, высоко подняв брови, в бараньи мослы, часто двигая челюстями, вдруг всё бросал и поворачивался к оконцу, словно проверяя: не сон ли всё?

В оконце видел поднимающуюся по лестнице Алёну, несущую в одной руце решето с яичками, в другой – таз с рыбой из ледника, и шёпотом сообщал Степану:

– Женица! (Жёнушка! – срб.)

Морщины всё так же делили, как порезанное яблоко, его лицо. Оттого, как и прежде, выглядел он сразу и смеющимся, и плачущим. Серб так радовался, что Степан женат, словно тот женился на его любимой сестре.

– Же-е-е-ница! – повторял он, снова берясь за мосол и умилённо моргая.

Лишь на божницу Стеван старался не смотреть, словно Спас мог на него прикрикнуть.

Что серб побасурманился, не дивило и не печалило Степана. Почти всякий полоняник, что выбирал не сдохнуть на галерах, а перехитрить судьбу, шёл на то.

Про себя же Степан догадался: когда б не был он тумой рождённым, может, и не упирался бы насмерть.

С других же он спроса иметь не желал.

Алёна его тоже мыкалась на чужбине, не видя церковных маковок, постов не блюдя, а какому богу обращала она молитвы свои, Степан не выспрашивал. И рождённый в неволе Афонька был обрезан и некрещён. Фролка, как беспутного, водил его к черкасскому храму, чтоб Афоня смотрел, где живёт Бог истинный.

– …что там наш лекарь – добрый грек? – Степан подлил Стевану пива.

Пожав плечом, серб, пока торопливо дожёвывал, разыграл лицом целую сказку: то возводя взгляд к потолку, то скорбя, то насмешничая.

– Видзао сам га у граду (Видал его в городе. – срб.), – наконец, отвечал он, облизываясь. – Е ко и пре: лечи онэ кое чуваю за продаю, спремаю за ценкане… (Как и прежде: лечит тех, кого берегут на продажу, готовят на торг… – срб.)

– А лях Гжегож? – спросил Степан.

– Лях е збрисао у Литванию: вальда ратуе против Запорожаца и против руског цара. Или лежи у раци. Зато што је руски цар – велики цар! (Лях в Литву убыл: должно быть, воюет с запорожцами и с русским царём. Или в яме лежит. Оттого что: русский царь – великий царь! – срб.) – Стеван поднял кружку с пивом. – Руски цар – тежак е цар! Кад седнэ – нэчеш га померити! Да е Србийи таквог цара! (Русский царь – тяжёлый царь! Сядет – его не сдвинешь! Сербии бы такого царя! – срб.)

– А жид, что свистел на все птичьи голоса? Всё свистит?

– Йок, Степане. Откупио се Чифутин. Сам робовима тргуе (Нет, Степан. Выкупился жид. Сам теперь рабами торгует. – срб.), – ответил Стеван.

…застучали по крыльцу многие тяжёлые сапоги.

Растворилась сенная дверь.

Серб вскинулся, затрепетав сразу всеми морщинами, будто веря, что сейчас объявятся азовские люди и поволокут его обратно.

Шумно вошли брат Иван, Кривой, Фролка Минаев.

Вослед – Черноярец, Нимя и Горан.

На первых Стеван посмотрел опасливо, а вторым – разулыбался: эти трое встречали его у лаза. Обивали с него навоз.

…потом, на добрых лошадях, гнали намётом.

– Как было, – рассказывал всем Стеван. – А служио сам као найситнийи чиновник – язиджи! За малу плату у азовским палатама! Извршавао сам найскромние, мада досаднэ наредбе. Али због тога што я, Степане, владам писанем, чиновник койи е био за пола главе виши од мене, сваливао е на беспрекорног Србина и тескереджин посао – приликом преписиваня и преброяваня хартия. Па после приликом писаня и сланя писама коя нису од найвече важности (А служил я самым малым чиновником – язиджи! За малую плату в азовских палатах! Исполнял самые скромные, хоть и докучливые порученья. Но оттого что, Степан, владею я письмом, чиновник, который был на полголовы меня выше, перекладывал на безотказного серба работу тескереджи – при переписке и пересчёте бумаг. А затем – при написании и посылке писем не самой великой важности. – срб.), – Стеван засмеялся, вспоминая. – И саставио сам Аслин-мирзи лажно письмо, којим сам га позивао у госте код бега, и у истом письму му обечавао три хиляде ексера, кое е мирза тражио. (И составил я подложное письмо Аслын-мирзе, в котором зазвал его в гости к бею, пообещав ему в том же письме три тысячи гвоздей, о которых мирза просил. – срб.)

Алёна вынесла к столу огромную яишню.

Брови Стевана, взлетев, соединились над переносицей, а глаза стали ласковы. Утерев набежавшую слезу, он сам себя тихо успокаивал:

– Све е прошло, све е прошло! (Всё обошлось, всё обошлось! – срб.) – и сразу продолжил, поднимая над столом баранью кость: – А то письмо сам предао ногайском гласоноши. А са тим гласоношом сам веч више пута имао посла, и награду сам му обечао! (А письмо то передал я ногайскому посыльному. А с посыльным тем не раз я уже имел дело, и награду ему посулил! – срб.)

Заметив в руке своей кость, Стеван положил её на стол и с горькой, над самим собой, усмешкой продолжил:

– Од тога дана е Стеван… (С того дня Стеван… – срб.) – он ткнул себя пальцем в грудь. – …чекао казну и ние спавао. Арлаукао е из све снаге, не отвараючи уста! (…ждал казни и спать раздумал. Криком кричал, уст не раскрывая! – срб.)

Стеван обвёл всех казаков жалостливыми глазами и остановился взглядом на Горане, но тот, будто и не слыша его причта, вдумчиво ел яишню.

– Али Господ е свемилостив чак и према найништавниёй деци своёй! (Но Господь всемилостив даже к самым ничтожным детям своим! – срб.) – заключил Стеван. – И ево мене медзу козацима, моём брачом! Козака койи живе поред дзаволег Азова, као поред капие пакла! Козака койи се не плаше азовских напада ни злог комшилука! Што сте ви такви люд?.. А я чу вам и сам одговорити. Све зато што имате – руског цара! Цар над царевима – у Москви е Христовой! (И вот я меж казаков, братов моих! Казаков, живущих подле чёртова Азова, будто подле адовых врат! Казаков, вовсе не страшащихся азовских приступов и злого соседства! Что ж вы за люди такие?.. А я отвечу сам. Оттого всё, что у вас – русский царь! Царь всем царям – в Москве Христовой! – срб.)

Стеван хотел было перекреститься, но, не позволив себе, потянул со стола полную кружку с пивом, и торопливо, захлёбываясь, опустошил её.

…явился Митроня Вяткин – короткошеий, в отца, лобастый, смешливый, – и с ним черкасские казаки с Окупного яра, стоявшие там, когда бежал серб, в карауле.

С порога, не садясь за стол, Митроня принялся рассказывать:

– …жид заорал, будто в нужник зашёл и чёрта родил! Родил – и сам напужался!.. – Митроня заразительно хохотал.

– Дале-то, дале чего было? – поднявшийся из-за стола Кривой ткнул его в бок.

– А чего дале? – Митроня чуть отстранился от Кривого и попросил шёпотом: – Не дерись, дядь Серёнь!.. Сбежались янычары, глядят в дырку: «Где серб? Где серб?». А там тюрбан только… Прибегли тогда к нам: куда, мол, дели серба? Дык, говорим, утоп: мыряйте за ним! Аль ищите по степи, по навозному духу! – Митроня скосился на серба, догадавшись, что речь ведёт за него, потому что всех остальных тут знал.

Серб, распахнув, как малое дитя, глаза, слушал, снова пугаясь, что его в митронином сказе найдут и казнят.

– Так они и правда кинулися в погоню! – смеялся Митроня. – А один всё тыкал пикой в нужнике! Я кричу ему: а ежли проткнёшь, как он вылезет наружу тогда, проткнутый? Рукой, учу его, черпай! Да гляди на свет, чтоб меж пальцев не утёк!

…весь курень затрясся, зашатался от смеха.

– Они опять к нам, трясутся от злобы! – дорассказывал Митроня. – Вертайте, шумят, сербина! Нужник, ответствую им, ваш. Так и лаз, стало быть, ваш. Сами, чалматые, и нарыли! Какой с нас спрос? А ежли вас обида точит, ройте свой лаз к нам в нужник, заползайте поглядеть, что там, как. Завсегда рады повидаться, как говорится, с глазу на глаз!..

…Стеван, заливаясь счастливыми слезами, тряс Горана, чтоб и тот разделил радость. Горан без усилия, как огромный пёс, перемалывал бараньи кости.

Только в тот день и спросил Степан у Ивана про то, о чём ни на день он не забывал.

– Отчего ты ничего не говоришь о деде, братушка?

Они сидели во дворе вдвоём.

В курене Стеван с Гораном затянули сербскую песню. Не зная слов, им подвывал Фролка Минаев.

– О каком таком деде, Стёп? – поперхнулся, затягиваясь трубочкой, Иван.

Выпустил дым – и разогнал безо всякой надобности ладонью.

– Нашем с тобою.

– Ты видал деда? – не понял Иван.

Степан повернулся к Ивану, тверёзый как никогда.

– Разве то не он был, Вань? – спросил.

Иван проморгался – и, наконец, догадавшись, повеселел взором.

Ещё помолчал, качая головой, как на небылицу, в которую не поверил, но нашёл искусной саму придумку.

– А тебе хочется, чтоб он, Стёп?

Младший брат не ответил.

– …пока тебя держали в полону, – начал вить бережную ниточку Иван, – помер гетман хохлятский – Богдан, значит, Хмель. Мы о ту пору во всех низовых городках сидели без жалованья, без зелья, без хлебных запасов – горе мыкали, животы мучили. С Москвы ж нам настрого не велели ни в Крым на поиски ходить, ни азовских людей трогать. Чего ж, гадали мы, поделати нам? Как помер Богдан – мы сами в азовские люди пустили лживый слух: идёт-де к нам жалованье втрое большее, и свинца, и зелья вдосталь. И царёва воля касаемо Азова теперь иная: бить азовских людей смертным боем… Желая наши думки разведать, затеяли тогда азовцы с нами мен. И много тогда сменяли мы своих казаков и хохлачей, или купили задёшево. Про тебя ж всякий раз вспоминали мы на мене, а они молчали. Мы ж ведали, что ты ни в Кафу, ни в Стамбул не свезён…

Иван заглянул в потухшую трубочку. Раскуривать не стал.

– Мыслю: сильно ты был надобен визиру, купившему тебя у мирзы. Эмин же твой ждал своего колыма от визира. Потому тебя не усадили на кол за злодейства твои, а всё берегли. Однако ж потому, что ты так и не побасурманился, морили тебя они. Могли и вовсе уморить. И тут иное пособило нам. Кадий азовский Наума нашего знал и кинул ему весточку. Сказал: де, азовским людям дорог мир, и надобно искать согласье меж Азовом и Черкасском. Корнила наш на те сговоры ходил с Наумом. И на сговорах тех Корнила сказывал поганым: в Азове мучает живот его крестник, и на мен его не отдают. Потому будет у казаков с азовскими людьми брань великая до той поры, пока не вернут нам нашего казака. А ежли мира желают они – пусть-де приводят того Степана на мен.

Степан удивлённо глядел в сторону Корнилова куреня: отсюда была видна его крыша.

– А мне не сказывал Корнила про то.

Иван сплюнул табак:

– А мне да.

– А пошто скрыл? – спросил Степан.

– Раскрыл бы тебе раньше, ты б совестью мучился: как мститься, когда крёстный про задумку твою не ведает, а не открыться ль и ему… А открылся бы ты – ничего б мы не содеяли, круг не дозволил бы…

– И чего ж тот кадий? – спросил Степан.

– Кадий тот, мыслю, визира не сумел уговорить тебя возвернуть. И тогда задумал он хитрость. Сойдясь с Наумом и Корнилой, тот кадий казакам обманно предался в полон. Казаки ж кинули в Азов весть: мы-де пленили кадия, да готовы свезти его на мен. А менять, передали в Азов, станем лишь на одного казака, коий у вас в яме со змеями сидит… Вот и вся сказка, Стёп.

Иван начал выбивать трубку, шумно продувая её.

Сербы примолкли – и вдруг стало совсем тихо.

– Не дед? – спросил Степан.

– Да бог с тобой, с чего он дед… – засмеялся Иван и, не в своей привычке, обняв Степана за плечо, поприжал к себе. – …баранья его борода! Турка и турка!

…пьянствовали ещё три дня.

На четвёртый Степан очнулся – и понял, что нагулялся.

Выпил кислого молока.

Сходил до Дона.

Долго нырял, будто что разыскивал на самом на дне.

Вернулся весь ясный.

Стал у калитки, глядя на Алёну.

Та, никак не выдав, что взгляд слышит, вызвала с база Афоньку. Дала ему две монетки, чтоб шёл на базар.

Кликнула чесавшего лошадь Фролку:

– Проводишь Афанасья, Фролочка? А то, боюсь, омманут на базаре-то – он только с крымчаками мастак торговаться…

Афонька фыркнул.

– Сплюнь, – велел ему явившийся Фролка, протягивая ладонь. Перепрятал монетки себе за щеку.

– Алёнка! К мамке Матрёне заглянем! – распихивая за зубами монеты и оттого не выговаривая половину букв, крикнул, выходя, Фролка.

…не глядя на Степана, с прямою спиной, мягкой походкой, как бы по неглубокой и тёплой воде, Алёна пошла к сеновалу.

Выждал с полминуты, и прошёл следом, тяжелея с каждым шагом.

…встретился с ней, как впервые, как с загаданной и сбывшейся.

И она так же приняла его.

Будто настиг виденную в детстве русалку. Только он с тех пор стал старше, а русалка, напротив, моложе. И была она не холодна, а как намылена. Но мыло то было не пенное, а масляное.

В полутьме Алёна светилась, как солнце на чёрной воде. Скользила в руках, как леденец.

Во всём, что ни делала она, не было ни озорства, ни спешки, ни жадности, а только, как за шитьём, старанье и собранность.

И лишь время от времени она вдавливала губы, лицо своё – ему в грудь, и давила вскрик свой.

Отстранялась, вздыхая: так сильная вода перебирает мелкие камни.

…вышла первой.

Явившись, всё ещё в тихом онемении, следом, застал Алёну будто бы нетронутой, незамутнённой.

Она, чуть хмурясь, накрывала на летней кухне чистую скатерть.

Глядя на Алёну, и поверить было нельзя, что малую толику времени назад она была расхристана и нага.

Чуть косящие карие глаза её глядели кротко. Лишь влажно сияющий пушок над верхней губой и чуть вспухший рот выдавали её.

Рассматривал жену, едва справляясь с собою, чтоб не зазвать её снова.

Она расслышала его взгляд.

Остановилась, дожидаясь повеленья.

– Пойду до попа… – сказал Степан. – Афоньку крестить будем…

XIV

Корнила Ходнев, как встарь, сам ни до кого теперь не ходил, не гостевал. Но всякого пришедшего казака – у себя привечал, за стол усаживал.

Ему прочили и желали атаманства. Корнила же, без лукавства и гордыни, отговаривал готовых кричать за него на кругу казаков.

Пояснял так: Наум – всем умам ум, а ему б, Корниле, ещё хотя б на три заморских поиска сходить и вернуться с дуваном и войском, чтоб вполовину Наума знать атаманову науку.

Степан столкнулся с Корнилой на мостках.

По войсковым делам Корнила ходил пешим. Кони ж его всегда были под рукою: гнедой – на коновязи у войсковой избы, каурый – во дворе. Проходя жабьими мостками и черкасскими улочками, Корнила переговаривал с казаками, приглядывался к молодым и голутве, кланялся старикам. Помнил поимённо всех черкасских жителей, с каких мест пришли, в каком поколении оказачились, на какие поиски ходили, сколько раз тяжело поранены, скольких чад нажили.

Запросто – уж не как с крестником, а как с равным, – обнялся со Степаном, и мягко повлёк за собой.

– Браты наши приехали… Пойдём послухаем, секретов нету от крестника. Как Алёнка?.. Кого крёстным зовёшь к Афоне?..

– Черноярца Ваню… – ответил Степан, хотя уверен был, что Корнила и так про то ведает.

…на майданной площади радостно шумели донцы и хохлачи. Оглядывали друг у друга пистоли да сабли, кушаки да трубочки, делились табачком.

По малому числу хохлачей Разин догадался, что, как стало заведено в последние времена, прибывших с запорогов гостей до Черкасска не пускают, а вместо того указывают, где на другом берегу раскинуть стан. Чтоб хохлачи лишнего в городке не подглядели, не выспросили.

Те времена, когда сечевики были званы на круг, безвозвратно миновали.

Заходя вослед за Корнилой в прокуренную войсковую избу, Степан сразу угадал старого знакомца. Затмевая свет из окошек, стоял там Демьян Раздайбеда. Год от года он, как дуб, ширился во все стороны. На каждом плече его могло б уместиться по выводку белок.

Он и оборачивался на вошедших, словно то было целое дело, и ему легче было б войсковую избу вкруг себя обернуть, чем топотать на месте.

Степана, по-прежнему худощавого, безбородого – лишь в жёсткой щетине, он поначалу не признал. С брезжащим в прищуренных глазах стараньем оглядел, вспоминая, – и вдруг заревел:

– Р-р-ра-а-азин! Стёпа! Тимофеюшки сынок удалый! – Раздайбеда строго оглянулся на сидевших за столом казаков. – …А сказывали: в Азове гинул!

– Кто ж такое сказывал тебе за нашего Степана… – ответил Ермолай Кочнев.

– Сказывали! – упрямо повторил Раздайбеда. – А ты туточки, сыночка!

Он трижды облобызал Степана. Пахло от Раздайбеды дымом костров, горячей пылью.

– Садись же! – попросил Корнила Раздайбеду. – Науму всю ночь сказки сказывал, нам-то припас побасенку?

– Не всё, не всё поспел рассказать атаману, ночи не достало… – добродушно отвечал Раздайбеда, не без сомнения оглядывая лавку: как бы уместиться на жерди такой.

– В таких годах вроде и не растут уже, – сказал задумчиво Кочнев. – Твоей лошадки не видал я. Вы как с ней сладились: сначала она тя везёт, потом ты её?

– Тю… Да всю дорожку я её, – без смеха ответил Раздайбеда и бережно присел, как садился бы дуб: скрипя всеми жилами.

Кочнев подвинулся, уступая место Степану, вид при том имея обыклый, будто они сегодня с утра виделись.

Здесь же был и Яков Дронов. Едва Степан уселся, он приветливо похлопал его по запястью.

– В прошлый серпень, – рассказывал Раздайбеда, – пока Стёпку в азовской яме держали, в последних днях, Ванька Виговской, обманом, стал гетманом. Про то слыхали вы. А выбрался он – без Запорожского нашего Войска, а малым числом людишек. Им купленные полковники, предательские хари, выбрали его, и одураченные сечевики.

В собеседники Раздайбеда выбрал Степана – и смотрел на него. То ли потому, что тот оказался ровно напротив, а Раздайбеде лениво было ворочать головой, то ли и вправду хотел говорить с Разиным.

– Виговской же – и не казак вовсе. И, что хуже всего для казака, – шляхтич. Ты ж, Стёпа, его видал!

Разин никогда не видал Виговского, и, пожалуй, Раздайбеда мог помнить о том, но ему хотелось взять Степана в свидетели.

– А есть Виговской – польский ротмистр, взятый с бою. Писарь, неправдами выбившийся в гетманы, комарь чернильный…

– И Богдан ваш был писарь, – сказал Кочнев, глядя в потолок войсковой избы.

– Равня-ай… – отвечал Раздайбеда, не оборачиваясь на Кочнева, и продолжал своё: – Да и жена Виговского – шляхтенка, дружбы водит только с ляхами!

– И Богдана вашего жена шляхтенка была… – сказал Кочнев.

Раздайбеда незлобливо мотнул головой, как бы ссыпая с себя труху, и перевёл взгляд на Корнилу, сидевшего под иконами:

– Избрали, Корнила, сказываю, без Сечи! Гетмана! Когда б на верховых городках избрали б вам атамана Всевеликого Войска Донского, а в черкасский городок грамотку прислали, – как вам то показалось бы, браты-атаманы?

– А вам как показалося? – не унимался Кочнев.

– Наша вольная Сечь отписала тогда свою грамоту Виговскому, – продолжал, как не слыша Кочнева, Раздайбеда. – Раз избрали, написали мы ему: правь, комарь чернильный. Разорять избрания не станем твоего… – Раздайбеда поднял палец: – Однако дошли до нас вести, писали мы дале в той грамоте, что слали вы, ваша милость, от себя одного до наияснейшей королевы польской тайную бумагу, ища чрез нея ласки и ходатайства у короля Посполитного. И творите вы то, желая отторгнуться от высокой державы державнейшего царя русского Алексея Михайловича! И отдать до польской короны малороссийскую нашу отчизну!

Раздайбеда тяжело оглядел всех.

– А вот на тако-о-ое, – протянул Раздайбеда, – добро своё – не даём, написали мы! А даём тебе час одуматься, мосце пане, и рассмотреть, в чьей власти лутчей жизни получит народ малороссийский! Под единоверным православным царём московским – или под иноверною польскою короною!

Разволновавшись, Демьян потянул к себе кувшин, но, не став наливать в показавшуюся мелкой деревянную кружку, громкими глотками в полминутки осушил весь.

– Виговской тем временем плёл своё, – продолжил Раздайбеда. – Стали от него подосланные казачки запугивать народ малороссийский. Скоро-де царь московский и бояре его всё к рукам приберут! И запрет наложат крестьянам в сапогах и суконных кафтанах ходить! А кто ослушается – погонят в Сибирь. И попов своих московских пришлют, а местных, напротив, в Москву вывезут!

– А что люди? – спросил Кочнев, посерьёзнев. – Верят виговской лже?

– Да бог с тобою… Вся чернь малороссийска зовёт: москалики, поскорее шлите воевод своих, житья нету с подлым гетманом и шляхетскими порядками, которые он в обратку заводит к нам… Да кто ж расслышит голос голоты!

Раздайбеда отодвинул кувшин подальше, чтоб не уронить.

– Пришёл тогда Виговской до полковников своих, – рассказывал он, – и вертает булаву. И возопил Виговской: царь русский хочет в неволю всех затянуть, а я в неволе быть не хочу!.. Полковники, купленные, проданные и заново им купленные, приступили к нему с моленьем: возьми булаву, не вертай… Тогда он им велит: вы, полковники, должны мне присягать, а не руському государю!

Корнила слушал недвижимо. Дронов супился, тяжело дыша через нос.

– И Виговскому полковник наш полтавский, самый поперечный, предерзостный, прозванием Пушкарь, говорит: «Всё Войско Запорожское присягало русскому государю, а ты кому присягал? Сабельке турецкой? Пищали ляшской?». Выговской бросил тогда из кармана медные деньги и кричит: «За такое медное жалованье – как служить ему, государю твоему?». А полковник полтавский Пушкарь отвечает: «Великий государь бумагу нарежет – я и такому служить буду, если там имя его, государя руського!».

Раздайбеда, захлебнувшись от волненья, замолчал.

– Скоро так запутаемся, – мрачно процедил Кочнев, – от кого руський народ посполитный освобождать! От ляха ли и схизматика, либо от старшины казацкой…

– Виговской же, – собрался с духом Раздайбеда, – видя наше, сечевое несогласье с ним, вводил в обман и лопоухих казаков своих, и жадных своих полковников, и… – Раздайбеда поднял вверх, размером с дыню, кулак, – …русских бояр государевых! Оттого, что боярам в глаза твердил иное: де, все подлые запорожцы хотят предаться крымскому хану, а он им не даёт, и сбирает войско, чтоб за тот обман нашу Сечь, русскому государю верную, покарать.

– Экая блядина… – протянул Кочнев.

– И режутся теперь в украйнах наших меж собой хохлачи хуже, чем когда ляхов да жидов резали мы, – Раздайбеда в самую малую силу ударил по столу, и всё равно подпрыгнули все кружки разом.

– Меж собой – оно иной раз и слаще, – сказал Кочнев, отодвигая свою кружку от края стола.

– Может, и слаще, – вдруг согласился с ним Раздайбеда. – …Да отмаливать горче. Посему говорим мы, сечевики, вам, донцы, братья наши, – Демьян распрямил плечи, и голос его зазвучал гуще, – что нужна нам новая Рада! Чтоб в самом Киеве была, где русские воеводы стоят… Пока они там ещё! Пока изменники наши да ляхи не сбили их с Киева!

Раздайбеда умолк.

Стало слышно, как жужжат на оконцах мухи.

– А что там Боба, жив ли? – спросил негромко Степан.

– Боба, сучий сын! – сжал кулачище Раздайбеда. – За Виговского теперь. Считай что – за ляхов, да за жидов! Чего б он сам про себя ни думал! Попадётся мне тот Боба – милости не дождётся!..

…возвращались Степан с Корнилой вдвоём.

Коня своего Корнила отвязал, и тот, кивая головой, послушно шёл за ними.

Всю недолгую дорожку промолчали.

Миновав свой двор, Корнила прошёл с крестником до разинского плетня.

– Мирзу твоего калмыки побили, – сказал, встав и заглядывая в глаза Степану.

– Господь покарал, – ответил Степан, не отвечая на взгляд, и глядя, как конь тычется мордой Корниле в руки.

– И улусных людей его побили всех… – сказал Корнила.

Степан потянулся тронуть Корнилова коня, но тот отпрянул.

– А вы на гульбу ходили, – то ли спросил, то ли вспомнил Корнила.

– …на гульбу, – помедлив, ответил Степан.

– Угостишь крёстного нагулянным?

– И без гульбы крёстному отдам – всё, – сказал Степан.

– А ты угости.

– Птицей, зверем?

Корнила, смолчав, всё разглядывал Степана.

Степан кивнул, без слов вопрошая: чего видишь, крестный?

– Борода-то где твоя, Стёп?

– Всё не растёт с полона, как потравили.

– И у Ивана, гляжу, не растёт. И у Черноярца. Не то зараза пошла с тебя, волосы лезут у казаков…

– Полон – не гульба, весь поплешивеешь.

Корнила вздохнул, отвернулся.

– Всё гадаю: кто ж, ты или Иван, в отца боле пошёл…

– И кто ж?

– Оба… Вперегонки, – ответил Корнила, и тут же, без промежутка, скороговоркой выложил: – Шли бы вы б, Стёпка, всей гульбой своей, – и сербы твои, и Кривой, и прочие, – за безбородыми сечевиками вослед. Раз зовут они – пособите братам. Они ж за вспомогой пришли. Челом вдарите – круг отпустит. А то и так сбегите, разгуляйтесь. Вам, гляжу, в обыкновенье стало без круга решать… Да и на кругу не все тебя ждут. Иные кричат: тума он был – тумой остался. Кричат, что обасурманился… – Корнила вопросительно глянул на Степана.

– Пусть мне покричат, не слышу издаля, – сказал сквозь зубы, бледнея, Степан.

– А ты, говорю, уходи подале, а оттель и вовсе не слыхать… Да наподольше идите, смотри, – Корнила, повернувшись, поймал конскую узду.

Конь отчётливо ударил о землю копытом.

– …пока Наум не прознал про мирзу и калмыков, – закончил Корнила, и махом взлетел в седло.

Степан желал бы поблагодарить крёстного, но тот, не прощаясь, крикнул: «Н-но!» – и пошёл рысью.

Корнила не желал больше его видеть.

XV

…сквозь струящийся, легчайший снег Степан пересёк лаврский двор.

Всякий раз, крестясь на золотые, в снежной замяти, купола, вспоминал он рыжую бороду попа Куприяна.

Вышел через врата Троицкой церкви, мимо утонувшего в заснеженных садах ворот Вознесенского монастыря, где, в глубине двора, зазвенел цепью колодец.

Двинулся, лёгкий, как всегда после молитвы, к ночлегу.

Привязанный к столбу саврасый с пёстрой гривой трогал губами снег. На седле его уже скопилась белая подушка.

Помаргивал ближними и дальними огнями, будто плыл под снегом, покачивая деревьями многих садов своих, чудный град Киев – все пять его, соединённых друг с другом, крепостей: четыре – на высоком гористом правом берегу Днепра, и Подол, куда шёл Степан, лежащий в низине, у киевских, поросших густым лесом гор.

Покачивался за спиною Успенский собор, с приделом Иоанна Богослова с одной стороны, и, с другой, приделом святого Стефана, куда ноги всякий раз сами несли его.

Темнели в снежном трепете Дальние и Ближние пещеры Лавры, куда ходил дорожкой через овраг, видя бестрепетные виноградники на склоне горы.

Чадили стоящие там монашеские, крытые тёсом кельи.

Грузно застыли колокола, неизменно навешенные при всех городских воротах – Золотых, Львовских, Киевских, Печёрских, Софийских.

И мрела незримая, одинокая Софийская, со свинцовым куполом, церковь в Большом городе – с ликом Марии высотою во всю церковь, – куда ходил молиться о матери.

Даже во тьме плотники, согласно повеленьям московских воевод, стучали топорами, крепя стены выжженных, поломанных острогов, покрывая башни лубьём.

И дымили огромные печи, обжигавшие кирпичи для новых стен и новых киевских руських храмов.

Со своими казаками жил Степан в корчме под горой, меж деревянных складов и купеческих камор, привыкнув к застоявшимся запахам рыбной гнили и дёгтя, в недалёком соседстве от всех семнадцати церквей Подола, и от многих местных вертепов, и от притонов, где украинных мест лиходеи ни про какую войну и не ведали, творя воровство своё и при шляхте, и при боярах.

Поначалу путь его был люден – навстречу шли монахи, богомольцы, шелудивые в отрепьях. Два хмельных криворотых стрельца, не стесняясь, пели похабную песню…

…и вдруг кончилось всё, и только две спины остались впереди, и расслышалась русская речь. По ферязям судя, были то люди знатные – а шли пешими.

– …за Днепром далеко не уедешь, – говорил один.

– Отчего? – спрашивал второй.

– Партизанят воровские людишки.

– Местные?

– А какие ж. Не с эфиопий. И мужики-малоросы, и посадские, и шляхта, и ремёсел всяких люди нынче ретиво возжелали православного царя прогонять вспять.

– За что ж?

– Московский царь велел униатские храмы закрыть все. И закрыли. Униатских попов люди наши хватают да утаскивают, и те навек пропадают. Как нынче говорят здесь: поприехали руськие попы, злее злых, хуже бояр московских. Бояре ж наши тоже славны – людишек тут воруют повсюду, и в рабы обращают. Русские воинники сильначают жёнок, а мужиков-малоросов побивают.

Второй, не смолчав, ответил издевательски:

– Возрыдать изготовился, молви ещё слово, и завоплю, как Иов.

– Мыслишь, вру?

– Мыслю, брат, ум твой – что у дитяти. И не серчай на меня за то… Брань – завсегда брань. Униатские церкви мы позакрывали? А униаты чего, пока мы не явились сюда, деяли? Православный люд с большой ложки мёдом угощали? Али нет, не угощали, а сами люд православный поедом жрали? Так, значит, и поделом им. Людишек наши бояре умыкают, в рабы обращают? А у шляхты иной порядок был? Они ль рабов не имели? Рабы на то и рабы, их таскают за чубы… Сильначают, говоришь? Ну так укажи, в какой стороне не сильначают, а то мест таких не припомню. Где меч оголили, там и девке подол задерут. Прятать надо своих девок, московское воинство кормить сытно, вышитые рушники подавать, в ноги кланяться, не перечить. И молиться, чтоб всё прекратилось… А воровских тех людишек на правом берегу – вешать надо!

Говоривший ту речь, заслышав шаги за спиной, оглянулся и стал.

Разин узнал князя Семёна Пожарского. Тот держал ладонь на пистоле.

– Кто таков? – спросил князь, оглядывая Разина, и уже догадываясь – по бархатному синему кафтану его, по красному поясу, по кривой сабле, по червчатым, с узором на голенище остроносым сапогам, по неспешно снятой волчьего меха шапке, – кого видит.

– Казак Войска Донского, Степан сын Тимофеев, охотник руського воинства, иду до корчмы, где стали мы с десяткой моей…

– Ступай мимо! В карауле мне надобности нет, казак… – велел князь без грубости.

…с чего-то повеселевший, Степан заторопился дальше, чувствуя снег на щеках и ловя его губами.

Мимо катили фуру сена. Лошадь притомлённо скалилась.

Прогромыхала бричка.

Из снега, зашумев, как взлетающая птица, выкатился Фролка Минаев, схватил, шутя, за руки:

– А обхитрил Стёпку! А не приметил меня! А стоял на пути!

Минаев был весело хмелён.

– Срублю в другой раз, – сказал Степан равнодушно, выдёргивая рукав жупана из фролкиной руки. – И полтулова у тебя останется без полтулова…

– Погляди-им!.. – не согласился Фролка. – А всё потому, что заговор знаю. Как прочту, так и невидим становлюсь, – пояснял он, торопясь и скользя следом. – Любая нечисть мимо пройдёт, не распознает.

– Ты ль нечисть видел? – спросил Степан.

– Кто же её не видал? – оскалился Фролка, задирая лоб к густо вызвездевшему небу.

– Кто ж? Я, – сказал Степан.

– Да не городи, – опять схватил его за локоть Фрол. – Все видали. Устинка чертей родила, разве не видал?

– Не видал. Щенков, видал, выкармливала, омрачась. Суку умучали Пахома Олексеева выкормыши, а щеняты остались. С ними и возилась, дура неплодная.

– Да ну тя, Стёп.

– Ежли все видали нечисть, пусть полонят и приведут поглядеть, – лениво отругивался Степан. – Брали на поисках в полон людишек и черней дёгтя, и желтей листа. Тех помню. И все оказались – человечьи дети. А чёрта – нет, ни брали ни разу, и ни в какой капкан не попадался.

– На то и чёрт, чтоб не ловиться, а ловить, – рассудил упрямо Фрол, ловя руками снежинки, будто мошкару.

– Ты пошто тут оказался? – вдруг встав, спросил Разин.

Фролка вдарился о него грудью.

– А чтоб ты не искал нас, побёг встретить, – разулыбался Фрол, поспешно отстраняясь, чтоб не поймать от Разина тычок под ребро. – Мы до корчмы пошли! С Дона Митроня явился! Повели его до Катри…

Названье корчме было – «Золотой петух».

Хитрый петух тот был жирно намалёван вверху, над длинным чёрным прилавком, но золотую краску давно растерял и стал зелен.

Черноволосая шинкарка Катря, с красной лентой, заплетённой в косу, сквозь клубы дыма ловко разносила подносы.

За столом, на кленовых стульчиках с фигурными ножками, сидели старший Разин, Черноярец, Кривой, Горан, Нимя и предовольный Митроня.

Стена, у которой расположились, была покрыта шпалерой, тканной из цветной шерсти. На шпалере был ярко вышит лупоглазый конный казак, а за спиной его – белая, заляпанная сальными пальцами и посизевшая от чада хата.

Покрытый шерстяным килимом стол был уставлен несчётными кюхлями чёрного пива. На блюде, порезанный, лежал жаренный на сале хлеб. В нескольких тарелках – солёные огурцы с размякшим салом вперемешку.

– За вечное братство с народом руським! – провозгласил на всю корчму Иван.

– Да будет так! – охотно, на многие голоса, отозвались ему.

– Любо! – закричали. – Дякуем казакам донским!

– Слава братству нашему! – гаркнули за соседним столом, поднимая чаши.

Иван, с видом суровым, выпил, стоя, половину кюхли и уселся на место, продолжая глядеть на один, дальний, стол, где трое хохлачей в который раз не отзывались на его здравицы, нарочито отвернувшись.

Увидев младшего брата, разулыбался.

Митроня встал Степану навстречу. Они облобызались.

– Все здоровы? – спросил Степан, усевшись.

По лицам казаков уже было видно: ни с чьими ближними беды не случилось.

Всё равно Степан заново расспросил за всех поимённо.

Как там Наум-атаман. Как Осип Колуженин. Как Корнила-крёстный. Как Алёна. Ефросинья. Фролка. Афонька. Матрёна. Мевлюдка.

– За мурого кобеля не спросил! – подмигнув, напомнил Серёга Кривой.

…пили пиво до полуночи – и, разохотившись, остались за полночь.

Подъели все пироги с печёнкою и всю квашеную капусту, что Катря донесла до них.

После – пили вино, закусывая мочёными яблоками.

Тем яблоком чавкая, Митроня нежданно окликнул Степана:

– …что не досказал-то!.. Кадия казнили азовского! Купцы донесли!

У Степана взгляд остановился – как смёрзся.

– За какие такие прегрешенья? – спросил Фролка, крутя головой, чтоб согнать сонливый хмель.

– Бают, за предательство! – отвернувшись от Степана к Фролу, отвечал Митроня.

– Кого предал-то? – пьяно выкрикнул Фролка, тараща осоловелые глаза.

– Бают, предал обманно визиря! И за то – казнён!

– Как казнили-то? – не унимался Фролка.

Степан, двинув столом, поднялся. На ходу, не глядя, ухватил шапку.

…ещё было темно, но глазастый месяц стоял высоко, ясно.

Неподалёку горел, освещая дорогу, костёр на железной жаровне.

Снег больше не шёл, а тот, что нападал, – вытоптали в грязь.

Плетни и частоколы Подола казались отсыревшими, грязными.

…плотники всё стучали; стук гулко отдавался в округе.

Степан вспомнил вдруг, чего не помнил давным-давно, а тут – явилось.

Было так: отец, Тимофей Исаевич, взбеленился – и захотел убить мать их, туркиню Марию, уворованную Михримах.

Ивану с четыре года было, а ему, значит, три.

Отец перерубил всю скотину на базу. Выбежав, побил, какую нагнал, птицу во дворе.

Мать – средь оглашенных кур и кружащихся перьев, – вбежав по крыльцу, заперлась в курене.

Отец за ней не полез, а, схватив топор, начал рубить сваю.

Стук был тот же, что сейчас, – отдающий в самое темечко.

Свая треснула, и курень завалился набок, едва не придавив отца.

…Степан только теперь и догадался, отчего отец не вышиб дверь в курень. Омрачившись, он будто днище рубил галерное, желая мать утопить.

…на жалобный ор скотины, и грохот, и вопли прибежал Аляной. Обнял, без страха, отца, повёл прочь со двора.

Тимофей так и держал топор в руке.

Мать же выбежала и металась по двору, крича сыновей, но нигде не видела их.

Они, босые, прятались под повозкой, в такой же вот отвердевшей снежной накипи и в навозе. Иван держал за пазухой пойманного курёнка.

Упав у повозки на колени, мать раскинула руки.

…весь двор был изукрашен бурыми брызгами.

Залипшие в крови, повсюду валялись перья.

Пахло парною плотью и стружкой.

…куда ж повела-то она их? Раз курень обрушился?..

…и ещё вспомнил.

В тот же, вроде бы, год очнулся ночью. А уже наступила весна, отяжелели крыши, и стал серым, в длинных, манящих порезах донской лёд. Попривыкнув к темени, рассмотрел: Иван, одетый в старый отцов зипун и в отцовскую волчью шапку, выходит из горницы.

…отец же, как пропал на поисках, так и не возвращался с осени…

Вскоре Степан расслышал, что курень пуст, и он остался один.

Поднялся, поспешно оделся, и заторопился в ночи, мимо ледяных проток и чёрных куреней, – к Дону.

Ветер шумел в камышовых крышах, трепетали кустарники, скрипели мостки, полумесяц залип окоченелой рыбою.

Ночь была космата, смурна, но Степан выглядел: возле самого берега стоит мать.

Иван остановился поодаль: так, чтоб она не расслышала его.

Степан, тихо подойдя, встал рядом с братом.

Снег обтекал мать, словно лампаду, и казалось: сойди она с места – останется пустое, среди снега, воздушное изваяние, как прозрачный сосуд.

…оглянулся на топочущие, скользящие шаги: Иван.

Суконный, застёгнутый крючком кунтуш с длинными, разрезными, откидными рукавами сидел на брате, как на ясновельможном шляхтиче. По нему было и не сказать, что всю ночь не спал, лишь подглазья чуть очернели.

…братья были похожи.

Оба – прямолицые. Только у Ивана кожа потемней, а сам полобастей.

Глаза у обоих были расставлены так же широко, как у матери. А у Ивана ещё и почти срастались на переносице брови.

Борода Ивана выглядела гуще, курчавей. И седой клок в ней ярко виднелся, какого не было в Степановой бороде.

И весь Иван был словно крупнее, злей, порывистей.

…нагнав, молча пошёл рядом.

Ледяная грязца вскрипывала под сапогами.

– …в Софии, видал?.. – спросил младший брат. – Во всю вышину… Марию?..

– …я на башни да остроги больше люблю поглядеть… – повременив, ответил Иван.

– …матери лица и не вспомню уж, как в дымке всё… – всё равно продолжил за своё Степан. – А гляжу на Марию пресвятую, Господи прости, – и вроде как с матерью схожа… Хоть и с басурманкой.

– …та не с басурманкой, чего, – легко сказал Иван.

Не останавливаясь, сломив попутную сосульку с крыши дровяного сарая, громко, будто огурец, откусил.

– …о чём ты, Вань?

– Батька ж окрестил мать. А то как бы она Марией стала, посуди…

– Поп Куприян сказывал: басурманка, – сказал Степан, глядя под ноги.

– Не было ж его тогда ещё в Черкасске, рыжего, откуль ему ведать… – так же легко отвечал Иван, громко сплюнув оказавшийся препротивным лёд. – …часовенка стояла лишь в Монастырском яру. Туда отец с Аляным и поплыли на каюке её покрестить.

– Ну?

– И перевернулися… Каюк утопили… И мать едва не утопла: отец выловил её уж на глубине. Выволок на берег – нахлебалась… Насилу откачали.

– Откуль ты прознал?

– …так Аляной!..

– И что ж?

– Батька и порешил, как ожила: вот-де и покрестили в Дону. Молитву прочёл, вкруг вербы её на руках обнёс, и крест сам надел маточке. Да пешими обратно отправились… А потом уж, как Куприян явился в Черкасск, он всё приступал к батьке: покрести-де. А батька ему: кажную седмицу станем крестить? Раз похристили, и хватит с неё – Господь теперь сам углядит… А как померла, батя, вернувшись до Черкасска, крест ей поставил.

– Не было ж креста…

– А Куприян увидал, да поломал. И Науму нашептал: Тимошка-де басурманке кресты ставит. Так, шептал Куприян, и в богоотменника обратиться можно… Батька тогда, как прийдёт, всё веточками крестик выкладывал на могилке… А как дожди зачнутся и во всякое водополе – замывало крестик-то…

Иван, заскользив, ухватил брата под локоть. Шёл, не отпуская.

– Разве ж так крестят… – сказал Степан.

– А Русь-то как князь Владимир крестил?.. – засмеялся Иван. – В Днепре купал! – Иван махнул свободной рукою в сторону невидимой отсюда русской реки. – Про то и Куприян толковал на проповедях…

…уже подходили к их деревянной, крытой соломой корчме, когда Степан приостановил брата:

– …последнее спрошу, Вань… Свербит всё. Может, хоть ты помнишь…

Иван отстранился, весёлыми глазами глядя на Степана, но тот на улыбку не отвечал.

– Чего, сказывай? – поторопил Иван. – Знобит!..

– …оставил отец то слово, – не сводя с брата глаз, раздельно выговорил Степан, – …какое надобе не забыть?

Засунув под шапку руку, Иван почесал потные кудри.

Оглядел ближайшую, будто прислушивающуюся к пространству маковку подольской церковки, с последней мерцающей звёздочкой у креста.

Глухо, будто по писаному читая, ответил:

– Идёшь по чужую голову – неси и свою.

…громко раскрыв дверь, вышел, не глядя на казаков, хмурый корчмарь.

Где-то совсем близко закричал петух.

Высоко, много выше их, ударил первый колокол, звоня к утрене.

На дне родничка забилась – и стихла, леденея, – последняя беспокойная песчинка. Ручеёк памяти иссяк.

Content

Захар Прилепин
Тума

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая