Вечный день

Юлиус Фучик

МЫ — ЗЕРНА В ЗЕМЛЕ

Петр, Петршик, две ночи я не спал — работал, а третью ночь мне не дало спать беспокойство. Беспокойство о тебе. Я лежал с закрытыми глазами и думал о будущем: вот ты родишься, вырастешь, станешь взрослым, станешь мужчиной — и вдруг задашь мне один вопрос. Да, я знаю, что задашь… И я беспомощно ворочался с боку на бок на своей постели. Мне страшно: что, если ты не поймешь?

Да, я знаю: вопрос этот будет мучить тебя многие годы, и в один прекрасный день он, как вылупляющийся цыпленок, проклюнет скорлупу уважения и дружеских чувств к нам, и ты спросишь: «Что же было тогда? Как могло такое случиться?»

Хоть и кажется, что это было бесконечно давно, скажешь ты, но ведь и мать и отец все-таки жили в то время. Как же все-таки они могли жить? Как могли молча сносить это страшное уничтожение человека? Как могли любить?

Рабство и убийства захлестнули тогда Европу. Справедливость была попрана, как никогда еще раньше, и каждый кусок хлеба, проглоченный на коленях, должен был отдавать горечью. Как могли они это терпеть? Как боролись, сопротивлялись этому? Все ли сознавали? Чувствовали ли?

Какие странные, непонятные, не похожие на людей были тогда люди! Была ли у них вообще человеческая кровь? Человеческие нервы? Человеческие сердца? Были ли они людьми?

Я, вероятно, никогда не увижу тебя, мой мальчик. Вероятно, никогда не смогу ответить тебе на эти вопросы, даже не смогу погладить тебя. Вероятно, никогда больше не увижу и твою мать, которая носит тебя под сердцем и по которой я тоскую по вечерам, более печальным, чем одиночество; вот день кончается, а я знаю: сегодня уже не придет никто, кого я хотел бы видеть.

Обниму ли я ее еще когда-нибудь? Сесть бы рядом с ней… Она взяла бы мою руку, приложила к себе, и я почувствовал бы, как ты шевельнулся. Как мне хочется, чтобы так было. Я хотел бы, чтобы ее волосы упали на мое лицо, как это бывало, когда она наклоняла голову и смущенно улыбалась моей радости. И я хотел бы дожить до тебя.

Каким ты будешь? Чьи будут у тебя глаза? Пусть они будут ее, Петр, большие и нежные, и ты смотри так же, как она, счастливо и опьяненно, на красоту, которую встретишь в жизни. И пусть тебе никогда не придется смотреть так грустно, как приходилось ей! Но нет! Твои глаза увидят уже другой мир. Ты никогда не узнаешь того ужаса подлости и позора, который нас окружал. Слава богу, ты никогда не узнаешь, как тонка была нить, на которой держалась наша жизнь!

Мы — зерна в земле, Петр. Мы — то есть наше поколение. Так мы говорим. Не все зерна взойдут, не все дадут ростки, когда придет весна. Любой из этих подкованных сапог, чей топот слышен над моей головой, может нас раздавить. Может нас растоптать — случайно, из злобы, из садизма, и мы это знаем. И с этим живем.

Но ты не думай, Петр, что мы боимся умирать. Не все из нас переживут это, но ведь не все и погибнут.

И это мы знаем и с этим живем.

Зашелестят поднявшиеся колосья, зарастут травой могилы — и о нас забудут. Заглохнет все — тревога и печаль, и только урожай скажет твоему поколению за нас, живых и мертвых: берите и ешьте, это их плоды, их тело.

И это мы знаем, и этим живем.

И все-таки иногда, когда полицейский вдруг остановится под окнами или неожиданно раздастся в тишине стук в дверь, — остановится сердце, перехватит дыхание от налетевшего ужаса. Этот миг, как внезапная смерть, и, как в минуту смерти (я часто об этом читал и слышал), пробежит перед тобой мысленно твоя жизнь. Не вся, лишь эпизоды, мелькающие друг за другом, иногда смешные и, как правило, не имеющие значения. Но в них ты узнаешь себя: вот таким я был.

Эти тревожные мысли мучили меня сегодня ночью, когда страх, что ты не все поймешь, не давал мне спать. Было это так страшно, что я и передать тебе не могу… Каково это не видеть, каково не знать, когда все это пройдет и люди снова будут людьми! Из глубины ночи, как из глубокого колодца, все мы видели звезды будущего. Но на струнах наших нервов смычок дней играл безумную мелодию, и судьбы людей вокруг меня и моя собственная судьба плясали под нее. Стихия чувств обнажилась, все сокровенное стало явным, появились страсти, которых ты от себя никогда не ожидал, безмерная нежность, суровость и мечтательность, страсти, дремавшие долгие годы и разбуженные ревом времени; появлялось бешеное стремление к счастью, которое бывает страшно, которое сокрушает все на своем пути, если не может быть удовлетворено. Люди обнажились — и это не было красиво. Жизнь была временной. Любовь была временной. Все было «на время». Казалось, что нет ни одной ценности, которая бы устояла, сохранилась.

Горе!

Неужели мы не сможем уберечь своих сердец от царящего вокруг нас опустошения?..

И такие моменты наступали иногда, Петр! И разве сможешь ты их понять, когда мы сами бывали подавлены их ужасом? Если бы я мог рассказать тебе обо всем этом! Возможно, мой голос сказал бы тебе то, чего не могут передать слова.

Но кто знает, встретимся ли мы когда-нибудь… Поэтому я пишу тебе. Я бросаю в море времени свое письмо, как бутылку с запиской; пусть счастливый прибой принесет ее к твоим ногам, и ты, стерев плесень наших душевных мук, прочти о нас и о современных нам людях. Чтобы понять нас, мой близкий и незнакомый.

Мой Петр!

Перевела с чешского Н. Николаева.

Иван Акулов

КРЕЩЕНИЕ

Отчаянное сопротивление русских, огромные жертвы в войсках невольно заставляли немцев задумываться над вопросами войны на Востоке, в солдатской массе возникали сомнения в легкости обещанных побед, но железная сила в движении сминала тревоги и сомнения в нестойких душах. Эта железная сила сокрушала русские заслоны, проламывала оборонительные рубежи полков и дивизий Красной Армии и, подобно накатной волне, слабея и опадая, все дальше и дальше захлестывала российский берег.

В ноябрьских сводках с театра военных действий все чаще стали появляться названия мест, от которых больно сжималось сердце каждого русского: Красивая Меча, Ясная Поляна, Куликово поле, Мценск, Спасское-Лутовиново, Елец. А 18 ноября танковые клинья немцев проломились к Богородицку, Сталиногорску, вышли к Веневу и после жестоких боев пошли на Каширу. Теперь по зимним дорогам свободным ходом немецкие подвижные части могли быть через час под Рязанью. В результате глубокого обхода Тулы создалось невероятно тяжелое положение южнее Москвы. Сплошной линии фронта уже не существовало. Танковые части фашистов дерзко и решительно проникали в наши тылы, перехватывали дороги, брали под контроль мосты и станции. Но Тула оборонялась! На подступах к городу ущербно подтаивала железная сила гитлеровской армии.

22 ноября после двухдневных упорных боев немцы заняли Ефремов и на участке Ефремов — Мермыж создали три ударные группы из частей 35-го, 34-го армейских и 48-го танкового корпусов, чтобы захватить Лебедянь, Елец, Задонск и железнодорожный узел Касторная. По замыслу немецкого командования, эта операция должна была обеспечить успех фашистским войскам на тульско-каширском направлении, которое в эту пору являлось одним из главных для захвата Москвы.

На рассвете 25 ноября противник перешел в наступление против правого крыла Юго-Западного фронта. Войска Красной Армии под напором превосходящих сил вынуждены были с упорными боями отходить на восток и 4 декабря сдали Елец.

Старинный русский город встретил немцев полным безлюдьем и пожарами. Полки 95-й пехотной дивизии и 446-й полк 134-й пехотной дивизии, штурмовавшие город, оставили сотни трупов на молодом, едва припорошенном снегом льду реки Сосны.

Командир 134-й пехотной дивизии генерал Кохенгаузен, на рассвете морозного утра переезжая через Сосну, был до крайности рассержен тем, что командиры полков не приняли должных мер к захоронению убитых, которые валялись на реке среди брошенного оружия и снаряжения, среди трупов коней и вывернутых разрывами глыб льда. За ночь круто завернувший мороз подернул все тонкой изморозью, и встающее красное солнце ярко освещало следы страшного побоища.

На середине моста генерал приказал шоферу остановить машину и, выйдя на скользкие трескучие плахи настила, долго глядел на лед. Рядом с мостом ничком в луже крови лежал необычно длинный убитый солдат, он, видимо, не сразу умер, и от дыхания его каска с одного боку обросла пушистым куржаком.

Сухой морозный ветер сек дряблое, старушечье лицо генерала, а он все стоял, глядел на горящий город, на спускающийся с горы поток войск, и острый, перетянутый снизу подбородок его чуть-чуть вздрагивал.

Уж только потом, когда сел в машину и въехал в высокую часть города, когда увидел, что город пуст, горит и никто не тушит пожаров, генерал немного успокоился и спросил у своего адъютанта:

— Что есть Елец на русском языке?

— Кость, господин генерал. Кость, — с готовностью ответил уже немолодой вылощенный капитан-мазур, хорошо знавший о склонности генерала к русской топонимике. Зная еще и то, что генерал суеверен и в каждом новом названии видит определенное знамение, капитан тут же пояснил: — Кость, господин генерал, куриная. Маленькая. Вернее, косточка.

Но настроение генерала уже упало, и все ему сделалось ненавистным и раздражающим: заныла левая, перебитая еще в Испании нога; вдруг закружило голову: видимо, в машине было чадно, потому что мотор все время работал на больших оборотах; сзади в правое плечо сквозило холодом. «Кость, Не подавиться бы ею».

Неудовольствие вызвало у генерала и здание, выбранное квартирьером для штаба: окна маленькие, стены почти метровой толщины, однако все уже успело простыть, и дом гулко звенел под сапогами штабных чинов. Правда, кабинет генерала как-то ухитрились натопить, но все равно остывшие стены и потолок покрылись испариной и потемнели. Не хотелось снимать с плеч шинель, подбитую лисьим мехом, и генерал только расстегнул пуговицы, долго ходил по кабинету, прихрамывая на больную ногу. Иногда он останавливался перед приколотой к стене оперативной картой, смотрел на нее и с сумрачным предчувствием думал о том, что взята еще одна река. А впереди Дон! Командующий армией на объединенном совещании в Ливнах прозрачно намекнул, что на рубеже реки Дона войска станут на зимние квартиры. Но это не радовало Кохенгаузена.

— Вот они, зимние квартиры, — вслух ответил он на свои мысли, имея в виду лед Сосны и трупы на нем.

И так весь день и весь вечер: о чем бы ни думал генерал Кохенгаузен, что бы ни делал — на ум приходили слова командующего о зимних квартирах и угнетали душу своей явной иронией и неизбежной предрешенностью. Да и трудно было старому вояке думать иначе: советские войска добились самого главного — уничтожили у фашистов технику и сравнялись с ними силами. И вот за минувший день полки дивизии почти не продвинулись вперед, если не считать того, что отдельный ландшутц-батальон перехватил железную дорогу Елец — Волово и завязал бои на подступах к деревне Рогатово.

Русские пока не проявляли особой активности, и уходившая вперед разведка не обнаружила ничего угрожающего, и все-таки генерал Кохенгаузен лег в постель с беспокойным сердцем, долго не мог заснуть, наглотавшись валерьяновых капель. А ночью ему доложили, что из штаба корпуса получена шифровка, из которой явствует, что советские войска начали наступление в районе Тула — Венев — Михайлов — Ефремов.

— Нам, полагаю, изменений нет?

— Нам приказано действовать в рамках ранее полученного приказа! — отрубил адъютант, совсем не мигая своими круглыми серыми глазами. — Мы не укладываемся по времени, но нам известно, что Задонск русские эвакуируют.

— Как вы думаете, капитан, что это все значит? — спросил генерал, разглядывая крупную, породистую фигуру адъютанта, его красивую, хорошо посаженную голову в ранней седине, с височками, зачесанными вперед.

— Господин генерал разрешит мне высказать свои мысли? Я считаю, что русские уходят за Дон! — одним дыханием отрубил капитан.

«Не подумал ты, милый мой», — осудил мысленно генерал своего адъютанта, и на тонких волевых губах его промелькнула гримаса улыбки.

— Прикажите, чтобы мне подали кофе, и пусть никто не мешает.

Проводив невидящим взглядом адъютанта, генерал вылез из-под пухового одеяла, треща суставами, натянул на ноги меховые чулки, надел теплый халат и сел к столу, на котором всю ночь горела свеча. Генерал имел хорошую привычку не курить ночами, но сейчас, сев к столу, почувствовал, как едко пропитаны табачным дымом все его вещи. От халата, блокнота, даже вечного пера — от всего пахло остывшим дымом. Генерал закурил сигарету «Бремер», охмелел после первой затяжки и начал писать.

После боев за Рославль, а затем под Сухиничами, где дивизия Кохенгаузена потеряла более половины своего личного состава, генерал острым чутьем травленого волка понял, что здесь, в глубинных, исконно русских землях, не кончится война, а только начнется самый тяжелый и самый бесславный для германской армии период восточной кампании. С этой поры генерал начал записывать свои мысли, которые одолевали его, мешая ему жить, работать и думать. Хорошо осознав, что в войне с Россией наряду с военной проблемой возникла еще более важная, психологическая проблема, предвидя, что немецким войскам грозит судьба великой армии Наполеона, Кохенгаузен, как истинный немец, своими записками хотел перед кем-то — перед кем, он и сам не знал, — хотел оправдать себя и возвысить своих солдат, которые мужественно бились и погибли героями, но победы Германии не могли принести. И виновата в этом судьба!

Как-то непрочно держа в своих старческих пальцах золотое перо, генерал писал неторопливо, но безостановочно старческим ломаным почерком:

«Ночь я провел без сна, все мучительно думая над тем, чем бы я мог помочь моим солдатам, измученным стужей, боями и, наконец, отвратительным питанием… Теперь я говорю: нам не удалось до наступления зимы сокрушить военную мощь России. Война для нас стала тем промахом, последствия которого трудно предугадать. Ожесточенные бои последних месяцев не заставили усомниться германскую сухопутную армию в своем превосходстве. Но все еще нельзя было определить, когда же иссякнут резервы противника. Все наши расчеты оказались ошибочными. Последние части, брошенные русскими в бой, производили впечатление неполноценных и были недостаточно вооружены. Это давало надежду на то, что новое наступление на Москву принесет нам победу. Надежду на успех под Москвой у солдат — именно у солдат — еще согревало то, что стянутая с юга и севера к нашей группе войск боевая техника с наступлением первых морозов, после осенней распутицы и бездорожья, станет более маневренной. Я же лично разделял мнение большинства высших войсковых командиров о том, что не следовало брать на себя ответственность и из последних сил стремиться к достижению цели операции, находящейся уже в непосредственной близости. Но маховик машины 17 ноября был приведен в движение, и наши войска двинулись дальше, в глубь России, обтекая на этот раз русскую столицу с севера и юга. И действительно, вначале слабый мороз и сверкающий под лучами солнца снежок поднимали дух солдат, идущих, как им казалось, в последнее наступление, и благоприятствовали продвижению. Но день ото дня сопротивление русских все возрастало: за их спиной была «матушка-Москва».

Вчера, 4 декабря, в день ангела моего сына Генриха, мы овладели Ельцом. Нам дорого обошелся этот полудеревянный, весь в огне город, который, по существу, возьмет у нас последние силы. В получасе езды по этим дорогам идут жестокие и для нас бессмысленные бои, потому что ни один приказ уже не сможет двинуть вперед уставшие и израненные войска. Наши доблестные солдаты ценою нечеловеческих усилий сделали все возможное и вынесли невыразимо тяжелые испытания. Наступление русских под Тулой — я чувствую, — это не рядовая операция. Теперь уж ни смерть, ни даже поражение не удивят и не напугают меня. Меня страшит судьба моих солдат, которые остались совершенно беспомощными…»

В дверь робко постучали, но генерал, погруженный в свои думы, не услышал, а когда дверь отворилась, он вздрогнул весь и часто задышал громкими прерывистыми вздохами. «Нервы, нервы», — осудил себя генерал и, взявшись за шарнирчик очков, не сразу снял их, а сняв, не сразу поднял глаза на вошедшего адъютанта, словно боялся, что этот умный офицер перехватит его мысли.

— Бои под Рогатовом? — спросил наконец генерал и, как всегда угадав то, с чем явился адъютант, начал слушать его, не перебивая и точно глядя в его жесткие преданные глаза. — И еще что? — Все так же цепко удерживая взгляд адъютанта, генерал верным движением взял обрезанную сигару, прикурил от свечи.

— Введены в бой все полки 262-й пехотной дивизии.

— Уже четыре дивизии! — воскликнул генерал и небрежно бросил в коробку нераскурившуюся сигару. — Четыре. Это более двадцати тысяч человек. Непостижимо. Это кость! И, схвативши ее зубами, мы не проглотим и не выпустим. Никак.

Адъютант не уловил смысла последних слов генерала. Командир дивизии легко встал из-за стола, глубоко всосал свою левую щеку, что и выдавало его волнение, мягко ступая по ковру в меховых чулках, подошел к карте. Капитан догадливо взял подсвечник с оплывшей свечой и встал рядом — трепетное пламя свечи фиолетовым огоньком блеснуло в напряженном глазу генерала. Крупномасштабная карта, со сдвоенными и потому приметными сразу разграничениями, вся иссеченная дорогами и речушками, раскроенная хвостатыми стрелами, указывающими направления ударов, с черными жирными скобками позиций полков и соседей, с мелкими и редкими очагами сопротивления русских, вызывала на этот раз у генерала чувство недоверия и неопределенности. По данным разведки, у противника ничего нет, кроме слабых отрядов прикрытия, которые при энергичных атаках легко покатятся на восток, и вместе с тем полки дивизии да и соседи справа и слева не могут продвинуться вперед.

— Кость, говоришь, господин капитан?

— Маленькая, я вам докладывал, господин генерал.

— Но кость?

— Но кость.

Генерал вернулся за стол, надел очки и, посидев с закрытыми глазами, решил:

— Передайте штабу: атаки на Рогатово не прекращать, а резервным подразделениям рыть оборону по линии шоссе и железной дороги. 446-му полку принять все меры к укреплению своих кварталов города.

— Но, господин генерал, наша разведка проходила до самого Дона. Как же все это? — попытался было возразить адъютант, и не потому, что не понимал генерала, а потому, что хотел показать генералу свою решимость идти только вперед. Генерал ничего не ответил адъютанту, втянув глубоко свою левую щеку, и тот, повернувшись, направился к дверям.

— Да, Отто! — уже на пороге остановил генерал капитана. — Дорогой Отто, не уставайте напоминать всем нашу солдатскую пословицу: «Десять метров окопа дешевле, чем один метр могилы».

Генерал Кохенгаузен, сердясь на себя, сердясь на непонятных русских, сердясь на работников верховного командования, которые не бывают на фронте и не знают истинного положения войск, где-то в глубине души радовался, что не ошибся в своих начальных выводах. Наступление русских, начатое под Тулой, конечно, захватит и Елец. Еще бы! Через Елец проходит пять железных дорог: на Орел, Волово, Раненбург, Липецк, Касторную — и шоссейная дорога из Воронежа на Ефремов. Нет, большевики Елец в стороне не оставят.

— Кость, — вслух сказал генерал, — из пасти нельзя выпустить и проглотить нет сил. Судьба, и мы перед нею бессильны.

Генерал очень спокойно выкурил свою утреннюю сигару, оделся, выпил чашечку кофе, опять принял валерьяновые капли и, приободрившись, с нездоровым блеском в глазах, выехал на левый фланг дивизии, где раньше всего надо было ждать удара русских, потому что именно здесь они угрожающе нависли над флангом дивизии.

Переезжая Сосну, он снова увидел припорошенные снежком трупы своих солдат — их все еще не убрали, и было их так много, что генерал не знал, с чем это можно было сравнить. На мосту, по краям настила, прижавшись один к одному, уступая дорогу генеральской машине, горбились под верховым ветром солдаты. Они шли на передовую. Лиц их почти нельзя было разглядеть в поднятых воротниках и низко надвинутых на глаза разномастных шапках. Генерал чувствовал, что солдаты продрогли и подавлены зрелищем устланной трупами реки, чувствовал, что в молчаливой душе солдата надломилось что-то главное, стержневое. Он отвернулся, чтобы не видеть их. Никогда еще генерал не переживал такого родственного чувства к своим солдатам, никогда прежде не любил их так по-отечески нежно, никогда прежде не понимал их так полно и близко, как в эту минуту. «Да, — с каким-то детским всхлипом получился вздох у генерала, — в беде нельзя не понять человека. А как, по существу, слаб и беззащитен человек перед своей судьбой, матерь божья!» Обречены на гибель тысячи людей, и нет на земле силы, которая бы могла спасти их. Если бы сам фюрер взялся облегчить судьбу своих войск, и он не смог бы помочь им, потому что начались коренные российские земли, с которых русские не уйдут дальше, а противостоять им нет сил.

— Кость! — вздохнул генерал. — Кость.

При въезде в деревню машину командира дивизии догнал мотоциклист — офицер связи. У него были обморожены щеки и нос, но стоял он перед открытой дверцей машины навытяжку и очень толково докладывал о том, что русские крупными силами предприняли охватывающую атаку на Елец и нужны срочные энергичные действия. По приказу командира корпуса в город срочно перебрасывается 134-й пехотный полк 45-й пехотной дивизии…

— Что же предлагается мне? — спросил генерал.

— Город на участке обороны вашей дивизии — отсюда все выводы.

— Вы свободны. Только потрите снегом ваше лицо.

— Слушаюсь, господин генерал.

Генерал Кохенгаузен, утянув левую щеку и пестуя в кулаке свой острый перетянутый подбородок, усиленно думал, желая разгадать окончательный замысел русских. Потом вышел из машины и удивился: из-за шума работающего мотора он не слышал, как тяжело гудит на востоке по всему фронту. Справа, по ту сторону города, с каким-то крутящимся и нарастающим воем выходили на цель снаряды советских реактивных минометов. Рвались они дробным залпом, будто брошенные из одной горсти; сизоватый воздух неясного утра кромсали всполохи, которые тут же опадали, сливались в густое бурлящее пламя, и дальше уж по земле растекался огонь с затихающим гудением. И когда это гудение, похожее на последние вздохи откачавшегося колокола, умолкало, неожиданно и легко, будто в нервном ознобе, вздрагивала земля.

— Предельно скоро, — коротко сказал генерал адъютанту и пошел к машине с подчеркнутым спокойствием, держа левую, согнутую в локте руку на пояснице. Он опять переживал чувство удовлетворения, уверенный в истинных шагах русских: они станут брать город, но не в лоб. Используя охватывающее положение своих войск по отношению к елецкой группировке, противник нанесет фланговые удары по вклинившимся частям 34-го армейского корпуса. Нужны экстренные контрмеры в масштабах всех войск корпуса.

Генерал Кохенгаузен, приехав в штаб 440-го пехотного полка, тотчас же позвонил начальнику штаба корпуса и изложил ему свои выводы и опасения.

— Вы, генерал, говорите о вещах, выходящих за рамки вашей компетенции, — вежливо отрезал начальник штаба. — Вам надлежит любой ценой удержать свои позиции и не допустить прорыва противника к городским кварталам. Русские — мастера лобовых атак. У них исчисления живой силы в более крупных величинах. Не забывайте об этом.

Но генерал Кохенгаузен был все-таки прав: на бои, начавшиеся восточнее Ельца, советское командование возлагало пока очень скромную роль — отвлечь внимание немцев от флангов. Командование же 34-го армейского корпуса приняло их за решающую атаку и стянуло в город большую часть своих резервов и артиллерию. К исходу дня гитлеровцы отбили все атаки наших войск.

Но утром части Красной Армии нанесли по обороне противника один за другим два удара: из района Маслова, Рогатова, в обход Ельца с севера, и южнее города на Никитское. Оба клина были нацелены в одну точку — Тросна, Никитское — и ошеломили гитлеровцев не столько своей внезапностью, сколько силой и неожиданной оперативной дерзостью советского командования. Спесивые немецкие генералы, набившие руку на охватах и котлах, под Ельцом сами оказались в жестких клещах и никак не могли поверить в это. Они считали, что русские не способны вести бои на окружение, которое требует от войск, кроме большой ударной мощи, маневренности и четкой согласованности во всех войсковых звеньях. Это по плечу только немцам! Даже генерал Кохенгаузен, чутьем и опытом разгадавший маневр советских войск, из чисто немецкого упрямства не мог допустить мысли, что русские сомкнутся за спиной его дивизии. И когда 8 декабря, рано утром, ему доложили, что подразделения противника появились в районе хутора Вязового и что штаб корпуса срочно покинул город, он все-таки отдал кое-какие распоряжения на случай отхода, но опять же ни одно из этих распоряжений не касалось линейных подразделений. А русские, подрубив фланги елецкой группировки, после короткой, но сильной артиллерийской подготовки решительно проломили оборону 134-й немецкой пехотной дивизии и ворвались в город с северо-востока. Особенно ожесточенные бои разгорелись в кварталах, прилегающих к старинному собору, за Красные казармы и кожевенный завод. На дорогах из Ельца началась паника — они были забиты обозами, техникой, автомашинами. Отступление началось, и ничто уже не могло предотвратить его. У мостов и заметей возникали пробки, и генерал Кохенгаузен приказал полкам своей дивизии отходить на запад без дорог. Под охраной танков и бронетранспортеров, по следам, оставленным их траками, ротные колонны двигались вначале руслом речушки, затем пересекли Тульское шоссе и перед железной дорогой Елец — Ефремов попали под организованный и дружный огонь русских пулеметов. Попытались уклониться — тоже огонь, губительный огонь. Оставалось одно — принимать бой и пробиваться силой, чтобы с ходу опрокинуть вражеские пулеметы, пока под их прикрытием не встала сплошным фронтом цепкая русская пехота.

По северу, за правым крылом и далеко впереди, наплывая там к югу, что-то горело сильным неровным огнем, и огненные тени вползали на небосвод, опадали, глохли, а рядом выметывались новые снопы света и теней. Зарево плотно опоясало войска немцев полукольцом, и было ясно, что части Красной Армии глубоко вмяли оборону германских войск.

Бронетранспортер, сплошь облепленный солдатами, волочил по глубокому снегу на коротком тросе «опель-капитан» командира дивизии. Сам Кохенгаузен сидел в теплой машине и, жестоко страдая сердечной болью, ничего не желал, зная, что положение его полков почти безнадежно. Освещая батарейным фонариком карту, он в сложном и запутанном лабиринте рек, дорог и границ видел только реку Воргол, куда должна выйти его дивизия. Окружение для генерала было совершенно очевидным и настолько позорным, что он решил и приказал полкам пробиваться на запад до последнего дыхания. Еще вчера он по-отечески жалел голодных и холодных солдат, гордился их подвигом и находил успокоение в том, что понимает и разделяет их участь. Сегодня же ни жалости, ни гордости, ни успокоенности не было у генерала. Сегодня он вообще не думал о солдатах, потому что его положение мало чем отличалось от положения солдат. Он считал себя глубоко обманутым и страдал от этого.

— Почему мы стоим? — спросил генерал и поднял фонарик на сидевшего впереди адъютанта в меховой нелепой шапке. Эта шапка, придававшая капитану вид легкомысленного охотника, вконец рассердила генерала: «Довоевались. Бог мой, как близко было наше падение». — Почему мы стоим? — повторил генерал. — И снимите вашу идиотскую шапку! Вы еще офицер германских войск.

— Я уже докладывал вам, господин генерал, не могут наши пройти. Удивительно, когда Советы успели закрепиться здесь. В чем-то эти русские совершенно непостижимы.

— Воюем полгода и не знаем, с кем воюем. То ни в какие расчеты не берем их, то начинаем удивляться их упорству, мужеству, силе. Рядимся в их одежду. Позор. Вызовите командира полка Вульфа.

От нагретого днища машины в меховых сапогах горели ноги, будто горячие шомпола прогнал кто-то через кости, и от ревматической боли в суставах смертельно заходилось сердце — не хватало дыхания. Пока адъютант настраивал вмонтированную в щиток машины рацию на волну 446-го пехотного полка, генерал, зная, что самое лучшее для него покой, все-таки полез из машины. И на воздухе в самом деле почувствовал себя лучше.

Стояла зимняя белая ночь с высоким и темным небом. Холодный восточный ветер гнал низкую поземку. Справа поднимался увал, и на огненном фоне далеких пожарищ сугробы дымились кровавым дымом. Рядом на малых оборотах мягко постукивал бронетранспортер. Сзади, на удалении видимой связи, чернели две приземистые громадины охранных танков — моторы у них тоже работали. Впереди хорошо слышалась стрельба, и, когда опадал ветер, стрельба заглушала шум моторов.

— Полковник готов вас слушать, господин генерал, — опустив стекло дверцы, сказал адъютант, и генерал полез обратно в машину, неприятно чувствуя, как остыла на ветру спина. От трубки пахло крепкими духами, которыми щедро пользовался капитан. Генерал подул в трубку:

— Вульф, Вульф, вы что, хотите, чтобы вас накрыли с тыла? Прием.

Откуда-то издалека, придавленный бушующим эфиром, через треск и шорох просочился голос полковника Вульфа, голос покорный и жалкий. Они говорили открытым текстом, слегка вуалируя речь и не называя друг друга по званию.

— Мы не можем подойти к насыпи. Упрямство может оставить меня в полном одиночестве. Подскажите. Подскажите голосом орудий. По линии железной дороги. В квадрате 16—18-а неполная семья перевалила на ту сторону. Перехожу на прием.

— Вам дан приказ на переход. Вам разрешено улучшить позиции. Слышите? Ваша голова поставлена выше интересов отечества. Вы, судя по вашим действиям, не поняли этого. В войсках неприятеля находятся солдаты, которые грудью бросаются на наши пулеметы. Неужели в ваших безупречных семьях не знают об этом? Не верю. Если вы через сорок минут не обеспечите клапан, я сомну вас. Повторите. Прием.

И опять тот же слабый, покорный голос, перебиваемый свистом, щелканьем, руганью немецких и русских голосов:

— Я заверяю, в квадрате 16—18-а будет клапан через тридцать минут. Я сам пойду.

Полковая рация выключилась, и капитан, повернув рычажок настройки, выловил русскую радиостанцию, которая искала какого-то Заварухина.

— Заварухин? Заварухин? Я не слышу тебя. Я не слышу тебя. Раз, два, три, четыре, пять. Заварухин? Я не слышу тебя. Стоять надо. Стоять, Заварухин. Пироги повезли тебе. Считай, что выкурим его к чертовой матери. Я — «Угол». Я — «Угол». Раз, два, три, четыре, пять. Я — «Угол». Перехожу на прием.

— О, — весело воскликнул адъютант, — да тут появился наш старый знакомый, Заварухин, господин генерал! Его полк держал Глазовку. Вы, полагаю, помните, как мы дали ему горячих?

Генерал Кохенгаузен хорошо помнил Глазовку, слышал — помнится — и фамилию Заварухина, но не проявил к словам адъютанта никакого интереса. И вообще ему не нравилось поведение Отто: беспечно болтлив, совсем не к месту и подозрительно спокоен. Неужели он, умный и опытный офицер, не отдает отчета, что дивизия на грани гибели? Генерал вспомнил, как адъютант укладывал в багажник русские валяные сапоги, и, вдруг закипая беспричинной ненавистью к нему, приказал:

— Капитан, идите к танкистам и свяжитесь с четыреста сороковым! Идите же, я хочу отдохнуть!

Когда крупный, упитанный Отто вылез, машина качнулась и приподнялась на рессорах. Отто громко и опять весело заговорил с кем-то у машины, и ему ответили тоже бодрым голосом. Потом послышался смех. «Они не знают, как я страдаю, страдаю за них, за Германию. Им нет дела ни до меня, ни до Германии. Каждый из них занят только собой. Тысячи, миллионы нас спаяны вроде бы одним делом, а живем и мыслим только в одиночку… С приходом Гитлера к власти немцы впервые после долгих лет унижений и неравенства пережили невиданный взлет национального величия и единения. Мнилось Германии, что пришел ее золотой век родства нации, и все немцы от мала до велика с открытыми глазами поверили в вечное братство. Никогда еще не было в истории Германии, чтобы тысячные толпы плакали одними слезами восторга и праздновали победы государства как свои семейные торжества. Казалось, вот оно, то, что извечно искала нация. Вот она, обретенная судьба! Речи фюрера повторялись как молитвы, любой жест фюрера понимался как указание перста самой судьбы. Слово «немец» стало паролем для входа в любое государство Европы. Но угарный век величия и исключительности германской нации продолжался недолго — только до заснеженных полей Подмосковья. И снова мы, протрезвевшие, всяк сам по себе. Корпус заткнул брешь моей дивизией. Я пробьюсь через русские заслоны ценой полка Вульфа. Вульф понял, что его жизнь в его руках, и положит всех солдат, чтобы вывести меня и таким образом себя. И все это делается во имя Германии…»

Генерал откинулся на кожаную спинку сиденья, ладонью захватил глаза и почувствовал под тонкими пальцами своими провалы височных костей. «Вся жизнь — обман и обман. Тридцать лет я тянул армейскую лямку, чтобы потом из рук какого-то политического выскочки, из рук ефрейтора получить генеральский чин. Это ли не унижение! А теперь я, старый, седой человек с дряблой и подвижной кожей на черепе, должен на брюхе выползать из русской западни. Бог мой, неужели и им понадобится целая жизнь, чтобы понять, что кругом ложь и обман? Я, кажется, схожу с ума». Генерал действительно почувствовал, что в голове у него все спуталось и усилились сердечные боли. Начало стрелять под левую лопатку.

Послышался протяжный и разрастающийся свист — у генерала мелькнула мысль, что Отто забыл выключить рацию, но тут же понял, откуда этот стремительно срезающий тишину звук, и утянул голову в плечи. Снаряд упал недалеко — о железный кузов машины ударились комки снега. Со звоном выпало стекло из левой дверцы. Генерал не столько испугался близкого разрыва, сколько и ранее пугавшей, а теперь подтвердившейся мысли о том, что русские успели ввести в прорыв артиллерию. Теперь конец. Он хотел достать карту, но услышал, что шофер нехорошо захрипел и повалился на сиденье, что-то забулькало, будто закипел кофе на медленном огне. «Могло бы и меня», — подумал генерал и стал торопливо и суетно вылезать из машины.

На улице было холодно, ветрено. Мела поземка. Снега светились текучим, неверным светом. На севере все так же горели пожары, и оттуда обжимным кольцом стягивались вокруг недалекие бои. Генерал постоял в нерешительности возле машины и по прилетающим и рвущимся снарядам определил, что стреляют русские батареи с востока, через 440-й полк. Это немножко успокоило генерала, и, как часто бывает с людьми в трудные минуты, у него появились обнадеживающие мысли: «Лжет Вульф, что русские поставили перед полком сплошную завесу огня. Нет у них и не может быть таких сил. Страх».

От танков, едва видимых во мраке, показались две фигуры — в первой, крупной, генерал узнал своего адъютанта. Второго не успел разглядеть, потому что между ним, генералом, и идущим к нему упал снаряд, — поднятый взрывом снег закрыл и людей и танки. Прошитый огнем, взметнулся снег у танков справа и слева. Адъютант, сбитый с ног, быстро поднялся и побежал. А второго с ним уже не было.

— Обстановка весьма осложняется, позвольте доложить, господин генерал! — запально дыша и осаживая дыхание, сказал адъютант и просунул свою руку под локоть генералу, чтобы помочь ему идти по снегу. Но генерал, понимая капитана, движением плеча брезгливо отстранил его дрожащую руку, и тот принял стойку «смирно».

— Давно ли понял, господин капитан, что обстановка весьма осложняется?

— Давно, господин генерал. Я знаю, о чем вы. Я следую вашему примеру, господин генерал. Вы бодры, деятельны…

— Вы хотите доложить, что четыреста сороковой больше не в силах держаться? — смягчился генерал.

— Полк начал отход.

— Что Вульф?

— Молчит.

По ту сторону машины раздался трескучий взрыв — опять посыпалось стекло. Встревоженные обстрелом, подняли крик солдаты у бронетранспортера. Адъютант опять подхватил генерала под руку:

— Вам нельзя здесь оставаться, господин генерал. Бьют поразительно точно. Я полагаю, где-то поблизости у них есть корректировщик. Вот скоты! Скоты!..

Танкист, стоявший у башни, мигом скатился вниз, и они вместе с адъютантом помогли генералу подняться в машину. А через минуту из командирского танка в эфир была передана кодовая радиограмма за подписью командира 134-й пехотной дивизии:

«Всем работающим на волне 142 и 7! Я иду в квадрат 16—18-а. Приказываю следовать за мной! Всякие иные действия буду расценивать как измену. Генерал Фридрих Кохенгаузен».

Уже по ходу радист танка дважды передал в эфир приказ командира дивизии. Получение приказа подтвердили все части, за исключением 446-го пехотного полка и дивизиона 150-миллиметровых орудий, прикрывавшего действия 440-го полка, арьергарда дивизии.

Контрнаступление Красной Армии под Москвой развернулось в широкую полосу — от Калинина до Ельца. Если войска северного и центрального участков западного направления готовились к наступлению при стабильной обороне, когда фашистские орды выдохлись и были остановлены, то на южном участке враг продолжал рваться на Задонск, Лебедянь и далее с целью глубокого обхода столицы с юга и изоляции ее от южного экономического района. Чтобы сорвать дальнейшее продвижение фашистов в глубь страны, командование Юго-Западного фронта приняло решение окружить елецкую группировку врага, ударом на северо-запад выйти в тыл 2-й танковой армии и оказать содействие армиям левого крыла Западного фронта в ее разгроме.

Операция требовала большого количества войск, а Юго-Западный фронт не располагал к этому времени свежими силами. Пришлось срочно создавать ударные группировки из фронтовых резервов и действующих соединений, которые мужественно сдерживали натиск фашистов восточнее Ельца.

Камская дивизия, собранная после октябрьских боев в Липецке и укомплектованная всего лишь на три четверти, с большой нехваткой младших командиров, касок и почти без инженерного снаряжения, была по сигналу «В ружье!» вызвана на фронт и включена в северную ударную группировку.

Стокилометровый марш по заснеженным дорогам дивизия совершила за двое суток и утром 8 декабря была введена в прорыв правее Ельца для создания внутреннего фронта, который должен был принять на себя удар окруженных войск противника.

Два полка дивизии развернулись сразу в непосредственной близости от города, а полк полковника Заварухина получил частную задачу. Ему было приказано: с наступлением темноты стремительно выйти к железной дороге Елец — Ефремов и на участке Глубокая Балка, хутор Вязовой, высота Огурец занять оборону с перевернутым фронтом.

Конные разведчики — их было человек двадцать, с тремя станковыми пулеметами на вьюках — при переходе через шоссейную дорогу наскочили на фашистский бронетранспортер, стоявший в засаде. Немцы только обстреляли разведчиков, но не погнались за ними. То же самое повторилось и в Глубокой Балке, где бойцы обнаружили вражеский танк, выбеленный известкой и почти до башен заваленный снегом. Немцы, вероятно, прогревали мотор, это и выдало вражескую засаду.

Начальник штаба полка капитан Писарев, ехавший вместе с конными разведчиками, сделал правильный вывод, что фашисты выставили охранные посты вдоль пути своего отхода. Прискакавший от головного дозора связной подтвердил этот вывод: через хутор Вязовой двигались обозы, автофургоны, орудия на конной тяге. А весь примерно трехкилометровый участок железной дороги от переезда до хутора был свободен. Его, этот участок, и захватили разведчики. Теперь они должны были до подхода главных сил полка не дать немцам, если они сунутся, перевалить через железную дорогу. Бойцы прямо на шпалах мастерили пулеметные гнезда. Самый левофланговый пулемет подняли на выемку и спрятали в низкорослом кустарнике. Боец Недокур тупым штыком от самозарядной винтовки вырубил кустарник, что мешал обстрелу, а лозу собрал и лег на нее возле пулемета.

Ночь только начиналась. С востока, зализывая кусты крупитчатым снегом, тянул ветер. Явно налаживалось на метель. На юго-востоке и севере сплошными перекатами гудела артиллерия. Вправо по железной дороге, куда ушли остальные, что-то хлябко стрекотало, будто там крутили давно не мазанную швейную машинку. Недокуру этот стрекот напомнил детство…

Перед школой у них, в Вятских Полянах, тянется длинный забор из штакетника, и ребятишкам страшно нравилось, вооружившись палками, бегать вдоль забора и трещать ими по сухим певучим доскам. Издали треск напоминал стрельбу, и девчонки в классах всегда вздрагивали от неожиданности. Школьный сторож дед Мохляков очень не любил эту ребячью шалость и даже хотел снести забор, но учительница ботаники Вера Сидоровна, каждый год делавшая в палисаднике грядки и ничего с них не собиравшая, отстаивала забор, к несказанной радости мальчишек. Однажды выдумщик Федька Недокур пролетел вдоль всего забора не с палкой, а с фанерной досочкой и поднял такой треск, что в школе были прерваны занятия, а из пожарной команды прибежал пожарник. Дед Мохляков, окончательно выведенный из терпения, при всей школе пообещал:

— Я этому Федьке дам похлебать редьки.

И верно, вечером этого же дня Мохляков изловил Недокура с фанеркой и набил ему полные штаны крапивы. С той поры и до самой армии в Вятских Полянах дразнили Недокура обидным напоминанием:

— Федька, не хошь ли редьки?

Вспомнил Недокур свое детство, улыбнулся сам себе и подумал: «Вернусь домой, куплю поллитровку водяры и схожу к деду Мохлякову — ведь смех будет на всю Казанскую дорогу. Федька, не хошь ли редьки?» Недокур поворочался на стылых лозинах и захотел рассказать о своих Вятских Полянах второму номеру, своему помощнику.

— А ты знаешь, какая згальная у меня была штука…

— Слушай-ка, фраер! — схватился вдруг второй номер и зашептал всполошным голосом: — Идет сюда кто-то!

Недокур вскочил на колени и там, где недавно рубил кусты, увидел группу идущих прямо на пулемет.

— Наши небось?

— Пропуск! — прокричал Недокур, клонясь из предосторожности за щиток пулемета, и тут же немцы сыпанули на его голос из нескольких автоматов.

«Максим», осаженный глубоко в снег, рыкнул негромко, и люди из кустов исчезли, будто провалились сквозь землю.

По откосу с полотна дороги к пулеметчикам поднялся капитан Писарев, лег рядом с номерами, стал глядеть во все глаза в мутный сумрак.

— Наши-то, все-то я имею в виду, когда подойдут? — спросил Недокур капитана.

— Ты верхом ехал, а они на своих двоих, вот и считай.

— И мы не галопом скакали.

— Бери пулемет, ребята! — распорядился Писарев. — Метров на четыреста вправо передвинем. Огневую видимость создадим.

Неразобранный пулемет тащили кромкой откоса. Капитан нес через плечо связку коробок с лентами. Через каждые десять-пятнадцать шагов припадали к земле, отдыхали и слушали. Начался крутой спуск с холма, выемка кончилась, и дальше железная дорога шла по невысокой насыпи. Тут, за насыпью, и залегли.

— Как только себя обнаружите, — наставлял капитан, — так сразу же на старое место. Опять верхом.

— Насколько же нас хватит, товарищ капитан? — жалобно возразил Недокур. — В нем шестьдесят кило весу да коробки.

— Дело покажет.

— Вы б не уходили от нас. Втроем надежнее.

— К другим наведаюсь.

Капитан бровкой дороги ушел к правофланговым, и, только он скрылся в снежной сумятице, перед насыпью, как белые призраки, показались немцы. Они шли густой цепью, обтекая холм. Капитана, видимо, заметили раньше, чем он их, и вначале застучали немецкие автоматы, а уж потом отозвался русский, более мягкий и ласковый для пулеметчиков.

«Шел бы к нам. Втроем надежней», — опять пожелал Недокур и впился глазом в смотровую щель на щите. Второй номер часто захлюпал носом, будто плакал.

— Ты тут что нюни-то распустил? — осердился Недокур.

— Ты, фраер, немцев не проворонь, вот так, с моряцким приветом, — грубым, железным голосом отозвался второй номер, и в его грубости, в полублатной присказке его «с моряцким приветом» и, наконец, в этом «фраере» Недокур услышал лихую, бодрую человеческую душу и уж совсем хорошо подумал о помощнике: «Не торопит. Бывал, видать, в переплетах».

Недокур длинной очередью прошелся по всей цепи, смял ее, положил в снег, и в густой поземке ничего уж нельзя было разглядеть. А немцы ползли к насыпи по-пластунски, на четвереньках, потом вынырнули из поземки, открыли бешеный огонь, закричали, но Недокур опять смял их и стал выхаживать по низинке — от подошвы холма слева до той полосы, которую держал капитан Писарев, справа.

Немцы откатились. Перед насыпью все стихло.

А Недокур со вторым номером, как и велел капитан, поволокли пулемет наверх. От нервного напряжения и усталости оба давились кашлем и потели как лошади. На старой позиции Недокур снял шапку, вывернул ее и стал проветривать. Распаренные уши больно прищемил мороз, а мокрые волосы на макушке схватились ледком.

— Они, что же, немчура-то, сунулись и пропали где-то? — спросил Недокур.

— Попрут, вот погоди. А капитан наш, видать, толковый. Видел, как он нас переставил? Будто в воду глядел. Вот это и есть военное искусство. А то ведь есть такие: кубари нацепил и ходит — я не я.

— Капитан Писарев молодец. Я его по первым боям еще знаю. И он меня знает, — с оттенком гордости сказал Недокур и смолк, будто язык проглотил.

Из выемки послышались сдержанные голоса, скрип снега и звяк чего-то железного. Пулеметчики замерли, под сырой от пота одеждой прошелся холодок, и у обоих заплясали зубы — немцы обошли! Но внизу вдруг гаркнул кто-то знакомо и буднично: «Принять вправо!» Недокур так оробел, что не сразу поверил словам родной речи, а второй номер засмеялся деревянным придурковатым смехом:

— Пока убьют окончательно, фраер, сто раз смертью оденешься.

По откосу к пулеметчикам лезли трое в полушубках, с автоматами.

— Пропуск? — Для формы уж радостно спросил Недокур и узнал в переднем полковника Заварухина.

— Были они? — не слушая рапорта Недокура, спросил полковник.

— Были. Здесь и там, у насыпи.

— Дали?

— Дали.

— Да чего дали, товарищ полковник, — вмешался второй номер. — Полторы ленты высадили, и все. Сами они не полезли.

— Майор Афанасьев, давай, родимый, броском, чтоб нам хоть на пяток минут опередить их. Хоть на минуточку бы.

— Третьи сутки пошли, Иван Григорьевич, все броском да броском. Где же сил взять людям?

Полковник Заварухин готов был сорваться, накричать на майора, столкнуть его под откос, но ни слова не сказал ему и, чтобы подавить гнев, стал говорить с комбатом-один, капитаном Семеновым, подчеркнуто резко:

— Семенов, разворачивайся от переезда вправо. Минометы ставь в выемку.

К откосу полковник не обернулся, просто кивнул головой, зная, что по нему не спеша спускается Афанасьев, — эта постоянная неторопливость майора, которой после боя нередко восторгался полковник, сейчас раздражала его, и он не мог видеть ее. Сочтя наконец, что майор спустился вниз, полковник обернулся и рядом С собой увидел его сидящим в снегу.

— Это что, майор? — спросил зловеще и почувствовал удушье. — Что это?

— Да то, Иван Григорьевич, что я тоже не машина, — невозмутимо сказал Афанасьев. — Мне здесь легче подохнуть. Подохнуть. Понимаешь ты это?

И дрогнуло что-то в душе полковника, сдало:

— Ты успокойся, Дмитрий Агафоныч. Все сделаем как надо. Иди давай, Дмитрий Агафоныч. Иди. Что сами — людей бы не погубить. Иди.

Майор Афанасьев поднялся и пошел под откос. Полковник теперь глядел ему вслед и думал с надеждой, что батальон его выполнит задачу лучшим образом.

Примерно через полчаса в стороне хутора, куда ушел батальон Афанасьева, разразилась густая ружейно-пулеметная стрельба. По тому, как от минуты к минуте креп и нарастал огонь, можно было судить, что это не случайная перестрелка, а начало крупного и затяжного боя. А еще через полчаса в бой втянулся уже весь полк Заварухина. Сразу же создалось трудное положение на флангах, и не потому, что немцы определили наиболее уязвимые места русского заслона, а потому, что между двумя потоками немецких войск оказался полк Заварухина. Батальон майора Афанасьева фашисты совсем столкнули с железной дороги, но комбат и бывший с ним капитан Писарев оттянули батальон не к позициям полка, а к Вязовому и после короткой перестрелки с обозниками захватили хутор. Полк Заварухина оказался не только рассечен, но и прорван, через него вытекали немецкие войска, он простреливался теперь с обеих сторон действенным массированным огнем пулеметов.

Не менее напряженный бой разгорелся у переезда: бойцы за каких-нибудь два часа отбили четыре атаки. Пулеметная рота, защищавшая переезд, перекалила все пулеметные стволы. Немцы в то время боялись плена как черт ладана и без угроз и понуканий шли на прорыв. Бойцы, спрятавшись за рельсами, держались твердо, и только тогда, когда за боевыми порядками вражеской пехоты загудели, залязгали танки, оборона вдруг умолкла. Шли танки на большой скорости, их железный шум быстро приближался, заполнив собою весь мир от снегов до неба. Мелкая дрожь охватила землю, и, казалось, тяжелым гудом налились рельсы. В белом мраке метели ничего нельзя было увидеть, нельзя было определить, сколько идет машин, в каком порядке, а ветер раздувал шум, и каждому бойцу думалось, что на него прет несметная бронированная сила.

Полковник Заварухин кубарем скатился с откоса и выбрался на шпалы. От переезда на выемку по двое, по трое бежали бойцы, совсем не замечая его. Проволокли «максим». Капитан Семенов, стоя между рельсами, махал руками и кричал из последних сил:

— Все ко мне! Ко мне!

Заварухин увидел капитана Семенова, услышал его сорванный голос и молча одобрил его решение: танки надо пропустить.

Шесть немецких танков беспрепятственно прошли через переезд и не ввязались в бой, а хлынувшая за ними пехота опять попала под огонь русских, и бой, то затихая, то разгораясь, продолжался до рассвета.

Утром Камская дивизия двумя полками нанесла удар по отходящим частям фашистов вдоль железной дороги и расчленила потерявшую управление дивизию Кохенгаузена на несколько групп. Штаб 134-й пехотной дивизии, по существу переставший функционировать, примкнул к остаткам 446-го пехотного полка, уже перемешанного с частями 45-й пехотной дивизии, и вся эта слабо организованная масса начала беспорядочный отход на северо-запад. Под станицей Казаки немцы сожгли и взорвали свой обоз из 220 повозок и 40 автомашин. В Мягком была захвачена машина самого генерала Кохенгаузена с его личными вещами: теплым халатом, одеялом на лебяжьем пуху, коробками сигар «Бремер» и фамильным термосом, в котором под серебряным колпачком-стакашком еще томился горячий кофе.

Перемешанные части 95-й и 134-й пехотных дивизий, обложенные советскими войсками вкруговую, в ночь на 15 декабря предприняли психическую атаку на совхоз «Россошенский», чтобы пробиться к селу Кривец и уйти из котла. Атаку фашистов приняли советские конники и в неглубокой балке за деревней Россошная вырубили более четырехсот фашистов. Но и покатый берег лога, по которому скатывались атакующие конные лавы, тоже был усеян трупами.

За реку Любовшу ушло общей численностью немногим больше полка гитлеровцев, у которых уже не было общего командования, и подразделения двигались, принимали бои или уклонялись от них сами по себе.

Вилли Бредель

ВСТРЕЧА ПОД МОСКВОЙ

1

Деревянный сарай за домом привлек к себе наше внимание. На старой двери светлели свежие планки, покореженные стены были местами тщательно заделаны. Но прежде всего бросался в глаза железный засов на двери и огромный висячий замок на нем. Если уж немцы нашли нужным наглухо запереть этот захудалый сарай, где его хозяин хранил, наверное, свои сельскохозяйственные орудия и всякий хлам, — то это, конечно, неспроста.

Взломать висячий замок оказалось невозможным, пришлось вырвать из двери засов вместе с замком.

Перед нами открылось голое, совершенно пустое помещение с немощеным полом. Слабый свет просачивался сквозь единственное оконце, до того маленькое, что и головы в него не просунуть бы, и все же оно было забрано железной поперечиной. Зачем же немцам понадобилось так надежно законопатить этот сарай? Что они могли там прятать?

Вскоре мы обнаружили, что именно. В одном углу лицом вниз лежал немецкий солдат, по знакам отличия ефрейтор; молодой, рослый человек. Озадаченные жуткой находкой, мы повернули убитого на спину. К искаженному страшной гримасой лицу прилипли волосы в сгустках запекшейся крови, левым полуоткрытым глазом умерший словно подмигивал нам. Вызванный санитар полагал, что солдат скончался совсем недавно.

Как он умер? Где? Здесь, в этой затхлой дыре? Видимо, его тут заперли… Кто его бросил сюда? В полутемном сарае мы ничего не могли установить, и тело солдата вынесли.

Затылок его представлял собой кровавую массу, на теле же зияли десятки ранений. Оно было буквально насквозь пробито металлическими осколками. Наш комиссар выразил предположение:

— Ручные гранаты.

Но как это могло произойти? Можно ли бросить гранату в этом помещении? И кто это сделал? Каким образом? Через это маленькое зарешеченное окошко? Дверь-то ведь была на засове…

На убитом остался опознавательный знак. Звали убитого Ганс Шпербер, был он ефрейтором 10-й роты 3-го батальона 162-го пехотного полка.

Среди захваченных документов немецкого батальонного штаба я обнаружил небольшую пачку писем, адресованных ефрейтору Гансу Шперберу; и еще: донесение батальонного фельдфебеля в штаб полка, что дневник ефрейтора Шпербера не найден, очевидно, украден. Известно же, что в дневнике были антигосударственные высказывания. Установлено тщательное расследование на основании указа 22261/39 III разведывательного управления от 24.22.1939.

Письма Гансу Шперберу, светло-голубые листки, исписанные крупным, твердым, чрезвычайно ровным почерком, в таких же голубых конвертах, были от некой Эльфриды Вальсроде из Берлина, Доротеенштрассе.

Я сунул всю пачку в карман и зашагал из расстрелянной деревни, через которую шли грузовики, танки и пешие красноармейские части. Жители деревни еще оставались, вероятно, в лесах, только одна маленькая, очень старая крестьянка стояла возле полусгоревшей избы и, когда проходили колонны красноармейцев, низко кланялась, потом снова застывала, пока не показывалась новая колонна. Тогда она опять крестилась и кланялась.

Я сел на первый попавшийся пень и погрузился в чтение писем, адресованных Гансу Шперберу, немецкому солдату, убитому при таких странных обстоятельствах.

Эльфрида Вальсроде, несомненно буржуазного происхождения, была, по-видимому, дочерью врача. Судя по письмам, она принадлежала к тем редким женщинам тогдашней Германии, которые имели собственное суждение о жизни, о людях, о войне. В одном письме, где она рассказывала о новом фильме с Густавом Грюндгенсом, игравшим Фридемана Баха, она пишет: «Его отточенная игра на этот раз нисколько не взволновала меня». И еще: «Его акценты и поведение в том или ином случае я уже на несколько секунд раньше предугадывала». А упоминая об очередном велеречивом выступлении Геббельса, она лаконично прибавляет: «Надоевшая шарманка. Пусть бы не задирал так нос!» Войну Эльфрида Вальсроде проклинала. Открыто писала, что не может без возмущения думать о войне, «этой немыслимой бойне народов», больше того, ей стыдно быть человеком XX столетия, допускающим войны, которые по своей жестокости оставляют далеко позади варварские кровопролития средневековья, это «сладострастное убивание». Нет, Эльфрида Вальсроде отнюдь не маленькая девчонка и не безмозглая гусыня.

Не без участия читал я о ее постоянной тревоге, ее страхе за любимого, за того самого ефрейтора, которого мы обнаружили в таком изувеченном виде.

Она еще не знала, что его нет в живых, и, наверное, никогда не узнает, как он лишился жизни. Мы, вероятно, тоже не узнаем. Смерть этого немецкого солдата была прямо-таки загадкой.

В деревне не осталось ни одного раненого, кого можно было бы опросить. У немцев оказалось достаточно времени, чтобы увезти отсюда всех своих раненых.

С этих первых дней января 1942 года тысячи писем и документов немецких солдат прошли через мои руки. Письма Эльфриды Вальсроде и загадочная смерть ее возлюбленного Ганса Шпербера уже затерялись где-то в памяти, когда в красноармейской фронтовой газете на немецком языке я прочитал призыв одного немецкого солдата к своим товарищам по фронту сдаваться в плен Красной Армии.

Я насторожился. Звали этого солдата Франц Ушерт, и был он из 10-й роты 3-го батальона 162-го пехотного полка. Да ведь это, если я не ошибаюсь, та самая воинская часть, в которой служил обнаруженный в деревенском сарае мертвый немецкий солдат, погибший при чрезвычайно таинственных обстоятельствах. Я принялся листать свою записную книжку. Правильно! Те же рота, батальон и тот же 162-й пехотный полк!

Пять месяцев прошло с тех пор, но все, что было связано с ефрейтором Гансом Шпербером — нераскрытые обстоятельства его гибели, письма его невесты, дочери берлинского врача, противницы войны, — живо всплыло в памяти. Я заново перечитал письма Эльфриды Вальсроде, и жгучее желание разузнать все, что можно, об этих двух людях, в особенности же раскрыть, как и почему погиб ефрейтор Ганс Шпербер, буквально захватило меня. Быть может, этот пленные солдат из его роты что-то знает.

В результате не совсем простой работы по розыску я установил, что Франц Ушерт попал в плен на Юго-Восточном фронте и находится в распределительном лагере для военнопленных под городом Горьким. Меня особенно обрадовало и значительно облегчило мне задачу то обстоятельство, что Франц Ушерт, кстати обер-ефрейтор, перебежчик, добровольно перешедший на сторону Красной Армии. Я поехал в Горький.

Пленный Ушерт вошел в служебный кабинет комиссара лагеря. Совсем еще юноша, лет двадцати, не больше, коренастый, крепкий. Из материалов о нем я знал, что он обучался электротехнике, но обучение закончить не успел; уже три года он в армии. Аккуратный, подобранный, ботинки начищены, ни к чему не придерешься. Многие солдаты, попав в плен, страшно опускаются, не следят за собой, и комиссарам приходится постоянно призывать их к аккуратности и чистоте. А Франц Ушерт весь был как новенький. Спокойными светло-серыми детскими глазами он вопросительно смотрел на нас, в особенности на меня: я был в штатском.

Комиссар сказал, что я его земляк и хочу задать ему несколько вопросов. Франц Ушерт только кивнул.

— Вы добровольно сдались в плен, — начал я.

— Так точно!

— Почему?

Франц Ушерт мельком усмехнулся, посмотрел на комиссара, перевел взгляд на меня, потом сказал, что участвовал в боях под Москвой.

— И этого оказалось достаточно для такого решающего шага? — спросил я.

Он помолчал, по-прежнему не отводя глаз от меня, и тихо произнес:

— Почти. — И прибавил твердо и решительно: — Вполне было бы достаточно, так я думаю теперь. Но… мне посоветовали.

— Ваш советчик — человек разумный. Вы, стало быть, были в отпуске? Вы берлинец?

— Так точно! Мои родители живут в Шарлоттенбурге, и в Берлине я был с января до апреля. У меня прострелена ладонь. — Он показал левую руку с большим рубцом на ладони.

— И вам дали такой совет?

— Так точно!

— Фройляйн Эльфрида Вальсроде, не так ли?

Выражение его лица в эту минуту не поддается описанию: глаза чуть не вылезли из орбит, он уставился на меня с полуоткрытым ртом и долго не мог слова вымолвить. Это был настоящий шок. Я с трудом подавил удовлетворенную усмешку. Только что бледный как полотно, он так же внезапно весь залился краской. И, запинаясь, едва вытолкнул из себя:

— Вы… значит… знаете?

Я молча кивнул.

Он тяжело дышал и все не отводил от меня глаз. Этот изумленный и беспомощный взгляд трогал своей неподдельной искренностью. Ушерт, видимо, пытался понять, откуда мне известно об этой женщине и почему я именно с ним о ней заговорил. Я решил помочь ему.

— Но Ганс Шпербер погиб, — сказал я.

— Да, да, я знаю, — быстро проговорил он. Полувопросительно-полуутвердительно я продолжал:

— Он был вашим другом?

— Да.

— А почему его арестовали?

— Из-за одной партизанской девушки и из-за дневника.

Я заинтересовался. Может, близка разгадка этой таинственной трагедии? Дальше разыгрывать из себя всезнайку не хотелось.

— Что произошло с девушкой? И что за дневник?

— Свой дневник Ганс дал мне, чтобы передать его невесте!

— Ах, вот как! — Правильно, в письмах Вальсроде и Ганса о дневнике шла речь. Дневник оказался, значит, у него, у Франца Ушерта! — Дневник у вас?

Глупый был вопрос. Франц Ушерт удивленно покачал головой.

— Нет, разумеется. Ведь я отдал его фройляйн Вальсроде.

— Да, да! Конечно! Правильно!

И мы оба замолчали.

Я рассудил: таким путем не установить фактического положения вещей, ничего другого не остается, как признаться военнопленному Ушерту, что, в сущности, я ничего или очень мало знаю о том, что произошло. Быть может, он-то как раз все и расскажет. У меня создавалось впечатление, что у него нет причины о чем-то умалчивать.

— Выслушайте меня, Ушерт! — И я подробно изложил, при каких обстоятельствах натолкнулся на имена Ганса Шпербера и Эльфриды Вальсроде и почему меня заинтересовала судьба Шпербера и его подруги.

Он слушал, сидя напряженно и неподвижно. Только дышал часто, временами глубоко вздыхая. Когда я кончил, он спросил:

— Затылок был размозжен, вы сказали? И раны по всему телу?

— Да, и я никак не могу себе представить, каким…

— Значит, верно все, что говорили! — воскликнул он, перебивая меня.

— Что именно, Ушерт? Расскажите!

— Это длинная история.

Мы вышли во двор и зашагали. Время от времени присаживались на скамьи, стоявшие между тонкоствольными березками. Но потом опять пересекали двор вдоль и поперек, и Франц Ушерт рассказывал о своем друге Гансе Шпербере, о его невесте и ее письмах. Многое в этих письмах было ему знакомо, Шпербер нередко читал ему отдельные места. Рассказал Ушерт и о роковом дневнике Шпербера. А я все только слушал и слушал.

Ныне же ставлю перед собой задачу пересказать судьбу этих двух людей, ибо она больше, чем трагедия отдельных двух молодых немцев.

Всецело придерживаясь изложения событий по рассказу Франца Ушерта, я, само собой разумеется, составил себе собственное суждение о тех или иных взаимосвязях. И кое-какие эпизоды, лишь бегло упомянутые Ушертом, как не стоящие особого внимания, мне представляются чрезвычайно значимыми.

2

Эльфриде Вальсроде было около тридцати, года на два больше, чем ее возлюбленному. Франц Ушерт так ее описал:

— …худенькая, стройная, на первый же взгляд привлекательная, ибо главное, что производит впечатление, — это ее глаза и лоб. Высокий и чистый лоб и большие, темно-карие, удивительно теплые глаза. Умный, добрый человек — такова была моя первая мысль. Волосы — каштановые, гладко зачесанные назад и свернутые узлом на затылке, полностью открывали лоб и виски. По-моему, такая прическа не к ее выгоде, придает лицу некоторую строгость.

В годы, предшествовавшие падению Веймарской республики, Эльфрида Вальсроде входила в кружок «Немецкая молодежь». Это ей ничего не давало, кроме выездов за город в конце недели да походов в праздничные дни по Тюрингии и Гарцу. Походы, музыка и литература заполняли и наполняли эти ее годы. В 1933 году, когда Гитлер пришел к власти, она приветствовала перемену, как говорилось в одном ее письме. Чего она ждала? Не более чем чистоты и справедливости в политической жизни, о которой, в общем-то, не очень задумывалась. В ту пору Эльфрида отождествляла политику с вознею партий, подкупами, спекуляцией, махинациями на выборах и оболваниванием народа. Вольфганг Тиме, друг ее юности, стал штурмфюрером. Поначалу это ей не очень нравилось, но позднее она все же им гордилась… Тиме получил назначение в комитет искусств города Берлина, и на премьерах она сидела рядом с ним в первых рядах партера, среди именитых людей, и он, в своей форме штурмовика, казался ей совсем другим человеком.

Без какой-либо размолвки он вдруг оборвал отношения. Не прошло и десяти дней, как он уже был помолвлен с дочерью среднегерманского фабриканта. Эльфрида ничего не могла понять. Оба они никогда ни о каких помолвках не думали, над подобными глупостями только смеялись. Они считали себя новыми, свободными людьми, которые ломают старые мещанские законы и обычаи и ищут собственные, на их взгляд, правильные жизненные пути. И вот эта стремительная, сломя голову помолвка Вольфганга. Он и в самом деле стал другим с тех пор, как облачился в форму штурмовика. В том же году он женился и вошел в фирму тестя в качестве юрисконсульта и компаньона.

Он был первой любовью Эльфриды, с ним были связаны пять ее лучших, беззаботных лет. И вдруг такое разочарование! Она долго не могла оправиться. Когда Вольфганг Тиме несколько лет спустя, во время оккупации Норвегии, утонул, она горевала по нем, словно он все еще был ее близким другом. Одиночество сделало ее нелюдимой, а после смерти матери она замкнулась в себе еще больше.

К этому времени Эльфрида Вальсроде познакомилась с Гансом Шпербером. Из ее писем видно было, что этот мыслящий рабочий с первых же дней знакомства произвел на нее большое впечатление.

Ганс Шпербер, по профессии автомеханик, был великолепным спортсменом. Статный, с мускулистой, спортивной фигурой, светлый блондин, молодой, крепкий, непосредственный. Он был одним из сильнейших спринтеров Германии и до 1933 года входил в рабочее спортивное общество «Фихте». С приходом нацистов это общество было разогнано, и множество вновь возникших, конкурируя между собой, добивались Ганса, как театры добиваются какой-нибудь дивы. Ганс Шпербер, однако, из протеста никуда не шел. В конце концов победила все же его страсть к спорту, и он вступил в одно из унифицированных обществ. Но, обладая ясным и твердым классовым сознанием, избегал всяких официальных выступлений нацистов. Ганс Шпербер принадлежал к той части немецких рабочих, которые обладают чувством собственного достоинства и гордостью, и терпеть не могут опеки над собой, и возмущенно взрываются, когда их покровительственно похлопывают по плечу.

Годы, проведенные в рабочих спортивных обществах, уберегли его от одностороннего, доходящего до идиотизма увлечения спортом и побудили в нем интерес к истории, литературе, искусству. С Эльфридой Вальсроде он познакомился в филармонии.

Во время антракта он заговорил со своей соседкой о влиянии немецкой романтики на Чайковского, и Эльфрида Вальсроде, с удивлением взглянув на него, спросила, не музыкант ли он. Он рассмеялся:

— Да нет. Куда там.

Кто же он? Его профессия? Он, не стесняясь, показал свои красноречиво говорящие руки.

— Автомеханик я, фройляйн.

Так они познакомились.

В последующие дни и недели он и Эльфрида позабыли обо всем на свете, чуть ли не о том, что шла война. Они встречались каждый вечер, по воскресеньям выезжали на Ванзее или в Мекленбургскую пустошь, и не только мировые события, но и ближайшее их окружение погрузилось для них в некое туманное ничто — так были они полны собой и своим счастьем, пока не наступил тот самый июньский день, когда гитлеровская война с новой силой разгорелась на новом направлении. Против России? Как обухом по голове ударило их. Вот чего они меньше всего ждали. Почему еще и это? Взбесились, что ли, коричневые властители от своих побед? Неужели этой бойне народов конца не будет?

Никогда еще не был Берлин таким притихшим, как в эти летние дни 1941 года. Люди молча ходили по улицам города, никто не смел поднять глаз. Подавленность, страх, казалось, разлиты были в самом воздухе, Эльфрида Вальсроде позднее писала об этих днях:

«…Даже фрау Тресдорф, всегда отличавшаяся необычайной религиозностью, сказала: «Бога нет. Был бы бог, он, по-настоящему любя людей, одним ударом стер бы с лица земли эти чудовища, им ведь жизнь не в жизнь, если они не топят любимые его чада в потоках крови. Нет бога, тысячу раз нет, зато выродков больше, чем надо».

То, чего оба опасались, наступило слишком скоро. Ганс Шпербер, проделавший поход на Францию и демобилизованный после перемирия, был призван снова. Его направили в Потсдам. Эльфрида тоже переехала туда, поселилась в небольшом отеле и проводила с Гансом каждую его свободную минуту. Это были дни, полные непрестанного страха перед внезапным расставанием, дни горчайшего, бесценного счастья.

Расставание не заставило себя ждать. Первого августа 162-й пехотный полк покинул Потсдам. Пункт назначения был неизвестен. Но поезда шли на восток.

3

— Подлинная дружба, особенно для фронтовика, — это большая неоценимая поддержка, — сказал Франц Ушерт. — В трудные минуты, в минуты опасности, отчаяния, разочарования, ей поистине нет цены. Были потрясающие примеры такой фронтовой дружбы. Люди рисковали собственной жизнью во имя спасения товарища.

Я отнюдь не хочу сказать, что у нас существовало чистое и благородное товарищество. Нет, это далеко не так. Надо признать, что верх брали крупные и мелкие негодяи, доносчики, подхалимы и карьеристы. В те дни, когда все шло более или менее успешно, когда трудности и лишения не сбивали с ног, нас еще объединяло какое-то чувство товарищества. Но стоило столкнуться с серьезными трудностями или даже, как в прошлую зиму, оказаться на грани катастрофы, гибели — и от товарищества ничего не осталось. Озлобленные, отчаявшиеся, сидели мы в своих обледенелых ямах, замерзшие и голодные, как молодые псы, ненавидя все и вся. Точно хищные звери, смотрели мы и рычали друг на друга, и не то чтобы жизнью рисковать ради спасения товарища, но и отдежурить за кого-нибудь никто не пошел бы. Друг друга обворовывали. Солдат из нашего батальона застрелил своего напарника, с которым стоял на часах, чтобы снять с него валенки и самому обуться в них.

В те тяжелые для нас дни, когда, отброшенные русскими, отрезанные от своих, мы оказались одни где-то среди необозримых снежных полей, замерзшие, голодные, под огнем ежедневных атак, а при отступлении под угрозой партизанских действий, да, тогда, правда, случались единичные проявления дружбы, но солдатского товарищества и в помине не было. Мы же с Гансом Шпербером стали друзьями именно в эту страшную зиму.

Сильны в нас устои так называемых чести, долга. Под Ельней мы несли страшные потери, русская артиллерия пробивала в наших рядах такие бреши, как никогда раньше. Оба мы, Ганс и я, лежали в окопе измученные, в полной апатии.

«Не будь Эли, — сказал вдруг Ганс, — я бы уж, конечно, был на том свете. Все это выше моих сил. Сыт по горло всем».

Не себя ради, а во имя Эли он воевал и терпел то, что уже было ему невмоготу. В это мгновение до нас донесся чей-то плач, стоны. Ганс поднял голову. Я осторожно выглянул из окопа. Ганс между тем уже приготовился пойти за раненым, который, очевидно, лежал беззащитный на открытом поле. Может, солдат из нашей группы разведчиков.

«По-моему, это лейтенант Тамм», — сказал я.

Ганс крепче натянул шлем и сунул за пояс две гранаты.

«Неужели пойдешь за этим?.. Неужели ты хочешь?..» — Я не договорил.

Ганс был уже за окопом.

«Ганс!» — позвал я. Но он уже полз по вздыбленной земле. Видите ли, в такие минуты в нас пробуждается, несмотря ни на какие разногласия и даже ненависть, нечто вроде атавистических инстинктов. Кто-то из своих в опасности, беззащитен. И твой долг помочь — так я объясняю себе поведение Ганса.

Артиллерийский обстрел ни на минуту не ослабевал. Из лесу по нас били десятки пулеметов. Я решил, что Ганс погиб. Уже хотел вылезть вслед за ним, просто невыносимо было одному оставаться в этой яме. И тут увидел его над кромкой окопа. Лицо мокрое, с прилипшими комочками земли.

«Осторожно!» — крикнул он и спустил раненого в окоп. Это и в самом деле был лейтенант Тамм. Когда я снял с него шлем, мне показалось, что он мертв, — таким восковым было его лицо. Но раненый дышал. Мы осмотрели его и долго не могли найти ранения.

И действительно, лейтенант Тамм был лишь легко ранен. У него оказалась простреленной навылет ягодица, что, конечно, болезненно, но не смертельно. Многие радовались бы такому ранению, открывавшему путь на родину. Тамм, однако, дальше фронтового лазарета двинуться не пожелал, не прошло и десяти дней, как он вновь появился уже в чине обер-лейтенанта и командира нашей роты.

Следует рассказать, что представлял собой этот обер-лейтенант Тамм, наш ротный. Он считался образцовым офицером, но все знали, что это стопроцентный негодяй. Едва ли еще кто так зверски убивал беззащитных штатских. В гражданке он был начальником штурмовых отрядов. Гитлера боготворил и ни о каких богах рядом с ним и мысли не допускал. Послушать Тамма — так им двигали только идеальные самоотверженные побуждения. На деле же его грабительские подвиги были настолько известны, что он получил кличку Ворон. Он очень любил штампованные выражения, одно из его излюбленных было: «Людей нужно силком тащить к их счастью». Этот принцип он особенно настойчиво применял к молодым девушкам.

Сам он был еще очень молод, около двадцати двух лет. Имел уже Железный крест первой степени и открыто заявлял, что без серебряной к нему пряжки в Германию не вернется. Его не любили и в среде офицеров, но, пожалуй, побаивались: знали о его сильных связях в штабе дивизии. Ничего он не страшился, всегда шел напролом — поистине натура наемника. Больше всего ему нравилось бесконтрольное хозяйничанье в оккупированных областях. Любил он, приняв позу бога войны, мерить взглядом дрожащих от страха жителей. Горе тому, кто по той или иной причине привлекал его внимание. То у него вызывали подозрение мозолистые руки, то, наоборот, холеные. То вдруг взбредет ему в голову, что именно интеллигентное лицо вот этого человека для шпиона типично, то простецкое лицо вон того… С подозреваемыми суд был короткий: он их расстреливал или вешал. И неизменно произносил при этом один из своих штампов: «Только мертвецы неопасны». Мы, солдатня, бог свидетель, Тамма терпеть не могли, хотя некоторые делали вид, что он их кумир. Знаю многих, кто ненавидел его, но никто так страстно, как Ганс Шпербер. «Палач в мундире лейтенанта, — сказал он как-то о Тамме. — И это называется примерный солдат». И еще: «Так зверски действует тот, кто хочет считаться истинным национал-социалистом».

Я решил все это рассказать вам, чтобы у вас создалось правильное представление об обер-лейтенанте. Это важно для понимания последующих событий. И такого глубоко омерзительного ему человека Ганс спас, рискуя жизнью. Позднее он этого так же не мог понять, как и я.

4

— Эльфрида Вальсроде была во многих отношениях замечательной женщиной, — продолжал Франц Ушерт, — Гансу она писала почти ежедневно. Нередко, когда по причине военных действий почта задерживалась, он получал потом сразу три-четыре письма. Я с удовольствием познакомился бы с ними, но Ганс не выпускал их из рук. Иногда, видя, вероятно, по моим глазам, как мне этого хочется, или же у него самого было желание поделиться каким-нибудь ее высказыванием, он отводил меня в сторону, говорил: «Послушай, что она здесь пишет» — и читал мне куски из ее писем.

Примерно через неделю после отъезда из Потсдама, — мы стояли тогда в Барановичах, — он получил первые письма от Эльфриды, три или четыре сразу. У нас еще гудело в костях и шумело в голове от грохота трудного переезда. Ганс лежал на железнодорожной насыпи и читал письма. Он читал их несколько часов. Снова и снова. Вечером был погружен в себя больше, чем обычно. Не видел того, что происходило вокруг, его взгляд был обращен в себя и в то же время словно в бесконечную даль…

Так как все эти письма я читал, передо мной полнее вставал образ Эльфриды Вальсроде, каким рисовал его Франц Ушерт.

То, что в этой долгой кровавой ночи Германии, где правил и праздновал свое торжество разнузданный ужас, где миллионы людей посылались в жерло войны, где каждого, кто хотел оставаться человеком, выслеживали, казнили или арестовывали, где взбесившийся властитель мог подняться на трибуну и призвать народ: «Идите и сотрите с лица земли другие народы!» — то, что в такое время в стране был человек, подобный Эльфриде Вальсроде, это утешительно. И пусть она и впрямь была бы одна на миллион других, она оставалась хранительницей чистоты чести и величия своего народа. Она никогда не следовала за теми, путь которых стал кровавым путем, никогда не повиновалась тем, кто призывал: «Убей в себе разум, верь и подчиняйся!»

«Возлюбленный мой, любимый, дорогой мой мальчик, я не помню, как я добралась до дому, но когда пришла в себя и все вспомнила, я увидела себя рыдающей на диване…» — так начиналось первое письмо. «Сейчас уже немного лучше. Ничем горю не поможешь, как-то надо жить. Все беспокоятся обо мне. Папа принес вчера букет изумительных красных роз, и в комнате у меня пахнет, как в розарии. Но какой уж там розарий без тебя! Не тревожься обо мне, мне уже легче. Знать бы только, где ты теперь, что делаешь, знать бы, что у тебя все хорошо, что ты здоров и бодр и с любовью думаешь о своей жене Эли…

Сегодня я стащила из свято хранимого папой запаса сигар три штуки, непременно надо было подкупить почтальона, а деньгами я не решалась. Теперь почтальон обещал каждое утро, сворачивая с Принц-Луи-Фердинандштрассе, делать мне знак, если, конечно, есть письмо. И тогда я понесусь к нему навстречу — и твое письмо будет у меня в руках по крайней мере на пятнадцать минут раньше! Вечером я во всем призналась папочке, он хотя и не рассердился, но нахмурился. Много позднее, когда я думала, все уже забыто, он сказал, что почтальону и одной сигары хватило бы.

Тут я впервые после Потсдама рассмеялась. Но моему доброму папочке, видно, совсем не до смеха. Теперь он спрятал от меня два последних ящика со своими «Суматрами».

Любимый мой, сегодня почтальон свернул на нашу улицу, сделав большой крюк, чтобы я его увидела. Но руки не поднял и с опущенной головой вошел в ближайший дом. Он, разумеется, не мог так опечалиться, как опечалилась я. Не сомневаюсь, с каждого привала, где есть железнодорожная станция, ты шлешь мне привет и завтра в мою комнату прилетит полдесятка листочков. Ужасно представлять себе тебя где-то, где все незнакомо и отовсюду грозит опасность. Должна повторить то, что ты не раз от меня слышал в Потсдаме. Ненавижу войну с такой силой, что слов не нахожу. Ненавидела бы ее, даже если бы она не отобрала тебя у меня. А сейчас к ненависти присоединяется неутихающая мука. Весь мир в огне, все народы должны отдавать своих сыновей потому, что кучка наших правителей этого захотела. Неслыханный позор: ведь живем мы в двадцатом столетии! Война идет уже два года, а если присмотреться, так она только сейчас начинается по-настоящему. Любимый, не сердись за эти горькие строки. Иногда, читая газеты, черные от имен погибших, я думаю: как допускают такое? Почему никто этого не остановит? Тем, кто всему верит, легче, конечно. А я, ты ведь знаешь, очень тяжко все это переношу. Прошу, прошу тебя, пиши. Меня снедает вечная тревога о тебе. Сейчас так много плохого везде… Но я люблю тебя, Ганзель мой, бесконечно люблю, я умру, если с тобой что случится. Ах, все вздор… Дай я расцелую тебя, мой дорогой…»

Франц Ушерт продолжал свой рассказ:

— Ганс опасался, как бы военно-полевая цензура не обратила внимание на эти письма и как бы за их вольнодумство не придрались бы к Эльфриде. Он просил ее быть осторожнее, нельзя, мол, говорить все, что думаешь, а уж писать и подавно.

Сам он писал редко и чаще всего коротко. Время от времени посылал открытки. В них у него всегда все обстояло хорошо. Беспокоиться, мол, о нем нечего, война кончится скорее, чем мы думаем. На самом же деле у Ганса все было куда как плохо. Он глубоко страдал от ужасов войны. Однажды сказал: «Только круглый дурак может надеяться унести ноги целехонькими из этого ада. Величайшее счастье, которое может выпасть на долю нашего брата, — это ранение, не очень тяжелое, конечно».

— Как-то вечером мы с Гансом стояли на посту, — помолчав, продолжал Франц Ушерт. — На склоне дня наша часть заняла одну деревню, но чувствовали мы себя в ней отнюдь не уверенно. За околицей начинался лес, и было известно, что он тянется вглубь километров на двадцать. Ночная прохлада становилась чувствительной. Темное, почти черное небо было усеяно яркими звездами. Время от времени ночное безмолвие взрывали артиллерийские залпы. В промежутках тишина прямо-таки засасывала. Вокруг занятой деревни по обе стороны шоссе стояли парные посты. Мы четко видели среди поля под одиноким деревом следующий за нами пост. Ганс и я опустились в глубокую впадину. Долго сидели, уставившись в звездное небо, говорить не хотелось, каждый думал о своем. Была тихая, ясная октябрьская ночь. В листве деревьев шуршал ветер. Падали звезды. В один из таких моментов я спросил Ганса, что он хотел бы себе пожелать. «Ах», — ответил он. И все.

Мы шли на пост смертельно усталые после трудного дневного перехода, но здесь отдохнули, посвежели. Покой и тишина действовали благотворно. Смотрели на лес, поднимавшийся перед нами темной стеной.

«Как полагаешь, пойдут русские на мировую, когда возьмем Москву?» — спросил Ганс.

«Не думаю», — откликнулся я. И мы опять надолго замолчали.

Но каждый знал, какие мысли занимают сейчас нас обоих — тяжелые мысли о делах прошедшего дня.

В тот день нас обстреляли из лесу. Лейтенант и два солдата из девятой роты были убиты. Мы полагали, что стреляли партизанские снайперы. В лес тотчас же отправились патрули, но обнаружить кого-либо не удалось. Обер-лейтенант Тамм, взбешенный, выкрикивал непристойные ругательства и угрозы. И сам следил за тем, чтобы угрозы эти были осуществлены. После примерно получасового перехода мы вошли в маленькую деревушку. Первые же из ее жителей, кто попался в руки Тамма — две крестьянки, старик и девушка лет восемнадцати, — были по его приказу тут же, как говорится, без суда и следствия расстреляны. До нас только донеслись крики, выстрелы. И мы молча двинулись дальше.

Кое-кто в наших рядах считал, что такая жестокость вполне оправдана. Но большинство молчало, и это молчание было красноречивым.

В шеренге перед нами шел сын крестьянина из Померании, ширококостный малый, любивший поораторствовать и изрядно прихвастнуть. Свои речи обычно начинал словами «мы, крестьяне», и хотя он и не говорил этого в лоб, но из его слов неизбежно явствовало, что единственно преданные, имеющие право на существование люди — крестьяне. Разумеется, только немецкие, а еще точнее: крестьяне, живущие восточнее Эльбы. Этот померанин не мог нахвалиться Таммом, его жестокостью, его убийствами. Только так можно покончить с этой войной из-за кустов, ораторствовал он. Ганс долго все это слушал молча, как, впрочем, большинство из нас, но я видел — в нем вскипает возмущение. В конце концов, не выдержав, он спросил: «А если это были не партизанские снайперы, а отдельные русские солдаты, оторвавшиеся от своих частей?» — «Все равно, — крикнул померанин, — стрелять из засады в спину противника — это безобразие, это против всех правил». Ганс громко, раскатисто захохотал. Не могли удержаться от насмешливых ухмылок и другие.

Ганс резко оборвал смех и сказал: «Значит, если русские отрежут нас, нам останется одно — сразу всем сдаться в плен согласно пожеланию Курта Кальгеса» (так звали померанина). «С ума ты сошел! — крикнул тот. — Разве я говорил что-либо подобное?» Ганс сделал удивленное лицо: «Ты что, хочешь стрелять в спину русским? Ведь это было бы против правил. Против открытых тобою правил». Теперь уже громко хохотали все кругом. Померанин, красный как рак, взвился. «Демагогия! — заорал он. — Чистейшая демагогия!»

«Свидетелей здесь достаточно», — спокойно ответил Ганс.

«Кто стреляет, мы или русские — это огромная разница!» — рычал померанин.

«Ах вот как, — парировал Ганс, — твои правила, значит, только для русских».

Разъяренный померанин еще долго болтал чепуху, договорился даже до того, что Шпербер-де стоит за русских, что он против собственных товарищей и вообще высказывается не как немецкий солдат. Ганс не перебивал его, не хотел больше тратить слов на дурака.

Но я знал: отныне эти двое — непримиримые враги. Померанин, ефрейтор, как и Ганс, почувствовал себя униженным и осмеянным перед своими подчиненными.

На коротком привале я предостерег Ганса. Этот малый — безмозглая башка. Но он, Ганс, знает: ведь чем безмозглей, тем опасней. Ганс только кивнул. Очевидно, он уже и сам об этом думал. Потом он сунул мне газетку нашей дивизии и показал на статью под заголовком: «Советы вооружаются». Автор статьи, военный корреспондент, возмущался мощью Советов и приходил к выводу: если бы русским кто-то не ворожил, мы давно бы уже одержали победу над ними. Я молча вернул Гансу газету. Он сказал: «Нам можно вооружаться, другим нет. Скоро появится дурак почище этого померанина и установит правила: только мы вправе стрелять, другие его не имеют».

Все эти события я перебирал в уме одно за другим, когда мы молча сидели с Гансом в ту октябрьскую ночь друг против друга в глубокой впадине на перепаханном поле.

Ушерт прервал рассказ. Восстанавливая недавнее прошлое, он, видно, не мог уйти от горестных мыслей. Некоторое время он молчал. А мне захотелось снова вернуться к письмам Эльфриды Вальсроде.

5

Большая часть многочисленных писем Эльфриды полна тоской разлуки, страхом за любимого, тревогой за будущее. Но есть и другие. Эти дышат разумным, гордым спокойствием и свидетельствуют о сильном характере, не поддающемся неуемному безумию, царящему вокруг.

«Любимый муж мой, лучший, добрый друг мой, твоя женушка Эли и наш почтальон совершенно несчастны. Вот опять три долгих дня нет от тебя весточки. Завтра будет, правда, дорогой? Я твердо верю — завтра. Знал бы ты, как один день без весточки убивает меня, и видел бы, как я оживаю, получив от тебя несколько строк.

Вчера меня посетила некая дама из национал-социалистского «Союза помощи». Эти ходят попрошайничать. Выряжена вроде директрисы какого-нибудь пансиона для христианских дев, только вместо распятия на шее у нее висит серебряная свастика. Дама торжественно вошла, как на ходулях, и начала елейным голоском особы из «Армии спасения»:

«Уважаемая фройляйн, в наше великое время…»

Я перебила ее:

«Простите?»

И это чудище начало теми же словами:

«В наше великое время, когда мы…»

«Великое время?» — переспросила я. Она подняла голову и закатила глаза:

«Я полагаю…»

И опять я прервала ее:

«Я тоже полагаю, — сказала я, — полагаю, что велики нужда и горе, голод и отчаяние! Велики людские страдания и велики грехи наши».

Она чуть приоткрыла свой увядший рот и с удивлением на птичьем лице впилась в меня взглядом. Но потом пропищала:

«Да, вот именно, уважаемая фройляйн, это и я полагаю!»

Но я еще не сказала всего, что хотела:

«Велики потоки крови ни в чем не повинных жертв. И неизмеримо велика вина военных преступников! Но больше всего велики прибыли тех, кто на войне греет руки!»

Ты знаешь, дорогой, это пугало уставилось на меня, словно перед ней был сам архангел Михаил-мститель. В конце концов она овладела собой и, ядовито бросив: «Я вас не понимаю!», пустилась к дверям, а я со словами «весьма сожалею» захлопнула за ней двери, едва не прищемив ей нос.

Обожаю, дорогой мой Ганзель, когда этакая сушеная старая дева поет нам песни про «великие времена». А теперь мне очень интересно: натравит это небесное создание полицию на мою голову или нет?

Вообще вчерашний день был весь вывернут наизнанку. Вечером у меня произошло еще одно столкновение, на этот раз в кругу семьи. Приехал в отпуск лейтенант О-ля-ля. Расхаживает как павлин, распустивший хвост; на героической груди красуется Железный крест. Аннемари плавает в блаженстве. Она в восторге. Она тоже получила отпуск. Разумеется, могла бы переодеться и не оставаться в своей униформе медсестры. Но она не расстается с ней, как и он со своей. (К читателю: Аннемари — младшая сестра Эльфриды. Работает медсестрой в лазарете в Котбусе. Лейтенант — ее жених.)

Вечером мы сидели за столом с папочкой и доктором Бартцем, в тесном семейном кругу, так сказать. Сначала этот летчик-лейтенант забавлял меня своим позерством и глупостью. Само собой, он рассказывал о своих героических деяниях.

«Мы поднялись в воздух, о-ля-ля! — перед нами английское побережье, о-ля-ля! Англичанин стрелял как сумасшедший, но мы — о-ля-ля! — побросали яички, с позволения сказать, о-ля-ля!»

В конце концов мне все это уже не только не было смешно, мне стало просто противно его слушать. Хотя бы одно это пошлое «о-ля-ля» чего стоит…

Этот олух царя небесного изрек ни больше и ни меньше как истину, что образованность — наше несчастье. Несчастье, которое, видит бог, его не постигло. То, что все в нашей стране читают и пишут, подавляет, по его мнению, естественные силы сопротивления нашего народа. Это было уже слишком, я не сдержалась:

«Значит, назад к невежеству, господин лейтенант?»

И представь себе, это четырехкопытное на полном серьезе отвечает:

«Фройляйн Эльфрида, — о-ля-ля! — вы изложили всю философию в кратчайшей формулировке».

Ты знаешь, я готова была взорваться. Но лишь холодно и с явной насмешкой сказала:

«Я знаю народ, который на все пошел для того, чтобы за несколько десятилетий ликвидировать неграмотность и темноту. Это не мы, господин лейтенант, нет, нет. Против этого народа мы ведем борьбу за обескультуривание».

Так как я не была уверена, что этот безголовый понял меня, я повторила:

«Ведем борьбу за бескультурье, верно?»

Он, оказывается, довольно хорошо меня понял, это было заметно по его кислому виду. Кто знает, что еще я наговорила бы, если бы папа не вмешался. Но после очередного «о-ля-ля» я вышла из комнаты…»

Обо всем писала своему возлюбленному Эльфрида. Этими письмами она прорывалась сквозь одиночество, на которое ее обрекала война.

«Одиночество — это пальто на теплой подкладке, — писала она в одном письме, — но сердцу под ним холодно. А вот каждая строчка, обращенная к тебе, согревает сердце, мой единственный».

Читала Эльфрида много, и мыслями о прочитанном тоже делилась с Гансом. О современных ей немецких писателях была невысокого мнения. Ни у кого из них не находила отражения подлинных мыслей и чувств, видела лишь увертливость и доктринерство. В одном письме Эльфрида привела цитаты из Пауля Эрнста, писателя, как она выразилась, официально высоко ценимого. (Известно, что он был любимым писателем Адольфа Гитлера.)

«Читал ли ты, дорогой мой Ганзель, небольшой рассказ Пауля Эрнста «Десять китайских придворных одежд»? Вообще-то вещь банальная, но одно место Эрнсту удалось. Некое посольство китайского императора в Риме испытывало денежные затруднения, и советникам посольства пришлось продать свои придворные одеяния. Их купил директор одного театра, но он не знает, что с ними делать, у него нет пьес о Китае, которые можно было бы поставить, и, таким образом, целесообразно воспользоваться покупкой. И он начал искать китайскую пьесу. Из опыта, приобретенного в первую мировую войну, Пауль Эрнст знает, что есть испытанный способ, как добыть китайскую пьесу. Рецепт уж доподлинно made in Germany[1]. Послушай. Цитирую:

«…Нам известно, что в последнюю войну немецкий народ совершал дела, которые прежде считались бы невыполнимыми. Если бы военному командованию понадобились, к примеру, такие пьесы, они, без сомнения, были бы представлены адресату в нужном количестве и в нужный срок. Но ведь немецкому народу тоже свойственна организованность. Имея свое военное командование, можно добиться чего угодно. Высшее военное командование отдает приказ генералам, генералы — полковникам, полковники — майорам, те — ротным, ротные — унтер-офицерам, а унтеры приказывают некоторому числу рядовых завтра в четырнадцать ноль-ноль построиться во дворе казармы и сочинить пьесу для использования китайских придворных одеяний».

Чудесно, не правда ли? Вот видишь, дорогой мой Ганзель, такова нынче немецкая литература. Даже этот норвежец Гамсун, который раньше, как ты знаешь, очень мне нравился и своей самобытностью был на десять голов выше других, теперь возмущает меня. Недавно я натолкнулась в его романах на высказывания, вызвавшие у меня просто отвращение к их автору. Этакая рабская душа, этакое сатанинское презрение к толпе, этакое глумление над всеми, кто честно борется во имя прогресса человечества! Вот тебе только один пример из многих. Вчера мне попался в руки его «Странник играет под сурдинку». Одно место там меня особенно возмутило. Говоря о домах в горах Норвегии, он пишет:

«Позднее дома эти стали только укрытием от дождя и снега, не пригодные ни для чего другого. Они были невелики и некрасивы. Строились на швейцарский лад, как убежища для жены и детей, и только. Мы взяли их за образец у этого дрянного народа (да, так и напечатано!) оттуда, с верхних Альп, народа, который за всю свою историю никогда ничего не значил и ничего не создал (точные слова!), мы научились у него плевать на то, как выглядит человеческое жилье, лишь бы только оно нравилось цыганствующим туристам».

Ну, не возмутительно ли так обливать грязью этот свободолюбивый альпийский народ с его великим и прекрасным прошлым? Так оплевывать этот малый храбрый народ, страна которого веками остается островом свободы в Европе, люди которого предпочитали умирать в борьбе, но не ползать на брюхе под ярмом тирана. Сколько выдающихся личностей дал миру этот малочисленный народ в Альпах, таких, как Парацельс и Кальвин, Руссо, Песталоцци и Готфрид Келлер. Да, так низвергаются кумиры прошлого. Вот и Гамсун тоже. Он оказался, вероятно, самой асоциальной личностью нашего времени. Да, в наше время быть только мастером недостаточно. Прежде всего надо быть цельной личностью, а норвежец этот никакая не личность. Но, бедняжка ты мой Ганзельхен, твоя женушка Эли забивает тебе голову литературными разговорами, тогда как там у тебя, несомненно, совсем другие заботы. Как хорошо, мой милый, что с тобой я могу обо всем поговорить. Это мое единственное утешение».

В другом письме тех дней (октябрь 1941 года) она опять горько сетует, что получает от него только открытки с лаконичными приветами.

«Почему не пишешь мне о своих переживаниях и впечатлениях? Так ужасны они? Но твоя женушка хочет все знать, всю правду. Разве я не друг твой, не товарищ? Не знаю, что мешает тебе писать обо всем. Но тогда, дорогой мой, пиши для меня «на после».

И она прислала Гансу маленькую книжку в черном коленкоровом переплете. Пусть станет эта книжка, пожелала она, военным дневником Ганса, и пусть Ганс записывает в нее только правду, чистую правду.

6

Мы по-прежнему сидели на скамье перед бараками. Некоторое время Ушерт молчал, погруженный в себя. Но вот, подхватив нить своего рассказа, он продолжал:

— Все это время на территории между Смоленском и Москвой кипели страшные бои. Нам было известно, что высшее военное командование планировало уже в октябре завершить войну, планировало, как вы знаете, занять Москву до наступления зимы. Это были чудовищные дни и недели. Наша дивизия почти месяц не выходила из-под огня. Под Ельней мы потеряли только убитыми около тысячи человек, под Вязьмой еще больше. Потом мы вместе с другими соединениями продвинулись в северном направлении. В нашей роте остались в живых только шестьдесят два человека. Пали почти все лейтенанты и фельдфебели. Ганс был временно назначен взводным. Лишь обер-лейтенант Тамм был, казалось, неуязвим для пуль, он неистовствовал, как кровожадный пират. С языка у него не сходил новый афоризм: «Кто боится смерти, тот ее найдет!»

Однажды мы пошли в психическую атаку. В полный рост, с сигаретой в углу рта, накачанные водкой, шли мы вперед, непрерывно стреляя из наших трещоток, словно хотели обсыпать пулями поля. Но русские тоже стреляли, и, надо сказать, неплохо. Наши ряды катастрофически редели, шаги становились нерешительнее.

Вдруг Тамм крикнул: «Проклятье! Черт! Назад!»

И мы в диком беспорядке побежали назад, бросаясь на землю и вновь поднимаясь, спотыкаясь и ища все новых укрытий. Только лейтенант Тамм по-прежнему в полный рост шел назад, на наши исходные позиции, изрытая самые отвратительные ругательства, не щадя ни бога, ни отца, ни мать.

Ганс, помню, сказал тогда: «Когда все мы поголовно будем гнить в этой земле, он, единственный из нас всех, промарширует через Бранденбургские ворота!» — «Надо же, чтобы именно такому везло!» — сказал я.

Но все обернулось иначе.

С тех пор как Ганс получил от Эли коленкоровую книжечку, его словно подменили, — продолжал Франц Ушерт. — Он, который раньше так неохотно писал, теперь пользовался каждой свободной минутой, чтобы склониться над своей книжечкой. Не только я, но и другие обратили на это внимание. «Шпербер опять сочиняет стихи!» — шутили кругом. «Какое там, пишет завещание! Надо бы и нам всем, чтобы не дрались потом за наше наследство!» Ганс пропускал мимо ушей эти подтрунивания. Он сидел и писал. Писал как одержимый. Мне кажется, он, как и его Эльфрида, черпал в этой страсти силы и утешение.

Теперь мы продвигались вперед очень медленно. Каждый метр брался с боя. Несли тяжелые потери, а сопротивление русских нисколько не иссякало, наоборот — росло. Долгими днями топтались мы на одном и том же пятачке. А русская зима уже давала себя чувствовать. Ночью холод пробирал до костей. Квартировали мы в развалившихся избах, одетые в тряпье, что было на нас все лето. Москва, вбивали нам в головы, — наше спасение. Там дома, теплое жилье, там можно добыть теплую одежду. Значит, вперед, на Москву, чего бы это ни стоило!

Так подошел ноябрь. Выпал первый снег. Это было хуже самого страшного артиллерийского огня. Враждебность населения стала ощутимее. Леса были забиты партизанами. На отставших ставили крест. Мы заняли недалеко от Ржева лесистую высоту.

Ганс иной раз поражал меня своими высказываниями, ничего подобного я от него раньше не слышал. Не то чтобы он искал возможности поговорить, нет, но вдруг с этакой гримасой отвращения бросал: «Ах! Все ложь и обман!» Или: «Честь, верность, самопожертвование — громкие слова! Вдумайся хорошенько, что в их устах они на самом деле значат! Какие только спектакли не устраиваются, чтобы подсластить нам смерть!»

Это были новые речи, горькие, мрачные речи, это был язык той самой коленкоровой книжки, уверяю вас.

Жили мы в обледенелых землянках, как дикари. Грязные, обовшивевшие, замерзшие, мы только и делали, что ругались, стреляли и… хоронили своих мертвецов. Однажды к нам дошла так страстно ожидаемая почта. Ганс получил четыре или пять писем. Знакомые вам светло-голубые конверты, значит, письма от нее. Ганс долго смотрел на них, прежде чем вскрыть. Прочитав, молча сунул в карман, взял лопату и вместе со всеми стал рыть траншею. В эту минуту — налет русской эскадрильи. Все разбежались кто куда. Началась отчаянная стрельба. Где-то сбоку ухала зенитка. Ганс продолжал копать. Ни разу не поднял головы. То ли он грезил, то ли ему все было безразлично. Я крикнул ему, чтобы он бежал в укрытие. Он продолжал копать, а русские, видно, нацелились именно на нашу высоту, бомбы густо ложились вокруг, одна взорвалась в двадцати шагах от нас, вырвав с корнями три огромных дерева. Ганс копал. Только когда взводный наорал на него и скомандовал отойти в укрытие, он отбросил лопату, но сел там, где стоял, и обеими руками подпер голову. Страх за него сжал мне сердце, потому что кто внутренне разоружается, тот неминуемо погибает. Я не спускал с него глаз, но навязываться, знал, нельзя. В последнее время Ганс был сверхчувствителен.

Русские бросали не только бомбы, но и листовки. Одну из них я поймал. Нам пророчили, что все мы погибнем под Москвой, если не повернем восвояси. В этом не было ничего нового. Большинство наших это знали и без листовок. Свою войну русские называли справедливой, нашу — несправедливой. Обещали, если сдадимся, хорошее обращение, теплые квартиры и возвращение на родину после войны. Тамм, увидев, что кое-кто читает листовки, крикнул:

«Ну, кому охота? — Никто не ответил. — По мне, — продолжал он, — кто хочет, пусть сдается. Кого не сразу кокнут, у того есть шанс попасть в Сибирь!» С этими словами Тамм повернулся и пошел. Он отлично знал: Сибирь страшила нас больше самой смерти.

Вечером мы с Гансом стояли на часах. Обосновались в низине между двумя широкими лесистыми холмами. На одном укрепились мы, на другом — русские. Была свирепо холодная, на редкость ясная ноябрьская ночь. Полная луна, как снежный шар, плыла над заснеженными лесами, ярко светились крупные звезды. Стояла мертвая тишина. Не слышно было ни малейшего дыхания ветра. Выпавший днем снег, нетронутый, свежо мерцал в лунном и звездном свете.

Вдруг до нас донеслось потрескивание ветвей. Мы с Гансом насторожились и стали напряженно вглядываться в лес на противоположном холме. И тут ясно увидели нескольких русских в маскхалатах, они ползли между деревьев. Я взял ружье на изготовку, но Ганс подтолкнул меня. «Брось!» — сказал он. Это был, видимо, патруль. Неужели они спустились с того холма? Мы насчитали четырех человек. Их хорошо было видно, когда они ползли мимо темных стволов. Дальше опушки леса они не двинулись. Мы застыли и, не шевелясь, только смотрели на них. Что они имели в виду, было неясно. И тут оно и произошло. Ганс подтолкнул меня и прошептал, не поворачивая головы: «Давай, а?» Я испуганно вздрогнул и выдохнул: «Что?» В моем возгласе прозвучал, вероятно, такой ужас, что Ганс, все так же глядя на русских и не поворачивая головы, несколько раз повторил шепотом: «Ничего! Ничего!»

Когда появились наши сменщики — русских давно уже и след простыл, — Ганс доложил, что в том лесу мы заметили русский патруль. И мы поползли обратно.

Рано утром нас разбудила сверхъестественно гулкая, громовая немецкая речь. Все вскочили. С противоположного холма голос гремел:

«Немецкие солдаты! Возьмитесь за ум! Не давайте Гитлеру гнать вас на верную гибель! Вы умираете за плутократов и тех, кто наживается на войне, за хищничество фашистов, за их жажду власти. Мы боремся за освобождение нашей Родины! Сложите оружие! Сдавайтесь в плен! Спасайтесь! Мы гарантируем…»

Обер-лейтенант Тамм крикнул:

«Огонь!»

Два пулемета залаяли, целясь на громовой голос. За ним последовали очереди из автоматов.

Тамм бесился в своем блиндаже, звонил по телефону. Через несколько минут наша артиллерия начала обстрел гремящего холма. Какое-то время сквозь грохот залпов еще прорывались отдельные слова, потом голос умолк. Мало-помалу затихли пулеметы и автоматные очереди. Только артиллерия все еще с короткими промежутками обстреливала тот холм.

Ганс, лежа рядом со мной, мечтательно смотрел туда.

«Листовки его не взволновали, а от голоса заметался как сумасшедший», — сказал я. Ганс ничего не ответил, только улыбнулся.

О чем он думал? Уж, наверно, был рад, что мы с ним отпустили русских. А может, жалел, что не поддался мелькнувшему в тот миг пробуждению.

7

— На нашем холме мы устроились по-хозяйски, — продолжал Франц Ушерт. — Кое-кто уже ворчал, что мы так глубоко и основательно окопались здесь. «Неужели придется зимовать тут?» — спрашивали многие. Силы русских, к нашему удивлению, ощутимо росли. Я полагал: этот участок решено удерживать потому, что готовится большой обходной маневр с флангов.

А ноябрь, не суля ничего хорошего, подвигался к концу. Мы уже не знали, что и думать об этом походе. Чуть ли не с месяц назад, а может и больше, нам говорили, будто наши войска стоят под самой Москвой. Из листовок же мы узнали, что у русских в их революционный праздник был военный парад на Красной площади. Надо вам сказать, ничто за последнее время не потрясло нас так, как это известие. Наши войска стоят под Москвой на самых ближних подступах, готовые к последнему, решительному броску, а они, русские, устраивают в Москве парад! Обер-лейтенант Тамм рвал и метал, словно этим парадом Сталин лично ему нанес оскорбление. Он ругал наши военно-воздушные силы, которые в пух и прах разбили Варшаву и Белград, а тут не могли даже помешать врагу под носом у нас устраивать свои парады!

Снегу навалило горы, и было очень холодно. Мы натягивали на себя все, что умудрялись достать. Со дня на день нам обещали: вот-вот прибудут зимние вещи. Вещей этих не было. Настроение у нас упало, как и температура воздуха. Господи боже мой, думали мы, неужели придется здесь проторчать всю зиму?! А Ганс? Ганс писал. Я часто заставал его в нашей обледенелой землянке закутанного во что попало и что-то царапающего в своей черной книжечке. Как-то, когда я вошел, он сказал: «Послушай-ка, можешь ты себе такое представить?» Я сел рядом с ним, и он прочитал отрывок из письма Эльфриды, которое лежало перед ним.

— У вас ведь есть ее письма, — повернулся ко мне Ушерт. — Я имею в виду письмо, где Эльфрида пишет о том, как хотела пойти в кино и как играла на рояле во время бомбежки…

Я отыскал это письмо и прочел его вслух:

— «…Так я осталась одна в квартире. Сначала мне было очень приятно. Но вдруг я почувствовала какое-то странное беспокойство. Непонятно почему меня властно потянуло вон из моих четырех стен. На улицу! К людям! Пальто уже было у меня на руке, когда новая мысль остановила меня: чего ты ждешь сейчас от улицы? Я повесила пальто обратно. Но никак не могла успокоиться. Ладно, пойду в кино, решила я. На Фридрихштрассе шел приключенческий фильм с Гарри Пилем. Следовательно, фильм из старого доброго времени. Я опять взяла пальто и надела. И все-таки никуда не пошла. Наверное, от непреодолимого ужаса перед «Хроникой за неделю». Но болезненная тревога не проходила. Пусть бы только с дорогим моим Гансом ничего не случилось, думала я, не зная, куда девать себя от душевной муки. И рядом никого, в ком я могла бы найти поддержку, утешение. Ведь ты, ты так далеко, так ужасно далеко! Я села за рояль и заиграла — впервые после твоего отъезда. И в самом деле, тревога как будто улеглась. Настойчиво твердила я себе: этого не может быть, не должно быть! Что значит судьба? Не может она быть столь жестокой, не может она причинить нам такое горе. Я играла си-минорную прелюдию Баха… Не допусти этого! «Этого не должно быть», — заклинала я непрестанно под жизнеутверждающую вдохновенную музыку. Все гадкое, тяжелое куда-то отступило, я почувствовала себя внутренне омытой и просветленной. Пока уполномоченный по противовоздушной обороне, неотесанный мужлан, не забарабанил в дверь и не вернул меня на эту жуткую землю. Не соизволю ли я наконец затемнить окна! — заорал он на меня. Ну, я пошла и завесила их…»

— Вот-вот! — воскликнул Ушерт. — Именно в этом месте я сказал Гансу: «В такой тревоге они живут там постоянно. Это можно легко себе представить. Но от ужасов войны они все-таки избавлены. Вот что придает хоть какой-то смысл нашим мучениям здесь». — «Ты так думаешь? — спросил Ганс. — Послушай, что Эли дальше пишет». И он прочел. Прошу вас, продолжайте!

— «…Что ж ты думаешь, еще не было девяти часов, когда завыли сирены и тотчас загрохотали зенитки, Я не спустилась в убежище, а опять села за рояль и как безумная заиграла «Патетическую» Бетховена. Чем чаще и грознее были разрывы, тем неистовее я ударяла по клавишам. О, это прекрасно! Я тоже сражалась! На свой лад. А как хорошо воевать таким оружием, как Бетховен. Грохот длился далеко за полночь. Они здорово бомбили. Одна бомба разорвалась где-то близко: наш старый дом даже покачнуло. Но какое это имеет значение? В газетах завтра опять будет сказано: «Материальный ущерб ничтожен…» И доверчивый обыватель успокоится».

Я опустил письмо. С минуту мы оба молчали. Затем Ушерт заговорил:

— Тогда я все думал, почему Ганс читает мне письма Эли? Потому, быть может, что он был горд ею. Попросту — горд. И чувствовал потребность поделиться с другом гордостью и радостью. Я хорошо понимал это и однажды сказал Гансу: «Твоя Эльфрида чудо! Незаурядный человек!» Ганс пристально посмотрел на меня и проворчал: «Незаурядный, конечно! А вот мы все заурядные, грошовые люди, покорные, как стадо баранов!» И рассказал непривычно многословно: «Родители мои жили раньше во Франкфурте-на-Одере, вблизи городских скотобоен. Ребенком я каждый день видел из окна, как по нашей улице гонят коров на убой. До чего же они ревели! Как вырывались из рук своих убийц, положительно обезумев от страха смерти! На улице всегда стоял отчаянный рев и крик, творилось черт знает что. Но здесь никто не ревет. Никто не пытается вырваться. Тупо шагаем мы в братские могилы. Да-да, мы заурядные люди».

Перед нами расстилался заснеженный пейзаж. Деревья с отяжелевшими от снега ветвями красиво вырисовывались на фоне матово-серого неба. Ночь была зверски холодной, и утром мы отправили в тыл первых обмороженных. Иозеф Мартель, вюртембержец, отморозил ногу, а еще четверо кто — нос, кто — уши. В каждом из нас жил страх, что и его постигнет та же участь. Обморожения мы страшились больше, чем огнестрельных ран. Обещанного зимнего обмундирования мы все еще в глаза не видели. Ганс, как бы говоря сам с собой, тихо произнес: «Значит, все это существует: теплые, уютные комнаты, рояль, музыка, кино, улицы». И вдруг громко, чуть нес яростью: «Ну скажи мне, необходима была эта война с русскими? Можешь ты понять, почему те, в Берлине, гоняют нас с одной войны на другую? Почему они после Франции не поставили точку? Они хотят завоевать мир, и для этого мы должны замерзать и подыхать. Тут ничего общего нет ни с Германией, ни со всем тем, что они вкручивают нам в мозги. Эта война — чистое безумие! Нам нужна земля, говорит померанин. Мне она не нужна. Я не собираюсь стать крестьянином. Ты спроси, кто хочет поселиться здесь после войны? А прежде мы еще должны убить всех русских! Ну да, конечно, мы старательно делаем свое дело!»

Еще никогда я не видел его таким озлобленным, никогда не слышал от него таких горьких слов. И вот что из тогдашнего нашего разговора мне особенно запомнилось:

«Когда наши вошли в Чехословакию и чехи не смогли оказать сопротивления, все газеты писали: «Трусливый сброд эти чехи! Народ, не готовый пойти на все, чтобы отстоять свою страну, не заслуживает места под солнцем». А вот русские как раз, понимаешь, не капитулируют, они чертовски готовы на все, только бы отстоять свою родину. Что же пишут наши газеты? «Трусливый славянский сброд! Народ, который так фанатически сражается, должен быть стерт с лица земли!» Ах ты дьявол! А мы только инструмент в руках этих ненасытных в Берлине. Нас никто не спрашивает, нас только гонят. А я хочу знать, зачем и для чего. Я хочу видеть смысл того, что делается, хочу все понимать. Что я — скот, который можно гнать перед собой и который подыхает, чтобы погонщик жрал мясо и хлебал суп? Это ведь так! Так!»

Ганс говорил и говорил, он, казалось, проверял свои мысли и выводы на том, что делал сам, что видел вокруг. Пока мы день за днем, ведя бои, безостановочно продвигались вперед и верили, что с каждым шагом приближаемся к концу войны, у нас не оставалось ни времени, ни возможности, ни — как мы по своей беспечности были уверены — серьезной причины задумываться над смыслом и целью наших деяний. И все в корне переменилось, как только мы на долгие дни застряли на этой засыпанной снегом горе; тут уже упорное сопротивление русских и жестокий холод начали подтачивать наше бездумие.

Да еще письма Эльфриды. Раньше они не оказывали такого непосредственного влияния на Ганса, но, как видно, незаметно для него самого перепахали его душу. Вот теперь это и сказалось.

8

— Мы готовились к броску на Москву. Обер-лейтенант Тамм обещал: когда падет Москва, все получат рождественский отпуск. Ему мы не верили, но в Москву очень хотелось, там было жилье и жратва. Разумеется, знали, что не всем дойти до Москвы. Но был ли у нас выбор? Здесь, на снегу, на морозе, мы все погибнем, если срочно не уберемся отсюда.

Танки ползли по снежным полям, эскадрильи черных пикирующих бомбардировщиков проносились над нами, указывая путь. Непрерывно из всех стволов грохотала наша артиллерия.

Мы шагали, ползли, скользили, утопая в снегу. Русские стреляли как безумные, и стреляли метко. В первые минуты атаки в нашем взводе три человека получили ранения в голову.

Не размышлять! Вперед! Любой ценой — вперед!

Мы карабкались на занятую русскими высоту, застревали в снежных сугробах, перевертывались и, словно озорные ребята, скатывались вниз с горы.

Не оглядываться! Вперед! Только вперед!

Мы заняли высоту. Русские отошли в леса.

За ними! Прорваться! Во что бы то ни стало! Не останавливаться!

Обер-лейтенант Тамм что-то кричал, слов не было слышно, но пистолетом в высоко поднятой правой руке он показывал на лес, и всех охватил единый порыв: догнать и прорваться!

Уже казалось, вот-вот и без новых потерь мы доберемся до леса, но тут откуда-то с самой короткой дистанции на нас обрушился густой град пуль.

Ложись! Встать! Встать!

Мы вскочили, но стальной дождь был так силен, что нам ничего не оставалось, как только снова приникнуть к земле. Пули, шипя, зарывались в снег. Солдат рядом со мной вскрикнул и повернулся на бок. Я подполз к нему. Мертв. Пуля пробила шею над самой грудью. Это был ганноверец, совсем еще мальчик, доброволец. Что же теперь? Двинуться вперед невозможно, отойти — тоже. А здесь, где залегли, мы служили благодатной мишенью для русских.

Но потом, разумеется, после нескольких нескончаемых минут — или часов? — огонь ослабел. Русские отошли. А может, нашим удалось обойти их с фланга. Мы подняли головы и, выбираясь из глубокого снега, в который зарылись, вздохнули с облегчением.

Подошло подкрепление. Мы заняли лес. Отдельные пули все еще нагоняли нас. Они проносились сквозь ветвистый кустарник или шмякались о стволы деревьев. Несколько десятков пехотинцев как сумасшедшие рванули вперед через лес, и мы, захваченные их наступательной силой, побежали вслед. Скоро лес стал расступаться. За ним уже виднелась плоская местность. И вот перед нами распростерлась белая равнина. Из лесу со всех концов выползали танки.

За ними! За ними! Вперед! Не отставать!

В воздухе эскадрильями проносились бронированные птицы, наши пикирующие бомбардировщики. Для этого бурного натиска танков, для этого огня с воздуха не существовало преград, этот штормовой вал перемелет любого врага, как бы храбро он ни оборонялся. Все были уверены: на этот раз нам удастся…

Не удалось.

Целый день и целую ночь мы стояли в белой степи. Утром поползли, кто еще мог двигаться, в лес, в укрытие! Многие остались лежать полузамерзшие, многие уже и кончились, закоченели. Это был ад. Белый ад с раскаленными гранатами и шрапнелью. Русская артиллерия устроила в белой степи такой огненный шабаш, какого нам еще не доводилось видеть. Казалось, нет на этом просторе уголка, который остался бы нетронутым. Град снарядов и пуль не прекращался.

Описать все это невозможно. Слов не хватает. От безостановочных взрывов, грохота, от всего этого содома никто не видел и не слышал соседа, не отваживался головы поднять.

А кто все же набирался храбрости и рисковал бросить взгляд вокруг, тот ничего не мог увидеть, решительно ничего, кроме фонтанов вздымающейся вверх земли и туч дыма, носившихся над снежной пеленой. Я вдавил голову в снег и, весь дрожа, ждал смерти.

Потом, очевидно, потерял сознание.

Когда пришел в себя, уже смеркалось; я подумал, что наступает ночь, но, к моему безграничному изумлению, оказалось, что это рассвет следующего дня. Обстрел все еще продолжался, правда, не с такой силой, как накануне. Я чуть-чуть привстал и заметил, что не чувствую левой ноги. Значит, отморожена. В ужасе снова опустился на снег, убежденный, что ногу потерял. О господи, я всю ночь пролежал здесь! Увидел других, которые тоже пытались подняться, и стал знаками их звать. Может, помогут. Я снова и снова приподнимался и кричал: «Санитары! Санитары!»

Надо мной нависло серое свинцовое ноябрьское небо, передо мной торчали черные остовы сгоревших танков, похожие на издохших допотопных чудовищ. Я попытался доползти до спасительного леса. Левая нога волочилась по снегу как не моя. Вдруг натолкнулся на глубоко зарывшегося в снег солдата и схватил его за ногу. «Эй, эй, слышишь меня?» Приблизившись, увидел: это было туловище без головы. Я содрогнулся и… пополз дальше. Меня окликали. Вскинув голову, я смотрел вправо, влево. Кругом лежали люди, стонали и звали на помощь. Я полз дальше…

Но вот опять грохнула артиллерия. Оказалось — наша. На горизонте поднимались клубы дыма. В полном отчаянии я продирался сквозь снег. Лес был спасением. Надо было во что бы то ни стало доползти до него. И я полз и полз…

И дополз. Только когда вскарабкался на пригорок и опустился на землю между двумя мощными деревьями, я позволил себе передохнуть.

О господи, что представляло собой это снежное поле! Оно словно было перепахано какими-то гигантами. Повсюду торчали насмерть расстрелянные танки. Потом я разглядел на снегу множество маленьких темных пятен — мои товарищи. Мертвые. Раненые. Замерзшие. Но кто-то полз. Еще кто-то махал руками. А вот еще один зашевелился. Где же, где, черт их возьми, санитары?

Неожиданно из оврага стали появляться наши танки, В грохоте и треске артиллерийского огня я не услышал нарастающего гула их моторов. На равнине колонна танков развернулась и пошла цепь за цепью. Но что это, что это — боже мой! — машины катятся по мертвым, по замерзшим и, наверное, по раненым. По всем тем, кто только что еще полз, кричал, звал на помощь, махал руками. Да, это было так. Я отчетливо видел, как одна машина прошла по нескольким лежавшим на снегу телам — живым или мертвым… Я уже насмотрелся всяких ужасов и смертей без числа, меня не так легко было чем-нибудь потрясти, но то, что я увидел в тот миг, сокрушило меня. Мне казалось, я слышу хруст костей моих товарищей, перемалываемых гусеницами танков. Я закричал и опять потерял сознание…

9

— Два дня спустя мы встретились с Гансом в деревенской избе, оборудованной под лазарет. Что это была за встреча! Я лежал на полу; нога моя была в страшном состоянии, но, по уверению врача, не в безнадежном. А Ганс? Вся голова перевязана, одна рука забинтована. «Ты ранен, Ганс?» Он отрицательно покачал головой. У него были отморожены уши, нос и правая рука. «А ноги целы?» — спросил я с удивлением.

Он мог ходить, и я ему завидовал. В избе, переполненной обмороженными, трудно было дышать от нестерпимой боли. У многих на пораженных морозом местах началась гангрена. Здесь отсутствовали элементарнейшие гигиенические устройства. Ретирадом служила соседняя комната. Кто не мог встать, делал все под себя. К тому же все заросли грязью и обовшивели, как обезьяны. И когда следующий день принес с собой некоторое потепление и даже солнце выглянуло, я попросил Ганса помочь мне выбраться на улицу.

Часами сидели мы с Гансом на кое-как сколоченной скамье. Перед нами — покрытые снегом высокие сосны, над которыми время от времени пролетали странно молчаливые вороны. Молчаливые потому, что были сыты. Мы сидели в тени избы, солнце, даже когда оно прорывалось, не доходило до нас.

«Почему бы нам не посидеть на той стороне?» — спросил я. Ганс взглянул на меня: «Ты имеешь в виду солнце?» Я кивнул. «Уж лучше сидеть здесь, в тени, чем там, на солнце. — И, помолчав, добавил: — Там они устраивают лесное кладбище. Копают без передышки, доставляют сюда все новые и новые трупы. Завтра ждут партию березовых крестов. Тогда там будет красиво. Давай останемся здесь, ладно? — сказал он, хотя я и словом не возразил. — Здесь хорошо!»

Лучше бы он мне про кладбище не говорил. Теперь, куда бы я ни взглянул, я видел солдатские могилы. Под Смоленском — Рутна, кажется, назывался тот поселок, — там на огромном участке вырос лес черно-белых березовых крестов. На освящении кладбища генерал в своей речи сообщил: оно, мол, только временное, фюрер приказал перевезти всех мертвых солдат на родину, где их с почетом похоронят в родной земле. Все-таки тоже утешение для живых. Если те когда-нибудь это сделают — сколько же им понадобится недель и месяцев, чтобы перевезти останки?!

Нет, не следовало Гансу рассказывать, что возле нашего лазарета устраивают кладбище, теперь мне под каждой сосной мерещился березовый крест. В моем воображении кресты вырастали на лесных полянах, как грибы. Я охотно согласился остаться на теневой стороне, но покоя отныне как не бывало.

Нога моя, против ожидания, заживала быстро и хорошо. И у Ганса обмороженные места заживали. Нам повезло: в лазарете оказалась мазь против обморожения. Наш доктор говорил, в других лазаретах ею вовремя не запаслись. У Ганса только уши были еще перевязаны. Да на носу торчал защитный колпачок. Как-то, желая показать мне, что стало с его носом, он снял колпачок. Нос приобрел цвет светлого сливочного масла и стал удивительно крупнопористым. В избе лежал солдат, которому пришлось напрочь удалить обмороженный нос. «А если и у Ганса до этого дойдет?» — подумал я. Но, разумеется, вслух своего опасения не выразил. Ганс же, словно отвечая на него, сказал: «Доктор говорит, что это пройдет». Я улыбнулся: «Слава богу! И нога моя, тоже, надеюсь, заживет».

Удивительно, до чего мало интересовали нас в этом прифронтовом лазарете военные дела. Мы знали, что остатки нашей дивизии стоят в Калинине и что Москву все еще не взяли, а ноябрь между тем на исходе. Но мы ни у кого ни о чем не спрашивали. Мы сидели, лежали, дремали. Иногда до нас доносилась отдаленная артиллерийская стрельба, и мы рады были, что хотя бы на время нам она не угрожает.

В последний день ноября приехал гость. Обер-лейтенант Тамм пожелал навестить своих солдатиков. Этот малый, этот ворон был цел и невредим, свеж и полон энергии. Одному черту ведомо, как это ему удавалось. Глядя на него, можно было подумать, что этот здоровяк фронта не нюхал. Мы же собственными глазами наблюдали его во всех боях, и в том, на снежной равнине, когда в бой вступили танки. Посмеиваясь, он подошел к нам: «Ну что, слабаки, отморозили себе физиомордии? Так бывает со всеми, кто глубоко зарывается в снег. Оставались бы на ходу и неслись за мной — ничего с вами не случилось бы».

Мы не отвечали. Только поражались, что он и из этого ада выскочил без единой царапины.

Обер-лейтенант зашел в избу приободрить тяжелораненых. Мы слышали через стены его громкий трескучий голос, отстукивающий каждое слово.

С Таммом пришел один обер-ефрейтор. От него мы узнали, что наша армия стоит непосредственно под Москвой. В одном месте уже в пригороде. Занятие Москвы — дело дней. Русские, как уверял нас ефрейтор, уже не способны ни к какому сопротивлению. Мы же, напротив, собираемся произвести кое-какие перегруппировки.

Обер-лейтенант вышел из избы и крикнул нам: «Ну, радуйтесь! Доктор считает, что вас не придется отправлять на поправку в тыл, через несколько дней вы сможете вернуться в строй!»

Мы переглянулись отнюдь не радостно.

10

— Наступил декабрь. Было холодно, но ясно и сухо, как вообще зимой в России в этих местах, и, когда ты тепло одет, этот холод как-то чудесно очищает и освежает. Нога моя почти зажила, я придумывал для врача все новые жалобы — горячего желания вернуться на передовые не испытывал. Нос у Ганса казался вылепленным из воска, однако врач уверял, что тут все в полном порядке. Зато уши, жаловался врачу Ганс, еще очень болят. В этом лесном лазарете нам пока жилось неплохо.

Как-то в солнечный декабрьский день — да-да, солнечный, хотя термометр упал до тридцати четырех градусов ниже нуля, — по лазарету прошел неспокойный шепоток: русские будто бы перешли в наступление. Мы с Гансом пренебрежительно усмехнулись: русские — и наступление! Да они уже не способны даже к мало-мальски серьезному сопротивлению, о каком же наступлении может идти речь… Обычно, однако, в таких ретирадных слушках всегда бывает зерно правды, но на сей раз все это, конечно, игра воображения, рожденная бессмысленным страхом, в чем мы с Гансом были твердо уверены.

С непотревоженным сердцем вернулись мы на наше местечко за избой. А все же нет ли тут чего-то похожего на правду?.. Мы смотрели на гигантские сосны и грезили… грезили.

Наутро нас разбудил гул артиллерийского огня. Мы вскочили, пораженные. «Они уже здесь!» — крикнул кто-то. Глухо рвали воздух залпы тяжелых орудий. Значит, все-таки!.. Многие все еще отказывались верить в нечто непостижимое. Русские перешли в наступление?! После того, что пять с лишним месяцев непрерывно отступали и подпустили наших чуть ли не вплотную к своей столице?!

В это утро все поднялись раньше обычного. Раненые, которые еще вчера не могли шевельнуться, вдруг встали на ноги. Все, кто в состоянии был ковылять, стояли на улице и прислушивались к канонаде. «Километров двадцать пять отсюда, не больше», — раздавались голоса. «Если придут русские, что будет с нами?» — спрашивали со всех сторон. «Сдадимся в плен», — ответил кто-то. Но об этом никто и слушать не хотел. «Сдаться? Как будто они берут в плен! Они тут же перережут тебе глотку, мой милый!» — «Да-да, нянчиться не станут, не могут же они забыть, что наши тут творили!»

Такие и другие реплики нагнетали тревогу в избе. Вот-вот, казалось, вспыхнет паника. Ганс молчал. Я, впрочем, тоже.

Днем доктора вызвали в санитарное управление. Он отправился туда на санях. Мы с Гансом лежали за избой и прислушивались. Около полудня пальба из орудий стихла. Ну, значит, все-таки!..

Кто-то объяснил загадку. Это наши дальнобойные орудия обстреляли Москву. Ну конечно же, какие тут могут быть сомнения! Люди смеялись, потешались над собственным малодушием. Посыпались остроты, насмешки, особенно над упорствовавшими маловерами.

Вскоре вернулся наш доктор. Он пригнал целый караван пустых саней. Нас отправляли в тыл. Стало быть, все же?.. Мы с Гансом молча переглянулись. Все стали собирать свое барахлишко. Работы по устройству солдатского кладбища были приостановлены. Две большие могилы, в которые уложили множество трупов, не успели даже как следует засыпать. Каждый был занят своими делами.

«Стало быть, все верно! — вырвалось у меня. Ганс стоял рядом и молчал. — Москва не взята, — продолжал я. — Значит, зимовать нам на биваках». Ганс поднял голову, сказал: «Больше того. Это конец, поверь мне. Если теперь не возьмем Москву, никогда ее не возьмем, это точно. Да, мой дорогой, все ложь и обман, теперь мы убедились в этом».

Ганс и я решили отказаться от отправки в тыл, объявить себя здоровыми и просить о возвращении в свою часть. Нам это казалось наиболее безопасным. В таком лихорадочном отступлении эвакуируют прежде всего тяжелораненых, а остальные предоставлены сами себе.

Когда мы доложили доктору о нашем намерении, он тотчас же сказал: «Отлично! Ваша дивизия стоит тут неподалеку. Она сейчас на отдыхе». Опросили, кто еще хочет вернуться в часть. Откликнулись четыре человека, из них — три ефрейтора. Ганс, как старший по рангу, принял командование. Мы быстро собрали свои вещи и вместе с первым санным транспортом тяжелораненых зашагали через лес, направляясь в свою часть. В ту минуту, когда мы выходили из деревни, возобновилась канонада, на этот раз значительно ближе, едва ли не в десяти километрах отсюда. Это нас здорово подгоняло.

Очень скоро нам пришлось оторваться от санного каравана и углубиться в лес, за которым, как нам сказали, мы увидим деревню, где расквартирован наш батальон. Путь был нелегкий — глубокий снег и непротоптанные дороги. На нас были короткие солдатские сапоги, мы заправили в них брюки, надеясь, что это спасет нас от снега, от мокроты. Даже шинели были не у всех. Но и счастливые обладатели их мерзли. Ганс закутал голову шерстяным шарфом, опасаясь за свои обмороженные уши. На носу его, все таком же обескровленном, безжизненном, по-прежнему торчал подбитый шерстью колпачок. Я же, против ожидания, шагал довольно легко. Остальные раненые, с еще не зажившими обмороженностями, со стонами ковыляли по снегу.

Говорили мы мало. В лесу Ганс тихо сказал мне: «Если бы здесь были партизаны…» — «Да, — подхватил я. — Они бы нас чудесно одного за другим уложили!..» — «Или взяли в плен», — закончил Ганс.

Я промолчал. Вот уже второй раз я слышал от него тот же намек. Думаю, окажись там тогда партизаны, мы тотчас побросали бы в снег винтовки и сдались бы, невзирая на глубоко въевшийся в нас страх перед русским пленом. Но в лесу мы не встретили ни души.

Незадолго до сумерек добрались до указанной деревни. И действительно, нашли свою часть. Обер-лейтенант Тамм шумно похвалил нас и назвал «образцовыми немецкими солдатами, верными долгу».

11

— Нас отправили на передовую, где готовились к оборонительным боям. Но до них дело не дошло: нам пришлось спешно отступать — русские обошли нас. Грозила опасность быть отрезанными. Мы без оглядки бежали по заснеженным полям, холмам и лесам на запад. Несколько раз попадали на автостраду. Там, на протяжении многих километров, слева и справа торчали застрявшие в снегу танки, грузовики и самого различного вида транспортные средства. На снегу стояли целые батареи брошенных орудий, легковые машины, мотоциклы, велосипеды. Между омертвелой техникой лежали убитые, замерзшие. Были и раненые, они молили нас взять их с собой. Но мы шли мимо — могли ли мы тащить их на себе?

Однажды натолкнулись на колонну тяжелых танков; соединенные по два, по три и взятые на буксир моторизованными тягачами, они медленно ползли. До того медленно, что мы, пешие, их обгоняли. Опустив головы, брели рядом со своими танками стрелки. Они мерзли, смешные фигуры, закутанные в шали, полотенца, нижние юбки. Едва мы обогнали их, как раздался сигнал: «Воздух!» Все бросились врассыпную и зарылись в снег по краям дороги. Дюжина мощных бомбардировщиков приближалась к нам на высоте едва ли в сто метров. Мы не отрывали глаз от зловещих громадин, вынырнувших из-за верхушек деревьев оставшегося позади леса. Тамм орал: «Стрелять!» Но не раздалось ни единого выстрела. Мы лежали как скованные. Из танков выскочили водители, водители тягачей давно укрылись где кто мог.

И посыпались бомбы. С такой незначительной высоты трудно было не накрыть цель. Тяжелые броневые машины взлетали на воздух метров на десять. Один тягач был отброшен далеко в поле и, упав, похоронил под собой, как позднее удалось установить, четырех солдат. Ближайший к нам танк, окутанный дымным облаком, поднялся в воздух, словно его подхватила рука волшебника, перевернулся гусеницами вверх и лег с виду целехонький.

Русские не торопились; уверенные в своем успехе, они кружили над нами. В грохот рвущихся бомб вплетался гул моторов. Казалось, вот-вот обрушатся на нас пулеметные очереди, но мы, очевидно, не представляли для русских опасности. Скупо расходуя на нас свои боеприпасы, приберегая их, очевидно, для другой цели, они, оглушив нас ревом, наконец улетели. Восемнадцать разнесенных в куски тяжелых танков остались на дороге. Из семи гусеничных тягачей только один уцелел.

Мы двинулись дальше. Даже обер-лейтенант Тамм молчал. Несколько отстав, тянулись за нами экипажи танков, кое-как собравшие под обломками свое барахлишко. Замыкал отряд единственный уцелевший тягач этой танковой части.

Ни к чему описывать вам все детали этой трагедии. Вы, несомненно, достаточно о ней осведомлены. Все было прямо-таки ужасно. Невообразимое обернулось действительностью — мы потерпели поражение, были обращены в бегство. И это вслед за уверенностью, что цель почти достигнута и впереди победа. В эти дни лопнуло немало радужных надежд, заманчивых иллюзий… Прощай, миф о нашей непобедимости! Прощай, надежда на победу!

Вспять. День за днем. Ночь за ночью. Торопливо укреплялись здесь и там. Получили пополнение. И все же наша боеспособность была утрачена. Продолжая бежать на запад, мы уже оставили вторую и третью оборонительные линии. Холод становился все убийственней. На каждом привале оставались люди, двинуться с места не могли. Многие молили прикончить их, лишь бы не попасть в руки к русским. Так велик был страх перед пленом.

Обер-лейтенант Тамм опять обрел способность речи. Он ругался безбожно. Обрушивался то на нас, то на русских; нас обзывал мерзавцами, подлецами, русских — сатанинским отродьем. Его новое ходячее выражение было: «Да, ребятки, Сталин подложил нам основательную свинью!»

Мы закрепились в маленькой деревушке на верхнем течении Москвы-реки, неподалеку от Можайска. Деревня состояла из десятка изб, расположенных по обе стороны проезжей дороги, наполовину сгоревших. И ни живой души. Наши войска, которые вчера еще здесь квартировали, ушли. Может, вперед, на фронт, а может, и разбежались кто куда. Мы пустились на поиски съестного, но ничего не нашли, ни крошечки. По пути всего лишь дважды поели хлеба и немного мясных консервов. Голод терзал нас. Тамм послал четырех солдат в Можайск, в комендатуру. С нашим штабом, очевидно, связь была потеряна. Мы как могли устроились в уцелевших избах. В этой деревне в дни нашей катастрофы и произошли те роковые события, которые привели к трагическому концу Ганса Шпербера. Точнее, к его убийству.

Началось с того, что Ганс налетел на меня со словами:

«Ты, наверное, тоже считаешь, что он храбрец, но я говорю тебе, он последний трус! Скотина, и больше ничего!»

«О ком ты?» — спросил я.

«О нем, конечно, о Тамме!»

Я стоял в карауле и только сейчас из возбужденных слов Ганса и более спокойных рассказов других узнал, что в мое отсутствие произошло. Солдаты, патрулировавшие в лесу, поймали русскую девушку, «солдата в юбке», как мы говорим, и с великим ликованием привели ее в деревню. Обер-лейтенанта в его избе не было, и орда солдат на свой лад забавлялась необычной добычей — к сожалению, такого сорта молодчиков, которые находят удовлетворение в «забавах» подобного рода, больше чем достаточно. Они изгалялись над девчонкой, хватали за груди и за брючки и ржали от удовольствия, когда она плюнула в лицо одному из своих мучителей. Услышав о том, что творят эти парни — Альберт Мергес рассказал ему, — Ганс бросился туда. «Скоты! — крикнул он. — Что вы себе позволяете?»

Солдаты отступили, и Ганс остановился перед пленницей. Позднее и я еще успел ее увидеть. Миниатюрная, лет двадцати, совсем еще юная девушка, с большими детскими глазами на худеньком личике; в овчинном полушубке, в меховой ушанке и бурках, она была очень мила. Военная форма удивительно шла ей. Весь ее облик был, пожалуй, слишком хорош для военной обстановки.

А дальше? Из Ганса мне только удалось выжать, что после его вмешательства она взглянула на него огромными глазами и, очевидно, хотела что-то сказать, но промолчала.

Тем временем вернулся Тамм. Взглянув на пленницу, он захохотал во все горло. «Вот это диковинный подарочек! — воскликнул он. — В лесу поймали? Ну-ка, пойдем ко мне, ягодка».

Придумав какой-то повод, Ганс тоже вошел в комнату лейтенанта. Через несколько минут он выскочил растерянный, взволнованный, со словами: «Тамм — скотина и трус!»

Только много позднее я узнал, что произошло в комнате лейтенанта. Тамм знал несколько русских слов, он хотел выведать у пленницы, сколько партизан в этом лесу и где их лагерь. Пленница лишь окинула его презрительным, словно оценивающим, взглядом и всем своим видом показала, что отвечать и не думает. Тамм вплотную приблизил лицо к ее лицу, прищурился и тихо, с угрозой прошипел: «Слышишь ты, ты, верно, не знаешь, с кем имеешь дело!» Девчонка подняла голову и только посмотрела на него. Тут Ганс не выдержал. «Потрясающая выдержка у этой малышки! Что за молодчина!» — воскликнул он. Тамм зарычал на него, с ума он спятил, что ли, восхищаться этим недочеловеческим созданием. Виселица ее ждет, эту стерву! Но раньше она заговорит!

Курт Кальгес, померанин, и еще кто-то ночью избивали девушку. До нас доносились крики, удары по голому телу. Несколько человек вышли из нашей избы и спустились вниз по деревенской улице, хотя ночью это было небезопасно. Ганс сидел в своем углу, уставившись в одну точку. Я следил за ним, боялся — вот-вот он вскочит, пойдет туда и навлечет на себя беду.

Вызвали двух солдат из нашей избы, им было приказано поставить у въезда в деревню виселицу.

Утром нас построили перед виселицей: две врытые в землю балки и третья, скрепляющая их, поперек. Все это больше походило на качели.

Явился обер-лейтенант, принял рапорт ротного фельдфебеля и произнес речь. Вы, дескать, знаете, поймана шпионка. В целях самообороны мы должны безжалостно уничтожать этих тварей. Действовать иначе равносильно самоубийству.

Привели пленницу. Смертельно бледная, она все же шла твердо, гордо подняв голову. Руки ее были завязаны на спине. Ни бурочек, ни меховой шапки на ней не было. Босая, простоволосая, ступала она по снегу. Мы смотрели на нее с бьющимся сердцем. И она смотрела на нас. И вот тут обер-лейтенант показал все свое негодяйское нутро. Он вызвал Ганса и велел ему привести в исполнение смертный приговор пленнице.

Ганс в ужасе отшатнулся. Обер-лейтенант издевательски прикрикнул: «Живей! Живей! Ефрейтор Кальгес поможет вам!»

Два солдата поставили стул под виселицей и набросили веревку на поперечину. Ганс Шпербер посмотрел на девушку, перевел взгляд на лейтенанта и не двинулся с места.

«Вы слышали?» — рассвирепел Тамм.

«Я этого не сделаю!» — сказал Ганс.

Мы испугались. У меня кровь стучала в горле, в висках, во всем теле, и тяжелая волна ее хлынула в лицо. Что сейчас будет? Бунт? Убийство?

«Что вы сказали?» — задыхаясь, произнес Тамм.

Ганс молчал.

Тамм взревел:

«Приказываю вам, ефрейтор Шпербер, привести в исполнение смертный приговор!»

«Господин лейтенант! Повторяю: я отказываюсь выполнить этот приказ. Я солдат, а не палач!»

Все, что последовало, пронеслось как в каком-то сумасшедшем калейдоскопе и показало, что военная машина еще действует. Раньше, чем мы опомнились, Ганс был арестован и уведен, а русская девушка повешена.

Когда мы, потрясенные, возвращались на квартиры, я услышал за спиной чей-то голос: «Это ему дорого обойдется!» Да, разумеется, для Ганса это хорошо кончиться не может, подумал я. «Гад! Гад проклятый!» Я обернулся. За мной шел Альберт Мергес.

12

— Об этом случае, естественно, говорили без конца, и, что самое ужасное, многие оправдывали обер-лейтенанта. Партизан, мол, нужно вешать, а не подчиняющихся приказу бросать за решетку — таков военный закон, и обер-лейтенант Тамм действовал сообразно ему. Конечно, до смерти избить девчонку — это нарушение закона, но — боже мой! — война есть война.

Я набросился на померанина, пусть, дескать, представит себе, что враг вторгся в Германию и немецкая девушка тоже воюет с захватчиками. Так что тогда сказал бы он о такой девушке? Ее во всех школьных хрестоматиях прославляли бы. Памятники ставили бы ей, улицы называли бы ее именем. Ее почитали бы и чествовали.

Померанин ответил, что он мыслит как немец и отказывается проводить подобные параллели. От них попахивает изменой родине. Мы обязаны мыслить как немцы и только как немцы, все остальное ведет к поражению. Нам нужно наконец усвоить: они или мы! Если мы хотим жить, русских надо уничтожать. Кто думает иначе, думает не как немец.

Альберт Мергес подтолкнул меня, и это было хорошо: я, наверное, не сдержался бы и наговорил лишнее. А тот малый был на все способен.

Меня страшно расстроило, что многие оправдывали совершенное злодеяние и разделяли позицию померанина.

Под вечер пришел Мергес и шепнул мне:

«Кальгес всем рассказывает, что Шпербер, даже сидя под арестом, все пишет и пишет в какую-то черную книжечку, Тамму следует заглянуть в нее, знать, про что Ганс пишет».

Один солдат из нашего взвода должен был вечером занять пост у сарая, где сидел Ганс. Я решил предупредить Ганса.

Старый сарай за домом лейтенанта приспособили для гауптвахты. Я осторожно подкрался туда. «Хельмерс, — попросил я, — позволь мне перекинуться словечком с Гансом». — «Только недолго», — ответил он. Я шепнул: «Подай знак, если кто подойдет».

В сарае на высоте человеческого роста было небольшое оконце. Я заглянул в него и с трудом разглядел Ганса. Он вытянулся на голом полу. Я тихонько окликнул его:

«Ганс! Ганс!»

Он мгновенно вскочил — значит, не спал — и подошел к окошку.

«Спасибо, что пришел», — сказал он.

«Я не просто так пришел, Ганс. Кальгес обратил внимание, что ты очень много пишешь. Берегись, он обязательно доложит об этом Тамму, и у тебя отберут твою книжечку».

Ганс уставился куда-то поверх меня в темную пустоту ночи.

«Я не знаю, о чем ты там пишешь, но думаю…»

Он не дал мне договорить:

«Ты прав. Книжечка эта не должна попасть на глаза Тамму. Мог бы ты взять ее и… передать ей? Скажи ей — это мое завещание». Ганс долгим взглядом как бы попрощался с книжкой и протянул ее мне…

Я сунул ее в карман.

«Не забудь: это написано для нее, только для нее!»

«Будь спокоен! Все в точности будет сделано, старик! Слушай, принести тебе твое одеяло? Здесь же убийственный холод. Окно не закрывается? Боже мой, ты же заморозишь себе все нутро».

«Это еще не самое страшное».

«Надолго он тебя?»

«Понятия не имею».

«Может, он отправит тебя в дивизию?»

«Да, возможно!»

«Мне надо идти, не то Хельмерс забеспокоится».

«Да, ступай!»

«Выше голову, Ганс! Не так страшен черт!»

Я сделал знак Хельмерсу и потихоньку ушел.

На следующее утро спустился к ручью умыться. Мы сделали во льду прорубь, чтобы не всегда умываться снегом.

Умывшись, я углубился в кустарник, росший по берегу ручья. Черная книжечка была со мной, хотелось заглянуть в нее. Но я колебался, вправе ли читать то, что предназначено только для нее?

Не успел я прийти к тому или иному решению, как меня позвали: «К господину обер-лейтенанту!» Я спрятал книжечку.

Перед домом лейтенанта толпилось несколько солдат, среди них — Альберт Мергес. Альберт поймал мой взгляд и глазами показал: будь начеку! Готовый к любой неожиданности, я вошел в комнату ротного. Он сидел за маленьким, сбитым из досок столом, рядом стояли померанин Кальгес и обер-ефрейтор Шенхальс.

Обер-лейтенант жестом велел мне подойти поближе. «Скажите, — начал он, глядя на меня в упор, — вам известно о каком-то дневнике, который вел Шпербер?»

Спасибо Мергесу, что предостерег меня. Не поведя бровью, я мгновенно ответил: «Нет, господин обер-лейтенант!»

«Как же так?» — спросил он и посмотрел на померанина.

«Ушерт не говорит вам правды, господин обер-лейтенант. Он знает, что Шпербер часто писал что-то в черной книжечке».

Тамм перевел взгляд на меня:

«Вы слышали, что сказал Кальгес?»

«Верно, господин обер-лейтенант. Шпербер иногда что-то записывал в какую-то книжечку. А что он там писал, понятия не имею. Неужели это дневник?»

Померанин зло и обалдело посмотрел на меня. Тамм обратился к нему:

«А вы точно видели, что Шпербер и на гауптвахте что-то записывал?»

«Так точно, господин лейтенант, совершенно ясно видел».

Тамм опять перевел взгляд на меня:

«Известно вам, где сейчас эта тетрадь в виде книжечки?»

«Нет, господин лейтенант!»

Тамм подумал с минуту и спросил:

«Вы разговаривали с Шпербером после его ареста?»

Семь бед — один ответ, мелькнуло у меня в голове.

«Нет, господин обер-лейтенант!»

Он отпустил меня. Выходя, я слышал, как Тамм сказал: «Книжку надо найти во что бы то ни стало, там, наверное…»

Больше я ничего не мог уловить.

Куда спрятать дневник Ганса? Я больше ни о чем не мог думать. Теперь померанин, негодяй, предал Ганса. И откуда только мог он узнать, что это дневник? Знал он, что в нем? Или предполагал? Так или иначе, куда мне деть черную книжку? Закопать где-нибудь? Под доски пола спрятать? Все казалось недостаточно надежным. Да и на крайний случай она должна быть под рукой.

И знаете, где эта книжица оставалась? В кармане куртки. Две недели спустя она уже была в Берлине.

13

«Тревога! Партизаны!» — этот крик разбудил нас 23 декабря, за день до сочельника. Мы вскочили, схватили оружие и выбежали из дома. Со стороны леса доносилась винтовочная стрельба. И пулемет строчил. Значит, довольно большой отряд партизан. Там, где в слабых сумерках рассвета различались виселицы, шел бой. Мы уже хотели броситься туда, но в этот миг над нашими головами пронесся снаряд — стреляли из орудий с заречных полей. Значит, и с фланга? Половину взвода Тамм послал вниз, к реке. С певучим звуком недалеко упала мина и взорвалась. Положение становилось угрожающим, ведь мы представляли собой только жалкие остатки нашего батальона, и было у нас всего лишь шесть пулеметов.

Скажу коротко, чтобы не утомлять вас подробностями. Ночью нас окружили, но не партизаны, а регулярные войска, в белых маскхалатах и на лыжах, с минометами и автоматами.

Обер-лейтенант Тамм твердо решил укрепиться в деревне, обороняясь до последней возможности, и мы забаррикадировались в домах и сараях.

Я был ранен в числе первых. Близко от меня разорвалась мина, большим железным осколком вспороло мне ладонь, несколько мелких застряли в теле, один покрупнее — в плечевой кости. С той минуты я знаю об этом сражении только со слов других.

Раненные в том же бою, которых позднее вместе со мною отправили в Германию, рассказали мне о событиях этого дня, стоившего нам больших потерь.

Дрались ожесточенно, кольцо вокруг нас сжималось все больше. А Ганс? Тамм заходил в сарай, где Ганс сидел под замком, и вышел оттуда с искаженным от ярости лицом. Потом вызвал к себе Кальгеса. Говорили, будто бы Ганс отказался воевать, заявил якобы, что арестанты не воюют, а русский плен вряд ли страшнее, чем его теперешний. Если действительно он так сказал, то это было крайне неосторожно, он-то ведь знал, с кем имеет дело. Тамм, как мне говорили, пригрозил Гансу — раньше чем последний солдат из нашей роты отправится на тот свет, мы тебе здесь это устроим.

Бой длился до вечера. Особенно губительны были мины, они производили страшные опустошения. От всего батальона к вечеру осталось только восемь боеспособных человек; ранено было тридцать, убитых — около шестидесяти. Те, кто был ранен, вышли живыми из этого боя.

Незадолго до наступления темноты к нам прорвались три наших танка. Русские все-таки не были настолько сильны, чтобы остановить их или уничтожить. Танки ворвались в деревню и оттеснили русских к лесу. Нас, раненых, положили на сколоченные доски, и один танк потащил нас по снегу за собой. Тамм, приказав поджечь оставшиеся избы, отошел под прикрытием танков.

Меня вместе с другими ранеными доставили в Можайск, там прооперировали и через два дня отправили дальше в тыл. В Смоленске я трое суток пролежал в лазарете, и тут мне повезло: с транспортом раненых меня отправили на родину. Ранения от мелких осколков оказались сравнительно легкими, и сильно разворочено было только плечо, да кисть руки изрядно раздроблена, и пока ее лишь кое-как залатали.

14

— Третьего января я прибыл в Берлин. О своих впечатлениях не хочется распространяться. В огромном городе — ничтожный общественный транспорт, на лицах людей горькая озабоченность, безрадостное, холодное отрезвление.

В госпитале нас выхаживали молодые девушки, мобилизованные по трудовой повинности. От их присутствия на душе теплело. В числе прочего они приносили нам иллюстрированные журналы. Мне достался «Берлинер иллюстрирте». На первой странице красовались снятые крупным планом два фронтовика, сияющие, веселые, в подбитых ватой шинелях, в высоких бурках. Под фотографией строчки: «Наши храбрые солдаты, сражающиеся на востоке, и зимой обеспечены всем необходимым». Дальше я уже не листал, а передал журнал своим товарищам — пусть все наконец увидят, как мы великолепно всем были снабжены. Но теперь все-таки мы здесь, на родине, мы еще раз ушли от смерти, мы возвращены к жизни.

От этого сознания многое представлялось нам теперь второстепенным, мелочным, а многое, наоборот, казалось значительнее и приятнее, чем было в действительности.

Но я уклонился от того, что вас непосредственно интересует, поэтому остановлюсь на наиболее важных моментах. Родители мои живут в Шарлоттенбурге; я получил отпуск, но должен был для лечения ежедневно бывать в Доротеенской больнице. Вы ведь знаете Берлин? Так вот, эта больница на той же улице, где живет Эльфрида Вальсроде.

Очищенный от вшей, вымытый и в новенькой униформе, я как-то под вечер собрался посетить ее. Не скажу, чтобы мне было легко идти к ней; о Гансе я ничего определенного не мог сказать. Удалось ли ему спастись? Попал ли он в плен? Я ничего не знал. Не знал еще и самого ужасного. Тамм, когда остатки его роты с ним во главе отходили от деревни, осуществил свою угрозу: застрелил Ганса. Кто такой Тамм и на что он способен, я отлично представлял себе и все-таки не думал, что он пойдет на такое преступление, как убийство соотечественника.

Квартира профессора Вальсроде была на первом этаже старинного барского дома. Дверь отворила довольно кругленькая особа, вероятно кухарка. Фройляйн Вальсроде я не застал. Не оттуда ли я, не от него ли, спрашивала женщина. Когда я подтвердил, что оттуда, она спросила: может, у меня плохие вести? «Нет, не плохие». — «Слава богу! Фройляйн Эльфрида так волнуется. Уж очень давно не получает никаких писем».

На следующий день я опять пришел. Едва позвонил, как дверь открыли, — и это была она. Затаив дыхание она смотрела на меня в упор.

«Фройляйн Вальсроде, я пришел по поручению Ганса. Мы с ним друзья…»

Она взглянула на мою руку, висевшую на перевязи, и не произнесла ни слова. Жестом пригласила войти.

Пройдя по длинной прихожей, она ввела меня в просторную комнату. Там стоял рояль. Так! Здесь, значит, она музицировала, когда на город сыпались бомбы.

Она сказала:

«Садитесь, пожалуйста! — И: — Сюда прошу!»

Я опустился в кресло, а она села напротив, на диван.

Опять несколько секунд помолчали. Я чувствовал на себе ее оценивающий взгляд, чувствовал в нем и сдерживаемый страх. И я тоже сидел подавленный, растеряв все слова, которые я так хорошо было продумал. Но вот я заговорил, она тут же меня остановила, сказала: «Прошу вас не щадить меня, ничего не смягчайте. Если вы имеете сообщить что-то плохое, говорите прямо, так, как оно есть!»

«Разумеется, фройляйн Вальсроде, я ничего от вас не скрою, все расскажу».

И тут у нее вырвалось:

«Он жив?»

«Да!.. Последний раз я его видел, когда он мне передал для вас вот эту книжечку». Я вынул из кармана черную книжку в коленкоровом переплете.

Она медленно протянула руку, взяла ее, но не заглянула внутрь и положила рядом с собой.

«А почему он не получил отпуска?»

«Как видите, я ранен. К счастью, нетяжело».

«А Ганс здоров?»

«Да!»

«Спасибо вам! С начала декабря я не получила ни единого письма».

«Ну, это понятно. Сейчас, зимой… дороги… И вообще столпотворение. С доставкой почты тоже…»

«Да, — сказала она. — Да-да, благодарю вас! — Она полистала книжку, и я увидел, что там все исписано. — Еще и еще раз спасибо за добрую весть и за книжечку!»

Я ничего не ответил.

«Вы остаетесь в Берлине?» «Да, живу у родителей в Шарлоттенбурге и лечусь в Доротеенской больнице».

«Вот как хорошо! Разрешите пригласить вас назавтра к послеобеденному кофе? Много, конечно, мы здесь, на родине, не можем предложить вам, фронтовикам, но все же…»

«Не беспокойтесь, фройляйн Вальсроде».

«У меня куча вопросов к вам. Я вас здорово помучаю! Но сегодня… все так неожиданно, знаете… Я все еще не могу прийти в себя от волнения. Завтра будет лучше».

Я встал.

«Вы меня понимаете, правда? И еще раз: спасибо вам, огромное спасибо! — И, отворяя дверь, добавила: — Так вам удобно, как сегодня, около пяти?»

Вот такой была наша первая встреча. Я был изрядно разочарован. Мне эта встреча рисовалась совсем другой. Почему — и сам не мог бы объяснить.

15

«Вы не сказали мне правды! Ганса нет! — этими словами она встретила меня на следующий день. Я испугался, не передать вам как! Смотрел на нее, застыв, и что-то лепетал. — Иначе разве послал бы он мне эту книжку? Я чувствую, чувствую, Ганса больше нет!»

Долго не мог я слова произнести. Невольно вспомнил, что Ганс назвал эту книжечку своим завещанием, и сам я уже почти не сомневался в его гибели. Предчувствовал он свой конец и потому послал ей книжку?

В этот день Эльфрида Вальсроде произвела на меня странное впечатление. Не только бледность лица, лихорадочный блеск бессонных глаз поразили меня, но и ее раздражительность, резкость, агрессивность. Никакой печали, только безразмерная горечь, гнев и, пожалуй, ненависть обрушились на меня. Я сидел и лишь украдкой осмеливался поднять на нее глаза. Меня угнетало чувство вины, хотя я не знал, почему, собственно. Она сидела напротив и долго фиксировала меня взглядом, а я, растерянно уставившись в свою чашку, время от времени делал маленькие глоточки.

Она вдруг сказала:

«Какая на вас красивая форма! Такая чистенькая, щегольская! — И возбужденно, совершенно переменив тон: — Солдаты? Это вы-то солдаты?»

Я с ужасом посмотрел на нее.

«О, теперь я все знаю, — говорила она, — все! Никогда не хотела поверить в то, о чем люди шептались. Теперь же знаю — все так и есть, и еще гораздо хуже того, о чем шепчутся. Скажите же мне, объясните, как это возможно!»

Тут я понял, что именно записывал Ганс в свою черную коленкоровую книжку. Что ответить Эльфриде? Ничего опровергнуть я не мог, и я молчал.

Она не отводила от меня глаз. Была беспощадна.

«Почему молчите? Я хочу знать, как могут образованные люди, подобно Гансу, подобные вам, совершать такие зверства? Понимаю, война, сражения, все это уже само по себе достаточно ужасно. Но палаческое уничтожение мирных жителей?! Эти бессмысленные убийства?! Эти… виселицы? Господи боже мой, кто мы? В какое время мы живем?»

Что творилось у меня в душе — не сказать, не описать. Я не решался поднять головы, я попросту не мог посмотреть ей в лицо. Так я сидел, с убийственным сознанием вины, бесконечно подавленный, несчастный, а она все говорила:

«Вот видите, в тот вечер, когда вы и Ганс вошли в Ярцево, — так, кажется, называется это место, — и расстреляли там шестнадцать мужчин и трех женщин да еще подожгли несколько десятков домов, я в тот вечер была в концерте, слушала Баха и Гайдна, и вдруг — воздушная тревога. Как я тогда возмущалась! Нет, теперь никакие бомбардировки не вызовут у меня возмущения. Правы те, кто бросают бомбы на нас. Мы это заслужили».

«Фройляйн Вальсроде, не давайте ослепить себя вашей вполне понятной ожесточенности. Не знаю, о чем писал Ганс, однако, что бы там ни было, — это правда. А она, бесспорно, чудовищна. Но кто попадает в такую человеческую мельницу, тот должен молоть, иначе сам будет размолот».

Эльфрида Вальсроде очень любила Германию, поэтому так страдала от чудовищных злодеяний немцев. Она заговорила о красоте немецкой земли, немецких городов, немецкой музыки. Говорила так, как мне никогда раньше не доводилось слышать, — искренне, страстно и без малейшего националистического привкуса. Поражение Германии представлялось ей неизбежным. Страшилась она двух вещей: что война приведет к полному хаосу и что Германию расчленят на части, превратят в колонию стран-победительниц. Но, надеялась она, немцы найдут в себе силы совершить национальную революцию, прогнать к чертям Гитлера и его клику и показать народам Европы и всего мира, что мы не желаем более нести вину за преступления этих извергов. И когда мы сбросим иго и освободим себя сами, мы скажем: у нас нет ни намерения, ни желания обращать в рабов другие народы, не отбирайте же и у нас обретенной свободы. Мы приложим все силы, чтобы изжить несчастье, обрушившееся на мир. Только так еще можно спасти Германию. Ни один народ не захочет незаслуженно мстить тем, кто неповинен.

Франц Ушерт прервал рассказ. Помолчав, проговорил, как бы проверив правильность изложенного:

— Да, она так сказала.

В плену мне стало ясно, что гитлеровская война — война империалистическая. А Эльфрида Вальсроде уже тогда, хотя и одним чутьем, правильно разобралась во всем. И прежде всего абсолютно правильны были ее мысли и советы: надо сделать все, заявила она, чтобы у Гитлера выбить почву из-под ног и свергнуть его и не бояться военного краха. Нельзя отягощать свою вину, содействуя продолжению войны. Мне она рекомендовала либо скрываться, либо, вернувшись на фронт, при первой возможности перебежать к русским.

В то время подобные мысли казались мне чудовищными. Невзирая на все, что я перевидал и пережил, во мне еще глубоко коренились прежние понятия о чести и верности. И все-таки — вам может показаться это странным — я думал: в совете такой женщины, как она, умной, искренней, немки до мозга костей, не может быть ничего бесчестного.

Эльфрида Вальсроде была горда своим Гансом, который отказался выполнить ронявший его человеческое достоинство приказ стать палачом. Пусть она и пребывала в неведении, чем все это кончилось, но Ганс, говорила она, поступил по совести, как человек волевой, так, как она и ждала от него. Я не решился рассказать ей, что Ганс дважды был готов перейти к русским и что оба раза я ему помешал.

Эльфрида попросила меня со всеми подробностями повторить историю ареста Ганса.

Я еще не закончил рассказа, когда в комнату вошел профессор Вальсроде. Эльфрида сделала мне знак — отец, дескать, не должен знать о нашем разговоре.

Профессор — высокий, плотный человек — сердечно поздоровался со мной, тотчас поинтересовался характером моего ранения и распорядился в честь гостя принести к столу бутылку вина, чуть ли не последнюю, — как он заверил, — и даже предложил мне сигару. Пришлось рассказывать о зимней кампании на Востоке.

16

— Прошло три недели. К Эльфриде я все это время не заходил. Меня угнетала неизвестность о судьбе Ганса Шпербера. Я написал Альберту Мергесу, но ответа еще не получил.

За эти дни и недели, пока заживала моя рана, у меня было предостаточно времени как следует продумать все наши разговоры с Эльфридой Вальсроде. Удручающая картина, которую представлял собой Берлин, подавленное настроение людей, неприкрытое возмущение войной, высказываемое теми, кто тебе доверял, — все это подтвердило и углубило новое направление моих мыслей.

В одно прекрасное утро я получил открытку с единственной строчкой: «Прошу вас, зайдите ко мне. Ваша Эльфрида Вальсроде». В тот же день я был у нее.

Она встретила меня без единого слова. Только уже в комнате обратилась ко мне с вопросом: «Вы действительно не знали, что Ганса нет?»

Теперь я заметил, что она вся в черном. Очевидно, я вдруг сильно побелел, так как она только кивнула и отвернулась.

Родители Ганса получили письмо. Эльфрида протянула его мне. Я прочел:

«Многоуважаемый господин Шпербер!

Мне выпала неприятная обязанность известить вас, что сын Ваш Ганс Шпербер, ефрейтор 3-го батальона 163-го пехотного полка, умер 23 декабря 1941 года на Востоке, на подступах к Москве.

С соболезнованием

обер-лейтенант Хертлинг».

Эльфрида стояла у окна, спиной ко мне. Она не плакала, она смотрела вниз, на улицу. Вдруг резко повернулась. Я прошептал в смятении:

«Я действительно ничего не знал!»

Она подошла ближе, спросила:

«Скажите прямо, что вы думаете об этом письме?»

«Оно очень… очень странно сформулировано!»

«Да, по-моему тоже. Ничего о героической смерти за фюрера и народ, ведь обычно так это сообщается, правда? Двадцать третьего декабря он был еще под арестом?»

Я догадывался, что обер-лейтенант Тамм выполнил угрозу, но не решался высказать вслух догадку, ставшую уже уверенностью. Она заметила мое смятение и подошла еще ближе.

«Вы что-то утаиваете от меня? Почему?»

«Фройляйн Вальсроде, боюсь, что его застрелили».

Она молча смотрела на меня. Губы у нее дрожали, но она сдерживалась. Медленно опустилась в кресло, тихо произнесла:

«Быть может, расскажете?»

Я все рассказал. И то, что Ганс назвал свой дневник завещанием. Она сидела передо мной, глаза ее были закрыты, но она не плакала.

Когда я кончил, наступило долгое молчание. Потом она встала, взглянула на меня, сказала:

«Благодарю вас, дорогой друг! Благодарю!» — прошла мимо и вышла из комнаты.

Я ждал. Она не вернулась. Ждал долго. Никто не приходил.

Тогда я тихо, на цыпочках, вышел из комнаты и из дома.

17

— Прошло еще несколько недель. Эльфрида не давала о себе знать. О смерти Ганса я получил подтверждение и от Альберта Мергеса. Он прислал открытку, в ней была строчка: «Да, Ганса больше нет, и Тамма тоже».

Это было странно, крайне странно. Мертва не только жертва, но и сам убийца мертв.

Однажды ко мне постучался неожиданный гость. В комнату вошел профессор Вальсроде. Меня бросило в жар и холод; его приход не означал ничего хорошего, в этом я не сомневался. Старик был чем-то чрезвычайно взволнован, он пришел просить меня о помощи. Если кто и может предотвратить огромное несчастье, то это только я, сказал он.

Несмотря на тяжелый удар, дочь его внешне такая же, как всегда, но поведение ее совершенно непонятно, сказал профессор. Она вдруг стала регулярно посещать все службы протестантской церкви, хотя известно, что гестапо регистрирует всех, кто там бывает. Дочь нисколько не посчиталась, пожаловался профессор, с тем, что он, отец, все-таки главный врач городской больницы. Невзирая на предупреждения и уговоры, она продолжает ходить в эту церковь. Но это, в конце концов, еще не самое страшное, хотя Эльфрида ему, и не только ему, заявила, что она отнюдь не стала религиозной, но своими посещениями именно этой церкви желает открыто выразить протест против царящего в стране варварства. Гораздо, гораздо опаснее, однако, и чревато самыми неожиданными последствиями то, что она делает в последние дни…

Слух об этом с молниеносной быстротой пронесся по городу, вся родня взбудоражена. Многие уже отдалились. Надо думать, что вопрос его, профессора, отставки от руководства больницей — дело дней.

Он обеими руками закрыл лицо.

«Можете вы ее понять? Разве это не безумие?»

Я спросил профессора, говорил ли он с дочерью.

«Говорил, говорил! Она должна показать, заявила мне она, что не принадлежит к тем, кто ничего, кроме горя и несчастья, не приносит людям. Мужество, говорит она, мужество надо демонстрировать, а если придется, то и жертву принести. А зачем? Она верит, что ее пример пробудит в других мужество и готовность жертвовать собой. Без конца повторяет: нужно что-то делать, нельзя оставаться в стороне. Я разорен, я конченый человек, мы все погибнем!»

Я понимал Эльфриду лучше, чем ее отец, но тоже считал такого рода протест довольно-таки своеобразным. Разумеется, глухое терпение и молчаливый уход в сторону для нее теперь невыносимы. Профессор Вальсроде чуть-чуть оживился, когда я сказал, что, и по-моему тоже, действовать так, как его дочь, бессмысленно и бесцельно. Она ошибается, если думает, что выбрала правильный способ борьбы.

«Приходите, поговорите с ней! Как можно скорее!» Он схватил мою руку и заклинал повлиять на дочь, попытаться, как он выразился, воззвать к ее благоразумию.

На следующее утро я не застал Эльфриду дома. Оставил коротенькую записку, в которой просил ее не выказывать протест в неумной форме; здесь все надо делать обдуманно и нацеленно. Вечером у меня уже было письмо от нее. Я так хорошо его помню, что сегодня еще могу повторить все слово в слово.

«Дорогой друг, — писала Эльфрида, — отец мой был у вас и попросил вашей помощи. Знаю, он страдает, боится за меня. Его советы: «Выходи из игры! Держись в стороне! Пусть другие делают что хотят! Пусть лезут в петлю, кому это нравится!» Вы, дорогой друг, так не думаете. Я знаю. Вы поддались чувству сострадания к обывателю, обмирающему от страха за собственную судьбу. Уверяю вас, мы были бы жалкими созданиями, если бы в эти черные для нашего народа времена молча забивались в свои углы, праздновали бы труса. Именно этого хотят наши притеснители, маньяки, помешанные на деяниях, вернее — злодеяниях. Если мы не усвоим, что нам необходимо до конца понять, что происходит, и это понимание претворить в действие, тогда никакой господь бог не убережет нас от гибели. Если же такое понимание действительности не сможет разбудить нас и мы не встанем грудью на защиту нашего народа, нашей нации, тогда все будет потеряно раньше, чем что-либо начато. Дорогой мой друг, Ганс заканчивает свой дневник, как вы знаете, дневник-завещание, словами: «Никакие горестные стоны, никакой затаенный гнев, никакой сжимаемый от ненависти кулак в кармане не помогут. Помогут только зримые, увлекающие за собой дела!» Была бы я мужчиной, вы не ругали бы меня за «неумное поведение».

После такого письма мне было нелегко показаться на глаза Эльфриде. И все же несколькими днями позднее я собрался к ней.

На мой звонок дверь открыла уже знакомая толстая кухарка. Сразу же взволнованно сообщила, что фройляйн Вальсроде на вокзале в Фридрихштрассе. Душа-де у нее не на месте, чуть не плача говорила толстуха, ей страшно: фройляйн прибежала домой, взяла черную книжечку, ту самую, что я привез, и опять умчалась… С дневником Ганса на вокзал Фридрихштрассе? Я никак не мог объяснить себе, что это значит. Простившись со стонущей кухаркой, я поспешил на вокзал.

Там в самом деле что-то происходило. По улицам бежали люди. Добравшись до того угла, где «Ашингер»[2], я увидел перед вокзалом множество женщин. Отряд полицейских с винтовками через плечо приближался со стороны Адмиралтейского дворца. Прохожие бросались в соседние улицы, в ближайшие подъезды.

Наконец я услышал, что произошло. Женщины, мужей которых отправляли на Восточный фронт, пытались помешать отправке. Несколько женщин якобы избили офицеров.

В дикой сумятице все разбегались кто куда. С вокзала доносился крик женщин. С Шарлоттенштрассе прискакали верховые полицейские. Копыта лошадей воинственно цокали по асфальту. Вот до чего уже дошло?! Что подобное возможно, я не представлял себе. И Эльфрида была среди тех женщин! Но зачем ей там понадобился дневник Ганса?

Я вернулся на Доротеенштрассе, надеясь проникнуть на вокзал с другой стороны. Но уже у почтамта улицу оцепили полицейские. На мне была униформа, и меня принимали за фронтовика в отпуске. Однако я непременно хотел увидеть Эльфриду и понесся вниз по Доротеенштрассе до самой Шпрее, потом вдоль по набережной и, сделав большой крюк, вернулся к вокзалу.

Долго бродил я по боковым привокзальным улицам. Толпа постепенно рассеялась. Полицейское оцепление разредилось. По Фридрихштрассе возобновилось движение. Вокзал, однако, оставался оцепленным. Я прошел мимо. Женщин уже не видно было, только полицейские с винтовками через плечо стояли перед зданием вокзала. Я помчался к Вальсродам.

Эльфрида домой не возвращалась. Я снова — на вокзал. Может, у вокзала или на ближайших улицах встречу ее. Услышал, что четыре женщины арестованы. Какая-то дама взвизгивала: «Это как раз на руку англичанам!» На нее никто не обращал внимания.

Какой-то полицейский потребовал у меня удостоверение личности. Я показал. Понизив голос, он посоветовал: «Смойся, брат! Мы получили приказ задерживать каждого отпускника, что здесь мотается». — «Да что ты?» — ответил я, но тут же повернулся и быстро зашагал из привокзального района.

Вечером я опять был у Вальсродов. У кухарки — красные, опухшие глаза. Увидев меня, она заплакала: в дом, оказывается, явились гестаповцы и произвели обыск. Профессор сейчас в полицей-президиуме.

Позднее я еще раз зашел к Вальсродам. Эльфрида скрылась, полиция ее разыскивает. Рассказывали, что на вокзале она громко читала из какого-то военного дневника и призывала женщин помешать отправке мужей на Восточный фронт. Профессор опасался, что его погонят из больницы.

Три дня спустя мне пришлось уехать из Берлина. Я возвращался в свою часть…

Эпилог

— Вот и все, пожалуй, что я могу рассказать об этих двух людях, — заключил Франц Ушерт.

Был уже поздний вечер. Пленные давно вернулись в лагерь и, вероятно, уже спали — в бараках не светился ни один огонек. Кругом глубокая тишина. Только вечерний ветерок шелестел в кронах трех могучих буков. Они, как часовые, вытянулись у входа в лагерь. Мы стояли и любовались летным звездным небом. Часовой за воротами обходил свой участок. Нам слышны были его шаги.

— Конец вашего рассказа — это, собственно говоря, плен, — сказал я. — Точнее, ваше желание добровольно сдаться в плен.

— Именно так. Уже в Берлине я твердо принял такое решение. Если я встретил бы там единомышленников, у которых мог бы не только скрываться, но и вместе с ними бороться против этой войны, я, вероятно, остался бы в Берлине.

Вследствие ранения меня хотели перевести в интендантство — два пальца на раненой руке не сгибаются вовсе. Но я попросил направить меня солдатом в мою прежнюю воинскую часть. Такое желание было мне высоко зачтено, и меня произвели в обер-ефрейторы.

Двадцать восьмого мая я добрался до своей дивизии, стоявшей между Харьковом и Белгородом. Старых товарищей в нашей роте встретил мало, но, к счастью, в их числе оставался Альберт Мергес. Все остальные были вновь прибывшие из резервистов.

Альберт рассказал мне, что в тот день, 23 декабря, Тамм вместе с померанином Кальгесом убил Ганса Шпербера. В роте шушукались, что эти двое перед самым уходом из оставляемой деревни бросили гранаты в сарай, где сидел Ганс. Убийство это было у всех на устах, возмущение глухо бурлило в людях. Через два дня был убит Тамм. И было это так.

Рота получила приказ вновь отвоевать занятую русскими железнодорожную насыпь.

«И тогда я твердо решил, — продолжал рассказ Мергес, — первой же пулей из своей винтовки прошить Тамму голову. Дрались мы вяло, отнюдь не с воодушевлением, а Тамм со свойственной ему лихостью, как всегда, шел впереди. Я старался не выпускать его из поля зрения. Когда он в какой-то раз вскочил и бросился вперед, я взял его на прицел. Но раньше, чем я выстрелил, он упал. Наша атака захлебнулась. Только когда получили подкрепление, нам удалось оттеснить русских с насыпи.

После боя к нам подошел Кальгес. Он был бледен и весь трясся. Показал на свои теплые сапоги, переделанные из бурок повешенной им русской девушки. «Не хочу их больше носить, — сказал он, — все время напоминают мне о том самом!» Он подсел поближе и стал предлагать всем махорку. «Поверьте, я вовсе не думаю так, как говорю», — снова начал он. Мы переглянулись. Что с ним? «Да-да, — продолжал он, будто говоря сам с собой, — военное ремесло делает человека грубым. Никогда больше не буду я пачкать рук».

Никто ни слова не сказал в ответ. Смерть Тамма, видно, здорово напугала померанина. Страх обуял его. Он еще долго что-то бормотал и с собачьим выражением в глазах неуверенно поглядывал на нас.

Вскоре мы узнали, почему он так себя повел. Не русская пуля уложила обер-лейтенанта Тамма, а три немецких. Две засели в спине, одна — в затылке. А пуля, что я предназначал для него, так и не вылетела из дула моей винтовки.

Померанин не отходил от нас и все скулил. Но ему ничего не помогло. Через несколько дней и он последовал за Таммом. Стреляли в спину…»

Все это мне рассказал Альберт Мергес, и мы с ним тут же решили при первой возможности перебежать к русским. Но по закону подлости, как говорится, Мергес на следующий же день был ранен в плечо и отправлен в Киев, в лазарет. На прощание он рекомендовал мне не медлить и по возможности в тот же день сделать попытку сдаться в плен. Альберт назвал мне шесть товарищей из нашей роты, у которых были такие же намерения.

В один из ближайших вечеров я получил задание составить группу и пойти в разведку. Я выбрал шесть названных Мергесом солдат и присоединил еще одного — Альфонса Мильца, судетского немца, националиста-фанатика. Вышли ночью. Когда увидели русские посты, я заявил моей группе, что мы немедленно добровольно сдадимся. Нацист вскипел: шучу я, что ли? В ту же минуту без моего приказа двое схватили его и обезоружили. Ему сказали, если он посмеет пискнуть, это, безусловно, будет в последний раз в его жизни.

Так мы со своим пленником сдались в плен.

— Ну а дальше? Кто-нибудь из вас раскаялся? — спросил я.

— Раскаялся? — воскликнул Франц Ушерт. — Меньше всего, вероятно, нацист Мильц. В первый же час, когда комиссар предложил чай и сигареты, кое-кто из нас готов был зареветь. Мы не могли постичь того, что нас приняли не как врагов. Я рассказал комиссару об обстановке в дивизии, и мне было разрешено обратиться с воззванием к нашим солдатам. Наконец-то я мог открыто говорить обо всем и, не таясь, сказать своим товарищам, как им надо поступить. Надеюсь, что многие последовали моему совету и сдались в плен.

— А что стало с Эльфридой Вальсроде?

Франц Ушерт ответил не сразу.

— Полагаю, что она нашла единомышленников. И, я уверен, проявила больше мужества и решимости, чем многие наши мужчины.

— Вся надежда на таких людей, как Эльфрида Вальсроде, — сказал я. — Они могут спасти, и они спасут наш народ. Пока люди, подобные ей, живут и борются в Германии, еще не все потеряно.

— Жертва, принесенная Гансом, не была напрасной. Его поступок пробудил в нас эту страсть и силу сопротивления.

— То, за что погиб Ганс Шпербер и борется Эльфрида Вальсроде, победит, и победит непременно!

Вероятно, уже перевалило далеко за полночь. За деревьями пробивался первый снег зачинающегося утра. Мы медленно двинулись назад, к баракам…

Лето 1943 г.

Перевела с немецкого И. Горкина.

Збигнев Сафьян

ДО ПОСЛЕДНЕЙ КАПЛИ КРОВИ

Ночь, кругом черно, из окопов ничего не видно, завтра битва, и в ожидании ее солдаты не спят, вслушиваются в тишину, мысль о завтрашнем наступлении вызывает и страх, и надежду, и волнение. Думая об атаке, они видят поле, прошиваемое огнем. Интересно, а когда ранит, больно? Говорят, что не сразу, чуть погодя. А уж совсем дело плохо, браток, если ранит в живот. Так что не рубай перед боем. Ну а коли решился — не жалей, трескай до отвала. Оно, конечно, верно, — момент исторический, да тебе-то за эту историю дорого приходится платить. Такова уж солдатская доля. Интересно, кто пойдет первым? Ясное дело, первый полк и первый батальон…

В окопах роты Радвана капрал Граля свертывал самокрутку.

— Боишься? — спросил он сидящего рядом Козица.

— Чего бояться-то?

— В двадцать лет о смерти не думаешь. А я думаю о жене.

— Самое милое дело, — заметил Кшепицкий, — спать до самого наступления.

— Я так верю, — вставил Шпак, — что мы уцелеем. Предчувствие у меня такое. Должна же быть на земле справедливость…

Послышался смех.

— А ксендзу помолился? — беззлобно спросил Оконский.

— Помолился, — серьезно ответил Шпак, — очистил душу…

…Когда Вихерский вошел в блиндаж, Радван рассматривал фотографию Ани.

— Ты официально, как офицер штаба, — спросил он, пряча снимок в карман, — или в частном порядке?

— Скорее в частном. — Он сел и вытащил из кармана флягу.

— Знаешь, как это выглядит на деле? Десять раз пришлось оперативному переписывать проект приказа…

— Берлингу хочется, чтобы крещение прошло хорошо…

— Да. Мы наступаем на узком участке Ленино — Сысоево, но, насколько можно судить, неприятель глубоко построил оборону… Данные, правда, неточные…

— Точными данными, — саркастически заметил Радван, — будут располагать историки. Они-то и скажут вам, что было не так. А оборона у немцев действительно что надо. Интересно, — добавил он, — как пройдут танки через эту заболоченную речушку…

— Как-нибудь пройдут…

— Как-нибудь, как-нибудь, — передразнил он. — На занятиях ты нас учил по-другому.

— Командующий обо всем говорил подробно… Разве можно предугадать ход сражения?

— Все же, — сказал Радван, бросив взгляд на немецкие окопы, — приятно сознавать, что они там сидят и боятся. Знают, что готовимся к наступлению, только не знают когда. Теперь они не те, что в тридцать девятом, нет уж той спеси и уверенности в победе. Видишь ли, в сентябре они были для меня недосягаемы. А теперь чую, что доберусь до них. Что я не хуже.

— Перед атакой, — Вихерский кисло улыбнулся, — можешь побеседовать об этом с солдатами. Постарайся заснуть, время есть.

Но для роты Радвана битва началась раньше, чем для других подразделений дивизии. Начало артподготовки было назначено на 8.20, но около шести командир батальона майор Ляхович получил приказ провести разведку боем.

В будущем те, кто уцелеет, и те, кто здесь никогда не был, будут анализировать сражение, обоснованность приказов, правильность решений, точность исполнения. А 12 октября на рассвете можно было лишь оценивать степень трудности принимаемых решений. Разведка боем означала, что в атаку придется идти после короткой, пятиминутной артиллерийской подготовки и удержаться до начала собственного наступления. Ляхович бросил нечто вроде «разнесут мой батальон», быть может, добавил, что думает об этом приказе, и решил, которая рота…

Инструктор политучебы Павлик, прозванный недавно и не без резона Деревянный Макет, решил принять участие в наступлении, и Радван, когда на пять минут заговорила артиллерия, поднял роту. Он первым выскочил из окопа в туман и крикнул: «Вперед!» Сердце стучало в груди как молот, желудок подкатило к горлу, но это не был страх. У него начался приступ сильного кашля, но быстро прошел, воздух и туман наполнили легкие. Несколько десятков метров они шли в рост, как на параде, потом взвились ракеты и на них обрушился ураганный огонь немецких пулеметов. По крайней мере ясно, какая у них оборона! По колено в грязи они шли вброд через Мерею, не чуя холода и даже не слыша немецких пулеметов. Отдавшие приказ представляли себе разведку боем чисто теоретически, им же пришлось идти к немецким окопам не по карте, а брести по топкому, вязкому месиву. Солдаты спотыкались и падали в грязь. Павлик бежал рядом с Радваном и не мог ему надивиться: поручик шел словно на плацу.

В первых окопах немцы не выдержали. В серой предрассветной мгле было видно, как солдаты в круглых, точно горшки, шлемах вскакивали с земли и бежали по направлению к пригоркам. Вот и вражеские окопы. Именно здесь, идя за поручиком Радваном, Шпак впервые увидел живого немца, который, видно, не успел отойти со своими и теперь выстрелил из пистолета, не попал, хотел выстрелить еще раз, но штык Шпака пронзил его тело: новогрудский крестьянин увидел выпученные глаза и открытый рот врага и понял, что убил. На войне легко убивают и так же легко умирают. Ведовскому, стрелку из второго взвода, осколком угодило в висок, разорвав лицо, и теперь он лежит на дне окопа, словно мешок с песком.

— Остаемся здесь, — решил Радван.

Они заняли немецкие стрелковые рвы и уже через несколько минут увидели в тумане идущих в контратаку вражеских автоматчиков. Открыли огонь немецкие минометы. Вражеская цепь неумолимо приближалась, немецкие автоматчики появились уже у реки, стремясь отрезать их от польских позиций. Рядом Радван увидел Мажинского. Бывший инструктор боевой подготовки был сильно взволнован, но внешне хранил спокойствие.

— Обходят нас, — бросил он.

Радван взглянул на часы. До начала артподготовки оставалось десяток с лишним минут.

— Удержимся.

— На войне не всегда можно рассчитывать на пунктуальность — пробурчал Мажинский.

Вскоре Радван увидел его у позиций пулеметчиков.

— Как на учениях, — инструктировал Мажинский, — как на учениях. Подпустить поближе, не торопиться, вот теперь…

Надолго ли хватит боеприпасов? Они словно островок внутри немецкой обороны, кольцо которой сомкнулось вокруг. Наконец-то: восемь двадцать… Но ничто не нарушило тишину, польская артиллерия молчала.

Из-за тумана начало артподготовки передвинули на час позже. Что думает о подразделении первого батальона генерал Берлинг? Что думает Ляхович, вглядываясь в туман и слыша, как стучат пулеметы?

Радван наблюдал за медленно приближающейся цепью. Значит, так это кончится? Почему не начинают? Он огляделся, увидел лица своих ребят и кивнул Кшепицкому. Вырвал листок из блокнота.

— Попытайся пробиться к батальону, передашь командиру…

Кшепицкий выпрыгнул из окопа и согнувшись побежал через обстреливаемое поле. Туман редел и было уже почти светло. В голове пронеслось, что он как на ладони, и в то же самое мгновение он услышал свист снаряда, рухнул на землю, поискал глазами кустик или бугорок, чтобы сделать следующий прыжок. Поле показалось пустым и голым: он подождал еще немного, сделал рывок и понял, что ранен, хотя и не почувствовал боли. Не мог встать, прополз несколько метров в сторону батальона, но каждое движение давалось ему все труднее, тело становилось тяжелым, словно его придавило бетонной плитой. Но он успел еще услышать гул артиллерии и голоса «катюш». От снарядов земля встала на дыбы, разрываемая тоннами железа.

У пулеметчиков Радвана уже вышли все боеприпасы, когда заговорила артиллерия.

— Успели. — Радван облегченно вздохнул.

А стрелок Шпак смотрел на немецкие позиции, но которые обрушился шквал металла. Тучи черного дыма поднимались все выше и заслонили горизонт. Ему казалось, что сквозь этот дым он видит взлетающие вверх человеческие тела, окровавленные клочья лиц, рук, ног…

— Люди… — вырвалось у него.

— Ну что, папаша, — буркнул Оконский в изодранной, заляпанной кровью гимнастерке. — Не радуешься? Ведь живы еще…

За огненным шквалом пошла атака. Те, кто наблюдал за нею в бинокли на командных пунктах, увидели солдат первого батальона, идущих к Мерее и через Мерею. Они брели по топкому лугу, под сапогами чавкало жидкое месиво, грязь залепила лица, так они добрались до разведывательной роты, и Радван с оставшимися присоединился к атакующим взводам. Они заняли вторую линию немецких окопов и увидели перед собою поле под обстрелом пулеметов, а дальше — деревенские избы. Тригубово.

Сражение складывается из мелких эпизодов, в каждом из них погибают люди, а командиры направляют рапорты, содержащие несколько стереотипных оборотов: наступаем на Тригубово, взяли Ползухи, сильный натиск неприятеля с правого фланга, обеспечьте связь, пришлите танки.

Мы наступаем, то есть ежеминутно поднимаем людей с земли, заставляем их пробежать несколько шагов под огнем, залечь снова и подниматься опять, конечно, тех, кому снаряды не угодили в живот, в шею или в грудь… Майор Ляхович крикнул: «Ребята, орлы, за мной!» — и в тот же момент был сражен противотанковым снарядом прямо в грудь. Командование принял Пазинский и сразу же, таким же движением, как павший командир батальона, поднял солдат.

Немцы переходили в контратаку.

В роте Радвана советский офицер Дымин (тот, что обучал стрельбе из пулемета Мосина) упал, прошитый серией из немецкого пулемета… Радван вызвал Мажинского.

— Примешь командование взводом…

— Есть принять командование.

И вскоре он услышал, как тот отдавал приказ: «Внимание, передай по линии…»

«Порядок, справился парень», — подумал он.

Они наступали на Тригубово, вели бой в деревне Ползухи. В Ползухах капитан Вихерский принял участие в атаке батальонов второго полка. «В человеке заложен инстинкт борьбы, — подумал он, наблюдая за укрывшимися за постройками солдатами, которые то и дело выскакивали на дорогу, чтобы метнуть гранату и снова спрятаться, накрывая метким огнем немецкие точки сопротивления. — А ведь они новички…»

Заняв Ползухи, увидели далеко за деревней немецкие подразделения, готовящиеся к атаке… К деревне подходили «фердинанды».

— Где наши танки? — спросил Вихерский.

— Где танки? — опросил Радван Павлика, когда они залегли у Тригубова и от этой треклятой деревушки их все еще отделяла узкая полоска простреливаемого поля.

Поднявшиеся в небе немецкие самолеты спикировали на польские позиции, и над ними поднялись клубы черного дыма… Танки увязли… «Битва, как правило, состоит из событий, которые трудно предугадать», — любил повторять полковник Валицкий. В самом деле, невозможно было предугадать, что первый танк, въехавший на мост через Мерею (при грузоподъемности в 60 тонн), провалится и увязнет в трясине. Збышек Трепко, видевший все это из своей машины, был уверен, что он бы наверняка проехал, но второй танк тоже увяз, а когда на мост въехал третий, кругом стали рваться снаряды. Немцы обстреливали переправу. Показались самолеты. Збышеку стало ясно, что он находится под огнем и что ему совсем не страшно; он видел клубы дыма над Ползухами и Тригубовом, там сражался его отец, он гнал от себя эти мысли, но не думать не мог. Он не раз видел этого человека издалека, так и произнес про себя: «Этого человека…» Не хотел признаться перед собой, как приятно было ему впервые увидеть его во время занятий в Сельцах. Потом они виделись часто… После присяги встретились в перелеске, шли навстречу друг другу. Отец подал ему руку и угостил папиросой. Надо было… Как мог «этот человек» столько лет… столько лет…

Недалеко от танка взметнулась земля. Фонтан дыма черным опрокинутым конусом поднялся вверх… И снова — ни малейшего чувства страха. А вообще-то когда человек начинает бояться?

На «газике» подъехал запыхавшийся капитан.

— Танки через мост под Ленино! — кричал он. — Через мост под Ленино…

Бывший лесник капрал Граля погиб, когда они ворвались в пылающее Тригубово. Выскочил из-за дома, и в тот же момент его увидели два немецких автоматчика, которые еще отстреливались в соседнем доме. Он заметил их слишком поздно. Выстрелил, но те его опередили; он даже не почувствовал толчка, только небо и земля вдруг поменялись местами. «Вот и меня», — подумал он и понял, что это конец. Решил лечь так, как подобает умирающему, захотелось курить. Увидел Козица, который тоже выскочил из-за дома и метнул гранату. Изувеченных осколками немецких автоматчиков уже не было. Козиц склонился над ним.

— Дай затянуться, — попросил Граля. — Сбегай, табак в палатке.

Козиц свертывал самокрутку, но табак, как назло, все время рассыпался, аж капрал Граля разозлился:

— Даже сигарету свернуть не умеешь.

— Я сейчас вызову санитаров, — бормотал Козиц.

Граля усмехнулся и застыл с самокруткой в зубах.

Погиб в Тригубове и стрелок Оконский, когда к деревне уже подходили немецкие танки. Он и Шпак, укрывшись за амбаром, увидели подъезжающего «фердинанда». И впервые так близко. Их учили в таком случае пускать в ход гранаты, и Шпак, не задумываясь, метнул одну, за ним и Оконский. Сбоку отозвалось бронебойное ружье. Танк завертелся на месте точно жук, а из-под его гусениц вырвались языки огня и клубы дыма. Оконский поднялся, хотел что-то крикнуть, так, во всяком случае, показалось Шпаку, и в тот же миг упал, сраженный пулей. Немецкие танкисты выскакивали из машины. Шпак, продолжая лежать, выстрелил трижды и сбоку услышал стрекотание пулемета. Он целился в людей сосредоточенно и с толком: чуть пониже головы, в грудную клетку, потому как в голову легко промахнуться. Но приближался уже второй немецкий танк, пулеметы разрывали воздух, он склонился над Оконским и решил оттащить его как можно дальше, чтобы сдать санитарам. Этот парень из Влодавы был не слишком тяжел, а Шпак не слабого десятка. Но Оконский был уже мертв, снаряд разорвал ему шею, и, пожалуй, даже не мучился, так как не знал, что умирает. Капитан Вихерский погиб в Ползухах во время немецкой контратаки. Вместе с несколькими солдатами они оборонялись в большом здании местной школы… Подразделения второго полка уже отошли за деревню, а они остались, их шансы пробиться к своим с каждой минутой таяли. Немцы открыли огонь из минометов. Осталось еще трое солдат и Вихерский, но боеприпасы были на исходе, а капитана ранило в голову. От этой проклятой раны, впрочем, не слишком опасной, зависела их жизнь. Он сел на пол, зарядил пистолет ТТ.

— Убегайте черным ходом в сад и попытайтесь пробиться, — приказал он троим солдатам.

— А вы, капитан?

— А я останусь здесь, — ответил Вихерский. — Это приказ! Ну!

Солдаты выбежали, он остался один. Ждал. «Так это так кончается, — думал он. — Так умирают. Нет, не страшно, совсем не страшно, — повторил он, — жаль только того, чего уже не увижу. А сколько всего будет после моей смерти! Завидую тому, кто после войны пройдется в мундире как ни в чем не бывало по Новому Свету и Маршалковской…»

За дверью раздались голоса немцев… Удар сапога — и дверь нараспашку. Он выстрелил раз, второй, потом приставил дуло к виску…

Хорунжий Тужик умер в санбате, куда его привезли еще в сознании, только он не помнил, где его ранило: на подступах к Тригубову или уже в самой деревушке. Наверное, в деревне, потому как запомнился ему горящий дом и черные немцы, выскочившие из огня. Потом все залило солнечным светом. Он лежал в палатке и видел длинный ряд лежащих. Был удивлен, что их так много: «Сколько человеческих тел нафаршировали свинцом». Вдоль ряда шел врач с медсестрой, наклоняясь над каждым. Медсестра внимательно рассматривала лица, словно искала кого-то.

— В операционную, — бросил врач, бегло осмотрев Тужика.

Медсестра накладывала ему на лицо наркозную маску. Ему нравилась эта девушка, он вспомнил ту, которую любил и которая наверняка погибла в гетто или в лагере. И это была его последняя мысль. Он не слышал разрыва немецкой бомбы, упавшей неподалеку, не видел, как воздушная волна подняла полотнище палатки.

Молодой санитар, глядя в небо, грозил кулаком:

— Не видишь, сукин сын, что Красный Крест?

Танки прошли через пост под Ленине Они наконец-то увидели их, когда во второй раз поднялись в атаку на Тригубово. Шли цепью за польскими Т-34. Павлик по-прежнему рядом с Радваном во главе тающей роты; солдаты приобрели уже фронтовой опыт, их движения стали более уверенными и спокойными. Боевой дух поднимало присутствие танков. В четырнадцатый раз показались немецкие самолеты. Павлик увидел, как один из них спикировал и как сразу же после этого в струящемся воздухе загорелся польский танк. Люди в комбинезонах выскакивали из машины… Одному удалось пробежать несколько шагов, прежде чем его настигла немецкая пуля, второй рухнул у самых гусениц, третий пылал как черный факел. На мгновение Павлик увидел его лицо. Это был Збышек! Не помня законов передовой, он прыгнул, бросился на него, повалил на землю, стараясь потушить огонь своим телом и руками. А Збышек лежал на земле и ничего не чувствовал. Сперва он увидел перед собой пустое небо, так как самолеты улетели, а потом лицо Павлика.

— Отец, — сказал он. И повторил: — Отец. — Впервые он назвал его отцом, как бы примирившись со своей и Зигмунта судьбой. Павлик взвалил его на спину и пополз назад. Перед ним и за ним было простреливаемое пространство, на котором то и дело рвались снаряды, взметая землю. Наконец-то он увидел двух санитаров.

— Браток, — сказал тот, что повыше, не заметив звездочек Павлика, заляпанных грязью, — мертвеца ведь тащишь.

Зигмунт Павлик погиб через тридцать минут во время следующей атаки на Тригубово. Он бежал по полю с пистолетом к позициям немецких автоматчиков, за ним без приказа поднялись солдаты.

Немецкие автоматчики дрогнули, отошли на западный край деревни, но Павлик получил два ранения — в живот и в грудь. Умирал он в полном сознании. Радван стоял около него на коленях, и Павлик держал его руку. Видно, дружеское рукопожатие было ему необходимо.

Стефан Радван получил ранение на западном краю Тригубова, потерял сознание и был доставлен в санбат. Он не видел уже, как в бой был введен второй эшелон дивизии и началось совместное наступление на Тригубово польских и советских войск. Командование ротой принял стрелок (поручик?) Мажинский. Те, кто остались, пойдут дальше. Много дней отделяет их от конца пути. И пожалуй, немногие из них понимают, что долгожданный конец будет лишь началом.

Перевел с польского М. Зубков.

Аурел Михале

ВЕЧЕРНИЙ ПОЕЗД

Вечер 23 августа 1944 года[3] застал нас с паровозом и составом из пятидесяти вагонов, груженных боеприпасами, на станции Текуч. Согласно путевому листу, который нам вручили утром в Плоешти, мы должны были до полуночи привести поезд на одну из станций у самого фронта в Молдавии. Там следовало ночью разгрузиться и обязательно ночью же выехать обратно, чтобы с рассветом оказаться подальше от фронта. Уже целую неделю днями и ночами возили мы боеприпасы из складов, расположенных в лесах вокруг Плоешти. Всю ночь мы грузились, а под утро, набирая скорость, катили в сторону Молдавии. Так получалось, что ночи мы обычно проводили то в Яссах, то в Николине, то в Плоешти, а с наступлением дня отправлялись в путь, глаз не спуская с неба над головой — с русских самолетов, которые непрестанно кружили над нами, словно серебряные птицы. Нам было запрещено останавливаться где-либо в пути, кроме как в лесу или же в тех местах, где железнодорожное полотно было сверху прикрыто деревьями, чаще — зарослями акации, тянущимися вдоль рельсов. Но машинист, дядя Нику, обычно останавливал поезд где придется, как только услышит гудение самолетов. Без слов понимая друг друга, мы убегали подальше от состава, в заросли подсолнуха или кукурузы. Солдаты охраны, которые спали в деревянных будках на вагонах, просыпались ошеломленные и в страхе кричали нам, чтобы мы возвращались и уводили поезд в безопасное место. Однажды следом за нами прибежал сам начальник поезда, лейтенант из резерва, тощий как доска, и принялся нас уговаривать, чтобы мы вели поезд, не обращая внимания на самолеты. Но старый машинист, которого я привык почитать словно родного отца, заявил ему прямо в глаза, что мы не желаем погибать ради немцев и не поднимемся на паровоз, прежде чем самолеты не удалятся. Тогда и лейтенант закричал солдатам, чтобы прыгали с вагонов, и они тотчас рассеялись по всему полю вблизи полотна, повалились кто где, в полынь и кустарник. Ни офицер, ни солдаты уже не хотели воевать и были рады, что они на поезде с боеприпасами, а не на передовой. Когда мы с ними научились понимать друг друга, то, почуяв опасность, убегали уже сообща и возвращались к поезду, лишь когда начинало смеркаться либо когда уже больше не было слышно рокота моторов.

— Я говорю, тебе бы продержаться еще немного, ну хоть до осени, — не однажды заводил со мной один и тот же разговор дядя Нику, когда мы лежали, растянувшись на меже, устремив глаза в небо. — Ну вот как твой батька…

— Не беда, дядя Нику, — успокаивал я его. — Это мне на пользу. Сказал же отец, что лучше мне еще до призыва начинать кочегарить…

— Это-то верно, — соглашался старый машинист, не отрывая глаз от самолетов. — Да только и фронт пошатнулся, видать, больше не удержится…

На паровозе я работал всего несколько недель. Мой отец был стрелочником в Плоешти — на путях у паровозного депо. Они с дядей Нику знали друг друга давно — лет, наверное, двадцать, потому что поступили в депо почти в одно и то же время. Частенько, когда я приходил к отцу с обеденным котелком (рагу с фасолью или картофелем), — я заставал его вместе с дядей Нику: они оба устраивались обедать где-нибудь в укромном местечке, обычно в будке стрелочника. Пока они ели, я бегал для них за водой или папиросами. Если же это был день получки, дядя Нику посылал меня за вином в ресторан на вокзале: он любил выпить с моим отцом, но стаканчик-другой, не больше.

Они были настоящие друзья.

…Весь тот день мы мчались что есть духу, то и дело подгоняемые военными комендантами на станциях, где останавливались. Пошел слух, что в Молдавии прорван фронт. В Мэрэшешти, однако, мы получили приказ, запрещающий следовать дальше. Дядя Нику хотел тотчас дать задний ход, однако диспетчер направил нас в тупик, и там мы простояли до самого вечера. Потом лейтенанта — начальника поезда вдруг вызвали к телефону. Ни одного поезда не прошло вперед, по направлению к фронту; зато оттуда, с фронта, вереницей тянулся состав за составом, набитые нашими ранеными и военными; паровозы катились, неумолчно свистя и высекая искры из рельсов. Начальник нашего поезда вернулся со станции перепуганный: как с фронта, который, по-видимому, больше уже не сохранял стабильности, так из Бухареста ему угрожали военно-полевым судом за опоздание — за те самые четыре-пять часов, которые мы провели на станции Мэрэшешти, и настаивали, чтобы мы немедленно выезжали. Однако на станции Текуч нас опять задержали; тут снова дядя Нику и начальник поезда побежали на станцию к телефону.

— Оставайтесь в Текуче и защищайте поезд от немцев! — было приказано им по телефону.

Начальник поезда не понял этого приказа и обратился к машинисту: что бы, мол, это могло значить?

— Наши восстали против немцев, вот что! — напрямик заявил ему дядя Нику.

Он достал папиросу, но не успел закурить, как тишина и безмолвие станции были нарушены звуком громкоговорителей. Низкий, важный, слегка вздрагивающий голос начал зачитывать обращение, в котором объявлялось, что Антонеску свергнут и мы повернули оружие против гитлеровцев.

— Вот так вот! — сказал дядя Нику.

Затем он, сопровождаемый лейтенантом, пошел вдоль вагонов, спрашивая, чем загружен каждый из них. Лейтенант останавливался, при синем свете карманного фонарика разбирал номер вагона, затем глядел в бумажку и отвечал коротко, с готовностью:

— Винтовки и пулеметы… Патроны к винтовкам… Пулеметные ленты… Гранаты… Патроны…

Но они не успели вернуться к паровозу. На перроне и на станционных путях внезапно появились немецкие солдаты, человек двести, вооруженные и снаряженные как попало — одни с ранцами, другие только с плащ-палатками, скатанными и перекинутыми через плечо, иные с чемоданами в руках, с автоматами на шее либо под мышкой; они как безумные кидались следом за пробегающими поездами. Внезапно кто-то из них скомандовал, отрывисто, грубо, и все они будто окаменели. Потом они выстроились шеренгой на первом пути, часть их разом вспрыгнула на перрон и начала повальный обыск перепуганной толпы на станции, в то время как другие побежали к нашему поезду и к тем семи или восьми товарным вагонам, которые были рассеяны на путях в той стороне станции, где мы стояли.

— Удирают! — определил дядя Нику и ступил на подножку паровоза.

Немецкий офицер и несколько солдат, торопливые, злые, застегнутые на все пуговицы, побежали вдоль поезда, стуча рукоятками автоматов в двери всех вагонов, — до самого паровоза. Здесь они накинулись на машиниста и начальника поезда, окружили их, видимо, опасаясь, как бы те не убежали. Офицер был долговязый, тощий, хилый с виду — в точности как наш лейтенант.

— Was ist das?[4] — спросил он.

— Munition, — ответил лейтенант и махнул рукой в сторону Ясс: — Für Front![5]

— Nein, — отрывисто бросил немец. — Front kaputt! — проговорил он затем лихорадочным полушепотом. — Lokomotive wir…[6] Он поднялся на паровоз, сопровождаемый долговязым офицером, который проворно вскочил за ним по ступенькам с пистолетом в руках. Офицер жестом приказал что-то солдатам внизу, и вскоре вся их масса, наполнявшая перрон, хлынула к нескольким вагонам, поломанным и полусожженным, оставшимся после недавней бомбежки станции. По знаку офицера дядя Нику тронул паровоз, отцепил ранее помеченные вагоны с боеприпасами и начал медленно подгонять их к тем четырем вагонам, в которые уже набились немецкие солдаты.

— Подцепляй! — проворчал он мне.

Мы стали собирать вагоны с немцами, подцепляя их к нашему составу. Однако минут через тридцать-сорок дядя Нику остановил паровоз, раздраженно выхватил у меня из рук лопату и сам принялся кидать уголь в топку, к удовольствию офицера-немца, который явно любовался его усердием. Тут же он велел мне взять тряпку и пойти протереть фонари паровоза, прибавив шепотом:

— Расцепи незаметно их вагоны…

Я живо сошел, сделал вид, будто протираю фонари, а сам незаметно отцепил впереди четыре вагона с немцами. Когда я вернулся, дядя Нику уже нажимал на регулятор; поезд легко тронулся с места, однако сразу же развил такую скорость, какая не разрешается на станционных путях. Потом дядя Нику внезапно затормозил, пустив отцепленные вагоны с немцами дальше, вперед, туда, где ждали те семь-восемь вагонов, которые мы привели раньше. От резкого толчка я свалился на уголь, а немец на подножке испуганно охнул и зашатался из стороны в сторону, цепляясь за поручни. Увидев, что задуманное нам удалось, дядя Нику толкнул немца плечом и сбросил его на насыпь. Затем он быстро перевел регулятор на обратный ход, и мы помчались назад, толкая вагоны с боеприпасами впереди себя. Следом за нами с воплями устремились немцы, они метались внизу, на путях, некоторые вскидывали автоматы и пускали в нас длинные очереди, так что пули с жужжанием отскакивали от стенок паровозного котла.

— Halt!.. Halt! — взбешенно орали они.

Но дядя Нику только сильнее, с лихорадочным напряжением жал на рычаг.

Проскочив пять или шесть станций, мы в Лиешти замедлили ход; начальник станции и дежурный выскочили на рельсы, побежали рядом и закричали во весь голос, требуя, чтобы мы остановились.

Дядя Нику спустился на нижнюю ступеньку лесенки.

— Уходите! — умоляюще сказал он. — За нами гонятся немцы… Преградите путь погоне — нам надо как можно быстрее попасть в Плоешти…

— А что у вас в вагонах?

— Боеприпасы, — честно признался дядя Нику и сразу поднялся, стал к рычагу.

После этого мы ехали без всяких затруднений; теперь путь впереди был свободен — всюду на линии знали про нас. Станции приветствовали нас вскинутыми руками семафоров и разрешающими огнями сигналов, на затемненных перронах нас встречали и провожали фигуры начальников станций, держащих ладони у козырьков своих форменных фуражек.

— Ах ты господи! — то и дело восклицал дядя Нику, не в силах скрыть радости.

Так мы и ехали без остановок, пока, уже после полуночи, не задержались на станции Барбоши, у самого Галаца. Тут выяснилось, что дальше ехать не имеет смысла — город охвачен пожаром. Громадные языки пламени, похожие на всплески темной крови, окутанные волнами дыма и копоти, все разрастаясь, метались в темноте. Гитлеровцы бомбили город с воздуха. В Галац, который и прежде был переполнен гитлеровскими солдатами, теперь хлынули немецкие части, деморализованные, озлобленные голодом, — беглецы с Бессарабского фронта.

Увидев, что творится в Галаце, дядя Нику заметно опечалился. Он молча сошел с паровоза, огляделся вокруг и тяжелым шагом двинулся вдоль путей в диспетчерскую. Я стал отыскивать водонапорную колонку: здесь нужно было запастись водой, чтобы доехать до Плоешти. Колонка оказалась неподалеку — все вроде благополучно.

На выезде со станции станционные пути были заставлены десятками, даже сотнями заброшенных вагонов, вереницей тянущихся в ночной дали наподобие каких-то неведомых длинных чудовищ. Вдруг почти рядом с одним из этих вагонов внезапно замаячили тени немцев. В тот же миг семь или восемь гитлеровцев кинулись в нашу сторону с грубыми выкриками и, держа автоматы на изготовку, окружили паровоз.

«Должно быть, им сообщили по телефону!» — мелькнуло у меня в голове.

Унтер-офицер с серебряными галунами и два солдата в стальных касках, надвинутых на самые глаза, поднялись ко мне.

— Lokomotive… zurück… zum Güterzug![7] — приказал мне молодой унтер-офицер.

— Nicht Mechaniker[8]. — Я пожал плечами, прикидываясь наивным ребенком, чтобы оттянуть время.

Дяди Нику еще не было, к паровозу подбежали еще немцы — я топтался в будке, почесывая затылок. «Лучше всего было бы убежать, — размышлял я. — Без машиниста немцы ничего сделать не смогут… А в конце концов их все равно сцапают наши либо русские, отплатят им за все, что они натворили в Галаце…» Между тем дядя Нику спокойным шагом, поглядывая вокруг, приближался к паровозу. Немцы сообразили, что это машинист, и направили на него свои автоматы… Он махнул мне рукой: убегай, мол, на пути… Один из немцев стал втолковывать ему, что нужно подцепить к составу вагоны, и тыкал в сторону этих вагонов пальцем. Тогда дядя Нику начал понемногу «соображать». Он рукой отстранил направленный на него автомат и с притворной доброжелательностью на пальцах принялся объяснять немцам, что ехать дальше невозможно:

— Kohle nicht… Wasser nicht…[9] — и добавил по румынски: — Паровоз неисправен.

— Hinauf![10] — крикнул унтер-офицер и пистолетом подтолкнул старика к лесенке паровоза.

Офицер скомандовал — немцы разместились в вагонах, а несколько человек взобралось на крыши. Унтер-офицер, который ехал до этого с нами, отдал честь, приложив ладонь к каске, и поспешил обратно на паровоз. Тут, в кабине, он и остался возле дяди Нику, наблюдая за каждым его движением, а два солдата уселись позади меня.

Перед самым отходом появились начальник станции и рабочий с синим фонарем. Они прошли вдоль состава и успели вполголоса переговорить с дядей Нику под испытующими взглядами немцев.

— Сообщите вперед по линии здешнюю обстановку, — с угрюмым видом сказал им дядя Нику. — Мы должны с этими боеприпасами добраться до Плоешти.

— Как видишь, немцы тоже намерены ехать в Плоешти, — оказал рабочий с фонарем. — Станции к югу в их руках, и они намерены сконцентрировать свои силы там, в нефтеносном районе, ближе к Бухаресту!

— А потом что? — удивленно произнес дядя Нику.

— Они не должны туда попасть! — сквозь зубы процедил рабочий. — А вы, с боеприпасами, — обязательно!

— Хорошо, но…

— Я предупредил начальника военного патруля на станции… Берите жезл!

На рассвете мы прибыли в Брэилу — паровоз тяжело отдувался, с трудом волоча за собой длинную вереницу вагонов. Состав серой змеей полз среди низеньких домишек на окраинах города, постепенно вырисовываясь на фоне тающих ночных теней. Время от времени я поднимался на тендер добавить угля и глядел назад, на вагоны, облепленные немцами, точно мухами; меня пугала мысль о том, как мы будем от них избавляться…

Немцы расставили на крышах вагонов пулеметы, которые стояли с вправленными лентами, готовые открыть огонь в любую минуту, а на платформах застыли в боевой готовности несколько скорострельных зенитных пушек.

Однако немцы на паровозе не позволяли мне слишком долго глядеть по сторонам и жестами приказывали снова кидать уголь в топку. Огонь под котлом вспыхивал, порою громадные черные языки пламени прорывались из топки к нам в кабину. Котел от напряжения гудел, готовый взорваться, как будто машинист имел намерение погубить нас всех вместе с паровозом. Однако при этом он отнюдь не спешил — вел поезд осмотрительно, постоянно поддерживая настолько малую скорость, что с ней и за двое суток не добраться до Плоешти. Время от времени он открывал клапан, без нужды выпуская наружу пар, а я не переставал кидать в топку уголь — с виду все как надо. Унтер-офицер, бледный, вконец утомленный бессонницей и напряжением, — ведь он все это время ни на шаг не отходил от дяди Нику — раздражался, когда мы выпускали пар, однако не знал, что предпринять, потому что машинист с озабоченным видом то и дело показывал ему красную черту на циферблате манометра. Я сообразил: дядя Нику добивается того, чтобы мы как можно скорее остались без воды, притом по возможности в открытом поле. Для этого еще ночью он открыл кран под тендером, через который вылилась чуть не половина всего запаса воды.

В Брэиле нам навстречу вышел начальник станции в сопровождении рабочего в фуражке, надвинутой на самый лоб, так что лица не разглядеть. Этот рабочий заговорил с нами открыто, не остерегаясь немцев, но так, что понять его полностью мы смогли только впоследствии. Смысл его слов был такой: хорошо, что немцы набились в поезд, они у нас в руках и никуда теперь не денутся…

— Ведите себя спокойно, — наставлял он. — Не подавайте виду, что делать дальше — вам скажут в свое время. — Говоря это, он все время «осматривал» паровоз. — Сколько немцев у вас едет?

— Два батальона, — шепотом ответил дядя Нику. — Восемьсот или девятьсот человек… Сорок вагонов, из них на двадцати стоят пулеметы и еще шесть платформ с орудиями… Но боеприпасов мало, только то, что с нами.

— И они приказали вам ехать именно в Плоешти?

— Да. Велели сегодня вечером быть там.

— Ни в коем случае! — вздрогнул рабочий. — В Плоешти идет тяжелый бой. Все станции к югу отсюда еще в их руках…

Мы начали задерживаться на стоянках. В Лаку Сэрет долго «не могли найти» начальника станции. Унтер-офицер приказал дяде Нику дать несколько свистков. Но никто так и не явился. Лишь позже, когда офицеры из тех вагонов, где везли боеприпасы, с ревом устремились к окнам станционного здания, вышел дежурный и дал нам отправление. Точно так же нас провожали железнодорожники и на следующих станциях — Траян и Урляска. Но в Янке немцы больше не пожелали ждать добром и с самого начала отправили в диспетчерскую офицера с несколькими солдатами, откуда привели под конвоем дежурного. По нетерпению, беспокойству немцев, по тому, как они толкали дежурного к паровозу и заставляли его дать сигнал отправления, мы поняли, что тевтонская наглость и самоуверенность их покинули и теперь они попросту трусят.

— Земля у них под ногами загорелась, Маноле! — шепнул мне дядя Нику.

К нашему паровозу, не торопясь, уверенным шагом приблизился светловолосый молодой железнодорожник. Он был высокий, худощавый, с выпуклыми, точно виноградины, глазами.

— Точные указания получите в Чилибя, — сказал он негромко. — Теперь можете отправляться.

Дядя Нику наклонился, чтобы пожать ему руку, и спросил про обстановку в стране и в столице.

— Всюду идет смертельная битва с этими! — Он кивнул головой в сторону немцев. — И в Бухаресте, и в Плоешти, и в Констанце, по всей стране… Наша армия восстала против них.

— Та-ак, — протянул дядя Нику, светлея лицом.

Затем парень добавил — с безразличным видом, чтобы не смогли понять немцы, которые стали глядеть на него настороженно, будто охотничьи псы, — что всю минувшую ночь и все утро тянутся через станцию колонны немцев, хотят пробиться на юг, к Бухаресту или на Дунай, а затем в Болгарию. Наши их отрезали в Урзичени, Слобозии и в Кэлэраши. Нельзя допустить, чтобы хоть один из них добрался до Бухареста… или сумел спастись за Дунаем, закончил он.

— Wohlan… Wohlan[11], — торопили его ничего не понявшие немцы.

— Погоди. — Дядя Нику опять схватил его за руку. — А что делать, если у нас вода кончается?

— Нужно добраться до Чилибя, там возьмете воду… Вы и там не должны стоять долго, потому что через Чилибя они побегут из Молдавии и вам тогда несдобровать.

И неожиданно для немцев, которые уже начали выказывать признаки нетерпения, появился начальник станции и дал нам сигнал отправления. Некоторые из офицеров, стоявших возле вагонов и у окон станции, взмахивали руками и спрашивали с недоверием и тревогой:

— Пло-ешти?.. Пло-ешти?

— Jawohl[12], — отвечал начальник станции.

— Danke… Danke![13] — восклицали они и спешили обратно в вагоны.

У самой Чилибя дядя Нику резко остановил поезд — так, что закачались вагоны. Сдавленно заскрипели неисправные тормоза, едва не разлетевшись вдребезги; с пронзительным стальным звоном ударились друг о друга буфера, их звон отозвался во всех концах состава, а немцы от сильного толчка чуть не ссыпались с платформ и крыш вагонов.

— Was ist das?[14] — завопили из окон офицеры.

Дядя Нику показал им на семафор, который неожиданно опустился, запрещая дальнейший путь; затем он в сопровождении немца спустился на рельсы. Видя, что никто из станционных служащих не спешит показаться, он обошел вокруг паровоза, оглядел его с притворно-озабоченным видом, затем поднялся в кабину и показал унтер-офицеру на понизившийся уровень воды. Меня он послал отцепить паровоз от состава, и мы со скоростью улитки двинулись в обратную сторону, к водонапорной колонке. Я вспрыгнул на тендер и под угрюмым, недоверчивым взглядом одного из солдат направил шланг в отверстие бака… Но вода не потекла. Один из офицеров, толстый, смуглолицый, — он сел к нам еще до станции Фэурей и каждый раз, когда нам сразу не давали пути, угрожал дежурным по станции пистолетом — подошел к нашему паровозу. Увидев, что воды нет, офицер принялся грубо кричать на дядю Нику и с яростью угрожать ему оружием. Затем он подозвал нескольких солдат и вместе с ними отправился за начальником станции, который все еще не изъявлял желания нас встретить. Найдя его, немцы обрушились на него с криками, что нет ни капли воды, и угрожали расстрелом. Начальник станции, степенный, тихий, с ясным, как у ребенка, лицом, сперва, казалось, был в недоумении, делал вид, будто не понимает, о чем говорят немцы и за что ему угрожают. Лишь немного позже он вздрогнул, как бы очнувшись, знаками показал, что понял, и крикнул, вызывая кого-то из станционного здания. Появился еще один железнодорожник, который, видимо, до того времени попросту прятался; начальник станции велел ему пустить воду. Железнодорожник неторопливо прошел в дверцу водонапорной башни, и вскоре вода потекла, но так скупо, что нам потребовалось изрядное время для наполнения бака. Дядя Нику с путевым листом пошел к начальнику в кабинет.

— Вы прибыли раньше времени, — глянув на часы, проговорил начальник станции, когда они с дядей Нику остались одни. — И теперь вам придется стоять здесь не меньше двух часов, — добавил он тихо. — В Бузэу вы не должны прибыть раньше восьми… А там получите новое распоряжение…

Когда мы выезжали со станции Чилибя, начальник станции стоял на перроне, глядел на часы и сдержанно, едва приметно улыбался уголками губ. Мы простояли на станции значительно дольше двух часов, и теперь следовало в самом деле торопиться, чтобы к семи поспеть в Бузэу.

Однако все эти события усилили недоверчивость и бдительность немцев — они стали предусмотрительнее. Те, которых они приставили следить за нами на паровозе, уже ни на миг не выпускали автоматов из рук, наблюдая за каждым нашим шагом; те же, что были в вагонах, встали в дверях и у окон, в любой момент готовые стрелять. Встревоженным выглядел и дядя Нику.

В Бузэу мы ворвались на полном ходу, с долгим, оглушительным свистом. По перрону и вокруг вокзала, по ближним и дальним улицам, возле депо и вереницы пакгаузов — всюду расхаживали румынские часовые, были расставлены пулеметы, несколько орудий. Дядя Нику обернулся ко мне, глаза у него сияли. Немцев сразу покинула храбрость, однако они не ушли ни от окон, ни от пулеметов, установленных снаружи — на платформах и крышах вагонов. Снова сошел толстый офицер и твердым и размеренным шагом принялся разгуливать вдоль состава — так, что щебень скрипел у него под подошвами. Два осмотрщика вагонов, ожидавшие нас с молотками в руках, начали со всех сторон оглядывать и обстукивать колеса; затем дежурный стал записывать номера вагонов и пристально разглядывать, чем загружен каждый из них. От него мы узнали: в Плоешти все еще идет бой, и здесь, в Бузэу, на аэродроме в Зилиште, а также на дороге, что ведет к повороту на Бузэу и дальше на Ардеал, идет бой с немцами.

Мы надеялись, что наш рейс завершится здесь, в Бузэу, ожидали, что наши, захватившие станцию, атакуют и разоружат немцев. Однако мы ошиблись: были приняты все меры, чтобы помешать немцам выйти из вагонов и избежать схватки с ними. Ловушка, как выяснилось позже, была приготовлена для них впереди, там, где мы и не предполагали. Потому я и дядя Нику прямо остолбенели от удивления, когда увидели начальника станции на путях с зеленым флажком, разрешающим нам следовать на Плоешти. По левую руку от него таким же, как и он, мерным шагом шествовал деповский рабочий, одетый в почерневшую от мазута и угля спецовку; время от времени он внимательно оглядывал вагоны с немцами. Начальник станции взял наш путевой лист и принялся рассматривать его и писать какие-то цифры — якобы для дела. При этом, не отрывая глаз от документа, он бормотал вполголоса, так, чтобы немцы не могли его понять:

— Будьте особо внимательны на перегоне Инотешти — Альбешти… На пути завал из веток акаций… Вам следует быть там, как только начнет темнеть. Примерно через час…

Дядя Ниму взглянул на часы и быстро повернулся ко мне:

— Угля… полную топку угля, Маноле!

Начальник станции еще немного подержал путевой лист и протянул его рабочему. Тот тоже «читал» его несколько минут и делал в нем карандашом какие-то пометки. Затем проговорил полушепотом, но отчетливо:

— Там вас ожидают наши солдаты… Они позаботятся об этих… А сами вы должны, как сумеете, избавиться от тех, что на паровозе… — После этого он с улыбкой вернул путевой лист дяде Нику, при этом оказал, пытаясь запутать немцев, если они что-нибудь поймут: — Учтите, в Плоешти вас ждут с боеприпасами наши — у шлагбаума, что возле нефтеочистительного завода.

Дядя Нику взял путевой лист и поднес руку под козырек. Потом повернулся к рычагу. Помедлил, успокоился. Паровоз некоторое время пыхтел на месте, будто его сдерживали, и легко тронулся, увлекая за собой вагоны. Мы сразу же стали наращивать скорость — ведь меньше чем за час нам нужно было покрыть пятьдесят километров, а это было довольно трудно с таким составом, как у нас.

У немцев все это вызвало новый прилив радости: бледнолицый унтер-офицер с восхищением глядел на убегающие назад телеграфные столбы и кукурузные нивы, то и дело дружелюбно похлопывая по плечу дядю Нику, который, словно окаменев, стоял то возле рычага, то у окошка. Немец даже достал из кармана шоколадку, разломил надвое, дал ее нам с дядей Нику.

— Возьми себе, — приглушенным голосом велел мне дядя Нику.

Он повернул рычаг до предела, и мы помчались, словно ветер, вперед. При такой скорости вагоны скользили будто сами, без паровоза, и только частый перестук колес напоминал о том, что мы едем по рельсовой колее. Ветер свистел в ушах, и вместе с ним уносились назад столбы, заросли акации, поля кукурузы. Справа громоздились, все ближе и выше, холмы, усеянные виноградниками, теряющиеся в тени заката и тумана сумерек. По левую руку засыпали поля, утомленные, сожженные за день подножия с растянутыми, плавными поворотами, причем рельсовая колея сверкала, ничем не занятая, на много километров вперед. Дядя Нику не сбавлял хода даже на поворотах, где насыпь была испорчена, и казалось, вот-вот поезд сорвется с рельсов. Нам уже незачем было смотреть на часы, а только добиваться — скрытно, упорно, напряженно, — чтобы все шло в нужной последовательности. На такой сумасшедшей скорости мы проследовали и Мизил, едва различив тени железнодорожников, они все сошлись на перрон и застыли, по-военному отдавая нам честь, как будто салютуя поезду, который уже обречен на гибель и не вернется. Тогда впервые мне пришло на ум: может, дядя Нику нарочно гонит во всю прыть, чтобы неожиданно въехать на участок, где насыпь повреждена, свалить весь состав…

Но только мы выехали на простор, как вдруг на перегоне дядя Нику изо всей силы нажал на рукоятку и остановил поезд так, что вагоны столкнулись, пронзительно лязгая буферами. Я вместе с лопатой едва не завалился в топку, унтер-офицер упал на дядю Нику, точно манекен, а двое солдат покатились по полу. Сзади донеслись испуганные крики немцев. Дядя Нику проворно соскочил с паровоза и, прежде чем немцы сообразили, что произошло, принялся разбрасывать крупные камни, наваленные на рельсах перед самым паровозом. Когда унтер-офицер опомнился и, перепуганный, подбежал к нему, он показал ему камни и знаками объяснил, что они были навалены на рельсах.

— Gut… Sehr gut! — воскликнул немец с мгновенно изменившимся, просиявшим лицом.

Несколько минут спустя дядя Нику вернулся на паровоз, задержался на лесенке и крикнул немцам, которые продолжали толпиться около состава:

— Fertig… Fertig![15]

Мы снова поехали и опять набрали такую же бешеную скорость, как прежде. Над холмами и у горизонта, над дальними полями, небо утрачивало постепенно дневную окраску, делалось темно-синим; надвигались сумерки, уже пеленой потянулся туман, как будто накапливаясь на рельсах впереди нас. Время от времени дядя Нику оборачивался ко мне и глядел с каким-то особенным выражением, в котором были и радость и тревога. Лишь теперь я сообразил: он остановил поезд на полном ходу только для того, чтобы опробовать тормоза. Должно быть, он также определил расстояние, которое достаточно для торможения, чтобы хвостовые вагоны на ходу не сошли с рельсов на поврежденном полотне.

— Все в порядке, Маноле! — усмехался он.

На прежней скорости мы пролетели Инотешти. Дядя Нику знаком велел мне больше не бросать уголь в топку, а сам замер на своем посту — у окошка. Сумерки скрывали теперь и холмы и поля темной пеленой, прозрачной, как паутина. Поезд двигался по плавной кривой на равнине, и нам был виден весь состав — вагоны, заполненные немцами, — затем с протяжным свистом он вошел в выемку, поросшую колючим кустарником и акацией. Полотно уходило книзу, постепенно скрываясь в тени, пропадая среди размытых откосов.

Так мы двигались еще несколько сот метров, после чего поезд вошел в зону полного мрака… И в этот момент мы внезапно опять остановились, словно ударились о стену; паровоз, скрежеща неподвижными колесами, заскользил по рельсам, вагоны заскрипели, ударяясь друг о друга и сзади всей массой наваливаясь на нас. Снова немцы сгрудились, посыпались между вагонами и прямо на насыпь, вопя от ужаса. Дядя Нику мгновенно повернулся к унтер-офицеру, хотел схватиться за него, а тот направил пистолет ему в грудь. Я даже сам не помню, как взмахнул лопатой, — они оба замерли, ошеломленные… Дядя Нику опомнился первым и махнул рукой вперед, туда, где перед паровозом были свалены ветки акации. Опомнился и унтер-офицер — толкнул старика стволом пистолета, и оба они покатились вниз, на насыпь. Дядя Нику окликнул меня, и мы с ним вместе, понукаемые немцами, принялись растаскивать завал из веток. Однако путь оказался разрушенным: шагах в десяти от паровоза два рельса были сняты и унесены. Увидев полотно без рельсов, немец с пистолетом накинулся на дядю Нику. Тот заслонился от него веткой, которую держал в руке, потом не торопясь зашагал обратно к паровозу.

В тот же миг темнеющая впереди куща акаций осветилась веселыми огоньками и в беспорядке загрохали орудия, застрекотали пулеметы. Румынские солдаты, спрятавшиеся в акации на откосах, открыли по составу огонь. Унтер-офицер зашатался, словно получил неожиданный удар, обернулся и опять замер, с трудом держась на ногах, с потемневшим, перекошенным лицом… Дядя Нику обеими руками схватился за живот и будто сломался, оседая на насыпь, рядом с немцем, который упал вниз лицом. В страхе перед немцами, оставшимися на паровозе, я кинулся к дяде Нику, чтобы оттащить его в безопасное место. Немцы, однако, уже не могли мне помешать — из зарослей выскочили несколько наших солдат и взобрались в кабину паровоза.

Позади нас, вплоть до хвостового вагона, разгорелась битва. Немцы быстро оправились от замешательства и кинулись к орудиям и пулеметам — они метались будто одержимые. Положение у них было безвыходное — они были зажаты между откосами выемки. Некоторые немцы, спрыгнув с вагонов, решили было влезть на откос и спрятаться в кустах. Но их встретил шквальный пулеметный огонь, который скосил всех. Увидев, что нет возможности спастись бегством, они один за другим возвратились к поезду и расположились у вагонных окон и на платформах, приготовившись к обороне. После этого их огонь стал более спокойным, они стреляли прицельным огнем по откосам. Огонь наших тоже как будто ослабел — сделался редким, рассеянным. И это дало немцам передышку, позволило собраться с силами; неожиданно двойным залпом ударили по акациям орудия с платформ. Наступил решающий момент; наши забросали вагоны и платформы гранатами — в результате орудия на платформах оказались подавленными, а головные вагоны загорелись. Наши солдаты сразу же скатились на полотно справа от паровоза и побежали вдоль состава, ведя уничтожающий огонь по вагонам и бросая гранаты. Наконец они ворвались в офицерский вагон и стали выбивать немцев оттуда штыками, а те, с поднятыми кверху руками, спасались на крышах, освещаемые пламенем горящих вагонов и сбитые с толку, потому что их обстреливали со всех сторон. Вскоре офицеры прекратили сопротивление и стали выбрасывать оружие в окна, а сами спускаться по лесенкам, сдаваясь в плен.

Все это время я хлопотал вокруг дяди Нику. Мне помогал один из наших солдат — вместе с ним мы оттащили старика в сторону и перевязали ему живот бинтом. К дяде Нику постепенно возвращались силы, он подозвал меня к себе и еле выговорил:

— Скорее отцепляй вагоны с боеприпасами, чтоб на них огонь не перекинулся!..

Наши стали укладывать унесенные ими же рельсы, а я кинулся расцеплять вагоны. Те вагоны, что были заняты немцами, пылали ярким пламенем, над ними вздымались столбы дыма. Дядя Нику снова подозвал меня к себе и сказал свистящим полушепотом:

— Нужно ехать в Плоешти, Манольчик!..

Потом он настойчиво потребовал, чтобы мы подняли его на паровоз. Там он уселся на пол, опершись о стенку, отделяющую кабину от тендера, устремив глаза на манометр и сжимая руками живот, из которого сквозь повязку сочилась кровь. Боль корежила его, мешала дышать, однако не могла сломить его железную волю. По его лицу, бескровному, изжелта-белому, промелькнула слабая улыбка — она испугала меня, я понял: старик долго не протянет.

— Тебе придется вести поезд одному, Маноле, — прошептал он. — Нажми на регулятор… С пути глаз не спускай… Вот… Что ты видишь?

— Закончили укладку рельсов, дядя Нику… Путь свободен!

— Давай сигнал… вот… еще раз! Так! Что позади, об этом больше не думай!.. Пусть наши солдаты возятся с немцами… А мы должны ехать дальше, чтобы товарищи не ждали нас возле шлагбаума… Держись за рычаг… Легче… Еще легче!.. Теперь сильнее… Вот так… — Паровоз дернул вагоны и заскользил с легкостью, все более набирая скорость. — Держи руку на регуляторе! — продолжал дядя Нику. — Так… Теперь хорошенько гляди на рельсы… дальше… вперед… прямо!

С пятью вагонами, в которых были боеприпасы, мы на всей скорости проносились мимо станций, окутанных вечерней тьмой. Время от времени я заполнял топку углем, чтобы мы смогли добраться до Плоешти, и снова застывал возле рычага, уставившись в окошко… Дядя Нику сидел съежившись в своем углу, возле тендера, и по-прежнему держался рукой за живот. Лицо его все сильнее покрывалось белизною, увлажнялось капельками пота, которые ярко вспыхивали в отсветах огня из топки. С потерей крови силы его убывали: должно быть, его терзала ужасная боль — зубы у него были все время стиснуты, а глаза не моргая устремлены на регулятор скорости. Он только вел счет станциям, мимо которых проносился наш поезд, вполголоса, скрипя зубами, произносил их названия и подгонял меня. Он предчувствовал близкий конец, и, должно быть, опасался, что не дотянет до Плоешти.

После того как мы проехали Валя-Кэлугеряскэ и колеса застучали по мосту через Теляжен, он велел мне понемногу снижать скорость. Паровоз убавил ход, запыхтел редко и с шумом, как утомленный человек, там что у меня сильно дрожала рука на регуляторе.

Когда мы проезжали мимо виднеющихся справа синих огней нефтеочистительного завода, машинист почуял запах нефти, встрепенулся и спросил:

— Что видно?

— Ничего, дядя Нику…

Вскоре с обеих сторон показались силуэты невысоких домиков — предместья Плоешти. Над ними, дальше за городом, темнело черное облако — горела нефть. Внезапно оттуда донеслось несколько автоматных очередей, напугавших нас: дядя Нику встрепенулся, спросил:

— Эй, что там видать?

— Огни шлагбаума…

— Метров пятьсот. Тормози! — приказал он. — Легче… Еще легче… Так… Теперь сильнее… еще… И до конца!

Паровоз протяжно выдохнул пар и послушно остановился шагах в двухстах от шлагбаума. Из темноты вынырнуло несколько теней, они молча через пути поспешили к вагонам. Один из бегущих задержался у паровоза, коротко спросил:

— Боеприпасы?

— Да, — ответил я.

Я наклонился к дяде Нику — он дышал с трудом. Жестом велел мне приблизиться. Глаза у него уже леденели.

— Дядя Нику!.. — пробормотал я со слезами на глазах.

— Будешь хорошим машинистом, Маноле, дорогой! — невнятно пробормотал он… Потом глубоко вздохнул, собрал остатки сил и медленно, с паузами продолжил: — Расскажи товарищу Дуна из депо, как все произошло… а потом поезжай к Петре… к батьке своему…

Перевел с румынского А. Зырин.

Михаил Алексеев

СОЛДАТЫ

Утром 20 августа 1944 года знойное синее небо стало вдруг серым. Воздух звенел от разрывов снарядов и буравящих его сотен советских бомбардировщиков и истребителей. Огромные столбы пыли и дыма закрыли солнце. Все, что долгие месяцы накапливалось, укрывалось в лесах, оврагах, садах, в земле, что приводилось в готовность и усиливалось изо дня в день: людские массы, оружие, боевая техника в невиданных еще количествах, все, что зрело для Седьмого сокрушительного удара, — вся эта грозная сила, наэлектризованная одним мощным зарядом — нетерпеливым стремлением двинуться вперед и смести преграждающего путь врага, — по одному приказу пришла в движение, и неприятельские укрепления затрещали под ее напором.

Танковые полки и бригады, посадив на свою броню пехоту, на полной скорости мчались вперед по дорогам и без дорог, по разным направлениям. Казалось, что-то стихийное было в этом потоке и им нельзя было руководить, направляя его к одной разумной цели. Между тем управление было, и оно было отличным: танковые экипажи разговаривали между собой по радио, командиры машин — с командирами взводов, те — с командирами рот, ротные — с батальонами, и так до командира бригады, корпуса, армии, фронта…

В первые часы наступления немцы и румыны пытались еще оказать сопротивление, на отдельных участках фронта оно было упорным. Но уже к двенадцати часам дня вражеская оборона рухнула едва ли не на всем протяжении — от Пашкан до Ясс. Войска 2-го Украинского фронта почти прямолинейным движением своих ударных группировок устремились на юг, чтобы уже 23 августа в районе Леушени — Леово встретиться с войсками 3-го Украинского фронта и замкнуть кольцо окружения войск генерал-полковника Фриснера.

Немцы откатывались в глубь страны, на юг, даже не подозревая о том, что путь им отрезают войска маршала Толбухина. Советские танки и самолеты настигали отступающих. Почти все дороги были завалены поврежденной неприятельской техникой и трупами немецких солдат. В кюветах лежали с перебитыми ногами и распоротыми животами немецкие битюги, барахтаясь в искромсанных упряжках. Настигнутые нашими танками, одни из немецких солдат тут же падали на землю, прятали свои головы как бы только затем, чтобы не видеть своего смертного часа; другие, обезумев, с дикими криками бежали в степь; многие офицеры стрелялись…

Неудержимый наступательный порыв, достигший ко второй половине дня наивысшего напряжения, порождал своего рода соревнование: одна дивизия стремилась обогнать другую, первой ворваться в город или селение.

Генералу Рупеску удалось со своим корпусом избежать полного разгрома на линии укрепрайона. Его штаб снялся в ночь с 19-го на 20 августа и, эскортируемый кавалерийским эскадроном, двинулся на юго-запад, через Роман, в сторону Бакэу, поближе к Трансильванским Альпам, где Рупеску надеялся укрыться со своим соединением, вернее с его остатками, от стремительно наступавших советских войск.

На очередном пятиминутном привале во время заправки машин к закамуфлированному лимузину генерала подскакал на взмыленном коне вестовой.

— Вам пакет, господин командующий! — громко крикнул он, резко осаживая коня. — Из Бухареста! — И подал Рупеску пакет с пятью сургучными печатями.

Генерал, торопясь, долго не мог отодрать эти печати и страшно злился, по обыкновению багровея. Наконец ему удалось раскрыть пакет, и из него прямо на запыленные узкие брюки генерала скользнула бумажка, заполненная аккуратными, ровными, немного угловатыми, как колонки цифр, строчками. Рупеску сразу же узнал почерк полковника Раковичану и стал жадно читать.

«Дорогой друг! — писал Раковичану. — Случилось нечто ужасное. Лавина русских полчищ двинулась в глубь нашей страны. В Бухаресте творится такое, что не передашь словами. Появились вооруженные рабочие отряды, тайно и заблаговременно сформированные коммунистами. Во главе одного такого отряда стоит — кто бы вы думали? — Мукершану! Да, да, господин генерал, тот самый Мукершану, которого «убил» по вашему приказанию лейтенант Штенберг. Он обманул вас. Полагаю, вы сделаете из этого факта необходимые выводы. Впрочем, оставьте его в покое. Есть дела поважнее, генерал.

Да, есть дела важнее.

Антонеску арестован.

Король в замешательстве. Очевидно, его принудят отдать приказ о выходе Румынии из войны на стороне немцев. Полагаю, однако, что от этого мало что изменится в положении страны: двор переориентируется — и все. Место немцев займут, конечно, американцы — сами понимаете! Разницы между теми и другими большой нет, да и драка между ними совершенно иного свойства. Американцам, например, преотлично удалось сохранить свои капиталы в нашей стране даже в тот момент, когда здесь господствовали немцы. Надеюсь, когда-нибудь вы узнаете подробности. Строжайшая тайна! Мне и то удалось разнюхать все случайно…»

Рупеску возмущенно шмыгнул носом и оторвался от чтения. «Мне и то!» — повторил он, качая головой. — Ну что за наглая самоуверенность у полковника! И этот вечно снисходительный тон. Выскочка! Он позволяет себе постоянно разговаривать со мной свысока. Что же, однако, удалось ему разнюхать? — не без зависти подумал генерал. — Что за строжайшая тайна?..»

А Раковичану «разнюхал» следующее.

В Румынии, как и во многих других странах, попавших в колесницу Гитлера, американским предпринимателям пришлось в отдельных случаях прибегнуть к операции по маскировке своих авуаров[16]. Соответствующие акции передавались в собственность некоторым связанным с американским капиталом трестам в нейтральных странах, а зачастую и в самой Германии или на территориях, включенных в состав «третьей империи». Таким образом, американское предприятие за одну ночь становилось предприятием с нейтральным или даже с… германским и редко с румынским капиталом. Представители американских деловых кругов не прекращали вести переговоры и совершать коммерческие сделки со своими врагами.

«В столь тяжкий для нашей родины час, мой дорогой друг, нельзя терять голову, — писал далее Раковичану. — У нас осталось право выбрать покровителя. Сделать это нетрудно, если иметь в виду, что песня Гитлера, по-видимому, уже спета, а деловые круги Америки очень заинтересованы в нас. Нужно анализировать, и нужно действовать. Причем действовать хитро. Ваш коллега генерал Санатеску (помните, мы говорили с вами о нем) — благороднейший человек, он готов взять на себя верховную власть в стране, против чего двор не возражает: наши соображения полностью разделяются реджеле Михаем и Мамой Еленой. Санатеску их устраивает. Не далее как вчера я имел честь провести с ним двухчасовую беседу. Прелестный господин и аристократ, словом — наш, и это не мешает ему на всех перекрестках бранить режим Антонеску и расхваливать русских «освободителей». Вот это, я понимаю, камуфляж! Его превосходительство генерал Санатеску просил меня передать вам, чтобы и вы, мой дорогой друг, действовали по его образу и подобию. Пока что у нас нет иных путей. Не исключена возможность, что уже завтра вы станете союзником русских. Так не жалейте красивых слов, клянитесь им в союзнической верности, в горячей сыновней любви, бейте себя в грудь, плачьте, ревите белугой в своем искреннем раскаянии. Проклинайте Гитлера и Антонеску, особенно нажимайте на последнего, окрестите его палачом, людоедом, извергом рода человеческого. Русским это понравится. А нам наплевать. Антонеску сошел со сцены, и мы ничего не теряем. Действуйте же, мой милый генерал, и знайте, что так надо. Действуйте, но, повторяю, не теряйте голову. Никакого общения ваших солдат с русскими не должно быть. Бойтесь этой заразы. Пусть это будет вашей первой заповедью. И вот вам вторая — уповайте на американцев!

Желаю вам, генерал, успеха. Ваш И. Раковичану».

Рупеску перечитал письмо еще раз, теперь уже не отрываясь, и задумался. История сделала какой-то резкий скачок, и вокруг вершилось что-то непонятное и потому страшное. «Что же это такое? — в который раз спрашивал себя генерал, все ниже и ниже опуская маленькую голову под огромной запыленной фуражкой, напоминавшей своими размерами решето. — Неужели все к черту?.. Король, бояре, генералитет — все! Не может быть… Что же это?..» И уже вслух глухо и трудно выдохнул: «Негодяи, жалкие торговцы!.. Им ничего не стоит продать родину. Лишь бы купец побогаче. Проходимцы!.. Ну а ты куда же? К какому берегу?» — спрашивал себя генерал.

Ответа не находилось.

В тот день, когда Рупеску получил это письмо, в пяти километрах от Бухареста, в лесу на небольшой полянке сидело человек сорок рабочих. Были среди них металлисты, нефтяники, шахтеры, каменщики, ткачи, железнодорожники. Судя по их исхудавшим лицам и по горящим, воспаленным глазам, люди эти только что возвратились с нелегкого задания и теперь обсуждали результаты своего похода. Им еще не верилось, что все кончилось так благополучно, что их открытое выступление обошлось без жертв.

— А вы видели, как перетрусил тот жандармишка, когда мы подходили к зданию сигуранцы?

— Что там жандарм: немцы и те разбежались от склада с оружием.

— А другой отряд, сказывают, проник прямо во дворец. Как у них там, Николае, все благополучно?

— Все обошлось как нельзя лучше.

— Ну и дела! Николае, а сегодня ночью вновь двинем?

— Да, Николае, куда мы теперь?

Вопросы эти были обращены к невысокому коренастому человеку с короткой прической, который сидел посреди сгрудившихся вокруг него рабочих. На коленях у этого человека лежал немецкий автомат. Вооружены были и остальные: кто автоматом, кто винтовкой, кто револьвером. Один из них, шахтер с темными узловатыми руками, по виду самый старший, спросил, беспокойно глядя прямо перед собой:

— Ну вот, сделали мы это дело. А дальше что? Скажи, Николае, что будем делать дальше? — Рабочий, по-видимому, знал Мукершану уже давно. — Не по домам же будем расходиться?

— Только не это! Дома нам сейчас делать нечего, Лодяну. — Мукершану встал. За ним начали подниматься и другие. Однако он попросил: — Сидите, товарищи. Я так лучше увижу всех. Дома нечего делать! — повторил он строже и, испытывая знакомое ему воодушевление, заговорил горячо: — Мы совершим величайшее преступление перед страной, перед нашим исстрадавшимся, бедным народом, если не воспользуемся благоприятно сложившейся обстановкой. Красная Армия стремительно приближается к Бухаресту. Через неделю, самое большое через две, она будет здесь. История нашего революционного движения не предоставляла еще нам более удобного момента взять власть в свои руки и навсегда покончить с буржуазно-помещичьими порядками. Мы покроем себя неслыханным позором, если упустим этот исторический момент. Не стыдно ли будет нам, передовому классу, если в такое исключительное время мы станем отсиживаться дома?

Помните, товарищи, кроме нас, рабочих, в Румынии нет силы, способной поднять весь народ на революционную борьбу и довести эту борьбу до победного конца! Мы с вами, друзья, сделали только первые шаги. Теперь мы должны пойти дальше, на решительный штурм прогнившего старого строя. Другого пути у нас нет! Вокруг нас, рабочих, объединяются все прогрессивные элементы страны…

— Ты, верно, не понял меня, — обидчиво перебил угрюмоватый шахтер. — Неужели я колеблюсь?..

— Я уверен в тебе, Лодяну. Разве старый шахтер подведет? Но ты спросил, что нам делать дальше. И вот я отвечаю. Вчера кто-то меня спросил, кажется, ты, Лодяну, пойдут ли за нами крестьяне. Вопрос уместный, ибо беднейшее крестьянство — наш главный союзник в борьбе. И от того, к кому оно примкнет, будет зависеть исход этой борьбы. Вот почему многих из нас с вами партия посылала в деревни и села. Мы хорошо знаем, чего хотят крестьяне. Им нужна земля. Получить ее они могут только с нашей помощью, с помощью рабочих. Убедить крестьян в этом — значит завоевать их на свою сторону. Думаю, что нам удастся это сделать! Бедные крестьяне — а их большинство! — пойдут за нами!

— Конечно, пойдут. Куда же им еще! — выкрикнул рабочий в железнодорожной гимнастерке. И вдруг, приблизившись к Мукершану и силой усаживая его рядом с собой, застенчиво улыбаясь, попросил: — Говорят, Николае, ты видел русских солдат. Расскажи нам о них, Николае! Какие они из себя?

Взволнованнее задышали рабочие. Освещенные улыбками, помолодели их худые лица.

— Расскажи, Николае!

— Ты давно обещал!

— Что ж вам сказать о них? — Мукершану уселся поудобнее, пригласил всех поближе к себе. — Веселые ребята эти русские. Вот их ничто не устрашит и не остановит. И очень надеются, что свою кровь они проливают на нашей земле недаром, что мы, их братья по классу, будем действовать решительно.

— Да уж не подведем! — глухо проговорил шахтер. Его дружно поддержали:

— Антонеску вышвырнули. На этом не остановимся.

— Гривица[17] больше не повторится! — Железнодорожник яростно щелкнул затвором своей винтовки. — Умнее стали…

— Разрешите от вашего имени заверить партию, что мы не остановимся на полпути… — Мукершану хотел еще что-то сказать, но его перебили:

— Пусть ЦК не сомневается. Мы все пойдем за ним! А ты, Николае, рассказывай нам о русских!

— Давай, Мукершану!

— Мы слушаем тебя!

— Что ж, это можно. — Мукершану положил свои тяжелые руки на вороненое тело автомата. — Сначала только вот о чем: Центральный Комитет поручил мне отобрать десятка два рабочих-добровольцев и отправиться с ними в армию. Надо, товарищи, чтобы и армия пошла за нами и в решительный момент поддержала нас. Кто желает пойти со мной?

— Записывайте меня, — первым попросил шахтер.

Но Мукершану возразил:

— Нет, Лодяну, тебе надо остаться. У тебя пятеро детей, жена больная. Да и возраст твой непризывной. Так что будешь работать среди молодых рабочих в своей шахте. К тому же у тебя в армии служит брат. Парень он, помнится, толковый.

— Разумный, ничего не скажешь, — с тихой гордостью за младшего брата проговорил шахтер. — Только обижаешь ты меня, старика, Николае…

— Ничего, ты тут нужнее, — успокоил его Мукершану.

Добровольцами оказались почти все. И Мукершану пришлось самому решать, кого взять с собой в армию: пожилых семейных рабочих он уговорил остаться на своих местах.

Дивизия генерала Сизова в полдень встретилась с большим препятствием. Путь ей преграждала неглубокая, но бурная и довольно широкая горная речушка Молдова, к тому же сильно порожистая. Движение полков застопорилось. Ждать, пока саперы наведут переправу, было просто невозможно: в войсках распространился слух, что левый сосед, овладев городом Тыргу-Фрумос, будто бы уже подходит к Роману — городу, взятие которого входило в задачу дивизии Сизова. Слух этот еще больше подогрел и без того разгоряченные солдатские души. Растерянность, вызванная встречей со злополучной речушкой, длилась всего лишь несколько минут.

— Что же вы стоите как мокрые курицы?.. Гвардия!.. — С этими словами широкоплечий пехотный старшина с перевязанной головой, не раздеваясь и не разуваясь, высоко подняв над собой бронебойное ружье, вошел в воду. — За-а мно-ой!! — закричал он, и солдаты один за другим, хохоча и задыхаясь от холодной горной воды, кинулись в речку.

— Это же Фетисов повел свою роту! — крикнул кто-то из сержантов. — Ну и ну!.. Вот чертушка!..

— Даешь Ромыния Маре! — неслось отовсюду.

Стрелковые батальоны быстро форсировали реку. На другом ее берегу солдаты разувались, выливали из сапог и ботинок воду; взбудораженные, повеселевшие и охмелевшие от радости стремительного движения, они строились в колонны и с песней шли вперед, пропадая в тучах пыли.

Вьюги да бураны,

Степи да курганы, —

неслись звуки, рожденные еще в огневые дни Сталинграда.

Грохот канонадный,

Дым пороховой… —

рвалась песня к желтому небу…

Мы идем к победам,

Страх для нас неведом!..

Река ревела, билась меж сотен солдатских ног, заливала лица бойцов сердитыми брызгами, многие сваливала, готовая унести куда-то. Но таких быстро подхватывали под руки их товарищи, и волны реки в бессильной ярости отступали. В музыку водоворотов вплетались как гимн мужеству слова неумолкавшей песни:

Страх для нас неведом!..

Какой-то солдат попал в колдобину, нырнул с головой, потом вновь появился на поверхности, фыркая и отдуваясь. Пилотку его уносило вниз по течению. Он попробовал было ее догнать, но скоро убедился, что это ему не удастся. А солдаты кричали со всех сторон:

— Держи, держи ее, Федченко!..

Но маленький солдатик, ученик Фетисова, без сожаления махнул рукой:

— Хай плыве. Мабуть, в Черном море жинка моя Глаша поймае… — Он говорил это без улыбки. Худенькое конопатое лицо солдата было серьезно-сосредоточенным.

«Глаша!»

Это слово больно резануло сердце старого сибиряка. Кузьмич так прикусил ус, что несколько рыжих прокуренных волосинок, откушенных им, упало в воду. Ездовой размахнулся, с силой огрел лошадей наискосок сразу обеих длинным, сплетенным в форме змеи кнутом. Одноухая дрогнула всем своим холеным крупом, испуганно фыркнула и махнула в воду, увлекая за собой и вторую кобылицу. Повозка подпрыгивала на подводных камнях, ее заносило течение. Но сильные разгоряченные лошади влекли бричку за собой. Рассвирепевший Кузьмич, привстав, не переставая сек их. Сидевшие на повозке Пинчук, Камушкин и Пилюгин, не понимая причины этой внезапной ярости безобиднейшего старика, с изумлением следили за ним. На блестевших спинах лошадей вспыхивали молнии от беспорядочных и злых ударов кнута.

— Ты сказывся чи що? — не выдержал Пинчук, когда лошади уже вынесли повозку на противоположный песчаный и отлогий берег. — Ось я возьму кнут да тебя потягаю им, старого биса! — пригрозил он тяжело дышавшему Кузьмичу.

На левом берегу оставался из разведчиков один Михаил Лачуга. Он ждал, пока его битюг напьется.

— Швыдче!.. — поторопил его старшина.

Труднее было переправить артиллерию. Первой вышла к реке батарея капитана Гунько. Петр, увидев на берегу полковника Павлова, подбежал к нему:

— Товарищ полковник, первая батарея прибыла к месту переправы!

Павлов не понял будто, для чего ему докладывают об этом. Он сердито посмотрел на Гунько.

— Там… там давно надо быть!.. — Полковник махнул в сторону противоположного берега. Серые быстрые глаза его вдруг потеплели. — Ладно, начинайте переправу!..

Старый офицер, Павлов до такой степени был влюблен в свою артиллерию, что, казалось, другие рода войск для него ничего не значили.

— Артиллерия все решает! — часто повторял он.

Артиллерийские офицеры любили своего начальника, хотя имели немалое основание быть в обиде на него: Павлов не баловал их чинами.

— Четвертый год в армии — и капитана тебе подавай!.. Нет, послужи еще, братец, послужи!.. — говорил он какому-нибудь командиру батареи, дерзнувшему намекнуть о повышении в звании.

Звание советского офицера для полковника Павлова было святыней, он очень строго относился к повышению в звании своих офицеров, кандидатов для этого отбирал придирчиво, не спеша. Поэтому присвоение очередного звания какому-нибудь уж особенно отличившемуся офицеру было событием не только в жизни этого офицера, но и всех артиллеристов части. Артиллеристы пользовались особой привилегией командования: туда отбирали самый крепкий личный состав. Павлов был суров со своими подчиненными, но вряд ли офицеры согласились бы по своей воле сменить его на другого начальника.

Строгость Павлова, конечно, была хорошо известна и Гунько. Поэтому он с некоторым душевным трепетом готовился сейчас к переправе. Волнение капитана, должно быть, передалось и его солдатам.

— Начнем, товарищ капитан! — крикнул Печкин по возможности бодро и весело. — Давай заводи! — приказал он шоферам.

Тяжелый грузовик сердито фыркнул, выбросил клубы едкого, вонючего дыма и осторожно пополз к воде.

— Газуй сильней, а то застрянешь! — звонким девичьим голосом крикнул командир расчета, маленький Громовой, стоявший на подножке. — Газуй, Федя!..

Федя нажал, что называется, на всю железку. Тягач взревел и на полной скорости помчался вперед, гоня перед собой зеленый водяной вал. Но вот стальное сердце машины «зашлось» от быстрого бега, заработало с перебоями, мотор зачихал, захлебнулся и смолк. Это случилось как раз на середине реки. Расчет мгновенно спрыгнул в воду; над рекой понеслось такое знакомое русскому трудовому люду, подбадривающее, объединяющее несколько сил в одно общее усилие:

— Раз, два — взяли!.. Еще… взяли!..

— Давай, давай, солдаты, поднажми!.. Ну, орлы!.. — кричал с берега полковник Павлов, подрагивая правым плечом больше обычного. — Давай!..

Это «давай!», поминутно выкрикиваемое в разных местах, в различных тонах и с разной силой, подхлестывало солдат как кнутом. Они кричали, распаляя друг друга, раззадоривая. Те, что стояли на берегу и не желали лезть в воду, вдруг бежали в реку и присоединяли свою силу к усилиям многих и тоже кричали, как позволяла только глотка: «Давай!»

Румыны, преодолевая страх, выходили из своих бункеров и издали с неудержимым любопытством наблюдали за необычайными действиями этих непонятных и удивительных людей. Одни говорили: «Что же это?.. Что же будет теперь?.. Куда они идут?.. Как жить будем?..» Другие — тихо, с испугом оглядываясь, не осуждают ли, — невольно шептали: «Витеж!»[18]

От реки катился и плескался неумолчный гул. Смех, незлобивая брань, крики «давай, давай!», стук колес — все это сливалось в какую-то стройную, торжествующую музыку, наполнявшую сердца странно-беспокойным и вместе с тем добрым чувством к этим барахтавшимся в воде бронзовотелым людям.

Первые машины были вытащены на руках. Но почти на том же самом месте застряла третья, со снарядами в кузове. Она быстро погружалась, засасываемая песчаным дном. Снарядам грозила опасность. Солдаты облепили машину со всех сторон.

— Взяли!.. И-и-и-ище — взяли!.. Раз, два — взяли!..

Бойцы пьянели от собственных криков и усилий. На помощь артиллеристам спешили пехотинцы.

— Давай! Давай! — кричали всюду, взвинчивая, возбуждая и взбудораживая себя.

Никита Пилюгин долго не хотел лезть в воду. Он стоял на берегу в нерешительности: под его гимнастеркой был черный смокинг, и Никите не хотелось портить заграничное приобретение. Костюм этот он считал своей собственностью, купленной в стране, где эта самая частная собственность была почти в своем первобытном и первородном виде. Расстегнув ворот гимнастерки и сунув туда руку, Никита с нежностью гладил атласные иссиня-черные лацканы смокинга. Но крики, подхлестывающий рев, доносившийся от реки, подымали и Никиту. Он чувствовал, как неудержимая дрожь бежала по всему его телу и ноги готовы были, не спрашиваясь хозяина, понести Пилюгина прямо в этот водоворот борьбы огромного коллектива со стихией. Еще через минуту Никита без всякого сожаления забросил свою покупку в воду. Быстрое течение подхватило ее и понесло. Роскошный смокинг мокрым грачом поплыл по воде, покачиваясь и все уменьшаясь в размере. Снять сапоги и брюки у Никиты не хватило терпения. Прыгая в воде и гогоча от освежающего холода, он достиг застрявшей машины. Найдя свободное место у борта кузова, уперся своим огромным плечом и, выкатывая глаза, гаркнул что есть моченьки:

— Раз, два — взяли!!

Десяток молодых глоток поддержал:

— И-и-ище — взяли!.. Раз, два!..

Никита ощутил, как кузов под его плечом чуть-чуть подался, солдат напряг силы и, испытывая еще никогда не переживаемое им ощущение слитности со всей этой ревущей и хохочущей солдатской массой, закричал буйно и радостно:

— Братцы!.. Пошла, пошла!! Товарищи, пошла!.. Давай, давай!..

По его лицу текли светлые капли: водяные ли брызги катились, пот ли, или это были слезы — трудно понять…

Несколько осмелевших румын в черных безрукавках, из-под которых выглядывали белые длинные рубахи, подкатили к берегу огромную, замшелую в сыром подземелье бочку. Один из них сильным ударом вышиб чоп. Вино ударило вверх мощным красным фонтаном. Тот, кто вышибал чоп, не успел отбежать, и теперь с его подбородка падали на землю кровяно-рдяные капли.

Солдаты подбегали к бочке и угощались.

Марченко, батальон которого переправлялся в это время, хотел было запретить пиршество, но его остановил прибывший на переправу начальник политотдела.

— Пусть выпьют по кружечке. Они этого заслужили. Только следи, чтобы не перепивались. А то вон, вижу, что старикашка уже в третий раз подходит. Твой?

— Нет, — охотно отрекся от солдата Марченко, обрадовавшись, что боец действительно не принадлежал к его батальону. — Из разведроты Забарова, — с удовольствием пояснил лейтенант.

Старикашкой, которого приметил полковник Демин, был Кузьмич, как известно, любивший выпить. На самом деле он не в третий, а в четвертый раз подходил к бочке. На худых, впалых его щеках горел здоровый румянец. Кузьмич был навеселе. Однако четвертую кружку ему помешал выпить Пинчук. Заметив на ездовом взгляд начальства, Петр Тарасович взял Кузьмича за руку и отвел его к повозке, как неразумное дитя.

— Стало быть, и выпить нельзя, — обиделся Кузьмич, произнося эти слова слегка заплетающимся языком. — Эх, язви тя!..

Солдаты, выпив по кружке, бежали в воду. До позднего вечера над рекой не умолкал шум. Левее переправлялись вброд тяжелые танки. Задрав высоко вверх длинные стволы, словно боясь захлебнуться, они по самые башни погружались в воду. На берег выползали обмытые, блестя высветленными траками, мчались вперед на предельных скоростях, заставляя содрогаться землю.

Пыльные деревья уже бросили в реку свои изломанные, длинные тени. На берегу стало прохладней, а в воде теплей. Еще слышнее стали крики, дальше разносил их повлажневший воздух:

— Раз, два — взяли! И-и-и-ище — взяли!

Устроившись на повозке, Камушкин быстро-быстро набрасывал карандашом в свой альбом штрихи будущей картины. Мольбертом ему служила спина Кузьмича, вздремнувшего после трех-то кружек. Пинчук, увлеченный переправой, не мешал им. Лишь в редкие минуты Вася отрывался от альбома. Закидывал назад волосы, остановившимися глазами смотрел в одну точку. Бесстрашная невидимка-мечта уносила его на своих легких крыльях в чудесное сказочное царство, которому нет ни конца ни края, где, куда ни кинь взгляд, синеют одни безграничные дали. Начиналось с малого… Кончится война. Камушкин возьмет свой альбом и отправится в Москву, прямо в студию Грекова. Знаменитые художники посмотрят его рисунки, переглянутся между собой, потом кто-нибудь из них не выдержит, улыбнется и скажет: «Товарищи, перед вами талант!» Студия, разумеется, немедленно забирает Камушкина к себе. Он учится, а потом начинает писать одну картину за другой. И что ни картина, то шедевр. Имя Камушкина мелькает в газетах, художника осаждают репортеры. Он отправляется в длительное путешествие по стране: к колхозникам, на заводы, к полярникам, в воинские гарнизоны.

Долгие годы не появляются его картины. Проходит десять, двадцать лет. Никто, конечно, не подозревает, что художник создает великое полотно, может быть, такое же, как репинские «Запорожцы», а может… а может, и лучше. Через двадцать лет картина заканчивается. Она так велика, что ее нельзя установить в Третьяковке, для нее Советское правительство строит специальное здание, которое с этого момента становится самой притягательной точкой на земном шаре. Мир спешит увидеть еще небывалое творение искусства. Камушкину аплодируют, обнимают его, целуют…

На этом месте смелая жар-птица — тщеславная Васина мечта — возвращалась к своей исходной точке. Горячий румянец покрывал лицо комсорга: он стыдился, что так далеко зашел в своих мыслях. Тем не менее он ждал, когда бойкая и смелая подружка-мечта вновь расправит крылья и понесет в свое безграничное далеко.

Камушкин вздрагивал от звучного храпа ездового.

— Ну… тише же, — умоляюще шептал он, дотрагиваясь до фиолетового Кузьмичова носа, выводившего какую-то увертюру.

— Рисуешь, Рафаэль?

Начальник политотдела! Вася сразу узнал его голос. Художник и не заметил, как Демин подошел к их повозке.

— Рисую, товарищ полковник… — сказал Камушкин, обернувшись к начподиву.

— Добро! Но выглядишь ты плохо. Почему отказался ехать в госпиталь?

— Не мог я. Такие события!..

— События… — Демин поглядел на реку, словно бы там и вершились эти самые события, о которых думал Камушкин. Добавил мечтательно: — Да, события, братец! — И перевел взгляд на румын, которые, кучками сбившись у своих домов и переговариваясь меж собой, неотрывно смотрели в сторону переправлявшихся советских войск.

— Бравю![19] — говорили они уже смелее, указывая на русских солдат.

До румын доносились гул моторов, голоса красноармейцев, ржание лошадей, скрип повозок, лязг гусениц, свист бичей, громыхание походных кухонь, из которых сыпались на землю красные искры, отчетливо отбиваемый шаг ротных колонн — все те особенные и хорошо знакомые фронтовикам звуки, что рождаются ночным передвижением крупных войсковых масс. Румыны прислушивались к этим звукам с таким же робким и вместе с тем светлым, приподнято-обнадеживающим душевным трепетом, с каким люди прислушиваются к первому весеннему водяному потоку, сорвавшемуся с гор и с неудержимой, торжествующей силой хлынувшему в долину, когда бывает и боязно, но больше радостно и весело.

Разгром гитлеровцев на Ясско-Кишиневском направлении совершался по тщательно разработанному плану. Вспугнутый и сильно раненный фашистский зверь вначале, как ожидалось, метнулся на юго-восток, но напоролся на перерезавшие ему путь наши войска. Тогда он устремился на запад, но убедился, что и там уже не пройти. Многотысячная гитлеровская армия, состоявшая из двадцати двух дивизий, была зажата в могучих тисках 2-го и 3-го Украинских фронтов.

Оставив огромную группировку немцев у себя в тылу (там было достаточно сил, чтобы окончательно добить окруженного врага), советские войска рванулись вперед, в глубь Румынии. Города мелькали как в калейдоскопе. Ни днем ни ночью не приостанавливалась неутомимая погоня за другими группировками гитлеровцев. Если пехота слишком отставала от механизированных частей, ее сажали либо на коней, либо на танки. Ночные городишки наполнялись звонким цокотом конских копыт и лязгом танковых гусениц.

Наступление было таким ошеломляюще-быстрым, что гитлеровцы не успевали разрушать города. Ночью над узкими улицами горели электрические и газовые фонари, по тротуарам расхаживали пестрые и важные, как индюки, полицейские.

Им всем было известно, что это наступление повлечет за собой серьезнейшие последствия.

Пока был еще конец августа, и об огромном историческом значении своего похода советские солдаты могли только догадываться.

Разведчики Забарова давно уже мчались на конях далеко впереди своей дивизии. Им навстречу бесконечной вереницей двигались румынские солдаты. Их даже нельзя было назвать пленными: в плен румын никто не брал. Увидев советских солдат, они торопливо прикладывали руки к своим рыжим остроконечным пилоткам, кричали:

— Армата Рошие!.. Армата Рошие!..

Вместо винтовок румыны несли различные ременные вещи — уздечки, чересседельники, а также то, что могло им пригодиться в хозяйстве: топоры, вилы, лопаты, один даже волок на себе обыкновенное ярмо. Должно быть, эти крестьяне, виноградари, кузнецы и землепашцы меньше всего думали о «Великой Румынии от границ Болгарии до Южного Буга». Они робко подходили к разведчикам и, потея под своей ношей и толстыми ранцами, смуглолицые и большеглазые, говорили что-то непонятное, перебивая друг друга.

— Куда путь держите, служивые? — простецки обратился к ним на всякий случай Ванин, — Отвоевались, что ли? Давно бы так!

Румыны загалдели еще горячей.

Георге Бокулей, ехавший вместе с забаровцами, переводил:

— Они спрашивают, что им делать, куда идти.

— Куда ж им еще? Путь-дорога у них теперь одна — домой. Пускай начинают жить по-человечески, — солидно выкладывал Сенька, взявший в свои руки инициативу в беседе с румынами. — Так и переведи, Бокулей, им.

— А все же куда они идут сейчас? Спроси их, Георге, — сказал Забаров.

Но румыны сами догадались, что хотят от них узнать.

— Акасэ… акасэ![20] — дружно заговорили они.

— Ну и идите к себе в акасэ, — распоряжался Сенька. — Скажите, я приказал вас демобилизовать.

Забаров и Шахаев не возражали против Сенькиного «приказа».

— Нуй бун разбоюл! — не унимались румыны.

— О чем это они? — осведомился Ванин у Бокулея.

— Говорят, что война — плохое дело.

— Так это у них война разбоем называется? Подходящее название. Со стороны Гитлера да вашего Антонеску война и была чистым разбоем. Всю Одессу… Так вот скажите им, Бокулей, что мы пришли сюда всякому разбою конец положить. Так и переведи. И пускай сматываются на все четыре стороны!..

Многие румыны тотчас же сворачивали с дороги, направляясь по домам. Но были среди них и такие, которые боялись идти домой: над ними все еще довлели суровые армейские законы.

В одном месте Бокулей соскочил с коня и закричал:

— Фрате!.. Димитру!..

В солдате, гнувшемся под ранцем, Георге узнал своего родного брата. Это был рядовой стрелок из румынского королевского корпуса, стоявшего в районе Гарманешти против одного из полков генерала Сизова. Еще раньше разведчики со слов Георге Бокулея знали, что брат его Димитру Бокулей был свидетелем расстрела капрала Луберешти. Может быть, поэтому разведчики смотрели на младшего Бокулея с некоторой неприязнью.

— Ну как, отвоевался, гвардеец?.. Как поживает твоя Мама Елена? — спросил Сенька, и выпуклые глаза его налились кровяной мутью, что было явным признаком наступающей грозы. Он холодно предложил отпускную и этому солдату, но Димитру пожелал остаться с братом. И чтобы ему не отказали, быстро поведал разведчикам интересную новость, объяснившую наконец причину того, почему румынские войска прекратили всякое сопротивление.

— Капитуляция, значит? — полюбопытствовал Никита Пилюгин, с удовольствием произнося слово, о существовании которого вряд ли подозревал раньше. — Полная?

— Тут что-то другое, — сказал Забаров, показывая на румынскую газету, которую услужливо сунул ему Димитру Бокулей. — А ну, Георге, переведи! — попросил Федор.

Бокулей стал читать сначала про себя. Разведчики видели, как загорелое конопатое лицо солдата светлело. Бокулей тряхнул желтой шевелюрой и перевел:

— «В критический для Румынии час я решил для ее спасения прекратить военные действия против объединенных наций, создать правительство национального единства и выполнить волю страны, заключив мир с объединенными нациями. С этого момента все военные действия против Советской Армии и состояние войны с Великобританией и США будут прекращены».

Это было заявление короля Михая.

Забаров заметил:

— Разумно, а как посмотрят на это немцы?

— Они уже бомбят Бухарест. Направили к городу свои войска, — ответил Георге Бокулей. — Вот тут об этом пишут. Говорят, рабочие в Бухаресте восстали против Антонеску и немцев.

— Так… — задумчиво сказал Шахаев, который все время до этого молчал, занятый какими-то своими мыслями. — Так, — повторил он, а сам думал об одном и том же: о румынском коммунисте Мукершану. — Парторг знал от начальника политотдела, что Мукершану находится в столице Румынии. — Кто же сейчас в румынском правительстве — Антонеску? — обратился он к Бокулею.

— Создано новое правительство во главе с генералом Санатеску.

— Сатанеску, говоришь? — быстро переспросил Ванин, тщательно подчеркнув умышленно искаженную им фамилию генерала. — А кто он такой, этот Сатанеску, каких слоев?

— Пишут, что Санатеску находился в оппозиции к фашистскому режиму Антонеску, — ответил Бокулей.

— Сатанеску — Антонеску! — проскандировал Семен. — Не одна ли они пара сапог?

— Как так?

— Что значит — в оппозиции? — не унимался Ванин, теперь уже повернувшись к Шахаеву.

— Оппозиция — несогласие. Значит, этот был не согласен с фашистским режимом.

— А чего ж он раньше не проявлял своего несогласия? Антонеску не трогал его, он не трогал Антонеску. Хорошенькое несогласие!.. Нет, дружки, тут что-то того… — И Сенька, пошевелив у своего правого виска пальцами, энергично сплюнул. — Не по душе мне ваше новое правительство, Бокулей! Разобраться в нем надо. Гляди, как бы вас опять не надули!..

— Придет время, народ разберется. Он ведь сейчас очень разборчивый стал, народ, — успокоил Сеньку парторг.

Разведчики замолчали. По обеим сторонам дороги темной стеной стояли запыленные сосны. В кюветах валялись опрокинутые повозки, армейские кухни, убитые лошади, вывалившиеся из черных разбитых ящиков снаряды, противотанковые и зенитные патроны, противоипритные накидки, противогазы, флаги в серых потертых чехлах, кучи винтовок и автоматов; кое-где застряли, накренившись в сторону, темно-рыжие танки с большими черными крестами на бортах.

Где-то высоко над головами разведчиков гудели самолеты. По рокоту моторов они не были похожи ни на русские, ни на немецкие.

— Американцы…

— Опять Плоешти бомбили.

— Может, и не Плоешти — у них там нефть. Бухарест разрушают да заводы румынские. Ишь зачастили, когда не надо-то!

— Боятся, как бы народу румынскому не досталось…

— Пораньше-то их не было.

— Их, поди, хватил удар, когда они узнали о нашем наступлении.

— Не по нутру им это, ясное дело! — воскликнул Семен.

Кони понесли разведчиков под гору, где раскинулся город Бакэу. В городе забаровцы, к удивлению своему, увидели казаков генерала Плиева и, не задерживаясь, направились дальше. Однако за городом им пришлось остановиться. Они встретили казака, который, схватив одного перепуганного румынского капрала за шиворот, злобно тряс его.

— В душу… я тебе покажу, мамалыжник ты несчастный!..

— За что ты его? — бледнея и едва сдерживая себя, спросил подскакавший к казаку Аким.

— Вот видишь?.. — Казак, багровый от ярости, сунул в руку Акима фотографию, на которой был изображен румынский солдат, уводивший со двора украинской колхозницы корову. — Узнаешь этого молодчика?.. В кармане у него нашел. Бережет, грабитель!.. — И казак занес было руку, чтобы ударить румына, но Аким с удивительным проворством нагнулся и перехватил руку казака.

— Не сметь!.. — задыхаясь, хрипло проговорил он, блестя очками на горбатом, ястребином носу. — Не смей бить!..

Казак, не ожидавший такого оборота дела, молча и растерянно смотрел на худого длинного солдата, сутуло и неловко сидевшего на коне.

Аким заметил эту растерянность и заговорил уже мягче:

— Дурень!.. Неужели не понимаешь, кто ты есть и зачем ты тут? Разве мстить мы пришли этому несчастному капралу? Посмотри, как он дрожит весь! Придет время, когда он, — Аким кивнул в сторону румына, — сам разорвет в клочья этот фотоснимок. Со стыдом, с презрением к тем, кто послал его в нашу страну. Верни ему снимок! — И Аким, соскочив с коня, отдал снимок румыну.

Сенька, наблюдавший за своим другом, на этот раз не испытывал желания возразить Акиму, вступить с ним в спор, как делал он в подобных обстоятельствах раньше: слова Акима показались ему разумными и понятными. Разведчик чувствовал, что он и сам сказал бы казаку если не такие в точности слова, то, во всяком случае, очень похожие на них.

С той поры как Ванин перешел границу Родины, он сильно изменился. Сейчас он с непохожею на него осторожностью относился к своим словам и поступкам. В его действиях уже не было прежней бесшабашности: даже балагурство, без которого он, конечно, не мог прожить и одного дня, теперь имело несколько иное свойство: в нем все чаще проскальзывали серьезные нотки. Должно быть, это происходило оттого, что Сенька, подобно многим нашим бойцам, хорошо понимал, что пришел он на чужую землю не только затем, чтобы разгромить врага, — это было ясно каждому, но он чувствовал, что благодаря его приходу на этой земле должно было произойти что-то очень важное и значительное, что это важное и значительное должно было родиться и развиться из того, что несли с собой он, Семен Ванин, и его товарищи.

— Вот же человек! Не понимает, что он делает!.. — сказал Сенька о казаке, прислушиваясь к тому, что отвечал Акиму кавалерист. Сенька сгорал от нетерпения вступить в беседу с казаком, но должен был признаться, что лучше Акима ничего не может сказать.

К вечеру забаровцы достигли возвышенности, покрытой густым лесом. Тут было тихо и безлюдно. В глубине леса на разные лады щебетали невидимые птицы, колотил носом дятел; глухое эхо далеко разносило его рассыпчатую дробь. От темного и сырого леса веяло прохладой и первозданными запахами грибной плесени и сгнившей замшелой коры. Темная лесная громада звала, манила в свои могучие объятия, шепча что-то ласковое тяжелыми лапчатыми листьями, чуть тронутыми осенним желтым тлением.

Разведчики спешились, чтобы немного поразмяться, перекусить и сообщить командованию свои координаты, а также обо всем случившемся и замеченном. Кое-кто без привычки от быстрой езды натер ягодицы и теперь ходил с трудом. Забаров помогал Акиму наладить рацию. Посланный с разведчиками Лачуга распаковывал провизию. Он расстелил на поляне чистую плащ-палатку и теперь раскладывал на ней разные яства: консервы, красную от паприки[21] румынскую колбасу, копченку. Посреди палатки стояла литровая бутылка, смущая своей красной снегиревой головкой Семена Ванина. Он ходил вокруг соблазнительно сверкающего напитка на почтительном удалении и сокрушенно вздыхал.

Но выпить Ванину так и не удалось: помешал румынский офицер, вдруг вывернувшийся из-за деревьев на коне.

— Кто здесь старший, господа? — спросил он по-русски, подрагивая пушистыми белыми усами и перебегая маленькими глазками с одного разведчика на другого. Одет он был по-фронтовому пышно, новый зеленый мундир опутан аксельбантами и прочими аксессуарами.

— С кем имею честь? — отозвался в тон румыну Забаров, отходя от рации.

— Переводчик их превосходительства корпусного генерала Рупеску, — отрекомендовался бойкий офицерик. — Разрешите теперь вам задать вопрос: с кем имею…

— Перед вами советские разведчики. Что угодно их превосходительству? — поддерживая взятый тон, спросил Забаров, удивляя хлопцев и особенно Никиту Пилюгина изысканно-утонченными выражениями.

— Корпусной генерал Рупеску получил распоряжение короля перейти со своим корпусом на вашу сторону, чтобы иметь честь драться бок о бок с доблестными русскими войсками против немцев. Предварительно их превосходительство желали бы договориться с вашим командованием о практической стороне дела.

— Где находится ваш корпус?

— В пяти километрах отсюда, за лесом. Выстроен со всем личным составом и вооружением.

— Я пошлю с вами моего офицера. Он поможет их превосходительству благополучно привести корпус в наше расположение и представить моему генералу.

— Вы очень любезны, господин…

— Полковник, — подсказал Забаров.

Сенька было прыснул, но лейтенант так свирепо посмотрел на него, что разведчик вмиг вытянулся в струнку.

— Капитан Ванин! — позвал Федор. — Вы поедете с господином переводчиком в качестве проводника.

Бедный «капитан» разинул рот в явном замешательстве. Но тот же суровый взгляд быстро заставил Сеньку обрести соответствующий его новому чину вид. Он по обыкновению выпятил грудь, ловким движением рук завязал у горла маскхалат, чтобы не было видно ефрейторских погон, и бодро гаркнул:

— Слушаюсь, товарищ полковник!

— Подойдите сюда, капитан!

Забаров раскрыл карту, показал на обведенную красным кружочком боярскую усадьбу, шепнул: «Сюда приведешь. Только держись с достоинством, понял?» — «Будьте уверены!» — прошептал Семен.

Ванин вскочил на своего коня, погарцевал на месте и, подмигнув разведчикам, помчался вслед за румыном, держа на всякий случай по своей профессиональной привычке автомат наготове.

Забаров сообщил по радио командованию дивизии о случившемся и получил указание о дальнейших действиях.

Не успели еще скрыться из виду Ванин и румын, на поляну, где разместились разведчики, вылетел другой всадник. Он с такой силой натянул поводья, что буланый жеребец взвился и с минуту, храпя, топтался на задних ногах.

— Здорово, ребята! — С этими словами лейтенант Марченко, запыленный и смуглый как араб, спрыгнул на землю и своей неслышной рысьей походкой подошел к Забарову. — Здравствуй, Федор! Здравствуйте, ребята! Не ожидали?

— Признаюсь, нет, не ожидал. Ты как сюда попал?

— Противника ищу. Воевать не с кем. — Марченко сказал это с искренностью, и все поверили, что он действительно страдает оттого, что воевать вдруг стало не с кем: румыны прекратили сопротивление, а немцев на этом участке пока не было видно. — Черт знает что! Вам, разведчикам, лучше, — продолжал он сейчас уже с наигранной беспечностью, изредка бросая короткие взгляды на Наташу. Та, должно быть, первая поняла истинную причину внезапного появления бывшего их командира и, внутренне сжимаясь, старалась не смотреть на лейтенанта. — Впрочем, к вам я по старой памяти завернул. Скучаю… — Марченко замолчал, и Наташа не заметила, как он оказался рядом с ней. Чувствуя, что в горле пересыхает, он заторопился:

— Можно вас… на одну минуту?

— Пожалуйста. — Она и сама не знала, как вырвалось у нее это слово.

Свернули на просеку. Остановились. Туда же вслед за хозяином подошел и конь.

— Я вас слушаю, — тихо проговорила она, легонько, но настойчиво высвобождая ладонь из его горячей, чуть вздрагивающей руки. — Что вы хотели? Говорите.

— Зачем ты спрашиваешь об этом?.. Разве ты не видишь… Наташа… Да знаешь ли ты, что я не могу больше так… нет сил… Из госпиталя сбежал, чтобы тебя… скорее увидеть. И вот сейчас… сто верст проскакал… разыскивал… — Он говорил это, трудно и часто дыша, наклоняясь к ней все ниже и ниже.

— Оставьте это, товарищ лейтенант. Вы же знаете, что я люблю… — Она подняла глаза и, испугавшись, замолчала: что-то страшное, дикое было в его взгляде. В глубине до предела расширенных зрачков она увидела отчаянную решимость.

В одно мгновение он поднял ее на руки, быстрым, коротким движением запрокинул ей голову и стал жадно и исступленно целовать в губы, шею, глаза, щеки. Потом отпустил, шумно выдохнул и, застонав, метнулся к коню. Одним прыжком оказался в седле и, гикнув, поскакал прочь, злобно пришпоривая буланого.

Ошеломленная, то холодея, то пылая вся, глядела она ему вслед, еще не веря, что все это случилось с нею наяву, а не во сне.

Первые минуты, находясь среди своих ребят, Ванин не думал, что ему будет страшно ехать в расположение пока что неприятельских войск. Правда, Сеньке очень хотелось взглянуть на «их превосходительство», но все же было жутковато. Отъехав с километр, Сенька сделал попытку успокоить себя, уверяя, что, в сущности, получил самое что ни на есть пустячное задание. Но хитрость не удалась: Сеньке решительно было грустно. «Пропадешь ты, Семен Прокофьевич, ни за понюшку табаку», — невесело размышлял он. Не радовало его и новое звание, которого он был столь быстро и великодушно удостоен. Поэтому у Сеньки сразу отлегло от сердца, когда их догнал Шахаев, посланный в самый последний момент Забаровым, очевидно, не совсем надеявшимся на дипломатические возможности гвардии ефрейтора Семена Ванина.

Румынский корпус действительно был сосредоточен в пункте, указанном переводчиком. Огромная поляна была заполнена войсками. Тысячи солдат, сложив винтовки в козлы, валялись на траве, отдыхая, подложив под головы ранцы. На дороге, уходящей куда-то вниз, находилась боевая техника: колонна тяжелых шкодовских грузовиков с прицепленными к ним черноствольными орудиями, приземистые рыжие танки, мотоциклы, бронетранспортеры. Опушку леса полукольцом охватывали легковые машины. В них пестрели нарядные генеральские и офицерские мундиры. Переводчик направился туда. Румынские солдаты с любопытством осматривали русских, одетых в зеленые кистястые маскхалаты. Под их взглядом Ванин сразу обрел свою обычную лихую и гордую осанку, пришпоривая коня, натягивая одновременно удила, заставляя скакуна пританцовывать.

Так они приблизились к передней большой зеленой машине. Сидевший в ней грузный человек, опутанный, как и переводчик, золотыми шнурками, поправил фуражку на маленькой для его огромного тела голове, не то сердито, не то просто вяло глянул на подъехавших.

Шахаев дал понять Ванину, чтобы тот начинал: парторг решил ограничить свою миссию лишь наблюдением за действиями Семена.

— Честь имею… — начал с достоинством Ванин, быстро научившись премудростям выспренних выражений. — Представитель советского командования еф… капитан Ванин! — быстро поправился он.

Переговоры длились несколько минут. Генералу, по всей вероятности, уже давно надоело торчать на этой поляне, и он решил поскорее покончить с делом. К тому же он очень боялся внезапного появления русских казаков, что, как он полагал, помешало бы ему сохранить корпус как войсковую единицу. Генерал сказал что-то своему переводчику, и почти немедленно к головной машине подкатил роскошный открытый лимузин.

— Их превосходительство просят господ русских офицеров ехать впереди колонны!

Как раз в это время к головной машине подошел румын, лицо которого разведчикам показалось знакомым. Они всмотрелись и узнали Николае Мукершану. Шахаев приложил руку к пилотке, приветствуя его. Мукершану также узнал разведчиков и, приблизившись к ним, сказал:

— Здравствуйте, товарищи! Вот мы и опять встретились. Вы удивлены?.. Ничего удивительного, только сегодня из Бухареста. Решил послужить в армии.

Шахаев, пожимая руку Мукершану, заметил, как генерал поморщился и нетерпеливо завозился в своей машине. Должно быть, то же самое заметил и Мукершану. Он усмехнулся и попрощался с разведчиками.

Шахаев и Ванин спешились, передали своих коней румынским солдатам и, свободно откинувшись на спинку сиденья, устроились в лимузине. Огромная колонна машин, окруженная многочисленной конной свитой, медленно двинулась за Шахаевым и Ваниным. Возле их машины то и дело появлялся бойкий переводчик и сообщал вопросы своего начальника. Генерал беспокоился, не станут ли советские солдаты разоружать его корпус по дороге, удастся ли господам русским офицерам предотвратить это нежелательное для обеих сторон обстоятельство. Сначала Ванин отвечал терпеливо и вежливо. Но скоро (он даже сам не заметил, когда это произошло!) ему надоели и переводчик и генерал.

— Скажи своему начальнику, что ничего с ним не случится, — уже не придерживаясь принятого в высших сферах изысканного тона, ответил он.

Переводчик ускакал и, к удовольствию Сеньки, больше не появлялся.

Шахаев сидел молча и думал об этой неожиданной встрече с Мукершану, о том, как он расскажет о ней полковнику Демину, который, конечно, пожелает увидать румынского товарища. Теперь старшему сержанту казалось понятным то, что румынский король уже на четвертый день наступления советских войск сделал свое заявление, и то, что вот этот ехавший сейчас вслед за ними генерал, который произвел на парторга неприятное впечатление, переходил со своим корпусом на нашу сторону в то время, когда корпус мог бы еще сражаться. Во всем этом Шахаев видел действия таких людей, как Мукершану. Парторг вспомнил из истории, как наша партия в предреволюционные годы посылала в армию своих людей и какие это имело серьезные последствия. Шахаеву было приятно от мысли, что опыт партии, членом которой он состоял, пригодился Мукершану и его товарищам, которых — Шахаев чувствовал это — было немало в румынском корпусе.

Занятый своими мыслями, Шахаев предоставил действовать Сеньке. По мере приближения к нашим войскам беспокойство Ванина стало возрастать. Забаров приказал ему привести весь румынский корпус в район боярской усадьбы в полной сохранности, чтобы со стороны румын не было никаких жалоб. Теперь Ванин сомневался, что ему это удастся. Он видел перед этим, как наши пехотинцы бесцеремонно спешивали румынских кавалеристов и вскакивали на коней. Может произойти то же самое и с его колонной, и тогда их превосходительству придется топать на своих двоих… Поразмыслив хорошенько, Ванин выработал с согласия Шахаева свою тактику, коей и воспользовался при виде большой встречной колонны нашей пехоты.

Остановив румын, он вырвался вперед, крикнул:

— Передайте по колонне! Командующий армией приказал: румын не трогать, потому как они будут воевать против немцев на нашей стороне!..

Весть эта мгновенно пронеслась по ротам. Солдаты солидно гудели:

— Разве мы не понимаем?

— Кто их будет трогать, коли они за нас теперь.

— Давно бы надо одуматься.

— Ребята, не безобразничать!

— Знаем без тебя!..

И все-таки, воспользовавшись темнотой, румын помаленьку тревожили.

Но инциденты были ничтожные, и о них все забыли, едва достигли помещичьей усадьбы. Шахаев ушел к разведчикам, а Ванин, разыскав своего начальника, доложил:

— Товарищ майор, в качестве «языка» мы с Шахаевым целый румынский корпус привели. Воевать против немцев имеют желание!..

— Знаю, слышал. Сейчас доложу генералу.

Со двора доносился шум моторов, людские голоса: туда въезжали машины румынского генералитета. Выглянув в окно, Сизов понял, что произошло.

— Дали мне задачу ваши разведчики, — сказал он вошедшему майору. — Что я с ними буду делать? Ну уж ладно, посылай генералов ко мне!

Обрадованный благополучным путешествием, румынский корпусной генерал Рупеску подарил лимузин Сеньке. Ванин поблагодарил, распрощался с румынами и, неистово сигналя, помчался прямо на полевую почту: не встретиться с Верой в такой знаменательный для него день и не похвастаться перед ней столь успешным выполнением необычайного задания уже было свыше Сенькиных сил.

Просторный кабинет Сизова был полон румынских генералов и старших офицеров. Они сидели за сервированным длинным столом, сияя золотом и серебром эполет, шнурков, а некоторые еще и желтыми лысинами. Подбородки у всех были досиня выбриты. Подвыпившие офицеры провозглашали один тост за другим. То и дело раздавались крики:

— Бируи́нца![22]

— Трэяскэ Армата Рошие![23]

Корпусной генерал Рупеску, сидевший рядом с Сизовым, повернув к комдиву красное жирное лицо, обливаясь потом, непрерывно повторял:

— Фрате бун!.. Фрате бун![24]

Сизов со сдержанной улыбкой кивал головой на излияния толстого, удивительно круглого генерала.

— Господа! — трудно приподнявшись на короткие, ослабевшие от хорошего вина ноги, хрипло закричал Рупеску. — Господа! Прошу, господа!.. Реджеле Михай!..

Послышались ленивые, негромкие хлопки. Заглушая их, в комнате раздался звонкий, юношески восторженный голос молодого румынского офицера:

— За русского солдата, господа! За его здоровье! — И, чокнувшись со своим соседом, офицер залпом выпил рюмку. Все сделали то же самое. Рупеску бросил косой взгляд на своего раскрасневшегося от бушевавшего в нем юношеского восторга офицера, но ничего не сказал. Потом Рупеску поднялся еще раз и провозгласил новый тост:

— Господин генерал! Господа русские офицеры! Еще вчера мы стояли друг против друга как враги. А сейчас сидим за одним столом как товарищи. Я прошу, господа, выпить за дружбу наших народов. Отныне в отношениях румын и великого русского народа наступила новая эра — эра вечной дружбы и доброго сотрудничества. Завтра мои войска пойдут в бой и будут драться бок о бок с доблестной русской армией против фашистских варваров до полного их уничтожения. Мое правительство, правительство его превосходительства генерала Санатеску, — с видимым удовольствием подчеркнул Рупеску, — приказало мне поддерживать с советским командованием теснейший контакт. Король Михай и Мама Елена преисполнены уважения и признательности к Советскому правительству, к его армии, к русскому народу. Совместно пролитая кровь в борьбе с врагом будет символом нашей нерушимой дружбы. За дружбу, господа! — Генерал торопливо опрокинул свою рюмку, в который уж раз попытался досуха вытереть лысину и торжественно сел, глядя перед собой остановившимися блестящими глазами.

Румынские офицеры смотрели на Сизова, ожидая от него ответного тоста, большинство — с чувством удивления оттого, что находились в одной комнате и чокались с теми, в кого только еще вчера стреляли.

Сизов быстро встал на свои упругие, сильные ноги, сказал коротко:

— За победу, господа!

И снова румыны закричали, звеня стаканами:

— Бируинца!

— Бируинца!

Расчувствовавшись, лезли целоваться с советскими офицерами, которые, улыбаясь, вежливо отстранялись от объятий, несколько охлаждая пыл румын. Рупеску продолжал любезно расхваливать Красную Армию, ее солдат, офицеров и генералов. Склонившись к Сизову, он вдруг сказал:

— Девятнадцатого августа вы здорово обманули нас, господин генерал. Мы никак не могли предположить, что вы начнете наступать в полдень, да еще при такой слабой артподготовке. Немецкому командованию пришлось бросить против вас еще две свежие дивизии, спешно снятые из района Тыргу-Фрумос. Это была роковая ошибка немцев. К тому же центральный дот был заранее захвачен вашими солдатами. Должен вам сказать, это потрясающий случай!.. Не могли бы вы показать мне этих ваших героев?

— Двух из них вы уже видели, господин генерал. Это те солдаты, что сопровождали вас сюда, в боярскую усадьбу.

— Солдаты? — удивленно спросил Рупеску. — Но… позвольте… разве это были солдаты? Мне говорили, что офицеры.

— Солдаты, господин генерал.

Рупеску, широко раскрыв рот, отчего нижняя, тяжелая губа его отвисла вниз, долго глядел на Сизова.

Переводчик, тоже озадаченный, но очень веселый, с трудом сдерживая улыбку, терпеливо ждал, когда же его превосходительство обретет дар речи.

За боярской усадьбой в огромном черешневом саду стоял неровный гул солдатских голосов. Там устраивались румынские роты и батареи. Чаще других раздавались слова:

— Акасэ! Армата Рошие!

— Нуй бун рэзбоюл!

Слышались команды взводных и унтер-офицеров:

— Скоатець байонета![25]

Во двор заходили и советские солдаты. Вокруг них сейчас же собирались толпы румын, образовывая круг, и начинался удивительный, но хорошо знакомый воюющему люду разговор…

— Нушти руссешти? — первым долгом осведомлялись наши бойцы только потому, что значение этих слов, для удобства произношения несколько искаженных, было известно им.

— Ну штиу, — отвечали румыны и, в свою очередь, также без всякой цели спрашивали, называя русские слова, которые были знакомы им:

— Русский карош? Русский не будет фук-фук?

— То-то «карош». Небось забыли об этом, когда Транснистрию пошли завоевывать, — говорил какой-нибудь советский солдат с добродушной грубоватостью и, хитро сощурившись, спрашивал, будучи глубоко уверенным в том, что от нелепого соединения русских слов со знакомыми румынскими получается правильная и понятная фраза: «Разбой-то, значит, того, нуй бун?..» По понятиям бойца, сказанное им должно было означать: война-то, значит, плохое дело?..

Другой наш солдат, нарочно коверкая русский язык и полагая, что от этого он станет понятнее иностранцу, старательно втолковывал:

— Сперва твой пришел к нам. А за́раз наш пришел к вам. Понятно, нет?..

Батарея капитана Гунько стояла по соседству с румынскими артиллеристами. С разрешения командира маленький Громовой, захватив с собой молчаливого Ваню-наводчика, раньше всех оказался среди румын. Сейчас он, снисходительно похлопывая румынского солдата по плечу, осведомлялся:

— По-русски шпрехаешь? Нет, стало быть. Жаль… — И глубокомысленно заключал: — Ну ничего. Зашпрехаешь когда-нибудь.

Но вскоре Громовому повезло. Угрюмейший Ваня-наводчик где-то раскопал румына, который сносно «шпрехал» по-русски. К тому же румын этот оказался парнем на редкость словоохотливым. С ним Громовой и пустился в пространную беседу.

— В Одессе, что ли, по-русски говорить-то научился? — первым долгом поинтересовался командир орудия.

Испуганный румын отчаянно замотал головой:

— Не был я в Одессе.

— Ну добре. А зачем же дрожишь так?

— Говорят, русские убьют нас всех. Выведут в горы и убьют… — Губы солдата как-то сразу опустились, затряслись.

Громовой засмеялся:

— Кто же сказал вам такое?

— Лейтенант Штенберг. Он приятель нашего командира батареи, приходил к нам и рассказывал.

— Сволочь он, этот Штенберг. Наверное, боярский сынок?

— Да, боярский, — подтвердил румын.

— Так и знал! — воскликнул Громовой с возмущением. — А вы не верьте ему, вражине! Не верьте таким, — успокаивал он румына. — Мы ведь советские! Понимаешь?

— Ну штиу.

— А вот это понимаешь? — Громовой взял солдата за обе руки и сильно стиснул их в своих ладонях. — Понимаешь?

— Не понимаю.

— Ну что мне с тобой делать? — в отчаянии развел руками маленький Громовой. — Понимать нужно. А то вас замордуют этак-то…

К артиллеристам подошла группа румынских пехотинцев. В ней особенно выделялась своим гигантским ростом фигура одного солдата. Солдат этот молча присел рядом с Громовым и стал внимательно слушать, о чем говорил русский. Должно быть, великан не все понимал из слов Громового, и его брови над большими темными глазами вздрагивали, хмурились, выдавая напряженную, трудную работу мысли. Наконец он не выдержал и спросил румына, с которым разговаривал Громовой:

— О чем вы… с ним?

Солдат коротко рассказал.

— Русский говорит, что они не тронут нас. Лейтенант Штенберг, командир нашей роты, обманул нас, — закончил солдат.

— Я так и знал. — Великан потемнел еще больше… — Вот змея!.. Прикидывается еще добреньким. Послушай, солдат! — вдруг оживился угрюмый румын. — Ты хорошо говоришь по-русски, попроси у этого товарища… знаешь что? — На минуту растерялся, покраснел, потом быстро выпалил: — Звездочку красноармейскую.

— Что ты говоришь? Как можно?

Великан, умоляюще глядя на солдата, владевшего русским языком, повторил:

— Попроси же! Ну что тебе стоит…

Это был брат старого шахтера, тот самый Лодяну, которого по решению трибунала разжаловали из офицеров в рядовые одновременно с расстрелом капрала Луберешти. «Попроси», — твердил он.

Но Громовой и сам понял, чего хочет этот богатырь. С минуту поколебавшись, сержант стянул с головы пилотку, отвинтил звездочку и собственноручно прикрепил ее к пилотке румына.

Румынки из соседнего села приносили солдатам еду: разрезанную суровой ниткой дымящуюся мамалыгу, яйца, молоко, брынзу. Получили свою толику и собеседники Громового.

— Кушяй… товарыш! — угощал Громового Лодяну.

Сержант охотно взял предложенный ему кусочек мамалыги. Усердно хвалил, подмаргивал молодым румынкам:

— В жизни не ел такого! Просто объеденье.

В другом конце сада пела скрипка, гулко стучал барабан, насытившиеся солдаты отплясывали бэтуту[26]. Организатором веселья был бухарестский железнодорожник, который пришел в корпус с Мукершану. Постепенно и все солдаты перебрались туда, и до самого утра под темными деревьями не умолкал шум.

Ванину стоило немалых трудов разыскать ночью, да еще в незнакомом, неизученном поселке дивизионную полевую почту. Но не было еще случая, чтобы он не доводил своего плана до конца.

— Как это ты нас нашел, Сеня? — обрадовалась Вера, с удивлением глядя то на сверкающий лимузин, то на Семена, стоявшего в наполеоновской позе под лучами фар.

— Какой же был бы из меня разведчик? — снисходительно улыбнулся Семен. — Садись вот, прокачу, соскучился, честное слово.

— Я сейчас, Сеня! Только начальника спрошу!

Вера скрылась за дверью и через минуту появилась снова, прямо на ходу чмокнув Сеньку в запыленные губы.

— Разрешил… Ну куда же мы?

— Садись, там видно будет…

Он усадил ее рядом с собой, включил скорость, дал газ, и машина в минуту вырвалась из поселка.

— Сеня, чья это? — спросила Вера, ежась и от ночной прохлады, и от легкой дрожи, вызванной близостью любимого.

— Румынский генерал подарил! — гордо сказал Семен. И на всякий случай спросил: — Не веришь?

— Верю, Сеня… — сразу согласилась девушка, не сомневаясь, что он соврал, но не желая именно в такой момент портить ему настроение.

Часа через два, присмиревшую и усталую, боявшуюся поднять глаза на своего возлюбленного, Ванин, молчаливый и виноватый, доставил девушку на почту, а сам поехал искать свое подразделение. Разведчиков он нашел сравнительно быстро. На одном доме, тускло освещенном электрической лампочкой, увидел большую неуклюжую надпись углем:

Пинчук туточки

Толстая стрела, устремленная вниз, категорически подтверждала, что Пинчук именно «туточки», а не где-нибудь еще.

Семен дал несколько протяжных, скрипуче-звонких гудков. Ему хотелось обязательно вызвать кого-нибудь из хлопцев и поразить своим приобретением. Ворота открыл Михаил Лачуга.

— Где ты взял эту штуковину, Сенька? — спросил он, скаля в улыбке большой щербатый рот.

— Во-первых, я тебе не Сенька, а господин капитан, — предупредил Ванин, который, оказавшись среди своих ребят, снова впал в обычный свой шутливо-беззаботный тон, — а во-вторых, соответственно чину мне вручена персональная машина!..

Лачуга захохотал. Засмеялся и Сенька:

— Ну ладно. Давай дорогу.

Через минуту он уже рассказывал окружившим его разведчикам про свои похождения, про то, как он «пленил» целый румынский корпус во главе с генералом. Быль ловко сдабривал великолепной, захватывающей небылицей, на что был большой мастер. Аким под конец Сенькиного повествования не выдержал и заметил:

— У тебя, Семен, получается похлеще, чем у Кузьмы Крючкова.

— Ну ладно, ладно, — проворчал Сенька. — Ты, Аким, безнадежный маловер. Кузьма Крючков врал, а я… Да вот спроси Шахаева.

В доме за маленьким круглым столиком трудились Пинчук и Шахаев. Петр Тарасович уговорил-таки парторга написать письмецо секретарю райкома, чтобы тот помог Юхиму в строительстве клуба. Лицо старшины было по-прежнему сильно озабоченным. Нелегко, видимо, было ему управляться с двумя хозяйствами: маленьким, но очень канительным хозяйством разведчиков и большим, не менее канительным хозяйством колхоза.

Шахаев давно наблюдал за Петром Тарасовичем: тот хмурился, щипал усы, кряхтел, на крупном лице его появились капельки пота. Очевидно, очередная «директива» давалась ему трудно.

«Дорогой товарищ Пинчук! — думал Шахаев, глядя, как хлопочет этот неуемный и неутомимый человечище. — Скоро, скоро вернешься ты к своему любимому делу! Как же оно закипит в твоих сильных золотых руках!»

Деловую обстановку нарушил вошедший в комнату Ванин. Он был, что называется, в форме. Плутоватое лицо сияло хитрой ухмылкой, а в выпуклых глазах — зеленый озорной блеск, и весь он имел гордую осанку.

— Что, товарищ старшина, опять директиву строчите? Бедной вашей Параске скоро их подшивать некуда будет, входящих номеров не хватит… Вот бы селектор для вас установить на Кузьмичовой повозке. Надели бы наушники да и слушали, что в вашем колгоспи робится. А так разве можно управлять — одними директивами. Этак руководят только плохие начальники, для которых и имя придумано подходящее: бюрократы…

— Замолчи же ты!.. Зарядив, як пулемет!.. Ось я тоби покажу бюрократа! — загремел Пинчук, подымаясь из-за круглого стола. Лицо его и вправду не предвещало ничего хорошего. Ванин решил, что разумнее всего будет поскорее ретироваться.

Вслед за Сенькой вышел на улицу и Шахаев. Вышел, как ему думалось, освежиться ночным воздухом, но уже в следующую минуту строго уличил себя: «Ты же вышел увидеть ее, Наташу…»

Где-то в глубине двора раздался и тут же смолк ее голос. Парторг, словно бы желая утихомирить свое сердце, крепко прижал руку к груди и быстро прошел во двор, к тому месту, откуда доносилась румынская речь. Там вели беседу братья Бокулеи.

— Кто вам сказал такое про русских? Вот уже от третьего солдата слышу, — говорил старший. — Ты посмотри на меня — жив и, как видишь, здоров. А я ведь провел среди них несколько лет. Русские не фашисты. Они совсем другие люди, Димитру. Я не могу тебе объяснить всего, но ты сам поймешь, когда побудешь среди них. Убивать они нас не станут. Это какая-то сволочь наговорила про них такое. Мы еще найдем этого человека. Мы очистим нашу армию от негодяев, Димитру. Армия должна служить народу. Про русских говорить такое может только наш враг.

— А вдруг правда, Георге? — с беспокойством спросил младший Бокулей.

— Ты что же, родному брату не веришь?

— Никому сейчас верить нельзя.

— Глупый ты, Димитру. Ну ладно, не веришь мне, но верь в советских людей. Это особенный народ, они всегда за правду!.. — Георге Бокулей говорил быстро и горячо.

Шахаев присел рядом и слушал, с трудом вникая в смысл беседы.

— Может, нам домой уйти… Все же лучше будет, — глухо сказал младший брат. — Мать, отец старые…

— Можешь идти, я тебя не задерживаю. Но я останусь, — резко ответил Георге и, вдруг обернувшись к Шахаеву, сказал: — Вот мой брат Димитру все хнычет. Перед ним одна дорога — домой. А вы, русские, всегда бодрые.

Шахаев заговорил без обычной для него мягкой, ласковой улыбки:

— Право, уж не такие мы бодрячки, Георге, как тебе показалось. Больно и нам, иногда до слез больно. Но мы не из той породы людей, которые любят хныкать.

Шахаев стоял на улице, возле дома, в котором расположились разведчики. Он думал сейчас о братьях Бокулеях, с которыми только что беседовал.

— Как все всколыхнулось! Потому что мы пришли сюда!.. — задумчиво, вслух проговорил Шахаев, запрокидывая на сложенные на затылке руки свою большую белую голову. — Столетие недвижимо. Подспудно разве… глубинные течения. И вдруг… Сколько людей будет искать своих путей-дорог!.. Какая еще жестокая классовая битва разгорится!..

От боярской усадьбы до него донеслись неясный гул чужой и нашей речи, урчание автомобилей, конское ржание, цокот копыт. С неба катился на землю ровный рокот ночных бомбардировщиков.

Шахаев не отрываясь глядел на одну звезду, которая показалась ему какой-то особенной. Большая и яркая, она как бы трепетала на темном куполе небес, излучаясь и струясь, бросая во все стороны свет более яркий, чем все другие. Парторгу подумалось, что, может быть, это горит одна звезда Московского Кремля и что выдалась такая ночь, когда она горит необычайно ярко и светит необыкновенно далеко, так, что ее видно отовсюду! И всем! И он стал всматриваться в нее еще напряженней.

Ночь. Впереди — мрачно проступающие на мутном горизонте горы. Где-то вверху, над крышей домика, мягко похлопывает красный флаг. Шахаев улыбается. Это все Пинчук придумал! С той поры как перешли румынскую границу, возит он с собой этот флаг.

«Без нашего родного флага дышать трудно…» — бережно завертывая его в чистое полотно, говаривал Петр Тарасович.

Флаг легко трепещет по ветру… Его шелест рождает в сердце Шахаева чудесные звуки:

От Москвы до самых до окраин…

Песня звучит все громче и громче. Тает в далеких ущельях. А он, приглушив дыхание, прислушивается к ней, будто настраивает свое сердце на нужную, до трепета душевного родную волну своей прекрасной, единственной в мире, раскинувшейся от края до края, от моря до моря социалистической державы. Невольно поворачивает лицо на восток, туда, где уже занимается утренняя зорька, откуда скоро придет и сюда свет. Исчезает огромное расстояние, отделяющее его от родимой земли, ощутимее становятся нити, связывающие солдат с советской землей, солдат, ушедших в чужие края, чтобы принести свет и другим людям.

Шахаев возвращается во двор. Ему хочется немедленно рассказать товарищам обо всем, что он пережил и перечувствовал сейчас. Однако разведчики уже спят. Бодрствует один лишь Кузьмич. Он хлопочет возле коней, которых теперь у разведчиков более десятка.

В открытом лимузине в обнимку с Акимом спит Сенька. Луна освещает его загорелое, ничем не омраченное лицо. Он по-детски сладко причмокивает губами.

Ветерок, усилившийся к утру, гасит звезды. С гор неслышно сползает туман. Усталое желтое око месяца тускнеет.

Где-то голосисто поет петух. Ему сразу же откликаются другие в разных концах поселка.

На домах появляются белые флаги. Их становится все больше и больше — здесь… вон там… и там… и дальше. Везде!

…Румыния прекратила сопротивление.

Драгомир Асенов

БИОГРАФИЯ ВЕЧНОГО ДНЯ

Полночь.

Часы на Торговой палате бьют двенадцать, их дребезжащий металлический звон разносится повсюду — даже до вечно заболоченных улочек Здравца. Потом опять все стихает; льющееся с безлунного неба голубоватое сияние окружает дома и деревья прозрачным ореолом и делает город каким-то нереальным.

Наступает новый, девятый день сентября 1944 года.

До утра еще далеко, но едва ли кто-нибудь, кроме детей, спит в эту ночь. Да и как уснуть, когда на том берегу реки, всего лишь в двух-трех километрах от центральной площади, находятся части наступающих советских войск. «Москва объявила Болгарии войну», — сообщалось в позавчерашнем, последнем, номере местной газеты; только какая-то чудная война получается: никто не стреляет, нигде не ведется никаких приготовлений к боевым действиям. Напротив, безмолвие словно сгустилось, еще в сумерках приостановилось всякое движение — ни тебе прохожих, ни повозок, ни автомобилей, даже собаки, выбегающей из подворотни. И вопреки безмолвию, вопреки тому, что замерло всякое движение, все до такой степени напряжено, будто с минуты на минуту последует взрыв. Все чего-то ждет — с надеждой или страхом, с самыми противоречивыми предположениями. Что же будет дальше? На радость взойдет слабеющее, но все еще летнее солнце или грянут новые беды?

За кинотеатром «Одеон» — пышный особняк в стиле барокко; по-видимому, когда-то здесь жили люди искусства, теперь же, во мраке, дом выглядит каким-то ободранным и запущенным, и вряд ли кому-нибудь пришло бы в голову, что это зловещий притон агентов Общественной безопасности. Перед домом стоит один-единственный «опель», тоже старый и тоже обшарпанный, а ведь совсем недавно тут не смолкал рев мотоциклов с колясками и без колясок, полицейских автобусов, юрких пикапов, кишмя кишели люди — куда-то спешившие, неуклюжие, с бычьими шеями.

В сотне метров отсюда, почти рядом с турецкой баней, под сенью двух тополей — самый важный по своему значению и по «огневой мощи» полицейский участок с арочным входом. Но и он опустел — часовой, что постоянно торчал в трехцветной полосатой будке, исчез, как сквозь землю провалился, махнув рукой и на свою службу, и на пост, и на высший долг перед царем и отечеством, хотя об этом долге только и разговоров было в последнее время.

В другой части города, в самом конце Александровской улицы, где она расстается со своим пышным убранством и скромно петляет по ухабистой булыжной мостовой в сторону товарной станции, окруженной жалкими хибарами, расположился Пятый полк — казармы, конюшни, сеновалы, деревянные бараки, навесы, широко распростершийся плац, обнесенный колючей проволокой в четыре ряда; со стороны улицы проволоку заменяет низкая кирпичная ограда и живая изгородь — кустарник, посаженный здесь для того, чтобы хоть немного скрыть от постороннего взгляда неприветливые постройки. Парный патруль, круглосуточно сновавший перед расположением полка, тоже исчез, лишь возле побеленной известью караулки топчется ссутулившийся солдат — когда он поворачивается в сторону уличного фонаря, на острие его штыка вспыхивает красноватый отблеск.

И Пятый полк притих, и он молчит, хмурый, неприветливый, хотя даже с его плаца можно уловить все, что разыгрывается по ту сторону Дуная. А там, в порту Джурджу, светится целое ожерелье желтоватых точек, их отражения тоненькими длинными змейками бегут по воде и никак не могут от нее оторваться. И слышится рокот мотора, глухой, непрерывный и настойчивый, словно это не мотор гудит, а тупая боль сверлит тебя изнутри.

Нет, в эту ночь не заснуть!

Не потому, что никак не уляжется ужас, постоянно нагнетаемый армадами бомбардировщиков, устремляющихся к нефтеперегонным заводам Плоешти, — их полеты прекратились недели две назад.

И не потому, что разрозненные колонны немцев, утративших бравый вид и парадный лоск, запыленных, жалких, под покровом ночи лихорадочно переправляются на понтонах, отступая на юг, к Югославии и Греции, — их последние части ушли месяц назад.

В эту ночь не дает уснуть необычное молчание, предчувствие разительных и неотвратимых перемен, от которых — на счастье или на беду — никому не уйти, неизвестность, повисшая над каждой крышей, словно страж, словно судьба.

* * *

И Николай не спит. Он валяется на кушетке в гостиной не раздеваясь, мечется как на угольях. Его давит обида, одиночество и отчаяние: друзья собрались в доме Лозева, выпускника технического училища, возглавившего группу ремсистов[27] после провала Чампоева. Там, в трехстах метрах от матросских казарм, в полукирпичной, полудеревянной развалюхе, принадлежащей безрукому отцу Лозева, они ждут приказа Кузмана, приказа о развертывании боевых действий, о начале боя. «Настал решительный час», — сказал он им еще вчера, собрав их в саду напротив женской гимназии, сказал совершенно открыто, без оглядки на строгие правила конспирации. И велел явиться на сборный пункт с оружием, хотя прозвучало это слишком громко — ведь у них есть всего-навсего один допотопный револьвер, одна граната времен первой мировой войны (бог ее знает, взорвется она или нет!) и дамский браунинг, инкрустированный перламутром, по всей вероятности, позаимствованный из реквизита местного театра.

Но вот нелепость — Николая туда не позвали, о нем вроде бы забыли, хотя в последнее время ничего от него не скрывали и на занятиях «культпросвета» (человек будущего должен быть всесторонне образованным!) с удовольствием слушали его лекции о происхождении жизни на Земле. Только Кузман стрельнул в него своими узкими глазами, в них промелькнула было какая-то мысль, но он сразу отвернулся с виноватым и несколько растерянным видом. Что же, черт возьми, получается! Поддерживают с ним дружеские отношения, обещают принять в РМС — сейчас он пока что числится как бы «сочувствующим», — но вот настал решающий момент, о котором столько мечтали, и все его сторонятся и самым безжалостным образом бросают одного.

Конец войны видят даже ярые сторонники нынешнего режима, в других местах все бурлит, молва приносит новость за новостью: в Плевене разгромлена тюрьма, заключенные уже на свободе, в Трынском округе партизаны контролируют не только села, но целые околии, комитеты Отечественного фронта выходят из подполья и берут власть в свои руки…

А Николай отвергнут, от него отвернулись самые верные друзья, еще вчера твердившие, что в один прекрасный день, когда в Болгарии победит революция, он станет прославленным режиссером — Николай бредит театром, это его страсть.

Скрипит дверь соседней комнаты, на пороге появляется мать, она шепчет дрожащим голосом:

— Не могу уснуть…

— Ты нездорова?

— Да нет… — Ее полная фигура скользит в темноте как привидение. Шепот ее становится еле слышным: — Четыре дня, как объявили войну, а получается… Как по-твоему, скоро они придут?

Он злится, отвечает грубым тоном — он должен дать ей понять, что у него нет желания вести доверительные беседы.

— Ты, видать, тоже занялась политикой!..

Обиженная, она шмыгает в кухню, суетится, охает и с протяжным, подчеркнуто страдальческим вздохом уходит к себе.

В этот момент где-то рядом, напротив полицейского участка, кто-то весело насвистывает как бы от нечего делать. Николая словно током пронзает, он облокачивается на подоконник и замирает в напряжении — не может быть, этот знакомый мотив… Да, это увертюра из «Севильского цирюльника»!

Насвистывание повторяется. Теперь сомневаться не приходится — условный сигнал группы обращен именно к нему, друзья зовут его. Он поспешно обувает ботинки прямо на босу ногу и натягивает старый свитер, связанный «в елочку». Опять скрипит дверь.

— Ты куда?

От матери ничего не утаишь, она каким-то шестым чувством угадывает все. Николай решительно машет рукой, его жест не допускает возражений.

— Сиди дома и не волнуйся!

И мать при ее деспотическом характере повинуется. Она всегда повинуется его резкому тону или жесту — это верный признак того, что она безумно любит его и, может, стыдится своей связи с адвокатом.

— Ладно, только будь осторожен… Такое кошмарное время!

На дворе его обволакивает крепкий и удивительно приятный запах увядающей листвы, бодрящая свежесть проникает во все клетки тела. И сердце обливается горячим предчувствием счастья. «Они пришли за мной!..» Эта мысль пульсирует в мозгу, пьянит, словно вино, он даже забыл о необходимых мерах предосторожности.

От противоположного тротуара медленно отделяется тень — неуклюжая, угловатая, будто медведь копошится. Мать честная, это же Кузман, сам Кузман! Мысли Николая упорядочиваются, голова трезвеет — раз уж явился он сам, вожак всего района, значит, дело нешуточное!

— Отдыхаешь? — любопытствует Кузман, но в его сиплом голосе не слышно иронии; Кузман вообще редко шутит, он всегда мрачен, угрюм — может, это следствие вечной усталости: работать слесарем в железнодорожном депо — нелегкий хлеб.

Николай пожимает плечами.

— Как можно отдыхать в такую ночь?

— Одевайся и пойдем!

— Я одет…

Кузман окидывает его взглядом с головы до ног и идет к выходу. Невысокого роста, на добрую пядь ниже Николая, коренастый, плотный, он весь как бы сколочен из одних прямоугольников. На вид Кузман довольно-таки неказист: широкое скуластое лицо, приплюснутый нос, мелкие и редкие зубы, — и тем не менее всем ясно, что человек он незаурядный. Николай не перестает дивиться его остроумию, язвительности, склонности к парадоксам. И еще одна его особенность хорошо известна Николаю: Кузман не выносит всезнайства, но и не терпит, когда к нему пристают со всякими расспросами.

— Толпа разогнала охрану и вызволила их… — говорит он, как бы продолжая размышлять вслух. — Но что с ними теперь будет, одному богу известно. Полиция есть полиция, тюрьма есть тюрьма… Правда, свет не без добрых людей. На первых порах оказавшиеся на воле арестанты могут найти убежище в бедняцких хибарках, в шалашах виноградарей… Едва ли они позволят вернуть себя за решетку!

«Конечно, было бы глупо!» — готов согласиться с ним Николай, но воздерживается: надо сперва уяснить, что к чему.

— Раз они на свободе, надо их скорее включить в дело… Каждая секунда дорога!

Николай и на сей раз не раскрыл рта, весь ожидание и любопытство. А Кузман затаскивает его в какую-то подворотню и своей короткой толстой рукой указывает на противоположный дом.

— Видишь аптеку?

— Вижу… — глухо отвечает Николай, все еще не понимая, куда клонит Кузман.

— А знаешь, чья она?

— Аптека?

Кузман не может скрыть раздражения — обычно Николай быстро схватывает, что ему говорят.

— Это аптека Манчева… — мямлит он. И тут его словно вспышка озаряет, и он, изумленный своим открытием, спешит поделиться с Кузманом: — Его дочь…

— И она вырвалась, — еле шевелит толстыми губами Кузман. — Поначалу ее держали в Сливене, но, к счастью, полгода назад перевели в Плевен… Ты должен ее встретить!

— Я?

— На время спрячешь девушку у себя, а там посмотрим, как будут развертываться события. Если станут искать, первым делом кинутся к ее родителям…

Николай кивает, хотя и не представляет, каким образом будет выполнять возложенную на него задачу, в которой, как ему кажется, больше таинственности, чем риска.

— А мать? Она не будет против?

— Моя мать?.. — Николай не торопится с ответом — может быть, хочет придать своим словам больше значительности. — Об этом не беспокойся.

— Я в том смысле… не дать бы маху…

— Ничего не случится. Где я должен ее встретить?

Кузман с облегчением проводит рукой по своему квадратному лицу и объясняет:

— В половине первого ночи из Горна-Оряховицы отправится специальный состав. Не доезжая до речного вокзала, машинист притормозит у Сарыбаирского переезда, и девушка сойдет с паровоза. Запомни: с паровоза! Ее необходимо сразу же увести, чтобы она не застряла там, а потом будем ждать указаний городского комитета. Вопросы есть?

— А какая она из себя?

— Высокая, стройная, русокосая! — без запинки живописует Кузман и, вдруг смутившись, усмехается: — Имя Елена…

— А подпольная кличка?

— Теперь уже в кличках нет надобности! По исполнении придешь и доложишь, мы будем ждать тебя в доме Лозева… — Кузман берет Николая за локоть и, понизив голос, спрашивает: — Оружие у тебя есть?

Николай молчит — уполномоченному района прекрасно известно, что он совершенно безоружен, у него даже простого туристского ножа нет, не говоря уж о тех знаменитых финках, какие продавали немецкие обозники при отступлении.

— Возьми. — Кузман сует ему в руку что-то гладкое и холодное. — В нем всего четыре патрона. Так что шибко не разгуляешься…

Пистолет! Даже оружием его снабдили! Это ли на знак доверия? Глаза Николая светятся гордостью, но Кузман тут же охлаждает его:

— Ты хоть заряжать умеешь?

— Умею… Оттягиваю двумя пальцами ствол и после этого…

Раздается выстрел, пуля со свистом пролетает мимо уха Кузмана в темный купол ночи. Николай цепенеет. Кузман тоже впадает в оцепенение, его вытаращенные глаза мечут молнии. Мало-помалу молнии гаснут, но слова его пропитаны желчью:

— А предохранитель? О нем-то ты слышал? — Кузман окончательно приходит в себя, в его горле уже клокочет смех. — Чуть было не отправил меня на тот свет… Именно сейчас… Да и салютовать еще рановато… — Успокоившись, добавляет с серьезным видом, будто ничего не случилось: — Береги патроны, их теперь у тебя только три!

Николай не верит своим ушам: этот дурацкий выстрел нисколько Кузмана не встревожил. А ведь несколькими днями раньше им бы обоим несдобровать. Мигом примчалась бы полиция, и опомниться не успели бы, как их окружили бы крачуновцы, агенты Общественной безопасности. Крачунов, тамошний начальник, — зловещая личность, самая черная душа во всей округе.

Подняв воротник пиджака, Кузман удаляется в направлении матросских казарм. С радостным чувством облегчения Николай долго смотрит ему вслед. Все в нем ликует, душу переполняет гордость. Он нужен, ему дано такое важное поручение!

* * *

Николай просто не узнает матери: она не расспрашивает, что это за девушка, сколько она у них пробудет, не накличет ли на них беду. Чуть наискосок, напротив их дома, находится полицейский участок, но мать словно забыла об этом, а совсем недавно это соседство сказывалось на всем ее поведении. Сейчас в доме горит яркий свет — и в гостиной, и на кухне, и в ее комнате. Уже несколько суток, после капитуляции Румынии, самолеты по ночам не летают — оставили наконец в покое нефтяные месторождения Плоешти. Шторы, правда, плотно задернуты, но черную бумагу сняли, только вдоль фрамуг шуршат полосы, оставленные на всякий случай, да и то лишь потому, что со стула их не достать, для этого нужна лестница.

А в кухне прямо-таки ритуальное действо: на раскаленной печке в двух котелках греется вода, в руках матери мелькают пестрые полотенца — старомодные, с вышитыми на них благословениями; появилась откуда-то и лохань внушительных размеров, на ее белой эмали стилизованные цветы и целующиеся голубки. Елена моется, а мать, серьезная и важная, поливает ее водой из огромного кувшина. Когда мать проходит по гостиной, где сидит Николай, ее глаза лучатся таким счастьем, будто он привел в дом не подпольщицу, а свою невесту. Это его озадачивает — в самом деле, что случилось, как объяснить такую перемену в матери?

Бросив взгляд в приоткрытую дверь кухни, он отшатывается: Елена стоит в коротенькой комбинации, ее высокая тощая фигура так вытянута, будто девушка приподнялась на цыпочки, а белая шейка, нежная и тонкая, как у мальчишки, вызывает умиление. Поймав его взгляд, Елена усмехается — скорее виновато, чем стыдливо, но сам он густо краснеет.

Минут десять спустя мать снова пересекает гостиную с ворохом белья, извлеченного из шкафов и чемоданов с нафталином, и Николай восклицает с недоумением, но ласково:

— Что вы там колдуете?

— Выкупала ее, бедняжку! — не без гордости, с подчеркнутым удовлетворением отвечает она. — Из тюрьмы вышла…

— И что ты притащила?

— Одеть девочку надо… Не оставлять же такой вот, голой. — И идет дальше, однако, вернувшись, бросает шепотом: — Но хороша как цветочек!

— Знаешь, чья она? — интригует Николай.

— Знаю, она сама мне сказала. А родителей известили?

— Мы позвонили.

— Успокой их и от меня — скажи, мол, в надежное место попала!

Мать удаляется на кухню горделивой походкой — такой он помнит ее, когда она была молодой.

Глубокая тишина залегла во дворе, Николая даже в сон клонит от этой тишины, да и чему тут удивляться: весь вечер прошел в таком напряжении. Сквозь дремоту он слышит деликатное стрекотание сверчка, давно поселившегося в их доме в потолочных балках. «Очень хорошо, очень хорошо!..» — словно одобряет его сверчок, однако мать говорит то же, только гораздо более сердитым тоном:

— Очень хорошо!.. Спит себе да еще похрапывает…

Словно подброшенный пружиной, Николай вскакивает, виновато моргая.

— Уйди отсюда, я постелю здесь Елене. А ты ступай на кухню. Конечно, на лавке тебе будет тесновато, но что поделаешь — ты мужчина! Эта половина дома будет женской.

— Слушаюсь.

Лицо Николая расплывается в улыбке, сердце переполняет чувство благодарности — его мать чудесный человек, храбрый человек! Она держится не хуже опытного конспиратора.

— Оставь ключ в двери, что ведет к соседям, — говорит она.

— Зачем?

— Если кого принесет нечистая сила, Лена только повернет ключ — и на свободе!

— Ты хочешь сказать — если придет полиция?

Он глядит на мать: ее глаза поблескивают вызывающе, и от этого все лицо кажется одухотворенным, даже красивым, хотя с годами черты его словно размылись.

— Что с тобой стряслось? — удивленно спрашивает Николай.

Мать пожимает плечами и грустно, с упреком отвечает:

— Знаю я, как молодые теперь относятся к родителям. А ведь когда-то, до знакомства с твоим отцом, я окончила два курса педагогического института в Шумене, хотела учительницей стать.

— Ты мне рассказывала.

— Но ты об этом забыл… В ту пору я много читала, много занималась. Потом жизнь прихлопнула меня, словно лоханью сверху накрыла. А в последние годы, когда вижу, как они глумятся над людьми, когда вижу, что буквально по горящим углям ходите вы, подрастающие… Я же не слепая! И не так глупа, чтобы совсем уж ничего не соображать. Скоро все переменится. Не может вечно продолжаться такая жизнь, когда дрожишь за своих детей, без конца сдерживаешь их, спасая от виселицы…

К ним приходит Елена, закутанная в банный халат хозяйки, купленный, когда та еще ходила в невестах; волосы, закрученные кренделем на темени, мокро поблескивают, и это придает ей полудетский вид, который так поразил Николая еще на Сарыбаире. От всего ее существа веет блаженством и покоем, и непосвященному человеку невозможно было бы представить, что этот хрупкий, нежный цветок побывал в преисподней.

Слышится стук, и кто-то за дверью рычит:

— Откройте!

Все трое оцепенели, мать кидается к выключателю и гасит свет в гостиной, а Николай выхватывает пистолет — чутье подсказывает ему, что сейчас самое время пустить в ход оружие (скорее он погибнет, чем отдаст ее в руки полиции!).

— Кто там?

— Свои.

Николай плотно прижимается к стене на случай, если откроют огонь, и снова спрашивает:

— Кто именно?

— Ну, довольно! — отвечают ему уже с досадой. — Это я, Кузман…

Нервное и физическое напряжение вмиг спадает, и у Николая подкашиваются ноги.

— Входи.

Гостиная вновь залита светом. Елена и Кузман обнимаются — крепко, без слов. Мать Николая держится с достоинством — она чинно кланяется и уходит к себе. Николай лишь теперь замечает, что Кузман не один, с ним пришел Виктор — из группы Лозева. Виктор — сутуловатый, костлявый от постоянного недоедания — весь сияет, глаза его так и горят огнем; он из тех людей, которые, прочитав массу самых разных книг, тем не менее склонны к возвышенной романтике.

— Проверка исполнения? — подшучивает Николай и добавляет словами матери: — Не бойтесь, в надежное место попала!

Кузман не обращает внимания на подначку, он широким жестом приглашает всех к столу, что стоит посреди комнаты, покрытый плюшевой скатертью в клетку — как бывает только по праздникам и торжественным случаям.

— Садитесь. Надо обсудить обстановку!

Елена смеется, наклоняется — она намного выше коренастого, угловатого Кузмана — и целует его.

— Как всегда, с места в карьер — ты нисколечко не изменился!

— Медлить нельзя, — оправдывается Кузман, и Николаю кажется, что он смущен. — События катятся неудержимо, запросто можно оказаться в хвосте!

— Какие события? — Губы Елены складываются в капризную гримасу. — Город спит безмятежным сном.

— Но советские войска уже вступили на территорию Болгарии, да, да, они здесь, на болгарской земле.

Николай с Еленой переглядываются и одновременно встают: услышанное потрясло их до глубины души.

Кто не знает Кузмана, вряд ли примет за улыбку расходящиеся веером складки вокруг его рта, но зато Виктор уж точно улыбается, он — сама радость и ликование.

— Победа!.. — Крик его словно рассекает воздух, словно разит невидимых врагов. — Силистра, Добрич, Тутракан свободны, Варна тоже освобождена, в Бургасе высадился десант…

Елена закрывает лицо руками и отходит к окну — может быть, затем, чтобы скрыть волнение. Николай — бледный, задыхающийся — плюхается на стул.

— Это точно?

— Точно, — басит Кузман. Исчезла его особенная, «веерообразная» улыбка, теперь лицо его выражает озабоченность. — Пронесся слух, будто подошли к Свиштову, но пока не подтвердился…

— А наши офицеры?

— Тише воды, ниже травы! — встревает в разговор Виктор, сжав свои костлявые кулаки. — Заперлись в казармах вместе с солдатами — и моя хата с краю, ничего не знаю. Полиция тоже притихла, не видать ее и не слыхать — будто провалилась в тартарары…

— В таком случае нам-то как быть? Чего мы сидим сложа руки?

— Так будет до тех пор, пока комитеты не прекратят свою возню! — На сей раз на лице Кузмана нескрываемый гнев и презрение.

Николай согласно кивает. Совсем недавно ему открылась трагическая тайна местной партийной организации: в подполье работают два областных комитета, они не ладят между собой, обвиняют друг друга во всех смертных грехах, сводят на нет усилия участников Сопротивления, превращая организованную борьбу в отдельные стихийные, необдуманные акции.

— Нынче днем встретились, — продолжает Кузман. — Может быть, они уже созрели для серьезных дел… Теперь не время препираться, кому главенствовать.

— Телеграфистки сообщают — на всем Черноморском побережье настоящий праздник, — говорит Виктор. Он ерзает на стуле, не в силах усидеть на месте. — В Добрудже население забросало цветами вступающие в город войска.

— Как бы то ни было, пора и нам начинать! — пытается умерить возбуждение товарищей Кузман. — В город прибыл уполномоченный ЦК, политкомиссар одного из врачанских отрядов, собрал в доме Георгия Токушева оба комитета, и все вместе разрабатывают план действий. Рано утром предстоит взять власть — боевые группы приведены в готовность. Слов нет… — Он неопределенно машет рукой. — Время упущено, мы могли сделать это еще вчера, когда у пристани стояли советские корабли.

— Что? — Николай подскакивает как ужаленный. — Советские корабли у нашей пристани?

— Два небольших судна: не то катера, не то минные тральщики. Видимо, разведка.

— И никто по ним не стрелял?

— Наоборот, такое началось! Грузчики и железнодорожники принялись угощать их, женщины дарили цветы, какой-то анархист из технического училища закатил приветственную речь насчет исконной любви болгарина к России и Бакунину… Жаль, там не оказалось ни одного партийца, ни одного ремсиста. И моряки отчалили, вернулись на румынский берег.

— Лучше бы я осталась в Плевене!.. — вздыхает Елена.

Она возмущена, но Кузман опускает ладонь на ее тонкую руку, улыбка снова сияет на его лице.

— Ничего, — говорит он. — На рассвете нам предстоит очень важная операция — это идея Виктора… Надо спешно вооружиться.

— Реквизировав склад на Видинской, — добавляет Виктор. — Там карабинов и гранат хоть пруд пруди, и патронов полно…

Николай догадывается о сути простого и точного расчета друга. Впрочем, едва ли кто из ремсистов не знает склада на Видинской улице. Еще в конце августа, когда правительство возглавил Багрянов, в один из заброшенных домов на Видинской легионеры стаскивали тяжелые сундуки и мешки, набитые до отказа. Полицейские делали вид, что не замечают этой возни, мало того, некоторые из них даже помогали — носили и прятали там увесистые тюки, приволокли также обильно смазанный тяжелый пулемет. На входной двери висел замок, во дворе трава до пояса, яблоньки одичали и зачахли — но намерения легионеров и полицейских не вызывали сомнений: все это добро необходимо сберечь, авось пригодится, если вдруг фортуна повернется к ним задом. Ремсисты по своему каналу сообщили о тайном складе «верхам», но, кроме «держать под наблюдением», никаких других указаний не получили.

И вот этой ночью Виктор на свой страх и риск забирается во двор, разбивает окно, залезает на их склад и возвращается с пистолетами и полной пазухой патронов. «Целую дивизию можно вооружить!» — заключает он.

На сей раз городской комитет дает категорическое указание: как только забрезжит рассвет, двум боевым группам ворваться в склад, вынести оттуда все, что только можно, и раздать народу. Объясняя порядок предстоящих действий, Кузман вынимает из карманов потертого пиджака пачки патронов и кладет их на стол перед Николаем.

— Бери! Те три не в счет.

Потом поворачивается к Елене:

— А ты как вооружена?

Елена указывает на бархатную сумочку, лежащую на скамейке.

— Одно название…

— Завтра получишь что тебе положено. Чего вы там торчите, давайте поближе ко мне!

Все трое плотно окружают Кузмана, который, как всегда, самое главное оставил напоследок.

— Что надобно сделать, сделается и без вас! У Николая с Виктором другая задача. Нам стало известно, что агенты Общественной безопасности набились с вечера в грузовик и подались на запад.

— Драпают? — прерывает его Елена.

— Драпают. После стольких убийств и после всяких других преступлений, после глумлений и надругательств над нашими товарищами… Что ж, мы сообщили и в Горна-Оряховицу, и в Софию, найдется кому их встретить… А начальничек их все еще здесь, начальничек пока не удрал.

«Крачунов!» — мысленно произносит Николай, но даже при одном воспоминании этого имени его передергивает.

— Крачунов! — цедит сквозь зубы Елена.

Кузман взглядывает на нее исподлобья:

— Допрашивал тебя?

— Да!

— И применял свои методы?

— Нет!

Он резко поворачивается к ней, и весь его вид выражает недоумение.

— Меня он пальцем не тронул, другие постарались…

— На его совести по меньшей мере… — машет рукой негодующий Кузман, и его трясет от гнева. — Он душил людей веревками, душил собственными руками. Этот кровопийца не должен уйти от возмездия! Николай и Виктор устанавливают за ним слежку — Крачунов находится в здании Общественной безопасности, там спит, там ест, там паскудит… Два дня не выходит, никто его не видел на улицах.

— А если он все же попытается выйти? — спрашивает Николай, сразу охрипнув.

Виктор повторяет за ним:

— Если он все же выйдет?

— Вы его арестовываете и ведете в дом Лозева!

— Арестовать Крачунова? — фыркает Николай. В висках его гудит кровь.

— Первым делом вы должны его обыскать.

— Но ведь он… Я не представляю себе… Разве он допустит, чтобы его арестовали?

— Я тоже не представляю, — соглашается Елена.

Кузман отодвигает от себя стол и поднимается. Вздувшаяся вена рассекает его лоб пополам.

— Если попытается уйти… да, в таком случае стреляйте! Застрелите, как собаку!

В комнате тихо, все ночные звуки, доносившиеся из города, исчезли, их поглотило зловещее, наэлектризованное особыми токами молчание. И в этом молчании, выжидательном, напряженном, способном в любой миг взорваться, опять улавливается затаенное дыхание города. У Николая такое чувство, что с этого момента и он, и его товарищи превратились в песчинки, буря поднимает их с земли и уносит вверх в неведомых вихрях и смерчах, не считаясь ни с их волей, ни с желаниями.

И еще об одном он догадывается, только он один: мать прильнула ухом к двери и подслушивает их разговоры, подслушивает с отчаянием и с леденящим сердце страхом. Николай полон сострадания к ней — увы, назад возврата нет, ведь именно о таком доверии и участии в деле он так мечтал всего за несколько часов до этого!

— А я? — спрашивает вдруг Елена. — Что меня ждет?

— Ты пока отдыхай. — Кузман пытается сгладить впечатление от сурового тона приказов, но глаза его по-прежнему глядят строго. — На рассвете мы ждем тебя у Лозева!

— Ну конечно, «отдыхай»! — с горечью повторяет она. — И смотри радужные сны. А тем временем все на ногах. Сегодня решается судьба Болгарии, ее будущее, а я буду нежиться в постельке, жирок нагуливать… Нет, я иду с ними! Не смотри так на меня — я иду с Николаем и Виктором!

Кузман пожимает плечами; он доволен, хотя и не показывает виду.

— Если ты не устала…

Все они плотной кучкой собираются вокруг стола: необходимо детально продумать, каким образом обезвредить начальника Общественной безопасности.

Скрипит дверь, что ведет в комнату матери, появляется мать Николая. На ней лица нет от тревоги, но ее вопрос звучит ровно, почти бесстрастно:

— Может, выпьете по чашечке кофе? Для бодрости…

«Мама, ты просто золото!» — мысленно обращается к ней Николай, и раскаяние вдруг охватывает его: как поздно он ее узнал, как поздно!

* * *

У входа на террасу читальни имени Ангела Кынчева кто-то повесил пузатый радиоприемник, включил его на всю мощность, и теперь отсюда разносится мужской голос, слегка дрожащий от волнения и достаточно твердый, хотя уже немолодой. «Вместо того чтобы служить народу, — вещает радио, — они стали верными слугами гитлеровской Германии. Они превратили страну в фашистский лагерь, а наших рабочих продали в рабство Гитлеру. Плодами тяжелого труда болгарского крестьянина пользуется германская буржуазия. Наша армия подчинена германским завоевателям».

Благородному примеру служащих читальни следует булочник. Он выставляет радио на подоконник и тоже включает его на всю громкость: «В стране идет жестокая борьба за народную власть, ибо только народ способен вывести страну из пропасти, куда ее толкнули наши преступные правители».

На улице и небольшой площади перед читальней становится людно. Сюда стекаются горожане, главным образом бедняки окрестных кварталов, они молча слушают передачу, их изможденные лица напряжены, у некоторых во рту незажженные сигареты — от волнения забыли их зажечь. А мужской голос звучит по-прежнему твердо и уверенно: «В часы, когда решается судьба нашего государства, в этих тяжелых условиях Отечественный фронт, полностью выражая волю народа, принимает на себя управление страной, чтобы спасти ее от гибели. Отечественный фронт, образованный по воле всего нашего народа, незамедлительно приложит все силы и средства, чтобы помочь Советскому Союзу и его союзникам прогнать с Балкан гитлеровские войска».

Уже распахнуты окна окружающих домов, в них видны целые гроздья лиц. Ожили и еще несколько радиоприемников, которые недавно были опечатаны. Обращение нового правительства разносится повсюду, эхом отдается на базарной площади и на Сарыбаире — слова падают в толпу как молнии и наэлектризовывают души людей.

Какай-то возчик остановил лошадей у читальни и после каждой фразы щелкает в воздухе кнутом и приговаривает:

— Вот так!.. Вот так!.. Вот так!..

Посреди площади стоят четверо железнодорожников в поношенной форме, они кивают и многозначительно переглядываются, а самый пожилой снял фуражку с плешивой головы и терзает ее с таким ожесточением, будто хочет превратить в клочья. Прислонившись к фонарному столбу, стоит в театральной позе учитель болгарского языка из женской гимназии — местная литературная знаменитость. В свое время он сочинил — и его напечатали — роман о своей платонической любви к какой-то гимназистке, и это сочинение с тех пор украшает витрины книжных лавок в центре города и служит мишенью для злых насмешек. Этот пожилой Вертер, очевидно, возвращается со своего виноградника — на нем зипун из грубого сукна, а из-под коротких гольфов видны очень грязные ботинки. Убедившись, что он привлекает всеобщее внимание (слава — никуда не денешься!), учитель вскидывает руку и патетически произносит:

— Воскресение, господа, воскресение!..

И спешит в ближайший переулок, опасаясь, как бы его не впутали в какую историю.

«Правительство Отечественного фронта, — заканчивает обращение Председатель Совета Министров, — сразу же приступит к выполнению программы, изложенной в манифесте, и будет твердо и непреклонно стоять на страже интересов народа».

Воцарившаяся тишина длится недолго, в нее врываются мирные будничные звуки: кто-то выбивает во дворе одежду, замирает вдали топот вспугнутого жеребенка, визжит и задыхается циркулярка — то и дело глохнет, видимо, движок еще не разогрелся, — и трогательно-наивное обещание какого-то малыша:

— Мама-а-а, я буду тебя ждать!..

Из радиоприемников льется музыка — задорная, веселая. Затем чей-то мягко звучащий голос приподнято, с искренней взволнованностью перечисляет имена членов только что образованного правительства. Народ возбужден, то и дело вспыхивают споры — главным образом по поводу партийной принадлежности того или иного министра.

— Коммунист!..

— Земледелец!..

— А этот из каких?

Плечистый верзила из ремесленного училища, похожий на боксера, поднимается на террасу читальни и размахивает выгоревшим трехцветным флагом.

— Братья! — неистово кричит он. — Братья болгары!..

На этом речь его кончается, от безмерного воодушевления оратор не находит что сказать. Из толпы кто-то лукаво поддевает его:

— Ты давай красный! Ты давай красный флаг вывешивай!..

Со стороны Халты появляется приземистый попик с живописной раздвоенной бородой. Остановившись в изумлении, он крестится и суетливо бежит обратно. Перед булочной внезапно образуется свалка, какой-то мужик с лошадиной физиономией надрывно горланит:

— Он из полиции! Он из полиции!

Хаос. В воздухе мелькают ножи, над головами летят тяжелые поленья.

— Прикончить его, гада!

— В порошок их стереть, свору кровожадную!

Булочник карабкается на кучу щебня и орет, вытаращив глаза:

— Да вы что! Это же мой подручный! Падаль проклятая, погубите безвинного парня…

Клубок рассыпается, один за другим участники свалки отходят в сторону — все еще взбудораженные, но сконфуженные. С мостовой, шатаясь, поднимается парень — он никак не может прийти в себя.

— За что вы меня? За что вы меня бьете? — всхлипывает он.

— Софроний, ступай в пекарню! — велит ему булочник и оборачивается к мужику с лошадиной физиономией: — Ты мне ответишь за это, имей в виду. Это сестрин сын, сирота с самого рождения, а ты разинул пасть — из полиции, из полиции!

Кузман, растолкав круг своих друзей, вскакивает на кучу щебня и, подняв крепко сжатый кулак, взывает хриплым, вечно простуженным голосом:

— Товарищи-и-и! Братья бедняки, пролетарии!..

Толпа постепенно утихомиривается, люди подходят поближе к необычной трибуне, и все ждут, что будет дальше.

— В Софии уже установлена народная власть! — продолжает Кузман, воодушевленный всеобщим интересом. — Трудовой народ столицы сбросил ненавистных фашистских заправил, сверг режим кровопийц и грабителей, которые душили нас столько лет. Честь и слава павшим в борьбе! Честь и слава тем, кто совершил это историческое дело! Сегодняшний день навсегда войдет в историю Болгарии, с него начинается новая эпоха. Но тут уместно спросить: а мы? Что делаем мы с вами, живущие здесь, в этом городе? Почему мы сидим сложа руки?

— А что ты предлагаешь? — сердито спрашивает возчик.

— Я предлагаю захватить Областное управление и поднять знамя свободы!

— Голыми ручками управление возьмем?

Кузман оборачивается к ремсистам из группы Лозева, как бы взывая к их помощи, медлит с ответом и наконец бросает лукаво:

— А мы вооружимся.

— Метлами да скалками?

— Карабинами и пистолетами!..

И Кузман рассказывает о тайном складе на Видинской улице, о припрятанных там ящиках и мешках с немецким «товаром».

— На первое время нам хватит, — заверяет разгоряченный оратор. — А как возьмем Областное управление, разоружим полицейские участки.

— А они будут сидеть и ждать разинув рот, так, что ли? — не унимается возчик. — Как легко и просто ты разделался с этой чумой!

— Волков бояться — в лес не ходить! — пробует осадить его Кузман. — Или вы надеетесь, что сам Крачунов на блюдечке поднесет вам власть?

— Мы не на Крачунова надеемся, а на Красную Армию!

— Прячась за юбками своих жен, — не может удержаться Николай. — Дарованная свобода — это еще не все, рано или поздно она должна быть завоевана, иначе недолго ее и проиграть…

— Верно! — слышится чей-то ломающийся тенорок. — Свободу надо заслужить!

Это верзила из ремесленного училища. Он уже успел привесить к трехцветному национальному флагу красный (скорее розовый!) платок и теперь размахивает им.

— Братья, надо скорее вооружаться! — призывает он. — Пока мы будем тут рассусоливать, легионеры разграбят и склад на Видинской, и полицейские подвалы. А полиция не станет им препятствовать, она будет помалкивать…

— Как это помалкивать? — теперь уже к Николаю обращается возчик.

Железнодорожники осторожно вторят ему:

— С какой стати она будет помалкивать?

— Да их, прохвостов, уже днем с огнем не найти, все забились в норы.

После краткой паузы площадь оглашают торжествующие возгласы:

— И правда, улепетывают, гады!

— По селам скрываются!..

— За мной! — кричит Кузман.

Он спрыгивает с щебня.

Его товарищи тут же примыкают к нему. Николай машет рукой колеблющимся:

— Нечего бояться, правительство уже наше!

Возчик, железнодорожники, ученик ремесленного училища присоединяются к ним, из соседних дворов выходит еще несколько человек, большая же часть толпы тает, рассеивается в ближайших улочках и закоулках.

Кузман хриплым голосом, очень фальшивя, запевает песню:

Учители Ботев и Левский…

Елена с Виктором подхватывают:

К свободе зовите народ!..

Глядя на Кузмана, Николай тоже поет, несмотря на то, что знает свои скромные голосовые данные. Когда шествие поравнялось с кофейней, ему вдруг приходят в голову странные мысли: там, в этом убогом заведении, сидят за низкими столиками четыре-пять человек, в основном пожилые турки, они потягивают кофе из пиал и бесстрастно глядят на улицу — можно с уверенностью сказать, что их ничто не волнует, что стремительный вихрь событий даже краешком не заденет их. Николаю они кажутся не людьми, а восковыми куклами из музея. Они отсиживаются здесь даже тогда, когда на улице бушуют страсти и льется кровь. В глубине души Николай приходит к заключению, о котором вслух говорить не стоит: можно ли завидовать равнодушному спокойствию утеса, который тысячелетиями висит над бурными водами ущелья?..

Они проходят мимо кинотеатра «Одеон», окрестные домишки доверчиво распахнули окна, из них высовываются любопытные и веселые горожане.

На Видинской улице народу заметно прибавляется. Тут же вышагивают и гимназисты, и два молчаливых великана, судя по одежде, маляры, и какой-то еврей, похоже, вернувшийся из трудового лагеря.

Вот наконец и дом, превращенный в оружейный склад. Он в запустении, двор зарос полынью и бурьяном, окна заколочены деревянными рейками, заколочены прочно, хотя рейки кое-где уже прогнили. Зато яблони невольно радуют глаз — ветки согнулись от тяжести плодов, в сочной зелени светятся красные и желтые пятна. Забор тоже пока не подается — штакетины, плотно подогнанные одна к другой, глядят в небо, как заостренные копья.

Поначалу все осваиваются с обстановкой, затем Николай плечом толкает ворота. Увы, они даже не дрогнули — очевидно, их не только заколотили, но и поставили подпорку со двора.

— Придется тебе перемахнуть через забор, — предлагает Кузман Николаю, глядя на его жалкие потуги открыть ворота.

Взгляды тридцати-сорока человек сейчас устремлены на Николая, и это окрыляет его. Ухватившись за штакетину, он с помощью Елены и Виктора подтягивается и спрыгивает во двор. Чутье подсказывает ему, что прежде всего надо внимательно осмотреть дом.

Нет, в доме ни души, о какой-либо засаде и говорить не приходится. Николай оттаскивает в сторону три бревна, которые подпирали ворота — одно, гладко обструганное, испещрено непристойными рисунками, — и снимает замок. Сразу несколько человек во главе с Кузманом вваливаются во двор. Однако находят они не бог весть что — мешок ручных гранат в прихожей, длинный ящик с карабинами и охотничьими ружьями и два станковых пулемета в разобранном виде, обильно смазанных зеленоватой смазкой. В доме — шаром покати, если не считать плетеного стула, прохудившегося таза да разлагающейся в нем дохлой крысы.

— Не густо! — Кузман чешет в затылке и с широким жестом хозяина предлагает: — Разбирайте!

Спустя какое-то время, протиснувшись сквозь людскую массу, он спрашивает:

— Есть тут такие, кто понимает в станковых пулеметах?

Один из маляров, здоровенный мужик, склоняется над щитком пулемета, хочет потрогать его, но отказывается от этой мысли. А вот гранаты вмиг расхватали, и тонкие стволы семи карабинов уже торчат за плечами их счастливых обладателей, хотя с патронами особенно не разгуляешься — вышло по два на ствол.

Все выбираются во двор, затем на улицу, не забыв набить карманы и пазухи яблоками — они такие сочные. К отряду примыкает несколько бывших политзаключенных, приехавших в город первым поездом. Один — его зовут Захарий — вскидывает руку и останавливает вооруженную толпу.

— Товарищи, не распыляйтесь, держитесь вместе! — И указывает в сторону центра: — Давайте к Областному управлению! К Областному управлению!

Кузман усмехается:

— И я так считаю: к Областному управлению!

Цель самая разумная: в чьих руках Областное управление, тот владеет узловым командным пунктом области. Вооруженные мятежники, бесстрашные и одержимые, бегут в одном направлении — к массивному двухэтажному зданию, за которым видны серые стены уже опустевшей тюрьмы. Отовсюду стекается народ: с Борисовской, Александровской, Николаевской улиц, с улочек, веером, сбегающих к площади, на которой возвышаются громоздкие строения мужской гимназии и Торговой палаты. Толпа уже насчитывает человек двести. Между взрослыми снует любопытная ребятня, некоторых, может быть, послали родные — знать, что здесь творится в такую рань.

Толпа рассредоточивается, хотя перед широкой каменной лестницей нет солдат и полицейских, как было заведено в последнее время. Только чем черт не шутит: в самом здании Областного управления может таиться любая беда.

Но вот у его мрачного входа тощий как вобла студент юридического факультета размахивает над головой двумя пистолетами.

— Вперед, братья!

Следом за ним бегут другие; разрозненные крики над площадью сливаются в единый мощный возглас:

— Впере-о-од!..

Однако порыв этот оказывается излишним: ненавистная «берлога» уже опустела, двери ее многочисленных залов, комнат, коридоров раскрыты настежь, в нос бьет резкий запах мастики — полы натирались совсем недавно. Однако ящики столов выдвинуты, на полках валяются папки, в караульном помещении на вешалке болтаются ружья.

— Вот и вся недолга! — провозглашает Кузман и с самодовольством победителя добавляет: — Финита ля комедия! — Он обращается к Николаю: — Ты знаешь, где живет Георгий Токушев?

— Да.

— Беги к нему. Скажи, что заседание комитета можно провести в кабинете начальника Областного управления. Власть в наших руках!

Николай вдруг начинает хохотать, неудержимо, заразительно, однако и сам он, и Кузман прекрасно понимают, что это нервный, неестественный смех.

* * *

Старый Георгий Токушев важно вышагивает по улице, размахивая бамбуковой тростью, стершиеся коленца которой поблескивают на солнце. Человек он невзрачный — низкорослый, щупленький, слегка горбится под тяжестью прожитых лет; одет, как одевались еще в начале века: черная широкополая шляпа, длинное черное пальто, черный костюм и на фоне всей этой черноты белый как снег стоячий крахмальный воротничок. Однако Георгий Токушев — чуть ли не самая яркая, самая представительная личность во всем городе, да и во всей области, общепризнанный духовный отец всех левых сил, начиная с тесняков[28] в прошлом и кончая нынешними ремсистами. Он немного отстал от времени, особенно по части организационной деятельности и конспирации, тем не менее все его высоко чтят и побаиваются. В полицию Токушева редко забирают — может быть, сообразили, что ни к конспиративным связям, ни к практической работе его не привлекают, к тому же и строптив он на редкость. Бывало, с отчаянным упорством твердит: да, это он отнес письмо (или инструкцию) своим единомышленникам в Разград (или в Силистру), хотя на самом деле и понятия не имел, о каком это письме или инструкции его спрашивают.

Георгий Токушев — натура стойкая, выносливая, его не страшат ни побои, ни ярость полицейских, а главное — едва его выпустят, он чуть ли не с порога Общественной безопасности начинает разоблачать и критиковать власти и настраивать своих слушателей против правительственных законов и деклараций. Некогда бай Георгий водил дружбу с Димитром Благоевым и Георгием Кирковым, его память — живая история болгарского революционного движения после Освобождения[29]. На его беседы в сельских читальнях, впрочем, давно строго запрещенные властями, всегда собиралось множество народу: говорил он увлекательно и умно, не скупился на остроты и соленые шутки. Но после Сталинградской битвы вдруг куда-то исчез — одни говорили, что томится в лагере, другие утверждали, что родные держат его взаперти, опасаясь, как бы озверевшие легионеры не учинили над ним расправу. Летом сорок четвертого года он снова появился на улицах и в кофейнях, худой-прехудой, прямо-таки ревностный постник, суровый и замкнутый. Единственное, что он теперь позволяет себе, — обронить какую-нибудь туманную фразу вроде: «Теперь уже не за горами!» или: «Вы как хотите, а я намерен дожить!»

И вот бай Георгий дожил, он, словно юноша, гордо шагает по улице, а рядом идет Николай с ивовым прутиком в руке, прокладывая ему дорогу.

— Не задерживайте, человек торопится…

Десятки рук тянутся к старому тесняку, одни жаждут хотя бы прикоснуться к нему, с другими он обменивается рукопожатием, то и дело раздаются возгласы:

— В добрый час, бай Георгий!

— Держите власть покрепче, слышите?

— Не давайте им спуску, проклятым!

Время от времени он снимает широкополую шляпу, размахивает ею над облысевшей головой и выкрикивает жиденьким тенорком:

— Да здравствует Отечественный фронт! Да здравствует Отечественный фронт!

Небо, обложенное облаками ночью, к утру очистилось, и солнце заливает город потоками мягкого света, отчего все вокруг обретает размытые очертания и тени окрестных холмов словно нависают над дворами. Легкий ветерок колышет ветки пожелтевших деревьев и развевает волосы женщин.

За Георгием Токушевым идут, вернее, с трудом протискиваются сквозь толпу другие члены нелегального партийного руководства: однорукий Джундов, доктор Хаджиев, богатырь Спасов, знаменитый Диран, поразительно красивый железнодорожник средних лет, высокий и плечистый Каменов, не вынимающий изо рта деревянного мундштука, пожилая женщина с серьезным решительным лицом (для многих в этой толпе она как воспетая в песнях тетушка Мара) и еще несколько человек — все торжественные, лица у всех сияют.

— Поднимайтесь, люди! — восклицают они, вскидывая крепко сжатые кулаки. — Столица уже в наших руках!

У красивого одноэтажного домика, в котором проживает известный всему городу врач, сын легендарного гайдука Панайота Хитова, толпа преграждает путь Георгию Токушеву, оттеснив Николая назад.

— Скажи несколько слов! — требуют в нетерпении люди и с криками «ура!» поднимают его на плечи. — Ты в политике дока, получше нас соображаешь, что и как…

Бай Георгий описывает шляпой круг, чтобы установилась тишина. На его висках взлохматились седые волосы.

— Товарищи-и-и!..

Все вокруг замирает, воодушевленные лица сосредоточиваются, в наступившее молчание врезается лишь монотонное пение пилорамы, так связанное в нашем представлении с короткой провинциальной осенью.

— Товарищи! — повторяет оратор. — Власть уже в руках народа, власть теперь наша. Черная ночь фашизма кончилась, навсегда ушли в прошлое кошмары: облавы, аресты, ссылки, конец насилиям и бесправию! Отныне…

— Ура-а-а! — робко прерывают его несколько человек, но этот возглас подхватывают сотни людей:

— Ура-а-а!

— Смерть фашизму!

— Свободу народу!

— Отныне все зависит от нас — и добро, и зло, и правда, и кривда, и достаток, и благополучие, все-о-о!.. Готовы мы взять на себя такую историческую ответственность? Хватит у нас сил нести на своих плечах ответственность за судьбу Болгарии?

— Хватит!..

— Готовы!..

— Да, хватит! Да, готовы, — размеренно машет уже изрядно помятой шляпой Георгий Токушев. — Наша партия, партия болгарских коммунистов, выполнит свою историческую миссию, обеспечит и защитит будущее народа, будущее многострадальной Болгарии, которая до сих пор ничего не знала, кроме кнута и нищеты. К оружию, товарищи! Строго, не щадя себя выполняйте распоряжения новой власти, не давайте гадам очухаться и захватить инициативу. Мы пришли с добром и для добра, но кто поднимет против нас меч, от меча и погибнет! А теперь отпустите меня, потому что меня ждут… В Областном управлении ждут!

— К Областному управлению! — властно разрезает воздух чей-то голос, и поток людей подчиняется его воле.

Но у здания Областного управления тоже собрался народ, гомон нарастает, все тверже и яростней звучат призывы:

— Смерть тиранам!

— Преступников к ответу!

Откуда-то появляется табуретка, трое стоящих поблизости мужчин подхватывают Георгия Токушева, ставят на табуретку и приказывают:

— Говори!

И старый тесняк соглашается произнести речь. Вначале он говорит почти то же самое, что сказал перед домом доктора Хитова, потом напоминает о недавнем прошлом — о жестокой борьбе, о жертвах, которые унесла эта борьба, о мужестве местных партийцев, о героях, замученных в полицейских застенках: одного после пыток выбросили с пятого этажа околийского управления; другого окружили и изрешетили десятками пуль; третьего бросили в Дунай с камнем на шее — труп его на следующий день всплыл во время разлива реки, вызванного дождями.

Бай Георгий говорит тихо, губы у него дрожат, из глаз текут слезы — он лично знал этих людей, воспитывал и наставлял их, когда они, будучи совсем молодыми, вступали на опасный путь сопротивления, и его глубокое, сердечное сочувствие в атмосфере всеобщей скорби передается окружающим, многие плачут, не скрывая слез, так же как оратор; бывшая политзаключенная Гицка, только что выпущенная на свободу, вся дрожит, лицо ее светло и печально. Едва речь заканчивается, кто-то запевает «Интернационал», все подхватывают — кто поет со словами, кто без слов.

Теперь у всех увлажнились глаза, все ощущают торжественный миг великого перелома, освобождения на веки веков, А на ступенях перед Областным управлением стоит Кузман — подтянутый, сосредоточенный. Он замирает перед Токушевым и рапортует:

— Мы доложили Софии!

— О чем доложили? — морщится партийный ветеран, еще не успевший войти в роль старейшины новой власти.

— Что у нас правит Отечественный фронт…

— А они что?

— Действуйте, говорят, решительно, без колебаний!

Бай Георгий весело смеется и, обернувшись к сопровождающему его Николаю, подмигивает ему.

— А как же иначе, надо действовать! Раз уж началась революция, каждая секунда дорога… Тебя как зовут, парень?

— Николай.

— Так вот что, Николай… Передай членам городского и областного комитетов, чтоб они особенно не прохлаждались там, на площади, пускай скорее собираются наверху, в кабинете! Нельзя терять время, праздновать будем потом…

— Слушаюсь! — чеканит по-солдатски Николай, догадавшись, что этот заслуженный человек видит в нем и связного, и ординарца, и охрану.

Первое совместное заседание обоих партийных комитетов превращается в настоящий митинг — никто не в состоянии удалить из кабинета вторгшихся горожан, никто не смеет лишить их права участвовать в обсуждении вопросов, от которых зависит их собственная судьба.

— Первое, о чем мы должны сегодня поговорить… — произносит Георгий Токушев и неуверенно оглядывается на своих соратников — никто не позаботился о том, чтобы продумать и составить повестку дня.

Но в этот момент вперед выходит какой-то работник коммунальных служб. Он жует бублик и кричит так громко, словно вокруг все глухие:

— Касаемо булочников и бакалейщиков!..

— Что именно? — с чувством облегчения уточняет старый тесняк.

— А то, что позакрывали, лавки на замке… Что ж, теперь зубы на полку?

— Правильно! — воспрянул бай Георгий — опорная точка для разговора найдена. — Предлагается довести до сведения по радио или расклеить уведомления. Все булочные и бакалейные лавки должны работать как обычно, в соответствии с существовавшим до сих пор распорядком. Кто будет противиться и не пожелает открыть…

— Конфисковать! — прерывает его работник коммунальных служб, стряхивая с усов крошки бублика.

— И под арест! — добавляет Токушев. — Мы будем беспощадны к любому факту саботажа.

— И пускай хлеб выпекают получше, а то больно клеклый… — подает голос кто-то еще, затем высказываются и другие, недовольные качеством хлеба:

— Они его недопекают, чтобы получался тяжельше.

— Третьего дня я богомолку вылепил из мякиша…

— Ясно, товарищи, ясно! — растопырил костлявые пальцы Георгий Токушев. — Булочников и бакалейщиков надо взять под особой контроль… Кому мы это поручим? — Он смотрят и хлопает рукой по столу. — Джундову?

Джундов, бывший политзаключенный, ерзает на стуле и растерянно потирает темя, в его голосе чувствуется обида:

— Что у меня общего с этими господами?

— Кому-то же надо этим заняться!

— Тогда пускай Каменов, он лучше маракует по этой части…

Мрачный Каменов вынимает мундштук изо рта.

— Ладно, давайте их мне, я ведь экономист, хотя меня исключили из Свободного университета в начале третьего семестра.

— Для тебя это — семечки, ты у нас займешься промышленниками… Чего там смотришь? Промышленность! Ни одна фабрика, ни одна мастерская не должна останавливаться… Народ во всем нуждается — и в тканях, и в обуви, и в других товарах. Жизнь не потерпит остановок, имейте это в виду… Еще какие вопросы?

— Надо бы посдирать эти воззвания! — предлагает человек в форме железнодорожника, потный от смущения, его треугольный кадык судорожно мечется вверх-вниз, словно зверек какой.

Бай Георгий с недоумением оборачивается в его сторону:

— Какие воззвания?

Оказывается, город пестрит воззваниями, подписанными бывшим начальником Областного управления Симеоновым. Вчерашний головорез и фашистский главарь призывает хранить спокойствие и относиться с доверием к могучей братской России, он выражает «уверенность, что советские войска будут встречены по достоинству, с уважением, с тем чтобы они могли как можно скорее выполнить свою миссию в интересах союзников и вернулись к родным очагам», а пострадавшие от не всегда справедливых гонений левые элементы получат возможность возвратиться к своим семьям и «зажить в мире и спокойствии на благо нашего народа и отечества». И прочее в таком роде — многословно, сердцещипательно.

От негодования запавшие щеки Георгия Токушева покрываются чуть заметным румянцем, он размахивает поднятыми руками и настойчиво повторяет:

— Немедленно сорвать! Немедленно сорвать!

— А Симеонов подался к немцам, в Югославию!

Эти слова Кузмана действуют на людское сборище, как разорвавшаяся бомба, все замирают от неожиданности.

— Удрал? — шепотом спрашивает бай Георгий, как бы не веря своим ушам.

— Пытается удрать… Мы предупредили партийные комитеты всех станций и полустанков…

Георгий Токушев трет подбородок. Он надеется услышать еще что-то, но его нетерпение слишком велико.

— Ну и?..

— Схвачены трое подозрительных, только пока нет уверенности, что и он среди них… Надо бы послать кого-то в Горна-Оряховицу, кто знает его в лицо.

Не смолкают гневные выкрики, вносятся различные предложения, и все стараются перекричать друг друга.

— Я обеспечу машину!..

— Зачем посылать одного? А вдруг пройдоха наклеил бороду?

— А нет ли на станции свободной дрезины?

Наконец принимается решение: группе вооруженных партийцев во главе с членом Областного комитета Нейковым, не раз имевшим дело с начальником Областного управления, немедленно выехать на грузовике в Горно-Оряховицу.

Затем Кузман бросает вторую «бомбу»:

— На рассвете боевая группа ликвидировала Медведя…

В кабинете бушует буря: воздух сотрясают возгласы одобрения и восхищения, сыплются угрозы в адрес других тиранов, а какая-то тетушка могучего сложения, подпрыгивая, хрипло подвывает, вероятно, имитируя убитого Среброва:

Медведь навалился,

Медведь навалился…

— Но Крачунов еще жив! — останавливает ее пляску Кузман.

Он коротко рассказывает, как группа активистов преследовала начальника Общественной безопасности и как он внезапно исчез. Из активистов он назвал одного Николая, это приятно удивило Георгия Токушева, и он взглянул на своего помощника с подчеркнутым интересом, может быть, даже с гордостью. От захлестнувшего душу приятного чувства Николай краснеет как школьница.

В итоге зреет следующее решение: боевым группам с помощью добровольцев перекрыть все выходы из города; всех подозрительных задерживать для тщательной проверки и установления личности. Необходимо сделать все возможное и невозможное, чтобы не ушел от правосудия ни один палач, ни один изувер, на совести которого кровь невинных людей! Симеонова и Крачунова — под особое наблюдение! Провокаторов и осведомителей — тоже.

Кузман в своей стихии: он дает пояснения, вносит предложения, обобщает высказанные мысли. По его мнению, особое беспокойство внушает Пятый полк. Все учреждения и службы города уже заявили о своей лояльности, о готовности поддерживать платформу Отечественного фронта — даже кмет, которого, между прочим, полагалось бы арестовать за его многочисленные грехи. Лишь офицеры молчат. На телефонный звонок дежурный по части промямлил, что господин начальник гарнизона отдыхает и велел не беспокоить его, а на второй звонок не стал и отвечать, снял и сразу положил трубку — Пятый полк прекратил с областью всякую связь. А вот с Софией наши военные общаются, да и с другими частями переговариваются время от времени — с теми, например, что стоят в Сливене и Плевене; об этом почтовые служащие рассказывают, да и сочувствующие из солдат доверительно сообщили, что и как.

— С кем именно они говорили в Софии? — озабоченно настораживается бай Георгий.

— С военным министерством. Справлялись, кого назначили министром. А потом хотели получить подтверждение от начальников других гарнизонов.

Наступает гробовое молчание — едва ли кто-нибудь из присутствующих не догадывается, что означает двусмысленное поведение военных.

— Я предлагаю… — Старый тесняк хмурится, в уголках его рта образуются жесткие складки. — Во-первых, устроить перед казармами демонстрацию по случаю нового летосчисления!

— А если они откроют огонь? — останавливает его чей-то голос, в котором угадывается не столько страх, сколько осмотрительность.

Георгий Токушев досадливо возражает:

— Они не посмеют! Кроме того, перед началом демонстрации я сам пойду и поговорю с полковником Гроздановым. Мы с ним незнакомы, но, я слышал, он человек хитрый, осторожный, так что вряд ли станет ссориться с коммунистами в такой момент.

Джундов, Каменов, Спасов — все противятся этому:

— А вдруг они объявят тебя заложником?

Старый тесняк усмехается: ему приятно, что о нем так беспокоятся.

— Не бойтесь, ничего со мной не случится… Время работает на нас!

— Что верно, то верно, — вступает Кузман. — Но это вопрос престижа. С какой стати ты должен идти к нему? Пусть он сам идет к представителю народной власти!

— Что ты предлагаешь?

— Мы попросим его пожаловать сюда! Ничего, что они не берут трубку, мы как-нибудь передадим наше предложение — курьеры, слава богу, найдутся!

— А если он откажется?

— Так ведь время работает на нас! Лишний раз проверим, так ли оно на самом деле. И не следует упускать из виду самое главное.

— Что ты имеешь в виду?

— Советские войска! Они могут появиться здесь в любой момент!

Георгий Токушев опускается в кресло бывшего начальника Областного управления и, подумав, неторопливо поворачивается к Николаю — похоже, он уже выбрал себе курьера.

Заседание продолжается. Обсуждаются все новые и новые вопросы — множество проблем ждет срочного решения. Однако Николай уже ничего не слышит и не видит, так он взволнован, что волею судьбы оказался в вихре событий, мало сказать, в вихре — в его огненном кольце.

* * *

Предложение Кузмана представляется весьма дельным и единодушно принимается на совместном заседании комитетов: к полковнику Грозданову отправятся трое — Николай, Елена и Виктор. Обязанности парламентера возлагаются на Николая, он выступит от имени Отечественного фронта, встретится с командиром полка и доставит официальный или неофициальный ответ «хитрецов в мундирах», а Елена с Виктором будут поддерживать связь с ним. В соответствии с планом Кузмана решено действовать следующим образом: в ста метрах от полковых ворот на тротуаре перед ремесленным училищем стоит Виктор и следит за тем, что разыгрывается непосредственно у ворот, а у шлагбаума должна оставаться Елена, якобы невеста Николая; во двор, на территорию казарм, заходит лишь Николай. Если с ним что-либо случится, Елена подает сигнал Виктору, а Виктор немедленно — либо по училищному телефону, либо каким-то другим способом — сообщает в Областное управление. Там до окончания операции будет дежурить Кузман, вся ответственность за успех или провал контактов с военными лежит на нем.

— Чудесно! — Георгий Токушев, немного обеспокоенный, барабанит пальцами по столу. — А если подвох?..

— Тогда подумаем.

— Думать надо сейчас!

Кузман лукаво усмехается — он рассчитывал на такую реакцию.

— У меня есть кое-какие соображения… Прежде всего мы выводим на площадь всех вооруженных партийцев и ремсистов.

— Этого недостаточно! Особенно в случае, если господа…

— …окажутся несговорчивыми? — завершает Кузман мысль старого тесняка. — Ты прав! На этот случай я предлагаю следующее: Георгию Токушеву как главному представителю новой власти срочно связаться с командованием советских войск, которые продвигаются южнее нас, в направлении Добрич — Плевен — София.

В просторном кабинете воцаряется молчание, лица мало-помалу расслабляются и светлеют.

— И попросить о помощи, не так ли? — уточняет бай Георгий.

— Пусть она будет символической… Тем более что новый военный министр издал приказ всем гарнизонам избегать каких бы то ни было конфликтов с вступающими в Болгарию советскими войсками.

— Хм! Ну, Кузман, ты у нас прирожденный руководитель! — оживляется Токушев. — Ну как, товарищи, одобряете?

— Одобряем! Еще бы! Пора и нам наконец увидеть советского солдата! — звучат возгласы одобрения.

И пока партийные комитеты продолжают работу (к удивлению всех присутствующих, «повестка дня» разбухла до тридцати двух вопросов, и все до одного «решающие» и «назревшие», как считают внесшие их на рассмотрение), Кузман выводит «оперативную тройку» в коридор, чтобы дать ей последние наставления, касающиеся вооружения и тактики действий. Об оружии они договариваются так: Виктор берет с собой винтовку и пистолет, Елена и Николай — только по пистолету, притом тщательно прячут их. Если офицеры потребуют, Николай сдаст оружие. Порядок действий: Елена и Виктор внимательно следят за обстановкой и мгновенно реагируют на любое ее изменение, Николаю надлежит вести себя сдержанно, умно, тактично.

— Возражений нет?

— Нет.

— Парламентеру пойти в караульное помещение, пусть его обкорнают — там есть машинка для стрижки.

Николай недовольно косится — это уже посягательство на священные права личности.

— С какой это стати?

— Патлы отрастил, как дьячок. Опрятные офицерики в пелеринах не примут тебя всерьез.

Потратив минут десять на то, чтобы привести себя в должный порядок, тройка уходит. По-другому выглядят сейчас они все, совсем иначе, чем при утреннем свете! Спокойные, веселые, уверенные, лица у всех ясные, может быть, даже более красивые, чем обычно, — будто и не было напряжения и опасностей минувшей ночи. Они идут, и настроение у них такое, какое бывает лишь у людей с чистой совестью, движения легкие, энергичные — только крыльев не хватает!

Впрочем, эти трое не исключение — всюду бурлит жизнь; взбудораженный народ высыпал на улицы, звенит веселый смех, люди обнимаются, целуются, как в пасхальный праздник. Да и у домов изменился облик — на подоконниках распахнутых окон цветы, на балконах развеваются знамена, большей частью трехцветные, но уже появились и красные, с вышитыми в верхнем углу серпом и молотом. Здание гостиницы украшено огромным полотнищем с портретами Сталина, Трумэна и Черчилля — в первом и третьем случае сходство почти достигнуто, а вот Трумэна вольны дорисовать в своем воображении сами зрители. И еще одна деталь: у многих на левых рукавах белые повязки с красными яркими буквами ОФ — Отечественный фронт. Эти буквы красуются уже и на здании судебной палаты (кто сумел туда забраться и закрепить их там — одному богу известно). Приемники работают на предельной громкости, диктор опять и опять читает обращение к народу нового правительства. Время от времени передаются и иные, весьма странные обращения, полные, однако, особого смысла:

«Товарищ Симеон Райков, где бы он ни находился, пусть немедленно даст знать о себе в Софийское радио!»

«Стелла Игнатиева из Разграда, исчезнувшая во время облавы в феврале 1944 года, должна явиться, если она жива, в город Русе, в Областной комитет партии!»

«Наши соотечественники в Бейруте и Каире, срочно разыщите режиссера Бояна Веселовского и помогите ему возвратиться в Болгарию! Возвращайтесь все, теперь наша власть!»

Возле театра разыгрывается целое представление — кто-то взобрался на стол, принесенный из соседнего кафе-кондитерской, и читает «Сентябрь» Гео Милева. Окружившие чтеца люди перебивают его выкриками, размахивают руками.

…А народу все больше. Повсюду горячие споры, выкрики, гневные призывы к борьбе против фашизма. Особое оживление царит возле ресторана Маркова — тут столпились рабочие и железнодорожники паровозного депо. Один, довольно пожилой, с морщинистым, дряблым лицом, прижимает к плечу национальное трехцветное знамя, увешанное красными лентами. Другой уселся на плетеный стульчик — летний инвентарь ресторана — и терзает старенькую гармонь. Сидит он важный, торжественный и по окончании танца или марша обязательно проигрывает несколько тактов «Интернационала». По всему видно, что музыкант уже с утра основательно поддал, у ног его стоит синий кувшинчик, который он время от времени подносит к пересохшим губам.

— Пока они не придут, не встану с этого места! — заявляет музыкант капризно.

— Кто они? — подначивают его железнодорожники и, перемигиваясь, весело смеются.

— Братушки!..[30]

Возле музыканта стоит мальчонка лет пяти-шести и восторженно смотрит на него.

— Правда, правда, скоро русские придут.

Люди хохочут, треплют мальчика по головке, шутят:

— Ну, если уж ты говоришь, как им не прийти!

— Сынок весь в папашу — тоже большевик!

Какой-то железнодорожник — щеки у него гладкие, как персики, два металлических зуба посверкивают — залезает на ограду и начинает говорить сперва медленно, запинаясь, потом все с бо́льшим жаром, размахивая рукой, на которой болтается браслет «от ревматизма», — о чудовищных зверствах вчерашних правителей, о беспросветной нужде, о надежде, которая не угасла в сердцах людей даже в ту пору, когда на горизонте, казалось, не мерцала ни одна звездочка.

— Ну хватит! — теребит своих Елена, она и сама не хочет расслабляться и не терпит, когда расслабляются товарищи. — Время не ждет!

Трое пробиваются сквозь толпу, которая по мере приближения к крытому рынку становится все гуще. И тут Николаю приходит в голову: а не пойти ли им в обход, по Александровской улице? И давка меньше, и будет возможность посмотреть, что сейчас происходит в стороне от главных артерий города.

— Нельзя же судить о настроении людей только по этому, — глубокомысленно замечает он.

…От перекрестка доносятся новые волны шума, и люди, охваченные любопытством, бегут туда. Тройка тоже идет в том направлении, но Николай кисло предупреждает товарищей:

— Только ни во что не ввязываться!

Возле бакалейной лавки стоит, скрючившись, человек с испуганными бегающими глазками, на него со всех сторон налетают женщины и лупцует его почем зря, сопровождая свои тумаки грубой бранью:

— Знай, как нас позорить! Вот тебе, ворюга! Вот тебе, потаскун, твою мать!..

Из разговоров в толпе становится ясно, что это всем осточертевший сменный мастер бакелитового завода. Женщины честят его за доносы и издевательства над ними — пришло время отомстить этому развратнику и подхалиму.

Мастер клянется, что все понял, что исправится; у него течет кровь из носа, под левым глазом набухает синяк, но мстительницы не унимаются — колотят его, пинают. Одна из них, молодая и красивая, совсем девочка, жалобно всхлипывает: «Меня тоже опозорил, окаянный!»

— Может, разогнать их? — колеблется Николай, хотя сам запрещал ввязываться в какие-либо истории.

Но Елена категорически отвечает:

— Не надо.

— Они же убьют его! — тревожится Виктор.

— Ну и пусть! — В глазах Елены вспыхивает ярость. — И поделом ему!..

Разъяренные женщины с улюлюканьем стаскивают с мастера штаны. Трое молодых людей удаляются, смущенные этой финальной сценой.

Они снова выходят на Александровскую, Виктор останавливается у ремесленного училища и снимает с плеча винтовку.

— Так какой сигнал?

— Два раза махну платком, — усмехается Николай. — Но я надеюсь, что это не понадобится.

В нескольких метрах от ворот казармы он замедляет шаг. Елена испытующе смотрит ему в лицо.

— Если хочешь, я тебя заменю, — говорит она.

— Не беспокойся, я вас не подведу.

Она протягивает ему руку, Николай пожимает ее, но без воодушевления.

— Ты зря тревожишься, офицеры не глупее полицейских!

С этими словами он, приосанившись, уверенно направляется к проходной — нет, за него и в самом деле не надо беспокоиться. Полный добрых предчувствий, он, как видно, никого и ничего не боится.

* * *

К шлагбауму приближаются трое солдат, лица у них хмурые, неприветливые — солдаты явно недоспали.

— В чем дело? — спрашивает один из них, похожий на раскормленного кролика.

Николай строго смотрит в его зеленоватые глаза.

— Меня прислали к командиру полка.

— Кто?

— Областной комитет Отечественного фронта.

Солдаты переглядываются, вертятся вокруг Николая, словно нанимают работника. Мало-помалу их лица светлеют.

— От Отечественного фронта, значит, — скороговоркой произносит толстяк. — А кто там в твоем Отечественном фронте?

— Представители народа.

Солдат шевелит соломенными бровями, его голос становится мягче:

— Какого народа?

— Бедного… А вы что, радио не слушаете? — переходит в наступление Николай. — Вся Болгария поднялась!

Солдаты опять переглядываются, наконец самый низенький, у которого черная густая щетина отливает лиловым цветом, предлагает остальным:

— Давайте хотя бы господина поручика позовем.

— Мне велено поговорить с полковником Гроздановым.

— Без поручика все равно не обойтись!

Солдат поворачивается, уходит по выложенной камнем дорожке, следом за ним тащится другой. Остается лишь толстяк, который первым заговорил с Николаем. Он поднимает сжатый кулак и шепотом четко произносит:

— Смерть фашизму!

Николай улыбается — он чувствует свое превосходство — и тоже поднимает кулак.

— Свобода народу!

— Почему вы улыбаетесь?

— Уж больно вы осторожничаете.

— Ну что там, на воле?

— Власть свергнута, с гор спускаются партизаны.

— А заключенные?

— И они уже на свободе. — Николай понижает голос: — А что именно вас интересует?

— Как с уголовными, их выпустят? Отец мой сидит — кража со взломом и убийство…

Николай неопределенно машет рукой (только этого ему не хватало!) и глухо отвечает:

— Надо полагать, объявят амнистию.

А двое других уже идут обратно, чинно вышагивая по обе стороны молодого представительного офицера. Приблизившись, офицер высокомерно спрашивает:

— В чем дело?

— Минуту назад приходит этот парень… — начинает солдат.

Офицер перебивает его:

— Для вас устав существует?

— Я от Областного комитета Отечественного фронта, — говорит Николай.

Офицер с пренебрежительным любопытством разглядывает гостя.

— Более подходящего не нашли?

— А чем я плох?

— Сколько годков-то исполнилось?

— Я такой же зеленый, должно быть, как и вы.

Щеки офицера багровеют, но говорит он спокойно — очевидно, умеет владеть собой:

— И что ему нужно, Отечественному фронту?

— Об этом я скажу полковнику Грозданову.

— А ежели я вас не пущу?

Николай поворачивается, давая понять, что собирается уйти, но движения его неторопливы. Он лихорадочно соображает: «Настаивать, чтобы пустили, или держаться с достоинством?»

— Погодите! — Поймав Николая за рукав, поручик останавливает его и с напускной доверительностью говорит: — Не петушитесь, я не хотел вас обидеть. Что передать полковнику?

— Чтоб он принял меня. Я отниму у него всего несколько минут.

— Несколько минут… Значит, вы пришли не на переговоры?

— Я не уполномочен вести переговоры, я нарочный.

Молодой офицер задумывается, и Николай только сейчас замечает, что из-под фуражки у него видны красноватые шрамы — они идут до самой шеи, бронзовой от загара.

— Ладно!.. — соглашается поручик и быстрым шагом направляется в казарму.

Николай остается возле полосатого шлагбаума в окружении трех солдат, которые все еще недоверчиво таращат на него глаза.

— Чего это вы уставились на меня? — сердито спрашивает он. — Все переиначилось, господа теперь не в чести.

На ступенях штаба появляется поручик и негромко, но властно приказывает:

— Ступайте сюда!

Николай расталкивает солдат.

— Встряхнитесь вы наконец, стыдно! — бросает он им и направляется к штабу.

А дальше все как во сне — шеренга солдат, с интересом и даже с симпатией наблюдающих за ним, длинный коридор, плиточный пол (светлые и темные квадратики размещены в шахматном порядке), распахнута в глубине коридора дверь, в которой виднеется широкоплечая фигура начальника гарнизона.

— Господин полковник! — Поручик козыряет у порога.

Командир полка поднимается с кровати, застланной грубым шерстяным одеялом, и пристально смотрит на посетителя с тем же недоверчивым любопытством, с каким его встретил молодой офицер.

— Это и есть нарочный?

Полковник колеблется, подать руку гостю или нет, и в конце концов решает, что лучше обойтись без рукопожатия.

— Почему вы прекратили связь с городом? — спрашивает Николай.

— Ночью полк вообще ни с кем не поддерживает связи.

— Но вы же говорили и с Софией, и с другими гарнизонами.

Скулы у полковника багровеют, взгляд становится мрачным.

— Когда и с кем говорить — наше дело!

— Потому-то меня и направили к вам: товарищи из Областного комитета хотят поговорить с вами.

— Кто именно?

— Прежде всего Георгий Токушев.

— Хм… Еще?

— Достаточно его одного.

Начальник гарнизона кисло улыбается, багровые пятна сходят с его холеного скуластого лица.

— Давайте условимся так. — Он смотрит на свои турецкие часы, не без усилия вытащив их из кармашка форменных брюк. — Сейчас восемь двадцать семь… Пускай позвонят ровно в десять, а я прикажу соединить меня немедленно.

— Вас просят приехать.

— Нет, я не могу оставить свой пост!

«Теперь все зависит от меня!» — убеждает себя Николай, страшась даже подумать о том, что вернется ни с чем. Новая идея мобилизует его, как перед боем.

— Господин полковник, — твердо говорит он, — речь идет о советских войсках, часа через два они будут здесь… Товарищи надеются, что вы не откажетесь встретить их вместе с официальными лицами.

Начальник гарнизона молчит, растирая толстые пальцы над горячей печкой, стоящей посреди комнаты. Потом, застегнув китель, зовет неуверенно:

— Поручик!

Офицер, появившись у входа, вытягивается в струнку, вид у него сокрушенный: вероятно, предчувствует, что начальник готов капитулировать.

— Слушаю!

— Велите подать фаэтон. Я поеду с этим юношей к господам из Отечественного фронта… Где их резиденция, если не секрет?

— В Областном управлении, — торжественно сообщает Николай, не сомневаясь, что это произведет впечатление.

Полковник и поручик встречают новость с каменными физиономиями, и все же скрыть волнения им не удается — в Областном управлении уже хозяйничают коммунисты! Поручик поворачивается кругом, его шаги звенят и замирают в длинном коридоре.

— Вы служили? — прерывает размышления Николая командир полка, силясь застегнуть пуговки жесткого воротничка.

— Нет.

— Я так и подумал. А вы хоть умеете обращаться с оружием?

— С каким оружием?

— Которое оттопыривает ваши карманы.

— Да.

— Когда вас призовут на службу, вы поймете, что армия не политическое ведомство и что для государства лучше, если она вне политики.

— То, что происходит у нас, господин полковник, — не просто политика. — Николай старается отбить у него охоту говорить с ним покровительственным тоном. — Это — революция!

— Все разно, что политика, что революция… Армия должна оставаться в стороне.

— В стороне от рабочих и крестьян?

— В стороне от их вождей. — Полковник ищет глазами фуражку. — Господина Токушева типичным пролетарием не назовешь, верно?

— История заставит вас сделать выбор между ним… — Николая осенила еще одна идея, и он решает рискнуть: — …и Крачуновым!

Начальник гарнизона садится на кровать. Его руки с растопыренными пальцами лежат на коленях.

— Кто это — Крачунов?

— Начальник Общественной безопасности.

— С какой стати вы мне о нем говорите?

— Ночью он был у вас, здесь!

Полковник сидит, не поднимая головы, он явно шокирован. Это длится недолго, он выходит из шокового состояния, его голос обретает свойственную ему твердость:

— Я его прогнал!

— И правильно сделали. О чем он вас просил? Чтобы вы предоставили ему убежище?

— Да.

— Крачунову во всей Болгарии не будет убежища!

Начальник гарнизона притворно кашляет, а Николай прямо-таки окрылен тем, что настало наконец время, когда зрелые люди побаиваются юнцов и даже подчиняются им — в сущности, детям! Кто знает, может, это самое светлое и чистое время в истории народа?

— Готово, господин полковник! — рапортует поручик.

Начальник гарнизона встает, привычным движением оправляет ремень и уходящую под погон портупею и быстро шагает к выходу. Николай и поручик следуют за ним. Однако в фаэтоне полковник вдруг преображается: закинув ногу на ногу, он любезно улыбается, родинка на щеке делает его улыбку наивной и непосредственной (природе тоже свойствен обман).

— Мне ехать с вами? — фамильярно спрашивает у него поручик, поставив на ступеньку ногу в блестящем сапоге.

Но полковник мягко отстраняет его:

— Не бойтесь, мне они ничего не сделают! — И касается пальцем квадратной спины возницы — пожилого солдата с лихо закрученными усами. — К Областному управлению!

Фаэтон трогается, оставив позади толпу солдат — серых, однообразных, но на всех лицах словно написан один вопрос, который нетрудно угадать: «Куда это понесла его нелегкая? Неужто он станет противиться буре, бушующей за каменной оградой казарм?»

А за каменной оградой стоит и ждет Елена. Увидев Николая и полковника, сидящих рядом на плюшевом сиденье фаэтона, она вытягивает шею и смешно таращит глаза. Николаю так хочется помахать ей рукой, но он воздерживается — все-таки инструкциями Кузмана пренебрегать не следует. И Виктор при виде фаэтона и его пассажиров тоже ошеломлен — он медленно пятится назад с винтовкой в руках.

— В чем дело? — Волнение Николая замечает начальник гарнизона. — Что вас встревожило?

Николай не отвечает. Его миссия близится к концу. На площади перед Судебной палатой фаэтон с трудом пробивает себе путь. Возница то и дело кричит:

— Дорогу! Поберегитесь!..

Вокруг бурлит народ — вооруженный и невооруженный, с белыми повязками на руках и с буквами ОФ, со всех сторон несутся возгласы:

— Смерть фашизму!

— Свобода народу!

Но тут происходит нечто такое, что наполняет Николая чувством торжества и радости: заметив полковника Грозданова, люди расступаются, молча, хмурые, пропускают его, перед ним — живая стена ненависти и несломленной решимости. Цокают подковы, мягко пружинят рессоры, а тишина вокруг становится все более плотной и зловещей. «Вслушивайся в эту тишину и мотай на ус! — внушает Николай не столько себе, сколько полковнику. — Но разве эти слова могут дойти до его сознания сквозь толстый лоб и многолетние пласты предубеждений?» — думает он.

— Поживей, поживей!.. — тревожно повторяет полковник, бледный как мел.

* * *

Николай последним спрыгивает с фаэтона, очень разочарованный всеобщим безразличием. Можно подумать, что не он, а кто-то другой доставил начальника гарнизона, словно успешно осуществленный им дипломатический маневр ничего не стоит! Даже бай Георгий его не замечает, «ухаживая» за полковником. Николай смотрит вокруг, пытаясь найти в толпе знакомые лица, а может, и его самого заметят зоркие свидетели этого исторического момента, и с удрученным видом плетется к Областному управлению. Он садится на ступени лестницы — надо немного прийти в себя после такого напряжения и дождаться других участников «экспедиции», уж их-то он потряс. Вот и Елена, она машет ему рукой, подбегает и садится рядом, сияющая и довольная:

— Ну ты молодец!

Он смотрит на Елену исподлобья — уж не издевается ли? Однако ее ликующий взгляд подбадривает его.

— О чем ты? — спрашивает Николай.

— Доставил-таки его, голубчика! Как он, не особенно артачился?

— Пошел как миленький, хотя поначалу хорохорился… Ты понимаешь, мне кажется, что военные тоже напуганы…

Елена задумывается, лицо ее снова делается суровым.

— Хорошо, если они напуганы. Но мы должны предвидеть, что будет дальше.

И Виктор уже здесь, он снимает с плеча винтовку и тоже садится на ступеньку, восторженно глядя на Николая.

— Триумфальное шествие в фаэтоне! Будь один из вас женщина, вас приняли бы за новобрачных!..

Они весело смеются, согретые внезапным приливом нежности друг к другу. Как всегда, первой становится серьезной Елена:

— Мне показалось, будто я видела тут свою мать…

— Где? — озирается Николай.

Жену аптекаря он хорошо знает и без труда обнаружил бы в толпе.

Елена тяжело вздыхает.

— Где-то около театра. До того расстроена!.. — говорит девушка и поднимается со ступеней. — Вчера вечером Кузман не позволил мне навестить родителей, но теперь обстановка другая. Чего ради я должна откладывать?

Николай вопросительно смотрит на Виктора, подмигивает.

— Ну что, разрешим ей?

— Разрешим.

— Стану я вас спрашивать! — Елена уходит, но на нижней ступени останавливается. — С оружием?

— Что за вопрос! — строго говорит Николай. — Теперь мы не скоро с ним расстанемся.

Молодые люди провожают взглядом ее хрупкую фигурку.

Елена пробирается сквозь толпу, на время задерживается у почты, очутившись в объятиях какой-то девушки, исчезает в глубине улицы. Лишь после этого Николай замечает, что с его другом творится что-то неладное: Виктор морщит лоб, корчится и стонет, держась за живот.

— Тебе плохо? — спрашивает Николай.

— У меня со вчерашнего утра крошки во рту не было… — признается Виктор. — Слушай, а что, если ты сбегаешь домой и принесешь хлебушка с брынзой? До твоего возвращения революция все равно не закончится.

— Тем более что я — барчук! — язвительно говорит Николай. — А если меня будут искать?

— Кому ты нужен?

Николай, пожав плечами, спускается по лестнице. Но на углу квартала, сразу же за турецкой баней, он видит высокую, стройную женщину — она шагает легко, чуть покачиваясь, распущенные по спине волосы золотом отливают на солнце. Русокосая! Он замирает от волнения и как завороженный идет за нею следом. Господи, до чего же хороша, как трепещет и переливается темно-оранжевый шелк ее платья, сколько неги в движениях! Позавидуешь тому, кто удостоится благоволения этой женщины! Но кто же он, ее избранник, кто этот счастливец? А что, если выследить ее? Но сегодня вряд ли подходящий день для этого. Разумеется, он будет идти за ней минут десять, не более, пока не налюбуется ею хоть издали. Хорошо, конечно, если ему выпадет счастье сделать «открытие» и развеять таинственность, которая окружает ее, в общем-то, одинокое существование. Только местная Дульцинея не проявляет особого желания чем-то его заинтриговать. Достигнув убогой улочки, тянущейся вдоль железной дороги и упирающейся в подножие Сарыбаира, Русокосая ныряет в какой-то двор. Но прежде чем захлопнуть за собой обшарпанную калитку, она задерживает взгляд на нем и, судя по выражению ее лица, что-то вроде вспоминает: губы ее приоткрываются — она уже готова поздороваться, но смущенно отворачивается.

На калитке жестяная табличка с надписью, сделанной старославянским шрифтом:

ПЕТЕР СТРАШИМИРОВ

художник-гравер

срочные заказы

Что ей здесь заказывать, Русокосой, почему она так по-свойски заходит в этот дом, словно бывала здесь не раз? Нет, спешить не надо, лучше подождать какое-то время. А чтобы не вызвать подозрений, Николай зайдет с другой стороны, поднимется на Сарыбаир и понаблюдает оттуда, сидя под акацией. А что особенного? Революция революцией, но Русокосая ведь тоже стоит внимания.

Примостившись на каком-то уступе, Николай откидывается назад, опираясь на локти. Его охватывает приятная дремота, ветерок ласкает горящие щеки. «Так и уснуть недолго!» — лениво думает он, стараясь не расслабляться. У него перед глазами — опять ночь, Крачунов, перестрелка, убийство Среброва. И голубые, такие невинные глаза полковника Грозданова. Начальник гарнизона собрался выходить из своего кабинета и строго бросает ему:

«Эй, парень!»

Николай пялит на него глаза, не соображая, что это за «парень», ему становится не по себе.

— Эй, парень!

Он открывает глаза. Напротив, из кустарника, кто-то машет ему, подзывая. Николай поднимается, нащупывает в кармане пистолет — мало ли что может случиться? — и, сделав шагов пять, замирает от изумления. Перед ним — глубокая, тщательно замаскированная траншея, а в ней установлена пушка, правда, из легких, с тонким, длинным стволом, обложенная уже привядшей зеленью. Возле орудия сидят четверо военных и с интересом наблюдают за ним, словно решая, приветить его или застрелить. Лица у всех напряженные, только старший по чину — он такой же молодой, как и остальные, — растягивает в доброжелательной улыбке пухлые, румяные, как у девушки, губы. И тут Николай замечает на пилотке красную звездочку, и а его сознании молнией сверкает догадка.

— Братушки! — кричит он.

И прыгает к ним в траншею, целует каждого и крепко обнимает. Советские солдаты более сдержанны, но улыбаются и говорят что-то на своем языке, похожем на болгарский и в то же время непонятном, угощают толстыми сигаретами в простенькой коробке, засыпают вопросами. Оказывается, это небольшой передовой отряд, здесь окопалась его артиллерийская батарея и уже готова открыть огонь по любой вражеской цели, какая появится на шоссе, — по танкам или бронетранспортерам.

— А что происходит в городе, нет ли в нем немецких войск? — спрашивает старший по чину.

— Какие там немецкие войска! — возмущенно замечает Николай, давясь от крепкого русского табака. — Их уж и след простыл, теперь мы хозяева положения!

Старший кивает и переводит сказанное солдатам. Те тоже кивают, и лица у всех становятся спокойнее.

— Народ засыплет вас цветами! — говорит Николай. — Все вас ждут, все надеются… Чего это вы зарылись, словно кроты, на этом холме? Снимайтесь!

Однако солдаты качают головами: нет, им приказано окопаться и ждать. Мало того, местное население не должно и подозревать об их присутствии.

— Война! — объясняет старший. Затем он снимает звездочку с пилотки и прикалывает Николаю к рубашке, приговаривая с улыбкой: — Болгары — братушки! Болгары — братушки!..

Тронутый до слез, Николай снова крепко обнимает его.

Старший вылезает из траншеи и вскоре возвращается с офицером, таким же молодым, как солдаты. Одна щека у него распухла, взгляд страдальческий — наверное, зубы болят. Поздоровавшись с Николаем за руку, офицер учиняет ему настоящий допрос, и делает это продуманно, методично, будто читает свои вопросы по какой-то невидимой книге. Солдаты притихли, стараясь не мешать. Сперва офицер спрашивает о немцах: есть ли они еще в городе, когда оставили его, переправлялись ли из Румынии какие-либо части, в каком направлении ушли; потом наступает очередь болгарских войск: сколько их, как они настроены, какое у них вооружение, стали бы они воевать против союзников, в частности против русских братьев; под конец речь заходит о населении: состав его, как жилось в годы войны, в чьих руках власть в настоящий момент.

— Я же вам сказал, — чуть ли не с раздражением говорит Николай. — Власть в руках Отечественного фронта, наша, значит, власть!

Но от его слов офицер не приходит в восторг. Приложив ладонь к отекшей щеке, он продолжает свое: что означает Отечественный фронт, какие партии в него входят, было ли какое-нибудь официальное заявление, поддерживают ли городские власти связь с Софией и так далее.

Наконец допрос заканчивается. Солдат протягивает Николаю фляжку, обтянутую ворсистым сукном — наверное, немецкий трофей, — и предлагает выпить. Николай немного отпивает; жгучее зелье перехватывает горло, он задыхается и кашляет, все смеются и покровительственно похлопывают его по плечу — что поделаешь, водочка крепкая. Перед тем как ему уйти, его предупреждают: чтоб никто не знал о том, что русские здесь, по крайней мере, до тех пор, пока танки не форсируют Дунай.

Николай словно на крыльях спускается с Сарыбаира, душа его поет — может, он и от водки захмелел. Новость о советских солдатах не дает ему покоя, он совсем не уверен, что сохранит ее в тайне. Конечно, не станет он трещать об этом на всех перекрестках, но друзья все-таки должны знать — они этого ждали годы! Николай невольно вспоминает свой разговор с полковником Гроздановым. Выходит, то, что он сказал о приходе советских войск, не такое уж пророчество: к концу дня они на самом деле будут в городе. Мать честная, они уже сейчас здесь, от центра до них рукой подать, и ничего, что там всего лишь одна батарея! «Кузман-то должен знать! — лихорадочно соображает Николай. — Бай Георгий тоже! В конце концов, сейчас многое зависит от того, как наши люди держатся, от их решимости и мужества!»

В Областном управлении по-прежнему суета, толчея, ругань, а внизу, на площади, опять играет гармонь захмелевшего железнодорожника. Но Кузмана нигде не видно, и старого тесняка тоже — оба ушли на вокзал встречать посланца Софии, члена ЦК, наделенного особыми полномочиями.

Виктор сидит на прежнем месте, но вид у него совсем другой — успокоенный, ублаготворенный, он энергично работает челюстями и даже жмурится, словно кот, на скупом сентябрьском солнце.

— Что жуешь? — подсаживается к нему Николай, лишь теперь вспомнив, зачем уходил час назад.

— Сытый голодного не разумеет! — отвечает Виктор и машет рукой. — Во дворе за домом пекут картошку, я набрал полную пазуху… Ступай, и тебе дадут.

— Спасибо.

— Тогда лопай мою, паразит!

— Обойдусь…

Уловив что-то новое в поведении друга, Виктор перестает жевать и оборачивается к нему.

— Ты что?

— Ничего.

— Не валяй дурака, что случилось?

Николай не в силах устоять перед искушением. Оглянувшись, он шепчет Виктору в ухо:

— Советские войска уже здесь!..

Виктор привстает, ахнув, но тут же садится, придвинув к себе винтовку.

— За такие шуточки можешь и по морде схлопотать.

— Какие там шуточки, своими глазами видел!

— Во сне?

— На окраине. Но мне велено не распространяться.

— Почему?

— Мало ли какие у них соображения…

И он пускает в ход все свое красноречие, чтобы втолковать другу то, до чего сам додумался в последние минуты: война есть война, у нее свои законы, и несоблюдение их порой обходится слишком дорого.

Виктор молча слушает. Потом подает ему картофелину в тонкой надтреснутой кожуре, распространяющую чудесный аромат.

— На, жри!

Исходя слюной, Николай хватает ее — ну как устоять перед таким соблазном? — однако продолжает повторять:

— Разные могут быть у них соображения…

* * *

Мало оказать, что у Кузмана хорошее настроение — оно превосходное, если судить по его настойчивым попыткам просто улыбаться, а не сиять, что ему, конечно, не удается. Николай хорошо его знает, он сразу замечает перемену и удивленно спрашивает, не стараясь даже сохранять дистанцию:

— Тебя что, рукоположили в епископы?

Хмыкнув неопределенно — ирония его не задела, — Кузман присаживается рядом с ним.

— Ты что ешь?

— Картошку. Виктор угостил.

Виктор, не дожидаясь просьбы, сует руку за пазуху, достает картофелину и с гримасой сожаления протягивает Кузману.

— Возьми!

Кузман берет картофелину, старательно чистит, а сам все усмехается, качая головой и самодовольно бормоча:

— И с этим делом управились!.. Прижмешь их как следует — они и лапки кверху!

— О ком ты?

Николай спрашивает осторожно: есть у Кузмана манера не отвечать на вопросы.

Но на сей раз он разговорчив. Съев половину картофелины, Кузман начинает рассказывать — скупо, короткими рублеными фразами, словно рапортуя, — о вздорности некоторых офицеров, воспитанных по-старому, в духе преданности престолу, незыблемости сословных привилегий (им, офицерам, не по вкусу пришлось заявление нового правительства); о колебаниях полковника Грозданова — он вроде бы и на стороне народной власти, но только что назначенные генералы, тайные приверженцы группы «Звено» (с ними он связан личной дружбой), тоже близки его сердцу; о том, как мучительно шли переговоры с этой публикой и как они сдвинулись наконец с места, когда из Софии приехал уполномоченный ЦК, бывший политкомиссар врачанских партизан, и вправил им мозги.

— До того цветисто и смачно ругался, товарищи, вы себе представить не можете! Но прижмешь их как следует — они и лапки кверху! — повторяет Кузман.

Очевидно, это его излюбленная тактика, и он рад тому, что она подтвердилась на деле.

— Что же вы решили? — спрашивает Виктор с полным ртом.

Расщедрившись, он вытаскивает всю картошку, чтобы разделить ее поровну, однако для себя отбирает покрупней. Николай насмешливо поглядывает на него, а Кузман, занятый своими мыслями, не обращает на это внимания.

— Перво-наперво, рядовым солдатам разрешено формировать комитеты Отечественного фронта!

— В казармах? — недоверчиво спрашивает Николай.

— В казармах. А это значит, что теперь господам офицерам не удастся нанести удар исподтишка, наши не позволят. Потом они согласятся помогать нам вылавливать фашистских преступников, даже если они и военные! И нечего усмехаться, я прекрасно понимаю, что все это липа, но хорошо уже то, что они дали письменное обязательство. Кроме того, они сделают публичное заявление о своей поддержке платформы Отечественного фронта. Есть и другие пункты, связывающие их по рукам и ногам.

— И ты им веришь?

Кузман с досадой отмахивается.

— Ни я не верю, ни бай Георгий, и меньше всего комиссар. Ладно хоть улыбаются, нам бы время выиграть…

Виктор, ненадолго перестав жевать, многозначительно шепчет:

— Мы уже выиграли его…

— Как то есть?

— Если верить Николаю, советские войска уже в городе.

— О чем это он болтает? — спрашивает Кузман, хмурясь.

— Верно, советские войска в двух шагах отсюда, — подтверждает Николай.

— Ты имеешь в виду артиллеристов, что на Сарыбаире?

Теперь мрачнеют Николай и Виктор.

— Их уже видели, — продолжает Кузман. — Вот и девчонка тут одна, Петранкой ее зовут, рассказывала, как разговаривала с ними.

— И я с ними разговаривал.

— Почему они таятся?

— Приказ.

Кузман задумывается.

— Так мы и предполагали, — озабоченно говорит он, — раз они не торопятся обнаружить себя… Бай Георгий хотел было сходить к ним, да мы его отговорили. Еще не время.

Николай рассказывает о своем приключении на Сарыбаире, не упоминая о том, что его туда привело (вот бы ахнули, узнав про Русокосую, вот бы возмутились!). Кузман напряженно слушает и то и дело прерывает Николая, будто тоже ведет допрос:

— Только три пушки?

— Только три.

— И солдаты, говоришь, все молоденькие?

— Все, как один.

— Вот оно что! А об Отечественном фронте… Неужто не знают?

— Похоже, что нет…

Кузман озадаченно чешет затылок и поднимается на ноги. Затем он велит друзьям держать язык за зубами: обстановка сложная, может быть, советское командование не желает создавать себе дополнительные трудности.

— Ясно, не такие уж мы лопухи, — не без досады отвечают они.

Наконец Кузман умолкает, несколько смущенный собственной говорливостью, смотрит на них исподлобья и вдруг кричит:

— Чего это вы тут бездельничаете? Все носятся как ошалелые, все чем-то заняты, а они развалились на ступеньках и картошкой угощаются. А ну марш отсюда!

— Куда?

Его приказ оглушает их как гром среди ясного неба: Виктор должен немедленно отправиться в район Здравца, «взять» тамошний полицейский участок и привести его в боевую готовность. Николаю достается другой полицейский участок, что возле турецкой бани.

— Да, да, тот самый, что напротив твоего дома! Чего вы уставились? Надо действовать, пока враг не очухался!

— А если там кто-нибудь есть? — спрашивает Николай, почувствовав всю серьезность задачи.

Кузман теперь сух и деловит, очевидно, задача тревожит его не меньше, чем их.

— Ежели кто не сбежал, значит, у того нет грехов, тот пойдет с нами. И мы от таких не станем отказываться, как только начнем набирать людей в свою милицию.

— И оружие им оставить?

— Пускай остается…

— Чтобы они, улучив момент, разделались с нами, — говорит Виктор, закидывая винтовку на плечо. — К тем, кто служил в полиции, у меня нет доверия.

— Если будет нужно, мы и бывших полицейских впряжем! — убеждает его Кузман. — Теперь власть в наших руках, и мы должны проявлять гибкость.

Он уточняет детали: взяв участки, они сразу же сообщают об этом в областное управление дежурному телефонисту, затем выстраивают личный состав и вменяют ему в обязанность каждодневно выставлять наряды — охрану и патруль, поддерживать постоянную связь с городской управой, она тоже помещается в здании Областного управления, — командуют там Кузман и один студент; немедленно составляют опись оружия и снаряжения, тщательно проверив каждый уголок, начиная с подвалов и кончая чердаками; составляют списки сбежавших полицейских и заводят дело на каждого из них — что натворил, принимал ли участие в уничтожении коммунистов, где предположительно скрывается.

— А если кто попросит уволить его? — скептически продолжает Виктор.

— Обойдемся и без него.

— А я бы такого за решетку!

— Зачем?

— Чтобы не забыл, что служил в полиции.

— Нет, таким манером приверженцев не завоюешь.

— Ну а вдруг они окажут сопротивление, не захотят подчиниться?

— Тогда применяй оружие. Зовите меня, я вас одних не оставлю.

Николай с Виктором переглядываются с невеселой иронией, театрально козыряют «начальству» и расстаются.

* * *

К городу подкрадывается ночь. Дворы и дома окутывает фиолетовый сумрак. После бурных страстей, после стремительного вихря событий все постепенно стихает. Площади пустеют, движение замирает, робко, но неуклонно возвращается власть мирных звуков — ржаво повизгивает колодезный насос, торопливо постукивает топор (для очага нужны дрова). Порой хлопает дверца сарая в окраинном квартале, где иные бедняки держат коз. Со стороны Дуная веет ветерок, нежный, ласковый, освежающий, несущий запах дремлющих вод. Небо очистилось от облаков, зажглись первые звезды.

В штабе Кузмана собирается молодежь: Елена, Виктор, Николай, ребята из ремесленного училища, несколько добровольцев-дружинников — лица у всех умиротворенные, как после тяжелого, но благодарного труда. Впрочем, разве не такое же выражение было и на лицах советских солдат? По всей вероятности, по городу проследовали лишь вспомогательные подразделения — у многих солдат волосы с проседью, а то и совершенно седые. Колонна миновала центральные улицы где-то в начале восьмого. Солдаты ехали на пяти грузовиках, зажав коленками автоматы и винтовки. Они всматривались в лица встречающих, однако глаза их выражали усталость. И печаль — затаенную, но не угасшую.

Предполагалось, что советские войска ворвутся в город с грохотом, словно буря или ураган, а у этих немолодых солдат такой кроткий вид, приветливые улыбки, стеснительность в каждом движении. Нет, эта армия пришла не как завоеватель и, конечно же, не как триумфатор, она явилась, чтобы исполнить свой долг — освободить народ от фашизма — и тут же вернуться по домам, где этих солдат ждет тяжесть и благодать повседневного труда, где им вершить свой вечный подвиг. И встречающие скоро постигли это, первое время они кричали, высоко вскидывая сжатые до боли кулаки, размахивали знаменами, а потом встали сплошной стеной перед головной машиной, остановили колонну, окружили грузовики, стали карабкаться на колеса, цепляясь за борта. И повели самые будничные, земные разговоры, объясняясь не только словами, но мимикой и жестами:

— Ты откуда родом? А семья у тебя есть? За что ты получил эту медаль?

Ответы обычно были немногословные, но порой за этой краткостью скрывалась целая трагедия: все близкие погибли в Киеве, никто не уцелел; жена на фронте, она врач, старший сын тоже воюет — под Ленинградом и на Балтике, а вот о дочке ничего не знаю, пропала без вести; меня трижды ранило, последний раз пуля прошла лишь в сантиметре от сердца, но вот все же выжил; наш колхоз в Средней Азии, туда немец не дошел, так что моим ничего не грозит, хотя и в тылу тоже не сладко; этой медалью меня наградили за то, что привел «языка», и прочее. А снизу, с мостовой, тянулись руки, предлагающие арбузы, дыни, сигареты, плетенки и резные фляжки с вином и ракией (несмотря на запрет!).

— Спасибо, спасибо! — благодарно кивали солдаты, затем капитан с головной машины подал знак, и колонна тронулась — тихо, неохотно, провожаемая дружелюбными возгласами:

— В добрый час!

— До скорой встречи.

Лишь тогда Николай убеждается, что опасения относительно «возможных провокаций» были излишни, никто особенно и не следил за поведением «гадов», поскольку их просто не было, а если бы даже они пришли, разве посмели бы обнаружить себя? Когда возбуждение утихло, кто-то коротко говорит ему:

— К Кузману!

А Кузман ворошит кучу бумаг, делает на них разные пометки и вздыхает:

— Двадцать три объекта — немало…

— Это на первых порах… — утешает его сидящая рядом Елена. — Через недельку-другую их заметно поубавится…

— Ты думаешь? — скептически усмехается он и поднимается на ноги. — Товарищи!

Его краткое слово преследует несколько странную цель: он старается убедить их, что все то, что до вчерашнего дня следовало разрушать, сжигать, уничтожать, теперь необходимо беречь как ценнейшее народное достояние — склады с одеждой, провиантом, склады боеприпасов! Кроме того, железнодорожные станции, портовые сооружения, бензохранилище, общественные гаражи, пожарные машины, крупные предприятия (независимо от того, что там имеется собственная охрана), школы, читальни, театры, кино.

— Фашисты очухаются и вздумают еще начать наступление, — говорит Кузман. — Они могут ударить в самом неожиданном месте. Им не терпится показать, что они сильны, что они есть среди нас и сплачивают свои ряды. Я уже не говорю о том, что они не прочь посеять панику среди населения, вызвать у людей чувство неуверенности и добиться того, чтобы об их действиях раструбили за границей. Вот, дескать, как болгарский народ встречает власть коммунистов. Есть какие-нибудь неясности?

Молчание.

— Тогда давайте распределять объекты. Где будет по три человека, где по два, а где и по одному. Народу не хватает, оставшихся на службе полицейских Областной комитет не решается использовать. Центральный вокзал — Васил Сотиров и Карагезов из ремесленного училища. Здесь они?

— Здесь!

— Чем вооружены?

— Винтовками.

— Патронов достаточно?

— Хватит…

— Пристань — Стойне Пенев и Петко Цинцарский от «Жити». Им помогает ученица женской гимназии Малина Михайлова. Все присутствуют?

Николаю, Елене и рабочему с фабрики предстоит охранять нефтеперегонный завод.

Звонит телефон. Кузман берет трубку, растерянно моргает, бледнеет.

— Алло, алло! — кричит он срывающимся голосом. — Как вас зовут, гражданка? Почему вы молчите? Ладно, не вешайте трубку, ради бога! Где вы его заметили? Он мертв? На углу… Ясно, я знаю, где это! Алло, алло!..

Кузман дует в трубку, снова прижимает ее к уху, но, как видно, ему больше не отвечают. Это его злит.

— В чем дело? — спрашивает Елена.

— Крачунов! Крачунова нашли!..

И снова, как в момент обнаружения агентов, все Областное управление на ногах — кто с пистолетом, кто с винтовкой, кто в машине, кто пешком, вразброд, без всякого плана действий, но у всех такой порыв, что никакая преграда их не остановит. Николай бежит рядом с двумя юными гимназистами, он ощущает струйки пота у себя на спине и под мышками. Хотя и беспорядочное, наступление все же развертывается по какой-то самостоятельной логике и, очевидно, нацелено на то, чтобы окружить предполагаемую жертву со всех сторон: одни несутся по Николаевской, другие мчат прямиком по длинному переулку, мимо почты, третьи пошли в обход по бульвару Царя Бориса. В этот раз не слышно ни криков, ни ругани, усталость вылилась в молчаливое, но непоколебимое ожесточение, лишь передние время от времени подают голос, уточняя направление:

— Сюда, товарищи, сюда!

В сущности, место, к которому все устремились, якобы знакомое Кузману, находится где-то в густом сплетении улочек и проулочков, между армянским кварталом и небольшой треугольной площадью выше матросских казарм. Здесь темно — на редких электрических столбах нет лампочек.

Разрозненные группы начинают собираться, на небольшом пространстве народу полным-полно, люди нетерпеливы и уже на грани разочарования: неужто их одурачили, неужто им возвращаться с пустыми руками? Вдруг кто-то кричит дрожащим голосом, в этом голосе больше ужаса, чем радости:

— Това-а-арищи!..

Под кирпичной оградой, цоколь которой выложен из простого неотесанного камня, обнаружен труп мужчины. Кузман брезгливо, ногой, переворачивает его на спину и приседает на корточках, чтобы можно было получше разглядеть, затем выпрямляется, отирает рукой вспотевший лоб и сообщает без энтузиазма:

— Это он.

Елена тоже подходит и приседает на корточки, чтобы еще и еще раз убедиться, что перед нею действительно бывший начальник Общественной безопасности.

— Это он! — обращается Кузман уже к ней, с утешительной ноткой в голосе.

Елена кивает, ее плечи вздрагивают, как у плачущего ребенка.

— Ну довольно! — успокаивает ее Николай.

— Тащите его в «опель», — отдает приказание Кузман, — и доставьте в подвал Областного управления. Должно быть, его ухлопал его же сотрудник.

Все понемногу успокаиваются, на обратном пути можно и поговорить:

— Нету больше деспота Крачунова.

— Поделом ему!..

Члены Областного комитета высыпали на широкую лестницу, они встречают «бренные останки» своего заклятого врага с достоинством, в церемониальном молчании, как бы говоря: «Все вышло так, как мы и предвидели!» Один только бай Георгий не в силах сдержать волнение, он что-то бормочет, постукивая тросточкой.

Николай мечется в поисках Елены и фабричного рабочего, они смешались с толпой, а уже время идти — их ждет ночное бдение. Наконец рабочий нашелся, этому человеку богатырского сложения лет тридцать, он протягивает мозолистую руку и представляется:

— Стоян Калчев, по прозвищу Джука.

Оказывается, они должны «маленько потерпеть», девчонку позвали «на провод». Но Елена вообще не появляется. Кузман объясняет им, что она побежала домой, у нее отец при смерти, если уже не умер.

— Весь день бедняжка нервничала, — задумчиво говорит он, — словно предчувствовала беду. — И озабоченно добавляет: — Придется вам обходиться без третьего, всех уже распределили…

Джука очень словоохотлив, он длинно рассказывает о своем житье-бытье: отец его тоже рабочий, на кожевенном заводе, у них в доме всегда воняло от его одежды, пропитанной самыми гадостными испарениями, какие только можно себе представить; его хозяин — человек на редкость деликатный, вежливый — ублюдок болгарина и итальянки, бархоткой душу из тебя вынет; на фабрике действует подпольная партийная ячейка, руководит ею молодая вдова, мать троих детей, бабенка ладная, аппетитная, хотя мужиками не интересуется; жена у него тоже красавица, родила ему близнецов, но с той поры, как у нее заболели почки, все время хворает, день и ночь стонет, так что уже и семейная жизнь не мила, и все в таком роде, с примесью наивных сентенций и умозаключений вроде:

— Вот теперь и мы начнем маленько мараковать, что к чему! А ежели кто не пожелает сдаться, рано или поздно ему каюк!

По прибытии на завод Николай получает задачу охранять «проволоку», то есть проволочное заграждение вдоль берега реки. Сторожа оставляют его одного, советуя ему смотреть в оба, особенно следить вот за теми акациями, что в лощинке: оттуда может грозить беда, если фашисты задумают устроить пакость.

Николай снимает с плеча карабин и на всякий случай загоняет в ствол патрон, после чего неторопливо прохаживается где потемней, чтобы его не было видно со стороны. А вдали тянется румынский берег — низкий, сумрачный, его линия сливается с лиловой линией горизонта. По стальной спине Дуная трепетно стелются золотистые дорожки. Река чуть покачивается, и создается впечатление, что перед тобой неподвижная твердь, что она не течет, а дышит. Где-то пронзительно и тревожно ухает птица, ее печальный стон звучит одиноко и монотонно. Николай несколько расслабляется, чувствуя, как жалобы этой птицы западают ему в душу, вселяют в него неизъяснимую грусть. И рождают в нем глубокое удовлетворение — оно полнее, чем счастье, потому что в нем есть доля мудрости. И какие-то виды на будущее — оно представляется сложным, грозит множеством непредвиденных испытаний. Как хорошо, что этот великий перелом совпал с его молодостью, когда он полон сил и мечтаний!

Но вот слышится шорох — кто-то приближается по тропке. Николай отходит в орешник, снимает карабин с предохранителя.

— Стой! Кто идет?

— Николай! — доносится знакомый теплый голос. — Это я, не бойся…

Мать! Она обошла все канцелярии, все начальство. Так ей хотелось отнести ему чего-нибудь поесть.

— Сынок, ты все бегаешь, носишься повсюду, так и заболеть недолго…

Он сердится, упрекает ее, однако мигом приканчивает содержимое узелка — и ломтики хлеба, намазанные маргарином, и кусочек «военной» брынзы, пресной и безвкусной, как гашеная известь, и несколько хрустящих слоенок.

— В другой раз так не делай, — напутствует ее Николай. — Ведь я же на посту, мне запрещено отвлекаться. Представь себе, что ты меня отвлечешь в такой момент, когда классовый враг…

— Да, ты прав, ты прав, — покорно соглашается мать, в ее голосе и любовь и снисхождение.

Она уходит по тропке, темнота скрывает ее.

Николай думает о том, что скоро полночь, матери тащиться теперь домой по пустынным улицам — вот натерпится страху, бедняжка. И опять в душе его — преклонение перед ней, которое он ощутил еще рано утром, — преклонение и вместе с тем угрызения, раскаяние и признательность…

Город спит глубоким сном. Николай вслушивается в этот сон, все еще неспокойный, прерываемый внезапными стонами. Однако сон этот уже овеян другою жизнью, которая завтра, как только наступит рассвет, непременно даст новые всходы.

Его мысли опять прерывает крик ночной птицы, зловещий, похожий на рыдание. Зажав в руке карабин, Николай идет вдоль заграждения, собранный, настороженный. Идет навстречу рассвету.

Перевел с болгарского А. Собкович.

Радован Зогович

ПРУЖИНА

Что за отрог это был — не знаю, так как шли мы по незнакомым местам, без проводника и военной карты, но это был отрог, на котором где-то должна была кончиться Босния и начаться Санджак[31]. У отрога был узкий, но ровный гребень, и вдоль гребня перед нами упорно уходила вперед совсем почти затравевшая дорога, которая ни подымалась сколько-нибудь заметно, ни спускалась под гору. Правый склон в полутьме, которая делает долины глубже, спускался полого, и на нем пахли землей полосы пашни, — наверно, они (прямоугольные и вытянутые книзу!), хоть их и не было видно и о них можно было только догадываться, чуя по запаху. На правой обочине дороги кое-где возникали остатки изгородей, которые, может быть, перед самой темнотой чинили и подправляли чьи-то руки, скрепляя пару кольев ореховыми побегами. Слева, поодаль от дороги, беспрестанно выстраиваясь в убегавший вперед ряд, тянулась густая вереница темных кустов — там, освободившись от тяжести вспугнутых птиц (наверное, птиц?), раскачивались смутно видимые ветки; там, в то самое время, когда мы проходили мимо, разворачивались новые и набирали силу уже развернувшиеся листья. А отрог, выдвигаясь из самого себя, тянулся все дальше и дальше, все глубже в Санджак, в полумрак, полный неизвестности. Передний конец отрога, наверное, острый и крутой, как у военного корабля.

Мы были ударной тридцаткой (так мы все еще назывались, хотя сейчас нас осталось двадцать шесть человек), отобранной из всех батальонов бригады. Мы были хорошо вооружены и получили задание помочь одной более молодой и неопытной части, которой было приказано оставить, наконец, свою территорию и присоединиться к главным силам армии, — помочь ей в переходе через важные коммуникации противника и в первых боевых действиях в новых для нее условиях. Мы больше десяти дней занимались выполнением этого задания в части, где приказания все еще должны были повторяться дважды, и каждый боец был сам себе интендантом и кашеваром, — и уже порядком стосковались по своей бригаде, которая, хоть и двигалась, растянувшись дугой, но удалилась уже на значительное расстояние. Мы скучали по ней и гордились ее «военизацией» и маневренностью; гордились по праву, но, может быть, и с избытком «местного патриотизма». И когда командир отделения (он был комиссаром одного из наших батальонов, и на эту временную должность его назначили потому, что он был и хорошим комиссаром и бывшим офицером) на двенадцатый день сказал, что в сумерки мы тронемся «домой» и если пройдем до ближнего фланга бригады прямиком, дорогой, которой не ходила ни одна из наших частей, то доберемся за две ночи, — это была для нас великая радость, похожая на радость крестьян, которые, засидевшись и заскучавши в гостях, возвращаются, наконец, к своим дворам и обычным работам.

И когда на следующий день мы в сумерки снова пустились в путь (из-за угрозы со стороны вражеской авиации двигались мы только в темноте), эта радость продолжала жить в нас, усиленная теплотой встречи с весной — армия по-настоящему открывает для себя и ощущает весну и ее красоты, только когда наступает или пробивается на соединение с теми, кто ведет наступление. В верхушках елового бора на склоне, по которому мы начали подниматься, на каждой вершине перед нами и над нами тлело по одному закатному солнцу, мягкому и очень светлому, — огонь в ветвях, который не жжет их и пробирается сверху вниз, заполняя промежутки между елями дымом света, его мерцающей пеленой. Хохлатые синицы звенели невидимыми гильзами от патронов, уже превращенными в игрушки, — звенели, ударяя патронным горлышком по горлышку и роняя из них по три-четыре капли дождя. Тропинка под нами и перед нами кое-где становилась ступенчатой — ступеньки образовывались еловыми корнями и были покрыты слоем сухих иголок. На одну из таких ступенек, может быть, за полчаса до нашего появления, стекла последняя струйка из-под растаявшего лесного сугроба. Вода просочилась сквозь хвою и ушла, а на хвое осталась мягкая темно-бурая кайма — пленка перегноя, принесенного иссякающей струей. И я, ставя ногу на эту ступеньку, ощущаю не только радость, с которой мы вышли в путь, но и — внезапно и всем своим существом — уверенность в том, что на этом втором марше с нами случится что-то особенно хорошее. И, уже стоя на ступеньке и занося ногу на следующую, оборачиваюсь к идущему за мной товарищу, изумленный, обрадованный этим предчувствием. И мне кажется, что то же самое ощущают и другие: тот, кто поднимается передо мной мгновением раньше, с той же ступеньки оглянулся на меня; тот, к кому обернулся я, посмотрел на идущего следом за ним. И двое наших раненых, которые ехали на конях, понурые и молчаливые, даже они, почудилось мне, сели попрямее и стали глядеть по сторонам.

После полуночи мы добрались до отрога, которым, по нашим расчетам, заканчивалась Босния и начинался Санджак. А эта ночь и этот гребень точно захотели подшутить над нами. Когда мы приближались к отрогу, сумрак зеленью и чистотой полянок и воздуха, легким ветерком и колыханием ветвей, новизной незнакомых мест помог нам идти быстро и легко — даже наш руководитель, который на марше возглавлял батальон только тогда, когда не было видимости (его неторопливость гарантировала неразрывность колонны!), сейчас шагал вперед так ходко, что мы только диву давались и основательно упарились. Когда темнота сгустилась, ветерок совсем улегся, а воздух, особенно у самой земли, сделался почему-то еще теплее. От всего этого нас разморило, двигаться стало труднее, клонило в сон. Так мы добрались до верха отрога с ровным гребнем и здесь снова немного оживились. Под ногами появилась трава, как раз столько, чтобы ее чувствовали подошвы и чтобы кони наших раненых на ходу могли ее пощипывать. Появились развалившиеся изгороди, которые так неутомимо ставятся людьми, немилосердно разрушаются и никогда не могут быть полностью уничтожены. Потом, хоть и изредка, стали попадаться яровые поля — знак того, что вопреки всему люди пашут и вопреки всему будут сеять. И это нас заставило идти еще быстрее, так что вскоре мы окончательно вымотались. Контуры колонны и пространство, окружающее нас, стали зыбкими.

Колонна, более плотная в головной части, начала передо мной разрываться, таять, чтобы через несколько мгновений восстановиться снова. Кусты, растущие в отдалении справа, поворачивались, переходили через дорогу, перерезая колонну и затемняя ее и все вокруг. Потом, точно широкая темная дверь на петлях, они отходили влево, освобождая дорогу и пространство впереди, открывая вид на колонну. Это долго повторялось и происходило все чаще, становясь все надоедливее и томительнее. Остатки изгородей справа перебегали дорогу, иногда поочередно, а иногда вперемежку с кустами. И это тоже повторялось долго и мучительно. Через некоторое время началась какая-то несуразица с лошадьми раненых, шедшими передо мной. Я смотрю (никак не могу сказать, что не смотрю): кони приросли друг к другу крупами, и один идет головой вперед, а другой назад, при этом они напрягаются, стараясь оторваться друг от друга. И пока все это происходит с конями, раненых на них нет. Смотрю опять: кони отрываются друг от друга, беззвучно и быстро, становятся в ряд идут как положено. И раненые снова сидят на них, сгорбленные и безгласные. Потом я все меньше ощущаю себя, я исчезаю, и все было бы хорошо, если бы не ручной пулемет, оттягивающий мне плечо. Из-за чего я и просыпаюсь, и мне становится ясно, что часть пути я прошел во сне. Но тотчас же мне откуда-то приходят на память подвесные подушки, которые перед войной за маленькую приплату можно было получить в вагонах третьего класса; такая подушка решила бы все проблемы, и нет сокровищ, которых я не отдал бы за нее сейчас! Но подушки нет, нет и крючка, на который она вешается, и это не поезд едет, а ковыляю я сам, и мне холодно.

Да, мне холодно — и чем дальше, тем больше, ибо и ночь вдруг захолодела. Холодно и остальным, ибо никто не оборачивается к идущему сзади соседу, никто ни с кем не перешептывается, и колонна движется и сохраняет строй механически, идя, казалось бы, убыстренным шагом, которым на самом деле продвигаются вперед медленно. Судя по этому, я бы сказал, что приближается рассвет: колонны, прошагавшие всю ночь, всегда движутся так перед рассветом. Конь под одним из раненых окончательно убедился, что рука всадника, держащая уздечку, совсем ослабела, и он то и дело приостанавливается, чтобы щипнуть травы. Раненого при этом встряхивает, и он порой коротко стонет, как в полусне. Остановки коня задерживают колонну и нарушают строй, и боец, идущий вслед за конем, начинает сердиться — это первый голос, который раздается после долгого молчания и однообразного топота ног. Но и он звучит коротко и неясно. А раненый после долгой паузы, а может, и сразу (но голос куда-то исчезал и вернулся) отзывается:

— Ничего не могу с ним поделать. Возьми у меня повод и веди!

— Да? Если ты в ногу ранен, рука-то у тебя здоровая! — отвечает совершенно так же боец, но мне его голос незнаком, не припоминаю, чтобы я когда-нибудь его слышал — наверное, это от ночи, от усталости и предрассветного озноба.

Сзади, обгоняя идущих гуськом бойцов, появляется наша санитарка (то боец, то санитарка) Зора. Она быстро проходит мимо меня, и я, несмотря на сонливость и холод, ощущаю частицу того удовольствия, которое испытываю каждый раз, когда мимоходом встречаю ее или вижу, как она шагает в колонне где-нибудь впереди. Она молча берет под уздцы коня, на котором сидит раненый, и так же молча занимает место в колонне. Почти стряхнув с себя сонливость, я на каждом повороте различаю ее силуэт, вижу даже то, чего сейчас невозможно и не следует видеть: она статная, а талию можно продеть в кольцо (только его нельзя было бы сдвинуть ни вверх, ни вниз!), ремень винтовки врезался ей в плечо и заметно оттянул его, а винтовка наискось прилегает к спине и подчеркивает ее прогиб и тонкость талии. И во мне вдруг снова воскресает предчувствие, с которым я начал этот переход; да, оно здесь, и все время, в том или ином виде, живет во мне.

Впереди, в темноте, которая, как это обычно бывает перед рассветом, стала еще гуще, замаячило какое-то большое строение — его многочисленные пристройки и надстройки удерживали вкупе лишь крыша и мрак. Голова колонны остановилась прямо перед этим строением, и мы подходим и становимся тут же. Вокруг здания (это ясно чувствуется) нет никакой ограды. Наш комиссар зажег электрический фонарик. Темное здание исчезло, а появился край низкой тесовой крыши, не опирающейся ни на что; затем возникло окно, в котором дыра от выбитого стекла была заткнута скомканным кожухом; наконец, рядом с окном вывеска с буквами «уа», оставшимися от прежнего «Хан»[32] после того, как два винтовочных попадания уничтожили нижнюю правую черточку буквы «х» и все «н».

— Да, это тот самый хан, я знал, что на рассвете мы выйдем к нему, — сказал комиссар, погасив фонарь, а с ним и надпись, и добавил из темноты: — Здесь мы немного передохнем. Разведайте, кто есть в доме, и снимите раненых с коней.

Разведка, грохотанье в дверь, местонахождение которой я не мог точно определить (я остался при раненых), перекличка и уговоры продолжались довольно долго. И вот перед темным домом, точно клок сена, который только что схвачен огнем и который разжигают маханием в воздухе, появился какой-то фонарь — он держался в воздухе и двигался сам собой. Раздалась команда снять раненых. Зора перекинула ремень винтовки через шею и шагнула к раненому, коня которого вела под уздцы, — все это я скорее чувствовал, чем видел. Она немного повозилась и сказала:

— Помоги-ка, Секулич!

Я помог ей, и мне нисколько не было трудно — впрочем, в конце перехода или когда на марше случалось что-нибудь новое и неожиданное, у меня всегда появлялось «второе дыхание». Я отдал свой ручной пулемет товарищу, чтоб он отнес его в дом, а мы с Зорой быстренько переплели руки, и, когда раненый сел на них, я неожиданно для себя самого сжал Зорино запястье. Она никак не отозвалась на это. Но мой большой палец лежал у нее на пульсе, и, кажется, я слышал, как этот пульс отбивает что-то неясное, но очень тревожное — какое-то мое воспоминание.

Мы вошли в большое, от долгого безлюдья выстуженное помещение, едва освещенное только в центре, где находился очаг, на котором давно не разводили огня, и где, держа в руке закопченный фонарь, стоял небольшого роста угловатый парень с босыми ногами, на которые падал мутный, протканный темными волокнами свет фонаря. Ноги эти почему-то привлекали внимание прежде, чем можно было отдать себе отчет, чем именно. И как только мы внесли раненых и посадили их на треногие табуретки, а следом вошли все остальные и начали оглядываться по сторонам, не зная, что делать дальше в этом помещении, — парень с фонарем направился к двери, ведущей внутрь дома, вышел и закрыл и дверь и свет. Оставшись в темноте в совсем незнакомом доме, мы встревоженно загомозились, словно темнота вдруг стала превращаться в опасность.

— Эй ты, куда унес фонарь? — крикнула Зора, которая в подобных обстоятельствах сразу берет на себя заботу об огне, освещении и пище. Но никто ей не отозвался. Тогда свет карманного фонаря смешал и разогнал наши тени и отыскал дверь в соседнюю комнату. Наш комиссар застучал в нее и сказал, не повышая голоса, точно тот, к кому он обращался, стоит за дверью, прислонившись к ней спиной:

— Давай сюда фонарь!

И парень в самом деле тотчас появился, будто стоял за дверью. Он неторопливо вышел на середину комнаты.

— Фонарь, — сказал он, — не мой, а хозяйский.

И поставил его на пол, точно желая сказать: вот, получайте, мне он нужен как собаке пятая нога! И не торопясь ушел опять в свою дверь. Но нам от хмурого, дымного света фонаря, который ни освещал, ни грел, намного лучше не стало — от заброшенного очага исходил сумрачный холод! И тогда к двери подошел пулеметчик — рослый, долговязый «пуце» — черногорец из Катунской нахии, которого в бригаде окрестили Органистом, потому что он даже в самых тяжелых боях отстукивал на своем итальянском пулемете короткие музыкальные фразы. Он любил шутить и поддразнивать — чаще всего жестом (меня, когда бы мы ни повстречались, он приветствовал, подняв ус и подвигав кожей лба, а вместе с ней и шапкой, которая была лишь ненамного чернее его лица), но самоуправства и разгильдяйства не понимал и не терпел.

— Эй, сербиянин, где ты там? — крикнул он и отворил дверь. Помолчал столько времени, сколько требуется для того, чтобы человек встал и подошел. Но никто не появился. Пулеметчик уперся рукой в распахнутую дверь, точно пробуя, может ли она еще открыться, и снова крикнул — на сей раз голос его отдался эхом в невидимом коридоре:

— А ну выйди, да поскорее! У нас тут раненые, и нам холодно!

Парень появился в дверях и стал вполоборота, сердито глядя на нас.

— Куда это ты все пропадаешь, брат? — спросил его пулеметчик. — Как все равно ныряешь: то ты тут, то тебя нету…

— А чего вам надо-то? — окрысился парень. И это получилось как у слуги, который хоть и идет выполнять приказание, но обязательно возражает хозяину.

— Полегче, брат! — сказал пулеметчик, подняв брови и приспустив на лбу шапку. — Мы ведь не немцы, не четники…

— А откуда я знаю, кто вы такие? На лбу-то не написано.

— Вот как раз на лбу и написано! Погляди-ка получше!

Парень поглядел, точно раньше не удосужился этого сделать. Но все-таки оказал:

— А чего мне глядеть? На лоб-то что угодно можно нацепить, особенно ночью…

Что ж, и правда можно, подумал я. В некоторых местах четники нацепляют на шапки пятиконечные звезды, когда идут грабить. Но наш комиссар прерывает мою мысль: он велит парню принести немного дров и углей.

— Дрова хозяйские, а я тут больше не служу.

— Зануда ты, хоть служишь, хоть не служишь! — наконец вышел из себя комиссар, сдержанный и неторопливый в таких случаях, как и на марше.

Разозлились в конце концов и остальные. Кто-то даже заговорил насчет платы за дрова.

Наша бригада, вообще говоря, любила расплачиваться наличными, но упоминание о плате за дрова в этих местах, в этих условиях, в лесу, и из уст крестьянина, носящего винтовку, было выражением его оскорбленности и протеста! А Новак, в мирное время деревообделочник, который уже уселся на пол, вытянув свои больные, обмороженные ноги и опираясь на поставленную между ними винтовку, сказал: какие деньги? Мы должны согреться и отдохнуть, а не то он, чье ремесло — делать скамейки и табуретки, сейчас самолично возьмется их ломать. Он сказал это деловито и по-свойски, как человек, который знает свое дело и которому все скамейки и табуретки приходятся не то родней, не то собственностью.

В тот же миг в дверях появился высокий, легкий для своих лет, предупредительный человек с хорошо смазанными суставами и позвонками, одетый в шаровары неопределенного цвета и национальности. Он закланялся и заулыбался во все стороны, два его золотых зуба были заметны даже при свете его фонаря.

— Вот он какой! Вот и работай с ним и мучайся! — пожаловался он нам, точно мы пришли специально для того, чтобы вникнуть в его передряги и учинить суд над строптивым парнем. — А дрова мы найдем, чего-чего, а дрова-то еще есть. Сходи, — обратился он к парню, — сходи. Ты знаешь, где они, принеси!

— Чего это ты распоряжаешься? Сам неси!

Так ответил угловатый парень, но видно было, что он колеблется: сходить или не сходить? Тут поднялся Новак, отряхнул штаны — притом спереди, а не с той стороны, на которой сидел, и сказал: нет надобности, чтобы этот упрямец ходил за дровами, он и сам принесет, пусть только хозяин покажет, где они. И сразу же пошел к выходу, а парень за ним. Вскоре они притащили по охапке каких-то старых кольев и дранки. Новак опустился на колени перед очагом, вытащил нож и принялся стругать обрезок доски, готовя лучину и стружки. Когда их накопилось достаточно, он сложил на очаге — причем ему помогала Зора — растопку и дрова, а парень принес откуда-то горячих углей и молча протянул столяру. Но тот их не принял — разжег огонь большой затейливой зажигалкой в виде пушечного снаряда. Парень вдруг воззрился на снаряд, пригнулся, зажег стружки с другой стороны, подул в огонь и снова исчез в коридоре, дверь которого на сей раз оставил открытой. Между тем хозяин все это время проявлял чрезвычайную активность: крутился, надзирал, давал указания, жаловался, на все лады стараясь выведать, кто мы такие и кто у нас главный. А Новак, еще орудуя над очагом, повернул голову и искоса оглядел его от кончиков шаровар до верха шапки, которая по форме походила на феску, а по цвету — на меховую папаху.

Огонь, потрескивая недружными залпами, ярко разгорелся, осветил помещение и сразу сделал его более теплым, знакомым и уютным. Из дранки выскакивали пылающие смолистые сучки, зажигая многочисленные отблески на оружии. Зора занялась ранеными и начала поправлять их повязки, а мы, остальные, расселись вокруг огня, по обе стороны от нее, и те, что оказались с нею рядом, чем-нибудь ей помогали — когда она занималась своими санитарными обязанностями, окружающие всякий раз превращались в помощников. Глядя, как она работает, я почувствовал, что на нее смотрит еще кто-то. Я обернулся. Оказалось, что ее восхищенно созерцает ершистый парень. Наши курильщики общими усилиями наскребли горстку табаку и начали крутить цигарки, угостив хозяина. Он стал было отнекиваться (и у него, мол, где-то есть коробка с самосадом; собственно, это ему следовало бы угостить их) и сказал парню, чтобы тот пошел и поискал его коробку.

— Ступай сам поищи! — ответил тот и снова ушел.

А хозяин, внимательно глядя на цигарку, которую скручивал, снова начал жаловаться на слугу.

— Вот он какой, цацкайся тут с ним!

— А чего ты цацкаешься? — спросил я.

Но наш разговор прервало пение. Отдохнув и согревшись, Органист и бойцы вокруг него, точно это не они всего четверть часа назад сидели в хмуром молчании, затянули удалую красноармейскую песню об атаке, ранении, последних патронах, которые надо передать товарищу. Так у нас часто бывало. Но песня что-то застряла на стадии начального, тихого, пробного гудения, сама не зная, превратится ли она в настоящую песню или перейдет в дремоту. И пулеметчик спросил комиссара, останемся мы здесь на короткий привал или будет время поспать. Комиссар ответил, что останемся самое большее на час и на рассвете тронемся снова. Тогда пулеметчик тряхнул головой:

— Ну, значит, попоем и пошутим! — Он вскинул брови, подвигал шапкой и гаркнул: — Эй, комроты, даешь пулеметы!

Но тут же как будто забыл о песне, подмигнул, глядя куда-то поверх голов, и сказал:

— Гляди, гляди: Зора ведет предварительные переговоры с нашим Златоустом!

А Зора действительно разговаривала с хозяином. Пулеметчик снова затянул песню, бойцы подхватили, и в короткой паузе между двумя фразами слышно было, как санитарка говорит: «Хотя бы для этих двух раненых…» Потом видно было, как хозяин отвечает ей — пространно, с сокрушением разводя руками. Песня в это время снова замолкла. Хозяин оглянулся: он предпочитал иметь дело с одной Зорой, чтобы другие не слушали. Он попытался продолжать как можно тише, но теперь и это стало слышно — наверно, потому, что всем хотелось послушать. И хозяин, видя, что делать нечего, заговорил в полный голос, чтобы мы все слышали. Он брал нас в свидетели перед Зорой.

— Да откуда взять-то! Мы же ничего не доим. Вся работа стоит. То четники проходили на Неретву[33] и с Неретвы, то итальянцы из Чайниче в Плевлю…

Но Зора знала, как надо действовать на войне в деревнях и на постоялых дворах: тебе пять раз повторят «нет», а ты проси в шестой, точно только начинаешь и тебе еще ничего не сказали. «Чего-нибудь горячего. Хотя бы какого-нибудь кофе. Мы заплатим». Но и хозяин стоит на своем. Он бы с дорогой душой, да откуда взять-то? Откуда?

— Погляди, погляди получше: итальянские солдаты торгуют сахаром, даже когда бегут, — почти наставительно говорит ему наш комиссар. — А мы тебе серебром заплатим. Мы как раз на днях у пленных гестаповцев нашли югославские серебряные полтинники.

— Да уж хоть золото, хоть серебро — что делать, коли нету!

Так говорит хозяин, и очень ему жаль, что он ничего не может сделать для нас. Он даже сдвигает на затылок шапку неопределенной национальности и вытирает лоб рукой; может, и вспотел. Наконец его осеняет, что, вероятно, нашлась бы горсточка сахару у его матери: у старух всегда в сундучках что-нибудь припрятано. А поджаренный и смолотый ячмень у него есть, это не вопрос. И он поворачивается к упрямцу, который уже опять тут.

— Сходи, — просит он, — разбуди старую и уломай ее как-нибудь, чтобы дала тебе, если у нее случаем есть, немножко сахару для товарищей…

— Ну нет. Иди сам!

Парень явно над ним насмехается. Хозяин сердито вскидывает голову и исчезает в коридоре. А слуга подходит к очагу и подкладывает дров. И я тогда отчетливо вижу, что ступни у него почти квадратные, огрубевшие от вечного хождения босиком, а на левой ноге — два мизинца. Пулеметчик тоже это заметил и внимательно разглядывает их. А потом говорит:

— Будь у тебя этот шестой палец на руке, был бы ты хорошим трактирщиком.

— А если у тебя на руке?..

Однако и их разговор прерывают: кто-то из бойцов вспомнил об «анкете» насчет послевоенных желаний и просьб. На каком-то из предыдущих привалов или стоянок очередь как раз дошла до Органиста, и теперь его зовут отвечать. И пулеметчик заявляет: он попросит, чтобы ему за его военные заслуги был выдан «мессершмитт», и он из него нужник сделает.

— Запиши, дядя Васо, — говорит, перефразируя Нушича[34], тот, кто «проводит анкету», несостоявшийся актер. — Органисту выдать из трофейных самолетов один «мессер» для интимного употребления.

Пускаясь в примечания и добавления к этой шутке, бойцы забывают, что рядом с ними — девушка. Я отворачиваюсь от очага (на войне я приобрел привычку втыкать окурок в пепел и смотреть, как снизу пробивается струйка дыма, что мне сейчас и удалось наблюдать) и ищу взглядом Зору. А она стоит и расчесывает свои неукротимые волосы, на которых едва удерживается пилотка, — расчесывает, уставившись в полутемную глубину комнаты, в несуществующее зеркало. Зора, которая любит и пошуметь, и пошутить, сейчас не смеется и не сердится: отвернулась от нас и выключилась, не хочет слушать и не слышит. И мне вдруг становится жаль ее, я вижу, что ее короткие немецкие сапоги раскисли от росы и покривились, и лицо, по крайней мере та сторона его, что обращена к огню, испещрено мелкими темными точками, которые, как мне кажется, появляются у нее каждый раз после бессонной ночи и сильной усталости. И я ругаю себя: нечего сказать, нашел время ей запястье пожимать! И решаю никогда больше этого не делать, хотя бы пока не кончится война. А где-то в глубине души чувствую, что, как только представится случай, обязательно сделаю, и меня не остановит даже опасность быть в качестве «любовника» изгнанным в другую бригаду.

Тем временем норовистый малый, поворошив дрова на очаге, присаживается рядом на корточки и, опершись на мое колено, выводит меня из задумчивости вопросом:

— А все-таки, что вы за войско?

— Партизаны, — отвечаю я и придвигаюсь к его уху, чтобы ему было слышно и чтобы не прерывать разговора остальных, в чем он явственно был заинтересован.

— Знаю, что партизаны, но какие?

— Мы из пролетарской бригады, — говорю я, и в горле у меня, как всегда в подобных обстоятельствах, что-то сжимается из-за моей проклятой возбудимости и из-за того самого, что мне вечно мешает, когда надо кого-нибудь с чем-нибудь поздравить.

Парень обгорелым сучком вычерчивает на пепле ружейный приклад. А потом спрашивает, что такое «пролетарская» — то же, что и «пролетающая»? Не совсем то же, объясняю я, а он слушает и перечеркивает свой чертеж на пепле.

Тут входит хозяин, неся в руках резной медный поднос с чашками, деревянными (коробочками, огромной джезвой и тонкогорлым кувшином, — гибкий, словно подмазанный во всех суставах, но с победным видом: он не ошибся в своих предположениях, выпросил, что надо, и вот подает!

— А он, — еще в дверях переходит хозяин в наступление, — видали сами, какой он! Для раненых товарищей, для усталых бойцов сделать не хочет. С самого Дмитрова дня уперся и ни работать не желает, ни уходить.

— Как это — ни работать, ни уходить? — спрашивает Новак. По его понятиям, стул может стоять прямо или не стоять, а балансировать на одной ножке, наискось, не может. — Как это?

— А так: требует, чтоб я его кормил, а работать не хочет. И какой-нибудь постоянной власти, чтобы рассудить это, — нету.

— Уж как ты меня кормишь — лучше не говорить! А что ты не скажешь, почему я не хочу ни работать, ни уходить? Почему не скажешь, как на Дмитров день не хотел мне заплатить, как договорились?

Парень произносит это, не подымая головы. И, сказав, что хотел сказать, встает — и вот чудо! — берет поднос из рук хозяина. И, что еще чуднее, хозяин отдает ему поднос, и оба присаживаются на корточки у очага и приступают к варке кофе — парень по-настоящему, а хозяин больше для виду.

Однако слова трактирщика об отсутствии постоянной власти нас задели, в особенности Новака. Как же так — неужели этот хозяйчик в самом деле не знает о народно-освободительных комитетах, легальных и нелегальных? А если в этих местах в самом деле нет никаких комитетов, почему это он не воспринимает нас как «власть вооруженных трудящихся»?

— Хм! Нет постоянной власти! — говорит Новак, принципиальный во всех обстоятельствах и в данном случае — особенно. — Нет постоянной власти! — повторяет он.

А тут еще факт урезания в харчах, попытка недодать договоренное жалованье! И мы окончательно ощетиниваемся. Отношение парня к нам, наше раздражение против него мы оставляем до лучших времен, ибо тут наемного рабочего хотят дважды ограбить, а на что же тогда мы, бойцы пролетарской бригады?

— Как это, как это он хочет вычесть у тебя из жалованья? — спросил Новак, отводя взгляд в сторону, дабы не видеть, как хозяин (собственноручно) разливает кофе по чашкам, спросил как раз в тот момент, когда стало ясно, что кофе хватит на всех. Может быть, побоялся, как бы обнаружившаяся несправедливость не «потонула» в кофе с сахаром.

Парень отвечает:

— Пускай он сам скажет. Пусть скажет!

В вопросе Новака хозяин — это было видно — ощутил некую опасность, некое изменение настроения в пользу слуги. Ответ парня прозвучал для него вызовом и раззадорил его.

— И скажу, не думай! — отрезал он и поднялся от очага, предоставив слуге разливать чашки с кофе и наблюдать за второй джезвой, которая вот-вот должна была вскипеть. — Товарищ спрашивает, как? А вот как.

И он начал рассказывать, помахивая рукой, но мягко, округлым жестом — точно мелет кофе, мелет и мелет…

— Пришел он ко мне за два года до войны, голый, босый, лохматый и в лишаях. Я сжалился и взял его, чтобы он за коровами смотрел да в трактире помогал. И он сначала хороший был: неопытный, конечно, но поворотистый, смышленый, забавник — каждого развеселит, расскажет чего-нибудь. Часто, бывало, рассержусь на него, но он и дело сделает, и разговорит. Полюбил я его. Как началась война и все прахом пошло, я понял, куда дело клонится и каких теперь можно ждать заработков, но все-таки решил: ладно уж, коли нет у него ни отца, ни матери, лучше нам вместе держаться. Но он мало-помалу начал показывать свой норов. Выгонит коров на пастбище, привяжет их в лесу, у соседей им травы накосит или молодой кукурузы надергает, и поминай как звали! Я дознаюсь, кричу: ты что, на меня беду накликать хочешь, мало мне горя?! А он: не кричи! Ссоры у нас то и дело, и, слышу, он меня перед людьми на смех подымает. А позапрошлой зимой увидел у какого-то нищего гусли и сам сделал три штуки и развешал тут по стенам. А как появилась и стала охранять порядок при итальянских оккупантах «народная милиция», та, что после разбежалась или в четники пошла, — так от этих гуслей житья не стало: как засядут, как заведутся, жгут мои дрова, пьют в долг, пиликают на гуслях по трое враз. Что, не было этого, не пиликали?

— Было. Пиликали.

— Пиликали, пиликали, и чего только не напиликали на этих твоих гуслях!

Так прошла эта зима, вся под гусли. По весне хозяин раз просыпается среди ночи и слышит — музыка какая-то. На следующую ночь — опять музыка, и звук доносится вроде бы из каморки, которая в пристройке. Он встает, идет на звук — и глядь, в каморке горит лампа (в этакое-то время и при этакой-то цене на керосин!), а парень, одетый и обутый, разлегся на постели и играет на свирели. «А, играешь, и лампа тебе потребовалась, чтобы ошибок не делать?» — спрашивает хозяин, задыхаясь от негодования. «Учусь играть, и лампа мне и правда нужна», — отвечает тот, не двигаясь с места. Хозяин чуть было не шарахнул его лампой по голове, но вместо этого только вырвал у него свирель из рук. Вырвал, поглядел, — и что-то ему чудно показалось. «Откуда у тебя свирель?» — «Сам сделал». — «Как? Из чего?» А он с насмешкой: «Из меди!»

Отобрал у него хозяин свирель и несколько раз ночью просыпался, все думал — из чего она? Утром осмотрел ее хорошенько и догадался: из кровати, из трубки от кровати. У трактирщика была особая комната для постояльцев получше, а в этой комнате — пружинная кровать, украшенная медными трубками и шариками. На этой кровати однажды ночевал, когда еще был владыкой, сам патриарх Гавриил, которого теперь немцы таскают по тюрьмам и тиранят. И вот с этой-то кровати парень упер трубку для свирели. Какую кровать загубил!

«Нет, брат, шалишь! — подумал хозяин. — Ты у меня трубку, а я у тебя из жалованья вычту, потому как и мне ничего с неба не падает, а убыток должен возмещаться — это любой закон подтвердит». Но этот негодяй и вредитель отрекается: не от кровати и не от кровати! И трактирщик хранит свирель как доказательство — сейчас он ее принесет, и ее и кое-что другое, и тогда уже ему не отвертеться.

Хозяин в самом деле выбежал из комнаты, а парень поглядел ему вслед и рассмеялся, не показывая зубов, — с издевкой над хозяином и загадочно — по поводу того, что должно быть хозяином принесено. А тот принес в одной руке свирель, а в другой узенькую лучковую пилу — лобзик.

Свирель первым делом взял в свои руки пулеметчик. Он осмотрел ее, попробовал звук, взвесил ее на ладони и снова попробовал звук. Партизаны, сгрудившись вокруг него, тоже принялись ее разглядывать и оценивать. А сам мастер в это время полоскал чашки и делал вид, что он ни при чем, но из-под этой маски проглядывало любопытство и нетерпение услышать, что люди скажут о его умении, и казалось — если его похвалят, он не замедлит признаться, из чего сделал свирель.

— Все как полагается, — заключил Органист.

— Как полагается, но из кровати, — дополнил хозяин. Надо сказать, что при всем своем негодовании он не мог не восхищаться мастерством парня и даже в какой-то мере гордился им.

— А это, знаете, что это такое? — спросил он, показывая пилу.

Как выяснилось, то была не только пила, но и часы, стенные, из спальни для гостей. Парень, оказывается, повстречался с каким-то четником из Пизы, у которого во время зимнего похода оккупантов на партизан сгорел приклад винтовки. Он купил или выменял на что-то у этого четника бесприкладную винтовку и решил сам сделать к ней все деревянные части — миниатюрный итальянский карабин давно ему нравился, и он пытался его достать. Он раздобыл кусок сухого, как порох, орехового дерева, напильник, долото. Не хватало только лобзика.

Между тем у хозяина имелись старинные стенные часы. Они почему-то остановились; глухо стало на постоялом дворе, счет времени, ход которого и без того был нарушен, совсем потерялся. И хозяин попросил парня, раз уж тот взялся мастерить, глянуть, что такое с часами и можно ли их починить. Парень согласился. Разбирал часы, собирал, утаскивал в свою каморку и в конце концов заявил, что починить их невозможно. Пришли итальянцы, хозяин отыскал среди них часовщика, и тот как открыл механизм — не хватает пружины! А спустя какое-то время хозяин на чердаке конюшни застиг слугу в пылу работы — выпиливает себе по чертежу приклад, а пила совсем новенькая и узенькая, чудная какая-то. Он взял, поглядел, а пила-то из пружины!

— Вот она! — восклицает хозяин. — Часы на нее пошли. Часы и напильник!

И пила пошла из рук в руки. Органист хотел было попробовать ее на звук, но она была слишком сильно натянута, звука не дала. После него ее рассматривали остальные, давая понять при этом, что она еще не попала в настоящие руки и еще попадет в них — в руки Новака. У Новака, который ждал ее и принял, не придавая особого значения, пила задержалась дольше, чем у всех остальных, вместе взятых. Он сначала оглядел ее в целом, а потом вынул из кармана своего зеленого итальянского мундира (снятого в долине Рамы с берсальерского майора, которого Новак переодел в свои лохмотья) очки, столь редкую и странную в партизанском войске вещь, и водрузил их на свой курносый нос — нос от этого сразу сморщился и задрался кверху, так что стал еще короче. Надев очки, строгий и подтянутый солдат Новак стал тем, чем и оставался под своей униформой: седоватым, морщинистым мастером, несколько чудаковатым и напускающим на себя важность; он смотрел то сквозь очки, то поверх них, — неуверенно в той мере, в какой это свойственно всем близоруким или по-настоящему скромным людям. Мастер оценил форму ручек, испробовал их подвижность, ощупал зубцы, сравнил их друге другом, измерил ширину стального полотна — ему недоставало только штангенциркуля, полагающегося механикам. Занимаясь неторопливыми обмерами, он отыскал парня взглядом, выражавшим признание, и спросил, он ли это сделал. Затем устремил на трактирщика серьезный взгляд поверх очков и многозначительно сказал:

— Способный парень. Очень способный. Мы таким после войны будем давать государственную стипендию: учись, друг, развивайся!.. А где винтовка, к которой он приклад делал?

— Винтовку у него отобрали. Один четник на нее позарился, натравил итальянцев.

— Способный парень. Самоучка, а мастер. Золотые руки, — повторил Новак, и все затихли, слушая его слова, даже Зора, повернувшаяся к нам спиной, чтобы поправить свою зеленую итальянскую гимнастерку, застыла неподвижно, прислушиваясь к суждению мастера. А парень, как будто не веря, искоса поглядывал на бойцов и на Новака, поднимая брови, точно они, — особенно та, что над глазом, который был обращен к нам, — мешают ему нормально видеть.

— Да, способный мастер, разрази его гром! — согласился хозяин. — И это меня как-то к нему привязывает. Но на свирель пошла спинка кровати, на пилу — часы и напильник, и я все это подсчитал и вычел у него из жалованья… Немного! Что такое постоялый двор без часов, а кровать без трубки с шариком. И вычел-то я с него по довоенным ценам, а жалованье платил по теперешним. Ведь платил?

— Платил, это да!

— Платил и вычел только одну треть. А он уперся: или все ему подавай, или он больше не работает. Не работает, а из дому не уходит. Видит, что я человек мягкий, привык к нему (пять с половиной лет не шутка, да и детей у меня своих нет), вот он и пользуется. И идут у нас ссора за ссорой, только что не деремся. Ни у меня твердости не хватает его прогнать, ни власти нету, чтобы нас рассудить…

Тут добродушный старый столяр снял очки и снова стал «товарищем Новаком». Он выпрямился, кашлянул, но ничего не сказал и не предпринял, ибо в этот момент парень исчез в коридоре, а наш комиссар, застегивая на себе длинный ремень, сказал: «Пора готовиться к выступлению. Светает». И я только тут почувствовал, как я смертельно устал и как мне хочется спать. Я сонно поднял глаза на окна, хмуро, с зябким ощущением поглядел на них — они незаметно подступили к нам сзади, засветились серым светом, комната стала сумрачнее, огонь побледнел и утратил часть своего тепла. И от всего этого я тотчас почувствовал себя еще более бесприютным и заспанным.

— Новак, расплатись за все! — сказал комиссар (Новак у нас казначей), и с этого момента все стало делаться с каким-то странным ускорением или с еще более странным и почему-то приятным замедлением. Новак быстро забинтовал свои обмороженные ступни, которые временами гноятся, быстро обул и зашнуровал ботинки. А с уплатой, похоже, тянет, даже заметно тянет. Может быть, он думает, что прежде всего надо бы разрешить конфликт между хозяином и парнем, ибо власть все-таки существует, и он эту власть устанавливал и инструктировал даже на территориях, с которых нам приходилось вскоре уходить и на которых его оставляли для подпольной работы. Да и Органисту, похоже, хочется сделать что-то в этом роде. Вдруг (или мне только кажется, что вдруг?) Новак принимается быстро отсчитывать серебряные полтинники хозяину на ладонь, а хозяин ухмыляется и притворно отказывается, — в убыстренном темпе. Бойцы подпоясываются. Зора одевает раненых — и все это то замедляется, теряет четкость, то ускоряется, идет рывками, рвется на части. Из коридора выныривает упрямый парень — вид его изменился, и несколько мгновений он кажется мне почти незнакомым. Потом я узнаю его совершенно; ни на кого не глядя, он садится у очага и кладет на пол перед собой кучу обувки — это разворачивается очень медленно. В самом деле, надо решить его спор с хозяином или не надо? Как же, решишь его при этой спешке, перебивках и при том, что временами все куда-то исчезает!

— Дай мне, сколько сказал, — говорит парень хозяину и разминает в руках заскорузлые шерстяные носки и онучи. — И свирель дай. Я иду с ними, с войском…

Хозяин ошеломленно смотрит на обувь, на парня, рот его приоткрылся. Зора всего этого не видит и не слышит (или, может быть, я пропустил момент, свидетельствовавший об обратном?). Она занята своим делом: кончила возиться с раненым, стоит к нам спиной и снова поправляет гимнастерку, затягивает на талии ремень, неторопливо, но сильно — язычок щелкает о пряжку.

— Что-то ты чересчур прихорашиваешься, — говорит ей комиссар. Говорит довольно рассеянно, как бы мимоходом; на самом деле он думает о чем-то другом. Он расхаживает между бойцами, всматривается в трактирщика тем обращенным внутрь взглядом, который означает узнавание и припоминание, а из пустой сумки, висящей у него на боку, выглядывает длинная деревянная ручка немецкой гранаты. Он один в батальоне их ценит и охотно применяет; наверно, потому, что бросать их — дело простое и не требующее торопливости.

— А я, товарищ комиссар, и в мирное время любила хорошо одеваться, — отвечает Зора, но, по-моему не комиссару, а куда-то в пространство; в какое-то мгновение мне показалось — правда, я в этом не очень уверен, — что она усмехнулась в мою сторону и даже что эта усмешка — воспоминание о том, как я пожал ей запястье. И тут я вспомнил то, позавчерашнее, предчувствие и спросил себя: может быть, это и есть то самое, что должно было случиться? Но ответ теряется где-то, а комиссар говорит:

— Через две минуты выходим!

— Постойте, и я с вами! — заторопился парень, и я с ощущением, что все это продолжается давно, смотрю, как он путается в длинных и заскорузлых ремешках онучей. Комиссар останавливается возле него и заявляет:

— Правильно. Спор решен, и моего, заключительного слова не требуется.

— Этого — да, но я даю тебе другое, — подхватывает «несостоявшийся актер» и принимает позу репортера, записывающего историческое заявление важного лица. — Вместо того заключительного слова, по праву комиссара на заключительную речь, ответьте, пожалуйста: что бы вы больше всего хотели получить после войны?

— Киоск! — отвечает комиссар. — Я уж на всю жизнь находился и попрошу себе инвалидный киоск — один такой был на Теразиях[35]. Поставлю в нем солдатскую койку, заплачу за то, чтобы мне приносили из столовой еду в судках, и буду себе лежать и лежа торговать табаком, есть и курить…

— Запиши, дядя Васо: комиссару — киоск с койкой!

Я застегнул гимнастерку, затянул пояс — и то и другое — сидя и так, точно делаю это на ком-то другом, неловко и деревянно. Поставил ручной пулемет между коленей и опираюсь на него, готовый встать, но все еще сонный; оттого, что я оперся на пулемет, спать вроде бы хочется еще больше. Народ зашевелился, трактирщик снует между бойцами, заглядывая им в глаза, точно спрашивает каждого в отдельности, видим ли мы, что надумал парень, и каждого хочет расположить и привлечь на свою сторону. Органист, как всегда после таких кратких привалов и такой усталости, с трудом тащит свой пулемет — сгорбился, волочит длинные ноги; впрочем, может, опять представляется. Трактирщик спрашивает его серьезно, почти с состраданием:

— Сдюжишь ли так-то?

А он отвечает с той же серьезностью:

— Перхоть у меня. Одолела, проклятая…

Кое-кто уже выходит на улицу; пошел, чтобы не отстать, и парень — он уже в дверях. Хозяин топчется перед ним — и хотел бы загородить ему дорогу, и не решается. Не знает даже, куда руки девать, и спрашивает:

— Значит, правда уходишь? Уходишь?

— Ухожу. А ты дай мне, что сказал. Хотя бы то, что от войска получил…

И парень, пригнувшись в дверях, не оглядываясь на то, что оставляет, выходит из трактира. Следом за ним выходит и хозяин. Со двора слышится голос комиссара: «Приведите коней для раненых!» Затем через распахнутую дверь откуда-то из-за гор доносится волнами, то усиливаясь, то затихая, артиллерийская стрельба — стреляют где-то очень далеко, и кажется, будто где-то за множеством отрогов прокладывают туннель, и мины, давясь собственным грохотом и дымом, взрываются в туннеле. И снова слышится голос комиссара: «Дайте мою винтовку новому бойцу! Она там, на коне, который пулемет везет!»

И я, поднимаясь с пола, снова вспоминаю вчерашнее предчувствие. И, довольный, думаю: вот сейчас Зора, как вчера, позовет помочь ей… И в самом деле, в тот же миг (или мне показалось, что в тот же миг) позади меня раздается голос Зоры: «Секулич, помоги-ка!» Я срываюсь с места, взволнованный, счастливый, как после прекрасного сна, сердце мое бьется у ствола ручного пулемета, прижатого к груди. Через несколько секунд мне уже не верится, что Зора опять именно меня позвала помочь, — я дремлю, засыпаю, мне послышалось… Но Зора голосом, который разгоняет последнюю дремоту и который не оставляет ни малейших сомнений, снова кричит:

— Секулич, помоги-ка! Что это с тобой, Секулич?!

Перевела с сербскохорватского Е. Рябова.

Кямиль Буджели

КОРОЛЕВСКИЙ КОНЬ И НОВЫЕ ВСАДНИКИ

Среди трофеев, захваченных у Черного моста, оказались, кроме оружия и обмундирования, два батарейных радиоприемника, принимавших только Берлин. Но Вандель Дима, партизан из 2-го взвода, электротехник по профессии, помудрил над ними и «развязал язык радио». Теперь можно было брать все больше радиостанций. Московское радио тогда еще не вело передач на албанском языке, но по прибытии в Албанию советской военной миссии Москва иногда транслировала специальные передачи, в которых принимали участие албанские революционеры и патриоты, эмигрировавшие во времена Зогу и фашизма. В передачи включались новости, репортажи военных корреспондентов из Албании, патриотические албанские песни и народная музыка.

Целыми ночами просиживал около приемника Вандель Дима и однажды поймал Москву. Полилась народная албанская мелодия. После этого диктор сообщил, что очередная передача на албанском языке состоится в следующее воскресенье в семь часов вечера на той же волне. Об этом стало молниеносно известно всем.

В воскресенье после обеда во дворе школы собрались слушать Москву партизаны и крестьяне из соседних деревень. Большинство из них никогда не видели в глаза ни радиоприемника, ни даже патефона. Школьный зал был переполнен. Оставшиеся на улице толкались в дверях, влезали на окна, на деревья.

А 2-я рота батальона в это время вела бой на Вотском перевале с балыстами, рвавшимися к Верхней Рэзе…

Вандель Дима, обливаясь потом, уже около получаса возился с приемником, пытаясь поймать Москву на указанной прежде волне. Все ждали молча. Крестьяне и партизаны всякий раз озадаченно глядели друг на друга, когда из аппарата доносились свист, грохот какого-нибудь немецкого марша или раздавались надрывные голоса дикторов, которые, казалось, ругались сами с собой на неизвестных языках. Наконец все услышали голос диктора, говорившего по-албански на северном диалекте с иностранным акцентом и употреблявшего много турецких слов.

— Ш-ш-ш! — произнес Вандель Дима, приложив палец к губам. — Поймал.

Многие, кому довелось слушать радио впервые, вытянули головы: кого же «поймал» Вандель. Радио же гремело:

«…вчера утром в Тихом океане американские самолеты пустили ко дну два японских судна с боеприпасами… Господин Чан Кайши выехал вчера вечером в Нью-Йорк… Принц де Роландо развелся с женой, поскольку она опозорила венец, и она утопилась в нефтяной скважине в Хильденкоре… Албанские националисты во главе с Абазом Купи освободили почти всю страну и скоро возьмут Тирану… В конце нашей передачи, — продолжал диктор, — слушайте генерала Персина, бывшего главного инспектора албанской жандармерии, который расскажет вам о том, как высоко ценят британские власти господина Абаза Купи… Говорит Лондон! Дамы и господа…»

— Да это Лондон, балда! — закричал партизан из первых рядов, угрожающе потрясая кулаком Ванделю. В зале послышались ругань и возгласы:

— Вот оно что! Абаз Купи! Что еще ждать от англичан?! Всю жизнь хитрили, как лисы!

— Закрывай радио, эй, тебе говорят!

— Найди Москву, ты, Москву! Эх ты, сын Лигора Димы!

Техник стал опять настраиваться на нужную волну и, когда из приемника вдруг полилась на русском языке такая распространенная и столь любимая албанскими партизанами песня «Полюшко-поле», облегченно выдохнул:

— Поймал…

Многие думали, что эта песня родилась где-то здесь, в Албании. Партизаны обрадованно и с гордостью шептали друг другу: «Слышишь?» — «Слышу…» — «Поют нашу песню!..» И все, будто сговорившись, подхватили ее на албанском языке:

Полюшко-поле,

Полюшко, широко поле,

Едут по полю герои,

Эх, да Красной Армии герои,

Ээ-ээ!..

И даже когда в приемнике замолкала песня, партизаны, полные энтузиазма, продолжали петь:

Вьется дальняя дорога,

Эх, да развеселая дорога…

— Тише, тише! — закричал техник, размахивая руками. — По-албански говорят!

Все замолчали. Но крестьяне и партизаны, толкавшиеся около дверей школы, подавшись вперед, нажали на передних, и те, задев, опрокинули батареи, установленные при выходе. Приемник замолчал. Виновники так и замерли, со страхом глядя то на командира батальона, то на техника, багрового от гнева. Нарушители тихонько вернулись на старые места, а техник торопливо подсоединял батареи. Все напряженно ожидали. С Вотского перевала все реже слышались винтовочные выстрелы… Вот наконец в приемнике мигнул зеленый огонек, и опять послышалось по-албански:

— Говорит Москва! Говорит Москва! Дорогие друзья, в нашей сегодняшней передаче вы услышите сводку Совинформбюро, обзор газеты «Правда» и корреспонденцию «Отважные партизаны страны орлов». Говорит Москва! Говорит Москва!..

Техник горделиво улыбался, поглядывая на радостные лица людей. Его глаза будто говорили: «Видите? Это я поймал Москву! Не будь меня…» Но скоро улыбка его пропала: голос диктора потонул в оглушительном визге, будто прямо здесь заработала гигантская пила. Вандель опять склонился над аппаратом, но, стоило ему поймать волну московской радиостанции, в приемнике снова грохотало, шумело, свистело… Раздались недовольные голоса:

— Да приведи ты его в порядок, черта!

— Зачем вертишь, дьявол этакий?

Джа Шамети схватил техника за воротник и, тряся его, сказал:

— Поставь на Москву, тебе говорят! Что народ мутишь!..

Вандель Дима нахмурился и хотел было стукнуть старика, но, взглянув на комиссара, с досады кусавшего губы, сдержался.

— Товарищи! — сказал комиссар. — Друзья мои! Не виноват техник. Это те, кто боится правды, глушат передачи.

— Вот подлецы!

— А англичан почему не глушат?

— Видно, им больше нравится ложь.

Техник хлопнул в ладоши и закричал:

— Тише, я опять поймал Москву!..

«Говорит Москва! Говорит Москва! Продолжаем нашу передачу на албанском языке, — говорил диктор. — Слушайте сообщение специального корреспондента «Отважные партизаны страны орлов»…»

Джа Шамети, только что сердившийся на техника, с маху обнял его и расцеловал в обе щеки. Техник вытер щеки рукавом шинели и тихо сказал:

— Вытри губы, они у тебя в сале, дядюшка, а потом уж лезь целоваться!

Джа Шамети обиделся и в отместку за такие слова чмокнул техника в губы…

— Эй, вы! — крикнул Бесник. — Разошлись, как бабы на свадьбе. Дайте послушать, честное слово!

Москва рассказывала об успехах албанских партизан и разоблачала квислинговское правительство Тираны, предательские организации «Балы Комбэтар» и «Легалитет».

— Вот так, правильно говоришь! — закричал Джа Шамети.

— Ш-ш-ш! — шикнул на него молодой партизан.

— Что «ш-ш-ш», внучек? Будто понимаешь в делах! Слыхал, как англичанин болтал, или нет? «Патриоты, патриоты!» Какого дьявола «патриоты», чтобы им провалиться! Будь Селям жив, всем бы дал прикурить!

— Верно, верно, джа Шамети, только сейчас дай нам послушать Москву. Ты никуда не денешься, поглаголишь потом сколько тебе влезет, — сказал другой партизан.

Джа Шамети сердито покрутил усы и сел, но не выдержал и проговорил:

— И Москва никуда не денется. Теперь, как поймал ее сын Лигора, уж больше не отпустит. Не видишь, что ли, как он проводами обвязал все от потолка до пола? Или не так, Вандель?

Вандель кивнул в знак согласия.

С Ботского перевала больше не доносились выстрелы. Значит, партизаны 2-й роты разбили балыстов… Все слушали голос Москвы.

* * *

Концлагерь, куда нацисты бросили Мейрэме шесть месяцев назад, находился километрах в трехстах на северо-запад от той области, где действовала Пролетарская рота. Большинство узников были русские и поляки, но и французов, чехов, итальянцев, бельгийцев тоже было немало. Триста заключенных женщин жили в бараках отдельно от мужчин. Комендант лагеря, сухощавый подполковник с пронзительным взглядом, маленькими щетинистыми усиками и без ноги (он потерял ее на Украине), отличался жестокостью. Для вящей оригинальности над входом в лагерь комендант прикрепил большой плакат «Добро пожаловать!». В центре лагеря на площади он приказал поставить двое весов и вогнутое зеркало, в котором человек видит себя вниз головой и с огромным животом. Весы были устроены таким образом, что на каждые сто килограммов они показывали тридцать лишних. Узники, полуголодные, выбивались из сил на тяжелых работах. Каждое утро тысячи людей выгонялись восстанавливать разрушенные шоссейные и железные дороги, взорванные мосты. По мере продвижения Советской Армии по югославской земле заключенных все чаще заставляли возводить баррикады и рыть окопы. Комендант предупредил, что, если русские или партизаны приблизятся к лагерю, он уничтожит всех узников.

Заключенную Мейрэме вскоре поставили убирать комнаты комендатуры и дом офицеров два раза в день. Кроме того, дважды в неделю вместе с 1-й «ротой», состоявшей из ста женщин, она стирала белье. Под конвоем эсэсовского взвода женщины с рассветом уходили на реку и возвращались оттуда поздно вечером, кончив стирку. А если не справлялись с работой за день, стирали до двух-трех часов ночи.

Вначале трудности жизни в лагере не были так ощутимы для Мейрэме. Она и раньше, в доме Эдмонда Мады, работала по тринадцать-четырнадцать часов в сутки. Но на третий месяц она тяжело заболела и за неделю страшно исхудала. Ревматизм, не тревоживший ее последние пять лет, теперь снова основательно мучил ее. Глядя на себя в зеркало, она приходила в ужас: неужели это конец? Особенно расстраивалась она вечерами, когда два открытых грузовика отвозили в крематорий трупы умерших за истекшие сутки.

Но больше всего, пожалуй, мучил ее вопрос, как узнали немцы имена товарищей, державших с ней связь в городе? Не попал ли им в руки тот список, в который она завернула пирог Меркурию накануне его ареста? Эти тягостные мысли лишали ее сна. Ее утешало лишь воспоминание о том, как тепло поглядели на нее Джевдет и Али в гестапо и как доброжелательно улыбался ей Меркурий.

…Однажды к вечеру, прибирая в комнатах комендатуры, Мейрэме вышла на минуту к колодцу. Там же брал воду и один молодой заключенный. К ее удивлению, он заговорил с ней. Это был албанец из города Призрена в Югославии. Не поднимая головы от бидона, он тихо предупредил, чтоб она не подавала виду, что понимает его. Спросив, за что она арестована, он торопливо рассказал ей об успехах Советской Армии, о скорой капитуляции Германии. Узник был без руки, работал в саду при комендатуре и каждый день в одно и то же время приходил за водой.

На следующий день они опять встретились у колодца. Называя Мейрэме «мать», узник спросил, в состоянии ли она продолжать борьбу против фашизма здесь, в лагере. Мейрэме с готовностью согласилась. Он рассказал ей, что в лагере действует антифашистская организация, имеющая связь с партизанами. Необходимо, сказал он Мейрэме, быть очень осмотрительной, так как у нацистов есть провокаторы среди заключенных, и немцы уже дважды раскрывали план подпольной группы, готовившей побег для товарищей. Мейрэме горячо заверила его, что и перед виселицей ничего не расскажет.

Доверие товарищей по лагерю окрылило ее. Она опять почувствовала себя в рядах борцов, и жизнь в концлагере приобрела для нее иной смысл: она продолжала прерванную на полпути борьбу, борьбу, какую ведет и ее сын! И это давало ей силы.

Выполняя задание революционного комитета лагеря, Мейрэме во время стирки белья тайком опускала в реку обвязанную ветками алюминиевую флягу с записками партизанскому штабу. По договоренности, партизаны отвечали комитету в ту же ночь. Если они были согласны с изложенным в записке, то давали три винтовочных выстрела подряд; если нет — взрывали три ручные гранаты. Если же раздавались четыре выстрела и дважды рвались гранаты, значит, к мосту, дыша через камышинку, подплывет партизанский «водолаз» и бросит фляжку. Чтобы усыпить бдительность нацистов, за час до прибытия «водолаза» в реку бросали такие же ветки, какими была обвязана фляжка. Связь с партизанами доверили только Мейрэме, и никто другой не должен был знать об этом! Кроме того, Мейрэме регулярно сообщала товарищу из Призрена подробности о количестве офицеров и солдат, об их вооружении, о расположении комнат комендатуры…

* * *

В тот день, когда в Черногории тяжело был ранен Веснин, Мейрэме опять встретилась у колодца с товарищем из Призрена. Он рассказал Мейрэме, что этой ночью несколько товарищей хотели бежать, но не удалось: они погибли. Только один советский офицер, раненный эсэсовцами, сумел вернуться в барак. Рана нетяжелая, но, если ее не лечить, дело может кончиться плохо…

— У нас есть один заключенный-врач из Дакии, да он ничего не может сделать, потому что нет лекарств… Ты не можешь пройти в амбулаторию?

— Нет, сыночек, — ответила Мейрэме, споласкивая ведро. — Туда меня не пускают…

— Тогда отправь это письмо партизанскому штабу. Здесь и рецепт врача.

Набирая воду в бидон, он незаметно выронил свернутую записку. Мейрэме же, вытерев руки о подол, нагнулась за ведром и подняла ее. Обернувшись, Мейрэме увидела немца, который, как ей показалось, пристально глядел на нее. У Мейрэме екнуло сердце, но она смело прошла мимо: не остановил — значит, ничего не заметил.

…В ту ночь Мейрэме вернулась в лагерь без лекарств. Видимо, партизаны не сумели достать их сразу. Теперь надо ждать еще три дня, пока женская «рота» не пойдет вновь на реку. На второй день советскому офицеру стало хуже, потому что его гоняли рыть окопы. Рана постоянно кровоточила, и врач-датчанин был очень обеспокоен. Если раненый останется без лекарств, он не сможет выходить на работу, и нацисты сразу поймут, что он был среди пытавшихся бежать, а за это, как известно, — расстрел.

В установленный день женская «рота», как обычно, пошла на реку. Мейрэме с замиранием сердца ждала сумерек, а с ними — «водолаза». Но как назло ее окликнул часовой. Она обругала его сквозь зубы и подошла. У большого дуба стоял эсэсовец, он конвоировал двух чешек и польку с бидонами в руках. У Мейрэме подкосились ноги: она поняла, что должна пойти с женщинами на соседний стан за молоком для немцев. А если «водолаз» появится в ее отсутствие?.. Она попыталась убедить охранника, что нездорова, но тот толкнул ее дулом автомата и дал пинок. Мейрэме едва удержалась, чтоб не упасть, схватила бидон и, превозмогая усталость, быстро пошла вперед. Конвоиры, шедшие поодаль, загоготали, увидев, как заторопилась Мейрэме: от одного пинка выздоровела, не поспеешь за ней. Но она не обращала внимания на их издевки… Только бы поскорее вернуться обратно, еще до появления «водолаза»!

Когда узницы углубились в лес, они неожиданно услышали позади себя какую-то возню и стон. Мейрэме обернулась: четверо партизан бесшумно расправлялись с конвоем. Когда все было кончено и партизаны забрали оружие, женщины бросились обнимать своих спасителей и, плача от радости, побежали вместе с ними в их штаб, который находился в часе ходьбы, на вершине густо поросшего лесом холма. Мейрэме, однако, помнила о задании комитета и решила посоветоваться в штабе, как быть.

Поднимаясь на холм, женщины с ужасом оглядывались вниз, на долину, где виднелся лагерь смерти. Мейрэме на миг забыла все на свете: мысли ее полетели к сыну. Где-то он?.. Ждет ли мать из заключения?.. Как бы он обрадовался сейчас… И вдруг Мейрэме увидела невдалеке партизана-боснийца с торбой на плече и короткой камышинкой в руках. Он спускался по холму к реке. «О, господи! Не он ли?! — У нее потемнело в глазах, она прислонилась к дубу. — Что делать? Как же попадут теперь лекарства в лагерь?» — стучало в голове.

Никто из узниц женской «роты» не был в курсе дел. Даже если и поймают случайно «букет веток» от «водолаза», все равно не будут знать, кому передать… Ведь доверено только Мейрэме. Если лекарства не попадут сегодня же в лагерь, русский товарищ… Нужно решать немедленно! Мейрэме бросилась за партизаном с камышинкой. Босниец повернул голову, услышав окрик. Мейрэме жестами пыталась объяснить, однако тот ничего не понял и заспешил к реке. Мейрэме схватила его за руку и не отпускала. Тогда он повернул обратно и привел ее в штаб. Командир послал за косовцем из соседней роты. Через него Мейрэме объяснила командиру, в чем дело.

— Тогда нет смысла посылать «водолаза», и это плохо! — в задумчивости произнес командир. — Товарищи пишут нам, что раненый в большой опасности…

— А если… если я вернусь туда?! — глухо сказала Мейрэме.

Командир не сразу понял ее. Да и мог ли он подумать, что эта пожилая, изможденная женщина всерьез решила вернуться в лагерь, чтобы спасти жизнь человеку, которого даже никогда не видела? Мейрэме словно прочитала мысли командира.

— Мне нужно вернуться, ведь только я знаю, кому передавать лекарства, — твердо выговорила Мейрэме.

— Ты коммунистка? — восхищенно глядя на нее, спросил командир.

Мейрэме ничего не ответила. Только глаза засияли. Ее охватило непередаваемое чувство гордости и радости. Партизанский командир назвал ее коммунисткой! Она похожа на коммунистку?.. Коммунистка?! Листовки распространяла? Так этим многие занимались. Собирала помощь партизанам? Скрывала их у себя? Э, да это все делали… Вот Джевдет, Али, Бесник… Это да!

— Я… я с партией, — проговорила она торопливо, боясь, как бы ее молчание не истолковали как бахвальство.

…Через час с бидоном молока на плече, с лекарствами за пазухой Мейрэме подошла к тому месту, где были убиты нацистские солдаты, и отчаянно закричала. Немцы, услышав крик, вскоре оказались около Мейрэме. Эсэсовец, начальник охраны, не мог прийти в себя от ярости, узнав, что партизаны расправились с охранниками у самого лагеря. Он поверил рассказу Мейрэме и — то ли в качестве вознаграждения за ее возвращение в лагерь для отбытия наказания, посланного фюрером, тогда как три другие женщины перебежали к партизанам, то ли потому, что сомневался, не отравлено ли молоко в бидоне, — дал Мейрэме целый котелок молока.

Дней через десять албанец из Призрена сообщил Мейрэме, что русский офицер выздоровел, признателен ей на всю жизнь и очень хотел бы сам поблагодарить ее. У Мейрэме глаза наполнились слезами. Только один раз в жизни она испытала такую же огромную радость: когда после страшного сообщения жены Эдмонда Мады о смерти сына она нашла Бесника в горах живым и здоровым. И вот теперь русский офицер казался ей таким же близким, как ее единственный сын.

* * *

…Через три недели после того, как Мейрэме вернулась в лагерь с лекарствами для русского офицера, в концлагере вспыхнуло восстание. По указанию революционного комитета в день восстания женская «рота» из ста человек задержалась со стиркой на реке. В два часа ночи нацисты, ругаясь и крича, погнали женщин к лагерю. Те несли на головах корзины с бельем. Узкая дорога вела через густой лес. В лесу под покровом ночи к женской «роте» постепенно присоединились тридцать боснийских партизан, переодетых женщинами. Они тоже несли корзины на головах, но только с оружием и боеприпасами.

Голова колонны подошла к входу в лагерь. Охранники обменялись паролями. Мейрэме шла впереди. Из барака охраны вышел офицер. Он встал у входа и направил луч электрического фонарика на входивших заключенных женщин. Мейрэме была впереди. Ослепленная, она прищурилась, вошла, за ней вторая, третья… пятая… Офицер все стоял и освещал входивших. И дула обоих пулеметов, установленных в бункерах, также были наведены на вход. Офицер тихо о чем-то говорил окружавшим его солдатам… Неужели немцы что-то пронюхали? Мейрэме споткнулась и упала вместе с корзиной. Охранник, шедший впереди, обругал ее. Она поднялась и с трудом взгромоздила корзину на голову. Пошла дальше, а краешком глаза наблюдала за входившими. Еще немного — и свет фонарика выхватит из тьмы лицо первого «гостя». Но… в помещении охраны зазвенел телефон: кто-то позвал офицера. Он погасил фонарик, сунул его в карман и, не торопясь, направился в помещение. Мейрэме перевела дух. Охранники закрыли ворота, и скоро в лагере воцарилась тишина.

После полуночи партизаны-боснийцы открыли огонь с берега реки и с кладбища села Вала. Большинство немцев заняли позиции вокруг лагеря, чтобы отразить нападение партизан. Около бараков осталось по одному охраннику. Километрах в сорока к востоку гремела канонада: наступала Советская Армия.

Пробравшись в лагерь, партизаны из женских бараков перебрались в мужские и передали оружие. Революционный комитет раздал оружие заранее организованным отрядам узников… Разрезав ночную тьму, в небо взвилась красная ракета. В одно мгновение во всех сторонах лагеря узники открыли огонь по заранее намеченным объектам. Отряды революционного комитета обрушились одновременно на посты часовых, бункера, радиотелеграф и комендатуру лагеря. Снабженные специальными ножницами, узники в западной стороне лагеря перерезали в четырех местах проволоку. Заключенные хлынули к берегу реки, направляясь в освобожденную зону Шинэковы.

Голова колонны заключенных достигла подножия горы Мараши, в двух километрах к западу от лагеря, а хвост колонны не успел еще перейти реку Ив. Многие еле двигались от истощения, сильно ослабевших и больных товарищи несли на руках.

Немецкий отряд обошел с флангов колонну заключенных и занял перевал Миники — единственный путь в зону Шинэковы. Три раза поднимались в атаку на Миникский перевал части революционного комитета с оружием, захваченным у немцев в лагере, и только на четвертый смогли овладеть им. И тут на подмогу гитлеровцам, оборонявшим лагерь от боснийских партизан, подошла немецкая моторизованная рота, направлявшаяся на фронт на смену частям, сильно потрепанным в боях с Советской Армией.

Тогда Мейрэме впервые увидела того русского офицера, которому приносила лекарства. Он руководил восстанием в лагере. На языке, неизвестном Мейрэме, он четко и спокойно отдавал приказы. Какая-то девушка рассказала Мейрэме, что русский офицер распорядился, чтобы женщины, больные и безоружные отходили под прикрытием группы революционного комитета. Остальные будут прорывать фашистские клещи, которые сжимались все теснее вследствие превосходства в людях и технике.

На рассвете немцы завершили окружение. Восставшие гибли. Казалось, все кончено. В сером небе показались самолеты. Много самолетов, не сосчитать! Медленно кружась над освобожденной зоной Шинэковы, они сбрасывали сотни парашютистов. Кто-то сказал, что это к немцам пришло подкрепление. Бойцы революционного комитета продолжали самоотверженно сражаться… К винтовочным выстрелам и пулеметным очередям присоединились крики и вопли женщин, стоны больных и раненых. Судя по всему, конец близился. И вдруг один самолет, низко пролетев над перевалом, сбросил несколько бомб на позиции немцев. Кто-то крикнул по-русски:

— Это наши, друзья, советские!

Людям не верилось. Все замерли. Когда же стало ясно, что десантники-красноармейцы наступают на немцев с тыла, все, вооруженные и невооруженные, бросились, окрыленные, вперед, на немцев, которые теперь оказались между двух огней. Со всех сторон неслось мощное «у-р-ра!».

Нацисты отступали, стараясь избегнуть полного окружения. На Миникском перевале появились первые советские воины. Заключенные и партизаны обнимали и целовали своих спасителей, не скрывая слез радости.

Мейрэме перевязывала раненого чеха, когда сзади раздался чей-то возглас: «Мама!» Она повернула голову и увидела двух бойцов, несших на носилках раненого русского офицера. Мейрэме подбежала к нему.

— Спасибо вам, мама! — произнес русский и протянул ей бледную руку. — Спасибо…

Мейрэме не поняла, что сказал ей русский, но кивнула головой. Бойцы подняли носилки и понесли раненого к советской санитарной машине, стоявшей внизу, на дороге.

Мейрэме побежала к нему и стала просить товарищей подождать немного. Они переглянулись удивленно.

— Ты — албанка, товарищ?

— Да, сыночки, албанка я.

— До свидания, — сказал русский, с трудом помахав рукой Мейрэме.

— Дай бог тебе здоровья, сын мой, — ответила она, провожая его затуманенным от слез взглядом.

К полудню передовые части Советской Армии, прорвав фронт немцев в долине Чиковы, соединились с десантом, высадившимся в районе Шинэковы.

Немцы поспешно отступали в северо-западном направлении, оставляя на поле боя оружие и убитых.

Перевела с албанского Р. Кочи.

Тихомир Ачимович

ВЫСТРЕЛ

Штаб бригады размещался в большом красивом белом доме, совсем не пострадавшем от обстрелов. Это был крепкий дом, под черепицей, с верандой и двумя кирпичными трубами, на которых аисты устраивали себе гнезда. Между домом и колодцем стояла окруженная кустами сирени гипсовая статуя святого Иоанна. На крыше и над дверью дома красовались кресты. До них никому не было дела. Но по этим крестам все догадывались, что дом принадлежал попу. Он сбежал из села еще до прихода партизан. Видно, не был уверен, что поладит с новой властью. Поп, вероятно, бежал в последнюю минуту или предполагал вскоре вернуться: все вещи оставались на своих местах, даже иконы и лампадки висели по углам.

В передней комнате, занимавшей добрую половину дома, топилась высокая чугунная печь. Было очень душно и накурено, как в заурядном придорожном кабачке. Два небольших окошка, совсем не по размеру комнаты, с разноцветными стеклами, потрескавшимися и склеенными пластырем, пропускали так мало света, что и в солнечную погоду здесь, наверное, было сумрачно. Командир батальона Космаец, войдя с улицы, постоял минуту, пока глаза не привыкли к темноте. Дверь визжала, как несмазанная крестьянская телега, и непрестанно хлопала, пропуская в помещение все новых и новых людей. В комнате не было никакой мебели, если не считать длинного массивного стола с двумя дубовыми скамейками вдоль него да еще одной скамейки у самой стены. Совсем недавно здесь все дышало миром и спокойствием мещанской жизни, какую можно часто наблюдать в глухих районах. На стенах, кроме икон, висело несколько вышитых гладью картин на библейские сюжеты, на окнах болтались дешевые занавески. Когда-то они были, видимо, ярко-белыми, прозрачными и нежными, как паутина, растянутая на стерне, а сейчас посерели от копоти. Занавески почти не пропускали тот скудный свет, который старался пробиться в комнату, и поэтому Космаец не узнал сидящих за столом, пока не подошел вплотную.

Посреди стола возвышался объемистый глиняный кувшин, а перед каждым из сидящих за столом стоял стакан из толстого стекла.

— Привет, друзья, — поздоровался Космаец и, кивнув на кувшин, спросил: — Можно и мне прополоскать горло этим напитком?

Все как по команде повернулись в его сторону.

— Эге! Это Космаец или его тень? — громче всех выразил свои чувства Никола Бранкович, командир второго батальона, высокий мужчина лет двадцати пяти, худощавый, с продолговатым лицом и узким длинным подбородком. Его большие черные глаза плутовски щурились. Он легко, как мальчишка, перепрыгнул через скамью, бросился обнимать Космайца.

— О тебе даже газеты пишут, а ты, как сурок, скрываешься где-то и боишься нос высунуть. Куда это годится?

— Зато ты прочно обосновался в тылу, — пошутил Космаец.

— Штаб мной дорожит и не посылает на передовую, — парировал Бранкович, ничуть не смутившись. — Не сомневаюсь, тебе после такого успеха еще один орден вручат.

— У меня и так достаточно наград.

— Достаточно? Э-э, ты не знаешь, что после войны орден любую дверь откроет. И чем больше будет орденов, тем легче будут открываться двери. Я видел одного русского парня, так у него двенадцать наград. А что мы с тобой? Имеем по ордену и уже нос задираем, как боснийская невеста перед свадьбой. Я рад, что хоть один человек в бригаде прославился на весь мир. О нас не каждый день в газетах пишут…

— Отпусти же, буйвол, ты меня удушишь, и я не успею получить новый орден, — взмолился Космаец. — У меня уже скрипят позвонки и трещат ребра. Теперь я догадываюсь, почему ты накопил столько сил.

— Ты близок к истине, — благодушно отозвался Бранкович. — Я не спешу отличиться. Быть около штаба совсем неплохо, но завтра-послезавтра, самое большее через три дня, мы с тобой встретимся там, где и положено встречаться бойцам.

— Тебе уже кое-что известно? — поинтересовался Космаец.

— Почти все, что знаю, высказал. Остальное объявят на совещании. Для этого нас и собрали. Вот и русские пришли. Значит, скоро начнется.

В комнату вошли пять советских офицеров. Все встали и шумно приветствовали их.

— Скоро начнется настоящая работа, — только и успел шепнуть Логинов Космайцу: русских позвали в другую комнату.

Совещание закончилось быстрее, чем можно было ожидать.

Прошло несколько минут, и все уже знали свою задачу, знали, что через несколько дней начнется наступление, которое так давно и с нетерпением ждали. У присутствующих вырвался короткий вздох облегчения. Видимо, им изрядно осточертело топтаться в окопах.

Привыкшие к походам, партизаны с трудом сдерживали свою необузданность, когда приходилось засиживаться на одном месте. Они, как перелетные птицы, тянулись к новым местам; угнетало их однообразие и особенно ограниченность действий.

Бранкович, выбрав подходящий момент, толкнул Космайца в бок.

— Я тебе говорил, что скоро меня обязательно выкурят отсюда, — сияя от гордости, заметил он. — Слышал, моему батальону поручили самую почетную задачу — первому прорываться?

— Главное, не кому поручают, а кто первый прорвется, — снисходительно ответил Космаец.

— Значит, ты не веришь, что мой батальон выполнит задание? — вспылил Бранкович.

— Верю и тебе и твоему батальону, но мой батальон…

Космаец не успел закончить фразу: назвали его фамилию.

— Космаец, встань, пусть тебя все увидят, — сказал командир бригады. — Ты у нас сегодня именинник… Мне позвонили из штаба дивизии и сообщили, что тебе присвоено звание поручника…

Все как по команде повернулись в сторону Космайца и восхищенно воскликнули: «О-го-го!»

— Что я говорил?! — забыв недавнюю обиду, закричал Бранкович, вскакивая и обнимая Космайца. — Ну, немного ошибся. Дали не орден, а звезду. С тебя причитается бочка вина.

— С меня причитается первым прорывать оборону, — ответил он.

— Это уж извини. Ведь решено, кому прорываться, а кому трофеи собирать.

— Так как для Космайца это сюрприз и он не готов нас угощать, — продолжал командир бригады, — то я приглашаю всех на ужин. Может, не скоро нам удастся вот так всем собраться вместе. А когда представится, может, мы кое-кого недосчитаемся в наших рядах, за нашим столом.

Космаец не слышал командира бригады. У него немного кружилась голова. Как мало человеку надо, чтобы он был счастлив! Всего лишь одна небольшая звезда на рукаве куртки — и он уже рад, словно получил неожиданный выигрыш. Сидя за столом, он не догадывался, что впереди его ждет еще сюрприз. Только потом, немного позже, когда ему будет очень тяжело, он с тоской и болью вспомнит этот на редкость счастливый вечер, когда сидел, окруженный друзьями, а за окном было холодно и моросил дождь. Жизнь мало баловала его, и теперь он всей душой радовался выпавшим счастливым минутам. Ему не хотелось ни есть, ни пить, хотя ужин был прекрасным для фронтовой обстановки. Сперва подали сливовицу в маленьких стопках. Она была крепкой, ее пили без закуски. Потом, по сербскому обычаю, — горячий пунш. За пуншем — куриный суп, сдобренный солидной порцией черного перца…

В разгар ужина Космайцу сообщили, что его разыскивает почтальон. Космаец никогда ни от кого не получал писем и теперь ощутил, как в груди крепнет незнакомое теплое чувство. Как из тумана, всплыло лицо Катицы, грустное и заплаканное, такое, каким он видел его в последний раз. Оно было так близко, что казалось, стоит только протянуть руку — и прикоснешься к нему. Так было не раз, когда он думал о ней.

— Конечно, она пишет, — сказал боец, протягивая письмо. — Ты не из таких, которых забывают.

Космаец нетерпеливо выхватил письмо из рук почтальона, зажег карманный фонарик и стал читать с таким волнением, с каким осужденный читает оправдательный приговор. Письмо было длинное, теплое, полное оптимизма. Так могут писать только люди, влюбленные в жизнь. У Катицы дела шли на поправку, она верила, что успеет выйти из госпиталя раньше, чем закончится война. «Сейчас у меня, как никогда, много свободного времени, — писала Катица, — я не хочу, чтобы оно пропадало даром. К нам в госпиталь приходят преподаватели из университета, приносят книги и дают консультации. Когда встану с постели и начну ходить, поступлю на ускоренные курсы по подготовке учителей…» Космайцу казалось, что он слышит голос Катицы. Он несколько раз перечитал письмо и только тогда спрятал его в карман.

В батальон Космаец возвращался вместе с Логиновым. Они долго ехали молча.

— Константин! — окликнул Космаец. — Чем вы думаете заниматься, когда кончится война и вернетесь домой?

— Чем я займусь? — переспросил Логинов. — До войны я учился в институте. Закончится война — буду учиться.

— А я вот не знаю, что буду делать, когда уйду из армии.

— Как, разве вы до сих пор не решили?

— Очень много думал, а толку мало.

— У вас есть какая-то цель?

— Пока идет война, у нас у всех одна цель.

Несколько минут они молчали.

— Вы работали до войны или учились?

Космаец горько улыбнулся, вспомнив последнюю ночь перед уходом в партизаны.

— Я служил у хозяина.

— Ну, после войны этого не будет.

— И я так думаю. Мы боролись, чтобы все было, как у вас, чтобы не было ни хозяев, ни слуг, ни бедных, ни богатых. Мы за равноправное общество…

— Вам надо учиться, — сказал Логинов. — Вы хорошо воевали. После войны у вас будет много работы. Вашей стране нужны будут образованные люди. Неучи не могут строить новое общество.

— Вы правы, надо учиться… Моя Катица мечтает стать учительницей. Мы с ней всю войну вместе провели.

— Я ни разу не видел вас с девушкой.

— Она в госпитале. Ей снарядом оторвало ногу. Сейчас она лечится и учится… Когда кончится война, мы поженимся.

— Не забудьте меня пригласить на свадьбу, — пошутил Константин.

* * *

Ночью земля покрывалась прозрачной, нежно похрустывающей под ногами пленкой льда. Среди дня снег на брустверах подтаивал, будто под ним дотлевал костер. Вода слезилась по стенкам окопов, и от этого они становились скользкими и похожими на спинки улиток. В траншеях хозяйничал острый сквозняк, словно где-то включили продувающую установку.

Партизаны, окоченев от холода, льнули к бойницам, впиваясь глазами в застывшую темноту. Ничего не было видно, только, когда вспыхивали немецкие осветительные ракеты, четко очерчивались воронки, похожие на большие букеты черных цветов, небрежно разбросанные на белом снегу. В тот же миг фашистские пулеметы начинали захлебываться огнем.

В том месте, где траншею больше всего разворотило снарядом, Велько Видич отрыл ячейку для пулемета. Вероятно, он придерживался правила — два раза в одну воронку снаряд не падает. В самом низу ячейки Велько выкопал щель наподобие камелька и развел костер, вверх по стенке прокопал желобок для дыма. Огонь едва заметно тлел, дрова оказались влажными, плохо горели, зато густо поднимался дым, и лицо Велько покрылось копотью, как дно котелка. К Велько все время приходили бойцы, чтобы перенять опыт, и задерживались больше, чем положено. Они тихо о чем-то переговаривались, голоса их звучали как журчание неторопливого ручейка, прыгающего по камням.

— Где ваши командиры? — спросил Космаец Видича.

— Звонара минут пять назад был здесь. И командир второго взвода… — ответил Велько, прикрывая полой шинели свой примитивный камелек с тлеющим огнем. — Где-то они рядом.

— Они должны быть в траншее.

Видич смущенно пожал плечами, будто упрек командира батальона относился к нему.

— Пройдите немного дальше, — Велько показал рукой в сторону, откуда Космаец только что появился. — Может, они там.

«Если он не видел, откуда я пришел, — подумал Космаец, — как он заметит немцев, если те пойдут в атаку? А я еще хотел поставить его вместо Звонары…»

— Там я уже был… — Космаец с удивлением отметил, что он спокоен, что гнев не охватывает его.

И только потом, пробираясь по траншее, Космаец догадался, почему у него не исчезло радостное настроение: во внутреннем кармане шинели лежало письмо. Для него на минуту перестало существовать все, кроме мыслей о Катице. Чудилось, будто она выплывает из темноты с зажженным факелом, чтобы осветить ему дорогу. Но это были ракеты. Засунув руки в карманы, Космаец неторопливо шагал, вглядываясь в темноту. Все вокруг было знакомо. Он знал, через сколько шагов будет следующий изгиб траншеи, где стоят пулеметы, где противотанковые ружья и когда отделится ход сообщения. Он так изучил передний край батальона, что мог пройти его с завязанными глазами и ни разу не сбиться с дороги.

«За шестым изгибом влево идет ход сообщения к землянке второй роты, — подумал Космаец, когда на сером фоне увидел черный силуэт тяжелого пулемета. — Могу биться об заклад — они все там. Видимо, Симич и по ночам устраивает читательские конференции. Дня ему не хватает…»

Космаец пожалел, что прицепил звезды на рукава куртки — для шинели не нашлось лишней пары. Как и все смертные, он не был лишен тщеславия, и сейчас ему хотелось увидеть, какое впечатление произведет его вторая звезда.

Дверь в землянку оказалась открытой, оттуда доносился гул голосов. Как морской прибой, он то усиливался, то чуточку стихал, но не умолкал. «Нет, это не читательская конференция, а что-то более важное», — решил Космаец.

В землянке второй роты раньше размещался штаб немецкого полка. Она была построена очень прочно, с перекрытиями в несколько накатов, с хорошей вентиляцией, полы были застланы досками, а стены обшиты фанерой. Симич превратил землянку в импровизированный клуб. На фронтоне землянки он прибил крышку от снарядного ящика. На ней раскаленным шомполом выжжена надпись: «Клуб. Вход бесплатный. Публика развлекает себя сама. После войны победители получат призы». «Это значит никогда», — дописал кто-то углем. Потом клуб Симича так и прозвали: «Это значит никогда». И действительно, здесь никогда никаких развлечений не было, если не считать тех мероприятий, которые Симич сам проводил. Но он чаще всего отправлялся к бойцам в траншею и часами читал им новые главы из своей книги. Совсем недавно Симич открыл в себе писательский талант. Никогда раньше он не подозревал о нем. Чтение новых глав всегда проходило шумно и весело, и потом еще долго в окопах царила эта приподнятая атмосфера.

На этот раз в землянке Симича тоже было шумно и многолюдно. Космаец остановился у дверей и прислушался. Он сейчас всех видел, а сам скрывался в тени. На столе коптила «бомба», заправленная бензином с солью. Свет был тусклый и неровный, и от этого тени людей качались и ползали по стенкам. По одну сторону стола сидел Алексич, напротив его Симич, оба молчаливо улыбались. Видимо, они устали сражаться между собой и теперь отдыхали, готовясь к очередному раунду.

Алексич, сославшись на неотложные дела в батальоне, отказался от ужина в бригаде. Он не любил неофициальные приемы, где очень много едят и пьют и ни слова не говорят о деле. Космаец прочел на его лице озабоченность, которая всегда появлялась у комиссара, когда нужно было принять важное решение.

— Я обошел весь передний край и ни одного командира не встретил. Жаль, что немцы об этом не догадываются. Они бы внесли полную ясность в ваши споры.

Услышав голос Космайца, все умолкли, повернулись к нему.

— Внесут ли немцы ясность в наши споры или нет, я не знаю, — первым заговорил Милан Перкович. В его голосе чувствовалось воинственное настроение. — А тебе придется вносить ясность. Мы хотим от тебя узнать настоящую правду…

— А разве бывает ненастоящая правда?

— Ты не придирайся к словам. Мы хотим знать, это правда, что нам здесь комиссар сказал? Мы от тебя всегда слышали только справедливые решения, а теперь…

— В чем же я несправедливо поступил?

— Как в чем? — воскликнул Перкович. — Разве то, что решил послать Звонару в Советский Союз, а не меня, ты считаешь справедливым? Ведь я не хуже его. И если справедливо судить, я на два месяца раньше его пришел в партизаны. С этим нельзя не считаться.

— При чем здесь, кто раньше, кто позже пришел?

— Как при чем? Раз я раньше пришел в партизаны, значит, у меня больше прав ехать в Советский Союз учиться.

— Если так, то у меня преимущество перед тобой, — подал голос Симич, — а меня не отпускают…

— Все ясно, все понял, — делая ударение на каждом слове, ответил Космаец. — Все обижены, все хотят ехать учиться в Советский Союз, а командир батальона не отпускает.

— Нет, не просто учиться, не надо искажать слова наши, — пояснил Перкович, — учиться в Советском Союзе!

— Все вы хотите ехать учиться. Я тоже хочу, мне даже предлагали, — вырвалось у него, — и у меня больше преимуществ, чем у многих из вас. Я раньше всех пришел в партизаны. И все равно я, когда мне предложили, отказался.

— Эге, так тебе и поверили, что ты отказался, — вставил Симич. — Можешь басни не рассказывать.

— Я хочу одного, — перебил Космаец, — чтобы вы немедленно шли на свои места.

Командиры поднялись. Космаец провожал их грустной улыбкой. Он прекрасно понимал чувства и желания этих парней, своих единомышленников. Он должен был отговаривать их от того, чего ему самому очень хотелось. Алексич сочувственно взглянул на Космайца. Они понимали друг друга без слов.

— Конечно, нетрудно понять желание наших ребят, — задумчиво глядя на мигающий огонь, заговорил комиссар. — Чудесные они парни, и ты, Космаец, напрасно с ними так резко разговаривал.

— Уверяю тебя, они меня поняли и никто не обиделся.

— Не в этом дело, обиделись они на тебя или нет. Оскорбить человека, назвать трусом — легко, а ты сейчас именно так сделал. Честное слово, мне их жаль, я им сочувствую, временами завидую, но больше всего я их люблю. Да, да, я их очень люблю. Мне, кроме вас всех, больше некого любить.

Космаец достал сигарету и неподвижным взглядом уставился на нее.

— Любить можешь, это твое право, но сочувствовать и завидовать не стоит. — Он закурил и, не вынимая сигареты изо рта, продолжил свою мысль: — В первом случае ты унижаешь других, а во втором — самого себя.

— Не знаю, у меня никогда не было времени задумываться, когда оскорбляют и унижают мои чувства. Не знаю, может, ты и прав, но все равно я очень завидую нашим ребятам. С каким рвением они стремятся учиться! И не просто учиться, а учиться именно в Советском Союзе. Когда я вернулся с совещания и сказал, что из нашего батальона один товарищ поедет учиться в Советский Союз, у всех было такое настроение, будто я сказал, что война кончилась. Для меня эта была приятная минута. И я сожалею, что мы сейчас не можем послать учиться пять, десять человек. Скоро, совсем скоро кончится война, начнется новая жизнь, перед нами будут новые задачи. Мы научились воевать, но эта учеба стоила нам дорого, она обошлась нам в тысячи напрасно потерянных жизней. За обучение одного товарища мы платили жизнями двух других. Я часто задумываюсь над тем, что нам предстоит сделать в будущем. Война выиграна — это ясно, но после нее нам в наследство достанется нищая страна, вдобавок и неграмотная. Мы будем строить новую жизнь и учиться, учиться и поднимать развалины. Все сразу, без передышки. У нас не будет времени раскачиваться. Война закончится — борьба будет продолжаться. — Алексич встал из-за стола, подошел к двери и приоткрыл ее. — У немцев сдают нервы. Они всю ночь непрерывно стреляют. — Вернулся, сел на прежнее место.

Космаец молча курил, а Симич, низко согнувшись над столом, что-то быстро писал.

Стрельба с немецкой стороны не прекращалась. Высоко в небе, за облаками, гудел ночной бомбардировщик. Космаец прикрыл глаза, задремал. Комиссар взглянул на него.

— Мне иногда так хочется спать, — признался он, — что, кажется, проспал бы целые сутки. Но только кажется. С начала войны я никогда не спал больше четырех часов в сутки. Сегодня мне вообще не хочется спать. — Комиссар застегнул шинель и потрогал кобуру. — Ты поспи, а я пройдусь по позиции. Слишком нахально ведут себя немцы, мне это не нравится.

Космаец устремил взгляд на комиссара, будто не понял, о чем тот говорит.

— Да, ты прав, они ведут себя безобразно, но я посплю. Прошлую ночь я не ложился, устал и чувствую, что до штаба не дойду. Иовица, я у тебя где-нибудь прилягу.

Симич не сразу ответил. Он отложил ручку в сторону и потер виски. Глаза у него были красные, под ними синие круги.

— У нас только одна постель, — сказал Иовица, — и сейчас на ней спит Десанка. Если она тебе уступит…

Космаец расстелил шинель на полу.

— Зачем тревожить ее? Мне не привыкать спать на полу…

Космайца разбудило осторожное прикосновение теплых пальцев. Сквозь сон с трудом пробивался приглушенный шепот.

— Прошу меня выслушать, Космаец. Ты не должен спать, пока меня не выслушаешь, — настойчиво просила Десанка. — Я давно искала случая поговорить с тобой, командир. Мне некому больше довериться, кроме тебя. Выслушай меня. Ты должен мне помочь. Я хочу выйти замуж, а Иовица меня не отпускает. К Алексичу я боюсь обращаться. Он меня не поймет, а ты должен понять.

Последнюю фразу Десанка почти выкрикнула, и от этих слов Космаец окончательно проснулся. Он не помнил, сколько длился его сон: когда открыл глаза, в землянке горел неясный свет, но Симича на месте не было. Десанка склонилась над Космайцем, в упор смотрела на него, глаза ее светились в сумраке землянки.

— Ты слышал, о чем я тебя просила?

Космаец прикрыл глаза и отрицательно покачал головой:

— Нет, я ничего не слышал, я спал…

— Господи, какие вы все глухие! — воскликнула Десанка, и у нее на ресницах заблестели слезы. — Я ведь надеялась, что ты меня поймешь… Космаец, я хочу выйти замуж.

— Не думаю, чтобы этот брак был слишком счастливым, — заметил он.

— Когда любят, об этом не думают. А я Константина Логинова люблю, очень люблю, и он, кажется, тоже влюблен, хотя я не совсем уверена. Сейчас это не имеет значения. Он предложил мне уехать с ним, и я согласилась. Симич меня не отпускает, потому что сам в меня влюблен. Он все время старается держать меня в землянке, как под арестом, и я вижусь с Константином, когда удается сбежать отсюда. Мы очень редко встречаемся. — Десанка говорила глуховатым, низким голосом, будто слегка осипла. — А я хочу все время быть с ним, вот так, рядом, как сейчас с тобой.

Космаец несколько минут молча смотрел на ее заплаканные глаза, потом заговорил, сбивчиво и путано, сосредоточенно глядя в одну точку на потолке, словно там было написано все, что он хотел сказать.

— Разве тебе не кажется глупым выходить замуж, когда еще идет война? — спросил он. — Я считал тебя более благоразумной. Правда, это твое личное дело. Поступай как знаешь. Только ты могла бы и подождать. Не понимаю, к чему такая спешка. Тебе только девятнадцать лет.

— В моем возрасте легче рожать детей, — заявила она.

— Если только поэтому, я не имею права возражать. — Он помолчал, обдумывая, правильно ли поступает, потом сказал: — Логинов напрашивался на мою свадьбу, но, видимо, сначала я на его повеселюсь.

Десанка ласково посмотрела на Космайца.

— Значит, ты не возражаешь? — Она вся светилась от счастья.

— Чего уж там возражать, если вы решили. Хочу тебя только предупредить, ты должна… — Он не договорил. В землянку кто-то вошел.

— Друже поручник, — хрипло прозвучал голос связного. Это был Младен Остоич. — Вас ждет в штабе какой-то капитан. Говорит, что его батальон прибыл нам на смену.

— Черт возьми! Я две ночи не спал.

Остоич смущенно опустил глаза, будто он был виноват, что Космайцу не дают отдохнуть.

— Наш батальон переводят на другой участок, — пояснил связной.

Космаец встал, набросил на плечи шинель и вышел, не прощаясь с Десанкой.

Десанка что-то сказала, но слова ее остались за захлопнувшейся дверью.

* * *

Наступление, как и предполагалось, началось на рассвете. На правом фланге, вдоль реки, где стоял батальон Космайца, наступала местная фрушкогорская бригада. Она рвалась к Илоку. У нее с его гарнизоном были старые счеты, и ей предоставили возможность сразу за все рассчитаться. Ведь никто не знает, как лучше проникнуть в укрепленный город, чем его жители. А местные партизаны — это местные жители, и каждый считал для себя честью первым ступить на родные улицы. Их там с нетерпением ждали, как все они с нетерпением ждали условленного сигнала. Фронт грохотал с нарастающей силой, а сигнала все не было. Огонь артиллерии заглушал голоса. Земля содрогалась, будто невдалеке извергался вулкан.

Вечером полил дождь и всю ночь не прекращался. Под утро снег исчез, темнота сделалась более густой и липкой. Эти сутки были страшно тяжелыми для бригады. Она едва смогла продвинуться вперед на несколько километров, оставляя на поле трупы, разбитые орудия, перевернутые минометы. Немцы цеплялись за каждый бугорок, как утопающие за соломинку. Батальон Космайца находился во втором эшелоне вместе с пятым, самым молодым, еще не обстрелянным. Пятый батальон сформировался в Земуне из мобилизованных местных парней и домобран[36], сдавшихся в плен. На него не очень рассчитывали, да и сам он не проявлял заметного рвения, не стремился отличиться. И все же на второй день наступления его ввели в бой.

Это переполнило чашу обиды Космайца. И не только его, все бойцы батальона почувствовали себя оскорбленными.

— Разве не унизительно, черт возьми, болтаться на задворках, считать трофеи, когда впереди столько работы, — роптали бойцы. — Даже об интеллигентиках (так они называли пятый батальон) вспомнили, а нас забыли… Если по справедливости, то не кто иной, а мы должны идти впереди. Для этого мы и первый батальон. Как видно, сейчас все пошло навыворот, и задние колеса заняли место передних.

— Без нас война не кончится. Нас берегут для более важного дела, — успокаивал партизан комиссар Алексич, хотя про себя удивлялся, почему их батальон так долго держат во втором эшелоне. — И здесь мы занимаемся нужными делами.

— Как же, очень важно собирать пленных и считать трофеи, — злился Космаец. — Пролетарский батальон превратили во вспомогательную команду. Нет, так не годится, надо ехать в штаб.

— Когда штабу придется туго, о нас вспомнят.

— «Когда штабу придется туго», — повторил Космаец и покачал головой. — Уж если не ввели нас при атаке Любского леса… Там действительно было тяжело. Второй батальон шесть часов не мог прорваться. Всю артиллерию стянули туда. Я думал, оглохну от стрельбы. Два русских дивизиона, наш шестой батальон со своими пушками и минометами, потом минометы всех батальонов. В прошлом году мы не имели столько артиллерии во всей нашей армии, сколько сейчас имеет наша бригада. Слышишь, как бухает, даже земля дрожит.

Где-то впереди сквозь адский грохот канонады вдруг прорвалось отчаянное «а-а-а-а».

— Четвертый батальон атакует Моловин, — прислушиваясь к нарастающей стрельбе, заметил комиссар.

— Если будут так быстро двигаться, мы их до Загреба не догоним, — отозвался Космаец.

— Не волнуйся, до Загреба четыреста километров.

— О Загребе не скажу, но Шид без нас могут занять. Как думаешь? Ведь до него не более десяти километров.

— Я плохо соображаю на голодный желудок, — увидев, что прибыла полевая кухня, пошутил Алексич. — Перекусим, потом решим, кому брать Шид.

Завтрак привезли на рассвете. У бойцов вспомогательного взвода был такой торжественно-счастливый вид, будто они всю ночь штурмовали передний край. И это торжество подчеркивалось белыми колпаками поваров. Кухню поставили на опушке леса, на небольшой высоте у перекрестка дорог Илок — Шид, Люба — Моловин. Повара как бы умышленно выбрали это место, чтобы показать, что и они не трусы. С высотки как на ладони видны наступающие цепи, изредка сюда залетали снаряды, совсем рядом догорал небольшой хутор. Огня почти не было, но дым густыми облаками стелился над землей. В воздухе кружили крупные хлопья пепла и мелкие снежинки. После вчерашнего дождя одежда на бойцах еще не просохла, и холод забирался в самую душу, замораживал кровь. Все с нетерпением ждали кофе, чтобы согреться, но вместо кофе стали разливать вино. Такая роскошь была в новинку.

— Вино? Это уж интенданты постарались, — смеясь, заметил комиссар. — И они могут отличиться, когда захотят.

— К черту вино! Нашли чем нас задобрить.

— Когда ты перестанешь ворчать? Передовые батальоны, уверяю тебя, сухарей не получили, а нам вино дают. Чем же мы плохо живем?

Космаец выпил вино и отставил стакан в сторону.

— Все-таки это несправедливо, нам привезли вино, а тем, кто целые сутки не вылезает из огня, даже сухарей… — Он повернулся, высматривая кого-то среди бойцов. — Остоич, быстрее приведи мою лошадь! — приказал Космаец, увидев своего связного. — Поторопись!

— Ты не будешь завтракать? — спросил комиссар. — Должно быть, этой ночью был где-нибудь на торжественном ужине…

— Этой ночью был на собственных крестинах… Каждый раз, когда я обращаюсь к командиру бригады с просьбой ввести наш батальон в бой, он прогоняет меня, как мальчишку. Сперва обещал сделать это вечером, затем ночью, потом отложил на утро. Посмотрим, что он сейчас скажет.

— Как бы там ни было, а позавтракать надо. Голодная забастовка теперь не в моде.

— Зато стало модным держать лучший батальон на задворках… Остоич, где же ты пропал, долго я буду ждать?

— Друже поручник, вам придется ехать на моей лошади, — сказал связной. — Ваша потеряла подкову и захромала.

— Вот невезение! Что ж, поеду на твоей.

Космаец никак не мог примириться со своим положением и понять, почему батальон до сих пор не вводят в бой. Его настроение передавалось бойцам, и они завтракали молча, сосредоточенно смотрели в свои котелки, избегали встречаться взглядами с поручником. Было тихо, слышался только звон ложек о котелки. Стрельба отдалилась, будто ее снесло ветром. Впереди, где шел бой, поднимались черные султаны дыма. Это горели подожженные дома и сеновалы. Со стороны Илока подул легкий ветерок и донес назойливое и очень неприятное жужжание моторов. Сперва оно было похоже на далекое завывание штурмовиков, и на него не обратили внимания, потом стал отчетливо прослушиваться гул танковых моторов. Все насторожились. Откуда вдруг взялись танки?

С каждой минутой гул усиливался. Наконец на дороге от Илока между редкими деревьями показались три фашистских танка.

— Почему они появились с тыла? — удивился Космаец.

— Отступают от Илока. Другой дороги нет, — пояснил комиссар.

— Перкович, живо свой взвод к дороге! — приказал Космаец. — Тебе предоставляется возможность отличиться… Остальным занять оборону.

Вслед за танками показались машины с пехотой.

— Командиру пулеметной роты отрезать пехоту от танков! — скомандовал Космаец. — Первая рота располагается справа от дороги, вторая — слева. Приготовить гранаты!

Танки и пехота приближались. До них оставалось около двухсот метров, когда с опушки леса застрочили тяжелые пулеметы и ударили противотанковые ружья, потом, вторя им, затрещали автоматы, винтовки. Пехота соскочила с машин, рассыпалась в цепь и перебежками устремилась к партизанам. Огонь противотанковых ружей прорывался сквозь частую трескотню пулеметов. Взвод Перковича старался вовсю. Он стрелял залпами и через несколько минут добился результатов. Первый танк задымил, но остальные два продолжали мчаться, бешено изрыгая огонь.

— Приготовить гранаты! — приказал Космаец, когда до переднего танка оставалось не больше сотни метров. И в это мгновение танк почему-то резко свернул влево, уткнулся в высокий бруствер траншеи и застыл на месте. Третий танк начал медленно откатываться назад и вскоре скрылся за кустарником.

— Взвод, за мной! — закричал Перкович и, пригнувшись, побежал наперерез отступающему танку.

Фашисты в замешательстве стали отходить. Космаец поднялся с криком «На йуриш, напред!»[37], и батальон ринулся в атаку.

Комбат перескочил через канаву, выбежал на дорогу и вдруг почувствовал резкий толчок в левое плечо. Боли не было, только рука безжизненно повисла вдоль туловища, как подрезанная ветка.

— Вот негодяи! Что сделали!.. — выругался Космаец. — Совсем новую шинель испортили. Кровь теперь ничем не отмоешь!

Он бросил автомат, схватился за плечо и только тогда почувствовал острую боль. Она пронизала все тело, как ток.

Партизаны атаковали немцев с двух сторон, и стрельба вскоре утихла, потом она возобновилась, но выстрелы звучали все реже и реже и наконец совсем умолкли. На дороге горел подожженный грузовик, чуть в стороне валялся брошенный пулемет, рядом с ним змеей скрутилась наполовину пустая лента, над землей стлался зловонный дым.

— Ты ранен? — увидев на рукаве Космайца кровь, спросил комиссар, когда они встретились возле подбитого танка. — Пойдешь в лазарет?

— Не думаю. Рана пустяковая.

— Надо немедленно сделать перевязку. — Комиссар позвал Симича, который с группой солдат вел по дороге пленных. — Иовица, немедленно пришли сюда свою санитарку. Командир батальона ранен.

— Вы же знаете, друже комиссар, что у меня нет санитарок, — с упреком ответил Симич. — Командир сам разрешил Десанке уйти из роты, а на ее место забыл прислать другую.

— Я пришлю свою, — сказал командир первой роты.

Минуты через три, запыхавшись, прибежала санитарка. Она выглядела утомленной, под глазами — синие круги. Это была женщина лет тридцати, с седыми висками и множеством морщинок на лице. Ее муж погиб в августе на реке Дрин, и она до сих пор носила траурную ленту на отвороте куртки. Когда-то она была очень красивой, с правильным продолговатым лицом, большими черными глазами и тонким носом с горбинкой, но война преждевременно сделала ее старухой.

— Вам больше не воевать, — объявила она, закончив перевязку, и принялась собирать свою сумку.

— Ну, ну, нечего пугать пуганого, — скривился от боли Космаец, тщетно пытаясь улыбнуться.

— Я кое-что понимаю в ранах, — сказала санитарка, словно прочла в его взгляде невысказанную мысль. — Вам все-таки придется лечь в лазарет, и чем раньше, тем лучше для вас.

— Спасибо за совет, Анкица. Я постараюсь ограничиться вашей помощью. В роте много раненых? — спросил Космаец, чтобы переменить тему.

— Было пять, один уже умер… Если у вас начнутся боли, примите вот это. — Она достала из кармана таблетки и отдала ему. — Но все равно без лазарета не обойтись. Рана опасная.

Перевязанная рука не влезала в рукав, и Космаец, накинув шинель на плечо, с трудом застегнул ее на две нижние пуговицы. Боль немного поутихла.

Погибших партизаны похоронили у перекрестка дорог на высоте. Все было как положено: братская могила, три залпа и надгробная речь комиссара, которую прервал подоспевший на мотоцикле связной из штаба бригады. Он привез пакет и отдал командиру батальона. И комиссар стал больше следить за выражением лица Космайца, чем за своей речью. На нем все так ясно отразилось, что всякие объяснения были лишними.

— Надеюсь, теперь ты доволен, — подходя к Космайцу, сказал комиссар. — Как видишь, наступил наш черед, и о нас, оказывается, помнят.

Космаец улыбнулся посиневшими губами, руки его дрожали, на щеках пробивался нездоровый румянец, казалось, его трясла лихорадка.

— У нас осталось очень мало времени. Через час, — Космаец взглянул на часы, — через час и десять минут нас вводят в бой. Мы будем наступать на Шид. Времени в обрез. Надо по дороге поговорить с бойцами.

— Ты поговори со второй ротой, — предложил Алексич, — побывай в пулеметной, остальные подразделения предоставь мне. Если будет время, постараюсь перед наступлением собрать коммунистов и скоевцев[38]. Нужно поставить им задачу. Они должны идти впереди.

— Да, это очень важно, — согласился Космаец и, тронув лошадь, приказал батальону выступать.

Колонна зашевелилась. Дорога шла под уклон. Фрушкая гора осталась позади, а впереди простиралась бесконечная равнина, подернутая синеватой дымкой. В степи было холоднее, чем в лесу. На это никто не обращал внимания, как не обращали внимания на убитых немцев. Чем ближе подходили к Шиду, тем больше встречалось убитых — в поле, в канавах, на дороге. Их никто не подбирал и не хоронил, над ними с криком носились стаи ворон. Повсюду валялись стреляные гильзы, пустые патронные ящики, брошенные винтовки, перевернутые пулеметы, искореженные минометы и орудия. В нескольких местах догорали танки. Дорога была перепахана глубокими воронками от снарядов, деревья на обочинах выкорчеваны и поломаны, будто пронесся ураган невиданной силы. Справа и слева от дороги щетинились проволочные заграждения. И чем ближе партизаны подходили к Шиду, тем чаще встречались проволочные заслоны и минные поля.

Небольшой городок Шид казался неприступной крепостью, воздвигнутой посреди Сремской равнины. Все подходы к нему были заминированы. На перекрестках улиц стояли бетонные доты, приспособленные для круговой стрельбы. Многие дома превращены в опорные пункты, обнесены заборами. Однако это не помогло. С самого утра над городом кружили самолеты, сотрясали землю взрывы бомб. Во второй половине дня на Шид обрушился огонь артиллерии. В минных полях и проволочных заграждениях образовались громадные зияющие бреши.

Батальон Космайца наступал в центре бригады, левее пятого и правее четвертого. За несколько минут до атаки из-за железнодорожной насыпи появилось десятка два средних танков с красными звездами на башнях. Это вдохновило бойцов, и они ринулись на штурм как одержимые. Земля содрогалась, в воздухе на разные голоса визжали осколки, рушились дома, падали скошенные деревья и убитые бойцы, но живых нельзя было остановить. Они выполняли свой долг и неудержимо рвались вперед, попирая собственную смерть. Под вечер на минуту выглянуло солнце, словно захотело взглянуть, что творится на этой земле. И, увидев невообразимый хаос, тут же скрылось за серыми облаками.

В сумерки город был освобожден. Батальон не останавливаясь двигался вперед, едва успевая за танками. Вскоре танки из-за нехватки горючего вынуждены были вернуться в город, но батальон продолжал наступление. Он почти не встречал сопротивления, и, может, поэтому цепь заметно искривилась, в нескольких местах порвалась, а правый фланг значительно отстал. Пушки застряли в грязи далеко позади. Вскоре партизанам пришлось залечь: наткнулись на огненную преграду. Преодолеть ее с ходу измотанным бойцам оказалось не под силу. Нужен был хотя бы один свежий батальон. Но его не было ни в бригаде, ни в дивизии. Боеприпасов осталось совсем мало. Гранаты все израсходованы. В батальоне насчитывалось не больше десятка легких пулеметов и три тяжелых. Роты заметно поредели. О дальнейшем наступлении нечего было и думать. Надо ждать утра, когда подтянется артиллерия, подвезут боеприпасы.

Ночь выдалась темной и холодной. Временами сеял дождь. А когда он переставал, начинал валить снег. Ветер усиливался, холод забирался в самую душу. Стрельба не унималась. Партизаны не ждали, чтобы их внезапно атаковали: торопливо окапывались. У некоторых бойцов не оказалось лопат, работали попеременно. Только поздно ночью неизвестно где Алексич достал шанцевый инструмент, и работа стала продвигаться значительно быстрее. Часа через два подвезли патроны. Вскоре к переднему краю подтянулась артиллерия и минометы, и бойцы почувствовали себя совсем уверенно.

У Космайца поднялась температура. Превозмогая боль, он без устали носился по переднему краю, ставил задачи не только командирам рот и взводов, но и каждому тяжелому пулемету, каждому противотанковому расчету. Недалеко пылала, как факел, подожженная скирда соломы. Отчетливо слышался зловещий треск пламени, низко над землей ветер гнал черные облака дыма. Артиллерия открыла ураганный огонь. Космаец удивлялся, как выдерживают стволы пушек. О людях он не думал: знал, они все вынесут. Встретив Логинова, он убедился в этом. Капитан сидел на передке орудия и отдавал приказы по телефону, ни в его глазах, ни в голосе не замечалось усталости. Увидев Космайца, он улыбнулся, отодвинулся чуть в сторону, свободной рукой показал место рядом с собой.

— Вы ранены? — увидев спрятанную под шинель руку Космайца, спросил Логинов.

— Я не уверен, что пуля не застряла в плече, — ответил Космаец. — Сперва я этого не чувствовал, а сейчас рука сделалась такой тяжелой, словно в ней лежит снаряд среднего калибра.

Космаец достал из кармана помятую пачку сигарет. Там оказалась только одна сигарета. Ее разделили на двоих. Давая прикуривать Космайцу, Логинов заметил, как у того посинели и дрожат губы.

— У вас температура. И вам надо, пока не поздно, в госпиталь, — сказал капитан решительно. — Такими вещами, как жизнь, не шутят. Вы очень плохо выглядите. Если срочно не принять меры, все может кончиться хуже, чем вы думаете.

Космаец отрицательно замотал головой.

— Нет, мне просто холодно. Скоро согреюсь и перестану дрожать… Не обращайте внимания.

Логинов куда-то исчез и вернулся с фляжкой в руках.

— Согрейтесь, — предложил он Космайцу. — Выпейте…

— Да, пожалуй…

Снег падал крупными хлопьями и тут же таял. Свет от догоравшей скирды дрожал, отражаясь в глазах Космайца. Они лихорадочно блестели. Лицо пожелтело, словно покрылось воском, а губы не переставали дрожать.

Логинов сделал несколько торопливых затяжек и, отбросив окурок, заговорил ровным певучим голосом:

— Вы знаете, как я полюбил вас и всех ваших ребят. Мне кажется, что я вас знаю с самого дня рождения. Еще давно, очень давно, когда мы были далеко отсюда, на Волге, у Сталинграда, еще тогда я полюбил вас. Нет, пожалуй, еще раньше, намного раньше… И не только я, весь наш народ любит вас. О ваших подвигах у нас пишут в газетах и передают по радио. Недавно я узнал, что Германия держала против вас в два раза больше дивизий, чем на африканском фронте. Вы выстояли, вы пережили самое трудное время, и сейчас не стоит подвергать себя риску. Мне хочется, чтобы вы меня правильно поняли. Мы с вами не только друзья, мы с вами братья по оружию…

— Вы на самом деле считаете, что госпиталя мне не миновать? — огорченно спросил Космаец.

— Думаю, что так. Не стоит упрямиться. Во всяком случае вы должны немедленно показаться врачу. Он скажет, как вам быть… До конца войны рукой подать, надо беречь себя. Пережить все, что вы пережили, и пострадать от пустяка — это просто нелепость. Если вы хоть немного уважаете меня, если дорожите нашей дружбой, вы должны сейчас же уйти в госпиталь. Ни в коем случае не ходите один, возьмите с собой связного. Одному идти опасно.

— У нас со связным одна лошадь на двоих осталась, — ответил Космаец, и по его голосу можно было уловить, что он сдался.

— Я дам вам лошадь. У меня вышли из строя два орудия, а лошади остались. Забирайте мою лошадь и немедленно отправляйтесь. Если врач скажет, что ничего нет опасного, я буду очень рад, значит, вы погуляете на нашей свадьбе.

Помолчав немного, Логинов опять заговорил, избегая встречаться взглядом с Космайцем, смотрел куда-то в сторону.

— Мне неприятно, что один из ваших товарищей на меня в обиде. Вы знаете, о ком я говорю. На днях у нас с ним был тягостный разговор. Мы с ней поженимся, как только для этого представится удобный случай. Она сделала выбор. Почему она выбрала не его, а меня — не знаю, как не знаю, почему я полюбил ее. Сердцу не прикажешь. Вам, наверное, кажется странным, что я сейчас говорю об этом, но вы должны меня понять.

Космаец через силу улыбнулся.

— О любви можно говорить в любое время!

— Конечно, — согласился Логинов и обнял на прощание Космайца.

Петер Андрушка

ЗА ГОРАМИ МОЙ ДОМ

Мы стояли у предгорий Карпат, а там, за громадами камней, за лесистыми склонами, за вершинами гор, прячущихся одна за другую и вдруг неожиданно вырастающих перед нами, была наша родная земля, наши воспоминания и мечты.

Мы стояли на изуродованной земле. Всюду, куда хватало глаз, был хаос, разрушение: вывороченные с корнями деревья, разбитые дома и военная техника, застывшие в неестественных позах мертвецы, которых не успели похоронить, потому что никто не спешил предавать земле тех, кто еще вчера нес нам смерть. Да, непросто было проявить сострадание к тем, кто отказывал тебе в праве на жизнь, кто делал все возможное, чтобы ты не мог вновь припасть к отчему порогу и, задыхаясь от радости, крикнуть: «Мама! Я вернулся, ваш Владо!..»

Я вырос в крестьянской избе, на черном хлебе, картошке и молоке, всегда гордился этим и стремился оправдать высокое звание человека. Моя мать не раз внушала мне, что все люди созданы по образу и подобию божьему, что у каждого есть равное право на радость и печаль, на любовь и одиночество. Я не соглашался с ней, а вот сейчас понял, что даже у «сверхчеловеков» действительно не осталось ничего, кроме крохотного кусочка земли, ставшего их последним пристанищем.

Мой друг Матёвчик, любивший посмеяться надо мной, не раз говорил мне: «Ты, дружище, плохо кончишь. Ты вот образованный, а на черта тебе это образование? Ни девушки у тебя нет, да и вообще…» Он называл меня то образованным, то философом, то Архимедом — это необыкновенное имя, видимо, когда-то крепко засело в его памяти. Матёвчик был открытым, непосредственным парнем, и мы всегда находили с ним общий язык.

В то утро мы стояли у подножия Лысой горы. Много нам пришлось слышать о ней, а сейчас она воочию предстала перед глазами. «За этой горой, — сказал командир роты, — путь к дому. Помните об этом, ребята». После первых успешных боев я был в приподнятом настроении, радовался, что остался жив, и, смеясь, шутил, что никакая пуля меня не берет. «Да ты и вправду неуязвимый, — подхватывал Матёвчик и, подмигнув, как бы поддерживая игру, добавлял: — Тебе от этого хуже не станет, а у остальных поднимется настроение, ведь с веселыми мыслями и воевать легче!» «И легче умирать», — хотелось добавить мне, но я останавливал себя, понимая, что, может быть, именно я своими разговорами о неуязвимости внушаю тому же Матёвчику веру в благополучное завершение операции.

В полдень мы начали атаку. Перед нами поднимался размокший, неприступный, беспрестанно обстреливаемый вражескими минометами склон горы. Медленно, буквально шаг за шагом, мы продвигались вперед. У фашистов было огромное преимущество — сверху они видели каждое наше движение и обрушивали на нас ожесточенный огонь. Мы уже были порядком измучены, усталость валила с ног, но мысль о том, что за этой неприступной горой — родной дом, вновь и вновь поднимала нас вперед, бросала под огонь, заставляла вгрызаться в каждую пядь земли, отвоеванную у фашистов.

Грязная, набухшая от влаги шинель липла к ногам, промозглая сырость плотным панцирем охватывала мое тело, сковывала движения. И на какой-то миг мне вдруг показалось, что из разгоряченных стволов наших орудий исходит тепло, точно такое же, какое я ощущал когда-то, сидя дома у открытой печки. Удивительно, но мысли о доме не покидали меня ни на минуту, помогали мне не поддаться панике, не отступить перед страхом смерти, которая косила наших парней.

Я даже не заметил, когда в бой вступили танки. Обстреливая вражеские пулеметные и минометные гнезда, они помогли нам продвинуться вперед. Еще немного усилий — и вершина наша! Вдруг я увидел, как Матёвчик поднялся во весь рост и, дав две-три короткие очереди, пробежал несколько шагов и упал на землю. Невдалеке от него разорвалась граната. «Все», — пронеслось у меня в голове. Подхлестываемый злостью и отчаянием, я бросился к месту взрыва.

Стряхнув с головы землю и озорно улыбнувшись, Матёвчик удивленно протянул: «А я-то уж думал, что капут; ан нет, пролетело!»

Мы вновь сделали перебежку: Матёвчик прямо к вершине, а я — направо от него. Минометный обстрел вдруг прекратился, враг, видимо, начал отступать или перегруппировывать силы. В сумятице и напряжении боя мы даже не могли определить, кто был ранен, а кто убит. «Стреляй! — услышал я крик Матёвчика. — Выдай им сполна, а я пока…» И, не договорив, выхватил гранату, метнул ее во вражеское пулеметное гнездо. Пулемет заглох. Воспользовавшись этим, мы опять бросились вперед, и в ту же секунду меня что-то оглушило. Я упал на землю. Лицо залилось кровью, глаза пронзила острая боль. «Конец, — подумал я, — это конец». Но удивительно: в первую минуту мысль эта вызвала во мне не страх, а скорее безразличие. И только потом уже, когда я услышал как бы издалека голос Матёвчика, мысль о смерти, обдав горячей волной, потрясла меня. Я хотел открыть глаза и не мог, от острой боли потеряв сознание.

— Держись, — вновь долетел до меня голос Матёвчика, — сейчас придут санитары.

Я слышал, как мимо меня пробегали солдаты, — значит, наступление продолжалось.

— Поздно, Матя, — прошептал я другу, — пришел мой смертный час…

— Типун тебе на язык, — рассердился он. — Мы еще с тобой повоюем, вот увидишь!

— Может, и вправду повоюю, Матя, но пока боюсь даже думать об этом.

— Замолчи ради бога, — прицыкнул на меня Матёвчик, — не то рассчитаюсь с тобой после перевязки.

Я никогда не принимал всерьез то, что он говорил. Он шутил даже тогда, когда речь шла о серьезных вещах. Он был счастливым человеком, все делал с удивительной легкостью и всегда добивался того, чего хотел.

— Догоняй наших, — собрав последние силы, шепнул я ему.

— Немцы усилили стрельбу, — с досадой проговорил он, — я так и знал, что сначала они подпустят нас поближе, а потом перейдут в контратаку!

— Но нас теперь все равно не остановишь, — с трудом ответил я.

Мне становилось все хуже и хуже. Матёвчик нервничал, чертыхался, не зная, как мне помочь, на чем свет стоит бранил санитаров. А я думал, что напрасно он их ругает, ведь таких, как я, десятки, и каждому нужно оказать помощь.

— Владо ранило, — услышал я полный горечи голос друга.

Кому он это мог говорить? Может, санитарам? Нет, это подошел Медек.

— Ребятам нужны боеприпасы, — сказал Медек, наклоняясь надо мной.

Я ощущал его прерывистое дыхание. Он, видимо, старался определить, серьезно ли я ранен, а слова о боеприпасах были сказаны лишь для того, чтобы отвлечь мое внимание. Славный, хороший парень!

— Тебя отправят на перевязочный пункт, — сказал Матёвчик, — и там о тебе позаботятся.

«Позаботятся, конечно, должны позаботиться… Обо мне всегда кто-нибудь заботился: мать, отец, добрые люди, командир, друзья… Теперь обо мне позаботятся санитары. Только я в жизни еще ни о ком не успел позаботиться».

Не знаю почему, но именно в те минуты мне показалось, что я всегда был всем в тягость, что всегда доставлял людям одни неприятности и постоянные заботы. Мне не везло уже с самого детства. Помню, прыгали мы как-то с мальчишками через костер, ни с кем ничего не случилось, а я поскользнулся и упал, да так, что огонь прожег мне штаны; а однажды мы воровали картошку, хозяин поймал и выдрал меня, а остальным удалось преспокойно убежать. Правда, тогда я был неотесанный, нескладный мальчишка. А теперь я стал взрослым мужчиной. Мне бы следовало стоять на своих ногах, а я, беспомощный, лежу и жду, что меня понесут. Куда? На перевязочный пункт? Или прямо в госпиталь? Люди, окружившие меня, молчат. Должно быть, им страшно смотреть на изувеченное тело и залитое кровью лицо. Нет, я бы не хотел оказаться на их месте. Как хорошо, что я ничего не вижу, а только слышу их дыхание, их нервные, нетерпеливые шаги…

— Ничего, в госпитале тебя приведут в порядок, — утешал меня Матёвчик. — А там мы еще с тобой повоюем.

«Дружище, ты говоришь о госпитале, значит, плохи мои дела, очень плохи», — подумал я и, превозмогая боль, горько проговорил:

— А я-то надеялся, Матя, что мы вместе будем брать Лысую.

— Возьмем, Владо, обязательно возьмем, и за тебя постараемся, — успокаивал меня Матёвчик.

Как хорошо, что он рядом со мной. С ним мы всегда находили общий язык, потому что были ровесниками и самыми молодыми в роте. Но почему «были»? Что это? Предчувствие? Должно быть, я брежу! Определенно брежу… Боль иголками впилась в меня, я вслепую протягивал руку, чтобы за что-нибудь ухватиться. Лежать вот так, в кромешной темноте, невыносимо тяжело.

— Выпей, — предложил Матёвчик.

Я ощутил в своей ладони холод железной фляжки. Матёвчик подвел мою руку к губам, и я почувствовал во рту влагу. Водка! Он был удивительный человек, у него всегда находилось то, что требовалось именно в эту минуту. «Если бы и его ранило, мы попали бы в госпиталь вместе». Какая глупость лезет в голову! Во-первых, неизвестно, попаду ли я еще в госпиталь, а во-вторых, Матя обязан быть в числе первых, вступающих на землю нашей родины; Лысая — это и его гора. Он имеет такое же право, как и все мы, в том числе и я, не случись со мной эта чертовщина, стоять на вершине и ощущать дыхание словацких гор.

Послышался шум мотора.

— Санитары, — радостно закричал Матёвчик, — наконец-то!

Меня осторожно положили в машину. По дороге мы еще два-три раза останавливались, подбирая раненых. Хотел я спросить, куда меня везут, но, слыша стоны, постеснялся задавать глупые вопросы.

В госпитале мне смыли с лица кровь, и на какое-то мгновение я различил фигуры в белом. Значит, вижу! Нет, мне и в голову не приходило, что мог ослепнуть, хотя я и знал, что ранен в глаза, но сейчас, когда до боли ослепила белизна халатов, в горле вдруг застрял комок и трудно стало дышать, настолько явственно я представил, что мог ослепнуть, что всю жизнь мне пришлось бы ходить по миру с белой палкой, как старому Магелю из нашей деревни. Я никогда не жалел его, всегда обходил стороной, боясь, что он вдруг попросит меня оказать ему какую-нибудь услугу. При виде его у меня мурашки пробегали по телу: ведь это человек, который знает о жизни ничтожно мало и не может существовать без своей палки и без помощи окружающих. «Нет, — приказал я себе. — Ты не должен думать о старом Магеле, о глазах. Ты ведь видишь!.. У врача белый халат. А у сестры халат и косынка». Я видел их обоих. Или мне только казалось? Ведь когда человек слышит слово «врач», он сразу представляет человека в белом. Видел ли я врача на самом деле или то была иллюзия? Я прикоснулся рукой к голове доктора и нащупал платок. Я не видел его, но знал, что это платок.

— Лежите спокойно, — прозвучал мягкий девичий голос.

Голос Марии? Нет, Марию он мне не напоминал. Мария была первой женщиной, в которую я по-настоящему был влюблен. У нее глубокий грудной голос. А этот, пожалуй, напоминал мне Ангелу, девушку из нашей деревни. Как хорошо, что сейчас я могу думать об Ангеле!

— Врач скоро придет, — снова услышал я мягкий голос.

Мне было неудобно лежать. Губы спеклись, трудно было разомкнуть их и произнести хоть одно слово. Я боялся потерять сознание и держался только напряжением воли, потому что хотел знать приговор себе. Единственное, что я ощущал тогда, — это легкость, пустоту, блаженную возможность погрузиться в странный, какой-то нереальный мир. Без особого труда я мог представить себе Ангелу. Эта статная деревенская красавица с замашками городской барышни, возможно, потому мне и нравилась, что была такая обычная и в то же время необычная: не глупая и не слишком умная, что-то среднее между волшебницей и обыкновенной женщиной. Собственно, мы с ней и не успели по-настоящему полюбить друг друга. Я даже не сказал ей, что должен покинуть деревню. Вечером мы встретились на лугу за костелом; я обнял ее за плечи, наклонился к ее лицу, вдыхая запах кожи, и потом осторожно поцеловал. Она словно окаменела, не произнеся ни слова. Я тоже молчал. Впервые поцеловал я девушку, и минута эта была для меня свята. То был золотой ключик, брошенный на дно глубокого колодца. Найду ли я его снова, Ангела?..

Только знакомый голос уже возвращал меня к действительности. Девушка молчала, но я все время ощущал ее присутствие. Она сидела на краю моей койки, измеряла мне температуру, считала пульс. Боже, для чего столько внимания? Ведь она не знает, кто я. Она не видит моего лица, и я не вижу ее. Ей приказали сидеть, и она выполняет этот приказ.

— Вам не стоит сидеть около меня, — с трудом выдавил я.

Девушка ответила не сразу:

— Пан доктор сказал, чтобы я подождала его здесь.

Голос звучал твердо, решительно и не безразлично. Затуманились притуплявшие боль воспоминания об Ангеле. А голос все уводил куда-то, убаюкивал: «пан доктор», «пан доктор…»

— Пройдет, — услышал я, — это минутное недомогание.

Она всего навидалась, знает, что бывает, и мужчины как подкошенные падают от боли. От боли и от любви. Только боль пересиливает их, а любовь пересиливают они. А потом на них обрушивается слабость, и они терпеливо ждут той минуты, когда снова смогут твердо встать на ноги и обрести мужскую гордость…

— Посмотрим, что здесь, — услышал я вдруг басовитый голос. Наверное, это был врач.

— Пожалуйста.

Не утерпев, я спросил:

— Плохо?

— Плохо? — удивился он. — На войне, дружище, случается только самое плохое, пора бы это заметить. Но ты попал ко мне, поэтому, считай, что тебе повезло.

Как понимать его слова? То ли он действительно сумеет помочь, то ли просто утешает меня?

— К сожалению, усыпить тебя не могу, — строго произнес он. И тотчас обратился к девушке: — Местный наркоз!

Меня куда-то повезли. Потом последовали короткие, как приказы, слова: «Пеан! Скальпель! Тампоны!..» Удивительные, непонятные слова. Далекие, непостижимые и прекрасные. Они возвращали надежду. Возвращали Ангелу. Большинства из них я никогда не слыхал. И я думаю, что больше уже не услышу. Часа два назад там, на передовой, я и предположить не мог, что эти короткие слова-приказы будут адресованы мне.

Наконец с моего лица сняли повязку, и я на мгновение увидел высокую фигуру в белом, а рядом — миниатюрную девушку с темно-русыми волосами. Она стояла ко мне спиной, и я не мог разглядеть ее лица и просто не находил ни сил, ни отваги попросить ее: «Сестра, подойдите ко мне, я хочу запомнить ваше лицо». Так и остался звучать для меня ее голос, а в последующие дни к нему прибавилось ожидание ее приближающихся шагов.

— Сейчас мы сделаем тебе на глаза повязку, — сказал врач и замолк.

— Плохо дело, — пробормотал я. А сам, весь внутренне сжавшись, ожидал с надеждой, что врач скажет: «Ну что ты, дружище. Все в полном порядке…» Но в ответ услышал совсем иное:

— Не хочу тебя понапрасну водить за нос, парень. В таких случаях обычно говорят, что ты солдат и должен быть готов ко всему…

И замолчал. По шелестящему звуку я понял, что он снимает перчатки.

— Сестра, через час сделайте ему укол. Видеть ты будешь, — обратился он ко мне, — но только правым глазом. Извини, но я считаю своим долгом сказать тебе правду.

Потеря зрения — это потеря надежды, потеря пути, потеря мечты. Куда теперь протянуть руку? О ком мечтать? О ком и о чем?..

Через час ко мне подошла девушка и сделала укол. Я попытался поблагодарить ее, на что девушка улыбнулась, я почувствовал это. А про себя подумал: «Для чего я это делаю? Ведь я один из многих, кто нашел здесь временное убежище и кого ждет или выздоровление, или… безнадежность. Да, безнадежность. Это как раз мой случай». Я осторожно покачал головой. Движение было незаметным и скорбным.

— Лежите спокойно, — сказала сестра. Знакомые слова, их я слышал уже не раз. Надоевшие, они требовали послушания. Только как я мог лежать спокойно, если мне хотелось убежать из этого мира сомнений… Если мне хотелось расслабиться, сказать какую-нибудь глупость, сделать что-либо такое, что могло бы разрушить стену молчания, окружающую меня…

— Итак, я должен буду испить чашу слепца и урода, — зло начал я.

— Купите черные очки, и никто ничего не заметит, — подбадривал меня голос.

— Не верю.

— На лице у вас почти не останется шрамов…

— Вам платят за то, что вы так усердно утешаете всех?

Но сестра не обиделась. Вероятно, она привыкла к нервозности пациентов. И, вздохнув, уклончиво ответила:

— Я только хочу, чтобы поскорее кончилась война.

— Я тоже. И хотел бы вернуться домой. Или… нет, не домой. Ведь там все будут жалеть, а потом начнут избегать меня, — быстро сказал я.

— Как вы можете говорить такое?! — с горечью произнесла она.

— Это мое дело. Мне уже неважно, как я говорю и с кем.

— До завтра все пройдет.

— Правда?

— Да. Вам нужно отдохнуть. Если я потребуюсь, позовите.

— Но я не знаю, как вас зовут.

— Штефка.

Дни шли за днями. Самоанализ и смена настроений и чувств измучили меня. Я в какой-то мере даже находил утешение в том, что чувствовал себя несчастным и покинутым, и никто не имел права упрекать меня в этом, потому что другие были целыми и невредимыми. Только одно имя считал я теперь запретным для себя. Это было имя Ангелы. Я не мог даже представить себе, как появлюсь перед ней таким, как объясню ей, что я не просто калека, что в сражении я был не из последних. Она знала, она должна была знать, что я люблю ее. Я даже верил, что она ждет меня. Я все время думал о ней, с ней связывал когда-то все свои планы на будущее, а сейчас старался уйти от мыслей о ней, так как был убежден, что, увидев меня, она почувствует себя несчастной. И все же в душе теплилась надежда на счастье.

Но мечты мечтами, а действительность диктовала совсем иное. Единственное, что в то время приносило мне подлинную радость, был девичий голос, который, теперь я знал, принадлежал Штефке.

Через неделю с моего лица сняли повязку. Был вечер. Около меня горел слабый мерцающий огонек. Первое, на что я посмотрел, были мои руки. Я поднес их к глазам, поворачивал, глупо улыбался. Я вижу! Это мои руки! Мои собственные руки, пальцы, ладони… Этими руками я обниму Ангелу и скажу: «Ангела, я вернулся, я здесь! Ангела, я люблю тебя, я должен был признаться в этом раньше, но ты это знала и без моих слов, знала. Ты улыбаешься, и это хорошо! Мне не хочется тебя убеждать, но знай, что перед каждым боем я думал о тебе, я говорил себе, что каждый бой на шаг приближает меня к тебе…»

— Утром пойдешь на прогулку, — услышал я над собой голос врача и даже испугался, так как думал, что рядом никого нет. А врач внимательно рассматривал мое лицо. Что-то он мне скажет?

— Тебе везет, парень, — произнес он. — Честное слово, везет. Посмотри, как хорошо заживает. У тебя железное здоровье. Через денек-другой вернешься к своим.

Я взглянул на него вопросительно.

— Да, да, не удивляйся, — улыбнулся врач. — За то время, что ты тут валяешься, наши далеко продвинулись вперед. Они уже дома, дружище, в Словакии.

— Дома… — У меня перехватило дыхание и защемило сердце. — И это вы говорите так спокойно?

— А как я должен тебе говорить? Прыгать до потолка? Ты уже взрослый, а рассуждаешь, будто ребенок. Выспись хорошенько, и все будет в порядке.

Пришла сестра. Тяжелые, шаркающие шаги. Нет, это не Штефка. С минуту она недоверчиво осматривала рану, потом наложила на нее марлю и приклеила. Она была уже в дверях, когда я спросил:

— А где Штефка?

— Ее дежурство завтра, — ответила она, не останавливаясь.

Завтра. Значит, завтра утром я увижу Штефку. Увижу девушку, которую пока знаю только по голосу и по шагам. Какая она? Такая же, как Ангела? Или красивее? Ведь я даже стал забывать лицо Ангелы. Ее фотография лежит в моих документах, а в них я так давно не заглядывал.

Проснулся я на рассвете. За окном, должно быть, было холодно. Руки, лежавшие на одеяле, ощущали эту прохладу. Мне пришлось долго ждать, пока не зашелестят по полу легкие шаги, которые я всегда безошибочно узнавал. Они не приближались ко мне, а слышались около других коек. «На меня уже не обращает внимания, — подумал я, — знает, что все в порядке, вот и не подходит. А я столько о ней думал! Глупый! Напридумывал всякой всячины. Смешно!» Я притворился, что сплю.

И именно в ту минуту, когда жалость к себе готова была перерасти в злость, шаги замерли неподалеку от моей койки.

— Что ж, и взглянуть на меня не хотите? — спросил знакомый девичий голос.

«Штефка! Штефка…»

— Не притворяйтесь, я знаю, что вы не спите.

Сначала я пытался продолжать игру, но мне это не удалось, и я открыл глаз. На меня, улыбаясь, смотрела Штефка! Девичий голос. Шаги. В большом, не по росту, белом халате она казалась совсем крошечной. Рукава были высоко закатаны, воротничок немного отходил от шеи. У нее было приятное круглое лицо, волнистые темно-русые волосы, яркие брови, глубокие темные глаза, длинные ресницы, маленький нос, нежно очерченные губы, на подбородке ямочка. Девушка, о какой можно было только мечтать. Никогда не представлял себе, что Штефка такая. Я знал, в такую минуту любая девушка показалась бы красавицей, но Штефка действительно была прекрасна.

— Извините, — сказал я. — Мне надо вытереть глаз. Он слезится.

— Вы плачете, — улыбнулась Штефка. — Правда, вы плачете?

Она нагнулась ко мне и платочком вытерла слезы.

— Сегодня ясный день, и вам трудно будет смотреть, но вы быстро привыкнете к свету.

— Я бы хотел смотреть только на вас, — осмелел я, — вы яснее самого ясного солнышка.

— Хорошо, что вы шутите.

— Почему вам кажется, что я шучу? Быть искренним — это не значит шутить.

— Вы говорите не искренне, вы шутите… Мне надо идти.

Перед обедом ко мне подошел врач. Он принес целую горсть лекарств и сказал:

— Ну, вот и все. Соберите свои вещи. Около часа на перевязочный пункт пойдет санитарная машина. Она вас и подвезет.

После обеда я уже был готов двинуться в путь. Чувствовал себя хорошо. Правда, немножко нервничал, но старался заглушить в себе внутреннюю дрожь. Чего скрывать, я ждал и надеялся, что Штефка не забудет со мной попрощаться. И она не забыла, появившись не в белом халате, а в юбке и русской гимнастерке. Военная форма шла ей. Штефка была прекрасна в тот ясный осенний день.

— Уезжаете, — грустно сказала она.

— На моей койке лежит уже новый ваш пациент.

— А разве вам хотелось бы остаться?

— Не знаю… Но когда смотрю на вас…

— Не надо говорить мне комплименты.

— Да я и не умею их говорить.

— Неправда… У вас есть девушка?

— И есть, и нет, как посмотреть… Но мне не хотелось бы с вами расставаться.

— Шутник.

Нежно, как это умеет делать только девушка с чистым сердцем, она коснулась моей щеки и повязки. Казалось, она хотела сказать: «Будь осторожен, тебя ждет долгий путь, и в конце его… в конце… ты, возможно, найдешь меня, солдат…»

— Когда кончится война… я хотел бы с вами встретиться, Штефка…

— Я бы тоже хотела, чтобы мы больше никогда не расставались. А чтобы ваше желание исполнилось сегодня, сейчас… — И она вдруг протянула мне темные очки. — Возьмите их и сохраните до нашей новой встречи.

Ее улыбка была печальна и светла, как этот ясный, солнечный осенний день. Мы молча, в каком-то внутреннем порыве стояли и неотрывно смотрели друг на друга.

— Пора прощаться, — сказала вдруг Штефка, — меня ждут.

Мы подали друг другу руки. Надо было казаться веселым, поэтому я, смеясь, отдал честь и пристукнул каблуками… Я снова стоял на ногах, чувствовал себя сильным, здоровым. Не хватало только торжественных фанфар. Я снова готов ринуться в бой, снова готов пройти путь, на котором жизнь рядом со смертью, и смерть одних искупается жизнью других. И над этими жестокими днями, над разрушением и смертью возвышается человек, мечтающий о заоблачных далях, о жизни без насильственной смерти, о жизни без страха за своих близких, за тебя, Штефка… Мне было немного грустно, что наши перешли границу без меня, что я не смог пережить той минуты, когда первые солдаты склонились к родной земле, вдыхая ее запах. То были незабываемые минуты, неповторимые мгновения! При мысли о них у меня навернулись слезы, но я их не стыдился. Теперь и я мог сказать: «Ты идешь домой, Владо, домой, в деревню к матери, отцу, братьям». Ох, эта маленькая Штефка! Если бы я мог рассказать тебе обо всем, что творилось у меня сейчас на душе, какие слова готовы были сорваться с языка… Я хотел обнять тебя, почувствовать нежность твоей кожи, твоего лица, волос… В тебе, Штефка, воплотился для меня весь прекрасный мир!

Санитарная машина двинулась…

Все вокруг свидетельствовало о том, что здесь прошли тяжелые бои: воронки от артиллерийского и минометного обстрела, широкие и глубокие следы, оставленные гусеницами танков, разбитые машины, куски искореженного железа. На каждом листочке и стебельке желтеющей травы — засохшая человеческая кровь. Печальные горные склоны, израненные леса призывали меня: «Скорее, Владо, скорее! Ты не имеешь права терять время! Твои товарищи считают каждую минуту!»

Не успел я опомниться, как мы остановились у перевязочного пункта. «Твое подразделение отсюда налево, — сказали мне, — дойдешь туда сам?» — «Конечно, дойду». Я ступил на землю правой ногой… на счастье…

Наша рота была на огневой позиции. Какой-то солдат, из новеньких, завел меня в блиндаж к командиру роты. Старший лейтенант Войта принял мой рапорт и сделал вид, что все в порядке. Потом, посмотрев на карту, разложенную на грубом самодельном столе, сказал:

— Нам удалось пополнить взвод новыми людьми. Что бы ты сказал, если бы мы дали тебе на несколько дней отпуск?

Отпуск? На это я не рассчитывал. Мне всегда казалось, что об отпуске можно будет подумать только тогда, когда мы выгоним врагов с нашей земли. Предложение Войты застигло меня врасплох. Но он был, видимо, прав. Мое ранение было тяжелым, куда более тяжелым, чем я сам мог предполагать. Я чувствовал себя сильным и здоровым, но выдержу ли я напряжение боев?

— Ваша деревня была освобождена три дня назад, — продолжал старший лейтенант. Он обратился ко мне на «вы», поскольку сообщал о событии весьма важном. — И вы, Габрош, будете первым солдатом, вернувшимся домой, к своим!

Первым солдатом! Доживу ли я до того, о чем так долго мечтал? Но я уже дожил до мгновения, когда могу думать о доме без опаски, что никогда его не увижу. Назло войне я постучу в дверь нашего дома!

Матёвчика я нашел в окопе. Он увидел меня, когда я почти вплотную подошел к нему, и от удивления вытаращил глаза, приставил автомат к ноге, как по стойке «смирно». По натуре он был веселый и озорной. Энергия буквально била из него ключом. «Скажу тебе, дружище, — поведал он мне как-то, — я чувствую в себе такую силу, что мог бы выиграть три войны». — «А я бы обошелся и без войны». Он гордо взглянул на меня тогда и продолжал: «Ясное дело, в тебе снова проснулся философ. Но я тебе точно говорю, что готов выиграть три войны или, если хочешь, за один день вырубить весь лес, понимаешь, весь лес, чтобы ты не думал, будто мне доставляет удовольствие выпускать кишки фрицам. Пусть бы они лучше сидели где-нибудь у своего распрекрасного баварского пива, а я знал бы о них только по рассказам».

Такие дебаты не нарушали нашей дружбы.

— Ну, я же говорю, настоящий профессор, — приветствовал он меня, — очки тебе идут, честное слово!..

Он продолжал бы и дальше в таком же духе, но его остановило серьезное выражение моего лица. Глаза Матёвчика говорили: «Да, давно не виделись, других раненых не было, если хочешь сам высказаться, пожалуйста, я буду молчать как рыба, если хочешь, чтобы тебя пожалели, пожалею…»

Мы протянули друг другу руки.

— Я потерял один глаз. — Мне хотелось, чтобы Матёвчик знал все.

Он кивнул, не находя, что ответить.

— А стрелять… еще не разучился.

Мы стали делиться новостями, беспрестанно перебивая друг друга. Впечатлений у Матёвчика была уйма. К границе он подошел в числе первых, от радости упал на мокрую землю и пролежал, наверное, час. Какое час! Может, всего-то несколько минут, но они были такими долгими. Я сообщил ему, что командир дает мне отпуск.

— Да они тебя вообще могли бы комиссовать, — серьезно сказал Матёвчик. — Какой ты вояка, с одним глазом.

Тогда я впервые понял, что мое ранение — совсем не пустяк, что оно будет иметь самые горькие последствия, что на каждом шагу я вынужден буду с ним считаться и мои решения будут всегда зависеть от него.

Я попрощался с Матёвчиком. Больше мне уже не хотелось с ним разговаривать. И Матёвчик это чутко уловил, А я подумал, что пока валялся на лазаретной койке, вспоминал об Ангеле, интересовался всякими деликатными вещами, непригодными для окопов, для парня в военной форме, наверно, я стал другим. В самом деле, изменилось ли во мне что-то? Нет, все, что я видел и пережил, не могло стереть во мне главного, изменить мои мечты, стремления, взгляды… В одном прав Матёвчик, мне будет нелегко…

Старший лейтенант Войта был в блиндаже. Я сказал ему, что, пожалуй, согласен взять отпуск. «Хорошо, — ответил он, — тебе это пойдет на пользу, отдохнешь… А командир корпуса награждает тебя медалью «За храбрость в борьбе с врагом».

Он приколол мне на грудь медаль и пожал руку: «Отметим это событие, когда вернешься. Сейчас иди поешь, а я тем временем подготовлю твою увольнительную».

День уже склонялся к вечеру, когда я отправился в путь, в тот прекрасный путь, о котором я столько мечтал.

Перевела со словацкого Т. Миронова.

Имре Шаркади

ДЕЗЕРТИР

Во вторник вечером мы прошли Уйхей, от него так близко до нашего хутора, что, если бы господин фельдфебель отпустил меня в увольнение на один час, я бы смог заглянуть к себе домой. Попросить его об этом или не стоит?.. Хорошо было бы побывать дома — я и в самом деле весь обовшивел. Но я не осмелился попросить его, привала мы делать не собирались, а на марше в увольнение не отпускают.

Многие подбадривали меня, говорили, чтобы не беспокоился и шел домой, потом догоню их где-нибудь, ведь не будут же они идти всю ночь напролет. Хотя никто из них не был уверен в том, что им не придется идти всю ночь. Было около десяти, когда мы дошли до поворота шоссе, отсюда к дому было ближе всего, перейти только три пашни. Но мы свернули по шоссе и теперь с каждым шагом уходили от дома все дальше.

— Я бы пошел на твоем месте, — сказал Дани Пап, — домой пошел бы. — Он ничего больше не сказал, но я чувствовал, что он и в самом деле пошел бы. Мы молча шагали вперед. И чем дальше мы шли, тем тяжелее давили на плечи винтовка и мешок, и я чувствовал, что Дани Пап думает сейчас о том же, о чем и я.

Если махнуть домой, то ночь можно будет спать в кровати. И с женой, думал Пап, шагая рядом со мной; я знал, что он думал об этом, затягиваясь сейчас сигаретой.

Уже полтора года мы оба не были в отпуске. Ботинки мои прохудились, и в них хлюпала декабрьская жижа.

— Знаешь, — сказал я Дани, — я, пожалуй, попробую. На следующем же привале.

Мы оба озабоченно поглядели вперед — когда-то он будет, этот следующий привал. А вдруг не скоро?.. И риска меньше: сейчас два километра назад идти, а потом все пять придется. Я остановился у канавы перешнуровать ботинок, колонна медленно текла мимо меня. Солдаты скользили, шлепали по грязи, господин ефрейтор, замыкавший колонну, крикнул мне: «Не отставай, ты…» И через десять-пятнадцать шагов снова: «Эй ты, отставший, догоняешь? Сейчас привал будет, тогда и переобуешься».

Я еще долго возился со шнурками, а когда колонна была уже далеко, перемахнул через канаву и побежал назад, чтобы быть от них подальше, а потом пошел напрямик через пашню. Вообще-то это была не пашня, скорее жнивье. В прошлом году здесь росла кукуруза, это я помню, а что в этом году — не разобрать сейчас: темень, грязь. Я быстро дошел до нашего поля и до дома. Все, конечно, уже спали.

Я постучал, старики проснулись первыми. Я слышал, как мать, отыскивая спички, спросила: «Кто там?» Она спросила просто так, в темноту, а когда зажгла лампу, в дверях повторила снова: «Кто там?» — «Это я, я», — говорю, но она, конечно, не сразу узнала мой голос. Разве могли они ждать меня?

И Маргит тоже не могла поверить своим глазам, когда я вошел в дом. Они сразу начали хлопотать у плиты, чем бы попотчевать меня. А отец стал расспрашивать, как я попал домой.

Я сказал, что поел бы, но лучше, чтоб они погрели мне немного воды для ног. Я снял ботинки и, прижав ступни к плите, попробовал отогреть их. Для того, кто сначала взмок, а потом мерз и день и два, лучше всего, конечно, сухое тепло, но мне хотелось опустить ноги в теплую воду. Они приготовили мне и воду и еду, отец спросил, есть ли у меня сигареты. Я сказал, что нет, и попросил у него табаку. У меня в кармане была одна табачная пыль.

— Значит, такие у вас дела? — спрашивает отец.

— Такие, — отвечаю, — хуже некуда. Сигареты сам раздобывай где хочешь.

— А нам говорят, сигарет потому нет, что табак солдатам нужен.

Они спросили меня, сколько я у них пробуду. Я не хотел ничего говорить, человек наперед мало что знает, а попусту болтать — какой прок. Я сказал только, чтоб не спрашивали…

Ноги у меня в воде отошли, и мне сразу так захотелось спать, что я чуть не заснул на стуле. Но все равно, лучше заснуть на стуле, чем сидеть сейчас с Дани и его приятелями у придорожной канавы.

И еще я не знал, чего мне хотелось больше: лечь с женой или спать. Когда я на минутку прислонялся головой к стене и ноги начинало покалывать в теплой воде — тогда спать. И в постели я пересиливал себя, чтобы не заснуть, пока старики не погасили лампу. Спал я плохо — ночью просыпался весь в поту, а проснувшись, не мог понять, где я, и уже под утро услышал, как отец разговаривает с кем-то во дворе.

Светило солнце, когда я проснулся. В комнате никого не было, я слышал, как в кухне потрескивает огонь и как по двору ведут лошадь. Маргит стряпала, потрошила цыплят — сразу несколько. Я спросил у нее: зачем столько, неужели на завтрак? Не для нас, сказала она, на рассвете приехали гости, они и будут есть. Не понравилось мне это. На кой черт, говорю я, резать цыплят из-за гостей, которые являются в дом на рассвете? Ведь писали, что мало цыплят.

— Ничего не поделаешь, — сказала Маргит, — солдаты. Здесь остановились, заплатили. Пришлось, отдать.

В кухню вошла мать, я спросил у нее, что это за солдаты. Не нравилось мне, что они сюда пожаловали.

— Ну, такие, наполовину штатские, — сказала мать. — Человек десять. На грузовике приехали.

— Вот черт принес. А когда уедут? — спросил я. — Не сказали?

— Нет.

— Убирались бы они подобру-поздорову. Что, если они придут сейчас в кухню есть, мне куда деваться? Они и во дворе и в конюшне, мне и не выйти никак.

— Почему не выйти? — сказала мать. — Ты что, боишься их? Ты ведь тоже солдат.

— Да, но с этими мне лучше не встречаться. Так вы говорите, они наполовину штатские?

— Да, но они солдаты. Оружие у них…

Я вернулся в комнату, мать тоже прошла за мной, хотела, видно, что-то сказать, но не решалась. Она только пристально вглядывалась в мое лицо, не перестану ли я хмуриться. Я начал одеваться. Если они все-таки войдут сюда — что ж они, из постели меня будут выволакивать в рубашке, в кальсонах?

— Что вы так тревожитесь? — спросил я наконец у матери, которая все что-то перекладывала с места на место.

Но она ничего на это не ответила, стала только говорить, что, наверное, большой беды не будет из-за того, что пустили их на постой. Да они и не очень-то спрашивали, пустим мы их или нет.

Конечно, я и сам это знал, сейчас не очень-то спрашивают разрешения на постой. Особенно те, что приезжают на грузовиках. А мать опять за свое: ну и что такого, если они и увидят тебя!

— Да так, — сказал я. — Поверьте, может быть беда. И не спрашивайте меня. И вообще, лучше не говорить им, что я здесь, да и хорошо было бы принести сюда мои вещи из кухни.

— Они уже видели их, — сказала мать. — И спросили, чье это, так что пришлось сказать. Потом спросили, сколько у меня сыновей воюет, а когда узнали, что старший погиб в прошлом году на фронте, сказали, что я могу гордиться им.

— Ну и ну, — протянул я, — ничего себе положеньице. — И вернулся на кухню; раз уж меня все разно видели, так лучше я посижу в тепле. Маргит с тревогой взглянула на меня и спросила: ничего не случится из-за того, что они здесь? Я сказал, что, может, и случится. И уже стал ждать их, но не знал, что лучше — остаться здесь или уйти в комнату, а вдруг они и не вспомнят обо мне, а может, собрать свои пожитки и выйти из дома как ни в чем не бывало?

В кухню вошел отец и с ним один из солдат. Только по винтовке да еще по фуражке можно было понять, что солдат. Он не поздоровался, лишь огляделся по сторонам и начал принюхиваться у плиты. Я поднялся, когда он вошел, и, так как фуражки на мне не было, просто встал по стойке «смирно». Раз нет на нем знаков различия, как знать, в каком он звании. И так как он не заметил меня, я продолжал стоять по стойке «смирно», за столом-то уж, во всяком случае, я не должен сидеть, когда он наконец увидит меня.

Потом он подошел к столу и сел; дверь распахнулась, и вошли еще двое, потом еще один. Я поздоровался со всеми наклоном головы, хотя только на одном из них был китель, но все равно без знаков различия. Никто из них не ответил на приветствие. Они сели за стоя, а я стоял рядом, потому что садиться мне уже было некуда. Мать и Маргит хлопотали у плиты, а отец сидел на низенькой скамеечке в углу у двери.

— Подождите минуточку, — сказала мать. — Я сейчас стул принесу, а если немного потесниться на скамейке, там еще один усядется.

А Маргит сказала, чтобы они принесли себе котелки, потому что на всех тарелок у нее не хватит.

— Ведь некоторые еще во дворе остались, — сказала Маргит.

Тот, что был в кителе, ответил: и так сойдет, сначала четверо поедят, потом придут остальные. И тогда в первый раз он посмотрел на меня. Ничего не сказал, только посмотрел. Мать как будто почувствовала его взгляд, она повернулась от плиты ко мне, и отец привстал со скамеечки и приоткрыл дверь, чтобы выпустить кошку, а потом уже стоя курил трубку, так больше и не садился.

— Ну а ты? — сказал мне тот, что в кителе. Он как будто спрашивал меня, что ему со мной делать.

Что можно было на это ответить? И я сказал:

— Слушаюсь!

Он закурил сигарету, уперся локтями в стол и задумался, он, очевидно, даже забыл про меня, потому что вдруг нетерпеливо спросил:

— Что, еда не готова? Долго еще ждать?

Они принялись есть, а я стал шарить в карманах в поисках табака, но кителя на мне не было — только брюки да вязаная фуфайка, и я хотел сходить в комнату за табаком. Тот, что был в кителе, посмотрел на меня, когда я открыл дверь, и спросил в спину, куда я иду.

— Имею честь доложить, хочу достать табак из кармана кителя.

Они продолжали есть, ничего не ответили, а я вошел в комнату, достал табак, но остаться здесь не посмел, раз уж они так следят за мной, и вернулся в кухню. Там скрутил самокрутку и закурил.

— Ну что, достал? — спросил тот, что в кителе.

— Так точно, — ответил я и пожалел, что закурил, не знал теперь, куда деть самокрутку. Он молчал, но мне было не по себе, они все сидели и ели, а мы четверо стояли вокруг. Отец у двери, Маргит с матерью у плиты — еду они приготовили, а что делать дальше, не знали.

Надо же было им именно сегодня сюда заявиться. Солдаты, поев, немного повеселели. Тот, что в кителе, вытащил из кармана палинку, и они все по очереди отхлебнули прямо из бутылки. Мать забеспокоилась было, хотела принести им стаканы, но они отмахнулись: и так сойдет. Тогда она спросила, подавать ли остальным, и начала убирать со стола тарелки, чтобы помыть их. Но они опять сказали, что и так сойдет, не стоит на это время тратить. Но вставать из-за стола и уходить они явно не собирались. Тот, что в фуражке, который первым вошел сюда и так и не снял ее во время еды, смотрел теперь на меня. Как и тот, в кителе, он смотрел на меня долгим взглядом, как смотрят на лошадь на ярмарке, а потом спросил:

— Вы солдат?

— Так точно, — сказал я.

— Так. Солдат, значит. — Он замолчал, но продолжал смотреть на меня.

— Храбрые у нас солдаты, — сказал тот, в кителе.

— Стоит ли удивляться, что все время отступаем?

Я уже видел — быть беде. Ведь они еще не спросили у меня воинского билета, а что будет, когда узнают, что у меня нет увольнительной?

— Где ваша часть? — спросил тот, в фуражке.

— Имею честь доложить… — начал я, но что сказать дальше, не знал. Я не знал, куда ушла со вчерашнего дня моя часть.

— Где вы видели ее в последний раз? — заорал на меня тот, в кителе.

— В Уйхейе, имею честь доложить.

— И вы ее ищите. Так ведь?

Все разом захохотали. Презрительно ухмыляясь, они стали говорить, что в стране полно солдат, которые ищут свои части. Но ищут так, чтобы ненароком не встретиться с ними, потому что тогда прости-прощай их вольготная жизнь, их бродяжничество. А есть такие, которые прямиком домой идут свою часть искать и заодно пожрать как следует да побаловаться маленько.

— Так ведь? — спрашивал меня после каждой фразы тот, в кителе, но я не знал, что отвечать на это.

— Скажи, вояка, давно ты свою часть ищешь?

Мне нужно было бы сказать, что неделю. Или месяц. Но мне тогда не пришло это в голову, и я сказал, что со вчерашнего дня.

Они не поверили, конечно, удивленно уставились на меня, потом тот, в кителе, махнул мне:

— Давай сюда документы.

Я прошел в комнату. Через раскрытую дверь я видел, как Маргит испуганно смотрит мне вслед и мнет в руках уголок передника.

Я шарил в карманах, чтобы оттянуть время, хотя книжку мог достать сразу. Взглянул на окно: может, выпрыгнуть? Но только зачем? Во дворе их тоже хватает.

С меня пот катил градом, когда я вернулся со своей солдатской книжкой. Я протянул ее тому, в кителе, и подумал: а может, он ее и смотреть не будет? Но он сразу раскрыл ее, пробежал глазами, взглянул на меня и снова перелистал книжку. Повертел ее в руках, но ничего не сказал. Потом снова посмотрел на меня и бросил книжку на стол.

Мать закивала головой, я видел, как зашевелились ее губы. Она протянула ко мне руки, ободряя, спрашивая меня; ну что, все в порядке, беды не случится?

Но я не кивнул ей в ответ, я не смотрел на нее. Ведь этот, в кителе, уже должен был понять, что я не ищу свою часть, что я не в отпуске и у меня нет увольнительной. Он должен был понять и, конечно, понял это, но ничего не сказал. Он снова закурил сигарету, потом повернулся к тому, что в фуражке: «Скажи остальным, чтобы шли есть», — и медленно поднялся из-за стола, прошелся раз-другой до двери и обратно.

— Он только вчера вечером пришел, — сказала тогда моя мать, чтобы как-то задобрить его.

Зря сказала, потому что, если он уже знает то, что знает, ни к чему и говорить об этом. Но пока ни о чем таком речи нет, значит, не так уж все плохо.

— Стало быть, вчера вечером, — сказал он удовлетворенно и даже кивнул в ее сторону. Казалось, он ждал от нее этих слов. И теперь взглянул на меня краешком глаза, но так, будто я всего лишь вещь в комнате. Будто он уже и забыл о моем существовании.

А если так, подумал я, может, все и обойдется. Надо бы взять обратно мою книжку. И я уже протянул за ней руку.

— Не трожь, — сказал он.

Тем временем тот, что в фуражке, вернулся вместе с остальными. Новые сели, те встали, я видел, как моя мать начала раскладывать еду на тарелки. Маргит ей помогала. Комната вдруг стала тесной, отец стоял, прижавшись к дверному косяку.

— Ну, иди, — кивнул мне тот, что в кителе.

Он вышел первым, я за ним, остальные за мной. На пороге у двери я остановился, чтобы подождать, когда все выйдут, и закрыть за ними дверь.

— Иди, иди, — сказал тот, что в фуражке, он шел за мной.

Я видел, как в окно смотрит на меня отец. Собака завертелась у моих ног.

— Иди, иди, — сказал я ей. Нечего ей путаться под ногами. А то еще пнут ее эти.

Мы вышли со двора, тот, в кителе остановился, чтобы оглядеться, мы тоже остановились. Потом направились к стогам сена, обошли один из них; тот, что в кителе, остановился.

— Вставай сюда, — сказал он.

Я встал туда, куда он показал. А они все прошли дальше, и тогда тот, в кителе, обернулся и крикнул мне:

— Лицом к стогу. Спиной повернись.

Я повернулся и стал смотреть прямо перед собой на сено. А те, у меня за спиной, отошли на три или четыре шага. Я слышал, как шуршала под их сапогами влажная солома. Они остановились там, потоптались, очевидно, снимали с плеча автоматы и сейчас оттуда, с трех-четырех шагов, выстрелят в меня.

Выходит, они даже не выслушали меня. Они даже ни о чем не спросили, только посмотрели солдатскую книжку… Я подумал, что у меня могло бы быть отпускное свидетельство и могло бы ведь так случиться, что оно просто выпало из книжки, и вот сейчас они несправедливо… И я вдруг всем своим существом ощутил, что именно так оно и было, что мое отпускное свидетельство случайно выпало, и я повернулся, чтобы сказать им об этом. Они уже стояли на одной линии все четверо, и у того, в фуражке, что-то не ладилось с автоматом, а трое других ждали его, поэтому и не стреляли. Они не видели, что я повернулся. Я подождал минуту-другую, так как не знал, с чего начать, а потом в полный голос начал с того, что имею честь доложить…

— Имею честь доложить, отпускное свидетельство выпало из моей солдатской книжки, — я сделал полшага в их сторону, — и только поэтому вы не нашли его, господин капитан, только поэтому, но я сейчас его поищу… — Мне хотелось увести их обратно к дому: а вдруг и в самом деле у меня было отпускное свидетельство… И в доме были мать, отец, Маргит, собака… Я еще прогнал ее… И если бы я знал, я бы не пошел с ними так спокойно, ничего не подозревая… Я думал, что они только хотят мне что-то… — Честь имею доложить, я тотчас же принесу, — выпалил я и вытер лоб рукавом фуфайки.

Они не слушали меня, я сделал еще полшага вперед, они не слушали меня, а может, я и не сказал ничего, а только хотел сказать, размахивая руками и ногами. Солома под их сапогами была сырой, и тот, в фуражке, уже навел на меня автомат, и все четверо выстрелили. Мне вспомнилась собака, вода для ног и бедро Маргит, на котором еще вчера лежала моя рука, когда я засыпал.

Перевела с венгерского Л. Васильева.

Имре Добози

ДОБРОВОЛЬЦЫ

В январе, двадцать первого числа роту поручика Цобора советские саперы переправили на тот берег и высадили в конце улицы Араньхал. Пехота накапливалась для атаки. Они расселись на снарядных ящиках, а перевезший их через Дунай понтон покачивался на воде от частых разрывов: гитлеровцы били по переправе с горы. Лейтенант Теттеш, один из командиров взводов, с мрачным видом рассуждал вслух: если немецкий фугас попадет ему в рот, взлетит ли он достаточно высоко, чтобы увидеть, что творится сейчас за крепостными стенами? Идиотские остроты! Теттеш, видимо, забыл, что у большинства людей нервы напряжены до предела. Затем они с большим трудом начали пробиваться к площади Кальвина. Нацисты усилили заградительный огонь, снаряды и мины падали все гуще и гуще. С крыш домов, из подвалов, из-за укрытий застрочили пулеметы, заставляя перебегающих солдат плотнее прижиматься к земле.

К половине второго солдаты окончательно выдохлись и наступление захлебнулось. Волей-неволей пришлось отойти на исходный рубеж. Собрались в каком-то подвале старого дома на улице Фе. Крыша его походила на спину верблюда. Внутренний двор был полон советских солдат. Венгров встретили настороженным молчанием. Первым из офицеров их заметил какой-то подполковник. В наступавших сумерках офицер не мог разглядеть ни красных кокард на шапках венгерских солдат, ни трехцветных повязок на рукавах офицеров.

Направив на Цобора автомат, подполковник спросил:

— Кто вы? Фашисты или нилашисты?

Цобор не осмелился применить свой скудный запас русских слов. Пока он объяснился бы, в животе могло оказаться несколько свинцовых пуль. Он выхватил из кармана удостоверение и быстро протянул его подполковнику. Тот взглянул на него и тут же крикнул:

— Эй, где переводчик? Давай его сюда!

Затем между ними произошел следующий диалог:

— Объясните, что вы за люди.

— Отдельная рота охраны дивизионного подчинения.

— И это вся рота? Да у тебя и двух отделений не наберется.

— Рота сражается на горе Геллерт, господин подполковник. Два взвода уже находятся там.

— А ты, их командир, болтаешься здесь? Почему?

— Меня вызывали к командиру дивизии для инструктажа и получения боевой задачи. Заодно принял пополнение, вот этих…

— Ну и что? Получили задачу?

— Так точно. Вчера вечером командир дивизии мне так объяснил: «Необходимость заставляет нас ввести в бой венгерское подразделение, добровольно перешедшее на сторону советских войск, тем более что здешние места вам хорошо знакомы». Мы этого ждали, господин подполковник…

— Постой, а у какого командира дивизии ты был? Фамилию запомнил?

— У генерал-майора Головкина.

— У Федора Александровича?! Вот тебе и раз! Значит, мы с тобой под одним хозяином ходим! Ну, дела…

— Очень рад, господин подполковник. Разрешите называть вас «товарищ»?

— Да, конечно. Но погоди-ка: где же ты болтался целые сутки со вчерашнего дня, да еще с людьми?

— Мы ожидали переправы на другой берег.

— Почему здесь? Тебе надо было переправляться двумя километрами ниже по Дунаю. В чем дело?

— Пробовал, но нас оттуда прогнали. С трех переправ прогоняли. Кто такие, спрашивают? Венгры? Да пошли вы — извините, товарищ подполковник, — к крестной мамаше в… Не до вас сейчас!

Подполковник громко захохотал:

— Похоже, браток, очень даже похоже! Теперь мы злые, твердым орешком оказался этот ваш Будапешт, никак не раскусишь. Паек получили?

— Получили. На трое суток.

— Хорошо. Поешьте, отдохните немного. Эй, Федор! Капитан Нещинов, где ты? Дайте место этим ребятам в подвале, пусть погреются.

— Благодарю, товарищ подполковник.

— Не за что. А ночью проберетесь на свою гору Геллерт. Так-то вернее будет, понял? Незаметно прямо под скалой пойдете, вдоль набережной. Дам вам отделение автоматчиков, для проводов, так сказать, чтобы наши опять вас, чего доброго, не послали. Куда, ты говоришь? К крестной матушке?.. Ха-ха!..

Цобор взобрался на каменный парапет, окаймлявший набережную, и долго смотрел на мутный поток, несущий свои воды к югу. О той злосчастной переправе, как и обо всем, что произошло после, он никогда не сожалел. Все правильно. Поступить иначе он не мог, да и не хотел.

Конечно, был и другой путь — бросить свою роту на произвол судьбы, сменить офицерский френч на поношенный гражданский лапсердак и отсидеться где-нибудь в безопасном месте, переждать лихие времена. Все равно где. Но он хотел другого: рассчитаться с гитлеровцами за все. Вот почему добровольный переход на сторону советских войск и борьба против нацистов с оружием в руках оказались для него не одним шансом из многих других, а одним-единственным. Была на то и еще одна причина. Правда, не совсем ясная и осознанная, но все же была.

Городишко Гемеш стал ареной боев на две недели раньше, чем советские танки подошли к Буде. Один из солдат — земляков Цобора, побывавший в отпуске после ранения, принес весть о том, что семнадцатого декабря, перед тем как оставить Гемеш, нилашисты расстреляли «господина учителя». Так издавна называли в городке старого отца Цобора.

Солдат-земляк подробно пересказал услышанное от их, Цоборов, садовника о том, как именно это произошло. После приказа о поголовной эвакуации Гемеша патрули, состоявшие из нилашистов и жандармов, ходили по дворам, проверяя исполнение приказа. Заглянули они и в дом к господину учителю.

— Как, господин учитель, вы все еще не собрались?

— Я думаю, господа, поздно мне уже собираться… Со здоровьем что-то плоховато стало. А потом, куда идти одинокому старику? Кому я нужен на белом свете?..

Старший нилашистского патруля приказал учителю немедленно выйти в сад, довел до увитой плющом беседки.

— Так, значит! Вот когда вылез из вас большевик, с девятнадцатого года таились! Ну, не беда, господин учитель! Стойте смирно, сейчас сфотографируем вас на память.

Старик упал на землю, скошенный очередью из автомата. Четверо суток труп лежал во дворе: в городе шли жестокие бои, и было не до похорон. Только на пятый день тело предали земле.

Цобор всей душой ненавидел нацистов. Эти подонки с хлыстом в одной руке и револьвером в другой преспокойно разгуливали по его стране, которая даже в самые горькие минуты жизни оставалась для него святыней, словно надсмотрщики по плантации, на которой работали их невольники. Как только родная земля могла терпеть это, не сгорев со стыда! Гитлеровские фашисты с их венгерскими сателлитами и нилашистской сворой не только уничтожали венгров как нацию, они ее унижали, растлевали духовно и физически. Сколько раз, уже командуя ротой, Цобор невольно ловил себя на мысли: «Когда же? Когда же я наконец влеплю пулю хотя бы в одного из них?» Его решение все более крепло по мере того, как гитлеровская военная машина откатывалась к Карпатам.

В одиночку, конечно, действовать глупо. Тогда с кем и как? Торопись, Цобор! Армия, против которой ты стоишь со своей ротой, не остановится на государственной границе. Она дойдет до Берлина, это ясно как белый день! А попутно очистит от грязи и нечисти твою страну.

Цобору потребовались долгих три месяца, чтобы осторожно, избегая провокаторов и осведомителей, рассованных повсюду, убедиться в том, что большинство офицеров и солдат его роты думают так же, как и он, их командир. И когда после ожесточенного боя под Галмади он получил от командира батальона приказ отвести роту на одиннадцать километров к западу и занять новый оборонительный рубеж, Цобор не тронулся с места. Один из его писарей, фельдфебель по фамилии Мокаш, прожженный карьерист и жуткий подхалим, попытался было улизнуть из расположения и доложить начальству о замысле командира второй роты. Цобор без предупреждения выстрелом в затылок уложил его на дно окопа.

В жизни каждого человека бывают моменты, когда соблюдение формальностей становится необязательным. Наконец, уже провоевав в составе советской дивизии без отдыха три месяца, находясь всегда в первом эшелоне наступающих войск, как того просили сами его солдаты, второго апреля они вышли к австро-венгерской границе. Когда командир советской дивизии специальным приказом отметил храбрость и умелые действия венгерской роты добровольцев, Цобор невольно подумал о другом: «Мало, слишком мало я со своими солдатами уничтожил этой нацистской нечисти!»

Перевел с венгерского Ю. Шишмонин.

Имре Добози

НЕОЖИДАННЫЙ КОНЦЕРТ

В конце января 1945 года меня срочно вызвали в штаб, где подполковник Агаев, седовласый, с выражением усталости на лице, коротко сказал:

— Возможно, нам придется временно отойти на новые позиции. Мы должны быть готовы к этому.

Вместе со мной был командир взвода Лайи Родан, по выражению лица которого я догадался, что он очень зол. Шея под воротником шинели была багровой. Оно и не удивительно: гитлеровская артиллерия здорово нас обстреливала, фашистские танки не раз прорывали и без того слабую линию обороны, а сосредоточение советских войск, казалось, навсегда остановилось. Дыры в обороне «штопали» одними и теми же частями, которые перебрасывались с одного участка на другой. Если кто-нибудь из штабных офицеров спрашивал о том, не случилось ли какой беды, тот только махал рукой, роняя традиционное «все в порядке», добавляя, что причин для беспокойства никаких нет.

Теперь это «все в порядке» и давало о себе знать. Родан нервно трогал рукой оружие, которым он весь был обвешан, как оружейная пирамида. Спереди у него висел автомат, по бокам два «фроммера» и несколько ручных гранат, которые колотились друг о друга во время ходьбы. По-русски он не говорил, но зато говорил по-сербски, и к тому же довольно бегло, а когда волновался, то так и строчил как из пулемета.

— Как же это получилось? — спросил он у Агаева.

— А что?

— Почему нам ни одного слова не сказали, пока дело не дошло до такого состояния?

— Мы и сами раньше ничего не знали.

— Что? Нам и то все ясно! Вот уж какой день не подходит подкрепление!

Агаев вынул платок и вытер воспаленные веки.

— Позавчера еще прибыло, — сказал он. — А вчера на рассвете ледоход снес у Хароша временный мост, и, пока не наведем новый, придется пережить несколько трудных деньков. На лодках через Дунай в крайнем случае можно перебросить только боеприпасы, живую силу не перебросишь, а технику тем более. — Сложив платок, Агаев спрятал его в карман. — Удовлетворены вы моим сообщением?

Родан выругался по-венгерски, чтобы не поняли.

— К сожалению, — начал я, — это не меняет дела. Мы находимся перед неразрешимой проблемой.

— Почему?

— Большинство солдат из венгерских частей — уроженцы здешних мест. Если нам придется отсюда уходить, все они разбегутся. Как вы себе представляете, не затем же они дезертировали из хортистской армии, чтобы бросить здесь все, своих родных, и бежать неизвестно куда, а?

— Ничего я не представляю. Я выполняю приказ. В штабе дивизии считают, что гитлеровцы сейчас предприняли сильное контрнаступление, которое может смести советские части, окружающие Буду. Вот поэтому-то я и не рекомендую вам здесь оставаться. Гитлеровцы с вами церемониться не станут.

— До сих пор об этом речи не было!

— О чем?

— О том, что вы здесь нетвердо закрепились. А если даже и временно, то о том, что гитлеровцы могут вас потеснить…

Я высказал подполковнику все. Говорил о нашем разочаровании, о том, что такой поворот дела для нас абсолютная неожиданность. Как мы могли объяснить своим солдатам, что, несмотря на все наши обещания, нам некоторое время придется двигаться не вперед, а назад? А ведь наше соединение рассчитывало на успех, на победу. Провалами, отступлениями и поражениями мы были по горло сыты в хортистской армии. Ребята не хотели снова брать в руки оружие. И не из страха перед опасностями, к которым большинство из них уже привыкло, а из-за того что перейти на сторону правды легко только теоретически. На самом же деле нашим противником были не нацистские фюреры и гитлеровские генералы, а такие же, как мы сами, простые венгерские солдаты. Они кричали нам, чтобы мы не стреляли в них, так как они тоже венгры, обзывали нас скотами. Мы со своей стороны кричали им то же самое. Когда мы оказывались друг против друга и нужно было открывать огонь, не раз бывало и так, что мы стреляли из автоматов поверх голов, пуская пули за «молоко».

Не знаю, все ли понял Агаев из моих слов.

С мрачным видом он сказал:

— На фронте не бывает твердых позиций. Твердая позиция возможна лишь после заключения мира. Разве вы этого не знаете? Докладывайте мне каждый час. Если произойдет что-нибудь чрезвычайное, я свяжусь с вами через связного, который и сообщит вам путь отхода и место сбора.

Когда мы вышли из штаба, Родан в сердцах сплюнул на землю.

— Черт возьми! — пробормотал он. — И тут не везет. С кем ни говоришь, бьют себя в грудь, говорят, что они не остановятся, пока не дойдут до самого Берлина. Ну вот и остановились! В такой неразберихе это возможно, но почему именно здесь?

Я ничего не ответил на это. Родан обычно держался сдержанно. За глаза его звали Смельчаком, так как он, несмотря на должность командира взвода, всегда охотно шел на самое опасное дело, взяв с собой одного-двух добровольцев. А если он когда и расходился, то вовсе не из-за того, что боялся опасности.

— Давай поспорим, — предложил он мне, — что наши уже разбежались.

— Глупости.

— Ну давай! На литр палинки, а?

— Я спорить не стану. Я своих людей знаю.

— Может, поэтому и не хочешь? Боишься проиграть?

И Родан грубо выругался. Ему стоило только начать ругаться, как он так и сыпал то по-венгерски, то по-сербски. Однажды на спор он без остановки ругался целых десять минут. И откуда только у него бралось столько скверных слов?

— Они уже давно почуяли, откуда ветер дует, — сказал он и снова сплюнул. — Хорошо еще, если половина не разбежалась. Я прекрасно знаю, кто из них чем дышит.

Однако Родан тоже ошибся. От нашей части осталась только одна треть. Комната, в которой размещался штаб, была забита брошенным оружием. Через час я должен был докладывать Агаеву, но я на доклад не пошел, а послал связного. Сам я идти не осмелился, так как нужно было рассказывать о том, что случилось у меня в роте.

В три часа дня подполковник вызвал меня к себе.

«Ну, теперь уж все равно, — думал я. — Если русские сами отходят на этом участке, то постыдное бегство венгерской части не что иное, как мелкий штрих в общей печальной картине». Однако подполковник, который утром выглядел таким усталым и мрачным, на сей раз был весел. Насвистывая, хотя и несколько фальшиво, «Трех танкистов», он похлопал меня по плечу, а когда заметил, что я принюхиваюсь к дымку, которым пахло в комнате, рассмеялся и сказал:

— Я ничего не пил. Мы переходим в наступление, друг мой, я уже собрал свои вещички.

В этот момент на пороге появился встревоженный Родан. Он не мог дождаться моего возвращения. Агаев и ему сказал то же, что и мне.

— Вот так-то… — добавил подполковник, щупая взглядом Родана. — И хотя у нас сейчас не ахти как хорошо обстоят дела с подвозом и пополнением и мы все еще находимся в сложном положении, нам уже не нужно отходить.

И тут Родан сказал правду:

— А мы уже начали отступать. — Он проговорил это с плутовским выражением лица. — Если бы немного попозже сообщили нам все это, то нам уже некого было бы утешать.

Мне хотелось зажать ему рот.

К счастью, подполковник не слушал его, занятый мыслями о достигнутых успехах. Надев шинель, он вывел нас на шоссе, сказав, что сейчас появится лучший офицер дивизии, капитан Татушин. Стоит его подождать, чтобы познакомиться с ним, так как если бы не Татушин, то сегодняшний день кончился бы совсем по-другому.

— А как звали того непобедимого грека? А, вспомнил: Геркулес. Ну так вот, наш Татушин и есть Геркулес, только похитрее. — Присев на корточки, подполковник начал что-то рисовать. — Смотрите сюда. Вот стрела, обозначающая контрнаступление гитлеровцев. Оно началось от Фехервара и нацелено на долину Вали. А вот здесь стоял батальон Татушина с задачей ни на шаг не отходить, что бы ни случилось, так как в случае, если шоссе будет свободным, фашистские танки за полчаса будут в Буде. Ясна схема? Не так ли? Такова была обстановка до одиннадцати часов утра, когда гитлеровцы усилили натиск и прорвались справа и слева от шоссе силой до полка. Положение стало нешуточным, так как угрожало прорывом всего фронта. Что же делает Татушин? Этот сумасшедший, этот разбойник… Вместо того чтобы стоять на месте до последнего, он, оставив в арьергарде одну роту, усадил весь батальон на грузовики, повозки, а то и на лошадей верхом и начал отходить. Командир дивизии пришел в ярость. А Татушин тем временем все отходил да отходил. Гитлеровцы, разумеется, сбили заслон — каюк бою? Ан не каюк. Только тогда-то он и начался. Татушин раскрыл свои карты. Вот смотрите. Здесь, у подножия холма, он устанавливает на огневых позициях батарею противотанковых пушек, а вот здесь, возле населенного пункта Вертипуста, — вторую батарею, а сам с пехотой сворачивает влево и выходит основными силами батальона во фланг гитлеровцев. Представляете, что это такое? Противотанковые пушки расстреливают двадцать два танка противника, шоссе забито горящими «тиграми», а фашистские роты одна за другой гибнут под огнем, как… Да чего я вам тут рассказываю, вы все равно не поймете, что такое татушинская контратака! Командир дивизии тем временем просит себе подкрепление, проклиная на чем свет Татушина, который наголову разбил противника и преспокойно уплетает мясные консервы, положенные на обед.

Протоптавшись в снегу около часа, мы наконец увидели нашего Геркулеса, который ехал в повозке с кованым верхом (и где он только откопал такую!). Это был рыжеволосый мужчина маленького роста, под застегнутой шинелью у него выпирал небольшой животик. На голове у него была казацкая кубанка. Ни на какого Геркулеса он ни капельки не походил, да и на военного тоже. Скорее его можно было принять за тыловика, который, освободившись от дел, после обеда решил пойти поиграть в шахматы. Агаев выхватил Татушина из повозки, поднял на воздух и расцеловал, воскликнув:

— Вот он, наш герой, капитан Татушин!

На обратном пути в расположение Родан сказал, что, быть может, этот дядя и является лучшим офицером в дивизии, однако он выбрал бы себе более интеллигентного героя. Этот слишком уж похож на сардельку.

Спустя неделю мы познакомились ближе с капитаном Татушиным. Он получил пополнение, и батальон был снова укомплектован. Мы к тому времени тоже обзавелись бричкой, на которой разъезжали в случае необходимости. Однажды мы ехали проверять один дальний пост. У железнодорожного шлагбаума к нам подошел здоровенный казак с густой шевелюрой. Довольно долго он разглядывал нашего трехгодовалого гнедого.

— Послушайте-ка, — начал он, — наш капитан давно хотел заполучить себе вот такого гнедого. Давайте меняться: я вам за него двух серых лошадок дам.

Родан откинулся на спинку сиденья и сказал казаку:

— Дружище, не скрою, у меня тоже иногда бывают заскоки. Но не такие.

— Я не понимаю, о чем ты…

— Пять дней назад вот на этом самом месте один начальник подобными же сказками выманивал у меня лошадь. Он тоже обещал отдать мне взамен две. Я его ждал до самой темноты, но так и не дождался. Не ваш ли человек был тот разбойник? Уж больно похожие сказки вы оба рассказываете!

Казак рассмеялся:

— Одурачили, значит, тебя?

— Да, но только в первый и последний раз.

— Братишка, среди нас таких людей нет! Наш капитан их терпеть не может.

— Ваш капитан?

— Если бы ты знал капитана Татушина, тогда бы так не говорил.

— Татушина? Да мы его знаем! Однако сначала я хочу поглядеть на твоих серых.

— Значит, меняемся?

Надежда, что он сможет доставить Татушину радость, сделала казака более любезным. Следуя впереди, он привел нас в конюшню, переоборудованную из деревянного сарая, в которой стояло несколько лошадей. Казак предложил нам выбирать. Мы показали на двух лошадок.

— Вот эту берите.

— Одну?

— Нет, дам и другую, но эту обязательно возьмите, не лошадь, а огонь.

Он сказал это с такой убедительностью, что мы согласились. На этом обмен кончился. Вдруг из дома вышел сам Татушин. Увидев нашего гнедого, он так обрадовался, что никак не хотел отпускать нас без угощения.

— Никуда вы так не поедете, — сказал капитан, затаскивая нас к себе. — Выпьем за сделку, тогда и отправитесь. Мишенька, давай-ка побыстрее обед, неси на стол большое блюдо с жареным мясом.

Глядя на приветливого, чуть заспанного капитана, я снова с некоторым недоумением подумал: «Так это и есть самый лучший офицер дивизии?» Круглое полное лицо его не выражало ни холодной расчетливости, ни хитрости, ни безумной храбрости — словом, ничего такого, что бы свидетельствовало о его исключительности. Приветливое лицо здорового человека — и только.

Во время обеда мы обменялись всего лишь несколькими словами. Мишенька налил нам в стаканы с чаем какой-то вонючей самогонки, чем, собственно, только испортил чай. У Родана даже глаза на лоб полезли, он закашлялся и достал платок, хотя обычно любой алкогольный напиток пил с удовольствием, в том числе и такие, которые никто из нас не отваживался пить. Наше молчание, казалось, нисколько не смущало капитана. Слегка прищурив глаза, он по-дружески смотрел на нас, словно этот его взгляд должен был вполне заменить собеседника. Неожиданно, словно озаренный какой-то мыслью, Татушин показал на рояль, стоявший в углу комнаты:

— Играете?

— Мы оба играем, — ответил Родан и посмотрел на меня.

На уме у него, видимо, было то же самое, что и у меня: «Хоть мы и не такие храбрые офицеры, как капитан, но и мы тоже кое-что умеем».

— Что прикажете сыграть, капитан?

Отец Родана, превосходный кузнец, жил мечтой вырастить из сына интеллигентного человека. В гимназии Лайи постиг многие премудрости и научился играть на фортепиано так, что без него не обходилась ни одна вечеринка. Он любил повеселиться.

— Если можно, — попросил капитан, — сыграйте какую-нибудь народную песню.

Родан скривил губы:

— Это каждый сыграет.

— Ничего.

— А может, что-нибудь из Бетховена?..

— Играйте что хотите.

— Но вы же хотели народную песню?

— Да.

— Хорошо, черт возьми!

Взглянув на меня, словно говоря, что серьезную музыку способен понять не каждый, а в народных песнях и безграмотный разберется, Родан что-то заиграл без особого желания. Вскоре он остановился и сказал мне:

— Иди, командир, теперь ты что-нибудь сыграй. Должны же и мы чем-то попотчевать капитана.

Играя на рояле, я обратил внимание на то, что капитан весь как-то преобразился: лицо оживилось, всегда прищуренные глаза вдруг стали большими, словно он увидел то, чего никогда раньше не видел. «Неужели музыка так захватывает его?» — подумал я.

— Сыграйте еще что-нибудь, — попросил он, когда я, доиграв народную песню, закурил. — Почему вы так играете свои народные песни: в грусти у вас столько трагизма, в игривости — безудержная веселость?.. Или это не так? Когда вас слушаешь, то находишься в таком напряжении, что кажется, вот-вот что-то случится.

Его вопрос прозвучал для меня неожиданно. Ответить на него кратко было нельзя, пришлось бы говорить об истории и народном духе. И потому я спросил, умеет ли играть капитан.

— Да, — ответил капитан.

— Тогда сыграйте, пожалуйста.

— А что?

— Недавно я слышал один вальс, мелодия которого никак не выходит у меня из головы. Во дворе комендатуры его играл на баяне один солдат. Кажется, вальс называется «Амурские волны».

— А! Есть такой вальс.

Толстые пальцы капитана пробежались по клавишам. Играть он начал очень тихо и плавно, непосредственно и мечтательно-наивно, как можно играть только вальс.

Родан выпрямился и изумленно покачал лохматой головой.

— Черт возьми! — тихо произнес он. — Командир, да нас посрамили! И тебя и меня!

Меня даже в пот бросило: «А что, если Татушин заметил наше бахвальство?» Вальс кончился.

— Ну как? — спросил капитан.

Рот у Родана расползся до ушей; такой улыбкой он, видимо, хотел выразить свое восхищение.

— Если можно, сыграйте что-нибудь из Шопена. Ну, скажем, «Революционный этюд».

Татушин кивнул. Он снял китель, закатал рукава рубашки. Выражение круглого лица прояснилось. Подождав немного, он заиграл. После Шопена он играл Моцарта, потом Чайковского, Шуберта, Листа, Бетховена. Нашему кучеру наскучило нас ждать, он выпряг лошадей и, войдя в дом, устроился в уголке. Затем в комнату вошел хозяин дома, судебный чиновник, с женой. Вслед за ними появился начальник охраны склада боеприпасов, к которому мы ездили в полдень и который подробно объяснил нам, где мы находимся.

Когда стемнело и в комнате зажгли лампу, появился подполковник Агаев, который принес какое-то распоряжение. Он то и дело поглядывал на вытащенную из кармана записку, однако игры Татушина не прерывал. В комнате звучала «Аппассионата».

Когда прозвучали последние аккорды, Агаев подошел к Татушину.

Капитан вытер потный лоб платком.

— Не сердитесь, — обратился он к нам, — мне пора идти. Кажется, я нужен Агаеву.

Все молчали. Никто даже не пошевелился. Все мы еще находились под чарами прекрасной музыки. Первым вскочил со своего места служащий трибунала, он пожал Татушину руку, удивленно качая головой.

— Я не верю, — сказал он, — что этот человек — профессиональный военный.

Родан перевел его слова.

— Нет, — улыбнулся капитан. — Я действительно не военный. До войны я преподавал в консерватории.

Я тоже подошел к капитану и сказал:

— Спасибо вам. И не сердитесь на нас.

— За что? Как вы могли такое подумать? И за гнедого я вам очень благодарен. Если вы не возражаете, давайте еще как-нибудь встретимся и поиграем.

Мы договорились, что через несколько дней снова навестим капитана. А Мишенька к тому времени раздобудет вместо самогона что-нибудь поприличнее. Татушин поспешно оделся, сел в бричку и укатил куда-то.

Через три дня Мишенька пришел к нам. Родан порылся в шкафу и вытащил оттуда бутылку.

— Хороший ты парень, Мишенька, а командир твой еще лучше. Вот видишь, и мы о вас не забыли.

Однако громадный казак не проронил ни слова. Он долго смотрел на нас каким-то странным взглядом. В глазах у него застыли страдание и боль. Так ничего и не сказав, он повернулся и ушел. От подполковника Агаева мы узнали, что капитан Татушин погиб в тот день в семь часов утра.

Перевел с венгерского Ю. Шишмонин.

Олесь Гончар

ВЕСНА ЗА МОРАВОЙ

Старшина батареи 45-миллиметровых пушек Яша Гуменный, вернувшись утром с переднего края, приказал своему повару Кацо пробежать по бункерам и, собрав их обитателей, немедленно вести к нему. Кацо с автоматом поверх засаленного халата козырнул на этот раз с особым усердием. Очевидно, он хотел этим подчеркнуть, что и без объяснений понимает всю сложность создавшегося положения.

Двор был пуст. Ездовые, свалив ночью ящики со снарядами посреди двора, поехали за новым грузом и до сих пор не вернулись. Оставшись один, старшина некоторое время стоял задумавшись над штабелем ящиков, потом начал выливать из сапога жидкую грязь. От нее несло острым запахом лесных болот и перегнивших водорослей.

Батарея Гуменного переправилась этой ночью с третьим стрелковым батальоном, которому была придана. За Моравой сразу начинались леса и болота, и противник, не задерживаясь, оставил их, зацепившись лишь за дамбу в семи километрах от берега. Там был населенный пункт, на окраине которого высился сахарный завод, укрепленный сразу до самой крыши вражескими пулеметами. Всю ночь пехота, путаясь в лесных зарослях, шлепая по ледяной воде, пробиралась по пятам гитлеровцев. Местами вода доходила до пояса, и бойцы брели молча, подняв оружие над головой. Только низкорослые иногда приглушенно кричали о том, что тонут, и тогда к ним на помощь спешили высокие правофланговые. Наконец с рассветом вышли к дамбе и закрепились вдоль нее.

Артиллеристы-сорокапятники, сопровождавшие пехоту, всю ночь на руках тянули свои пушки. Коней, переправленных с вечера, пришлось оставить, потому что, пройдя несколько сот метров, они увязли в грязи, окончательно выбились из сил и не могли дальше сделать ни шагу. Мрачно встречали бойцов заморавские леса.

Кроме легких пушек, никакая другая артиллерия не переправлялась на этом глухом участке фронта с труднопроходимым противоположным берегом. Левее, километрах в десяти, строился мост, и более тяжелые орудия двинулись туда вместе со всем полковым транспортом.

Вот почему сейчас в этом селе, кроме обоза Гуменного и батальонных кухонь, не было никого. Гуменный тоже всю ночь тащился с батареей до самой дамбы, чтоб знать, где будет огневая. Туда он должен теперь доставить боеприпасы. Доставить… Попробуй доставить, если случилось так, что все его люди в разъезде и он сидит посреди своего двора один на своих снарядах!..

Вытряхнув из сапог грязь, старшина достал сухие портянки и обулся. Над приморавскими лесами поднималось солнце, огромное и ласковое. От старшины, залитого грязью, шел пар, как от весенней земли; ему нестерпимо хотелось спать. Борясь со сном, навалившимся на него, Яша видел, как в воротах, энергично и широко шагая, показался Кацо. За ним вприпрыжку едва поспевали мадьяры в черных фетровых шляпах с пустыми мешками в руках.

Гуменный поднялся им навстречу, нетерпеливо выслушивая рапорт повара. Потом, обращаясь к крестьянам, спросил, кто из них понимает по-русски. Из толпы вышел бойкий, обожженный солнцем дедок.

— Я был русский плен, — весело заговорил он. — Тамбовская губерния, Екатеринославская губерния…

При этом старичок не без превосходства оглядел своих односельчан: он явно гордился тем, что был в русском плену.

— Земляк, — заметил старшина.

— Земляк, пан офицер!..

Мадьяр называл старшину офицером, очевидно, на том основании, что у Яши из-под фуражки выбивался пышный и волнистый чуб, а рядовые, как известно, должны быть острижены.

За рекой, в районе дамбы, ударила батарея, как-то по-весеннему звонко и совсем нестрашно. Однако этот звук заставил старшину вздрогнуть. За первым залпом докатился второй, и батарея смолкла. Гуменный знал, что теперь там осталось тридцать восемь снарядов. Мало!

Через старичка старшина коротко объяснил мадьярам, чего он хочет: он просит, чтобы они помогли поднести снаряды его канонирам на передовую.

Мадьяры некоторое время стояли молча. В своих блестящих сапогах и узких, круглых, как трубы, штанах они напоминали стайку тонконогих журавлей. Покашливали, переминались с ноги на ногу и молчали. Старшина смотрел на них с превосходством военного человека, который облечен чрезвычайными государственными полномочиями.

Снова ударила легкая батарея. Гуменный секунду стоял неподвижно, приложив к уху ладонь трубочкой. Мадьяры тоже прислушивались.

— Швабы, — сказал наконец дедок-«екатеринославец» и погрозил кулаком за реку. — Герман — стерва, вшистко забрал!

Мадьяры дружно загудели, подтверждая, что это действительно так. Однако на предложение старшины никто из них не ответил ни согласием, ни отказом. Колеблясь, они переглядывались между собой, а Гуменный, видя их нерешительность, едва сдерживал закипавшее в нем раздражение.

— Так вы не согласны помочь моим канонирам?

Тогда вперед выступил представительный мадьяр лет под тридцать, с белой шеей и красивой черной бородой. Кацо шепнул старшине, что это местный учитель, «господин профессор», потому что в его квартире все стены заставлены книгами. Мадьяры смотрели на учителя с нескрываемым уважением и, видимо, ждали, что он скажет. А учитель мрачно взглянул за реку, потом обратился к своим односельчанам с короткой и торжественной, как тост, речью, из которой Гуменный понял только два слова: демократия и цивилизация.

«Только и слышишь от них про это, — сердито подумал старшина об учителе. — Меньше бы слов, да больше дела!..»

Но тут учитель повернулся к нему и величественным жестом протянул раскрытый мешок.

— Клади! Мы не хотим, чтобы швабы вернулись из-за Моравы!..

Гуменный открыл ящик и положил в мешок учителя снаряды. Вторым подошел старичок-«екатеринославец» и, подмигнув старшине, тоже раскрыл свой сак.

— Гоп, мои гречаники! — приговаривал он словами когда-то заученной песни. — Гоп-гоп-гоп!..

Наполнив все мешки, Гуменный набил свой ранец и скомандовал:

— Марш!

Переправлялись по три человека в маленькой лодчонке. Гуменный сел первый и взял весло. Какая радость — взяться впервые весной за весло, когда река перекатывается под солнцем, полногрудая и свежая, дышащая силой и здоровьем! Голубая река несла маленькую лодку, стремясь отбросить ее по течению вниз, в спокойную тишину берегов, в мягкую оживающую весну, до самого Дуная. А Гуменный греб наперерез, беззвучно раскалывая веслом тонкую голубизну неба, отражавшегося в воде.

Переправившись, он остался ждать на берегу. Обратно лодку повел мадьяр, который, видимо, был превосходным рыбаком. Он артистически орудовал веслом; и старшина, следя за ним, проникался к гребцу уважением, какое всегда вызывали в нем работящие люди.

Морава мягко билась о берег. Деревья дремали под солнцем. Устав за ночь, Гуменный присел на трухлявую сырую корягу, глядя на противоположную сторону, где Кацо управлял посадкой. Берег был высокий, обшитый камнем, на нем стояло село, красивое, не разбитое, мирное. Белые домики радовались весеннему солнцу. Старшина вспоминал землянки на родной земле, вырытые на пожарищах. Там целые села перешли жить под землю. «Настроим и у нас когда-нибудь такие домики, — думал он. — Не бесконечно же будет тянуться эта война. Кончим, вернемся домой. Возьмем в руки топоры, пилы, рубанки. Запахнет свежей стружкой…»

В лодке, приближавшейся к берегу, сидел учитель с трубкой в зубах. Его борода сейчас была уже не так красива, она даже стала как будто меньше.

«Любит цивилизацию, — подумал Гуменный, — так пусть хоть раз намнет свою спину для нее. Разве мешок со снарядами так тяжел ради этой высокой цели?»

Когда все переправились, Гуменный еще раз пересчитал подносчиков, и они двинулись в лес узкой просекой. Летом, возможно, кое-кто из них ездил здесь на волах за сеном, а сейчас просека, как и весь лес, была затоплена весенней, талой водой. Молодая вода еще пахла снегом, как первые подснежники. Деревья стояли вокруг голые, но уже чувствовалось, что им хочется зазеленеть. Было тихо, и солнце мирно лежало на водяных полянах.

Передовая молчала.

Старшина со своим ранцем шел впереди, разгребая ногами покрытую рябью воду, доходившую до коленей. За ним, словно журавлиный клин, растянулись мадьяры. Сгибаясь под своей ношей, они изредка перебрасывались невеселыми словами. Учитель был уже по уши в грязи. Он тяжело дышал, спотыкаясь о подводные коряги. Ему цивилизация, кажется, доставалась труднее, чем другим.

— Дьорше![39] — энергично покрикивал старшина, когда кто-нибудь отставал.

Он шел впереди легкой, оленьей походкой, и на сердце у него было легко и радостно, потому что он чувствовал себя более сильным, более крепким, чем «господин профессор» и его односельчане. К тому же батарея молчала, — значит, там все было в порядке. А вокруг весна бродила по лесу над озерами, невидимая, но физически ощутимая.

Когда попадалось незатопленное место, Гуменный разрешал несколько минут передохнуть. Садились на перегнившую землю, которая, казалось, играла, бродила под ними в глубинах, словно заправленная дрожжами и хмелем. Старшина угощал мадьяр табаком, и они жадно курили, думая каждый о своем. «Господин профессор» уже не имел желания произносить речи. Он сидел на пне, стараясь отдышаться, и его брюшко, которого раньше не было заметно, теперь тяжело поднималось под пиджаком. Лицо его приобрело кислое выражение. Только старичок, побывавший в Екатеринославской губернии тогда, когда Гуменного не было еще на свете, не впадал в отчаяние. Потешно жестикулируя, он рассказывал старшине, какие там, в далекой губернии, хорошие были девчата. Одна из них, Маруся-Маричка, и до сих пор жила в его сердце. Теперь она уже бабуся, — заметил Гуменный.

Но венгр не соглашался: Маруся-Маричка была для него вечно молодой!

Чем меньше оставалось до переднего края, тем более мрачными становились взгляды подносчиков, а старшина, наоборот, все больше веселел. Когда неожиданно послышалось татаканье пулеметов, подносчики настороженно стали озираться во все стороны. Гуменного забавляла эта необоснованная, преждевременная тревога, и он покрикивал еще энергичнее:

— Дьорше!

Вдруг ударила немецкая батарея. Высоко над лесом в прозрачном весеннем воздухе просвистел невидимый снаряд и грохнул, разорвавшись где-то далеко среди деревьев.

Мадьяры остановились, их испуганные взгляды заметались и под конец вопросительно остановились на старшине. Словно только этот высокий стройный юноша с открытым, простодушным лицом мог принести им спасение.

— Далеко, — засмеялся Гуменный. — Марш!

— Давай! Давай! — мрачно пошутил какой-то усатый длинноногий юморист в штанах-трубах.

Неожиданно в районе дамбы поднялась сумасшедшая стрельба. Застучали винтовки, затарахтели автоматы, зачахкали минометы. Гуменный сразу стал серьезным и напряженным. Тонко вздохнула его батарея. Он считал ее выстрелы, легко отличая их от выстрелов немецких орудий. Казалось, голос своей батареи он узнал бы среди тысячи похожих.

Зазвенел, вибрируя, воздух над самой головой. Взрывы ударили совсем близко, вода поднялась фонтанами, весь лес затрещал.

— Ложись! — скомандовал Гуменный.

Но его уж никто не слыхал. Необстрелянные, не привыкшие к огненному шквалу, добровольцы — подносчики снарядов — повернули назад и кинулись наутек. Они бежали молча, обгоняя друг друга, спотыкались, падали, при каждом взрыве бросались то в одну, то в другую сторону. Гуменный погнался за ними.

— Стой! Стой! — кричал он, но никто не останавливался. — Ложись!

Но никто не ложился.

Старшина видел, что противник уже переносит огонь дальше, к реке, и бегущие попадут как раз под него. Но как им это объяснить? Как им растолковать, что они сослепу бегут к своей гибели, что сейчас для них единственное спасение в том, чтобы броском кинуться вперед, к огневой, или в крайнем случае залечь на месте? Нагнав «господина профессора», который бежал, задыхаясь, последним, Гуменный заставил его лечь.

— Лежи!

Нагнал другого, третьего и тоже силой заставил лечь. Огненный шквал уже вздымался на пути их отступления, и остальные подносчики метнулись назад. Гуменный и их уложил на землю. Мадьяры лежали, вытягивая головы над водой. Видимо, они уже проклинали ту минуту, когда согласились добровольно идти на передовую с этими снарядами для советских артиллеристов. Старшина с удовлетворением отметил, что никто из них не бросил боеприпасов. Возможно, в панике люди совсем про них забыли, руки прилипли к мешкам и не выпускали их.

Гуменный лежал, напряженно прислушиваясь к шуму передовой. И не успел еще развеяться газ от взрывов, как он поднялся и пошел вперед. Все остальные послушно двинулись за ним. Теперь до их сознания уже как будто дошло, что своим спасением они обязаны этому юноше. Они видели, какой бешеный огонь бушевал там, куда они еще недавно бежали. И если бы старшина не догнал их и не уложил на землю, наверное, многих недосчитались бы сейчас. Поэтому они смотрели на русского юношу с удивлением и доверием. Когда Гуменный пошел быстрее, они тоже ускорили шаг, словно боялись отстать от него и погибнуть. Теперь они все следили за его рукой, как оркестр за палочкой дирижера. По его сигналу поднимались, ложились и снова вставали.

— Он, этот юноша, знает больше, чем мы, — неожиданно заявил «господин профессор» соседу, вытирая пот. — Он лучше нас видит, лучше нас разбирается в этом содоме. Нас уже, наверное, разорвало бы, если бы не он.

Новый артналет опять заставил их залечь. Гуменный считал глухие выстрелы вражеской батареи и знал, сколько должно быть разрывов. Но, вероятно, на этот раз в оплошном грохоте услышал не все. Только он поднялся из грязи и раскрыл рот, чтоб подать команду двигаться, как неожиданный столб земли и пламени закрыл от него весь мир. Его как будто камнем ударило в грудь и повалило навзничь.

Когда дым растаял, он увидел над собой синюю ясность недосягаемого неба и обожженную, расщепленную верхушку дерева. Оно еще дымилось.

«А меня, наверное, веткой свалило», — спокойно подумал Гуменный, пытаясь подняться. Но тут же почувствовал, как что-то теплое расплывается по его груди. Глянул на ватник, увидел выдернутую вату, потрогал дырочку. Она была небольшая. «Мелкий осколок», — подумал, успокаиваясь.

Сквозь жаркую стрельбу пехоты и пулеметные очереди он снова услышал залп своей батареи. «Родная, неутомимая!..»

Старшина сразу встал на ноги. Сколько у них еще осталось снарядов? Он уже сбился со счета.

В груди покалывало при каждом вздохе. Гуменный оглянулся на людей, которых вел, стараясь угадать по выражению их лиц, видели ли они, что его ранило. Но лица мадьяр по-прежнему были перепуганные и замкнутые. Видимо, они ничего не заметили, и это совсем успокоило старшину.

— Марш! — скомандовал он, двинувшись вперед.

Каким-то детским, неосознанным жестом положил руку за пазуху, нащупал горячую, пульсирующую ранку и крепко зажал ее, чтобы не изойти кровью.

Перевязывать было нечем и некогда. Да и кто сделал бы это здесь? Он не хотел, чтобы венгры видели его рану.

«Что, если бы меня убило? — подумал вдруг Гуменный, и ужас охватил его. — Конечно, они все бросили бы снаряды и повернули обратно. Ведь только я один знаю дорогу к переднему краю».

А передний край гремит и гремит. Старшина представляет себе, как командир батареи на коленях стоит над самой насыпью и командует, словно сурово молится: «Огонь! Огонь!» Он командует, уверенный, что снаряды прибудут, и все расчеты знают, что прибудут. «А если б убило?..»

Гуменный оглядывается, и ему кажется, что его спутники идут быстрее. Он не замечает, что, наоборот, это он идет медленнее. Ранец становится все тяжелее и тяжелее. «Намок, — думает старшина, — снаряды намокли», — и сразу же сам замечает, что это нелепость: разве снаряды могут намокнуть?

Ему захотелось пить. Он снял фуражку, зачерпнул на ходу у себя из-под ног серой, как дым, воды и выпил. Надел мокрую фуражку — голове стало хорошо, свежо, и все вокруг продолжало седеть, как дым.

Даже чистая голубизна неба стала седой.

Оглянулся.

Чернобородый учитель идет совсем близко. Как будто бредет сквозь дрожащий туман. Почему он спешит? И почему он сейчас так странно смотрит на Гуменного? Смотрит прямо, не мигая, и глаза у него большие, блестящие, круглые, словно оба вставные. Вот-вот он скажет старшине: «Дьорше!» — и захохочет в глаза.

Гуменный пересчитывает людей: все ли идут? Не удрал ли кто-нибудь в лес? Нет, идут все. И внимательно смотрят на него. И как будто уже не так кряхтят, не так пугаются, когда где-нибудь среди трескучих деревьев падает тяжелая мина. Неужели они видели, что его ранило? Лишь бы дойти, донести снаряды. Без помощи батарея не устоит, враги захватят дамбу, перебьют батарейцев возле умолкших, еще теплых пушек и, рассыпавшись по этим лесам-дебрям, утопят батальон в Мораве.

«Хоть ползком, но буду двигаться, — думает старшина. — Только б хватило крови, чтобы не потерять сознания…»

Он снова оглядывается, глубоко дыша. Идут все: длинноногий в штанах-трубах, веселый «екатеринославец»… А учитель просто наступает Гуменному на пятки. Он уже не так потеет и стонет, как будто этот поход придает ему силы.

Старшина почти не чувствует боли. Ему только все труднее дышать, и он хватает ртом воздух, словно зевает. Он не может напиться так, чтобы утолить жажду. Вода плещется у самых коленей, однако он уже боится нагнуться, чтобы не упасть. Бредет, высыхая, сгорая изнутри, и гонит прочь мучительное искушение. Не смотрит на воду, а только слышит, как она хлюпает внизу.

Хоть он и крепко зажимал рану, однако кровь, горячая и липкая, растекалась уже по животу, сползала ручейками под ремнем в брюки. Чем дальше, тем труднее было поднимать ноги. Может быть, голенища уже полны крови и поэтому они такие тяжелые? Перепутанных корневищ и коряг стало слишком много, хотя на рассвете он легко и свободно шел здесь с передовой. Какой звонкий и веселый стоял тогда лес по пояс в воде!

Было тихо, солнечно и как-то вяло, а неясные деревья качались от верхушек до самой воды, прыгали, как на экране. Или, может быть, это только их отражения качались в воде изломанной зыбью? Старшине хотелось сесть, окунуться в воду по шею — пить и спать, спать и пить! Все вокруг мутнело, словно придавленное тяжелым летним зноем.

А батарея била уже совсем близко, где-то вон за теми деревьями. Гуменный уже насчитал больше выстрелов, чем было снарядов на огневой. Где они достают снаряды? Или он уже считает выстрелы противника и все складывает вместе?

Он зачерпнул воды рукой. Когда пил, увидел, что «господин профессор» обернулся и что-то сказал мадьярам. Гуменный одним глазом искоса следил за учителем, за его блестящим бритым затылком. Опять демократия, опять цивилизация… Что он им бубнит? Не уговаривает ли, часом, бросить снаряды и возвращаться за Мораву?

— Давай! — хрипит старшина, оглядываясь и подгоняя отстающих. Лицо у него белое, как гипс. — Давай!

Мокрые космы чуба беспорядочно свисают на глаза, и он с трудом поднимает руку, чтобы откинуть их.

Батарея бьет, стреляет, зовет его, как живая: «Скорей, скорей, старшина, потому что мне трудно!»

Идут.

Учитель за спиной что-то снова говорит своим. Те гудят, бормочут и утвердительно кивают. Старшина оглядывается и видит, как надвигаются прямо на него учительская черная борода, и «екатеринославский» дедок, и тот длинноногий верзила в штанах-трубах. Что они хотят делать?

А «екатеринославец», размахивая своей глиняной трубкой, заводит с ним разговор. Он говорит, что «господин профессор» объяснил им все. Они знают, почему «тувариш офицер» держит руку за пазухой… Ведь за ним на воде все время остается кровавый след. Учитель говорит, что позор, если русский юноша будет идти со шрапнелью в груди, а они не помогут ему. Затем учитель говорит, что нужно им на своих плечах испытать, что такое борьба за демократию и цивилизацию, а не смотреть спокойно, как она распускается на воде молодой кровью. Только тогда они узнают, чего стоит цивилизация и как ее надо защищать! Иген![40]

Они сейчас заберут снаряды у «тувариша офицера» и понесут их сами. А он пусть показывает дорогу.

Расстегнули ранец на спине у Гуменного и разобрали снаряды.

Старшина смотрит на спутников и страшным усилием воли удерживается на ногах. Его удивляет, что лица, наплывающие сейчас на него сквозь моросящую муть, не хмурые и не злые, а по-настоящему добрые.

Двое взяли Гуменного под руки. Снова двинулись вперед. Не было на свете ничего, кроме водяной дороги, светящейся впереди. Он продолжал видеть ее между деревьями, задыхаясь в горячем тумане.

— Сюда, — говорил он время от времени. — Сюда…

Деревья, казалось, сжимали его с обеих сторон.

Вскоре, выгибаясь огромной подковой вдоль опушки, показалась дамба. На ней чернели окопы, сохли под солнцем серые шинели, перекликались бойцы. Из окопов они видны были только по грудь, словно солдаты росли из земли. Под дамбой стояли батальонные минометы и 45-миллиметровки. Когда мадьяры, ведя Гуменного под руки, вышли из-за деревьев к батарее, кто-то из бойцов крикнул:

— Гляньте: старшина!.. И гражданские!

Учитель с гордостью ответил:

— Нэм цивиль[41].

— Санзай, фельдшера! — крикнул своему ординарцу командир батареи, сразу поняв, в чем дело. — Фельдшера, быстро! Сюда!

А к мадьярам он вежливо обратился:

— Доброе утро!

Вместо приветствия они ответили хором:

— Спасиба!

С непривычки они еще путали слова благодарности и приветствия и часто употребляли одно вместо другого.

— За что они благодарят? — удивленно спросил командир батареи и, обведя взглядом своих бойцов, повторил: — За что спасибо?

Обессилевшего старшину товарищи усадили на землю, быстро начали раздевать. Он вынул из-за пазухи руку, судорожно сжатую в кулак.

Кулак был весь в запекшейся крови.

Командир батареи молчал, словно это было ответом на его вопрос.

Перевел с украинского Л. Шапиро.

Вера Гандзова

МАДЛЕНКА

Под Вепорской скалой есть источник. Из небольшого углубления между серыми камнями едва сочится тоненькая струйка. Вода чистая, прозрачная, холодная, не замерзает даже в самую сильную стужу.

Только она солоноватая…

Пришлому человеку она может и не показаться соленой, но те, кто слышал предание о заклятой Зузанке, знают, каковы на вкус слезы.

Есть слезы радости и слезы печали. Слезы боли и страдания, слезы веселья и блаженства. Слезы унижения и гордости. Раскаяния и решимости…

Неизвестно, от чего блестело в то утро загорелое лицо Мадленки: от росы, пота или слез. Небо над Вепором только начинало розоветь, когда пришла она к Зузанкину колодцу. Она опустилась на колени перед углублением в скале, зачерпнула руками воды и брызнула на разгоряченные щеки. Большой глиняный кувшин не помещался в углублении. Мадленка подставила его под тоненькую струйку, вытекавшую из расщелины.

Воды налилось еще совсем немного, когда Мадленке показалось, что она слышит за спиной какой-то шорох. Она оглянулась. Около источника росли молодые елки. Ветки у них были густые и пушистые, ничего не разглядишь. И она опять стала смотреть на струйку.

— Девушка, — послышалось совсем ясно.

Мадленка вскочила и быстро огляделась.

— Не бойся. Помоги!

Она увидела полотнище с веревками и запутавшегося в них солдата. Его худое лицо было исцарапано, одна рука замотана веревками и вывернута за спину, другую он держал на кобуре револьвера.

Она испуганно попятилась.

— Не бойся…

Она подбежала, освободила ему ноги, потом схватила за руку. Он застонал, тяжело встал, вытянул здоровой рукой из сумки за поясом блестящий нож, подал его Мадленке и кивнул головой на руку:

— Режь!

— Руку? — от ужаса ее глаза округлились.

— Что ты… — рассмеялся он, но тут же с опаской оглянулся.

Мадленка перерезала парашютные стропы, и рука его беспомощно повисла. Он хотел поднять ее, но сморщился от боли…

— Ничего, — прошептал он и взглянул на смущенную Мадленку. — Спасибо, девушка. Где я?..

— Ты русский? Партизан?

Он потер здоровой рукой заросший подбородок и внимательно посмотрел на Мадленку.

— Не бойся, я все знаю. Ваши ходят к нам в сторожку. И вчера были. — Мадленка старалась говорить громко, чтобы чужой человек лучше понял ее.

— Где ваши? — прервал он.

— Около сторожки. Мы тут сушим сено. На Рантидярке, полчаса пути отсюда. Да! — она удивленно взглянула на него. — Они говорили вчера, что ждут самолет, чтобы мы не пугались, если он над нами кружить будет. Они приготовились на Красной равнине встречать. Это подальше. Но назад они опять пройдут мимо нас. Здесь партизанские места.

— А ты кто? — спросил он, складывая здоровой рукой парашют.

— Подожди, дай я. — Она быстро нагнулась и сложила парашют. — Я — Мадлена Палтусова из Шляйбы.

— Владимир Иванович Жолновский из Житомира, — представился он. — Что же вы так далеко за водой ходите?

— Ой! — спохватилась девушка. — Я тут разболталась, а Илона… Мне бежать надо, — рванулась она.

— Постой! — Он схватил ее за руку, его лицо стало серьезным. — Куда?

— Сестра… Вчера пришла к нам на луга. Мы ругали ее, она ведь на восьмом месяце… Вчера упала, а теперь, поди, рожает. Пусти! Мать меня послала за Зузанкиной водой… Илонка всю ночь мучилась…

Он отпустил ее. Мадленка скрылась между елками. Перекинув парашют через плечо, он двинулся за ней.

Вода переливалась через край кувшина. Мадленка отпила.

— Дай воды! — попросил парашютист.

— Но Илона… — Она посмотрела на Владимира. Его губы запеклись. — На, только оставь воды… — Она поднесла ему кувшин и держала, пока он пил долгими глотками.

— Ты спустился нынче ночью?

Он кивнул, и немного воды пролилось на выгоревшую гимнастерку.

— А доктор прилетел? Никита говорил — может, ты знаешь Никиту, он ваш, из Киева, — так вот, Никита вчера говорил, что должен прилететь доктор, и Илонке помогут. Только их долго нет, а Илонка… Что, напился? — спросила она, когда он быстро отодвинул ее руку с кувшином.

— Идем скорее, — проговорил он. — Я доктор…

Илонка уже который раз спрашивала слабым голосом: «Мама, ну что? Почему не плачет? Скажите, мама!..» — когда в лесной избушке распахнулась дверь и вбежала запыхавшаяся Мадленка. Владимир остановился на пороге и сощурился, стараясь разглядеть что-нибудь в полумраке хижины после яркого солнечного света.

— Доктор… — начала Мадленка.

И увидела ребенка в руках матери. Быстро поставила кувшин на лавку возле лежанки.

— Илонка! — радостно закричала она. — Илонка! — Подбежала к матери, которая стояла неподвижно, глядя на дитя. Мать как-то странно посмотрела на Мадленку и покачала головой.

— Не дышит… — еле слышно прошептала она.

Владимир шагнул в комнату. Посмотрел на ребенка и начал стягивать с себя гимнастерку.

— Воды! Мадлена! — он глазами показал на свою раненую руку. Мадленка поняла и стала осторожно стягивать рукав с его больной руки.

— Скорей, — торопил он.

Он окинул глазами избушку. Увидел ведро с водой и опустил в него руки. Позвал Мадленку и кивнул головой на ведро.

Позже Мадленка сама удивлялась, как она тогда сразу поняла его движения. Вынула из его сумки несколько пузырьков, из того, который он показал, вылила содержимое на его руки. В избе остро запахло спиртом. Быстро и безмолвно выполняла она немые приказы врача. Расстелила на полу парашют, положила на него неподвижное тельце новорожденного, рядом поставила ведро с холодной и миску с горячей водой, перевернула на полотне ребенка так, как показал ей Владимир, потом, выполняя его указания, стала обливать ребенка то холодной, то горячей водой, растирать его, как будто делала это всю жизнь, без всякого страха держала мальчика вниз головой и смотрела, как Владимир хлопал его по ягодицам, снова обливала, снова растирала… Прошло около часу, пока иссиня-белое тельце ребенка покраснело и избу наполнил пронзительный крик. Она положила трепещущего ребенка на руки насмерть перепуганной матери, обняла Владимира, поцеловала его в потрескавшиеся губы — и разрыдалась…

Владимир подвел Мадленку к лавке, бережно посадил и подошел к роженице.

— Пан доктор!.. — задыхаясь от счастья, проговорила Илонка, и глаза ее, когда она подняла их на Владимира, так горели, что, наверное, от их сияния порозовели и ее бледные щеки. Он улыбнулся и показал на мальчика, который уже уснул возле нее, завернутый в старый платок.

— Первый? — спросил он.

— Один умер при родах, и этот бы умер, когда бы не вы… — Глаза ее повлажнели.

— Не плачь, — сказал он тихо. — Тебе надо спать.

Он пощупал пульс, привычным движением хотел поднять свою левую руку, взглянуть на часы. Лицо его побледнело, он покачнулся и стиснул зубы, чтобы не застонать.

— Что с вами? — всплеснула руками Палтуска, мать Мадленки.

— Ведь он раненый, — вскочила с лавки Мадленка, — он вывернул руку, когда падал с самолета. Это русский партизан, — объяснила она матери и сестре, подавая Владимиру кувшин с водой.

Он смочил себе здоровой рукой виски и неверными шагами вышел из избы…

Вечер был ясный и теплый.

От елей и сосен, еще не остывших от горячего июльского солнца, струился терпкий аромат засохшей смолы. Над покосом плыл густой медвяный запах полевых цветов. От костра разлетались искры. Одни тут же гасли. Другие золотыми мотыльками метались вокруг горящего елового ствола; а некоторые взлетали высоко вверх, и, когда изредка по темно-синему небу пролетала падучая звезда, казалось, это одна из искр, потерявшаяся в вершинах деревьев, возвращается на землю.

Палтуска сунула свои босые ноги чуть не в самый костер и зябко горбила худую спину. А ее длинные костлявые пальцы то касались ввалившихся уголков губ, то приглаживали блестящие, черные еще волосы, туго стянутые простым чепцом.

Она чувствовала, что все смотрят на нее. Одна Мадленка, сидевшая напротив, не могла оторвать глаз от языков пламени, облизывающих смолистые шишки. Палтуска знала, что все ждут ее решения, но было очень тяжело решать…

Все это произошло так сразу, что она еще как следует не опомнилась.

Сперва страх за Илонку, потом горе, боязнь, что и этот, второй ее внук, так и не подаст признаков жизни, и неожиданная радость — дитя воскресло; хлопоты с перевозкой Илоны в деревню к родителям мужа, испуганный зять Мацо, овчар, которого хромой Палтус привел из лесного шалаша через минуту после отъезда Илонки… Радостная встреча партизан с доктором, которому наспех вправили вывихнутую руку, приготовление еды для десятерых — она немного побаивалась их, и вот теперь Дюро Кубань привел ее к костру:

— Тетка, а вы бы не отпустили с нами Мадленку?..

Говорили еще о том, что, пока у доктора не заживет окончательно рука, нужен кто-нибудь в помощь. И Володя очень хвалил Мадленку. Говорили, чтобы она не боялась за дочь, что они ее поберегут. Что среди партизан много женщин, некоторые не уступят и обстрелянным партизанам, но Мадленка будет только ходить за больными…

— А ты хочешь идти, доченька? — медленно спросила Палтуска, и ее вопрос прозвучал упреком.

— Да, мама, — ответила Мадленка, не отрывая глаз от огня. — Только меня совесть замучает, если я буду знать, что у вас из-за меня камень на сердце.

— Мы старики, дочка, — заговорила с грустью Палтуска, — старые мы, ума не приложу, что мы без тебя и делать-то будем. Илонке у Гопков работы хватает, с мальчишкой ей еще дел прибудет… Томаша, — она вздохнула, — кто знает, увидим ли живого, — она смолкла, вспоминая сына, которого два года назад послали воевать на Украину, с тех пор не было о нем вестей.

— Нам с отцом недолго уже осталось жить, тебя мы хотели бы пристроить, выдать за порядочного человека… — говорила она дочери так, словно они были у костра одни. — Дождаться и от тебя внуков… А то, о чем сказал Дюро Кубань, — она повысила голос, глядя на мужчин, — мне не по душе! Не сумею сказать, как надо, я ведь только старуха, простая старуха из Шляйбы… Может, они и добрые парни, да все одно… парни… — Она смешалась.

— Мама, — Мадленка оторвала глаза от огня и умоляюще посмотрела на мать. — Мама, вы что же, меня не знаете? Я при всех скажу, вы боитесь, что я собьюсь с пути? Я ведь не озоровать иду… — Голос ее зазвенел слезами.

— Правда, — глубокомысленно начал Палтус. До сих пор он сидел в отдалении на пне и водил по земле концом черной деревянной ноги. — Правда, и я хотел бы, конечно, чтобы она была при нас. Не в мире и покое доживаем мы свои дни, кто знает еще, как покинем этот свет… В ту войну у меня в Галиции нога осталась, а в эту и в Шляйбе можно головы лишиться… — Он оглядел парней. — Дюро говорил, что Мадленка будет там помогать русскому доктору… А если так, я думаю, мы ее должны не то что пустить, а послать! Ведь какой он человек! Не привык я хвалить в глаза, — Палтус обернулся к Володе, который лежал у костра, подперев голову здоровой рукой, — только, если бы не он, мы сейчас бы не крестили, а хоронили… Человек-то какой! — Старик покачал головой. — Другой на его месте сначала бы свою руку спасал, а он мучился с чужим дитем. Ведь у нас бы что в таком случае сделали — окрестили бы наспех, чтоб с крестом схоронить.

Палтуска закрыла глаза и тихо плакала.

Теперь она знала, что Мадленка уйдет. Она знала: муж говорит правильно. Мадленке можно верить, а русского доктора озолотить мало… Но ее материнское сердце теснила тоска о меньшей дочери, которая до сих пор казалась ей ребенком. Хоть иной раз и помышляла она выдать Мадленку замуж — теперь и представить себе не могла, как на девятнадцатом году останется дочка без опоры в такое-то время.

— Не плачь, матушка, — весело отозвался могучий Никита, — вот кончится война, приведем к тебе Мадленку, а сами выстроимся в ряд и скажем: «Выбирай, мать, жениха!»

— А я думаю, мы будем и за то… — Мадленка хотела сказать «воевать», но спохватилась: мать не должна знать, что она хочет остаться при больных, только пока Володя выздоровеет. — Мы, женщины, — тут она покраснела, но все могли подумать, что это отсвет костра, — будем там и для того, чтобы потом уже самим выбирать себе женихов…

Володя удивленно посмотрел на нее.

«Откуда только что берется? — думал он. — Ловкая, умная, смелая… и хорошая». Все это он заметил сразу, увидев ее утром у колодца. Он, хотя и не разглядел тогда ее глаз, понял, что ей можно верить. Когда она помогала ему оживлять ребенка, умиравшего от удушья, ему казалось, что это медсестра Клавдия Дмитерко, с которой он вместе партизанил в родных лесах. Клаву убили немцы, когда она подбирала в поле раненых, и Володя тогда в отчаянии решил, что больше никогда не полюбит…

«Но в Мадленке есть что-то Клавино, — думал он, — такая же тонкая, от улыбки так же щурятся ее синие глаза, так же живо откликается на все, как Клава…»

— А кого же ты выберешь, девка? — прервал Володины размышления голос Палтуса, довольного тем, что можно оживить разговор.

— Не знаю, отец, есть еще время, — ответила Мадленка. — Кого буду очень любить… — добавила она серьезно.

— Правда, правда, — кивнул Йожо Майер, небольшой, веснушчатый: он и не скрывал, что ушел к партизанам отдохнуть от жены, которая годилась ему в матери, но обращалась с ним, как злая мачеха. — Если б я тогда знал все, что теперь… — И он махнул рукой.

— Был бы разум у Зузаны, не обидели б уланы, — подмигнул Майеру Дюро Кубань.

— Что, что? — спросил, не понимая, Никита, который две недели назад, сразу после своего прихода, вернее прилета, решил во что бы то ни стало научиться по-словацки. Но слова Дюро были ему непонятны.

— А это у нас на Шляйбе и в Липовой так говорят, — махнул рукой Дюро. — Давным-давно жила девушка…

— Постой, Дюро, — прервала Мадленка, — пусть мама расскажет. Она это лучше знает и верит, что Зузанкина вода лечит…

— Напрасно смеешься, дочка, правда это, — начала Палтуска с охотой, стремясь выговорить свою печаль. — Дело было так… — обратилась она к Никите и Володе, как будто собиралась рассказывать только им.

— …Давным-давно жила в Липовой девушка Зузанка. Хороша она была, так что слух о ней далеко шел. Жила она с матерью бедно, но достойно. Летом батрачили, зимой пряли и ткали липовским сукновалам. Отца Зузанки, когда она была еще маленькая, где-то в горах разорвали волки.

Из близких и из дальних мест приходили сватать Зузанку, но она была еще молода и замуж не спешила. Жили они с матерью тихо, работали, но вот как-то мать захворала. Зузанка ходила за матерью как только умела, но матери все хуже и хуже становилось, двинуться не могла.

Однажды утром шла Зузанка по воду к колодцу, что посреди деревни. Только не могла она воды зачерпнуть, кругом толпились уланы, поили коней. Были это солдаты из Черного полка короля Матея, а в здешние леса они собрались на охоту.

Просила, просила их Зузанка, чтоб пустили ее набрать воды для больной матери, но солдаты только смотрели на нее, подталкивали один другого и шептались. И вот вперед выходит один из солдат, красивый чернявый улан, и говорит:

«Бери воды сколько хочешь, но сперва ты укажи нам место в лесу, где можно оленя затравить!»

Поняла Зузанка, что иначе воды ей не набрать, и только попросила улана гнать коней во всю прыть, чтобы не оставлять ей надолго мать одну. Посадил Зузанку чернявый улан перед собой в седло, и умчались они в лес. Вот уже места, где водятся олени. Зузанка и говорит улану:

— Я исполнила обещание, исполняй и ты!

А улан только посмеивается и говорит:

— Еще покажи, где кабаны водятся!

Что делать Зузанке? До деревни далеко, одна идти боится, указала им на падь, где кабаны водились. Только улан не пустил ее и тут — еще и рыси понадобились.

Поняла Зузанка, что недоброе замыслили уланы, да только были они уже далеко, засветло ей одной до дому не добраться… А черный улан спустил Зузанку с коня только вечером, когда все сошлись под Вепорской скалой отпраздновать удачную охоту.

На рогатинах жарились олени, в котлах варился гуляш из кабаньего мяса, по деревьям висели рысьи шкуры, а из бочонков лился мед. Солдаты ели, пили, веселились, только Зузанка сидела печальная, молчаливая. Чернявый улан все вился вокруг Зузанки, шутил, заговаривал с ней и так, и этак, но она сидит, не шелохнется, а слезы текут, текут по щекам, утирает она их и хоть бы словечко вымолвила. Сетовала она про себя, что поверила уланам, думала о покинутой матери, только на одну судьбу и надеялась.

А когда другие уланы подступили к ней, начали заигрывать, ручьем хлынули у Зузанки слезы, слезы страха, раскаяния и унижения, — за ними она уже ничего не видела.

Рассердился чернявый улан, и, так как выпил он много меда, да и душа у него, видать, была черная, закричал он что было сил:

— Пропади ты пропадом со своими слезами!

И еще не успел договорить, как над Вепорской скалой страшно загремело, костры погасли, а когда уланы снова раздули их, Зузанки с ними уже не было. Только из скалы, как раз в том месте, где сидела Зузанка, тонкой струйкой начали вытекать соленые капли — Зузанкины слезы…

Улан был человек со злым сердцем, и не мог он заклясть слезы раскаяния, горя и унижения… И эти слезы, говорят, будут течь из Вепорской скалы до тех пор, пока людям останутся только слезы радости и веселья…

Палтуска замолчала, утерла углом платка губы и посмотрела на Дюро Кубаня.

— Болтайте что хотите, только я этому верю. И тому, что Зузанкина вода имеет чудесную силу… Еще вам забыла сказать, — обратилась она снова к Володе и Никите, — что те слезы исцеляют. Если кто смертельно болен, нужно послать под Вепорскую скалу девушку, которая любит и почитает родителей. И если такая девушка перед утренней зарей на росе наберет воды и больной выпьет ее в три глотка, сразу ему полегчает, и он выздоровеет…

— Ага, — понял Володя, — и Мадленка…

— Вот видишь! — Палтуска победоносно посмотрела на Дюро. — Не пошли я тогда Мадленку к Зузанкину ключу, она бы не нашла доктора и доктор не воскресил бы внука. А так вода сохранила и доктора, и… Боже великий, ведь Илонка ждала дочку, а для мальчишки и имени-то не припасла!

— Его надо назвать… Владимиром, — сказала Мадленка тихо. — В благодарность…

Перед рассветом партизаны уходили к Поляне.

Мадленка шла последней. Она бы легко обогнала их, но поминутно оглядывалась то на Вепорскую скалу, под которой оставила родных, то на долину под Буковиной, затянутую белой мглой и синеватым дымком из труб.

Впереди уверенным, крепким шагом двигался Дюро Кубань. Приземистый белобрысый Дюро привык к долгим дорогам. Ему было тридцать лет, и пятнадцать из них он каждый день ходил из Шляйбы пешком на липовскую станцию. Каждый день пятнадцать километров туда и пятнадцать обратно после восьми-, десяти- или двенадцатичасовой смены на сталепрокатном заводе в Подберезовой. Дюро был квалифицированным рабочим, и его освободили от мобилизации, да только с самого июня он в Подберезовой не показывался. Мать кое-как перебьется, у нее есть пенсия за отца; он сам теперь то здесь, то там, а народ своих ребят голодными не оставит…

«Хорошие у нас люди, — думал Дюро. — Хорошо вчера старик говорил и Мадленка… Умница!» — И он оглянулся на Мадленку.

Она стояла на тропинке и задумчиво заплетала косу, глядя на идущих к лесу. Она почувствовала взгляд Дюро, перебросила косу на спину и побежала к нему.

— Жалеешь? — спросил он.

— Грустно мне, — призналась она, — но не жалею.

Мадленка увидела маленькую птичку.

Кто знает, откуда она здесь, в окопе?

Подлетела… Или нет, как-то странно скачет… Но вот чудно — сначала птица была красной, а когда коснулась мокрой скользкой глины, сразу побелела. Мадленке это понравилось. Она протянула руку.

Красно-белая пуля летела от нее все дальше. Вот она скатилась с насыпи, прыгает по мокрой вытоптанной траве, потом поднимается, перелетает через ветки, отсекает с них зеленые листья и орехи и быстро кружит над носилками, на которых лежат раненые.

В эту минуту из чащи выходит Володя Жолновский и, не подозревая ничего, идет к носилкам…

Птица-пуля летает вокруг Владимира, и тут Мадленка замечает, что это не пуля, а самолет. Прямо на глазах птица вырастает в огромную немецкую машину. А Володя спокойно идет… Мадленка хочет вскочить, но не может двинуться. Она кричит:

— Во-ло-дя-а-а! — но не слышно ни звука…

Она напрягает все силы, чтобы выбраться из окопа, но что-то — как будто чьи-то руки — толкает ее снова в мягкую глину. Мадленка падает, падает глубоко, и издалека доносится знакомый голос:

— Как сердце? Принесли адреналин?

Говорят о каком-то сердце… Это, конечно, Никита. Он трижды должен был рассказывать всем про Данко, о том самом, что вырвал из груди своей горящее сердце и осветил дорогу людям, которые шли в непогоду темными, сырыми, непроходимыми лесами.

— Сердце горит… светит… — говорит Мадленка и чувствует, как в ее груди разливается огонь. — И мое тоже… раскаляется!

И ей легко, и она слышит свои слова, но ей кажется, что это не она говорит, только голос знакомый… Это голос Мадлены Палтусовой…

— Мад-лен-ка! — говорит она… нет, это… это ей говорит кто-то другой… Где же она слышала этот голос? Сначала… у колодца, когда ходила по воду… И она кричит:

— Воды!.. — И кто-то ей подает. Мадленка чувствует, как по ее подбородку текут капли, как текли они по Володиной блузе…

Ага, это говорит Володя, Владимир Жолновский, врач того отряда, с которым она ушла из дому, который научил ее не бояться даже самых страшных ран, с которым она спасала раненых при Телгарте…

— Мад-лен-ка, — слышит она снова его голос.

Совсем как в августе, когда Майер принес приказ Егорова их отряду переходить на Гядель и там, в окрестных деревнях, пополнить запасы продовольствия и лекарств и привлечь новых людей.

Тяжело было Мадленке уходить. Поплакала она, расставаясь с родными местами, жаль ей было отца с матерью, которым она даже не могла сообщить, куда идет… И именно тогда ее нашел Володя, начал уговаривать вот так же, как сейчас, заботливо, даже со страхом… А потом, когда узнал, о чем она плачет, выругал ее, стал отсылать домой, говорил, что она плакса… И лицо у него тогда было строгое, брови нахмурены, и суровые слова его отозвались в ее сердце больнее, чем расставание с родными местами… Казались они такими несправедливыми…

— Товарищ капитан, разрешите доложить, — слышит Мадленка знакомые слова, которые произносит незнакомый голос, и изо всех сил она старается понять, о чем докладывают, но до нее долетают только отдельные слова:

— …Автомашины в быстрицкий госпиталь… ушли… врач… тяжелые случаи… — Ей страшно хочется спать, но сквозь дремоту она слышит Володин голос: — Партизанка Палтусова…

И снова Мадленка в каком-то полусознании. Какие-то слова долетают до нее, но гораздо лучше она вспоминает, как эти же слова сказал ей Володя неделю назад. Тогда они были уже на Поломке и шли вместе с похорон трех товарищей, которые умерли в их маленьком госпитале. Среди них был и один из Шляйбы, Мартин Дюрик, восемнадцатилетний овчар, последний из шести сыновей вдового полуслепого бедняка: Мартин ушел к партизанам, не попрощавшись с отцом, только соседке поручил приглядывать за стариком. У Мартина был прострелен живот, умирал он тяжело, Мадленка не отходила от него до самого конца.

За те два месяца, что были с партизанами, она привыкла ко всему. Но когда похоронили Мартина и над крестами Поломчанского кладбища прогремел прощальный салют, Мадленку охватила страшная тоска. О Мартине, о его отце, о своих родителях, о тех многих, что каждый день отдают свои молодые жизни…

Володя тогда положил ей руку на плечо и не то в шутку, не то всерьез спросил:

— Партизанка Палтусова… И обо мне так… плакать будешь?

Она испуганно взглянула на него: ей и в голову не приходило, что смелый, неунывающий Володя может…

— Володька! — закричала она так же, как и тогда. — Володенька… — зашептала и почувствовала, что кто-то гладит ее по лицу. И снова ей хочется спать. И тут ей кажется, что кто-то поднимает ее, несет, покачивает…

Ей хорошо, ой как хорошо! И кажется ей, что ока снова маленькая, Мадленка-малинка, так зовут ее за красные щечки, кажется, будто мать взяла ее с собой на огород… Видит она, как мать склонилась над капустными грядами. Мадленка лежит в платке, висящем между трех шестов наподобие зыбки, а старшая сестра Илонка ее качает. Мадленка глядит наверх, высоко-высоко, где маленькое белое облачко плывет по темно-голубому небу… Улыбается.

Вдруг сестра перестает ее качать… Мадленка больше не лежит в зыбке, и матери не видно… Видит она только темно-голубое небо и белое облачко… Но это не облачко… это самолет, немецкий самолет… и он летит на зыбку, в которой лежит Илонин Владко!..

Мадленка слышит страшный шум моторов… свист бомб… всеуничтожающие бомбы… Это все уже когда-то было… В полдень, когда Володя извлек из груди Дюро две пули, она вышла подышать свежим воздухом… Да, это тот самолет, что заметил дым их лагеря над Поломкой…

Самолет летит, приближается… Но теперь Мадленка не боится, что он упадет прямо на нее, что пропеллером отсечет ей голову… Нет, нет, самолет летит прямо на колыбель маленького Владко… Еще ниже…

Мадленка отгоняет самолет, как осу, потом видит, что в руке у нее граната… она бросает ее и страшным, нечеловеческим голосом кричит:

— Нет!!!

Мадленка чувствует боль, острую боль в голове и в ногах. Она медленно открывает глаза.

Сумерки. Мадленка лежит на носилках, она понимает, что носилки везут на грузовике.

Она поднимает веки, которые кажутся оловянными, и смотрит вверх.

Небосвод вечерний, чистый, осенний. Навстречу грузовику бегут деревья — дубы и ольхи с поредевшей желтеющей листвой, и потемневшие ели, и сосны с грозно нахохлившимися иглами.

Вот на повороте автомобиль сбавляет скорость, и Мадленка долго смотрит на телеграфный столб, расщепленный надвое у самой вершины. Разорванные провода падают на землю, и неизвестно почему этот столб напоминает Мадленке невесту из Шляйбы, которой расплели девичью косу и ведут, заплаканную, грустящую о свободе, надевать чепец…

Грузовик останавливается, раздается стук лопат и скрип кирки о камень. Усталые мужские и женские голоса. Мадленка слышит: с автомобиля спрашивают, кто разбил дорогу, и голоса снизу наперебой отвечают:

— Утром немцы… с утра работаем… к обеду мы бы кончили, да американцы прилетели… У Добрички из Межброда кровь пошла горлом и ушами, наверное, уж богу душу отдала…

Автомобиль снова трогается, и Мадленка закрывает глаза. В голове шумит, кажется, что она куда-то падает…

Кто-то касается ее руки, ищет пульс — едва-едва, будто через силу, бьется жилка; вот уже что-то касается ее лица…

— Мадленка! — это слово она чувствует совсем близко.

— Володька… ты здесь? — Она угадывает его голос. Пьет что-то, спрашивает: — Что ты здесь делаешь?

— Мы эвакуируем раненых. В Быстрицу… А с тобой… — он не произносит вслух, что с ней плохо. — Я хотел бы быть рядом с тобой…

— Что со мной? — спрашивает Мадленка, и растущая боль в голове и в ногах застилает слезами ее глаза. — Что у меня с головой… И с ногами?.. Больно… — И она плачет от боли, от бессилия.

— Ноги будут целы, — говорит доктор Жолновский скорее для себя. — Еще вместе повоюем…

— Жить буду? — спрашивает Мадленка устало, закрывает глаза и снова начинает куда-то падать так быстро, что не слышит его ответа.

Володя нагибается к шоферской кабине, стучит в нее и кричит:

— Быстрее!.. Гони вовсю!!!

— Доченька моя, да ты ли это?

Красноватый свет фонаря приближается к Мадленкиному лицу, окрашивает белую повязку на голове в розовый цвет и падает на две пары залепленных грязью солдатских сапог возле носилок.

Палтуска, испуганная, гладит бледные щеки дочери, желая удостовериться, что это в самом деле Мадленка, ее дочка, которую она за последний месяц столько раз оплакивала.

— Пришла… живая… и в такое пекло!

С дороги по ту сторону ручья долетает на крыльцо Палтусов беспрерывный шум автомашин, ржание коней, грохот повозок и гул раздраженных голосов, прерываемый трескотней мотоциклов и жалобным детским плачем. Все это заглушает и журчание Рудной, и шорох частого, настойчивого дождя…

Конец октября.

Партизаны и солдаты, решившиеся на дальнейшие бои, устремляются потоками в темные широкие объятия горных лесов. В эти потоки вливаются десятки и сотни штатских, оставивших Ловинобаню, Мартин, Зволен и Быстрицу, и ищут в липовских лесах убежища и спасения.

Утром начали эвакуировать быстрицкий госпиталь. Автомашин не хватало, и больные, которые могли ходить, шли пешком. Мадленку автомобиль взял только вечером. Она просилась домой, на Шляйбу…

— Мадленка, моя Мадленка, — голос Палтуски дрожит, — что же это будет?

Мадленка вытягивает из-под намокшего одеяла руку и уверенным, сильным движением притягивает голову матери к груди.

— Не бойтесь, мама, все будет хорошо… — говорит она тихо и гладит руку матери.

Солдаты стоят хмурые, на их плечах чернеют автоматы, а по брезентовым плащам течет вода.

— Ох, — спохватилась Палтуска, — что же мы стоим тут на дожде? Проходите, дети, — и хватает носилки. Солдаты отнимают у нее и осторожно вносят Мадленку в дом.

— Вы одни? — оглядывается Мадленка.

— Отец пошел в деревню сразу же после обеда. Мужики там что-то копают, и он с ними. А эвакуированные ушли от нас в горы. У нас их десять стояло… Не хотели оставаться, хоть бы малых детей оставили… в такой дождь, — говорила Палтуска, быстро разбирая постель. — Садитесь, ребята, сейчас соберу поесть, только Мадленку уложу…

— Мама, я думаю, лучше мне лежать в чулане… Тут уж очень на глазах…

Палтуска вздрагивает и испуганно глядит на дочь.

— Ведь ты дома! Кто же… — неуверенно говорит она.

Мадленка успокаивает ее.

— Хорошо, пока можно здесь. Но когда придут те, — голос ее срывается, — вы спрячете меня… пока не выздоровею. И никому не говорите, что я дома…

— Так ты… ты думаешь, что придут и сюда?.. На Шляйбу?

— Придут, мама.

Красная подушка падает из рук Палтуски. В ужасе она смотрит на дочь, на солдат, которые сидят на лавке перед печью, и ее взгляд останавливается на их автоматах, а когда солдаты кивают, она обессиленно опирается о спинку кровати.

— Придут… — тяжело вздыхает она.

Потом смотрит на солдат.

— Но ведь… — в ее голосе появляется надежда, — все, что идут сюда, — партизаны, солдаты, штатские… У всех оружие. А вчера, — она понижает голос, — вчера куда-то на Буковину везли пушки! Много солдат приходило к нам напиться, говорили, что они еще немцам покажут! А сегодня утром привел отец троих партизан — русских, так они нашего Володьку, доктора, знают. Говорили мне, чтобы ничего не боялась! — Этот последний довод казался Палтуске наиболее убедительным. — Сейчас я тебя, дочка, уложу!

Она заботливо сняла с Мадленки намокшее одеяло и посмотрела на ее забинтованные ноги.

— Что же это они с тобой сделали, — шепчет Палтуска и с помощью солдат переносит Мадленку на взбитые перины и подушки постели. — Очень больно?

— Как-нибудь выдержу, — слегка улыбается Мадленка, — голову мне завязали только для дороги, осколок скользнул по кости, и было сотрясение мозга, вот с ногами еще полежу… Только не знаю, как перевязки…

— В госпитале дали бинты, — старший солдат вынул из-под брезента сверток и положил на стол. — Тут какие-то порошки и мази. Эх, — он махнул рукой, — лучше бы тебе улететь с тем самолетом, Мадленка!

— И тяжелее были… Знаете, мама, меня хотели увезти. В Киев, как Дюро Кубаня. Три раза меня отвозили из Быстрицы на Три Дуба, но не хватало мест. Володька сначала просил и ругался, чтобы только я летела, а потом сам помогал положить на мое место одного обожженного француза… Я думаю, так лучше… — она молча смотрела на мать. — А… Володя… не был здесь?

— Нет, не приходил. Многие его вспоминают… И те трое, сегодня утром. Его все должны любить. Он добрый… Ведь если бы мне кто другой про тебя такое сказал, я бы не пережила… Но Володька нас с отцом так уговорил, что я перестала бояться… И о тебе он уж так хорошо говорил. Любит он тебя, дочка, я давно заметила…

— Мама, — прерывает Мадленка.

Солдаты поднимаются, запахивают плащи.

— Ну мы пойдем, своих догонять надо…

— А издалека вы? — стала удерживать их Палтуска, собирая вечерять — большой каравай хлеба, пахнущий еще капустными листами, в которых она пекла его, сало, копченый овечий сыр, литровую бутыль спирта.

Черноволосый мужчина лет сорока отказывался вечерять, а худенький паренек несмело косился на угощение.

— Я из Вигляша, — сказал старший, — а Рудо из Михаловиц…

— Из Вигляша! — обрадовалась Палтуска. — Аничку Пашкову знаете?

— Уж она не Пашкова, месяца два-три как замужем…

— Замужем?! — вскрикнула Палтуска. — Да ведь сын мой Томаш года четыре тому будет, как с этой Аничкой познакомился на Радванской ярмарке. Ходил к ней потом в Быстрицу, она служила там. Я уж на Томаша сердилась, и так видели мы его раз в неделю, а как Аничку узнал, только придет в субботу из леса, умоется, переоденется, как в костел, — и к ней… Раза два и она тут была, понравилась мне. Думали, будет нам невесткой… Только потом Томаша в солдаты взяли, и уж два года ничего о нем не знаем. Пристава у нас уже выпытывали, не пишет ли чего… Люди говорили, что он к русским перебежал. Дай бог. А если бы погиб, прислали бы нам извещение…

— Так это ваш сын? — улыбнулся старший солдат. — Я Аничку хорошо знаю, ждала она вашего сына, это отец заставил ее замуж идти… Три недели тому был я дома, а назад шел до Зволена с одним парнем из Очовы, так он как раз из России вернулся с нашей бригадой. Говорил мне, что идет из Вигляша и товарищ его, что тоже должен скоро вернуться, наказывал ему передать привет подружке… Только старый Пашка в дом не пустил парня, когда узнал, что от Томаша.

— От нашего Томаша! — Палтуска порозовела вся и стала вытирать глаза. — Ведь я знала, что он жив! Что же говорил этот солдат, когда придет Томаш? Наверно, он уже тут… Что он говорил?

— Я, правда, не спрашивал. Только не бойтесь, раз он здесь, обязательно придет… В такие времена каждого домой тянет… Я тоже думал, демобилизоваться бы лучше… Жене трудно одной управляться, у меня два гектара землицы, хозяйство, все придет в упадок…

Мадленка двинулась.

— Тогда поторапливайтесь, — сказала она и посмотрела прямо на него, — придут морозы, спрячьтесь на печь. Только ружье нам оставьте, в хозяйстве оно, пожалуй, мешать будет, а нам пригодится.

— Как же ты, Мадленка… — начала было Палтуска.

— Да нет, мама! Я знаю, что говорю. Пусть идет, только не забыл бы взять с собой Тисову[42] листовку! Ту, что нам сбросили! Ведь там обещают прощение всем, кто добровольно сдается немцам. Если ему кажется, что он теперь нужнее дома, значит, он и листовке верит. «Можете спокойно возвращаться к семье…» — В ушах у Мадленки зазвенело, и голова ее обессиленно упала на подушку.

— Ну что ты… — бормочет тот, из Вигляша, — не серчай только, Мадленка, разве ж я так думал… Нет за мной греха. А листовка… вот она! — И он скомкал в руках листовку.

Когда Палтуска проводила солдат в сырую холодную тьму, она постояла немного на крыльце, пытаясь среди тысячи шагов по ту сторону ручья различить знакомые шаги сына. Но дорога хлюпала под тяжестью автомашин и повозок, а шаги, звук которых долетал до Палтуски, не были быстрыми, уверенными шагами Томаша…

— Придет он, обязательно придет, — шептала она, входя в комнату, и погладила взглядом фотографию, с которой на нее глядели глаза сына. — Не нужно было говорить так сурово, дочка, непохож он на дурного человека. Мне даже его жалко стало, ведь он принес добрую весть, а ты… Ты раньше не была такой, Мадленка…

Дочь не отвечала. Палтуска тихо подошла к постели и улыбнулась.

Мадленка спокойно спала.

— Володька, почему ты не хочешь взять меня с собой? Я тут долго не выдержу. Тебе легко, ты среди своих… А я…

— А ты разве не у своих? — Володя взглянул на нее.

— И да и нет. Мать, отец, Илонка с Владком и зятем, тетка Кубанька да те несколько человек, что от вас приходили, — вот и все, кого я видела за эти три месяца. И тебя, — добавила она быстро. — Но это не считается. Пять раз я видела тебя, и сегодня первый раз у тебя есть время поговорить со мной…

— А другие?

Мадленка не ответила на вопрос.

— Знаешь, Володька, каково мне было, когда стали падать немецкие мины? Я лежала в чулане, мама сидела возле меня и плакала, а мне хотелось сорвать бинты и идти драться… Никогда не забуду, как в чулан зашел отец и сказал: «Мина ударила в Мочков дом, убило бабку и маленькую Марку. А Йожко Слободнику оторвало ноги». Этот Йожко был нашего Томаша лучший друг… Тогда мне было хуже всего… Потом, когда пришли немцы, стало все равно. Когда меня переносили из чулана на чердак, а оттуда в сарай и через два дня в подвал, когда в этой сутолоке разыскивали тебя, мне хотелось сказать: «Зачем это, мама, отец, не нужно мне помощи, и так меня найдут». А хуже всего было то, что вы все забыли про меня (это я так думала тогда). Знаю, — добавила она быстро, видя, что он хочет что-то сказать, — знаю, Володька, что тогда нельзя было прийти, даже весть послать, но что не придет в голову человеку в такие минуты…

Из-за Вепора послышался грохот, подобный раскатам грома. Летом люди подумали бы о сене, которое намокнет за ночь, о снопах, которые в этом краю не просыхают как следует почти до половины сентября, или о размытой дороге в лес… Но теперь начало февраля, грозы в такое время никого не пугают…

— Слышишь? — Володя посмотрел в сторону, откуда гремело. — Это наши!

— Уже два дня так… Потому прошу тебя, Володька, возьми меня с собой! Прошлый раз ты говорил «в следующий раз», а теперь опять. Ведь я совсем здорова, — она сдерживает слезы. — Ведь теперь…

Володя вздыхает, трет подбородок и смотрит сбоку на Мадленку.

— Теперь бы тебя послать в санаторий, в Крым. «Здорова!» Раны кое-как затянулись, но весь организм… А сердце? У тебя такое слабое сердце, что после войны надо будет лечиться по меньшей мере год… Если б ты теперь надумала замуж выходить, и то бы не позволил — с точки зрения медицины… — усмехнулся он. — Да и я, старый дурак, что вытянул тебя на мороз… Тебе не холодно?

— Н-нет. — Мадленка старается удержать дрожь.

— Врешь, партизанка Палтусова, дай руки! — Володя спрятал ее руки под свой полушубок. — Ну, как теперь?

— Как бьется у тебя сердце, — Мадленка кладет ему голову на грудь.

— Бьется? А у тебя?

— И у меня, — шепчет она.

— Что касается твоего сердца с медицинской точки зрения…

— Володька! Опять!

— Не буду.

— Возьмешь меня с собой?

— Подумай, Мадленка, — они садятся на завалинку, — больше всего я хочу, чтобы ты была со мной всегда. После войны, когда ты будешь совсем здорова, будет и это. Но теперь… Ты еще очень слаба. Дорога долгая и тяжелая. Кое-где придется лежать в снегу, а кое-где бежать. После ранения ноги у тебя быстро застынут. Дальше. Тебе нужно много и хорошо есть, Мадленка… Мы там, наверху, фактически отрезаны, своих запасов мало, из деревни редко удается приносить. И наконец, нас ждут бои, возможно, придется пробиваться через фронт. Я не имею права.

Мадленка прикрыла ему рот рукой.

С улицы послышались шаги, громкая немецкая речь и смех. Володя притянул Мадленку к себе и глазами указал на открытые двери сарая.

— Не нужно, — зашептала Мадленка, — это к Кубаням.

— Зачем?

— Не бойся, о Дюро ничего не знают. На той неделе поселили у тетки одну такую женщину… Знаешь… Говорят, она давно этим занимается. Тетка Кубанька рассказывала про нее, что целый день она валяется в постели, требует, чтоб ей прислуживали, а вечерами к ней ходят офицеры… Тетку тогда отсылают в хлев, а сами до утра забавляются, пьют… Эта женщина рассказывала, что ее заставили, плакала и обо всем тетку расспрашивает…

Володя вполголоса выругался.

— Когда придет тетка Кубанька, — сказал он Мадленке, — скажи ей, чтобы она с этой держала ухо востро. Такие не только забавляют немцев… Тем более если она расспрашивает. Вот если бы тетка была похитрее, она могла от нее узнать кое-что про немцев, про нее… Жаль, что тебе нельзя туда идти, это опасно, у тебя и волосы острижены. Но, может быть, тетка сама что-нибудь узнает…

— Хорошо, — кивнула Мадленка, — значит, ты не берешь меня…

— Слушай, — прервал он, — через три-четыре дня кто-нибудь придет к вам за гранатами и винтовками, которые утащили у немцев ваши ребята. Возможно, он принесет листовки, а твой отец и зять с другими… ну, они сами знают. И хорошо бы тебе прислать с ним сведения об этой женщине.

— Ладно, сделаю. Это все?

— Все. Только еще… — он обнял Мадленку так, что у нее дух захватило, но тут же, будто удивляясь своему порыву, нежно взял ее голову в руки и, хотя ему хотелось в эту минуту сказать ей многое, шепнул только:

— Милая…

Тетка Кубанька была тихая, неразговорчивая.

Жизнь ее ни на волосок не была лучше жизни других женщин в Шляйбе. Служила, потом ее выдали замуж, а когда ее Штефан, как большинство мужчин в Шляйбе, не выдержал бесплодной маеты на каменистой пашне и предпочел этому худшее — ежедневную дорогу на завод в Подберезову, стала Кубанька, как большинство женщин в Шляйбе, хозяйничать сама. Шестерых родила, пятерых схоронила. Пятнадцать лет назад ее мужа, искалеченного и обожженного, привезли из Подберезовой умирать домой, и тогда, в сорок лет, она стала похожа на дряхлую старуху.

Тетка Кубанька была всегда тихая, но с тех пор, как узнала, что ее сына отправили на самолете куда-то в Россию, она и совсем замкнулась. Почти не выходила из дому, только к Палтусам наведывалась. Она привязалась к Мадленке и за то, что та воевала вместе с Дюро, да и ранило их почти одновременно, а еще Мадленка умела утешить, всегда говорила, что Дюро скоро вылечат и он вернется.

Неизвестно, почему немецкие офицеры поместили «фрейлейн Габи» именно у Кубаней. Неизвестно, почему тетка так терпеливо сносила все ее капризы. Но как-то под вечер Кубанька в чем была, даже не накинув платка, прибежала к Палтусам, и Мадленка сразу поняла: что-то случилось.

— Мадленка, беда, — начала тетка прямо от двери, — я сразу к тебе…

— Что такое? — Мадленка вскочила с места, кучка перьев, которые она перебирала, разлетелась.

— Собираются против наших… — выдохнула тетка.

— Как вы узнали? Когда? Сколько их?

— Я лучше по порядку, — Кубанька села. — Было так. Сегодня с утра эта фря как на иголках. Завивается, ногти красит, губы, брызгает какими-то одеколонами, мне велела выгладить чуть ли не пять платьев. А сейчас, только оделась, позвала меня в комнату и спрашивает, понравится ли она панам офицерам. «Барышня, — говорю, — что же вы так стараетесь, ведь вы им и так нравитесь, в халате…» — «Этим-то да, — говорит, — но вечером должны прийти новые. Для них…»

Я и думаю, что теперь самое время сделать, как ты сказала мне. Ну и спрашиваю ее: из Липовой, мол, придут?

«Не из Липовой», — говорит. Я сделала вид, что удивляюсь, она и стала рассказывать, что вечером придет, мол, много солдат и панов офицеров, на этих днях отправятся они ловить партизан. Как сказала она это, аж ее всю затрясло, и начала она кричать, как будто бы меня в комнате не было:

«Ненавижу их, ненавижу!»

«Кого же, барышня?» — спрашиваю.

«Партизан!»

И рассказала, что партизаны расстреляли ее отца за то, что помогал немцам, и что у нее тогда был какой-то Вилли, но партизаны убили и Вилли, еще пятерых насчитала и говорит, что еще не все. Но теперь немцы обещали взять ее с собой, тогда уж она отомстит за всех. Такая она страшная, на все готова…

— А больше не спрашивали? Когда собираются? Куда?

— Да нельзя было все узнать… Только начала я, как ты мне говорила, что партизан тут нет, сразу перебивает: «Дура, — говорит. И стала по пальцам считать: — Кто, — говорит, — у наших солдат ружья крадет, где машины, что возят на фронт амуницию? Кто украл в Липовой пушки и похитил венгерских жандармов? Кто разбрасывает по деревням листовки? Кто?.. — И кулаком по столу стучит. — Кто повесил Ганса?» Это того офицера, что за деревней нашли…

— Его повесили сами немецкие солдаты, она это хорошо знает, но все равно… Говорите дальше, тетка!

— Она сказала, что партизан возьмут в клещи, что они попадут в мышеловку… Мадленка, я так боюсь, они придумали что-то против наших, надо бы как-нибудь дать знать. У меня на сердце так, словно все это против Дюрко…

— Хорошо, что пришли, — Мадленка наклонилась к Кубаньке и прошептала: — Мы как раз ждем человека от наших. Когда Володя в последний раз был здесь, он говорил, что придет через четыре дня. Сегодня уж пятый день пошел, наверно, сегодня…

— А… о Дюрко… — Кубанька с тоской смотрела на Мадленку, — о Дюрко он не говорил? Не сообщали им из России?

— В том месте, где Володя, нет связи. За Дюро вы не беспокойтесь, его, наверно, послали на поправку. А может быть, он теперь в море купается, тетка!

— В море? Боже мой, только бы он осторожно!.. В такой-то холод?

— Володя говорил, что есть там такие края, где всегда тепло… и солнце… — Мадленка задумалась, она сама даже не поняла, отчего ей стало так грустно.

В молодом ельнике за старым хутором Мадленка легла на землю и прислушалась.

«Нет, это мне только показалось», — подумала она. Кругом стояла тишина. Только издалека доносилась орудийная пальба. Здесь, на вольном воздухе, она была слышнее, чем в деревне.

«Хоть бы поторопились, хоть бы пришли, — вздохнула Мадленка, представляя себе парней с красными звездами на ушанках. — Скоро придут и на Шляйбу». — И она устало положила разгоряченное лицо на твердый снег.

Через минуту она почувствовала, как под ее горячей щекой тает заледенелая снеговая корка; Мадленка жадно слизнула из маленького углубления несколько капель безвкусной воды.

Как же быстро все произошло!

Как только вечером ушла тетка Кубанька, приковылял испуганный Мадленкин отец с недоброй вестью. Недалеко от школы немецкий офицер застрелил неизвестного в штатском. Из сумки убитого вынули листовки со сводками — такие же, как уже два месяца посылали Палтусу партизаны.

Палтус не узнал застреленного, обычно с листовками ходил Йожо Майер, но было ясно, что немцы убили того человека, о котором говорил Мадленке Володя.

Хотя Мадленка все поняла, она послала мать в деревню узнать подробнее о печальном происшествии. А когда Палтуска ушла, Мадленка сказала отцу:

— Принесите мне гранаты и соберите какой-нибудь еды, а я оденусь и, пока мама не вернулась, уйду.

— Подумай, дочка, куда ты пойдешь? — испугался Палтус. — Слаба ты для такой дороги, сама знаешь, что Володя говорил… Если нужно, лучше я пойду!

— Нет, только сделайте быстро, что я вам говорю. Вы же… — Она грустно взглянула на черную деревянную ногу отца.

— Ну, Мацо пойдет, одну я тебя не пущу!

— Но вы же знаете, что Мацо утром должен был идти на Поники… А одной мне легче пройти мимо охранников. Только быстрее…

Палтус хотел еще что-то сказать, но посмотрел на Мадленку и медленно, неохотно вышел. Он знал свою дочь. Ее не остановишь…

Когда он принес все, что она просила, Мадленка была уже одета в теплую воскресную одежду. На лавке в углу стоял расписанный сундучок с ее приданым, а она терла рукавом короткого белого кожуха тусклую сталь начищенного револьвера.

— Нет у вас патронов? Здесь только пять…

— Нету, дочка, у Гопков должно быть…

— Туда идти времени нет, и мама может вернуться, и… — Ей стало грустно, что она так уйдет от матери… — Но уже темно, мне пора. — А еще она боялась материнских слез…

— Ну что ж, — вздохнул Палтус, — раз так…

— Тато, — она схватила большую узловатую руку отца в свои маленькие ладони, — скажите маме, чтобы не мучила себя из-за меня, я скоро вернусь с нашими… А вы тут держитесь!.. Тато, — она обняла его. — Я вас всех так любила…

— Ну, ну, — он погладил ее по голове, не зная, как скрыть волнение. — Какой красивый платок ты надела, вышитый…

— Воскресный. И платье… Белое, чтобы меня на снегу не видно было и чтобы… чтобы наших встретить как полагается…

Из деревни она вышла легко и над Кислой пробежала быстро, только у вырубки, там, где дороги расходятся на Паткошку и Челенец, некоторое время ей пришлось лежать под заснеженной поленницей. Неподалеку на бревне сидели трое немецких дозорных. Солдаты курили, перебрасывались время от времени словом-другим, но Мадленка заметила, как они все время настороженно оглядываются. Она подумала, не бросить ли в них гранату, но недалеко мог находиться другой патруль.

И хорошо, что не бросила, потому что скоро на повороте замелькал свет, и Мадленка увидела человек тридцать солдат на лыжах. Немцы шли снизу, из деревни. Они поговорили с караульными; Мадленке показалось, что они о чем-то спорят, потом лыжники повернули назад. Часовым близость большого отряда своих придала смелости, они заговорили громче, раздался их смех, потом вырубку осветили желтоватые ракеты, и караульные ушли за лыжниками.

Мадленка немного подождала под поленницей и, когда вокруг все стихло, побежала в горы по просеке, натыкаясь в темноте на пни, засыпанные снегом.

Подъем был крутой, но Мадленка бежала что есть силы. Она спотыкалась, проваливалась выше колен в снег… После первых шагов сердце заколотилось так, что удары отдавались в голове. Начало колоть в боку, раны на ногах жгли, казалось, что тонкая кожица на них лопнула от пульсирующей крови… Но Мадленка бежала, бежала и только на вершине остановилась; отерла ладонью пот со лба и хотела сесть; вдруг ей показалось, что кто-то поднимается следом за ней. Она поправила на спине мешок и вошла в молодой ельник за Старым хутором.

Она прошла полпути.

Снег немного ее освежил. Мадленка неуверенно поднялась, хотя колени ее подламывались, она медленно шла в гору.

«Отдохну немного, — утешала она себя, — потом еще два подъема… Но там не нужно так бежать, пойду на Грб сбоку, от Вепорской скалы, там вернее…»

Но идти было все тяжелее.

Заснеженные колючие ветви сбили платок на плечо и цеплялись за ее короткие волосы. Лицо жгло ветром, морозом и иглами елей. А ноги! Отвыкшие от ходьбы, с только что зажившими десятками рубцов, они болели, пекли, будто к ним присосались пиявки. Ей хотелось сесть, сбросить со спины мешок, который становился все тяжелее, погрузить горящие ноги в снег, сидеть долго, долго…

Но она знала: если сядет, будет еще тяжелее, и вряд ли ей тогда встать…

Так шла Мадленка, шла во тьме, в холоде, одна-одинешенька, будто потерянная в ельнике, которому, казалось, не было конца-краю, мысли ее прерывались от боли, но она шла, а по щекам ее текли слезы.

Только когда перед ней забелел снеговой скат, когда она в темноте разобрала, что дошла до Челенца, она сбросила с плеч тяжелый мешок, села, закрыла лицо руками, ногти помимо ее воли впились в лоб и как будто окружили острым игольчатым забором ее смятенные мысли.

И все это были мысли печальные, безнадежные, такие, каким казалось Мадленке ее собственное положение.

«Ох, мама, — который раз повторяла она. — Мама моя, как же это я от вас ушла? Без доброго слова… Не простясь. Ведь я тут пропаду… Не могу больше, мама… Ведь нельзя было так».

— Не могу… — повторила она вслух и испугалась этого чужого, хриплого голоса.

«Правы были Володя и отец, это мне не под силу, — думала она дальше, — тяжко, как тяжко!.. А если Кубанька ошиблась?.. Вряд ли. Но если…» — Ногти глубже врезались в кожу, то, что пришло ей в голову в следующую минуту, было так страшно, что она совсем потерялась.

Мысли, огражденные острым забором ногтей, бились, как птицы в сети.

«Мышеловка! О мышеловке говорила тетка! И я помогла. Эта «барышня», конечно, узнала обо мне… Что я из отряда… Пронюхала, что тетка ходит к нам… Она не могла знать, что сегодня мы ждем связного, рассчитывала на то, что после ее сообщения кто-нибудь сразу побежит наверх… И те звуки, что как будто слышала я на просеке и теперь по дороге… это за мной идут! Ну конечно! На лыжах! Они хотят узнать дорогу к партизанам! И я их веду… Дала обмануть себя, как Зузанка… да, как Зузанка…» — Мадленка оглядывается.

«Нет, глупости, не пошли бы, а если бы пошли, догнали бы меня и заставили бы, как Зузанку… вести их… Нет, это не они, мне почудилось!.. Боятся нас… наших! Нет, надо идти, хватит отдыхать, обойду с Вепорской скалы… Выдержу… Должна выдержать, мама, должна!..»

Поднялась Мадленка, поправила мешок, платок завязала, прислушалась еще раз и сделала несколько шагов. Закоченевшие, как будто неживые, ноги вынесли ее на другую вершину, вынесли и на третью, на Вепорскую скалу, но уже на самой вершине подломились… Когда Мадленка падала, она ударилась головой о какой-то камень и покатилась вниз по крутому склону. Наконец, потерявшая сознание, она зацепилась за елки, росшие у самого Зузанкина колодца…

Долго ничего не помнила Мадленка, очень долго не понимала, что происходит вокруг.

А в это время многое изменилось…

Если бы ноги не отказали ей, если бы несли ее еще метров двести до хаты на Грбе, она бы пришла в партизанский штаб одновременно с десятником бригады десантников — Томашем Палтусом.

Мадленкин брат Томаш, который прилетел из Советского Союза в середине октября, так и не смог увидеть своих до самого конца восстания. Подразделение Томаша выступало тогда совсем в другом направлении, на Пылевую. В декабре, как и соединение Осмолова, Томаш застрял в Гандлях, и только теперь, через два месяца, его послали из освобожденного Балога к Вепорской группе на Грбе с приказом перейти линию фронта и присоединиться к Советской Армии. Из Балога послал Томаш привет домой, но не знал, успел ли Никита передать его, а Никиту немцы повесили в Межброде…

Может быть, радость встречи с братом придала бы Мадленке сил для новой тяжелой дороги через линию фронта…

Но она лежала в снегу и не знала даже того, что ночью пришла на Грб жена Майера и сообщила о застреленном партизане, о готовящемся походе против отряда и о том, что утром из Липовой по направлению к Паткошке уйдет автомашина с самим генералом Гёффле, который едет проверять восточные объекты.

Не знала она о бурном военном совете, на котором командир бригады Каличенко решил, что на рассвете все, как велит приказ, перейдут на Балог, но пятеро добровольцев останутся в засаде, схватят генерала и потом догонят остальных. Командиром этой группы назначили Володю Жолновского, с ним был и Томаш.

Утром, возможно, в то самое время, когда партизанские пули застучали по обшивке серого автомобиля, когда Йожо Майер от злости, что в машине генерала не оказалось, застрелил перепуганного шофера, а Томаш с Володей вытянули из автомобиля раненого капитана Штайнбуха, липовского коменданта, и вопящую фрейлейн Габи, возможно, именно в ту минуту Мадленка пришла в себя…

Она оперлась о локти и с трудом подвинулась. В глазах ее потемнело, и голова снова упала на снег. Закоченевшими пальцами она набрала немного снегу и приложила ко лбу.

Голове полегчало, в глазах прояснилось.

Где она?

Мало-помалу она начала все вспоминать. Только… Как же это? Было темно, ночь, а теперь светло…

Как же это?

Обо всем она вспомнила, и как упала, но что было потом?..

Дрожащими руками она прикоснулась к голове. Видимо, ударилась и потеряла сознание. Надолго?

Она посмотрела вверх.

Небо было затянуто серыми снеговыми тучами.

Мадленка терзалась. «Что, если я лежала тут весь день?.. Что, если долго еще не приду к нашим?..»

Она села и посмотрела вокруг себя.

Над головой ее чернел верх Вепорской скалы, под ногами, на дне Грбской долины, торчали сероватые неподвижные бугорки — заснеженный редкий молодняк. С места, на котором сидела Мадленка, пастушья хата казалась маленькой потерянной шкатулкой. Неизвестно, когда Мадленке на ум пришло это сравнение — сразу же или потом, когда она убедилась, что хата пуста, — найденные шкатулки чаще всего бывают пустыми…

Из трубы не шел дым, а Володя с грустной и злой усмешкой рассказывал, что только в дровах нет у них недостатка! Во всей долине никого, никого не было видно, никто не сторожил хату, во всей долине не было видно никого, кто бы носил воду, рубил дрова или просто сидел, стоял, ходил… Всюду пусто, тихо…

Мадленка глядела вниз, напрягая зрение, слух.

Теперь она знала, что ночью никто за ней не шел, она поняла, что к ребятам в хату кто-то уже принес важную весть, потом решила, что все рассыпались по лесу и собираются уходить, подумала, что некоторые, возможно, будут близко, и успокоилась.

Она встала, но ноги не держали ее. Во второй раз она упала на снег, сложила руки рупором и закричала:

— Ребята! Сюда-а-а!

— …а-а! — ответило эхо, перекликающееся с далекой орудийной пальбой.

Мадленку развеселил этот гром, она зааукала, как на сенокосе.

Но эхо не донесло ей ответа. Его уничтожили выстрелы, которые в это время раздались внизу, как будто под скалой.

Мадленка быстро сунула руку под кожушок, револьвера не было…

Она с испугом огляделась. На снегу, метрах в двух от того места, где она лежала, что-то чернело. Мадленка медленно поползла наверх.

Тяжелый мешок, который все время был на ее спине, тянул ее назад. Она скинула с плеч ремни — мешок покатился по откосу: он проскользнул между елками, больше Мадленка его не видела и не слышала шороха — наверное, где-нибудь зацепился. У нее похолодело в желудке. От голода или от испуга, что так глупо вышло с едой и с гранатами…

Быстро проползла она эти два метра и облегченно вздохнула. Это был ее револьвер. С пятью патронами…

Между заснеженными скалами была видна вырубка, от которой дорожка вела в лес мимо хаты, и тропа к Зузанкину колодцу. На вырубке было какое-то движение. Наверху, недалеко от дороги к хате, Мадленка увидела небольшой отряд, отступающий к лесу перед множеством серых солдат. Солдаты были примерно в половине пути, некоторые передвигались на лыжах рывками, медленно, но верно сокращая расстояние, отделяющее их от преследуемых.

Какая-то маленькая фигурка в белом плаще или кожухе из ряда преследуемых вдруг упала и покатилась вниз по вырубке. Белая шапка отлетела в сторону, фигурка докатилась до немцев, встала на ноги, тут же упала, и Мадленка увидела, что это женщина…

Небольшой отряд поднялся тем временем наверх на дорогу, было видно, что двое тащат за собой кого-то в сером немецком плаще. На развилке отряд остановился, кто-то прицелился в серый плащ, плащ упал на землю, и небольшой отряд — партизан — скрылся в лесу…

— Хорошо, ребята, хорошо… — шептала Мадленка, но тут поняла, что партизаны ушли от скалы, где она лежала. И Мадленке на минуту показалось, что среди них были знакомые фигуры, может быть, и Володя…

Стрельба утихала.

Солдаты сгрудились вокруг лежащего в снегу, послали в лес еще несколько автоматных очередей и осторожно вышли на дорогу.

Мадленка снова пересчитала патроны и крепко стиснула револьвер…

— Подождем, — сказал Томаш, когда они подошли к Струнге, крутому скалистому обрыву над Рантидяркой, в двух-трех километрах от хаты. — Подождем пока, потом легче пройдем.

— Но наши-то идут при свете, — возразил Йожо Майер, которому Володя перевязывал простреленную руку, — чего же мы тут торчать будем?

— Не дергайся, — остановил его Володя. — Томаш прав. Немцы посмотрят-посмотрят на капитана и пойдут за нами. А тут и скрыться можно, а если и выследят — защищаться. Дальше нужно будет спускаться по откосу, и нас продырявят как мишени… А погибнуть именно теперь, когда не только слыхать наших, когда всем сердцем чувствуешь, что они здесь, мне как-то не хочется…

— Немцы не останутся тут долго, — сказал Томаш, — они боятся гор не только ночью, но и днем… Вот не знаю, ребята, заметили вы, что от этих лыжников, которые гнались за нами, еще на Челенце отделилась небольшая группа. То ли они хотели на нас с тыла напасть, то ли поднимались к Вепорской скале… Я вам еще тогда хотел сказать, но та «барышня» так стреляла глазами, куда бы ей удрать, что…

— Как думаете, попали в нее? — спросил худенький Рудо из Михаловиц, который тоже был с ними.

— Черт с ней, — махнул рукой Володя. — Надо было сразу, возле машины… — Он сплюнул. — Подумать только, такие твари зовутся… звались женщинами… — Он взглянул на Томаша. — А какие женщины у нас — им, дорогим, чистым, верным, низко поклонился бы… — Он взволнованно замолчал и в замешательстве потер подбородок.

Все сидели задумавшись.

Эхо донесло четыре выстрела. Они вскочили.

— Идут, — неизвестно почему шепотом произнес Йожо.

Все взгляды устремились на лес, из которого они вышли, но там ничто не шевелилось. Потом раздался еще один отдаленный выстрел.

— Это от Грба, — сказал Томаш. — За нами сегодня больше не полезут. — Они взобрались на утес, стали смотреть и слушать. Из-за гор слышалась пальба, но вблизи было тихо.

Над лесом, в том направлении, где стояла хата, заклубился дым, темно-серый и тяжкий, он появился сначала на вершинах ближних деревьев, потом стал гуще, порозовел и пополз в гору.

— Зажгли хату, — высказал общую мысль Йожо Майер.

— Мстят за капитана и за пустую хату, все там сожгут, что под руку попадется, — усмехнулся Томаш, — не пойти ли нам двоим, что ли, так только, посмотреть… хоть издали… Черт знает отчего так тянет…

— Не блажи, не хватало тебе попасться к ним теперь! — не согласился Йожо Майер. — Володя, ты командир, скажи ему…

— Пошли, — сказал Володя, — вы трое ждите нас здесь, мы близко не подойдем… Только вылезем к окопу, где была рация, оттуда видно и хату и скалу. Хоть убедимся, что немцы, о которых говорил Томаш, правда хотели зайти с тыла, от скалы…

Володя отдал Майеру планшет с документами, отобранный у немецкого капитана, кивнул Томашу; они быстро сбежали по камням в лес… вот они мелькнули еще раз между деревьями и пропали.

— Какого черта, — ворчал Йожо, у которого начинала болеть раненая рука, — какого черта полезли они в это пекло!

А на Грбе и правда было пекло.

Деревянная хата полыхала ярко-красным пламенем, рвущимся из разбитых окон и с догорающей крышей. В отблесках огня в долине возле хаты мелькали темные фигуры солдат.

Немцы, видимо, не собирались идти дальше.

Томаш с Володей подошли к окопу, укрытому между старыми вывороченными корнями.

— Странно, что они успокоились. Нам это выгодно, только чудно́, — сказал Томаш Володе, внимательно осматривавшему долину.

— Боятся, — ответил Володя. — Они знали, что в горах большое соединение партизан… Как говорила жена Майера, в деревню пришли только вчера вечером, выступать хотели завтра. Эти за нами пустились только ради капитана…

— Не отомстили бы за капитана в деревне… — вздохнул Томаш. — Больше двух лет я дома не был, все это, — он оглядел заснеженную панораму гор и утесов, — все это я знаю как свои пять пальцев. Везде ходил, везде рубил лес… И знаешь, все это время я думал, когда все кончится, — после войны, — взойду на Вепорскую скалу, насмотрюсь вволю, найду в долине под Буковиной Шляйбу и закричу так, что меня дома услышат и придут встречать… Мать, отец, сестры.

Томаш глядел на Вепорскую скалу, из-под которой струился дымок.

— Значит, я не ошибся, — кивнул он в том направлении, — все-таки они там были!

Хата в долине догорала. Из ельника показались другие солдаты, они постояли около источника и, оглядываясь, быстро пошли по дороге, ведущей в деревню.

— Видишь, Томаш, — сказал Володя, глядя на Вепорскую скалу, — война еще не кончилась, а уж ты можешь взобраться на скалу, насмотреться, и привет в Шляйбу вместе пошлем. Только кричать будем не сейчас, ладно?

Они пошли к скале. Поднимались медленно, смотря по сторонам, около разбросанного, редкого ельника остановились и прислушались. Было тихо.

— Недалеко отсюда я первый раз встретился с твоей сестрой, с Мадленкой, — тихо сказал Володя. — Не знаю, говорил ли тебе вчера Майер…

Тут Томаш закрыл ему рукой рот и посмотрел на большую ель.

За елью серела немецкая каска. Они постояли несколько секунд, каска не двигалась. Володя подошел к ели. Нагнулся и поднял каску.

— Видать, не очень они заботятся о своей амуниции, — усмехнулся он.

— Эсэсовская, — указал Томаш на череп со скрещенными костями.

— Интересно, — задумался Володя, — что ж это были за выстрелы? Смотри, вот и рюкзак потеряли…

Из-под куста выглядывал мешок. Томаш вытянул его и внимательно осматривал.

— В этом мешке… — с трудом выговорил он охрипшим голосом и странно посмотрел на Володю, — в этом мешке я носил в лес еду на всю неделю… А этот ремень я сам пришивал.

— Что это ты? — забеспокоился Володя.

В мешке был каравай хлеба, сало, сыр, литровка со спиртом и двадцать ручных гранат.

Они глядели друг на друга, ничего не понимая, потом Володя положил все обратно, завязал мешок и пошел вверх по откосу. Томаш задумчиво шел за ним.

Вот следы на снегу, лужа крови. Метра через два опять кровь на снегу, потом еще и еще. Потом они увидели, что из-за веток торчат сапоги. Под развороченной елью лежало четверо немецких солдат. Они были мертвы. Томаш прикрыл их еловыми лапами.

— Черт знает что, — ворчал Володя, злой, как всегда, когда чего-то не понимал.

Снег вокруг был вытоптан. Следы вели сверху и снизу, из-за скалы, и уходили в ельник.

Томаш с Володей спустились по тропинке. Кое-где на снегу алели капли крови, иногда им казалось, что немцы кого-то тащили волоком.

На полянке возле Зузанкина колодца медленно догорал костер, над ним вился бледный, почти прозрачный дым.

Они подбежали к костру.

Недалеко лежала женщина.

Возле были разбросаны клочья белой одежды. По белому платку, которым были связаны ее руки, были вышиты красные и голубые цветы. На бледном лице — засохшая струйка крови. В уголках померкших глаз, еще расширенных ненавистью, блестели слезы…

— Мадленка!.. — Крик Володи был страшен, он бросился к ней, схватил ее руку.

— Мадленка… — повторил тихо Томаш, с ужасом глядя на мертвую сестру.

Володя приложил ухо к Мадленкиной растерзанной груди и долго слушал.

Томаш отвернулся и громко всхлипнул.

Володя положил на снег автомат и мешок, сел рядом с Мадленкой, закрыл ее глаза, еще полные слез, и опустил голову на сжатые кулаки.

Он сидел долго.

Потом встал, подошел к Томашу, который не отрываясь смотрел на Мадленку покрасневшими глазами, и положил ему руку на плечо.

— Надо ее похоронить… — с трудом сказал он. — Хотя бы пока не придут наши… Советская Армия… Похороним ее, Томаш… Здесь, под скалой, у колодца…

У них была одна саперная лопата. Они подкопали большой камень, вместе отодвинули его, вырыли яму. Пока Томаш выстилал ее ельником, Володя развязал Мадленке руки и бережно положил тело в зеленую могилу.

Засыпали ее землей, переглянулись, посмотрели на камень, не решаясь привалить его.

Но странное дело — камень лежал в углублении между скалами и острой гранью почти закрывал отверстие, из которого сочились капли — Зузанкины слезы…

— Давай оставим так… — показал Володя на камень. — Твоя мать, — проговорил он, помолчав, — рассказывала предание о Зузанке и уланах… Тогда она говорила, что тут текут чудесные слезы… И это до тех пор, пока все люди на свете позабудут слезы горя и останутся лишь слезы радости и счастья… Оставим камень, Томаш! Смотри, как мы привалили его, вода течет меньше… Пусть все ваши люди узнают, что Мадленкина страшная гибель была не напрасна… что камни с могил бойцов закрывают путь слезам горя и унижения…

Они постояли еще минуту и медленно пошли.

— Утром надо быть на месте, поспешим, — сказал Володя, когда они были уже под Струнгой и увидели возле знакомой скалы обеспокоенных товарищей. — А сюда скоро вернемся… С Советской Армией! — И он посмотрел в сторону вершин, за которыми усилилась орудийная пальба.

Перевела со словацкого Е. Аронович.

Милош Крно

МИНИСТР ПУТЕЙ СООБЩЕНИЯ

Снег уже сошел повсюду, и только в этой долине, обращенной на северо-восток, он еще сверкал сказочной белизной. Здесь было царство зимы. Человеческие следы лишь кое-где пересекали белый склон, к которому прилепился желтый домик под черепичной крышей. На опушке леса виднелись строчки следов зверей, напоминавшие неровные стежки на старинном домотканом полотне.

Домик с желтыми стенами и красной крышей под сенью старых елей казался большим мухомором. За домом журчал прозрачный ручей, вдоль которого карабкались вверх по склону и исчезали за поворотом рельсы узкоколейки.

На поврежденной ударом молнии верхушке ели пел серый дрозд. Немного пониже две синицы клевали повешенную на ветке шкурку от сала. Они оживленно щебетали, и казалось, что сверкающее на чистом небе холодное солнце вызывает у них весеннее настроение. Весна и в самом деле приближалась, а за горами грохотали орудия.

Война пока что обходила стороной этот глухой уголок, и даже снег на этих нескольких квадратных километрах сохранился нетронутым — белизну его не нарушили ни чужие солдатские сапоги, ни лыжи альпийских стрелков, ни танки или мотоциклы. Но сейчас немецкие солдаты, словно злые и назойливые осы, рвались сюда с севера и юга. Из последних сил, возможно, не осознавая еще близкого конца, стремились они на своих танках с драконьими и волчьими головами на башнях захватить и это «жизненное пространство» — островок свободной земли, заснеженную долину, которая оставалась партизанской территорией.

Желтый домик напоминал железнодорожную станцию; на стене его висел щит с рожком, свистком и лопатой. Из дома и в самом деле вышел железнодорожник. Он застегнул шинель, пригладил седые усы и долго глядел на рельсы, исчезавшие за скалистым поворотом. Потом взял стоявшую возле скамьи палку, начертил на снегу свою фамилию «Папарчик» и подошел к собачьей конуре.

«Пора бы им прийти», — подумал он и свистнул.

Из конуры вылез лохматый Дунчо, потянулся, зевнул и завилял хвостом. Папарчик почесал ему голову, похлопал и вздохнул:

— Одни мы с тобой, друг, будто сироты.

Пес уставился на него умными глазами и потерся боком о его ногу.

— Все ты понимаешь, Дунчо, — сказал Папарчик, — вот только говорить не можешь.

«И правильно, что я отправил своих к сестре, — подумал он. — Там с людьми им легче выдержать. И у меня руки развязаны».

Ему было неспокойно, пока жена и дочь с внуком оставались здесь. От ужаса замирало сердце, стоило лишь подумать, что будет, если, сняв партизанские дозоры, сюда нагрянут немцы и застигнут его врасплох. Одному-то проще, в случае чего успеет удрать. Вон за ручьем лес — рукой подать. Куда хуже было бы спасаться всей семьей. Это уж точно. Что б он мог сделать? Немцам распрекрасно известно, что партизаны пользуются поездом, знают они и о нем, Папарчике. Уж немцы его не помиловали бы, да он и не стал бы просить пощады. Ни за что.

Он огляделся по сторонам. За горами гремели орудия, высоко в безоблачном небе сверкающей точкой плыл самолет.

— Русские… — с надеждой выдохнул он. — Скорей бы приходили. — «И охота еще немцам воевать, — подумал он, качая головой. — Уж сколько тысяч километров назад отдали… А все им неймется, еще и в горы лезут».

Ветерок донес с края долины, где уже оголились склоны и косогоры, запах оттаявшей, ожившей земли. Папарчик глубоко вздохнул и улыбнулся. «Близится весна, скоро и войне конец. Наконец-то заживем по-человечески».

Он из-под ладони оглядел склоны гор:

— Снега много навалило. Мало сена будет. — И махнул рукой. — Обойдемся. Лишь бы немец не вывозил на запад. Без воров и малым обойдемся.

Вдруг ему почудился стук приближающегося поезда. Он поспешил в дом, снял с плиты большую кастрюлю с картошкой. Каждый день варил он полную кастрюлю картошки и потом на поезде отвозил к партизанским дозорам, чтобы те поели горяченького.

Папарчик взял кастрюлю и вышел. Поезд на самом деле приближался.

— Хорошо, что Грубош в паровозе толк знает, — улыбнулся он, — все ж помощь.

Паровоз с вагоном, в котором прежде в летние месяцы возили туристов в курортный поселок в горах, остановился как раз перед Папарчиком.

Папарчик поставил обжигавшую ему руки кастрюлю на скамейку и вытянулся по стойке «смирно».

Грубош помахал ему рукой, соскочил с паровоза и, улыбаясь, поздоровался. Из вагона вышли четверо партизан, один из них — начальник штаба отряда, майор Янчура.

Майор достал из кармана плоскую бутылку и подмигнул Папарчику.

— Мы тут вспомнили кой о чем, — сказал он и, не спеша пересчитав стоявших вокруг, обратился к Папарчику: — Принесите шесть стопок.

Светлые глаза его под белесыми бровями сияли. Папарчик пожал плечами: «Чего там у них?»

— А ну, какой сегодня день? — спросил майор с напускной строгостью.

— Не знаю, ей-богу, не знаю, — покачал головой Папарчик.

— У вас ведь именины, Иозеф, сегодня, черт побери, — хлопнул майор его по плечу, снял с головы фуражку, тыльной стороной ладони вытер вспотевшую лысину и поправил красную ленточку над козырьком.

Папарчик всплеснул руками:

— Верно! Поди ж ты — забыл и про именины! Он распахнул дверь:

— Заходите, пожалуйста!

В кухне на стене висела большая салфетка с вышитой надписью: «Гость на порог, бог на порог», здесь было уютно и тепло. Папарчик расставил на столе стопки, но когда майор собрался было уже наливать, остановил его.

— Нет, сегодня я угощаю, — воскликнул он, достал из буфета темную бутылку и налил всем.

Майор поднял стопку, посмотрел на свет и спросил:

— На травах?

— Да, — кивнул Папарчик, — на горечавке настояна. Хороша, ей-богу…

Он пригладил волосы и, смущенно улыбаясь, добавил:

— Сам не похвалишь, никто не похвалит.

— Ну, твое здоровье, отец, — поднял стопку майор. Они чокнулись, выпили и уселись.

Маленький, коренастый Иожо Мрнчо похлопал Папарчика по плечу.

— Я тоже Иозеф.

Папарчик налил еще, и Янчура торжественно поднялся.

— Разрешите нам, отец, — обратился он к Папарчику, — по случаю ваших именин назначить вас министром путей сообщения.

Папарчик со смехом отмахнулся, но майор назидательно поднял указательный палец:

— По поручению бойцов нашего отряда отныне назначаю вас министром железных дорог Чехословацкой Республики.

Папарчик снова засмеялся, а Янчура сел и продолжал:

— А ведь я почти серьезно говорю. Ведь это — единственная железнодорожная линия, — он показал глазами в окно на рельсы, — действующая на свободной от немцев словацкой территории, а вы — уже который месяц — единственный железнодорожник, служащий Чехословацкой Республики, который без простоев водит здесь поезд.

— Да здравствует министр! — воскликнул Мрнчо, и глаза его заблестели. — Ваше здоровье, пан министр!

Грубош нахмурился:

— К чертовой матери панов, у нас будут товарищи министры.

Папарчик с улыбкой взглянул на Мрнчо:

— Крепко же вас разобрало от моей водки.

— Да мне и капли довольно, — оправдывался тот, а Янчура ухмыльнулся:

— Маленький горшок быстрее закипает.

— Вечно меня ростом попрекают, — дернул плечом Мрнчо. — А я вам напомню: мал золотник, да дорог.

Папарчик встал из-за стола:

— Пойду яишенку соображу.

Вдруг все замерли и прислушались. Из долины донеслись пулеметные очереди. Дверь резко распахнулась, и с криком «Ребята, немцы!» в кухню ввалился здоровенный плечистый сибиряк Андрей. Подойдя к Янчуре, он отрывисто доложил, что эсэсовцы прорвались через партизанские заставы. Оставшиеся в живых партизаны еще яростно сопротивляются, и им срочно нужна помощь. Янчура вздрогнул:

— У нас же раненые в Махнатом!

— Поехали на поезде, — предложил Андрей.

Янчура кивнул и схватил его за плечо:

— Пулеметы есть?

— Есть два.

— Тогда в самом деле лучше на поезде. — И приказал: — Пошли!

Они выбежали из кухни, последним выскочил Папарчик и отвязал собаку: может, Дунчо убежит, когда немцы прорвутся сюда. Не то ведь пристрелят. Если пес и побраконьерствует в лесу, пусть его, сейчас это простительно. Не забыл Папарчик и про кастрюлю. Пригодится. Он отнес ее в вагон.

Партизаны Андрея устроились у окошек, и поезд тронулся. Папарчик прошел на паровоз. Грубош, который за время восстания научился водить паровоз, уступил ему место:

— Вы ведь мастер.

Поезд мчался как никогда. Мчался навстречу стрельбе. И когда выехал в долину, с поезда тоже стали стрелять. Никто бы не поверил, что маленький поезд, по прозванию «корытце», возивший когда-то туристов в Липтовские горы, может превратиться чуть ли не в бронепоезд. Пули легко пробивали его насквозь, и все же он атаковал! Ребята из группы Андрея вовсю палили из окошек, и немало немцев осталось лежать на островках грязного снега.

Не осрамился и Папарчик. Выбрав момент, он остановил паровоз и дал задний ход, а когда немцы вылезли на насыпь, стремительно рванул вперед. Поезд извергал огонь, словно семиглавый дракон.

Немцы обратились в бегство и исчезли из виду, а к поезду подбежали несколько партизан.

— Наших перебили всех, — проговорил один, — шестеро только нас осталось.

— Полезайте наверх, — помахал Папарчик, и партизаны быстро забрались в вагон.

Майор Янчура подошел к паровозу и сказал с улыбкой:

— Славно нас министр прокатил, выдадим ему медаль.

И тут на дороге показался танк, а под его прикрытием бежали солдаты в зеленой форме.

— Немцы! — крикнул Папарчик.

Янчура схватил автомат, но выскочивший из вагона Андрей потянул его за рукав:

— Давайте в лес!

Партизаны спрыгнули с поезда на насыпь и побежали к лесу, а оттуда открыли по немцам огонь.

— Надо раненых спасать! — крикнул Янчура, поняв, что Андрей ведет их к партизанскому госпиталю над долиной.

Спешил за Андреем и Папарчик. По пути они вспугнули глухаря. Поднявшись над вершинами елей, он полетел к поляне, где в землянках разместился партизанский госпиталь.

Их встретили вооруженные партизаны.

— Для обороны людей достаточно, — сказал Янчура, взглянув на Андрея.

— Пожалуй, — согласился тот, — министр и Грубош пускай тут остаются, а мы двинем обратно.

Мрнчо схватил Грубоша за рукав:

— У меня тут брат раненый…

— Ничего, — сказал Янчура, — и без тебя защитников хватает. А мы атакуем немцев. Не отдавать же им поезд.

Большая часть бойцов ушла с Янчурой и Андреем, остальные вернулись к раненым в землянки.

Папарчик подсел к железной печурке. Спина у него вся взмокла, а вот ноги закоченели.

— У нас всегда так, — проговорил лежащий на нарах у печи раненый боец, — от печки жар, от двери холод. Как повернешься спиной к двери — сразу мороз по коже.

Раненый говорил без умолку, будто нарочно, чтобы не слышать стрельбы. Скоро Папарчик знал о нем все: что он уже дедушка, что зять бросил его дочь, а ему теперь приходится работать за двоих — на текстильной фабрике и на своем поле.

— Меня зовут Порубен, — добавил он.

«Обманул его зять, дочь бросил, — подумал Папарчик, — в точности как у меня». И, схватив раненого за руку, он начал изливать ему свое горе:

— И мою дочь муж бросил. Бил ее за то, что детей не было, насмехался над ней. Не вынесла она этого — ушла из деревни совсем, у меня жила. Потом развелась с мужем, а через несколько месяцев объявила матери, что тяжелая она.

— Это как, от мужа, что ли? — спросил Порубен.

Папарчик махнул рукой:

— Еще чего! Это он был яловый, а Ганка моя хотела ему доказать, что не она виновата. С женатым прижила.

Папарчик разволновался. Внука Мишку любил он, пожалуй, даже больше, чем собственную дочь, и ни за что не дал бы в обиду. Что ж поделаешь, если парнишка без отца растет.

Стрельба усилилась, приближаясь к поляне. Вскоре затрещали автоматы партизан, охранявших землянки. Папарчик встревоженно поглядел на дверь и, схватив винтовку, со словами «сейчас вернусь» выбежал из землянки. Увязая в мокром мартовском снегу, он пошел на выстрелы, но далеко идти не пришлось.

Партизаны отступали по всей линии обороны. Он увидел портного Мрнчо, с которым они сегодня отмечали именины; Мрнчо задыхался:

— Плохо дело, много наших побили, сюда лезут.

— А что с поездом? — закричал Папарчик.

— Эх ты, министр, — горько усмехнулся Мрнчо, — поезд мы спасли. Грубошев приятель, Гажик, залез на паровоз и успел уйти.

Папарчик вытер лоб ладонью:

— А, Гажик… Грубош научил его водить паровоз…

Стрельба все приближалась. Мрнчо залег в густом кустарнике:

— Все. Живым я отсюда не двинусь. А вы ступайте к раненым.

Папарчик колебался, но Мрнчо подгонял его.

— Быстрей, министр!

Из землянки выбежал Грубош:

— Кто знает, где пушка?

— Не знаю, — покачал головой старик, — где-то здесь…

— Вы же знаете, я землемер и в артиллерии служил, — торопливо проговорил Грубош, — для орудия мог бы наводку вычислить.

Его услышал партизан в синей лыжной шапочке. Левый глаз его закрывала черная повязка.

— Пушка вон там, — сказал он Грубошу. — Пошли, поможете вытащить.

Грубош вздохнул:

— Мерил людям поля — хлеб сеять, участки для домов, чтоб люди рождались, а теперь вот до врага буду расстояние вычислять.

— Так уж оно получается, — поддакнул Папарчик.

— Эй, — крикнул ему из-за вывороченного дерева Мрнчо, — шли бы вы лучше к раненым, ободрили б их, на то вы и министр.

У Папарчика заколотилось сердце, но он смолчал и криво усмехнулся. До шуток ли сейчас, когда речь идет о жизни и смерти! «Министр»!..

Он побрел назад в землянку.

— Пристрелите меня, друг, — попросил Порубен; его била лихорадка. — Пристрелите, чтоб не мучили…

Папарчик прикинулся, будто не слышит, а про себя подсчитал патроны: «Один себе, один — для Порубена, остальные — для тех гадов. Живыми им в лапы не дадимся!»

— Сидим, будто раненая лисица в норе, затравленная собаками, и убежать некуда. — Порубен тяжело вздохнул. — Сидим и ждем, когда нас живьем на куски разорвут, накрошат, как баранину на гуляш.

— Гуляш! — бредил кто-то на соседних нарах. — Дайте мне гуляш!

Папарчик не знал, что и ответить, как поддержать раненого.

— Потерпи с полчасика, — ответил он наконец. — Будет тебе гуляш.

— Брось! Ты же сам в это не веришь, — перешел на «ты» Порубен, — лучше прикончи нас. Людям и так всю жизнь впереди смерть маячит, но пуще смерти людей страшит ожидание. На что нам надеяться?

Папарчик сердито стиснул винтовку:

— Да спасут вас, не бойтесь!

— Попы нас обманывают, вы-то зачем? — донеслось с нар.

Папарчик закрыл глаза. Раньше жизнь представлялась ему цветущим лугом за ручьем, яблоней в весеннем наряде возле дома, теленком с белой мордочкой и блестящей шерстью, глотком домашней водки с горечавкой, женой, кастрюлей супа с клецками, внуком в зыбке, пением дроздов и щеглов, горстью спелой земляники или орехов. Теперь же жизнь виделась ему в образе бессильной больной старухи. Лежит она одна-одинешенька в незапертой лачуге, а за стенами кружат голодные волки. Вот-вот ворвутся, прикончат ее не сразу, а будут рвать на куски, вот страх-то…

«Жить… Остаться бы жить, — со вздохом подумал он. — Пускай даже не человеком, кем угодно, пусть кротом, да что там кротом — лягушкой, змеей, любой тварью стать, жить бы только…»

Стрельба зловеще приближалась, он понимал, что не видать ему жизни даже червем, не то что кротом. Похоже, конец пришел… Да… А они пили за него как за министра путей сообщения. Как же теперь Ганка, жена, внук? А Дунчо, вот, должно быть, будет выть, когда хозяин не вернется. Всякая мразь в деревне выживет, а его немцы замучают до смерти и зароют в одной могиле с другими. Внук даже не будет знать, куда цветы принести.

«До чего же глупо, — подумал он, — что человеку больше всего хочется жить, когда он теряет всякую надежду. Как клещ цепляется он тогда за жизнь, изо всех сил держится за нее».

В землянку вбежал Грубош.

— Будем раненых вывозить, — крикнул он, — санки на всех заготовлены.

Папарчик вскочил. Все сразу пришло в движение. Партизаны и легкораненые бойцы стали выносить своих беспомощных товарищей и укладывали их на санки, а потом впрягались в них и тащили прочь.

Хорошая идея дорога, а этой просто цены не было. Едва караван с ранеными тронулся, немцы прорвались к землянкам. Но стрельба доносилась и из-за горы, с севера. Слева круто уходила вверх гора, а справа была дорога с узкоколейкой.

«Куда же теперь? — подумал Папарчик. — Спуститься разве в долину к поезду?»

Он остановился, посмотрел вниз направо и махнул рукой. Нет, пожалуй, там могут быть немцы. И понял, что немцы повсюду, они перекрыли все пути, все, до последней лесной тропки.

Стрельба раздавалась уже со всех сторон, и Папарчик ощутил еще большую беспомощность и страх. «Держись, — убеждал он самого себя, — спасения ждать неоткуда». Как странно. Будет всходить и заходить солнце, весной бекасы будут тянуть свою песню на вечерней зорьке, осенью форель пойдет в горы на нерест, корова отелится, будут кудахтать куры, может быть, дочка все же выйдет замуж, но все это будет уже без него.

Сердце его болезненно сжалось, в голове мелькали мысли одна мрачней другой. Уж лучше сразу принять пулю, слава богу, есть еще у него. Коли от смерти не уйти, пусть она будет легкой. Раскаленные кочерги и гвозди, кожаные плетки со свинчаткой, ножи и зажигалки, горящие сигареты в веки, иголки под ногти, удары кованых сапог в живот и, наконец, последний удар прикладом в затылок. Обо всем этом он слышал не раз, и сейчас это приводило его в ужас.

Наверное, только музыкант с абсолютным слухом сумел бы определить по грохоту орудий, взрывам гранат и трескотне пулеметов и автоматов, что же происходит вокруг этой заснеженной долины. Звуки выстрелов и разрывов переплетались, сливались и разделялись, как многоголосое эхо весенней грозы. И все-таки эта страшная музыка придала Папарчику немного смелости: значит, наши еще держатся и бьют немцев.

Грубош на бегу задержался у ветхих дровней, на которых Папарчик тащил Порубена, и выругался.

— У них снарядов для пушки нет.

Оглядев белый склон, во многих местах уже почерневший, он сказал:

— Спустимся с ними к поезду.

— А немцы? — шепотом выдавил Папарчик.

— Стрельба намного ниже, — неуверенно ответил Грубош. — Ну, пошли, министр. И я с вами прокачусь.

Когда вниз по склону один за другими стали спускаться санки, солнце уже почти скрылось за горами.

Тяжелые дровни Папарчика на дубовых полозьях прокладывали путь, за ними скользили санки поменьше. Вскоре все благополучно спустились в долину. Бойцы помогли раненым забраться в вагон.

Папарчик поднялся на паровоз. Странно, что Гажика нет на месте. Почему он бросил паровоз? Но, выглянув из окошка и присмотревшись, он увидел пробоины на поверхности котла. Грубош тоже увидел простреленный котел и махнул рукой. Теперь все. Без паровоза им крышка. Некоторое время он вслушивался в приближающуюся стрельбу, потом с винтовкой в руке быстро поднялся по железным ступеням в кабину.

— Ребята, приготовить винтовки! — крикнул он с напряженным лицом.

— Вот не повезло. — Папарчик покачал головой. — А ведь всех могли бы вывезти. Двадцать жизней!

— Будем ждать и отстреливаться, — бросил Грубош. Тут на склоне мелькнули какие-то фигуры. Они залегли на опушке и открыли огонь вниз вдоль долины.

— Наши! — воскликнул Грубош. — Только мало их!

— Эй, вы, в поезде! Чего не стреляете? — донесся оттуда голос майора Янчуры, и, когда из-за поворота выскочило с десяток немцев, из вагона дали залп партизанские винтовки. Усилилась стрельба и с опушки, и трое немцев повалились в снег. Остальные, продолжая отстреливаться, отошли.

У поезда засвистели пули.

— Убей меня! — кричал из загона Порубен. Папарчик перелез в вагон, колени у него тряслись. Превозмогая страх, пытался он найти какие-то слова ободрения.

— Тише! Все будет хорошо, спасут нас, — повторял он и вдруг услышал над горами гул самолетного мотора. Папарчик не знал, чей это самолет, он даже не выглянул из окна, но весело крикнул:

— Слышите, ребята! Самолет! Это русские, они нас отобьют.

А на повороте бушевал бой. Горстка партизан во главе с Янчурой не давала подняться немцам на правом фланге. Группа Андрея держала их под прицелом из-за ручья, да и с поезда стреляли.

«Одолеют нас, передушат, как цыплят, — думал Папарчик, стискивая зубы. — Только мы так просто не дадимся».

В окошко он увидел, как к поезду с ручным пулеметом в руках бежал Мрнчо.

— Быстрее! — крикнул ему Папарчик.

— Бегу, министр, — ответил Мрнчо, но тут же замер, выронил из рук пулемет и упал навзничь.

— Убили, — закричал Папарчик и словно лунатик спустился на полотно. Пригибаясь, подбежал он к Мрнчо, встал перед ним на колени, расстегнул ему ворот, испачкав руки кровью, машинально вытер их о его ватник и прошептал: — Все.

Когда над головой Папарчика засвистели пули, он пополз по снегу обратно к насыпи, волоча за собой пулемет. Затем залег под прикрытием поезда, но не сразу смекнул, как пользоваться пулеметом, и возился с затвором, пытаясь извлечь из памяти то, чему его учили когда-то в армии.

Приладив пулемет за выступом рельсов, Папарчик нажал на спуск и дал очередь. Вторую очередь Папарчик послал в трех альпийских стрелков. В двух он попал, а третий уполз назад.

— Никуда отсюда не уйду, — твердил Папарчик про себя, — и их не подпущу к поезду.

Однако немцы почему-то не показывались, и стрельба на минуту стихла.

— Шикарное оружие, с таким грех сдаваться, — подумал вслух Папарчик, — но сила на их стороне.

Он прислушался к отдаленному гулу моторов. «Танки, что ли? Видать, уже свернули сюда с шоссе. Теперь нам крышка». На глаза навернулись слезы, когда он вспомнил о своих. Не видать ему их больше. Конец пришел, и не только он погибнет, но и раненые. Если б хоть их спасти!

Солнце уже зашло, и только гребень Прашивой розово светился.

«И горы больше не увижу», — подумал Папарчик, разгребая пальцами землю под снегом. Она уже оттаяла, и Папарчик горько усмехнулся: глядишь, его так не бросят, похоронят; яму-то уже можно выкопать. Мысль о смерти жгла сердце, будто раскаленное железо.

Танки ревели совсем близко, где-то сразу за поворотом. Раздался залп, стрельба усилилась, но немцы не показывались. Потом наступила тишина, и один танк помчался вдоль рельсов к поезду.

Танк этот был меньше тех, что Папарчику доводилось видеть раньше, и на его башне не было драконьих голов. Неподвижно застыв у пулемета, он соображал, сможет ли его пуля повредить танк. Но вдруг из лесу раздался радостный крик Янчуры:

— Русские!

Тут Папарчик понял, что танк-то советский, и вскочил. Танк остановился, из него вылез молодой красноармеец и замахал рукой.

С паровоза слез Грубош и заорал что было мочи:

— Спасены!

Из вагона, как эхо, раздалось:

— Спасены! Мы спасены!

Папарчик с Грубошем подбежали к солдату и бросились его обнимать. Подоспел и Янчура… Он крепко пожал красноармейцу руку. Тот вытер вспотевший лоб и сказал:

— Мне надо дальше, товарищи.

— Куда торопитесь? — спросил Папарчик.

Танкист улыбнулся:

— В Берлин.

Папарчик от души рассмеялся и помахал рукой солдату, который уже скрылся в танке.

— Успели-таки, и в долину немец не прошел, — отлегло у Папарчика от сердца.

Янчура со смехом обхватил его за плечи и встряхнул, будто груши с дерева тряс:

— Ну что, министр? Коротки руки у Гитлера вас достать!

Папарчик все стоял, глядел на розовый гребень Прашивой, который постепенно бледнел и гас, и не мог поверить: неужто он жив и будет жить, и снова увидит семью, и встретит утром новый рассвет над горами.

Перевела со словацкого Т. Чеботарева.

Андрей Плавка

СЕМЕРО

1

В тот сентябрьский день никто и не думал, что немцы так быстро дойдут до Липтовского Микулаша. Воинские части не смогли остановить их наступление на востоке, а из-за трусости и предательства высших чинов не могло быть и речи о том, чтобы удержать хоть какую-то линию обороны. Разъяренные немцы хлынули в долину Верхнего Вага.

Тогда это и произошло. Под Микулашем после ожесточенного боя оказались отрезанными семь человек. Встретились они под вечер, на опушке леса. Один, сержант словацкой армии, сидел под елью и осматривал раненую ногу. Над ним склонился солдат тоже в словацкой форме. Он был с непокрытой головой, и густые черные пряди падали ему на лицо. Вдруг они заметили двух партизан, которые вышли из леса и направились к ним. Солдат кивнул в их сторону:

— Гляди-ка…

— Чего это вы? — спросил один из подошедших.

— Жало вынимаем, — ответил сержант.

— Пока одно вынете — сто раз ужалит, пойдемте-ка отсюда, — произнес молодой партизан и вскинул на плечо автомат.

— Легко сказать — пойдем… — Черноволосый солдат выпрямился и посмотрел партизану в лицо. Тот был очень молод. — Как он пойдет, надо хоть рану перевязать.

Второй партизан, в коричневой клетчатой кепке, нагнулся над раненым и осмотрел икру. Опустившись на колени, он уверенными движениями ощупал всю ногу и заметил:

— Дело не так уже скверно.

В самом деле, пуля прошла, не задев кости.

— Что ж, Михал, тронемся, пожалуй, — сказал черноволосый.

Не успел сержант ответить, как из-за елей показались еще трое. Судя по одежде, двое из них были русские. Подойдя, они оглядели всех, потом один достал из вещевого мешка аптечку, промыл рану, перевязал и похлопал раненого по плечу, и все это так быстро, что остальные не успели опомниться. А сержант, поднимаясь с помощью товарищей, проговорил:

— Видишь, Петер, какие мы вояки — мудрим, чуть не совет над царапиной устроили, а тем временем всех нас могли перебить. А русские, вишь, сразу берут быка за рога.

— Ну пошли, пошли, — подбодрил его усатый русский, который перевязал рану. Его звали Григорием.

Тронулись в путь. Сержанта поддерживал черноволосый Петер. По дороге выяснилось, что планы у всех разные. Сержант и Петер собирались перебраться через Ваг и идти к Низким Татрам на свободную территорию, занятую повстанцами; молодой Йожко и Антонин хотели вернуться на оравские полонины к себе в отряд. А русские и веснушчатый партизан Ондриш, у которого была привычка то и дело оттопыривать губы, решили пробираться на восток, чтобы разыскать своего командира. Перед тем как расстаться, они присели на вывороченную сосну. Ондриш сидел с краю и сквозь редкие ели наблюдал за косогором. На лес уже опускалась густая мгла, дали тонули во мраке.

Внезапно Ондриш насторожился, прошептал «тс-с» и указал рукой влево. К лесу по склону приближались фигуры в серых мундирах.

— Заметили, гады, — прошептал Ондриш и поднялся.

Остальные переглянулись и вскинули автоматы. Усатый русский предупреждающе поднял палец — чтобы не стреляли.

— За мной, — шепнул Петер и повернул в глубь леса, — я знаю тут каждую тропку.

Последнее никто не расслышал, но все без единого звука двинулись за ним. Сержанта Михала поддерживал молодой Йожко, он же нес обе винтовки. Во время стремительного броска сержант держался мужественно и ковылял изо всех сил, чтобы не задерживать отход.

И Петер, намеревавшийся вместе с сержантом перейти Ваг, благополучно довел своих спутников до маленького хутора, расположенного неподалеку от его родной деревни. Тут ему знаком был каждый камень. Все остались в саду, а Петер вошел в крайний дом. В остальных домах было уже темно, но здесь еще мерцал огонек. Вскоре Петер вернулся.

— Немцев еще не было, — сказал он, — пойдемте выше в горы.

На спине у него белела котомка.

— Собрали на скорую руку, — пояснил он, — чтобы было чем подкрепиться.

Они двинулись по тропке, поднимавшейся вдоль сада по крутому косогору, шли за мелькающей белой котомкой — самого Петера в темноте не было видно.

Лучи солнца нашли их на лужайке под развесистым буком, на вершине Голого Груня. Залитая солнцем буковая листва трепетала, на лицах спящих играли блики. Раскинувшись, чуть повернувшись на бок, спал Йожко, под утро был его черед нести караул, но парня сморила усталость и глубокая тишина, царившая вокруг.

Все семеро лежали рядом; были они из разных краев: Григорий и его друг Семен — из далекой страны, рядом с ними — Антонин, чешский партизан, который пробрался через горы, чтобы присоединиться к повстанцам. Около него похрапывал Петер — черные волосы, упавшие на лицо, шевелились от его дыхания, котомка валялась на земле. Неподалеку, в деревне, спит его жена с малышом, двухлетним Петриком… А поодаль, положив руку на грудь, храпит веснушчатый Ондриш из Спиша, крутой, мрачный человек. Немцы изнасиловали его жену, и он с июня бродил по горам, пока Григорий не взял его в свою группу.

Сержант Михал лежал, скорчившись, подогнув раненую ногу и упершись подбородком в грудь. Он давно не брился, и солнце освещает его густую темную щетину. Михал не сдал оружия немцам и вместе с несколькими солдатами бежал из прешовских казарм[43]; с той поры он чем только может вредит этим сволочам немцам. То и дело честит начальство, предавшее солдат, и во что бы то ни стало хочет попасть в Банска-Бистрицу, чтобы его отправили куда-нибудь на фронт, где идут настоящие бои. Но под Микулашем его задело осколком, и вот он тут. Йожке, уснувшему перед восходом солнца, всего семнадцать лет. Сын пастуха с Оравы, он, едва научившись ходить, стал пасти овец. А сейчас пересек вместе с Антонином всю Квачанскую долину, до Липтова, — у них было важное задание в Микулаше, но они не успели туда попасть…

Первым проснулся Ондриш — муравьи ползали у него по лицу. Он, не открывая глаз, сплюнул, а потом поднялся.

— Эй, черт побери, на даче мы, что ли? Не угодно ли завтрак в постель? Глядите, как бы задницы солнцем не напекло.

Он собрался было будить остальных, но после первого же его возгласа все открыли глаза. Поднявшись, они изучающе оглядывали друг друга при ярком свете дня. Только сержант сидел, согнувшись над раненой ногой и ощупывая ее.

— Нас могли перерезать, как баранов, — Петер с упреком взглянул на Йожку; тот смущенно отвел взгляд и принялся озираться по сторонам, разглядывая горы.

— Вон Остро, видно как на ладони, а за ним Сивы Верх, — пустился он в объяснения. — С Оравы вид совсем другой. А вон та гора, с длинным хребтом, наверно, Баранец.

— Точно, — усмехнулся Петер, — только нечего зубы заговаривать.

Он вынул добрый кусок сала, хлеб и бутылку водки. Дав каждому глотнуть, Петер заткнул бутылку пробкой и спрятал ее в котомку. Сало каждый отрезал сам. Все усиленно жевали, время от времени роняя слово-другое и указывая ножами на вершины гор.

— Липтовские Голи, — пояснил Петер, — а там, что справа торчит будто зуб, — это Хоч.

— Хоч, да-да, — отозвался Григорий, словно давно знал это название. Развернув карту, он рассматривал ее, слушая Петера. Кивал головой, бормоча себе под нос, и водил пальцем по карте, чем-то явно озабоченный. Остальные наблюдали за ним, ожидая решения.

— Надо что-то предпринять, — проронил Йожко, лишь бы не молчать.

— Ну и предприми, предприниматель, — хлопнул его по спине Ондриш.

— Сперва надо разузнать, как далеко продвинулись немцы, прошли ли они через Кралёванское ущелье и далеко ли зашли за Ружомберок по Ревуцкой долине. И где, в каких деревнях обосновались поблизости.

— Отрежут наших на Ораве, — вздохнул Антонин, ткнув пальцем в Кралёваны.

Семен придвинулся к карте и обвел пальцем территорию, которая, по его расчетам, оставалась у повстанцев. Обступив его, все заглядывали в карту и угрюмо слушали Семена, который выкладывал им начистоту, что думал о создавшемся положении.

Григорий спросил сержанта, по-прежнему ли он намерен пробираться в Бистрицу, но Петер отрицательно покачал головой:

— Останемся здесь, в тылу.

Остальные, переглянувшись, поддержали Петера, решительнее всех — сержант.

— Хорошо, ребята, — улыбнулся в усы Григорий.

На гребне Голого Груня, повернувшись к Низким Татрам — к границе свободной территории, — залитые сентябрьским солнцем, стояли семеро. Они были полны решимости.

Издалека, с запада, донеслись сильные взрывы.

— Артиллерия, — спокойно заметил Григорий. — Пошли.

2

За три недели маленькая группа Григория сделала немало: партизаны взорвали три моста, около Долгой Луки уничтожили немецкий патруль из двенадцати человек; переправили на тот берег Вага сорок повстанцев; на их счету было и несколько мелких операций, которые словно предостерегали немцев, чтобы они не очень-то по-хозяйски располагались под Липтовскими Голями. За это время Семен два раза ходил для связи в Спишские горы, да и Йожко дважды побывал на Ораве. И на востоке и на западе все было в порядке, надежные люди помогали поддерживать связь с соседними отрядами. Дружная семерка была весьма подвижна, то и дело совершала удачные вылазки и стала настоящей грозой для предателей в деревнях и небольших групп немцев. Об их землянке на Ястрабе не знал никто, кроме тринадцатилетнего Юрка с хутора Галово, ловкого, смышленого паренька. Он не выдал бы их ни за что, хоть на куски его режь. Взбежав прямиком на гору, чтобы сократить путь, он осматривался, не идет ли кто следом, и для верности петлял, как серна, которая хочет отлучить детеныша; лишь убедившись, что все спокойно, нырял в заросли, где в лощинке у Жабьих камней была землянка.

Жабьими камнями это место назвали, наверное, потому, что за деревьями его, будто притаившуюся жабу, не было видно. Петер не случайно выбрал эту лощину, когда решали, где разбить лагерь.

— Здесь и перезимовать можно, — сказал он, — снизу дыма не видно. А вода — в двух шагах, в ложбине.

Так и порешили.

В тот день — было это в середине октября, когда с буков уже осыпалась багряная листва, — все семеро только под утро вернулись после трудной ночной операции, а около полудня примчался запыхавшийся Юрко.

— Какие новости, Юрко? — спросил Петер.

— Путь взорван, на станции стоит поезд с пленными; наши, их везут с востока. Охраны мало. Почтмейстер Волко из Сельницы велел передать.

Юрко выпалил известие единым духом и сел. В нетерпении, он ждал, что все сразу же схватят оружие и помчатся в долину. Но этого не произошло.

— Где повреждена дорога? — спросил Григорий.

— У Теплой.

— Сильно?

— Какой-то мостик.

— Когда?

— Сегодня ночью.

— Его уже починили или починят, пока мы дойдем, — сухо заметил Григорий. — У Теплой нет приличных мостов, из-за которых движение может остановиться на несколько дней. Пустячное повреждение.

У Юрка вытянулось лицо. Он-то мечтал о большой операции, в которой тоже примет участие.

Семен успокаивающе похлопал его по плечу.

Вскоре Юрко ушел; он даже не предполагал, какое смятение внес в мысли партизан. Знай он, что задумал Григорий, запрыгал бы от радости.

«Мостик, — размышлял Григорий, — мостик, который можно починить в два счета; немного бетона — и порядок, можно ехать дальше. А что, если настоящий мост?»

Юркино известие лишило покоя и остальных. Никто не произнес ни слова, но все думали о том же, смелый замысел не выходил у них из головы, не давал им покоя. Мост. Настоящий мост. Железная дорога далеко, и охраняется она не на шутку. И гор нет поблизости. А на восток идут тяжело груженные составы, в тихие осенние вечера свистки паровозов доносятся даже сюда. Известно, что они везут и как важна эта Кошицко-Богуминская линия. Черт побери! Открытой атакой не добьешься ничего; пока они достигнут полотна, их десять раз перестреляют. Вокруг одни голые поля; правда, выше, в горных ущельях, железную дорогу охраняют целые сотни серых мундиров — немцы знают, где наиболее уязвимые места. А тут, в долине, охраны раз в десять меньше, считают, что здесь они в безопасности. Может быть, и удастся.

— Что ты все ходишь, Григорий? — закинул удочку Ондриш. — Все ходишь, думаешь… О чем?

— Небось о том же, о чем ты думаешь сидя, — не оглянувшись, ответил Григорий.

— Вот здорово! Если двое об одном задумались, то наверняка что-нибудь да придумают.

— А если трое? — подал голос сержант Михал.

— А если четверо? — подхватил Антонин.

— Считай, что все семеро, — улыбнулся Семен.

Все рассмеялись.

— Молодец парнишка, что прибежал, — заключил Петер, — принес нам настоящую работку. А то давненько ничего стоящего не было. Только и знаем, что щупаем немца исподтишка.

— Потерпи малость, еще запаришься, это ведь только начало, — серьезно пообещал Григорий.

Партизаны шутили, не подавая вида, насколько захватила их мысль о предстоящей операции.

Едва стемнело, они поднялись на вершину Ястреба, откуда было видно далеко вокруг. Здесь уже тянулись заросли стланика да торчало несколько кривых елочек, исхлестанных ветром. Тут обычно стоял дозорный и следил, не подает ли Янко из Галона сигнал об опасности, не идет ли дым из трубы его дома.

Они не уселись в кружок, а разбрелись по поляне. Ондриш, забравшись в заросли стланика, устроился на камне. Остальные улеглись под елочками, посасывая сигареты. Было прохладно — на этой высоте под вечер и в июле застучишь зубами от холода. Но что таким парням октябрьские холода! Сплюнут раз-другой, вдохнут воздух полной грудью и уже с холодом заодно — и не замечают его, подпускают к себе без боязни, не отталкивают его, и он ласков с ними, как женщина. Вот земля — другое дело, с ней не шути, надо как следует оглядеться, прежде чем лечь. Вон и Петер уже пересел повыше; там, где он было развалился сначала, земля рыхлая, сырая, его сразу пробрал холод, хотя брюки толстые, суконные.

Ясное звездное небо равнодушно к происходящему внизу. Да и те, что сидят на вершине Ястраба, не звездами любуются, их интересуют огоньки, что мерцают вдали, — Кошицко-Богуминская магистраль. Туда устремлены их мысли — они словно воочию видят, как рельсы огибают Ваг, по мостикам и мостам перебегают через ручьи и стремительные горные речки, которые разливаются весной, угрожая полотну: потому-то некоторые мосты могут показаться непосвященному человеку, незнакомому со здешней коварной природой, слишком длинными.

Петер смотрит на огоньки своей родной деревни и вспоминает жену, маленького Петрика, который сейчас наверняка спит. А жена моет посуду или стирает. Руки у нее изъедены щелоком, как и в тот вечер, когда он забежал проведать их. Она так и села, увидев его в сенях. Он не сказал ей, где скрывается, как она ни выспрашивала. В деревне стояли немцы, и кто знает — вдруг бы ее стали мучить, а она бы не вынесла мучений и выдала. Так надежнее. Она собрала в узелок провизию, он поцеловал Петрика в лоб и исчез, прошмыгнув через сад, как ласка; никто его не заметил.

Они смотрят на редкие огоньки деревень, разбросанных по долине, но взгляды их неизменно возвращаются к тем далеким огонькам на железной дороге; из-за плохой маскировки со стороны они видны далеко. Там Кошицко-Богуминская дорога, важная коммуникация, связывающая оба фронта — Восточный и повстанческий — и арсеналы в тылу. Там друг за другом два моста, и если взорвать один из них, то движение прекратится на несколько дней.

— Наши еще держатся на Чертовице? — тихо спросил Михал, не оборачиваясь.

— Держатся ведь, а, Григорий? — подал голос и Ондриш.

— Да, — ответил Григорий.

— И через Штурец немцы еще не прошли, — добавил Йожко, — ни один. В Чремошном тоже пока наши.

И опять наступило долгое молчание. Семен Александрович стал напевать партизанскую песню, но так тихо, что Ондриш, сидевший чуть выше, ничего не слышал, потому что северный ветерок относил ее вниз. Да Ондриш и не замечал, что товарищ поет, он сидел, повернувшись к другому склону горы, переходившему в Студеную долину, откуда кверху подымались бесшумными гигантскими привидениями клубы тумана, так что становилось немного жутко. Вытягивая огромные мягкие щупальца над верхушками елей, они беззвучно затопляли долину, но не заглушили ни журчания ручья внизу, ни могучего монотонного шума леса — туман поднимался, повинуясь каким-то своим законам, величественный, будто великан-волшебник, обладающий чудесной силой превращать огромные предметы в невидимок.

— Какая охрана на мостах? — неожиданно громкой резко спросил Григорий.

Все насторожились — это уже серьезный, деловой разговор. Если Григорий так спрашивает, дело будет.

— Как всегда, двое. По одному на каждом берегу, — ответил Петер.

— Я говорю о мосте возле Пустой Мары, — строго начал Григорий. — Но не думайте, что там немцев только двое, — те, что торчат на мосту. Особенно теперь, когда у них малость поковыряли дорогу. Немцы понимают, что аппетит приходит во время еды.

Йожко придвинулся ближе к Григорию, он очень обрадовался, что Григорий заговорил о предстоящей операции, но выразить свой восторг он не умел и лишь несмело поддакнул:

— Это верно.

Помолчали; потом заговорил Семен:

— Надо учесть и то, что подступы к мосту, возможно, заминированы или по крайней мере огорожены колючей проволокой.

Йожко сразу приуныл. После слов Семена взрыв моста показался ему почти невозможным делом. Остальных тоже не обрадовало это соображение. Снова наступила тишина. Усевшись поудобнее, все закурили. Издалека послышался рокот мотора — с запада на большой высоте летел самолет.

— Наш? — спросил Йожко.

— Нет, — сухо ответил Григорий.

— Но к «Трем дубам» еще летают?

— Летают.

Туман, поднявшись из Студеной долины, вдруг переполз через вершину Ястреба. Он ласково окутал сидящих на поляне — сначала они и не заметили этого, но через минуту уже не видели друг друга.

— Ну, я не дам этой твари облизывать себя; черт бы ее побрал. — Ондриш поднялся и не спеша, вразвалку направился в землянку.

— Зажги свет и затопи! — крикнул ему вслед Петер.

— Может, еще и жену тебе привести в постель? — пробурчал Ондриш, но этого они уже не расслышали.

Вернувшись в землянку, они увидели, что Ондриш и в самом деле затопил. В железной печурке потрескивал хворост. На ящике, служившем столом, горела лампа.

Григорий, разложив карту, долго рассматривал ее.

— Что изучаешь, командир? — хлопнул его по плечу Михал.

— Да так.

Но и потом, когда все уснули, Григорий долго сидел над картой, записывая что-то в блокнот.

— Пете-ер! Пете-ер!

Снизу, от ельника, донесся женский голос, тоскливый и пронзительный. Все, схватив оружие, выскочили из землянки и приготовились к обороне. Солнце еще не взошло, и в густом тумане не было видно ни зги.

— Пете-ер!

Зов повторялся через небольшие промежутки, и казалось, что голос приближается.

— Жена, — прошептал Петер, вглядываясь в плотный туман, словно хотел прожечь его взглядом. — Откуда она взялась? Чего ей надо?

Все напряженно вслушивались. Григорий пристально следил за Петером. Лицо его поминутно менялось, становясь то каменно-твердым, то нежным и мягким; ноздри вздрагивали, лоб покрылся каплями пота. Он часто и прерывисто дышал, и дыхание словно повисало в густом тумане, руки, судорожно сжимавшие автомат, дрожали. Петер крепился изо всех сил, чтобы не дать воли своим чувствам.

— Пете-ер! — снова раздался голос, уже совсем близко, у самого склона.

— Она знает?.. — сурово бросил Семен, строго взглянув Петеру в глаза.

— Нет, я ей ничего не говорил. Наугад идет.

— Кто знает, одна ли она, — тихо заметил Антонин, — нет ли за ее спиной немецких автоматов?

— Она бы не пошла, — возразил Петер, — я ее знаю. Скорее умерла бы.

— Не забудь о ребенке, — вмешался Ондриш, — немцы на все способны!

— Все равно не пошла бы, — стоял на своем Петер.

Зов раздался снова. Он долетал из тумана, как с того света, неведомого и страшного. В нем слышались боль и отчаяние, надежда и мольба. Все — в одном слове, в его имени.

— Пойдем отсюда, — решительно сказал Петер и зашагал к Жабьим камням; остальные двинулись за ним. Там они залегли и лежали неподвижно, словно были неживые или высеченные из камня.

Никто не проронил ни звука. Они долго прислушивались, но зов не повторился. Все думали об одном: возможно, она — или они — уже у землянки. Их чувства обострились до предела, как у зверя, которого преследует охотник. Голосов не было слышно. Если б не туман, они бы все видели как на ладони, а теперь приходилось полагаться только на слух.

— Одна она, бедняжка, — прошептал Петер.

Он надеялся, что холодный октябрьский воздух передаст этот шепот жене. Слабый крик еще раз прорезал туман, словно пытаясь преодолеть его, потом все стихло.

Из-за Высоких Татр поднималось солнце. Туман уходил в долины, и серый лемех Острого Верха вынырнул из седого моря тумана, словно хариус за мушкой, а затем снова скрылся.

Партизаны вернулись в землянку. Григорий присел к ящику и разложил карту. Проведя рукой по усам, он шумно вздохнул и углубился в план операции, нарисованный на листке бумаги, время от времени сверяя его с картой. По его распоряжению Йожко сбегал к Юрку уточнить кое-какие данные. Когда он вернулся, Григорий объяснил каждому его задачу.

— Надо осмотреть место засветло, — заключил он.

— Мы ведь хорошо знаем окрестности, — возразил Михал.

— Мало ли что, надо еще раз как следует все прикинуть, это не лишнее.

— Нелегкая задача, — проворчал Ондриш, оттопырив губы, — как туда попадешь засветло?

— Ясно, что немцам в пасть не полезем, — ответил Петер.

— Обойдем вон там, — сказал Семен и показал рукой в сторону Острого Верха, Просечной и лесов, протянувшихся под ней; горы еще не были видны, но все поняли, как им идти. Но когда — не сказал.

— Да разве туда пройдешь засветло? — не унимался Ондриш. — Ведь там голая местность; пока доберемся до Пустомарской горы, нас всех перестреляют.

Григорий сердито повернулся к нему:

— Кто сказал, что пойдем засветло, а? — И, подняв коротко остриженную голову, он положил руку на плечо Антонину, сидевшему рядом. — Если мы хотим засветло осмотреть все с Пустомарской горы, это не значит, что и идти надо засветло, ясно?

Теперь все поняли.

— А-а, — воскликнул Йожко, — ну конечно!

— Ну конечно, — усмехнулся Петер.

— А ты небось тоже не сразу сообразил, нечего теперь прикидываться умником.

Йожко восхищенно подумал о Григории — до чего все ловко придумано! И уже раскрыл было рот, чтобы сказать Григорию об этом, да застеснялся.

До самого вечера проговорили о предстоящей операции. Обсудили все возможные варианты, все детали — взрывчатка, подход к мосту, отход. Под конец Григорий точно распределил обязанности, с тем чтобы утром, осмотрев мост с Пустомарской горы, внести лишь небольшие коррективы.

Когда солнце спряталось за Хоч и небо, словно укрываясь на ночь, затянулось серым покрывалом редких, почти прозрачных облаков, партизаны стали спускаться с Ястраба в том же направлении, куда утром ушла жена Петера. Над крутым обрывом Ондриш поскользнулся, и лавина камней едва не увлекла его за собой.

— Черт побери, — выругался он, уцепившись за выступ скалы, — на черта столько камней расплодилось?

— Передавай внизу привет, — засмеялся Михал.

Когда они дошли до Квачанской долины, совсем стемнело.

— Ну, теперь можно ступать спокойней, дорога здесь легче, но, правда, и опасней. Осторожно, — предупредил Петер, оглянувшись; зная здешние места лучше всех, он все время шел первым. Партизаны растянулись длинной цепочкой.

Они прошли межами мимо пяти деревень, изредка на пути попадались перелески. Было темно и тихо, лишь иногда кованые ботинки позвякивали на камнях. Далеко за полночь партизаны достигли вершины Пустомарской горы.

Наступило пасмурное октябрьское утро. Сквозь ветви елок они в полевой бинокль осмотрели территорию.

— Колючая проволока, — прошептал Григорий, глядя в бинокль, — но всего один ряд, можно перепрыгнуть. А тех двоих и без бинокля видно.

Бинокль переходил из рук в руки.

— А не лучше ли пройти берегом ручья? Там кустарник, — заметил Антонин.

— Не стоит идти наугад, — ответил Григорий. — Сделаем как решили. А сейчас — айда в укрытие. Петер, где же хата?

Подошел Петер, и Григорий спросил, держа в руке план:

— Хорошо рассмотрели свои позиции?

Все молча кивнули и снова посмотрели в сторону пустомарского моста.

— Ну, хорошо, а теперь, Петер, веди.

Петер пошел впереди, остальные — за ним. Они вышли из ельника, и Петер указал на низкий сарай с гонтовой крышей. Из слухового оконца, вырезанного в виде звездочки, торчала свежая еловая ветка.

— Видите — ветка, значит, можно идти. Идемте.

Они осторожно спустились по крутому склону, исхоженному коровами и усыпанному колючками чертополоха, и как тени проскользнули вдоль ограды к калитке за сараем. Калитка была открыта. Они прошли через двор прямо к распахнутым дверям сарая. Внутри стояла ручная соломорезка, за загородкой на душистом сене лежало трое новых граблей.

С минуту постояли. Слышно было, как рядом, в хлеву, корова, пофыркивая, чесалась о кормушку. Запах навоза смешался с ароматом сена.

Внезапно скрипнула дверь избы, и на крылечко, припадая на правую ногу, вышел старик в старой замасленной безрукавке. Корова сразу замычала, словно узнав его по походке.

— Иду, иду, моя хорошая, — приговаривал старик, — проси, проси, уже время.

Петли дверей взвизгнули, и старик вошел в хлев. Он похлопывал корову и мурлыкал себе под нос. Затем вошел в сарай, в знак приветствия поднял руку к седой непокрытой голове и быстро оглядел партизан. Он ничуть не удивился.

— Ну-ну, все в порядке. — И поздоровался со всеми, как со старыми знакомыми. — Нету их тут, — продолжал он, — вечером были в корчме пятеро, да еще до полуночи ушли на станцию. Только на машинах проезжают, носятся без конца. Редко когда остановятся, разве спросить что-нибудь. Но черт не дремлет, ей-ей, не дремлет. Ну, где вы устроитесь — здесь, за загородкой, или наверху, на сеновале? Как хотите.

Он говорил громко — опасаться было некого. Потом подошел к Петеру и положил руку ему на плечо.

— Не падай духом, парень. Эх, будь моя воля, я бы их всех передушил.

Петер недоумевающе взглянул на него.

— О чем вы, дядюшка?

— Ты ничего не знаешь? А я-то думал, что вы, орлы, узнаете все раньше других. Ну, как тебе сказать… Избу твою спалили позавчера. Как есть спалили. Дотла. Жену с мальчонкой выгнали в чем были, а избу подпалили с четырех сторон. Изба-то деревянная, сразу занялась. Вот тебе, Петер, изба твоя и добро нажитое. За лес-то, поди, еще не все выплатил. А сколько вы с тестем сил на это положили… Эх, гадючье племя, кой черт их сюда принес?

Старик опустил глаза и отвернулся.

Все замерли.

Петер стиснул зубы и, окаменев, стоял бледный и безмолвный, с отсутствующим взглядом. Он словно наяву видел свой дом, окна с наличниками, которые он сам вырезал ножом, чувствовал запах дома, тепло подпечка и видел окошечко в форме сердца, которое выпилил в сенях, когда жена была беременна. Перед глазами стояла расписная колыбель из лиственницы — дерево он выпросил у старосты, а когда заканчивал ее, жена уже с трудом наклонялась за стружками. Она готовила в тот день солянку, жирную, с салом, и пела песню «Славно парню молодому…».

Петер невольно сунул руку в карман, нащупал там нож.

«Тут», — подумал он и судорожно сжал костяную рукоятку, потом, прислонившись к большому колесу соломорезки, долго стоял, уставившись в землю.

В десять вечера они молча вышли из сарая. Моросил мелкий дождь. Старик стоял в дверях дома; кивнув на прощание, Он вышел закрыть за ними калитку.

Сразу за околицей они разделились — Ондриш, Семен Александрович и Антонин перешли полотно дороги и исчезли в поле. Григорий, Петер, Михал и Йожко шли по левую сторону колеи.

Вдали, где-то у Микулаша, засвистел паровоз. На том берегу Вага по шоссе прошла машина. Дождь усиливался.

Григорий, подойдя со своей группой к реке, взглянул на часы.

— Пора, — шепнул он.

Они вошли в кустарник.

— Хорошо, что дождь, — прошептал Йожко.

Все согласились — шум дождя действительно был им на руку. Послышался звук приближающегося поезда. Вот он. Паровоз рассыпал снопы горящих искр. Пассажирский. Йожко хотел сосчитать вагоны, но было слишком темно, они сливались в одну полосу.

— Давай, Петер, — шепнул Григорий, толкнув его в бок, — как только вспыхнет огонь — прыгай.

Петер и Михал перешли речку, Григорий и Йожко остались на этом берегу. Они прошли несколько шагов, пригнувшись, потом поползли.

На другой стороне метрах в десяти от полотна Семен приготовил костер, насыпав туда динамитной пыли, чтобы пламя вспыхнуло сразу. Они были в пятидесяти метрах от моста, и Ондриш пополз в поле, таща за собой шнур. Когда они подползли к Антонину, Семен взглянул на светящийся циферблат часов — было без четверти одиннадцать.

— Поджигай, — шепнул Семен.

Антонин, прикрыв шнур курткой, поджег его. Искорки, зашипев, будто вспугнутая медянка, побежали по шнуру…

Возле полотна внезапно вспыхнул костер. Оба немца на мосту сразу повернули головы в касках, напряженно вглядываясь туда.

И тогда…

И тогда с одной стороны выскочил Григорий, с другой — Петер, в три прыжка они были на мосту…

Петер вынул нож из груди немца и вытер его о серый мундир.

Михал с одной стороны моста, Антонин с Ондришем — с другой закладывали взрывчатку.

— Чего это у тебя руки трясутся, — шептал Йожке Михал, — будто девку щупаешь… Давай, давай!

В тот момент, когда Григорий и Петер сбегали с насыпи, в долине послышался шум поезда.

Они знали, что в это время нет пассажирского, это может быть только товарный. Григорий, вернувшись на насыпь, крикнул Семену, что идет товарный.

— Слышу, — ответил ему Семен.

Паровоз и несколько вагонов успели пройти, но потом…

Потом глаза всех семерых вспыхнули радостью. Правда, у двоих через несколько секунд они закрылись навсегда. Григорий не успел отбежать достаточно далеко, да и Михал тщетно прижимался к мокрой земле — их задело обломками железных конструкций, разлетевшимися во все стороны.

Петер, сам тяжело раненный, обмывал лицо Григория, но воскресить не мог.

Пятеро героев унесли тела своих товарищей. Тщетно серые мундиры обшаривали прожекторами окрестности — партизаны исчезли бесследно.

3

Прекрасна была весна сорок пятого года. Пышно зеленели хлеба, а луга никогда еще не цвели так ярко. Радость переполняла сердца людей, и они работали без устали, забывая о сне. Новые песни зазвенели в городах и деревнях, их распевали не только дети, но и беззубые старухи, вешавшие белье.

На пустомарском мосту забивали сваи.

— Раз-два! Раз-два!

— Пете-ер! — закричал усатый железнодорожник. Петер, который работал на другом конце моста, поднял голову.

— Жена с обедом пришла, да и сынишка с ней.

— Мара-а-а! Через неделю пойдет поезд! — И Петер раскинул руки, чтобы обнять жену в этот радостный солнечный полдень.

Перевела со словацкого Л. Васильева.

Василь Быков

ЭСТАФЕТА

Он упал на заборованную мякоть огородной земли, не добежав всего каких-нибудь десяти шагов до иссеченного осколками белого домика с разрушенной черепичной крышей — вчерашнего ориентира три.

Перед тем он, разорвав гимнастерку, пробрался сквозь чащу живой изгороди, в которой с самого начала этого погожего апрельского утра гудели, летали пчелы, и, окинув быстрым взглядом редкую цепочку фигур, бежавших к окраинным домикам, замахал руками и сквозь выстрелы крикнул:

— Принять влево, на кирху!!!

Потом пригнулся, боднул головой в пилотке и, выронив пистолет, уткнулся лицом в теплую мякоть земли.

Сержант Лемешенко в это время, размахивая автоматом, устало трусил вдоль колючей, аккуратно подстриженной зеленой стены и едва не наскочил на своего распростертого взводного. Сперва он удивился, что тот так некстати споткнулся, потом ему все стало ясно. Лейтенант навсегда застыл, прильнув русоволосой головой к рыхлой земле, поджав под себя колено левой ноги, вытянув правую, и несколько потревоженных пчел суетились над его неподвижной пропотевшей спиной.

Лемешенко не остановился, только нервно подернул губами и, переняв команду, закричал сквозь грохот боя:

— Взвод, принять левее! На кирху! Эй, на кирху!!!

Взвода, однако, он не видел — два десятка автоматчиков уже достигли изгороди, садов, строений и пропали в грохоте нараставшего боя. Справа от сержанта, на соседнем подворье, мелькнуло за штакетником серое лицо пулеметчика Натужного, где-то за ним показался и исчез молодой белокурый Тарасов. Остальных бойцов его отделения не было видно, но по тому, как время от времени потрескивали их автоматы, Лемешенко чувствовал, что они где-то рядом.

Держа наготове свой ППШ, сержант обежал домик, запыленными сапогами хрустя по битому стеклу и сброшенной с крыши черепице. В нем тлела невыразимая, так и непроясненная скорбь об убитом командире, у которого, словно эстафету, подхватил он очередную заботу — повернуть взвод фронтом к церкви. Лемешенко не очень понимал, почему именно на церковь, но последний приказ командира приобрел уже силу и вел его в новом направлении.

От домика по узкой дорожке, выложенной бетонными плитками, он добежал до калитки. За штакетной оградой тянулся узкий переулок. Сержант взглянул в одну сторону, в другую. Кое-где сюда выбегали со дворов бойцы и также оглядывались. Вон его Ахметов — выскочил возле трансформаторной будки, оглянулся и, увидев командира отделения посреди улицы, направился к нему. Где-то среди садов, серых коттеджей и домиков с лютым ревом разорвалась мина, рядом на крутой крыше, сбитая осколками, сдвинулась и посыпалась вниз черепица.

— Влево давай! На кирху!!! — крикнул сержант и сам побежал вдоль проволочной ограды, отыскивая проход. Впереди из-за кудрявой зелени недалеких деревьев синим шпилем торчала в небе кирха — новый ориентир их наступления.

Тем временем в переулок один за другим высыпали автоматчики; появился сзади низенький, неуклюжий, с кривыми в обмотках ногами пулеметчик Натужный; за ним — новичок Тарасов, который с самого утра не отставал от опытного пожилого бойца; с какого-то двора лез через изгородь увалень Бабич в перевернутой на голове зимней шапке. «Не мог найти другого прохода, тюфяк», — мысленно выругался сержант, увидев, как тот сначала перебросил через забор свой автомат, а потом неуклюже перевалил нескладное медвежье тело.

— Сюда, сюда давай! — махнул он, злясь потому, что Бабич, подняв автомат, начал отряхивать загрязненные колени. — Быстрее!

Автоматчики наконец поняли команду и, находя проходы, исчезали в калитках домов, за строениями. Лемешенко попал в раскрытые ворота и вбежал в довольно широкий заасфальтированный двор, на котором разместилось какое-то низкое строение, видно гараж. Вслед за сержантом вбежали сюда его подчиненные — Ахметов, Натужный, Тарасов, последним трусил Бабич.

— Лейтенанта убило! — крикнул им сержант, высматривая проход. — Возле белого дома.

В это время откуда-то сверху и близко прогрохотала очередь, и пули оставили на асфальте свежие следы. Лемешенко бросился в укрытие под глухую бетонную стену, что огораживала двор, за ним остальные, только Ахметов споткнулся и схватился за флягу на поясе, из которой в две струи лилась вода.

— Собаки! Куда угодили, гитлерчуки проклятые…

— Из кирхи, — сказал Натужный, всматриваясь сквозь ветви деревьев в сторону шпиля. Его невеселое, попорченное оспой лицо стало озабоченным.

За гаражом нашлась калитка с завязанной проволокой щеколдой. Сержант вынул финку и двумя взмахами перерезал проволоку. Они толкнули дверь и оказались под развесистыми вязами старого парка, но тут же попадали. Лемешенко резанул из автомата, за ним ударили очередями Ахметов и Тарасов — между черных жилистых стволов бежали врассыпную зеленые поджарые фигуры врагов. Неподалеку за деревьями виднелась площадь, а за ней высилась уже ничем не прикрытая кирха, там бегали и стреляли немцы.

Вскоре, однако, враги заметили их, и первая пулеметная очередь брызнула щебенкой с бетонной стены, засыпав потрескавшуюся кору вязов. Надо было бежать дальше, к площади и к кирхе, преследуя врага, не слезать с него, не давать ему опомниться, но их было мало. Сержант посмотрел в сторону — больше пока никто не пробрался к этому парку: чертовы подворья и изгороди своими лабиринтами сдерживали людей.

Пулеметы били по стене, по шиферной крыше гаража, бойцы распластались на мелкой весенней травке и отвечали короткими очередями. Натужный выпустил с полдиска и утих — стрелять было некуда, немцы спрятались возле кирхи, и их огонь с каждой минутой усиливался.

Ахметов, лежа рядом, только сопел, зло раздувая тонкие ноздри и поглядывая на сержанта. «Ну а что дальше?» — спрашивал этот взгляд, и Лемешенко знал, что и другие тоже поглядывали на него, ждали команды, но скомандовать что-либо было не так-то просто.

— А Бабич где?

Их было четверо с сержантом: слева Натужный, справа Ахметов с Тарасовым, а Бабич так и не выбежал со двора. Сержант хотел было приказать кому-нибудь посмотреть, что случилось с этим увальнем, но в это время слева замелькали фигуры автоматчиков их взвода — они сыпали откуда-то довольно густо и дружно ударили из автоматов по площади. Лемешенко не подумал даже, а скорее почувствовал, что время двигаться дальше, в сторону кирхи, и, махнув рукой, чтобы обратить внимание тех, кто был слева, рванулся вперед. Через несколько шагов он упал под вязом, дал две короткие очереди, кто-то глухо шмякнулся рядом, сержант не увидел его, но почувствовал, что это Натужный. Затем он вскочил и еще пробежал несколько метров. Слева не утихали очереди — это продвигались в глубь парка его автоматчики.

«Быстрее, быстрее», — в такт сердцу стучала в голове мысль. Не дать опомниться, нажать, иначе, если немцы успеют осмотреться и увидят, что автоматчиков мало, тогда будет плохо, тогда они здесь завязнут…

Пробежав еще несколько шагов, он упал на старательно подметенную, пропахшую сыростью землю; вязы уже остались сзади, рядом скромно желтели первые весенние цветы. Парк окончился, дальше, за зеленой проволочной сеткой, раскинулась блестящая от солнца площадь, вымощенная мелкими квадратами сизой брусчатки. В конце площади возле кирхи суетились немцы в касках.

«Где же Бабич?» — почему-то назойливо сверлила его мысль, хотя теперь появилось больше беспокойства: надо было как-то атаковать кирху через площадь, а это дело казалось ему нелегким.

Автоматчики, не очень слаженно стреляя, выбегали из-за деревьев и залегали под оградой. Дальше бежать было невозможно, и сержанта очень беспокоило, как выбраться из этого опутанного проволокой парка. Наконец его будто что-то осенило — он выхватил из кармана гранату и повернулся, чтобы крикнуть остальным. Но что кричать в этом грохоте! Единственно возможной командой тут был собственный пример, надежный командирский приказ: делай как я. Лемешенко вырвал из запала чеку и бросил гранату под сетку ограды.

Дыра получилась небольшая и неровная. Разорвав на плече гимнастерку, сержант протиснулся сквозь сетку, оглянулся — следом, пригнувшись, бежал Ахметов, вскакивал с пулеметом Натужный; рядом прогремели еще разрывы гранат. Тогда он, уже не останавливаясь, изо всех сил рванулся вперед, отчаянно стуча резиновыми подошвами по скользкой брусчатке площади.

И вдруг случилось что-то непонятное. Площадь покачнулась, одним краем вздыбилась куда-то вверх и больно ударила его в бок и лицо. Он почувствовал, как коротко и звонко брякнули о твердые камни его медали, близко, возле самого лица брызнули и застыли в пыли капли чьей-то крови. Потом он повернулся на бок, всем телом чувствуя неподатливую жесткость камней, откуда-то из синего неба посмотрели на него испуганные глаза Ахметова, но сразу же исчезли. Еще какое-то время сквозь гул стрельбы он чувствовал рядом сдавленное дыхание, гулкий топот ног, а потом все это поплыло дальше, к кирхе, где, не утихая, гремели выстрелы.

«Где Бабич?» — снова вспыхнула забытая мысль, и беспокойство за судьбу взвода заставило его напрячься, пошевелиться. «Что же это такое?» — сверлил его немой вопрос. «Убит, убит», — говорил кто-то в нем, и неизвестно было — то ли это о Бабиче, то ли о нем самом. Он понимал, что с ним случилось что-то плохое, но боли не чувствовал, только усталость сковала тело да туман застлал глаза, не давал видеть — удалась ли атака, вырвался ли из парка взвод…

После короткого провала в сознании он снова пришел в себя и увидел небо, которое почему-то лежало внизу, словно отражалось в огромном озере, а сверху на его спину навалилась площадь с редкими телами прилипших к ней бойцов.

Он повернулся, пытаясь увидеть кого-нибудь живого, — площадь и небо качались, а когда остановились, он узнал кирху, недавно атакованную без него. Теперь там уже не было слышно выстрелов, но из ворот почему-то выбегали автоматчики и бежали за угол. Закинув голову, сержант всматривался, стараясь увидеть там Натужного или Ахметова, но их не было, зато впереди всех возле угла он увидел новичка Тарасова. Пригнувшись, этот молодой боец ловко перебегал улицу, затем остановился, решительно замахал кому-то «сюда, сюда!» и исчез, маленький и тщедушный рядом с высоченным зданием кирхи.

За ним побежали бойцы, и площадь опустела. Тогда сержант в последний раз вздохнул и как-то сразу и навсегда затих.

К победе пошли другие…

Перевел с белорусского М. Горбачев.

Тина Донжашвили

РЯДОВОЙ МАТВЕЙ МАРЬЯХИН

Был последний год войны. Год уже предопределенной победы Добра над длительно беснующимся злом. Но конец той беспощадной битвы пробивался сквозь ожесточенный артиллерийский ураган, зарево пожарищ и дыма, сквозь предсмертный стон бесчисленных жертв поединка двух миров.

Гвардейская танковая дивизия, после двухдневных кровопролитных боев прорвав оборону противника, вышла к юго-западу Кенигсберга.

Медсанбат, утяжеленный большим количеством раненых, задерживался. Персонал работал круглые сутки, торопясь оказать раненым помощь и отправить их в тыл. Но поток раненых не прекращался, и начальник медсанбата нервничал: командиру гвардейской дивизии свойственны глубокие рейды в тыл врага, замешкаешься тут, поди потом догоняй его! А тут еще капризы всякие да чертовы упрямцы!

«Чертов упрямец» — это и рядовой Матвей Марьяхин. Его доставили с рваным осколочным ранением мышц бедра еще при освобождении литовского города Вайноде. Марьяхина подготовили к отправке в тыловой госпиталь, но не тут-то было! Он наотрез отказался от эвакуации. Упорство его не сломили ни уговоры, ни приказы. Всякий раз, когда медсанбат готовился к передислокации, он твердил:

— Если я вам в тягость, езжайте хоть к черту на рога, я и без вас доберусь куда мне надо!

И вскоре все убедились, что он не уедет назад, в тыл, ни на шаг не отстанет от медсанбата, который шел вперед, вслед за дивизией.

Рана Марьяхина, поначалу кажущаяся пустяковой, не заживала — бедру с рваными мышцами необходим был покой, а говорить о покое в медсанбате, который неотступно следовал за дивизией, стремительно наступающей на врага, было просто смешно. Как часто на войне из-за чрезмерной реальности смешным казалось далеко не смешное!

Бывало, медсанбату удавалось оставить Марьяхина на попечении пришедшего на смену ему госпиталя, но спустя некоторое время Марьяхина обнаруживали на дороге, на которой он поджидал медсанбат, обхватив ладонями свое раненое бедро.

В конце концов в медсанбате решили добиться скорого его выздоровления, чтоб отправить в часть — другого пути для Марьяхина не существовало, это уж точно! И весь персонал медсанбата, как бы сговорившись, старался поскорее вылечить Марьяхина, чтобы избавиться от него. Да, да, избавиться!

Он не вызывал к себе симпатий. Шел ему двадцать восьмой год. Был он большой и нескладный, с рыжинкой в быстро отрастающей щетине на впалых щеках. Угрюмый и замкнутый, он изредка вскидывал голову, и тогда в светло-голубых его глазах окружающие видели такую ненависть и злобу, что, казалось, он вот-вот кинется даже на того, кто оказывал ему помощь. И он не умел, да и не старался скрыть свою ожесточенность.

Тысячи раненых прошли через этот медсанбат за все время войны, и впервые персонал заботился о раненом лишь для того, чтобы поскорее избавиться от него. Ну и что же, что его доставили прямо с поля боя? Ну и что же, что за войну он хлебнул не один фунт лиха? Санитар, сопровождающий его, наспех сворачивая в клочок газеты махорку, рассказал, что дивизия, освободив белорусское село Яблонку, расположилась на двухчасовой отдых, а Марьяхин отпросился в соседнее родное село. Ушел на два часа обыкновенный солдат, а вернулся оттуда зверь зверем. Молчит все, а как посмотрит, мороз по коже пробирает. Что там было с ним, бог знает…

А было вот что:

Бежал Матвей в родное село, бежал радостный — сейчас увидит своих, оставит им сумку, набитую гостинцами, что ребята наказали передать сыну Васютке. Обласкает своих, и обратно. Теперь уж недолга разлука, до самой границы дошли…

Казалось, какая еще невидаль могла поразить солдата, перевидавшего на дорогах войны столько несчастья и горя?! Но видом сожженного своего села он был потрясен. Не только потому, что это было его родное село, а потому, что оно напоминало умирающего, покинутого живыми. И потому, что палящее солнце, застывшее в зените, лишало его тени. Где-то вдали что-то дымилось, в знойном мареве дым темным саваном стлался по земле. Могильными плитами высились черные дымовые трубы там, где прежде были избы. В мертвую тишину гвоздями вбивалось карканье сытого воронья, и висевшие на столбах мертвецы пустыми глазницами смотрели в отнятый у них мир.

Матвей пошел медленно. Он ступал осторожно. Ему казалось, что тяжесть его тела усиливала боль распятой земли. Он шел спотыкаясь и время от времени останавливаясь. Он ни о чем не думал, стоя у обрушенной стены и прислушиваясь к чему-то. До него с опозданием дошло, что слышит он человеческий голос, тихий голос женщины. Потом он стал различать слова и наконец стал вникать в смысл этих слов.

— Нельзя, лапушка, нельзя это кушать, малыш. Дай, положим в ямку, вот так… И сверху присыплем землицей, вот так…

За стеной Матвей увидел: женщина сломанной лопатой бессильно ковыряла землю. Рядом с ней стоял ребенок и зачарованно смотрел на яблоки, лежавшие в подоле его рубашонки. Он брал по одному яблоку и подносил ко рту. Женщина перепачканной рукой гладила его по голове, ласково отбирала у него яблоко, клала в ямку, засыпала землей и притаптывала ее.

— Потерпи, голубочек, совсем-совсем немножко потерпи, и вместо этих ты получишь большие красные яблоки… А эти нельзя, ты ведь знаешь, фашисты в них смерть запрятали… Вот марьяхинский Васюточка не утерпел и съел яблоко, и потому его закопали в землице…

…И распятая земля, и женщина с ребенком, и дым, и развалины, и воронье, и люди с пустыми глазницами — все смешалось, завертелось, огненным шаром взвилось к небу и грохнуло обратно, ему на голову.

Проходили минуты. Медленно прояснилось затуманенное сознание. Испепеленное его тело дрожало. Из глубины вдруг провалившихся глаз текли жгучие слезы.

Матвей вышел из-за стены.

Увидев его, женщина тихо вскрикнула. С неожиданной силой замахнулась лопатой и прикрыла собой ребенка. Мальчик опустил подол своей рубашки, обхватив колени матери и обезумевшими от страха глазами уставился на пришельца.

— Матвей… — судорожно выдохнула женщина и выронила лопату.

Потом уже женщина эта, соседка Мария, рассказала ему, как фашисты скармливали изголодавшимся детям и старикам отравленные продукты, как отравили они маленького Васютку и как прикончили прикладом его жену, кинувшуюся отнимать у ребенка отравленное яблоко.

Потом Мария помогла Матвею снять со столба труп отца и предать его земле…

Конечно, медперсонал не мог знать всего этого, а если бы даже знал, то у него, работающего круглые сутки, не было ни времени, ни сил разделять горе каждого в отдельности. Сочувствие их выражалось в работе без отдыха, пока держали ноги, пока от голода не начинало мутить и двоиться в глазах, пока слушались пальцы. А Матвей Марьяхин своей дикой злобой и неприязнью ко всем отнюдь не располагал к выражению ему сочувствия.

Наконец настал желанный день. Матвей Марьяхин уходил из медсанбата. Уходил и медсанбат. Он был уже на колесах. Нагруженные машины стояли у выезда на главный тракт, но неизвестно, сколько им пришлось бы простоять, уступая дорогу колоннам машин с боеприпасами, идущим к линии огня. И Марьяхин не стал их ждать.

Он ушел в шинели с чужого плеча, с вещмешком за спиной, с автоматом, свисающим с шеи на грудь, и в надвинутой по самые брови пилотке. Ни с кем не попрощавшись, он быстрыми шагами шел к изрытому тракту. Из медсанбатовских машин видели его удаляющуюся фигуру и поняли, что он решил на попутных быстрее добраться до своей части.

На тракте с противоположной стороны показалась толпа беженцев. Люди бежали из своего обреченного города, бежали от войны, от огня, бежали, очевидно, сами не зная куда. Шла толпа старух и стариков, женщин и детей повзрослев, а маленьких — катили в колясках. В колясках с исхудавшими белокурыми и голубоглазыми детьми ехали их заводные кони, машины или белокурые голубоглазые куклы с круглыми розовыми щечками.

— Товарищ начальник! — вдруг закричал военфельдшер. — Марьяхин к беженцам пошел! К коляскам!

И казалось, этот истошный крик перекрыл грохот войны. В устрашающей тишине застыла минута. Как будто все исчезло. Остались лишь детские коляски и озлобленный Марьяхин. И казалось, все живое замерло в ожидании страшной развязки — очереди марьяхинского автомата.

Но наступила вторая минута.

Марьяхин стоял перед коляской, широко расставив ноги. Отодвинув автомат чуть вбок, расстегнув шинель, он извлек из кармана штанов кусок белого-белого сахара и, чуть наклонившись, сунул его в доверчиво протянутую руку ребенка.

Истекла и эта минута.

Судорожно сжатые костлявые пальцы седой женщины пристыли к раме коляски, а на ее смертельно побледневшем лице пробилась робкая заискивающая улыбка.

Марьяхин смачно сплюнул в ее сторону, вскочил на подножку грузовика с боеприпасами и исчез за дымной завесой уходящей вперед линии огня.

Перевела с грузинского В. Зинина.

Юзеф Озга-Михальский

ПРИКАЗ МАРШАЛА

Над Ченстоховой буйствовал январь, полный снега и утопающих в нем немецких машин. Обращало на себя внимание полное настороженности и безмолвия небо, особенно та его часть, которая располагалась над Ясногурским монастырем, избрав своим центром шпиль башни. Фронт приближался к городу; вокруг его стен под пышным зимним покровом затаились огневые гнезда гитлеровцев. На уральских танках по Варшавскому шоссе стремительно продвигались советские танкисты. Преследуя отступающего противника, головное танковое подразделение генерала Румянцева ворвалось в город. Ясногурскую поляну наводнили жандармы в утепленных мундирах и солдаты вермахта в зимних шинелях. Каменные ступени, ведущие к вершине, плотно заполнились фигурами, будто на наклонной шахматной доске. Чудилось, что все они не взбирались к вершине, обозначенной шпилем наивысшей божественной высоты, а катились вниз. Ясногурская башня, целиком построенная местными мастерами из тесаного камня, сохраняла в период войны надменное достоинство. В ней не было ни единой живой души, а какой-то каменный ангел с шапкой снега на голове, смотревший на поле битвы, был гением молчания и заклятия, которое ничего не содержало, кроме тайны. В дни сентябрьского поражения 1939 года у этой башни не было времени ни сдаться, на победить, и она осталась в меру своей святости красноречивейшей немой. Но все-таки в тот год она, соблазнившись сентябрьским солнцем и превосходной погодой, осуществила великолепную проделку. Немцы возжелали взять ее наблюдательную вершину. Когда они ворвались через открытую дверь внутрь башни и уже добывали каменными ступенями ее высоту, на них обрушился грохот часового механизма. Недра пружин вдруг выстрелили клекотом пулемета. Как раз наступило время двенадцатичасового боя; обстрел из циферблата часов длился долго, ровно столько, сколько немецким солдатам потребовалось для взлета их фантазии и бегства. Солдаты свято верили, что в башне забаррикадировался польский отряд, и, хотя с момента боя часов там захлопнулось только время свободы, немцы три дня осаждали это время, считая, что там засел дух, который им привиделся. С той поры башня была свободна от такого соблазна и подобной фантазии, свободна от участия в чем-либо, кроме измерения времени. А теперь ее вершина на высоте ста пяти метров использовалась как наблюдательный пункт. Она стояла, возвышаясь над городом и монастырем, словно изгнанная из своего королевства, и была превращена в обычную наблюдательную вышку, зачислена на военную службу, обязана передавать донесения, лишена покровов нейтральности и одета в шинель вермахта. Вид ее был плачевным. Под ее стенами были сооружены бункера. Монастырь был превращен в казармы, подземелья — в военные склады, святыня — в публичный дом. Крики насилуемых женщин заполняли тяжелые своды, плюш и хоругви; казалось, что ночью там правит бал сатана, пойманный с поличным. Гитлеровские солдаты ходили осматривать открытую святую икону и расписывались в священных памятных книгах. Спокойной рукой там ставили свои подписи Франк и Гиммлер. Там также побывал инкогнито сам Гитлер, чтобы посмотреть, как открывают занавес, за которым находится образ ченстоховской богоматери. Все проходило так, как было принято, с той разницей, что в честь посещения Гитлером монастыря немцы сожгли в крематории концлагеря одного монаха. Это была сцена преступления и раскаяния, исполненная в одном акте — посыпание головы пеплом монаха в ускоренном ритме ситуации, когда нет времени найти горсть праха и хватают то, что есть под рукой. Этим пеплом Гитлер осыпал монастырь и символически и реально. Теперь немцы намеревались взорвать монастырь. Монахи знали о том, что под фундаментом роются ямы и туда закладываются авиабомбы.

В то время, когда генерал Румянцев с ходу завязал бой за город, штаб маршала Конева получил сообщение разведки о дьявольском замысле взрыва монастыря. Это была задуманная провокация под стать масштабам злобной и глумливой бестии, сеанс ужаса для последующего просмотра, взрыв замедленного действия, последствия которого вкомпонованы в совокупность большого спектакля. Кто-то, по-гитлеровски чопорно вытянувшись, выдвинув вперед подбородок, натянуто улыбался приору — настоятелю монастыря, который принимал это прощание с недобрым предчувствием. За окнами были откупорены восемь бочек бензина, и огонь лизал во дворе пирамиду динамита. Но это не было столь уж опасно, огонь погасили пожарники. Главная опасность, окутанная тайной, пряталась в подземельях, и никто не имел об этом понятия — одного предчувствия было недостаточно. Смертельная инъекция проникла в стены монастыря, и никто не знал, где ползет ядовитый запальный шнур, где сделан укол смертельного яда, который должен был повалить великолепное сооружение. Когда монашеская братия прибыла на молитву и пела литанию за погибающую святыню, в штабе Конева было получено аналогичное данным разведки донесение партизана Армии Людовой, прибывшего из Ченстоховы. Маршала не удивило это известие, он знал столько примеров геббельсовских провокаций, что услышанное было всего лишь частью дьявольских замыслов Гитлера; ощущал это превращение пустоты в сгустки крови, в окаменелость, демонстрирующие оргии, выделяющие ядовитые испарения. Военный недуг «третьего рейха» становился все более разнузданной формой жизни, ищущей утехи в науке разрушения и убийства.

Возле стола маршала на складном деревянном табурете сидел капитан Борис Полевой, военный корреспондент газеты «Правда». В тот момент не было более подходящей кандидатуры для выполнения миссии спасения монастыря, нежели этот писатель, обладавший богатым воображением и решительностью. Капитан прочел донесение от первого до последнего слова. Задание было рискованным — монастырь дышал динамитом. Его стены, заколдованные в прекрасные формы, распоряжались душами, к разряду которых наш герой не относился. Но разветвление великих жил культуры творило, согласно закону войны и обороны, не только общий сосуд. Борис Полевой понимал необходимость проведения этой операции, связанной с кулисами гитлеровской тайны, замкнутой в каменных подземельях. Поэтому он воспринял приказ Конева так, словно что-то вызванное внезапным стимулом овладело его воображением и поставило в состояние безусловной готовности.

Жизнь Бориса Полевого была посвящена постоянному укреплению всего прекрасного и гармонии человеческих дел на пути коммунистического духа против всего постыдного, против военной авантюры фашизма. Жизнь нагромождала перед этим молодым офицером, позднее — автором «Повести о настоящем человеке», массу приключений, а фронт снабжал героическими биографиями, и этот элемент нематериального побуждения безотказно сопутствовал его сознанию. Чудовищная провокация, подготовленная штабом Гитлера, имела бы очень опасные последствия, и Полевой знал, что если он не успеет выполнить задание, то за все придется расплачиваться своей честью. Подлость, которой он противопоставлял свои чистые намерения, повисла над его головой тяжкой тучей, которую он решил пробить вплоть до дна подземелий монастыря собственной честью.

Конев, несмотря на разницу в возрасте, дарил его своей дружбой. Он улыбался, с уверенностью предчувствуя, что операция закончится счастливо; дремлющие в них дарования раскрывались с взаимным доверием; это была уверенность взрослых людей, которые делают то, что искренне считают справедливым.

— Посмотри на этот снимок…

— Высокая…

— Выше ста метров…

— В Польше только одна такая?

— Вторая была на Свентокшинской горе, но австрийцы взорвали ее еще в первую мировую войну.

Полевой смотрел на заснеженный оборонный вал, на устремленную ввысь стройную башню, на ее инкрустированные пулями стены, на монастырь, который лишился своих основ и замер в оцепенении. Времени на пустые разговоры не было; нужно было приступать к операции.

— Ты готов?

— Могу вылететь немедленно.

— Самолет ждет на военном аэродроме в Дембнице. Там же встретишься с человеком, который знает все, что нужно.

— Кто это?

— Партизан Награба.

— Он знаком с местностью?

— Он местный и весьма тебе пригодится. А теперь слушай внимательно. От моего имени остановишь первое же встреченное в районе Ченстоховы танковое подразделение, возглавишь его и заблокируешь весь монастырь. Свяжешься с Награбой, расставишь посты так, чтобы внутрь мышь не проскользнула. Если там найдутся остатки гитлеровцев, кончай с ними. Твоя задача — любой ценой разминировать монастырь. Будешь там находиться и отвечать за все, пока я не подойду с основными силами.

— Слушаюсь!

Они посмотрели друг другу в глаза. Один доверил другому то, что мгновенным полетом отданного приказа должно было перейти из сферы воображения в стадию реализации. Борису казалось, что Конев разгадал его тайну и поручает ему задание соединения искусства с жизнью; что он теперь находится на тропе бренности человеческих свершений между началом и концом этого пути, но принимает задание как наивысшую обязанность. Он знал, что на страницах этой истории приоритет принадлежит героическому времени, которое не старит облик героев, что из-за молодых стен еще видна старая святыня, точно так же, как из одной и той же материи — руки и уста, их деяния и звуки, а защитный инстинкт — непреходящий символ. Станция, к которой он устремлялся, имела архаичную форму; башня могла рухнуть поперек улицы и загородить дорогу, но с точки зрения ее века и функции святыни ока во всех случаях оставалась легендарной. И теперь нужно было ее центр равновесия вывести из поля военного воздействия врага столь быстро, искусно и эффективно, чтобы башня не взорвалась в руках.

Когда самолет, в котором летел Борис Полевой, кружил, снижаясь, над крестьянским полем, на монастырском дворе уже кипела битва. Бартош Награба, прилетевший сюда раньше, подгоняемый яростью и страхом, что операция может не удаться, бежал со своими людьми вплотную за танком, взбирающимся по лестнице монастыря. Стальное чудовище с упорством осадной машины, утратившей контакт с внешними реалиями, срезало гусеницами каменные ступени, стоптанные босыми ногами паломников. Приор увидел, как этот бронированный зверь спускается с заснеженных полей, словно с Млечного Пути, и бросился ему навстречу, кутаясь в белую сутану, растирая на ходу закостеневшие пальцы. Обитатели монастыря, втиснутые в жизнь между воротами, лестницей и башней, жили привязанные к ней, как к свае. А теперь сверкание мирской артиллерии врезалось в их глаза, железные плуги вспахивали монастырский двор, тяжелый каток приближался к стенам. Приор сидел в монастыре, словно Ной в своем ковчеге, продырявленном пулями и обреченном на затопление. Он не знал, что голубь, который выпорхнул с вестью, был партизаном Армии Людовой и то, что идет на помощь, — сама романтика, полная диалектических противоречий, яркий образ смысла существования.

Немцы поджигали бочки с бензином, и Награбе казалось, что, как только пламя вспыхнет, монастырь взлетит на воздух. И он бежал за танком, весь мокрый от тающего снега и собственного пота, бежал на вспыхивающие в расщелинах амбразур огни. Внезапно на бруствере окопа он увидел немецкого офицера, прицелился в него и, прежде чем тот соскочил вниз, прошил его очередью из ППШ. Казалось, что здесь проходят какие-то кошмарные состязания: люди, те — сверху и те — снизу, стремились сорвать планы друг друга. Смерть подглядывала сама за собой, и немцы чувствовали, что она обворовала их начисто. Это смерть в один миг выбросила их из окопа, когда они двинулись оттуда на советский танк с фаустпатронами. Но пылающих бочек с бензином они уже не успели покатить в сторону подземелий, сила их контрудара была направлена только к бегству. Награба, защищаясь от удара штыка, блеснувшего перед его глазами подобно собачьему клыку, обхватил солдата руками, подбил локтем ствол его винтовки вверх и, не выпуская врага, стиснул ему горло изо всех сил. Оба, обоюдно плененные, покатились вниз по склону, по мягким насыпям белого снега. Тут же над их головами пронзительно свистнул снаряд; на склон грохнул град осколков. Из пасти люков горящего советского танка выскакивали танкисты и, катаясь по снегу, гасили на себе огонь.

Немец лежал под срезанной снарядом лиственницей. Привстав, Награба увидел бегущую к ним цепь бойцов. «Это свои, — мелькнула у него мысль, — не опоздали!» Он услышал выстрелы, крики, щелканье пуль и осколков снарядов по каменным плитам двора, удары касок о мостовую. Рота капитана Полевого с ходу штурмовала взгорье; его солдаты миновали горящий танк и пробирались в глубь монастырских построек. Награба бежал за ними изо всех сил; ноги его скользили на очищенной от снега стежке, поэтому он свернул в рыхлый снег и в несколько прыжков достиг места, которое уже было полем боя. Находившегося среди бойцов капитана Полевого он заметил издали. Стрельба оборвалась так же внезапно, как внезапно кончается ливневый дождь. Лишь порошил мелкий снег, словно какой-то зверь отряхивался от инея, а они, взбираясь вверх, на гору, столкнули его вниз. Эти незнакомые монастырю люди были солдатами, которые вошли сюда всем своим естеством, тем, что делало их способными принять жизнь и отринуть смерть. «Слава богу!» — думал приор и смотрел с крыльца на чудеса провидения, на пленных немецких солдат, стиснутых в кольцо неволи, они были как сброшенное сатанинское время, притворявшееся человеком, желавшим вызвать бога на поединок. Полевой посмотрел на побоище, на свеженасыпанные могилы, на виднеющиеся за решетками кресты из металла и камня, на изваянные из мрамора статуи, на выкатившиеся из снега каменные головы. В саду по снегу катился ангел с капюшоном на голове и одним крылом — второе улетело вместе со снарядом; в глубине валялись обломки фигур, полные трагизма и красноречивого молчания; от погашенных бочек все еще веяло жаром, а врата были открыты. Все слова, мысли и дела, только что кипевшие здесь с таким пылом, замолкли, неспособные вернуться на старое место; разбитое тут же срасталась в новую совокупность. Солдаты все еще были возбуждены, будто они добежали до горы, а она все еще несет их в небо силой размаха и по инерции. Между деревьями и монастырем образовался уголок молчания, которое теперь служило только тому, чтобы люди с обеих сторон сняли шапки и представились друг другу. Полевой отдал честь и переступил черту ворот. Приор склонил голову, а монахи, идя гуськом, расступались вправо и влево, образуя шпалеру, принимающую избавление. Памятники и кресты, надписи с датами рождения и смерти, монахи со скрещенными на груди руками и металлические венцы на стенах — все заняло позицию ожидания.

Награба успел догнать Полевого и шел сразу же за ним. Они шли через назойливо мелькающие фиолетовые епископские одеяния, их не мог разбелить ни снег, ни день; темные витражи накрыли всех покровом монастырского света.

— Товарищ Полевой… это я…

— Награба?

— Мы атаковали монастырский двор вместе с вами…

— И тем танком?

— Танк тоже был из вашей разведки…

Голос их разносился и затихал в рупорах сводов; они говорили шепотом, еще пребывая в дурмане и полусне только что законченного боя.

Монах вел их по лестницам, освещая зачем-то путь красным светом фонаря. Вскоре они очутились в трапезной, как бы в промежутке между святыней и монастырем. Приор в белой сутане стоял, словно застряв между жизнью и варварским процессом разложения, бег которого был внезапно остановлен. Контраст между монастырским воззрением и вторжением сюда Красной Армии, которая никогда здесь не называлась избавительницей, был для него наивысшей неожиданностью. Он оказался в огне логического мышления и перед необходимостью перебросить мост между собой и реальностью.

— С вами бог, — сказал он, как бы обращаясь к разбуженной из скал природе. И вдруг увидел искреннее, улыбающееся лицо Бориса Полевого; то, что казалось ему непостижимым, обращалось к нему естественным объяснением.

— От имени Красной Армии приветствую вас, отец приор, в монастыре, освобожденном от захватчиков.

Это были слова родные, взятые из праязыка, когда из чуда задержанного дыхания рождается первичный элемент жизни и объединяется с окружением в спасительном круге. Лицо приора, словно боясь встречи, мелькало между колоннами свода; его настороженность колебалась как пламя свечи, готовое потухнуть.

— Мы прибыли по приказу маршала Конева, чтобы спасти монастырь…

— Маршал знал об угрозе?

— Знал. Еще на той стороне Вислы…

Приор слушал с изумлением; ответ казался ему осязаемым видением; звук, свет, прикосновение не изменяют так лица, как изменилось его лицо, услышав эти удивительные слова.

— Вы, отец, боялись этой атаки?

— Боялся… и желал ее… — ответил приор, проведя рукой по лицу, словно стирая с него ночь, которая, уходя со стыдом, приносит ему день и боится допроса.

— Простите, капитан… мы живем на великих ветрах истории.

— Лишь бы эти ветры не унесли башню в небо!

— Неужели, капитан, так плохо?

— Война катится по наклонной плоскости, и нужно распрямляться, чтобы не упасть…

— Может, наклоняться нужно в направлении бега?

— Мы наклоняемся в направлении атаки, — сказал Полевой и улыбнулся той улыбкой, которая смывает с лица лихорадку и погружает его в новый пейзаж. За стенами монастыря колебалась земля и слышалось громыхание колес на дорогах, а здесь ощущалась бездна, дрожащая между огнями трапезной, готовая взорваться на той наклонной плоскости, на которой они стояли.

— Вы, отец, знаете, что немцы заложили здесь авиабомбы с подключенным взрывателем?

— Мы погасили пожар во дворе…

— Бочки с бензином зажгли для отвлечения внимания. Опасность скрыта глубже…

— Я предчувствовал это. Палач приходил, а я терпел его…

— Это уже в прошлом.

— Вы останетесь?

— Будем вместе, пока не найдем искру…

— Бикфордов шнур?

— Нет, это искра неизвестной формы и цвета, анонимная, как дьявол в неизвестной ипостаси.

— Прошу вас, будьте гостями монастыря; вы, капитан, займете почетные покои, с видом на небо.

— Благодарю, но я буду работать в подземельях. Если не найдем той искры, то у всех нас будет вид на небо…

— И вы еще можете смеяться?

— Я смеюсь над дьяволом, отец приор, его нужно спугнуть до полуночи… Как ваше имя, отец?

— А это обязательно?

— Меня зовут Борис…

— Отец Томаш, — назвал приор свое монашеское имя и наклонил голову.

Борис Полевой взглянул ему в глаза с прямотой, которая могла бы его удивить; но теперь все, даже невероятно странное, казалось естественным.

— Скажите, отец Томаш, вы не имели связи или встреч с партизанами?

— Никогда не имел…

— Это странно, что только теперь, с нами…

— Было однажды, в Кракове…

— Что же было?

— Партизан выкрал из костела на Скалке гранаты…

— И вы, отец, позволили ему?

— Позволил…

— И что?

— И предупредил его об опасности.

— А сейчас?

Приор вздохнул, будто сожалел о фразе запоздалой. Его вздох, направленный против разрушения монастыря, против затаившегося в подземельях дьявола, встретился с улыбкой Полевого, который был здесь сейчас кем-то вроде перекрещенного архангела с кропильницей для укрощения динамита.

— Вы, капитан, действуете от имени маршала Конева?

— И от имени прославленной божьей матери, которая хочет помочь католической божьей матери…

— Вы это говорите серьезно? — спросил приор шепотом, словно в душе оправдывал эту безбрежно неповторимую помощь, которая в истории двух религий никогда не встречалась.

— Вы, отец, думаете, что это невообразимо?

— Я не смогу заснуть этой ночью…

— Этой ночью, когда мы должны схватить дьявола за нос, никто не заснет.

— Отдаю монастырь под вашу опеку.

— Хорошо.

— Вам нужна наша помощь?

— Вот Алеша Капустин, студент ленинградского политехнического института, он — пиротехник, а это — партизан Награба, химическая и местная информация. Не видели ли монахи проводов, опущенных как бы в кашицу, пропитанную аммиачной селитрой? Уже по одному расходящемуся запаху можно было бы установить, где возможен взрыв. А пока просим только помочь в расквартировании.

Теперь подошло время разделить функции и отдать распоряжения. Приор закрылся в невидимой башне сосредоточенности и, перебирая четки, пытался вдохнуть дым из подземелий. Полевой и Награба вместе с саперами спустились в ущелья, где притаился динамит, и там расставили караулы высшей бдительности. Алеша Капустин взял на себя ответственность — штабель бомб, соединенных для взрыва. То, на что они отважились, напоминало тушение пожара ведром или же толпу крестьян, сбежавшихся по тревоге с вилами для уничтожения появившихся в саду змей и ящериц. Пиротехник ленинградского института напоминал безумца, размахивающего заклинаниями из области электроники, химии и техники. Он приблизился к штабелю авиабомб и молча изучал их соединение. Он не знал, что у них в середине, чем они заколдованы. Наклоняясь над штабелем, Алеша работал головой, двигаясь осторожно, словно ступал по посыпанному песком хребту незнакомого зверя.

Они остановились и образовали таинственный круг, столь же таинственный, как и то, что лежало внутри, отданное на волю их разума или роковой неизбежности. Стояли как на плоту, который плыл с ними по скованным еще льдом водоворотам в сторону огненного водопада.

Алеша Капустин присел и осмотрел штабель снизу, ползая на коленях; ладонями ощупал поверхности клубящегося внутри огня; осторожно, словно боясь накренить плывущий плот, наклонялся и касался губами замерзшей пены водоворотов; опускал лоб до камней пола, будто искал там избавления от своих мыслей.

— Товарищи, оставьте меня одного. Проложите только телефонную связь с командиром саперов…

— Найдешь ключ? — спросил Полевой, словно то, что вытекало из недоговоренного, было достаточным ответом. Для него было ясно, что теперь доверие должно заменить ему всю уверенность и всю правду. А если операция не удастся? На этот вопрос Борис Полевой уже дал ответ отцу Томашу. Тогда вихрь пепла вознесет их на небо вместе. Никто не обвинит их в отсутствии доброй воли, в отсутствии солидарности, которые возносятся выше окружающих их стен и раздвигают горизонт. Он проходил по витым лестницам, вдоль покрашенных в золото балюстрад, под серебряными навесами орлов и ангелов; дотрагивался до перил перчаткой, опаленной огнем. Он миновал распятого Христа на стене, ленивые балдахины и неподвижные хоругви, водоросли витражей. Коснулся знаменитейшей ручки двери этого монастыря и очутился в своих почетных покоях. Он не удивился тому, что приор ожидал его, застыв в гипсовых фалдах белой сутаны. Эти рамки из гипса и позолоченные блеском взгляды создавали единодушие, которое наклонилось из пропасти за ответом. Но ответа не было. Борис Полевой мог поделиться с приором лишь своей верой, которая была больше и тверже божеской веры, веры монастыря, подвергавшегося испытанию жизни, схватке двух противоборствующих сил.

— Может, мне распорядиться о ночных молитвах? — Приор задал этот вопрос как подчиненный воинской части большого дома, где высший авторитет находился теперь в руках главнокомандующего, которым является волей-неволей человек, держащий над их головой целость общей крыши, — Борис Полевой. Они здесь вместе, и ни он, ни они не могут покинуть этот дом.

— Вы имеете в виду всеночное бдение?

— Наше бдение продолжается уже вторую ночь…

— Эти упражнения излишни, братья-монахи могут поспать…

— Разумно ли это?

— Чтобы кто-то спал, кто-то должен бодрствовать…

— Это из Шекспира…

— И из нас, отец приор. Лучше всего подходим для бдения мы. Вздремните…

— Не могу…

— Из страха?

— Опасаюсь, чтобы не заснули другие.

— Занимались ли вы политикой?

— Еще нет…

— А теперь?

— Если мы перешагнем порог политики, то чем же станет наша вера? Не станет ли она орудием борьбы, как когда-то?

— Боитесь политики?

— Я не умею смотреть на политику в надлежащих пропорциях…

— В чем это состоит?

— Когда христианин предается политике, он хочет от нее всего или ничего, не удовлетворяясь малым…

— Небо или ад?

— Да.

— А чистилище? Разве вы, отец, не чувствуете запаха того пороха, который сжигает нам жилы?

— В глубинах нашего естества мы ощущаем жажду абсолютной чистоты…

— А преступления последней войны и молчание папы?

— У нас есть освенцимская чистота отца Раймонда Колбе…

— Капля на тернии…

— Нет, капитан, он жаждал жизни и отдал ее более жаждущему.

— Разве ничего лучшего сделать человек человеку не может?

— Мы большего не можем…

Полевой взглянул на часы, несущие груз уплывающего времени, на лицо приора Томаша, покоящегося в тепле своего тела, в мареве пространства, огражденного стенами, в содержании рожденной субстанцией укоренившейся веры, в произведении искусства, которое укрыло его религиозной оболочкой.

— Смо́трите, капитан, на часы?

— Армии маршала Конева освободили вчера Освенцим и в нем четыре миллиона европейцев, живых и погибших; саперы разминировали Вавель, Мариацкий костел и Сукенницы…

Слова Бориса Полевого подчеркивали аномалию увенчания головы приора этой информацией, ударяли в своды размеренно и выразительно, неслись зимним маршем армии, которая рождала мир из своих недр.

— Политика может быть высшей формой любви к ближнему. Разве вы, отец, не можете принять ее в этом смысле?

Приор улыбнулся, как бог, погрязший в грехе, объединенный с бесчисленными сонмами высших сил, которыми руководит, будучи выше текущих дел.

— Я в вашем распоряжении вплоть до разминирования монастыря.

— Союз слабый и сомнительный… Разве вас, отец, удовлетворяет убогое положение мира? Или это божеское убожество?

— Огульно принимаемое суждение — грех…

— Массы не правы, а толпа — глупа?

— Так не мыслю…

— Чего вы, отец, опасаетесь?

— Боюсь заблуждений всеведения и главенствующей силы человека.

— Божеского вмешательства не было… а сильное добро победило. Не так ли?

Приор съежился в своей сутане; его сущность, замкнутая в шеренги определенной функции мышления, питающаяся соком веры, слагалась из тесно прилегающих ячеек, творя застывшее состояние между его индивидуальностью и общественно развитым миром. Цикл плодородия философии замкнулся в пределы его ума. И это произошло независимо от длины цели, последним звеном которой он был. Казалось, что первый акт творения прошел через все поколения и теперь коснулся головы Полевого; подбородок, поддерживаемый грудью, заслонял сердце и прикрывал гортань, через которую проникал в его легкие воздух. Борис Полевой сидел напротив монаха Томаша. Приор не мог понять, в чем теперь заключается его опыт, а ведь это был опыт разделяющих их различий; его вера означала наличие готовой истины, готового бога, которого нужно не искать, а иметь заранее, означала наличие веры, переданной ему культом пожизненно.

Приор укрыл голову в тени своего разума и в ответе, которому в душе противился. Он хорошо знал, что политика сцеплена с духом католицизма и охватывает все, что деятельно, что имеет силу и мощь воздействия на внешний мир во имя божье. Глаза его поблескивали за очками; он знал, что Борис Полевой мог бы насмехаться над беспредельностью его нерешительности и только из уважения к запуганной терпимости не делает того, что считает для себя выясненным и истинным. Беседа возбуждала воображение, и приор, давно уже достигший положенного по уставу века, позволяющего выступать самостоятельно, раз за разом связывал себя узами дисциплины, чтобы не впадать в явные противоречия. Историческая совокупность монастыря уже не охватывала полей, пастбищ и лесов, рыбных прудов и нотариальных капканов для улавливания богатых душ, исчезли хозяйственные постройки и скотные дворы для тысяч пар волов. Монастырь был институтом, академией чудотворных связей, здравницей хромых и одержимых, национальной школой изображений святых, вырезаемых перочинным ножом из дерева и устанавливаемых на перекрестках дорог, местом театральных паломничеств и крупных религиозных концертов, был, наконец, незадолго перед войной кульминационным пунктом сбора фашиствующей молодежи, которая окружила монастырские валы и под скипетром наивысшей власти проводила здесь свой кошмарный слет. Святыня великой музы допускала к себе всех и все, что вмещалось в пределы веры в этой подверженной тысячам страстей стране; разнообразие таинств веры, от утонченных до примитивных, создававших мозаику святой лавки; религиозное обучение народа и разбой фашистских футболистов; размышления и набожные раздумья мешались с политическими лозунгами Великой Польши. Насколько потерпело на этом здоровье нации, во время оккупационной разрухи, можно было теперь изучать по погибшей в огне столице, по превращенным в пепел религиозным и светским изображениям Польши, по лицу приора, который, прижатый к стене, поблескивал стеклами очков. Приор Томаш как бы качался на рессорах монастырской кареты, на фундаментах, вибрирующих на динамите, и прислушивался к страшным отголоскам жизни, вызванным топотом коней, отрезанных от дышла, мчащихся вдали от его кареты; он был на постое, а сознание фальсифицировало для него мотивы морального успокоения.

— Не будет кирпичей для новой Вавилонской башни.

Борис Полевой сказал это, не спуская с лица приора проницательного взгляда, и чувствовал, как тот, не понимая, о чем идет речь, мучится вонзающейся в его сердце загадкой. Приору казалось, что слова капитана как бы вынуты из его речи, из первичной метафоры, созданной теперь самостоятельно. Какой-то момент оба они чувствовали себя в пределах идеологии этой метафоры так, будто взбирались по ступеням башни, словно находились в одном сказании и как бы пробовали силу того определения, которое перечеркнуло в воздухе круг, но не смогло построить мост.

Внезапно раздался резкий стук, двери распахнулись, и в их раздвоении появился в сером комбинезоне пиротехник Алеша Капустин. Он шел осторожно, неся в ладонях символ, вынутый со дна бытия, жизни и смерти… Казалось, он прикрывал ладонью архаичность двадцативекового психоанализа преступления, избавленных от него обитателей монастыря.

— Докладываю: взрыватель обнаружен!

— Так это он? — спросил удивленно Полевой.

— Химический.

— Дьявол сидит в этой коробке. Кому это вручить?

— Дай отцу Томашу…

Приор попятился, словно боясь смелости своих рук. Алеша стоял перед ним с лицом, перепачканным пылью, это был солдат, вышедший из зоны огня. И что-то еще проглядывало в глазах ленинградского студента — мощь интеллекта и характера. Его отвага была несравнима с чувством, которое испытывает счастливый игрок, взвешивающий шансы только собственного выигрыша. Он знал, на что шел, и приор, пораженный его смелостью, побледнел и попятился, ощущая шрам на сердце.

Взрыватель представлял собой шар с дьявольским содержимым, полным небытия и фальши, что лишь подчеркивало простоту и силу тех людей, которые в душу приора врезались под именем «коммунисты». На мгновение эта сцена показалась ему запутанной и беспокойной выдумкой — то, что он видел и слышал, происходило как во сне.

— Вы, отец, не бойтесь. У вас здесь есть всякие дары: королевские, шляхетские и крестьянские. А теперь будет в чистом виде еще и покоренная сила нечистая; ее химический экстракт лишен разрушающей силы…

— Эта мысль не чужда мне…

— И не должна быть чуждой, — подтвердил Полевой, — разве вы не понимаете, отец, что ваша добросовестность, все, что вы здесь оберегали и чего не хотели покинуть, теперь в безопасности?

— Да, но кто это сделал?

— Студент ленинградского политехнического института. Прошу выгравировать его имя на доске…

— В каком смысле?

— Состояние физическое соответствует состоянию моральному. Монастырь цел, положен конец власти бестии.

— Я должен это сделать?

— Даже на последние деньги…

— Хорошо, капитан, я принимаю это пожелание, а коробку со взрывателем помещу среди даров, пожертвованных по обету…

Полевой отстегнул пистолет и повесил его на стул, с величайшим наслаждением распрямился от своей власти и сел у стола.

— Что теперь? — спросил приор, догадываясь, что следует внести поднос с едой и что об этом не нужно даже спрашивать.

— Спать, отец. Только спать! Утром — завтрак и обед одним махом. Я останусь здесь до прибытия Конева…

— Если так…

— Две бессонные ночи в пути, а эта, третья, должна быть моей…

Приор ушел с чувством неопределенного восхищения, поняв, что здесь он бессилен, что люди, которых он принимает как гостей, питаются престранной пищей. Что же составляет эту пищу? Он шел и думал о своей собственной судьбе и о их спасительном мужестве. Его ладони отягощала коробка с дьяволом. Он выпятил грудь и направился к алтарю на нетвердых ногах, словно человек, которому дали титул и богатство, но который боится расписаться в их получении.

После освобождения Кракова, Ченстоховы и Катовиц армии Конева наступали на Вроцлав; Рокоссовский двигался с боями к польскому морю; Жуков сосредоточивал силы для удара на Берлин. Трескучими морозными январскими ночами, в скрежете танковых гусениц, в свисте и грохоте снарядов, раскалывающих скорлупу «третьего рейха», определялась судьба Германии. Ночью двадцатого января в Щецине командующий II военным округом гитлеровской Германии добился срочного разговора с Берлином. Он умолял дать условный сигнал, приказывающий приступить к осуществлению операции «Гнейзенау». Это было как бы последнее заклятие на случай крайней опасности, способное еще привести в боевую готовность все наличные силы. Генерал Кёнитц, командующий округом, понял, что долина Одера уже стала заливом моря, что по берегу Балтики к нему приближаются армии Рокоссовского. Он больше не мог надеяться на то, что воды прилива не поднимутся выше и что он сам, когда вода достигнет подбородка, не превратится в ладью для своего тела. Он не мог лишь предполагать, что железные клинья танковой армии Катукова взломают «Зубья дракона» и 30 января советские танки выйдут к Одеру. Но он знал, что в этой фазе войны западное Поморье впервые за много веков оказалось в крайней опасности. Поэтому в эту тяжелую и враждебную ему ночь он вызвал имя человека, сыгравшего в истории Пруссии решающую роль, вызывал, как вызывают в спиритическом сеансе символ конечного и неизбежного. Кодовое название «Гнейзенау» было установлено по фамилии человека, который в 1807 году оборонял Колобжег от наступающих французских и польских войск и который впоследствии, в Познани, следил за тем, чтобы революционное пламя польского восстания в ноябре 1830 года не перекинулось на запад, на аннексированные Пруссией польские земли и дальше, в глубь Германии. Это он, воскрешенный зашифрованным кодом, писал после раздела Польши:

«Часть польских земель, доставшаяся России, является для нее вопросом выгоды. Доля Австрии составляет предмет роскоши… А прусская часть — это организм живой… без которого наш государственный организм не мог бы существовать…»

Полевой штаб генерала Кёнитца обогатился в эту ночь участием извечного врага прогресса и всего польского, именем, которое, став кодовым сигналом, привело в готовность все части немецкой армии и последние вышколенные резервы вермахта. Колокол ударил тревогу, и генерал Кёнитц не ошибся, бросив в эфир, в телефонные и телеграфные провода это страшное имя. Немецкая оборона трещала в самой своей основе, но все еще оставалась настолько сильной, что на пространстве от Добегнева до района Кошалина смогла сформировать дополнительно четыре фронтовые дивизии. Исходя из пристрастия к силе и веры в насилие, были мобилизованы все, кто мог держать оружие, спешно извлеченное из складов. Но это был уже всего лишь мешок, набитый железом и изуверскими эмоциями, а также тем, что можно было бы назвать духовной тупостью пруссачества, которое, помимо того, что является приказом, ничего не умеет и не способно понять. Немецкое командование, теряя ориентировку, давало лишь доказательства фанатичного варварства, которое отражалось огнем на их же шкуре. Все было доведено до Судного дня, до того, что называлось смыслом существования человечества и к чему не могли быть безразличными ни Восток, ни Запад. Сотни советских дивизий сокрушали основные силы фашистской армии; одновременно союзники сжимали железное кольцо с запада и юга. Спустя 138 лет по земле, откуда пришла оккупация, шел с оружием в руках польский солдат. Первая армия Войска Польского валила наземь старые пограничные столбы с двуглавым черным орлом Фридриха II, поставленные по его повелению на краю валецкой земли под диктовку циничной сентенции: «Раздел Польши объединит три религии — греческую, католическую и кальвинизм. Поскольку мы будем иметь для причастия одно тело, то есть тело Польши, то будем причащаться вместе — если не на пользу наших душ, то по крайней мере на пользу наших государств».

Теперь эта наглая откровенность императора, наследника крестоносцев, вышитая на подкладке Гитлера, лопалась в швах Поморского вала. Солдаты Первой армии несли с собой из-под Ленино национальное обобществление этих земель вместе с ленинским декретом осуществления земельной реформы в прусских латифундиях, вместе с «Ротой» Конопницкой[44], с первыми горстями зерна в солдатских ладонях.

Но чтобы это могло свершиться, необходимо было пройти еще через огонь гигантских сражений и свершить героические деяния. Историю нельзя обмануть, и там, где в риторике грохота орудий враг сопротивляется, где он являет собой сочетание мошенничества и фанатизма, где бахвалится своим шарлатанством и лицемерием, кровопускание такому азартному ничтожеству неизбежно.

В те февральские и мартовские дни и недели 1945 года происходили события, о которых никто и думать не смел веками. На север, в сторону Гданьска и Гдыни шли армии сына варшавского мостильщика, маршала Рокоссовского, сына польской и советской земли, а вместе с ним — польская бригада имени героев Вестерплятте. В боях за Гдыню Рокоссовский полностью разгромил четыре неприятельские дивизии и восемь отдельных полков; гитлеровский вермахт потерял пятьдесят тысяч солдат убитыми и двадцать тысяч пленными. Названия занимаемых городов были подобны эпитафиям; сдираемым со стен железными кольями, они начинали звучать по-польски и, очищенные от прусской ржавчины, занимали место на топографических картах своими старыми именами. События неслись со скоростью света.

В это время восемнадцатый пехотный полк Войска Польского, который раньше, ночью семнадцатого января форсировал Вислу в районе Белян, вел штурм Колобжега. Но до того, как полк дошел туда, произошло то, что случается на войне в большом изобилии. Миля Незнанская и Хелена Чапская после Варшавского восстания были вывезены в рейх и в начале февраля находились в районе боев полка во время прорыва Поморского вала. Вскоре, оказавшись в самой гуще сражения и едва не попав под огонь польских орудий, девушки разыскали штаб полка. Их появление в утренней мгле восходящего солнца, когда после артиллерийского обстрела отзывались лишь выстрелы отдельных орудий, выглядело чудом. Полк, который был столь молод и с рвением нес солдатскую службу, потерял уже половину своего состава. Но смерть здесь находилась рядом и с теми, кто был мертв, и с теми, кто еще был жив; она окружала всех одинаково, была осью реальности и имела одинаковое значение для всех по обеим сторонам фронта. И все ощущали как присутствие жизни, так и присутствие смерти. Необычность появления Мили и Хелены усилилась, когда в полку нашелся брат Мили — сержант Никодим Незнанский, который в Пшемысле вступил в формировавшуюся там воинскую часть. Жизнь полка была напряженной. Пока в лесу отражалась очередная контратака фашистов, а полковая рация связывалась со штабом дивизии, Миля, Хелена и Никодим на одном дыхании давали друг другу краткие отчеты. Удивительно, что именно так, галопом, можно изложить целые отрезки жизни, незаметно перенося в вечность то, что было живым и что, по сути, никогда не умирает. В блеске коротких артиллерийских вспышек, покрывающих поляну, перед братом Мили пронеслись смерть отца на далеком Урале, смерть Эдварда Яниона в сражении под Ленино, судьба двух девушек, которых свела вместе война, и те пережитые ими муки, которые предшествуют смерти. Но их муки стали лишь проявлением силы, которая теперь вела к выходу из мрака.

Хелена, слушая Милю, как бы сопереживала вместе с нею своими чувствами и той частью биографии, которая сделала их такими близкими, родство их стало делом одного лишь незримого духа за кулисами войны, который вывел обеих из Варшавы и, касаясь их чела и горячих камней города, толкнул сюда, где кипела битва.

Время, доплывшее до этой поляны, остановилось на последнем аккорде и передало полное содержание, свидетельствующее, что происходящее ни на миг не замирает, является составным элементом жизни, несмотря на краткость речи, продолжается в своем непрерывном движении, чтобы существовать в целом. Подчиняясь этому движению, Никодим Незнанский пронес его значимость от далекого Подолья к Поморью, и теперь, когда после прорыва через доты Поморского вала полк дошел до Колобжега, рассказ Мили и Хелены подошел к концу. Этой ночью гроза сражения за Колобжег превысила границу, доступную его опыту. Повествование берет местом своего начала время и рассматривает человеческое воображение как источник своей активности; здесь же оно приняло характер и масштабы истории, и его источником были земля, идея и цель. И все понимали это не только благодаря прямолинейности своей солдатской натуры, но и благодаря доступности их человеческого сознания, их философской памяти. Они знали, что очутились здесь, возвысившись над старым временем и старым календарем, над усилиями, необходимыми для преодоления страха перед сражением. То, что мчалось, имело преимущество перед плетущейся бесконечностью, и время могло быть связано лишь с тем, что изменяло ситуацию между сушей и морем, между старой и новой судьбой.

Польская армия дошла сюда в дыму артиллерийских орудий. Утренняя предвесенняя мгла мешалась с запахами крови и пороха, люди задыхались от усталости, таскали снаряды и заряжали орудия, спотыкались о корни деревьев и падали в растаявшие груды земли. Немцы, теснимые войсками Рокоссовского, уже не могли удержать узкую полосу побережья, соединяющую Колобжег со Свиноуйстем. Когда советские танки достигли побережья Балтики к западу от Колобжега, Гитлер приказал оборонять этот город, не считаясь с потерями, до последнего солдата. Немецкая армия, потеряв несколько миллионов солдат вермахта убитыми, огромное количество раненых и пленных, уже не способна была рассуждать здраво. Клокочущая кипень крови волна за волной ударяла им в голову, доводя до умопомрачения и равнодушия к любому голосу мира, Теперь фашисты стояли здесь на каменных плитах города, на краешке берега, поросшего водорослями, и казалось, что время для них — иллюзия, годная лишь как сырье для их варварских чувств. Казалось, они не понимают, где у них голова, а где брюхо, не видят, что немецкая армия уже превратилась в личинку, пожирающую свое тело. Разум не мог указать им границ, которых нельзя переступать, от них ускользнуло даже то осмысление, которое ввергает тело в состояние головокружения и ускоряет падение.

И не видно было иного решения, помимо продолжения той страшной непрерывности событий, которой являлась война. Достигаемая в какой-то момент победа тут же становилась началом следующей схватки; сумма событий создавала историю, приближение к окончательной цели, к главному условию этого убийственного движения, которое не остановится, пока не будет наконец уничтожен источник войны. Такой возможностью является обуздание жестоких законов истории. Но пока что движение это все еще множилось пропорционально количеству убитых, числу тысяч километров, пройденных солдатами, непрерывности игры стратегии и политики. Сражение за Колобжег разгоралось тем же пламенем, какой пылал у ворот Сандомира и Варшавы; пути из-под Ленино были перенесены к польскому морю.

Восемнадцатый пехотный полк, захватив ратушу, здания полиции и старой коллегиаты и овладев, наконец, частью Сольного острова, штурмом взял помещения почты. Одно из зданий заняла рота под командованием сержанта Никодима Незнанского. Теперь их атака была нацелена на костел святого Марцина, в котором забаррикадировалась группа гитлеровцев. Рота Незнанского залегла у подножия стройной башни костела, с верхушки которой уже были сбиты вражеские наблюдатели, и те места, где они находились, зияли дырами, пробитыми снарядами. Готический костел высился перед ними, противостоя в неравном поединке ожесточенному обстрелу. Его стены со стрельчатыми окнами, украшенными витражами, защищали немцев, заполнивших все помещения от фундамента до верха стройной башни. Здание костела было столь красиво, что обстрел его был подобен иронии судьбы, непреодолимому ощущению неравенства идей, столкновение которых и привело к парадоксу. Чтобы уничтожить тех, кто находился в костеле, приходилось его разрушать. Призыв к капитуляции не помог. Да и никакой призыв не мог преодолеть сочетание упорства и глупости осажденных. Духовное превосходство бойцов роты Незнанского многое могло бы объяснить, но ничем не могло помочь красоте костела, телу его еще целых сводов, которым суждено было рухнуть в руинах. Приказ взять превращенный в форт костел штурмом поставил на молчании точку. Ракетные залпы «катюш» очистили предполье и прилегающие к костелу кварталы немецких укреплений, прикрывавших возвышавшийся центр сопротивления. Костел замкнул вокруг себя кольцо, и казалось, что физический перевес осаждающих окажет свое воздействие, что осажденные поймут свое положение. Но здесь уже все стало невозможным — залпы гитлеровцев, словно удары тяжелых весел, толкнули костел в пучину. Войска, намеревавшиеся овладеть Колобжегом с ходу, повсеместно встречали ожесточенное сопротивление. По сигналу Никодима крупнокалиберные пулеметы открыли огонь по костелу, дробя остатки цветных витражей готических окон, ужасающие глазницы которых, наполненные огнем, светились в наступающих сумерках. Идейная схватка не на жизнь, а на смерть вела свои расчеты каким-то глухим и непонятным способом, и ни одна из сражающихся сторон не получала от этого выгоды, каждая сражалась, готовая, сознательно или бессознательно, все взорвать. Костел еще стоял, полный аристократической надменности, но его остроконечная башня искала ответа на вопрос о нелогичности происходящего, бунтовала против этой обезумевшей инквизиции и, задыхаясь в дыму, находилась перед собственным судом, который настолько обособил ее, что она осталась в одиночестве. Башня не могла рассчитывать ни на римское, ни на немецкое право, ни на племенную принадлежность, ни на персональную свободу. Она могла рассчитывать только на благосклонность снарядных трасс, чертивших над ней магические дуги. Повсюду бушевал огонь, пожирающий свои порции победы. Этот огонь отвергал любое милосердие, руководствуясь жаждой того безумства, которое ад сжигал в пепел. Никакой снисходительности, никакой милости, один лишь аскетизм. Стрельба пульсировала, подобно переменному току в проводах, и под прикрытием этого огня штурмовая группа сержанта Никодима прорвалась к окованным дверям костела, на которых дух искусства запечатлел образ небес. Теперь это произведение искусства было разнесено вдребезги зарядом тротила, открыв нутро, полное греховного противоречия; дуализм мировоззрения рыкнул громовым голосом и начал ломать копья, споря о том, в чем суть добродетели, а в чем — греха. На каменных плитах пола, возле молитвенных скамеек, между дароносицей и кувшином со святой водой расположилась, словно спившееся чудовище, смерть. Солдаты сержанта Никодима вбежали в костел и тут же убедились, что он не опустел. От алтаря и из ризницы их встретили вражеские залпы, и в глубине готического нефа разгорелась схватка. У хищника было тело и клюв из железа, а свои когти он вонзил в камень; сброшенный вниз, он не стал сарычем-мышеловом, а был все тем же коршуном-стервятником. Хлопая о пол своими тупо-закругленными крыльями, он бил клювом в стены, когти его с бешенством раздирали на куски хоругви, сбивали подсвечники и в щепки разносили скамейки. Вино из разбитых фляг лилось, точно кровь, и казалось, что здесь свершается последняя тайная вечеря. Солдаты с белыми орлами на шапках, превышая своей решительностью весь ужас, что лился потоком на их головы, перебегали в огне подобно лопающимся каштанам. Образ боя все более становился похожим на творение из огня, дыма и обломков кирпича и штукатурки. Святыня стонала всем фундаментом, кружа в вышине еще невредимый свод. Небу было плохо. Но и земля не могла уяснить ситуации. Ложись, небо! Почему ты не падаешь? Что тебя еще удерживает? Почему продолжаешь кружить над нами? Сержант Никодим остановился и, запрокинув голову вверх, посмотрел в глубину неба, словно в огромное море, которое рядом, за костелом, гудело битвой и своей близостью к земле. Внезапно Никодим увидел в проеме выбитых взрывом дверей костела фигуру сестры.

— Стой! — крикнул он. — Откуда ты взялась?

— Оттуда, откуда и ты.

— Убегай отсюда, сестренка!

Сержант Никодим взглянул в глаза Мили, и прежде чем он успел понять свою ответственность и страх за нее, страшное поле схватки — притвор, неф и алтарь — заколебалось под ними. Грохот взрыва нарушил устойчивость дугообразных готических колонн, и часть свода рухнула вниз, подобно хлынувшему из туч ливню. Миля исчезла в клубах огня и дыма, а Никодим схватил руками что-то подобное тающему снегу; но это был всего лишь столб дыма и пыли, некое понятие тела, выскользнувшее из объятий в наступившей темноте. Опережая окончательное падение свода, польские и немецкие солдаты выбежали из костела. Но случилось то, чего никто не мог предположить, — в костеле осталась Миля.

Когда костел зашатался и лопнул потолок, Миля, отброшенная взрывной волной, упала на каменный пол. Треснуло древко хоругви, и вышитый на ней золотом святой Марцин окутал ее тяжелым плащом. Подгоняемая страхом, она вскочила и, не снимая с плеч этой ризы, стала пробираться к главному алтарю, как к единственному месту, остававшемуся еще целым. Миля ползла туда как к окопу, как к убежищу от всех ужасов, которые ее окружали. Во тьме, заполнявшей костел, она натыкалась на трупы; выстрелов слышно не было, не слышала она также ничьих стонов, лишь смешавшиеся трупы двух армий образовали молчаливое кладбище. Уцелевшие солдаты убежали, оставив после себя ночь, шумящую пустотой.

Миля прибежала сюда со второй линии обороны. Ее влекла стройная башня костела, куда побежал с гранатой и штыком ее брат, где среди непрерывной стрельбы кричали, поднимались в атаку и падали люди. Редут был каменным, и все происходило иначе, чем у болотистой Мереи, но и здесь царила ошеломляющая однородность ощущений: пули и снаряды летели на том же уровне и у освистанного ими воздуха был такой же жертвенный привкус. Происходило нечто невероятное, что-то подымающееся из самых глубин и объединенное с накопленной страстью. Гул моря смешивался с гулом сражения, и эти два голоса обрели вдруг свое единое значение созвучного и дружного призыва, словно речь располагала только одним словом; этим призывом было стремление к победе и возврату того, что было захвачено врагом. Ибо любовь не может быть бестелесной, в противном случае все, что она охватывает, обречено на распад.

Хотя это было лишь игрой воображения, но Миле казалось, что среди солдат находится Эдвард Янион, что она видит среди пламени его лицо, покрытое струями пота и полосами копоти. И это доказывало силу и жизненность человеческого воображения, искусно скрытого влияния данной себе клятвы. Казалось, что карантин памяти, пройдя стадию накала, открыл шлюзы и справиться с этим уже невозможно.

Огонь польских гранат впивался в крепость, все стало простым и понятным. Границы этой битвы, поглощенные стихией, исчезли для Мили; она сделала выбор, не нуждавшийся в объяснении. Теперь, когда развеялись пыль и дым, осталась чистая темнота. Своды костела все же не рухнули, обрушилась лишь небольшая часть потолка. Ее уверенность в себе снова не встречала сопротивления, а страх перед враждебностью черной бездны костела уступил место свободе решений. Она стала субъектом отбора, осуществленного битвой, и, когда доползла до алтаря, знала уже, что рядом с ней нет ни единой живой души. Смерть отступила на второй план, точнее, не было ее активного присутствия: она выполнила свою задачу, живые сюда не проникали, и она праздно кружила под высокими сводами.

Миля заняла выжидательную позицию, обладая преимуществом перед мертвыми, которые лежали у ее ног, подтверждая ту истину: когда мы живы — нет смерти, когда есть смерть — нет нас. Какая же она, смерть? По-настоящему мы никогда ее не видим. На костел опустилась пронизывающая, всемогущая слепота. Удивляясь, Миля думала о том, что смерть, ничем не навязываясь, предлагает ей свою компанию, соседствует с нею в такой тишине, словно все уже сказала. Казалось, есть преграда, преодолеть которую ей трудно, и она размышляет о том, каким замыслам отдать предпочтение. Теперь Миля находилась в этой тиши, посеянной бурей, в вечности, лишенной направления, словно на качающейся льдине, в неглубокой впадине алтаря. Миля встала в нишу и направила свой автомат в открытую дверь ризницы, через которую убежали немцы. Большие врата нефа, через которые отступили поляки, зияли мертвой пустотой. И немцы и поляки не верили, что в костеле кто-то уцелел живым, и обе стороны готовились к новой атаке. Костел встал на линии огромного фронта, словно маленький, не решенный до конца ребус. Вокруг кипело сражение, а здесь царила тишина, покрытая таинственными знаками, один лишь палец девушки на курке ППШ показывал время; полночь уже почти наступила. Чудилось, что мертвые ведут меж собой приглушенный разговор; что-то полумертвое обрушивалось и осыпалось и уступало место, будто желая сообщить, что все кладбища полны людей, без которых не было бы этого еще существующего мира. Плодородные земли Европы, от Атлантики до Урала, контрабандой переносили кровь на свои пашни, и Миля ощутила, как эта вздыбленная пашня, освещенная прожекторами ночного сражения, разыгрывает свои последние козырные карты, как по небу и по земле скользят стрелки полевых радиостанций, передавая друг другу противоречивые, призывающие к борьбе приказы, как развеваются в воздухе обрывки боевых знамен и гимнов, вплоть до костельной хоругви, покрывающей ее тело. Клочки воспоминаний пронеслись по ее следам, начиная от смерти отца и гибели Эдварда под Ленино, вплоть до этого порога, врытого уже в берег польского моря. Как же выглядит море? Она никогда не видела моря и должна увидеть его! Она здесь, на пороге свершения, в зное битвы, а дождь запаздывает, сбросив воды где-то рядом. А здесь слышен лишь шум броневиков, окружающих костел. Миля постепенно впадала в полусон. Ей мнилось, что она прибыла к месту своего рождения. Вот круто вздымающаяся гора, на которую она взобралась, достигнув вершины. Там же она вывела из конюшни коня — и не успела опомниться, как очутилась верхом, глядя, как внизу расстилается огромное море; вот она мчится, впитывая названия проносящихся мимо сел и местечек; со страхом смотрит на циферблат часов, на снег, дождь и ветер, на пространство земли, которое столь же мало, сколь коротка ночь. А вот она будто бы слезает с коня, садится на нос лодки и плывет в море. Седые, пушистые волны щекочут ступни ног, колени и уже добираются до бедер. Лодка приплывает к небольшой пристани, где уже триста лет сидит отец на сосновой лавке, как на вечном плоту, приплывшем сюда и более прочном, чем динамит. Только Эдвард, не обращая внимания на то, что солнце вот-вот взойдет, не появляется, он так же, как и Эней, все еще ищет остров, о котором все узнают утром из газет и радио, остров четвероликих деревьев прочнее динамита, остров, имеющий форму сердца, вставленного в оправу устья Одера, у самого моря. А это не остров Волин?

Осознание этого видения пронизывает все закоулки души. Миля глубоко вздыхает; чернильная темень издает шепот, удостоверяющий эту картину именами молитвы; ей еще видятся снежно-белые густые волосы на голове отца и его седая борода, простершаяся от вершины горы до долины.

— Да, да, — шептала она в тишине, — это вы, вы идете сквозь метели и дожди, через озера, отодвигая засовы дорог… но есть еще одна преграда. Какова цена преодоления этого пути, у которого четыре, сорок и четыреста лет оголенного до костей времени, пути к месту моего рождения.

Костел возвышался над Милей, весь исхлестанный пулями; у него еще были ребра, позвоночник и ноги; он еще был крепостью, которую надо было захватить.

Вдруг северо-восточная стена, где была дверь ризницы, загудела под ударами ломов и кирок, впивавшихся в камни, поросшие мхом. Миля очнулась. Вскоре в пробиваемом отверстии появилась стальная каска.

— Wer ist da?[45]

Ответом было глухое эхо нефа и стен, с которых падали кресты. Да, это были немцы; они уже заполняли ризницу и, толпясь, ползли по ее тесным стенам.

— Wer ist da? — повторно прозвучал вопрос, полный страха и ужаса перед темнолицей и жестокой смертью, перед уже застывшими мертвыми телами солдат. Осторожно, но настойчиво немцы продвигались шаг за шагом вперед, словно запряженные в ярмо, будто глубоководники-водолазы, останавливающиеся раз за разом, чтобы глотнуть воздуха. Костел, заполненный тучей дыма, этого ладана, смешанного с угаром тел, качался, как огромная кадильница. Все эти солдаты различных вероисповеданий — католики, протестанты и кальвинисты — верили, что именно они наиболее истово чтят бога, были убеждены, что это они главенствуют в Европе в искусстве и философии, имеют лучшую систему власти и религии, лучших наставников духа, политики, поэзии и алхимии. Из пристройки, ведущей в ризницу, проникала через костельный неф железная команда, четыре дюжины фигур, изделия индустриальной конкисты, чьи тела составляли снаряжение эпохи мастерской алхимика, где главным лаборантом был Гитлер. Фигуры, наполненные угрозой, но в то же время и безвкусицей, ординарные, утонувшие во мраке, ползли к ней, дергаясь словно прикованные к каменному полу, ползли, подобно черным гусеницам, пожирающим мрак и ничего, кроме этого мрака, не создающим.

Миля увидела в черном зеркале то, что неумолимо приближалось к ней.

— Wer ist da?

«Вот как?! — подумала она. — Значит, они ищут меня? Присягнуть молчанию? Или перерезать эту ленту?» Указательный палец ее правой руки нажал крючок, и брызнул огонь. Две, три, четыре длинные автоматные серии открыли картину, тут же перечеркнутую огнем другой стороны. На камень пола падали солдаты; каски — одна, вторая, третья — летели с размахом, подобно камням, брошенным к ступеням алтаря. Дуло автомата извергало четкие знаки смерти; еще один взгляд на двери ризницы, в зеркало, которое с треском лопнуло и полетело к ней. Миля отступила на шаг; ее ступни нащупали обрывистый берег острова, окруженного яростной волной. Сверху летели куски штукатурки и серебро разбитых подсвечников. Палец Мили дергал крючок ППШ, отсчитывая время, отделяющее ее от последнего патрона. Одним движением она заменила запас пуль, навитых на пружину диска, и длинной серией сразу осадила прыжок к острову барахтающихся в черной пене солдат! Нет! Ее не похитят с этого острова, с места, которого они не могут понять и спешат дотянуться до нее забрызганными кровью руками. Миля слышит, как они попеременно стреляют и перезаряжают оружие. Пули, как щебень сквозь сито, просеиваются через стену, на которой растет неправдоподобность ее шансов. Подобно высохшему пласту торфа тлеет под ногами ковер алтаря, жар печет подошвы, дуло автомата обжигает ладонь; то, что можно назвать мыслью, доведенной до абсурда, проникает во все закоулки души: имя войны звучит во мраке ее именем. Не ошибается ли она? Нет! Все громче звучит ее имя, и, чувствуя на губах кровь, не в силах крикнуть, так как гортань душит жажда. Миля слышит раздающуюся от главных врат, словно из удаляющейся лодки, польскую речь.

— Миля! Миля!

Рота Никодима Незнанского заполняет костел; в ризнице слышится рык раненого медведя. Но Миля этого уже не слышит, она маленькими глотками, между одной и другой волнами крови, заливающей ей горло, пьет воздух. Ее укусила в шею змея, и тело оседает на подстилку тлеющего ковра. Железный клубок выпал из ее рук. Самые красивые ноги, нежные и сильные, которые так легко шагали по склонам гор, измерили пространство между Уралом и стенами этого костела, зарылись в прибрежный песок. В ее глазах виделась бесконечность, но этот мираж не причиняет боль. Она пришла сюда, чтобы жить. Ее охватывает шум прибоя; остров качается, но не уходит вглубь; светит над ней красно-золотой месяц, и свет от него льется, как по стеклу; кто-то подходит к окну и, чтобы лунный свет не бил в глаза, опускает занавес.

— Миля!.. Миля!..

Чей это голос? Брата или Эдварда? А может, это отец зовет ее в тайной надежде?

— Боже милостивый, смилуйся над ней…

Да, это его голос записывает ее имя в золотой молитвенник; это голос отца открыл книгу и указывает перстом на заполненную страницу.

Замерцал свет фонарика, и Никодим увидел лицо сестры, окропленное кровью, неописуемым образом выражающее гордость, суровость и доброту; лицо пастушки и солдата. Когда и у кого он видел подобное выражение? Нет! Такого человека он не знал. И вдруг он услышал из ее уст странный вопрос:

— Тебе очень больно?

— У меня ничего не болит…

— А когда умирал?

— Где это было?

— Не помнишь?

— Я еще не умирал…

— А под Ленино?

— То был, Миля, не я…

— Эдвард!..

— Это я, твой брат Никодим…

— Пойдем вместе, — проговорила она шепотом, и ее лицо, орошенное теплым светом, застыло облаком недосказанной мысли, тело словно опустилось на дно звездной ночи, нависшей над поверхностью моря.

Со всех сторон их окружало растерзанное железо, образуя как бы корзину, наскоро сплетенную из свежесрубленных прутьев лозы. Троекратный залп ударил в ризницу, словно в толстостенный котел, погрузившийся в глубь моря. Остров с самыми красивыми в мире следами ног всплывал из тьмы, и мир принимал его в свои объятия.

Перевел с польского Л. Васильев.

Виталий Петльованный

СИРЕНА С МЕЧОМ

Дорога зияла большими и малыми воронками, над нею и сейчас шелестели снаряды, и генерал Чуйков первым надел каску. Командирским шоферам не привыкать. Никакие, кажется, преграды не пугают их. Привислинские дороги протянулись среди непроходимых болот и песков, идут по гатям, через мосты и мосточки. Не спит авиация, непрестанно «прощупывает» тылы вражеская артиллерия. Дорога, как воин, в рубцах и ранах. Хорошо, что не дремлют саперы. Если бы не они, наверное, замерло бы движение в этих древних Мазовецких чащах, выросших на черном торфянике.

Еще один мостик впереди. Дорога к нему, как видно, совсем недавно восстановлена саперами, но на мостике — деревянные «ежи», обтянутые колючей проволокой. Остановилась первая машина, а за ней и все остальные. Из окопчика, хорошо замаскированного среди деревьев, вышел вооруженный автоматом красноармеец. Офицер с машины Чуйкова обменивается с ним паролем. Только после этого красноармеец отдает приказ убрать колючие заграждения. Между деревьями сторожко смотрят своими амбразурами дзоты. За мостиком машины сворачивают влево, вскоре деревья расступаются, и далеко впереди уже угадывается опушка леса. Там голубизна, похожая на утреннее небо или на поверхность большой реки.

У шлагбаума их встречает крепкий, плечистый генерал в полевой форме. Это комдив Логунов. Чуйков издали узнал его. Логунов стоит в окружении нескольких старших офицеров и ждет, пока остановится «виллис» Чуйкова. Оба они — Чуйков и генерал, отдающий ему рапорт, — почти одинакового роста, но командарм немного шире в плечах.

Минут через десять они уже на месте. Сначала трудно что-нибудь заметить — опушка кажется безлюдной. Но, присмотревшись внимательнее, можно увидеть и замаскированные дерном блиндажи, и рыжеватые брустверы ходов сообщения, и прикрытые камуфляжными сетками артиллерийские позиции. Белокорые березы с густым подлеском хорошо прикрывают ход сообщения, по которому продвигаются прибывшие. С каждым шагом местность возвышается все больше и больше. Вот и наблюдательный пункт Логунова. Отсюда видно не только Вислу, но и все, что расположено за него, на плацдарме, который удерживают передовые гвардейские полки: фольварк, за который вот уже вторую неделю ведется бой, высоту Выгода, где засели фашисты. Командарм молчит, но по его лицу можно угадать, что он одобряет выбор НП. Ему нравится и то, что ходы сообщения полного профиля и стенки их оплетены лозой — не нужно каждый раз кланяться пулям, которые сейчас то и дело пролетают над ними. Под ногами тянутся провода телефонных линий, в земляных укрытиях лежат катушки запасного кабеля, телефонные аппараты. Дежурные связисты готовы в любой миг восстановить связь, если она будет нарушена обстрелом.

На наблюдательном пункте много офицеров — представителей разных частей.

— Доложите обстановку! — приказал генерал Чуйков начальнику штаба дивизии, наблюдавшему за обороной противника в стереотрубу. — Прошу, товарищи генералы, ближе. На одну минуту! — Чуйков жестом остановил полковника, приготовившегося к докладу. — Я не успел познакомить вас, — обратился он к собравшимся и, улыбнувшись, положил руку на плечо комдива: — Логунов Николай Иванович, командир дивизии. Прибавлю еще — мой старый друг. Вместе воевали в Сталинграде. Николай Иванович командовал стрелковым батальоном, да, батальоном, а ныне генерал. — Потом повернулся к Межицану: — А это, Николай Иванович, наш польский друг, о котором мы говорили, Ян Межицан. Он богатый! Сколько, товарищ генерал, у тебя танков? Порадуй пехоту, которую будешь поддерживать. И меня заодно. А то не успели мы с тобой о главном поговорить.

Межицан на польский манер приложил руку к конфедератке, потом пожал руку Логунова. Николай Иванович посматривал на Межицана доброжелательно, однако в глазах у него любопытство. Возможно, польский мундир, похожий на парадный, а не на повседневный полевой, вызвал скептическое выражение на лице сталинградца. Чуйков заметил настроение своего друга.

— Ян Межицан тоже сталинградец, как и мы с тобой. Командир танковой бригады. Верно я говорю? — переспросил он Межицана.

— Кстати, товарищ командарм, бригады, у которой одинаковый с вашей армией номер, — напомнил Межицан.

— Ну, тогда порядок в танковых войсках! — радостно воскликнул Логунов. — Но сколько же все-таки танков? И как скоро они смогут вступить в действие?

— Бригаде указан срок сосредоточения, и я уверен, что сегодня к двенадцати часам все машины будут на месте. — Генерал Межицан на миг задумался. Ему нужно было, как он понимал, дать этим людям абсолютно точные сведения, а не цифры, согласно штатному расписанию. Он знал, что по списку в его распоряжении восемьдесят две боевые единицы, но двенадцать танков в ремонте, и неизвестно, когда они возвратятся в свои подразделения. Ну да и не только это… — Если сегодня нужно вступить в бой, — продолжал Межицан, — то в полной готовности будут тридцать машин. Остальные нуждаются в частичном ремонте и пополнении экипажей. Возможно, через неделю нас догонят те, которые находятся на капитальном ремонте. Ощущаем острую нужду в горючем. Правда, командарм обещал подбросить горючее.

Все собравшиеся знали свои сегодняшние скупые возможности, как знали и то, что со взятием высоты Выгода или полуразрушенного фольварка не заканчивается операция. Главные бои впереди.

Чуйков раскрыл свой планшет.

— Прежде всего, где мы с вами находимся? — водил генерал-полковник пальцем примерно в том месте, где расходятся в разные стороны две реки — Радомка и Пилица. На карте они были почти рядом, но расстояние между ними равнялось приблизительно тринадцати-пятнадцати километрам. В этом районе и был тот плацдарм, который назывался студзянским. Полковник уверенно поставил на карте красную точку.

— Наши потери за прошлые сутки? — спросил Чуйков.

— Около ста человек. Из них тринадцать убитых.

Ян Межицан переглянулся с высоким полковником в польской униформе — командиром кавалерийской бригады: многовато. Бой за Вислой не затихал и сейчас, нелегко Логунову.

Полковник докладывал четко, показывая на карте пункты, которыми интересовался командарм. Видно было, что Чуйков не впервые слышит и о лесе Липна Гура, и о разъезде, и о фольварке. Знает, что происходило там вчера и позавчера. Не удивляли его и события последних суток. Атаки и контратаки. Вчера разъезд почти четыре часа находился в руках немецких гренадеров, однако ночью наши пехотинцы выбили их оттуда. Разъезд под обстрелом вражеской артиллерии и танков. С утра его бомбили. По данным разведки, в лесу за разъездом противник сосредоточил свыше тридцати танков. Пока он использовал их небольшими группами, пуская впереди «тигров». Ожесточенные бои идут за кладбище, которое находится под нашим контролем.

Наверное, генерала Чуйкова особенно заинтересовали слова о том, что кладбище на той стороне находится под полным контролем гвардейцев. Он подошел к стереотрубе. Полковник тоже поднял бинокль.

— Напротив кладбища словно бы какой-то островок, — сказал Чуйков.

— Да. И мы его оседлали в первый день. Основной рукав Вислы тут около девятисот метров в ширину. А от острова до противоположного берега примерно сто метров, и глубина небольшая…

— Какая именно?

— Саперы докладывали — полтора метра.

Чуйков оторвался от прибора. Подозвал Межицана.

— Посмотри и ты, генерал. Тебе тут воевать. Обрати внимание на кладбище. Оно на возвышении. Подступы заросли карликовыми соснами. Может, напротив кладбища и переправляться? Нужно хорошенько разведать…

К разговору подключился генерал Логунов.

— Могу доложить, товарищ командарм, на правом берегу полкилометра песков, автомашинам трудно двигаться, а танки пройдут.

— А ты водил когда-нибудь танки, генерал? — сурово посмотрел на него Чуйков. — Знаешь, сколько весит тридцатьчетверка? Если завязнут в песке сорок тонн, то никакими молитвами не поможешь. Тебе, генерал, танки нужны на том берегу…

— Мы приготовили паром на три машины. Тридцать минут туда и тридцать обратно.

— Ну, это уже нечто…

Теперь к стереотрубе приник генерал Межицан. Впереди в самом деле посверкивали многочисленные болота, и только на том берегу Вислы начинались обработанные поля. Ждало косарей пожелтевшее невысокое жито, за ним, ближе к кладбищу, полоски крестьянских огородов. А еще дальше, наверное, картофель, и по нему в разных местах, будто часовые, возвышались подсолнухи. Местность напоминала Яну Межицану его родную Киевщину. Он хорошо помнит реку Ирпень, куда их, курсантов танкового училища, вывозили на машинах на тактические занятия. Теперь он ненароком вспоминает услышанное в юности от матери. Она всегда сравнивала природу приднепровского края с природой на берегах Вислы. Мать вдруг возникла перед его мысленным взором. Горечь подступила к горлу. Матери уже давно нет на свете, и она никогда, возможно, и не мечтала, что ее сын Янек ступит на землю дедов и прадедов своих, да еще в звании генерала! А разве не она все время напоминала Янеку, что не следует забывать свой польский язык! Даже тогда, когда он стал взрослым, продолжала экзаменовать его при каждой встрече. «Спасибо тебе, мама, за все! Ян Межицан не краснеет за плохой выговор, когда разговаривает с жолнежами своей бригады на родном языке».

Генерал Чуйков дал Межицану возможность вдоволь насмотреться на район, где не сегодня-завтра вступит в бой танковая бригада. Сам он в эти минуты о чем-то тихо разговаривал с Логуновым, посматривая на Межицана, что свидетельствовало о том, что речь идет о нем.

— Итак, у вас, Логунов, — обратился он к хозяину этого наблюдательного пункта, — против «тигров» и «фердинандов» пока одни лишь противотанковые ружья и гранаты? Плохо! Совсем плохо! Делайте вывод, генерал Межицан.

— Считаем за честь, товарищ командарм, воевать рядом с прославленными сталинградцами!

— Слышишь, Логунов? Стало быть, крепись! Вам придется обоим поработать еще над картой, посоветоваться. Я оставлю вас здесь, — обратился Чуйков к Межицану. — А в соседнюю дивизию повезу кавалериста. Ему оттуда наступать. Когда придет время, встретимся все на том берегу.

Авиационный генерал что-то тихо сказал Чуйкову, и тот кивнул, соглашаясь с ним. Генерал сразу подошел к Логунову, и все поняли, что и он остается.

Чуйков снял фуражку, вытер платком лоб. Густые черные волосы рассыпались, было даже странно, как они умещались под фуражкой. Простоволосый он казался еще моложе, хотя и так ему можно было дать не более сорока лет.

Вдруг глаза Чуйкова улыбнулись Логунову. Он словно бы между прочим спросил у него:

— Ничего не имеешь против, если и я перенесу свой энпэ сюда? Мне тут нравится, черт возьми. Поле боя как на ладони.

Логунов не первый год знал командарма. Сразу понял, что это даже не намек, а приказ.

— А мы уже советовались. На западном берегу Вислы почти готовый энпэ дивизии. Ночью займу.

Только теперь все присутствующие поняли, о чем шла речь. Вот просто так, без малейших назиданий, без лишних разговоров генерал Чуйков сказал своему подчиненному, что пора и ему за Вислу, на плацдарм.

— Вот спасибо тебе, Логунов! Не нужно нам будет копаться в земле, придем на готовенькое. Ночью, говоришь? Смотри не подведи! Я отдам соответствующее распоряжение своим. Ну а где твой блиндаж? Почему не показываешь?

Логунов жестом пригласил командарма идти за ним, и они повернули назад, а потом в боковой ход. Перекрытый накатом блиндаж освещался мощной лампой от электробатареи. Увидев на столе букет полевых цветов в снарядной гильзе, Чуйков удивился:

— Попробуй узнай, что генерал Логунов такой сентиментальный!

— Сегодня у меня день рождения, товарищ командарм, и эти цветы с того берега Вислы доставили.

Чуйков повеселел.

— Эх, стареем мы, Николай Иванович! Десятое августа? Точно. Помнишь, даже в Сталинграде такие даты отмечали. Ну, давай я тебя поцелую, генерал. Сколько же это тебе стукнуло? Не круглая дата? Сорок шесть, говоришь? Да ты еще совсем юноша! Поздравляю тебя, Николай Иванович! А подарок в другой раз получишь. Ну что бы ты хотел? Есть у меня чудесное охотничье ружье. Дорогое. Инкрустированное серебром. Английский винчестер. Ну как? Подходит? Вижу, боишься продешевить. Ну проси что-нибудь другое. Я сейчас щедрый, потому что виноват перед тобой, забыл…

Логунову пожимали руку и другие генералы, а он неловко улыбался.

Чуйков надел фуражку, давая этим понять, что ему пора идти. Попрощавшись, командарм направился в соседнюю дивизию. Дорога шла по просеке, с которой время от времени виднелась Висла.

* * *

У гвардейцев дивизии Логунова был очередной нелегкий день. Взаимные контратаки вспыхивали то тут, то там. Трудно было точно уяснить себе, кто наступал — мы или гитлеровцы. Обыкновенная лесная развилка, которая в боевых сводках значилась как разъезд, фольварк Студзянки, где уже не осталось ни одного дома, высота Выгода и другие объекты, за которые вот уже более недели шли кровопролитные бои, по нескольку раз переходили из рук в руки. Не было бы ничего удивительного в том, если бы в сводках одной и другой стороны эти объекты в один и тот же день значились как «взятые с бою». В беседе с Межицаном Логунов не скрывал ничего. С каждым днем враг наглел все больше. Сначала у него на этом участке было не более одной дивизии, которую поддерживали две роты танков. Но как только логуновцы начали переправлять на левый берег артиллерию, командующий группой армий «Центр» фельдмаршал фон Модель, почуяв серьезную угрозу на своем южном фланге, перебросил сюда, под Студзянки, несколько моторизованных полков и около трех десятков «тигров», «пантер» и «фердинандов». Полкам гвардейцев на плацдарме нечего было им противопоставить, кроме противотанковых ружей и гранат. И хотя после ожесточенных девятидневных боев плацдарм существовал в своем первоначальном виде, ряды гвардейцев поредели.

Логунов не жаловался. Сталинград научил его приспосабливаться к любым условиям. Он терпеливо разрабатывал со своим штабом, с командованием полков планы обороны плацдарма в расчете прежде всего на собственные силы. И вот на помощь ему пришла польская танковая бригада. Это серьезно укрепляло силы защитников плацдарма. Однако чувство тревоги не покидало его. Что-то неладно было под Варшавой. Слухи о начавшемся в ней восстании, видимо, не случайны.

Межицан тоже был недостаточно проинформирован, чтобы успокоить Логунова. Обстоятельства для бригады складывались так, что в горячие июльские дни танкистам удалось ворваться в Прагу и выйти на самый берег Вислы. Это был сравнительно небольшой участок правобережной части столицы. Центральные кварталы оставались в руках гитлеровцев. Подкрепления и техника прибывали в распоряжение фон Моделя из глубины рейха и даже с фронтов на западе. Десятки бомбардировщиков и истребителей, как мошкара, с утра до ночи висели в воздухе, нанося по советским и польским войскам ощутимые удары. Немцы не жалели снарядов, обстреливая утраченные кварталы, подходы к ним, ближние и дальние тылы. Танки польской бригады маскировались среди руин неподалеку от берега, наблюдательный пункт Межицана находился возле частично поврежденного моста Юзефа Понятовского. Собственная разведка докладывала и о других местах, которые хотя и были подготовлены гитлеровцами к уничтожению, но пока использовались ими. Именно по этим мостам еще в июле передовые полки первой польской дивизии имени Костюшко и два полка советской пехоты переправились через Вислу и захватили плацдарм.

Хотя варшавская группа войск противника оказывала яростное сопротивление, Межицану тогда казалось, что это — последняя, безнадежная акция обреченных фашистских войск. Так он думал, рассматривая в обыкновенный бинокль противоположный берег Вислы, крутые, загроможденные камнем и бетоном улицы, по которым, очевидно, будут пробиваться его боевые машины. Сейчас, отвечая на вопросы генерала Логунова, он умолчал об обуревавших его в то время мыслях, а поделился лишь теми впечатлениями, которые непосредственно касались последних суток, проведенных в Праге. Как только начался вражеский артналет, танкисты без команды заняли свои места. Пушки и минометы противника обстреливали каждый квадрат территории. Ливень осколков с шелестом и свистом пролетал над танками, по броне барабанил железный град. Видимо, враг задумал что-то серьезное. Телефонный звонок из штаба армии внес разъяснение: в то время как вражеский гарнизон Варшавы вел бои с повстанцами в самом городе и против частей Красной Армии и Войска Польского, вошедших в предместья Праги и частью сил даже переправившихся через Вислу, группа армий «Центр» крупными силами перешла в контрнаступление на севере и юге от Варшавы. В бой брошены две танковые армии и многочисленные моторизованные дивизии. Их концентрированные удары, направленные против войск маршала Рокоссовского, кое-где достигли цели. Передовые части Второй танковой армии во встречных боях изрядно потрепали врага, однако сдержать его не смогли. Вот в этих условиях комбриг Межицан и получил приказ осуществить за одну ночь переход на новые позиции. Межицан признался Логунову, что он лично не совсем понимает директиву генерала брони Роля-Жимерского…

— А вы не подумали о том, что бригаде угрожала ловушка? — спросил Логунов. — Танковые соединения врага продвинулись на правом берегу…

— Мы имели время для маневра. Бригада оказалась бы не лишней там, — вслух размышлял Межицан. — Но что поделаешь? Приказ есть приказ. Его подписал командарм Первой Польской, ссылаясь при этом на директиву Жимерского. И вот мы с вами.

— У нас есть такая поговорка: из огня да в полымя. Хватит на вас и тут танков. Слыхали, впереди они пускают «тигров»?

Логунова вызвали по рации. Штаб армии и штаб фронта интересовались оперативной обстановкой.

Еще один звонок. С того берега. Логунов слушал особенно внимательно. Лоб был нахмурен: он записывал на листке какие-то не очень приятные для него цифры, но вскоре лицо генерала посветлело:

— Вот это сюрприз! — Логунов посмотрел на Межицана, обещая ему глазами какую-то важную новость. Еще послушал. Потом, поблагодарив за сюрприз, приказал, чтобы пленного немецкого офицера немедленно отправили к нему. — Да смотрите, берегите его в дороге! Мне кажется, что эта птица может заинтересовать не только штаб фронта, но и кое-кого повыше.

— Чем вас так порадовали, генерал? Признавайтесь! Может, и у меня настроение поднимется.

Логунов сделал еще какие-то записи, не спешил, словно хотел помучить малость нетерпеливого польского генерала.

— Вы уже слыхали, что в наших лесах завелись «тигры»? Один из них сдуру приплелся в тыл гвардейского полка. Заблудился в лесу, что ли? И никто его нигде не остановил: ни свои, ни чужие. Вот звонили мне. Прибыл, говорят, «тигр» в расположение начпрода. Остановился на опушке, а наши думают, что это новый трофей. И вдруг из люка начали выпрыгивать фрицы — прыг да прыг, как блохи. Пятеро, один за другим. И кто куда. Видимо, они поняли, куда попали, и с перепугу бросились наутек. Ну, интенданты не растерялись, подняли стрельбу. Двоих уложили на месте, двоих прозевали, продолжают искать. А один в плен сдался. Майор. И прежде чем назвать свою фамилию, поспешил заявить, что он не просто майор, а близкий родственник одного из министров рейха.

— А «тигр» не выведен из строя? — Танк, по-видимому, больше интересовал Межицана, чем родственник гитлеровского министра.

— Цел, к тому же с бензином, полным комплектом боеприпасов и мощной командирской рацией.

Межицан порадовался за Логунова.

— С чем вас и поздравляю, уважаемый именинник! С утра — полевые цветы, в обед — «лесной зверь», а до вечера еще далеко… «Тигр» — это ведь здорово! Хотя подарок и не передаривают, но я надеюсь… танки — мой профиль. Мы этого «тигра» быстро приручим. Еще здесь, под Студзянками, заставим на нас поработать. Ну как, по рукам?

— Подумаю, — не спешил соглашаться Логунов. — Командарм у нас мужик хозяйственный. Может, и не разрешит. За последний месяц в гвардейской армии завелся целый зверинец. Есть «тигры», «пантеры» — хоть трофейную роту создавай… — Логунов развернул свою расцвеченную отметками карту и начал что-то искать на ней. — Вот здесь тыл полка. Откуда же он появился, этот «тигр»? И сколько их еще в здешних лесах? — Генерал снова нахмурился, глаза его смотрели сурово. Затем решил: «Танки Межицана пойдут на переправу. Дивизионные саперы позаботятся обо всем. Я дам команду, чтобы укрепили мост через основной рукав Вислы. Будет и паром с буксиром. Переправу начать на рассвете, утренний туман будет маскировать операцию…»

Им принесли обед. Не успели они закончить с обедом, как адъютант доложил, что с плацдарма привезли пленного.

— Интересуетесь? — спросил Логунов Межицана. — Тогда прошу вас остаться. — В присутствии адъютанта Логунов разговаривал с польским генералом на «вы». — Вызовите, пожалуйста, переводчика, — напомнил он адъютанту.

— А этот немец прилично разговаривает на русском языке, — заметил адъютант.

— Тогда приведите его, — махнул рукой Логунов. — Попробуем без переводчика. Я, между прочим, и сам малость шпрехаю.

Пленный майор не был похож на обыкновенного записного вояку уже хотя бы тем, что не остановился сразу у двери, не замер, увидев генералов, руки у него не вытянулись сами собой по швам, а оставались полусогнутыми, будто он собирался подбочениться. На лице майора не было и тени страха. Он приблизился к самому столу и тут ждал, чего от него потребуют. Логунов указал майору на стул, строго спросил:

— Ваша фамилия, должность? Как попали в плен?

И снова немец повел себя не по-военному. Он должен был бы ответить четко, лаконично — ведь к нему обращался командир высокого ранга. Но он этого не сделал, лишь оглянулся на дверь и, не увидев больше никого, кроме этих двух генералов, промолвил:

— У меня конфискованы документы. Если бы их принесли…

— Откуда вы так хорошо знаете русский язык? — спросил Логунов.

— Распорядитесь, пожалуйста, о документах. Я хочу ими засвидетельствовать свою личность.

Вызванный адъютант как-то особенно четко отрапортовал. Логунов улыбнулся, подумав о капитане, которого он по-домашнему называл Сашей: «А ты, оказывается, муштрованный». Таким он видел его не часто. Видимо, присутствие польского генерала заставило его подтянуться.

Принесли документы немецкого майора с рапортом полкового начпрода. Логунов одним из них особенно заинтересовался.

— И давно вы работаете корреспондентом газеты «Фолькишер беобахтер»? — спросил он у пленного. Тот ответил:

— С окончания университета. В армии я не служил. Военный отдел газеты — это и есть моя служба.

— Говорят, вы родственник министра?

— Племянник по матери.

— «Иоахим Лиман», — вслух прочел в документе Логунов и потом передал журналистское свидетельство пленного Межицану. Свидетельство было напечатано на двух языках — на немецком и… на русском. Записи на обеих страницах идентичны.

— Как это понимать? — Межицан показал немцу русский текст в его удостоверении.

— До сорок первого года я был аккредитован в Москве при нашем посольстве, почти каждый день выступал в «Фолькишер беобахтер» со статьями о Советском Союзе. Я был тогда… объективным. А жил в Москве на улице Горького. С февраля тысяча девятьсот тридцать седьмого по апрель сорок первого.

— И вы сохранили такое удостоверение? Зачем? — поинтересовался Логунов.

— На память. Для самого себя. Это были интересные и, если хотите, счастливые годы. Я писал не о войне, а о том, что Советский Союз — молодая демократия и что тут, как и в моей стране, строится социализм. Даже не верится.

— Как и в вашей стране? — переспросил с иронией Логунов.

— Тогда, по крайней мере, слово «социализм» часто повторялось в докладах нашего министра пропаганды, как, кстати, и в выступлениях моего дядюшки на разных совещаниях, собраниях, партийных съездах…

— Ну хорошо, оставим разговор о вашем «социализме». Его, как известно, заменило слово «фашизм». Как вы попали в плен?

— О, майн гот! Вы никогда не были корреспондентом и поэтому не представляете себе, какие с нами бывают приключения. Но это! Нет, я не собирался в плен, не подумайте, хотя, конечно, давно понял, что плен — это не худший выход для такого немца, как я, если принять во внимание, что теперь год сорок четвертый. И что на пороге зима, еще одна, быть может, последняя зима для немецкого народа.

— Вы хотели сказать — последняя для гитлеризма, для «третьего рейха», — уточнил советский генерал.

— Сегодня, к сожалению, это одно и то же: Гитлер и государство. Нация подчинилась Гитлеру — и разделяет с ним одну судьбу.

— Об этом вы пишете в «Фолькишер беобахтер»?

— Нет, у меня другое амплуа. Я пишу о том, как немцы живут, как они работают, чего они достигают в науке, в искусстве.

— А в годы войны? Что вы пишете теперь? Почему оказались в «тигре» под Студзянками?

— Очень просто, пан генерал. Время от времени мы должны выезжать на фронт. «Фолькишер беобахтер», сами понимаете, газета милитаризованная. Все в ней о войне и о том, что делается для победы рейха. Когда в Варшаве, которую мы покорили еще в тридцать девятом, началось восстание, шеф-редактор направил меня туда. Восстание гражданского населения против армии? Командировка представлялась мне интересной прогулкой. Мы советовались с моим дядюшкой. О, он одобрил решение шеф-редактора. «Пора тебе, пора, Иоахим, побывать на фронте! Центральная группа армий — это то, что мы имеем для защиты главного направления. Твое сердце порадуется, майор. Мы сильны как никогда. Именно фюрер поклялся сделать в Варшаве наш Сталинград. Именно на Висле мы возьмем реванш». Одним словом, мой дядя министр благословил меня, еще и конфиденциальное письмо написал обергруппенфюреру Эриху фон ден Баху, только что назначенному командующим на территории Варшавы. Кстати, это письмо есть в моих документах.

— Разве вы не встречались с Эрихом фон ден Бахом?

— Действительно, я встречался с ним. Но о том, что он делает в Варшаве, не напишешь в «Фолькишер беобахтер». Если сравнивать — Париж был для нас репетицией, слабеньким прелюдом. При встрече с обергруппенфюрером фон ден Бахом я передал ему приветы от имперского министра, а потом обратился к старому знакомому нашей семьи генералу Кребсу…

— Нынешнему начальнику штаба группы армий «Центр»?

— Да. От него я попал к генералу Форману. В его распоряжение как раз прибыла из Италии дивизия «Герман Геринг». Разве это не интересно для журналиста? Лица у гренадеров загорелые, на головах береты, на мундирах ордена.

У Логунова уже были некоторые сведения о дивизии, прибывшей на этих днях под Студзянки. Он знает также, что фюрер использовал ее преимущественно как резервную. Когда англичане бросили в Италии в бой хорошо вооруженные и обученные танковые соединения польского второго корпуса Андерса, немецкое командование и тут сманеврировало. Оно не захотело подставлять под удары отборную дивизию «Герман Геринг». Черт его побери, этот Рим… вместе с дуче! Свою собственную территорию нужно защищать.

Далее племянник имперского министра рассказал об обстоятельствах своего пленения. Командующий девятой армией Форман обладал немалым опытом по части взаимоотношений со всякого рода берлинскими «вояжерами». А он, Иоахим Лиман, к тому же был еще и родственником высокого сановника рейха.

Генерал Форман недолго ломал себе голову над всем этим. Ему показалось наиболее приемлемым посадить майора в «тигр» и дать ему возможность проехаться вдоль переднего края — нагнать страху на красноармейцев, которые окопались на небольшом плацдарме.

Корреспондента ночью повели в танковое подразделение, расположенное в лесу, а утром экипажу объяснили, чего от него ждут, и — марш вперед, герои!

Возможно, кто-нибудь нарочно переставил знаки на лесных просеках, возможно, командир «тигра» оказался не очень пунктуальным. Не произведя ни единого выстрела, машина, на которую генерал Форман возложил скромную, но важную миссию, попала к гвардейцам генерала Логунова.

Вся эта история в самом деле была смешной. Подвели корреспондента газеты «Фолькишер беобахтер», ничего не скажешь!

Логунов с улыбкой смотрел на немца и думал, будет ли он таким же словоохотливым и откровенным, когда у него спросят о других, более важных вещах. Встречи Лимана с Эрихом фон ден Бахом, с Гансом Кребсом, а тут с Форманом позволили ему ближе познакомиться с тем, что делается в группе армий «Центр», каковы ее ближайшие задания и планы. Корреспонденту всегда ведь хочется знать больше, чем дозволено. Не мог же берлинский гость так просто согласиться на поездку в Студзянки — чем-то его заинтриговали?! Ну а история с «тигром» — это, конечно, исключительный случай!

В конце концов, для Логунова, как и для присутствующего при разговоре Межицана, немецкий майор интересен не своими приключениями и семейными связями. Встречаясь взглядом с этим немцем, он чувствовал, что и Лиман ждет от него каких-то более важных вопросов. Побоится свидетелей? Может, лучше, если они останутся только вдвоем?

Иоахим Лиман, тем временем отвечая Логунову, успевал присматриваться и к другому генералу, форма которого подтверждала, что он не служит в советских войсках. Это заметил Логунов. Иностранец не был желаемым свидетелем, тем более что вообще, как известно, третий часто бывает лишним. Самые важные свои вопросы Логунов оставил на потом. Да и не следует «отбивать хлеб» у майора Гамерова, думал он, пускай допросят пленного по всей форме. Сейчас Логунов спросил о другом, о менее существенном.

— Почему вы не защищались, не воспользовались оружием?

— Почему? Просто не успел опомниться, команда «Хенде хох!» парализовала меня.

— Вы сразу же ее выполнили?

— Как видите, не опоздал. Двое, которые не выполнили ее сразу, заплатили жизнью. — Немец немного подумал и, увидев на лице генерала Логунова презрительную улыбку, принялся объяснять свое поведение. — Нас было пятеро в танке. Члены экипажа должны были защищать себя и машину. А мое оружие — перо. Ваши солдаты конфисковали у меня и «вальтер». Да, признаюсь, за все время с тех пор, как меня военизировали, я стрелял из него трижды. Еще в самом начале войны…

— Следовательно, вы, майор, сознательно пошли в плен? Вас не удержало даже то, что вы принадлежите к гитлеровской партии?

— Разве бы меня держали в «Фолькишер беобахтер», если бы я не был членом этой партии?

— А в другой газете?

— Никакая другая не спасла бы меня от мобилизации.

— Вот оно что! Понятно, Ну а если так, если вы только журналист, а все остальное камуфляж, то, думаю, вам нечего особенно бояться. Плен, по сути, единственный выход. Вы хорошо понимаете, что «третий рейх» доживает последние месяцы.

— Я не боялся плена. С самого начала. Белого хлеба и масла вы, конечно, не даете в лагерях, но и на черном жить можно. Лучше с черным жить, чем с белым умереть.

Логунов поверил Иоахиму Лиману, и ему просто по-человечески захотелось у него спросить, почему же он, судя по всем этим словам, не гитлеровец в душе, так долго был в одной упряжке с фашистами? Почему не бежал, скажем, за границу, как это сделали другие германские интеллигенты, ученые? Такая возможность у него, конечно, была.

Выслушав вопрос, пленный охотно ответил:

— Возможно, потому, что я журналист, бегство не устраивало меня. То, что происходило в моей стране, свидетелем чего я был, само по себе могло заинтересовать любого человека. Меня не преследовали, мне ничто не угрожало, и я остался.

— Гитлеровскую Германию покинули известные ученые, которым Гитлер обещал златые горы. Стало быть, не страх, не забота о личной судьбе была причиной эмиграции?

Иоахим Лиман кивнул, соглашаясь с генералом Логуновым.

— Вы правы. Что уж там говорить об ученых, если даже родной брат фюрера и тот дал деру.

— У Гитлера есть брат?

— Алоиз Шикельгрубер. Но это не политик, а коммерсант.

— Любопытно, очень любопытно!

Поощренный генералом, Лиман тут же рассказал все, что ему было известно, однако изложил это очень коротко. Алоиз Шикельгрубер еще в молодые годы отправился из Австрии за границу делать карьеру. Манчестер дал ему работу официанта. Не претендуя тогда на большее, Алоиз скромно жил с женой и сыном на свой заработок, а чаевые проигрывал на скачках. Тридцать третий год вскружил голову и Алоизу. Мог ли он и дальше продолжать свое нищенское существование в роли официанта, когда брат Адольф стал фюрером, канцлером Германии! Прошло немного времени, и вот уже младший Шикельгрубер — владелец ресторана на Виттенбергплац в Берлине. Личный придворный архитектор канцлера Адольф Шпейер перестроил старое здание в американском стиле. Огромные окна из сплошных стекол, эстрада, миниатюрный зимний сад. Гостей встречал сам хозяин и делал это очень умело, в чисто австрийском духе. Если ему подавали руку, он никогда не называл себя Шикельгрубером. Только — Алоиз Гитлер. Но это не мешало ему быть обходительным с посетителями. Сказывался манчестерский опыт. Вскоре под крыло дядюшки Адольфа Гитлера бежал из Манчестера и сын Алоиза Патрик. Быть может, для того, чтобы их сразу узнавали, отец и сын отпустили себе маленькие усики, как у фюрера, и точно так же, как он, носили прическу, оставляя на лбу «непокорную» прядь. Кажется, именно тогда, когда фюрер начал осуществлять план «Барбаросса», первым из Берлина выехал в неизвестном направлении Алоиз, за ним — Патрик. Старший вообще не отвечал на телеграммы жены, зато Патрик вынырнул в североамериканских штатах. Его часто видели в фешенебельных ресторанах на Бродвее. За соответствующую плату Патрик Гитлер рассказывал всякие пикантные истории о своем дядюшке и других вождях «третьего рейха». Заработок был неплохой, на американцев производило впечатление то, что Патрик был очень похож на Адольфа Гитлера. Иногда он пародийно изображал «самого» на трибуне, и тогда глаза его наливались безумным блеском, лицо нервно подергивалось, будто у паралитика.

Да, этот майор, носивший «вальтер» в кобуре вместо игрушки, был типичным журналистом столичной газетенки, и его память хранила много любопытных историй, которые не переслушаешь.

— Вы понимаете, майор… — после короткой паузы Логунов заговорил строго официально. — Наш разговор нельзя считать допросом. А порядок есть порядок. Есть у нас люди, которым вы скажете все, что их будет интересовать. И чем правдивее будут ваши данные, тем лучше для вас. Вам не приходилось слышать в Москве поговорку: «Что посеешь, то и пожнешь»?

Немец понял, что разговор окончен. Собрав документы пленного, генерал Логунов вызвал адъютанта и передал бумаги ему:

— Проведите пленного к майору Гамерову. И пусть майор на минутку зайдет ко мне.

Лиман послушно воспринял предложение молоденького капитана следовать за ним, покорным движением головы попрощался сначала с Логуновым, потом с Межицаном. Выходил из блиндажа как-то неохотно, опустив бессильно руки. Видимо, его пугала обещанная встреча с майором Гамеровым.

Как только появился майор, Логунов познакомил с ним Межицана, предложил сесть.

— Слушай меня внимательно, товарищ начальник. Случилось так, что разговор с немцем вышел у нас, как бы тебе сказать, слишком деликатным. Разумеется, он хитрил с нами. Журналисты буржуазной прессы вообще доки. Но ты отнесись к нему со всей строгостью. «Фолькишер беобахтер» — центральный орган фашистов. Все сотрудники этой газеты — функционеры. Прежде чем попасть к нам, он был гостем у фон ден Баха, у Кребса, Формана. А под Студзянки попал с колонной дивизии «Герман Геринг» и был под опекой ее командира генерала Зельца… Не анекдоты же они друг другу рассказывали! Как правило, журналисты ведут записи, фиксируют все самое интересное, но у этого Лимана не оказалось при себе никаких блокнотов. Стало быть, нужно, чтобы Лиман поднапряг свою память. Ясно?

— Мне все ясно, товарищ генерал.

— И хорошо было бы, если бы он некоторые показания написал собственноручно. Предоставьте ему такую возможность. Я уверен, что, когда человек пишет, он меньше фантазирует и более ответственно относится к каждому своему слову.

Межицану нужно было торопиться. Бригада, видимо, уже подтянулась в район сосредоточения. Еще в эту ночь можно будет выйти первым полком на Вислу, а завтра — в бой.

То, что он стал свидетелем беседы с пленным майором, заставило его еще глубже задуматься. Конечно, не все такие, как Лиман. Очень много еще и убежденных гитлеровцев, верных оруженосцев и прислужников фюрера. Они фанатично служат и даже умирают за него. Но это уже не первый пленный, который избрал не борьбу, не смерть, а плен. Иоахим Лиман, судя по всему, понял: не за что умирать. Идея мирового господства «сверхчеловеков арийской расы» утратила свою привлекательность, она оказалась бредом сумасшедшего. Реально лишь то, что война пришла на порог фатерлянда.

В дороге Межицан думал о Логунове, вспоминал, как они быстро нашли общий язык. «Там, на плацдарме, наши командные пункты будут рядом», — решил Межицан, покачиваясь в своем накаленном за день «виллисе».

В лесу уже темнело, а когда проскочили второй мостик, снова попали в день: в балке не было деревьев — не было тени. Высоко над ними прошла девятка «Петляковых» курсом на Студзянки. Еще издали Межицан увидел несколько крупных свежих воронок на дороге, там уже работали саперы. Красноармейцы покрывали объезды ветвями и лозой.

Межицан прислушался. В районе логуновского плацдарма заговорили тяжелые орудия. Кажется, свои. Генерал остановил «виллис» и вышел из него. Теперь он слышал уже не только выстрелы, но и взрывы: снаряды плотно ложились на том берегу. Он не поехал дальше до тех пор, пока огонь не прекратился. Что это могло означать? Может, на позиции гвардейцев перешли в наступление танки дивизии «Герман Геринг»?

Межицан поехал дальше. Вскоре он был в штабе генерала Чуйкова — его интересовало, что случилось у Логунова.

— Гвардейский полк, удерживающий позиции между селом и студзянским фольварком, — последовал ответ, — атакован несколькими десятками танков с десантом. Вражескую пехоту гвардейцы отсекли, но танки проникли в глубину обороны.

— Как там сейчас?

— В действие включена корпусная артиллерия, это ее вы слышали, товарищ генерал. Противник потерял девять машин и отступил. Судьба нашего правофлангового батальона пока неизвестна. Связи с ним нет. Батальон встретил десант гренадеров в штыки.

«Сегодня ночью мы должны выйти на Вислу», — сказал себе Межицан и поспешил в бригаду.

Первый полк выступил в полночь. Над черной полосой лесов, которые теперь казались извилистым горным хребтом, в небе полыхало розовое зарево. Даже на таком расстоянии было видно, как в вышине взрывались зенитные снаряды. Пространство вокруг огненных вспышек прошивали трассирующие пули.

Колонна часто останавливалась, словно бы нащупывая дорогу, потом трогалась дальше. Изредка водители автомашин, которые двигались за танками, включали сигнальные огни. В одном месте стояли особенно долго. Из разговоров недовольных шоферов выяснилось, что первый танк расшатал деревянный мост и его теперь ремонтировали. Наконец без всякой команды загрохотали моторы, и колонна продолжала свой путь.

Как и тогда, когда они внезапно оставили предместье Праги и двигались маршем на новое место, в район каких-то незнакомых Студзянок, их сопровождали те же самые, по-летнему зеленоватые звезды.

Серый рассвет застал колонну на прибрежных песках, заросших густым лозняком. Где-то рядом находилась Висла. Воздух здесь был влажным и холодным.

Лоза хорошо прикрывала боевую технику и людей, но она была плохим щитом. Только матушка-земля дает убежище и надежное укрытие для человека на войне. Но, к сожалению, нигде поблизости не видно никаких щелей, воронок от бомб или снарядов.

Кто-то крикнул:

— Воздух!

Другой, спокойный сильный голос скомандовал:

— Укрыться под танки!

А самолеты уже приближались к реке. Тяжелые, чернокрылые, как гигантские стервятники.

Дружно ударила зенитная артиллерия с правого берега. Вражеский клин разделился. Девятка самолетов, перестроившись в воздухе по трое, пошла на плацдарм. Другая девятка повернула к реке.

Снова в небе самолеты. Свои! Посверкивают красными звездами, вьются, будто ласточки. Пролетая на высоте двухсот-трехсот метров, приветливо и успокаивающе покачивают крыльями. Эти истребители немного опоздали, но все-таки они прилетели и теперь будут охранять переправу. Двенадцать машин. Вот если бы они прилетели чуточку раньше! Не многим стервятникам удалось бы сбросить свой груз. Но и сейчас нашлась работа для истребителей. Покружившись над переправой, они взяли курс на плацдарм, и уже через несколько минут стал слышен сухой треск их эрэсов и пулеметные очереди.

Мост опустел, движение по нему прекратилось. А из зарослей лозняка, замаскированный зелеными ветвями, уже выползал первый танк с орлом на броне. Трое членов экипажа сопровождали его, идя рядом. И только механик-водитель оставался на своем месте.

Капитан и сейчас, когда танк с цифрой 100 на башне уже был примерно в двадцати метрах от него, недовольно что-то говорил. Для людей осведомленных «сотка» обозначала, что это танк командира полка. Неизвестно, как долго продолжалась бы перепалка, но с левого берега спустился на мост «виллис», и через несколько минут приехал генерал Логунов. Капитан козырнул и начал что-то объяснять, но генерал не очень внимательно слушал его и велел танкистам ехать вперед. Теперь капитан, который, очевидно, не верил в прочность моста для переправы танков, вынужден был не только уступить, но и взять на себя роль лоцмана… Выйдя на мост, он повернулся лицом к «сотке», махнул сверху вниз — дескать, давай. Танк загремел громче. Во все стороны брызнул песок.

Осторожно, словно крадучись, тридцатьчетверка коснулась настила. Гусеницы грохотали на бревнах, будто пересчитывали их. Механик-водитель вел машину уверенно. Вот уже преодолена половина расстояния. Мост провисает в центре, вода выше ватерлинии, на песок обоих берегов набегают одна за другой упругие волны.

Словно догадываясь, что происходит в этот миг здесь, враг начинает артналет. Его орудия стоят не очень далеко, потому что слышен и выстрел и свист снаряда. Машины одна за другой успешно преодолевают широкий рукав Вислы. Генерал Логунов удовлетворенно потирает руки. Его «виллис» тоже спешит на левый берег.

Три танка польской бригады замаскировались и ждут приказа. Последний прыжок не пугает водителей. Глубина полтора метра — покорится просто. А за узеньким рукавом их ждет командир полка, а возможно, и сам генерал Межицан.

Но полковая рация пока молчит. Командир «сотой» машины выглянул из башни. На острове, кроме танкистов, будто никого нет. Он всматривается в каждый кустик, в песчаные барханы, намытые приливами. И только теперь замечает, что остров отнюдь не безлюден. К барханам прижимаются свежие окопы, а между кустами темнеют прикрытые ветвями ходы сообщения, над замаскированным холмиком покачивается антенна. Впереди, на левом берегу, кладбище с крестами, с поваленной оградой. За ним начинается окраина села. Полуразрушенные хаты. Во дворах ни малейших признаков жизни.

Как и раньше, непрестанно бьет артиллерия, молотит землю и воду огненными цепами. Вдруг снизу, от переправы, донеслась тревожная команда. Несколько сигнальных ракет взлетело над Вислой. Командир «сотого», позабыв о своей безопасности, вылез по пояс из башни и увидел, что там произошло: мост не выдержал тяжести танка, понтоны начали расходиться. Бревна одно за другим выскальзывали из-под гусениц, машина наклонилась и в следующую минуту грузно сползла в Вислу. Командира «сотой» тревожила судьба механика-водителя. Неужели он не спасется? Он пристально осматривал бурлящую поверхность реки. И вот радость! В нескольких метрах от понтона всплыл человек. С берега к нему двое бросились на помощь. Для механика-водителя все закончилось хорошо. Но как теперь будет с переправой остальных машин?

— Товарищ командир, — послышался голос радиста, — нам приказано идти вперед, всем машинам. Соседи уже знают. Порядок прежний: мы первыми форсируем брод.

— Есть полный вперед! — воскликнул командир танка, и в тот же миг весело зашумел мотор. Упругая стена воды немного притормозила машину, но механик дал газ, и танк преодолел сопротивление. Вода ворвалась в смотровую щель, залила лицо механика. Но это не испугало его. И вот уже под гусеницами берег. Тридцатьчетверка выползла из купели и, как живая, отряхиваясь, фыркая выхлопными газами, уверенно вырвалась на сушу. Из блиндажа, вырытого в крутом скате, вышли несколько военных. Среди них был и комбриг. Командир «сотой» отрапортовал генералу Межицану:

— Экипаж танка номер «сто» приказ выполнил.

— Объявляю вам благодарность, подхорунжий Щепанек!

Межицан достал из кармана большое красное яблоко и отдал его подхорунжему.

— Запомни, Рудек, это дар левобережной привислинской земли. Ты на этом берегу первый из танкистов.

Рудольфа Щепанека горячо поздравили и находившиеся здесь заместитель командарма и командир дивизии.

Межицан взобрался на броню «сотого» и оттуда начал смотреть в бинокль на район переправы.

— Николай Иванович! — воскликнул он, обращаясь к Логунову. — Взгляни на паром. Видишь, какое чудо! Поплыл! Это твой паром идет, а на нем мои танки. Три машины.

Генерал Логунов сразу же воспользовался приглашением Межицана.

— Паром — штука хорошая, — подтвердил он. — Саперы свое дело знают.

— Поедешь туда? — спросил Межицан.

— Как прикажет заместитель командарма. — Он посмотрел на генерал-лейтенанта.

— Вместе поедем, — согласился тот. — А вы, — обратился он к польскому генералу, — поскорее собирайте машины в один кулак. Враг наращивает силы. Логунов проинформирует вас — есть новые сведения о далеко идущих планах врага на этом участке.

Танки замаскировались в яблоневом саду. Отягощенные плодами, ветки соблазнительно касались брони. Вскоре прибыли еще три машины, те, которые были переправлены на пароме.

Межицан посмотрел на часы: скоро двенадцать. А казалось, что с тех пор, как началась переправа, прошло много-много времени. Это он просто устал от мыслей, от переживаний.

Кладбище, руины фольварка, низенькие полуразрушенные хаты Студзянок — все это было совсем рядом и подтверждало, что плацдарм действительно невелик. Здесь ли место для больших событий? Но с каждым днем возрастал приток новых и новых сил сюда с обеих сторон. Так уж на войне повелось: не только какая-нибудь прославленная своими оборонными сооружениями крепость, бастионы которой господствуют над окружающей местностью, становится эпицентром военных действий. Межицан знал и такие случаи, когда на пути наступающих войск встречалась крохотная высотка, не представлявшая никакого значения, но ход событий разворачивался так, что именно ей надлежало войти в историю. Не такая ли судьба ждет Студзянки?

Чуть выше от танкистов переправлялся на левый берег бригадный мотострелковый батальон. Его взводы, как правило, использовались для десантов, но иногда батальон действовал самостоятельно, как обыкновенная пехота. Межицан решил, что мотобатальон займет позиции рядом с гвардейцами на переднем крае. Это даст возможность командирам быстрее ознакомиться с местностью, с тактикой противника. Танки он решил пока держать во втором эшелоне до тех пор, пока первый полк не будет в полной готовности.

Со стороны берега бежали, разматывая на ходу катушки, связисты. Наверное, прокладывалась новая линия для наблюдательного пункта Логунова, который прошлой ночью, как и обещал, перекочевал на плацдарм. Еще на рассвете Межицан точно определил и место своего базирования. Его с Логуновым будут разделять лишь четыреста-пятьсот метров. Это показалось ему очень важным и полезным для дела. У бригады не будет какой-то отдельной оперативной задачи, их общая ближайшая цель — не дать врагу сузить плацдарм, а при соответствующих обстоятельствах и самим расширить его. Расширить… Если для пехоты площадь плацдарма считалась пока достаточной, то для танковой бригады тут было, конечно, тесно. А кто же должен позаботиться о расширении плацдарма? Межицану почему-то не хотелось думать, что бригаде будет отводиться лишь роль бронированного щита, который прикроет плацдарм, укрепит позиции гвардейцев, охладит пыл жаждущей прославиться хотя бы здесь вражеской дивизии «Герман Геринг». Под Римом она, кажется, играла второстепенную роль. Так или иначе, гитлеровскому командованию, если говорить о кампании сорок четвертого года в целом, не удается и уже не удастся вырвать инициативу из рук советского командования. Время работает в пользу Красной Армии. Не только здесь, а всюду, на всех фронтах, протянувшихся от Балтийского до Черного моря!

…Межицан встречал новые и новые тройки своих танков, прибывших на пароме, беседовал с экипажами. Среди танкистов все меньше оставалось ветеранов, и в каждом экипаже по крайней мере двое были из пополнения, пришедшего уже после Люблина. Нередко приходилось сталкиваться и с такими фактами: у того или иного башенного стрелка или радиста, мобилизованного в Войско Польское, брат или отец воевали где-то далеко — во втором корпусе генерала Андерса или в подпольной Армии Крайовой графа Тадеуша Коморовского. Еще не каждый из новичков до конца осознал, за какую именно Польшу он воюет, хотя каждому хотелось, конечно, освободить родную землю из-под гнета фашистских «сверхчеловеков».

Межицан испытывал чувство удовлетворения: в глазах подчиненных он видел то рассудительное спокойствие, которое бывает только перед новым серьезным испытанием.

…В лозняке замаскированы машины танкового взвода. Экипажи в боевой готовности. При появлении Межицана танкисты быстро повскакали с мест, но генерал замахал обеими руками, разрешая сидеть. Выслушал рапорт. Только после этого отступил чуточку в сторону, показывая, что он пришел не один, что вместе с ним советский генерал, и взволнованно заговорил:

— Хозяин нашего плацдарма генерал Николай Иванович Логунов. С ним я имею честь познакомить вас. — Потом он обратился к Логунову: — Воины нашей бригады, товарищ генерал, хорошо знают русский язык, все понимают, так что прошу…

Логунов немного помолчал, окидывая глазами танкистов, которые внимательно и выжидающе присматривались к нему. Провел рукой по коротко стриженной голове, прикоснулся к биноклю, висевшему у него на груди.

— Этот плацдарм дорого нам обошелся, товарищи поляки, — начал он негромко. — И мы платим за него кровью каждый день и каждую ночь. Видимо, враг понимает, что не ради любопытства перешли мы Вислу. Он понимает, каким будет наш дальнейший путь. Когда же мы пойдем вперед? Одно знаю: ждать осталось недолго. А пока мы обязаны удерживать каждую пядь этой земли за Вислой. Вот и все, что я хотел сказать, товарищи поляки. Мы — сталинградцы, вы — вестерпляттовцы. Этого достаточно. Скорее умрем, чем отдадим завоеванное. Верно я говорю?

И хотя в армии не принято коллективно проявлять свои эмоции без команды, танкисты дружно ответили:

— Верно!

— Не отдадим!

— Смерть фашистам!

* * *

В просторном блиндаже, вросшем в привислинскую дамбу, Яворовскому вручили приказ, инструкции. Было два часа ночи. Офицер польского армейского штаба то и дело доставал из-под стола черную бутылку и полоскал ароматной жидкостью свой рот, горло. У него болели зубы. На лоскуте бумаги, лежавшем перед ним, карандашом начерчены контуры противоположного берега, островки, песчаные отмели. Следом за войсками здесь должен будет переправиться и милицейский отряд, возглавляемый ротмистром Яворовским. Сейчас его хлопцы отдыхают перед боем в окопах. Там не холоднее, чем в блиндаже. Подходят новые и новые группы. Пехотинцы, спешившиеся уланы, артиллеристы, связисты. Бронебойщики с длинноствольными ружьями. Санитары. Радисты. Люди в белых маскхалатах и теплых полушубках, в шинелях и коротких бушлатах. Может, это от их тел идет тепло — снег на брустверах стал мягким, податливым. А ведь еще вчера он был колючий, рассыпался в ладонях, будто сахарный песок. Кроме оружия, отдельные бойцы держали при себе свернутые боевые штандарты.

До рассвета еще далеко. Яворовский убежден, наступление и переправа начнутся в шесть утра, когда рассветет. Следовательно, три-четыре часа ожидания. В блиндажах командного пункта еще нет никого из высших военных начальников, а что они придут, догадаться нетрудно. Пучки проводов, присыпанные снегом, сбежались сюда со всех направлений. За суконной шторой, разделяющей блиндаж, разговаривают между собой офицеры связи. По голосам можно определить, что их много. Среди искусственных снежных валунов притаились мощные радиостанции с высокими антеннами и собственными электродвигателями.

Между двумя берегами продолжалась перестрелка. Время от времени трассирующие пули разрезали темное небо, тогда нетрудно было проследить, как далеко они залетали и где угасали. Но чаще сине-зеленые огни стелились над водой и исчезали в ней. Как и в предыдущие дни, горела Варшава. Кто знал город, мог точно определить, где именно, какой квартал горит. Иногда слышался громоподобный голос «толстой Берты», старинной пушки, которую фашисты привезли на специальных железнодорожных платформах. Где разрывались ее снаряды, никто не знал. Ходили даже слухи, что она из-за отсутствия боевых зарядов стреляет холостыми.

Ознакомившись с документами, Яворовский попросил разрешения выйти. Майор посмотрел на часы.

— Вы свободны до четырех ноль-ноль. Сбор в штабном блиндаже. Все работники варшавской администрации вызваны сюда в соответствии с приказом генерала Спыхальского. Понятно?

— Так точно, гражданин майор!

Пробираясь между солдатами, заполнившими ход сообщения, Яворовский ощущал на себе их дыхание. У самого поворота, за которым размещался милицейский отряд, Яворовский остановился: его внимание привлекла беседа, которую вели между собой двое жолнежей.

— А я не согласен, — протестовал простуженный голос. — Бывает дезертир несознательный. Испугается пули или танка, движущегося на него, и удирает.

— Трусами не рождаются, а становятся, — продолжал свое, видимо, старший по возрасту или очень утомленный, потому что слова произносил с придыханием.

— Может, и так. А где же совесть? Вы должны служить и за себя и за него, вы должны лезть под пули, а он, умник, потом придет на готовое? Нет, холера ему в печенку. Я этого не прощу. У меня есть брат по имени Лешек. А где он? Вот мы на Варшаву нацелились, за Вислу пойдем. Кто-то дойдет, кто-то упадет. А Лешек, здоровила, скажу я вам, пан Кобец, жеребенка через мостки перенесет, десять раз туда и десять обратно ради смеха и даровой рюмки. Он мог бы и косой бить немцев, как делали наши прадеды. Ан нет, Лешеку лучше, видите ли, в денщиках при его генеральском величестве Андерсе служить, штаны протирать. В Иран драпанул, скурвий сын! Я с честными людьми остался и вот второй год на фронте, Варшаву увижу. А он? Тьфу, стыдно об этом говорить. Стыдно называть его братом.

— Слыхал я, что барон Андерс тоже воюет. Якобы под Римом, — спокойно замечает тот же самый, хотя на этот раз он немного шепелявит — кажется, в зубах у него цигарка. — Даром хлеб и там не едят.

— Может, и воюет. Не захотели свою землю освобождать, так пускай на чужой попробуют. Я про других ничего не скажу, может, и заставили их, силком увезли из Тоцкого лагеря в гости к персидскому шаху. Но братик мой старший, Лешек, сначала прятался, а потом передумал, потащился за теми дезертирами.

— Не знаю, где теперь твой Лешек, но погибло поляков в боях и в Африке немало. Я слушал радио Лондона у одной мудрой женщины. Она хранит приемнике тридцать девятого. Знаешь, где прячет? В бочке под мокрой солью. Вместо сала. Поди-ка догадайся. И сейчас еще там его держит, боится, что свои заберут. Так вот от этой женщины я много узнал.

— А о том, когда война закончится, радио Лондона не говорит? И чем закончится для поляков? Для таких, как мы, с восточных кресов[46]? Если в живых останемся, куда подадимся?

— Не бойся. Я на тех землях, за которые воюем, побывал, Вроцлав, Щецин, Ополье. На Одре и на Балтийском побережье тоже работы хватит. Там Польшу придется начинать заново.

— Одра! Я никогда не видел Одры. Мой отец говорил, что это река польской судьбы.

— Увидишь. Скоро уже…

В голосе старшины слышались пророческие нотки. Яворовский сделал еще несколько шагов и снова натолкнулся на разговор. Никто не спал в эти последние часы перед боем. Люди изливали друг другу свои души, о чем-то спорили, мечтали.

Вдруг в ходе сообщения послышались русские голоса. Первый — требовательный, начальнический тенорок. Вопросы краткие, жестковатые. Отвечал тоже русский: с уважением, но и без малейшего заискивания перед грозным начальством.

— Сколько артиллерийских стволов поддерживают польскую дивизию на этом участке?

— Двести орудий на один километр фронта. Огонь будут вести также танки и самоходные установки.

— С места?

— Танки будут идти в боевых порядках наступающих. Но, собственно, это вторая волна. Впереди наши сталинградские части, гвардейцы Чуйкова.

— Меня интересует, как обеспечено форсирование Вислы польскими национальными войсками, генерал. Я должен доложить Верховному. Это дело не только военное, как вы понимаете, но и политическое.

— Второй эшелон, товарищ Константинов[47].

— Войско Польское во втором?

— Я хотел сказать, что, кроме авангарда поляков, который непосредственно наступает вместе с нами, основные силы Первой Польской армии войдут в прорыв, когда будет обеспечена возможность широкого наступления, охвата всей Варшавы.

— Ставка предупреждает нас, что гитлеровское командование и на этот раз с провокационной целью снова планирует «карательную акцию» против национального Войска Польского, — спокойно ответил тот, кого называли Константиновым. — Как мне известно, за дамбами, прикрывающими этот участок, ничто не изменилось в нашу пользу за последние двадцать четыре часа. Тут, как видно, немцы хотят во что бы то ни стало проучить поляков. Вот их цель. Устроить еще одно кровавое побоище именно в Варшаве накануне ее освобождения. Польские товарищи тоже имеют такую информацию.

— Да, — подтвердил кто-то из поляков. И Яворовскому, который слыхал весь этот разговор, поскольку группа генералов остановилась в двух-трех шагах от его блиндажа, показалось, что он узнал голос генерала Марьяна Спыхальского. — Перебежчики утверждают, что в район Круликарни прибыло много танков. Совсем новенькие «тигры».

— Что такое Круликарня? — спросил Константинов.

— Там в старые времена польская шляхта развлекалась, устраивая охоту… на кроликов. Их убивали тысячами.

— Ага. Неплохая была бы аналогия… — промолвил Константинов. И тоном приказа добавил: — Передайте генералу Руденко — пусть заинтересуется районом Круликарни. Немедленно.

Потом докладывал Спыхальский.

Услышав, что вся будущая администрация Варшавы находится в боевых порядках Войска Польского и что в ближайшем блиндаже — милиция, Константинов с любопытством заглянул и туда.

Яворовский четко отрапортовал невысокому мужчине в черном полушубке, в генеральской смушковой папахе. Широкое с раздвоенным подбородком лицо казалось суровым, взгляд светлых глаз — придирчивым. «Кто он, этот Константинов?» Вспомнилось давно услышанное о человеке, которого Сталин всегда посылает на самые опасные и самые важные фронты. Он поздоровался за руку с Яворовским, еще с несколькими офицерами в милицейской форме. Его пожатие было крепким, дружеским, хотя и в эту минуту лицо оставалось неизменно строгим, сосредоточенным.

В блиндаже тесно, и сопровождающие так и остались в ходе сообщения. Только Спыхальский протиснулся в середину и, сняв конфедератку, растирал себе уши. Заметив это, Константинов сказал Спыхальскому:

— Как только зацепимся за тот берег, — кивнул он в сторону Вислы, — сразу же разворачивайте пункты обогрева. Сохранить боеспособность каждого бойца — задача номер один.

Они снова и снова останавливались. Константинов, здороваясь с командирами частей, подразделений, расспрашивал, как они себя чувствуют, получили ли сухой паек, имеют ли все необходимое. Ход сообщения вывел в ложбинку. Запахло нефтью. Присыпанные снегом, здесь стояли на выгодных позициях танки, «катюши». Вполголоса офицеры докладывали о готовности. Вот худощавый подполковник поприветствовал Константинова как-то необычно: «Сайн байну!» И в ответ последовало то же самое: «Сайн байну!» Яворовский слышал, как офицер назвал свою фамилию — Токарев. Он сказал Константинову, что служил раньше в бригаде Яковлева и принимал участие в штурме горы Баинцаган.

— А кто теперь вашей частью командует? — поинтересовался Константинов.

— Я, товарищ маршал, — с гордостью ответил офицер. — Отдельная Краснознаменная, ордена Суворова… — И еще долго перечислял почетные награды, которыми удостоена его боевая часть.

Константинов вдруг заговорил по-иному, тепло, задушевно:

— Мне приятно встретить вас тут, подполковник Токарев. Правду говорят, что только гора с горой не сходится. Буду рад встретиться в Варшаве. А из халхингольцев, кстати, здесь, на Висле, вы не один. Обязательно нужно будет собраться, как вы думаете?

— Это было бы здорово, товарищ маршал!

— Соберемся. В Варшаве. Согласны, Токарев?

— Согласен!

…Спыхальский направился к двери, за которой скрылся Константинов. Яворовский остался возле оперативного дежурного. Около двух десятков офицеров разных рангов, до полковников включительно, советских и польских, разместились тут, кто где нашел место, тихо разговаривали друг с другом. Табачный дым висел как голубое облако под невысоким потолком.

Вдруг все встали. Прибыли новые люди. Впереди генерал брони Михал Роля-Жимерский, за ним президент Крайовой Рады Народовой Болеслав Берут, вошел командарм Поплавский. Очевидно, они, как и Константинов, обходили блиндажи, землянки, где отдыхали перед боем те, кто пойдет в генеральное наступление.

Яворовский посмотрел на часы: пять утра. Летом в это время уже светло.

Может, от густого дыма и плохой вентиляции, а может, просто от усталости у Яворовского кружилась голова. Сердце билось вяло, как у больного, который долго залежался в постели. Он жадно ловил свежий воздух, врывавшийся в блиндаж, когда кто-нибудь входил или выходил. Если бы не генерал Спыхальский, который мог в любой миг его позвать, Яворовский постоял бы где-нибудь в ходе сообщения, на свежем воздухе.

Хотя бы немножко свежего воздуха! Яворовский вышел.

Сразу полегчало. В ходе сообщения кто-то потихоньку напевал грустную мелодию. Невольно повторил и он хорошо знакомые слова: «Залитый кровью берег Вислы — причина тревоги и боли. Висла, наша Висла в немецкой неволе». И вдруг сверкнул свет, кто-то из блиндажа позвал его:

— Ротмистр Яворовский!

Он повернулся на голос. Из дверей навстречу ему один за другим выходили генералы. Он узнал Константинова, Роля-Жимерского, Поплавского. Последний пригнулся — окоп обычного профиля был для него всегда низок.

Узкий ход сообщения вел на наблюдательный пункт. Командарм Поплавский как хозяин остановился возле часового и пропускал мимо себя руководителей правительства, высоких военачальников. Помигивал фонарь, освещая лица, папахи, конфедератки, гражданские шапки. Белые накидки прикрывали плечи генералов. Прошло много полковников и офицеров ниже рангом, фотокорреспонденты, кинооператоры.

Наконец Яворовский очутился в блиндаже. В той самой комнатке за перегородкой, где советовался с генералами Константинов, а теперь сидел окруженный работниками будущих административных органов Варшавы генерал Спыхальский. Яворовский понял — идет последний инструктаж.

Яворовский присел на скамье у самой двери.

— Повторяю. Товарищ Константинов считает, что наша очередь наступит лишь тогда, когда войска овладеют основными районами Варшавы. Итак, всем ждать моего приказа. Я буду поддерживать постоянную радиотелефонную связь с вами. — Спыхальский вынул карманные часы. — Прошу сверить, сейчас шесть часов двадцать две минуты. Следовательно, через восемь минут на нашем участке начнется артподготовка.

Яворовский перевел стрелку. Его часы немного отставали.

Майор, окруженный телефонными аппаратами, смотрел на часы, и его губы шевелились, будто он считал секунды. Замерли связисты. За перегородкой все затихло, слышно было лишь ритмичное гудение движка, который давал ток радистам дальней связи и освещал блиндаж.

Еще одна минута ушла в безвестность, еще. И по мере того как золотистый кончик секундной стрелки неотвратимо сближался с цифрой 12, в Яворовском поднималась какая-то новая волна настороженности, тревоги, ударяя в виски, учащая удары сердца. Ему вдруг показалось, что собственный пульс сливается с движением часов, что стоит ему лишь затаить дыхание, как остановится время.

— Осталось три, две с половиной минуты… — нетерпеливо разговаривал майор сам с собою и уже держал телефонную трубку возле уха, прикрывая ее микрофон ладонью. Замер на пороге высокий офицер с эмблемой медика, он, видимо, что-то хотел сказать дежурному, но слова так и застыли на устах.

У Яворовского выступил пот на лбу, он почувствовал, как по шее, потом по спине покатилась теплая капля. Пальцы непроизвольно сжались в кулак, ремешок от часов натянулся, стиснул руку, и теперь удары пульса болезненно отдавались в простреленном плече.

— Внимание! Внимание! — послышалось вдруг за перегородкой. Это «внимание» сразу же повторили радисты, телефонисты, кто хрипло, кто звонко, весело, там и тут, возле Яворовского. Майор вскочил, вытянулся и, набрав полные легкие воздуха, голосом, в котором зазвучал металл, скомандовал в трубку:

— Сирена и меч!

Эти два слова эхом покатились по блиндажу, передаваясь из уст в уста, от мембраны к мембране, и сразу же стало тесно сердцу Яворовского, оно забилось еще сильнее, погнало горячую кровь по телу.

А в следующий миг блиндаж, казалось, покачнулся. Могучий толчок, потом еще один, еще. Землетрясение усиливалось, его эпицентром были, наверное, позиции дальнобойной артиллерии, откуда невидимые снаряды неслись за Вислу.

После Ленино он никогда более не слыхал такой канонады. Вслед за крупными калибрами заговорили средние. В небе зашелестели, будто летучие мыши, мины. С шумом и свистом пролетали они над блиндажом.

Яворовский завидовал тем, кто сейчас не только слышал, но и видел картину разворачивающейся битвы. И мысли его будто передались на расстоянии человеку, в распоряжении которого он находился: майор назвал его фамилию и передал телефонную трубку: генерал Спыхальский.

Голос приглушенный, далекий, слова едва прорываются сквозь шум и стрельбу. Спыхальский, кажется, зовет к себе. Яворовский еще переспрашивает. Да, он немедленно нужен генералу. Собственной персоной.

Возле часового офицер в ранге подполковника. Совершенно незнакомый.

— Ротмистр Яворовский? Прошу ваше удостоверение. Благодарю. Все в порядке.

Спыхальский стоял между незнакомым полковником и генералом Роля-Жимерским. Далее возле стереотруб, нацеленных на левый берег, сгрудились генералы во главе с Константиновым. Небо над наблюдательным пунктом полыхало, переливалось разноцветными огнями, будто это не бой кипел, а сверкал торжественный фейерверк. Время от времени вспышки выхватывали в красных сумерках чье-то лицо, показывая его в фокусе.

— Вот и хорошо, что вы здесь, — сказал Спыхальский, наклоняясь к самому уху ротмистра Яворовского. — Кто был под Ленино, имеет право видеть это.

Огненный вал непрерывно наплывал из реки на берег, на левобережную дамбу, взвихривался, закручивал и раскручивал раскаленные спирали, опускался на бело-серые пятнистые изгибы прибрежной полосы каскадом искр, снова и снова полыхал пламенем. Вдруг какая-то дикая сила подняла лед и воду, разъяренно бросила на каменную гать, на загроможденные руинами склоны, на живых и мертвых врагов, которые, подобно клещам, впились в тело Варшавы. Покачивались, плыли левобережные кварталы. К окровавленному небу простирали свои шпили костелы и дворцы. Силуэты хаотически нагроможденных камней, скрюченных пожаром и взрывами железных и бетонных ферм, обломков стен сливались в одну бесконечную гряду.

Далеко за дамбой небо вдруг озарилось огромной молнией, вверх потянулись красные языки, и до наблюдательного пункта докатился грохот горного обвала. Земля под ногами у Яворовского вздрогнула. Константинов приник к стереотрубе. Но и без нее видно было, как покачнулось и медленно стало падать набок здание с островерхой крышей.

Послышался чей-то голос:

— Кажется, костел святого Вавжинца?

— Нет, это не костел, костел левее, — уверенно сказал Спыхальский. Кто-кто, а он, инженер-архитектор по профессии, знал Варшаву. Еще до войны был автором грандиозного проекта новых районов, отмеченного на конкурсе в Париже премией «Гран-при».

— В чем дело? — строго спросил Константинов у артиллерийского генерала, который в этот момент распекал кого-то по телефону. — Куда бьют ваши «боги»?! Я ведь предупреждал…

Генерал растерянно смотрел на Константинова, но трубки от уха не отрывал, продолжая слушать. Наконец доложил:

— Артиллерия ни в чем не повинна, товарищ маршал. Это работа гитлеровских саперов. Выполняется безумный приказ фюрера — не оставить в Варшаве камня на камне.

Почему-то долго не рассветало. Дым стлался над рекой, над скованной морозом землей, над позициями наступающих войск. Снег вокруг темнел на глазах, покрывался грязными пятнами.

Пехота спустилась на лед Вислы, и пушки начали бить по дамбе. Левый берег ответил наконец всеми своими стволами. Завязалась яростная дуэль. Вражеские снаряды, будто плуги, перепахивали лед, крошили его на миллиарды сверкающих кристаллов. Вдруг произошло невероятное. Где-то над самым фарватером встретились в воздухе два снаряда: молния озарила все вокруг, ударил гром. И в следующий миг стало видно, как идет по черно-белой снежной пахоте наступающее войско — пехота, засевавшая поле боя огненным зерном.

Что-то у противоположного берега привлекло внимание Константинова. Генерал Поплавский смотрел в ту же сторону. Сухощавый советский полковник, который все это время нервно курил папиросу за папиросой и время от времени наклонялся к расположенной на бруствере установке, похожей на морской перископ, вдруг сорвал ушанку с головы и громко воскликнул:

— Тельмановцы! Они наконец дали о себе знать. — Потом спохватился, надел шапку и уже спокойно, приглушенным голосом доложил о чем-то генералу Поплавскому. Тот сразу же приблизился к Константинову и доложил:

— Немцы бьют по немцам, товарищ Константинов. Расстреливают соседние доки и закопанные в землю танки. — Поплавский торжественно поднял руку, стиснутую в кулак: — Рот фронт!

— Мне докладывали о тельмановцах и их плацдарме. Признаюсь, трудно было поверить, — сказал Константинов.

— Почему же?! Гитлеры приходят и уходят, а немецкое государство, немецкий народ остается. Так, кажется, нас учат?!

— Каждый по-своему воспринимает это определение. Мне рассказывали, как молоденький ефрейтор из нашей штабной роты охраны категорически заявил, что он с этим не согласен. У него под Полтавой за день до освобождения города фашисты уничтожили всю семью. Заживо сожгли отца-инвалида, мать, двух сестер. Попробуй убедить его, что не все немцы фашисты, что «немецкий народ остается…».

— Тельмановцы, как видите, доказывают свое право оставаться. Не словом, а делом, товарищ маршал.

Тот же худощавый полковник доложил:

— На батареи тельмановцев ползут «тигры».

Константинов решительно рассек воздух рукой, будто срубил саблей лозину.

— Этого мы им не позволим. Скорректируйте немедленно наш артогонь. А где авиация? Мне кажется, Станислав Гилярович, — обратился он к Поплавскому, — пора. Пускай Руденко ударит с неба по «тиграм». Отсечь танки и уничтожить! — Последние слова Константинова прозвучали как приговор.

Вскоре все, кто был на наблюдательном пункте, будто по команде, начали задирать головы, смотреть в небо. Со стороны тыла, все нарастая, надвигался грозный рокот. Сквозь полосы туч, похожих на земные снежные сугробы, стали видны силуэты самолетов. Они летели в безукоризненном строю, девятками, уверенные в своей силе. Вот волна машин проплыла ниже, ветром пронеслась над наблюдательным пунктом, срывая с голов папахи и конфедератки. Артиллерия замолчала. На льду Вислы возникло грозное «ура!», повторенное тысячами голосов, широкими крыльями простерлось над левым берегом, раскатилось по дамбе, переметнулось через нее. Будто из глубины души вырвался на простор фанфарный запев боевых труб. Рупоры, расставленные на правом берегу, понесли над Вислой, над всей Польшей мелодию и слова ее государственного гимна:

— Не погибла наша Польша…

Рассвет вынырнул наконец из огня и дыма, из разорванных взрывами снежных туч, которым так и не удалось сегодня прикрыть поле боя.

Генерал Поплавский торжественно приложил два пальца к папахе.

— Разрешите, товарищ маршал, перенести армейский наблюдательный пункт на левый берег.

— Разрешаю. — Константинов слегка прикоснулся к плечу генерала, будто подталкивая командарма: иди. Застегнув пуговицы полушубка, направился вслед за Поплавским.

Мимо наблюдательного пункта проходили бронетранспортеры, автомашины с мотопехотой. Жолнежи в новенькой униформе сидели как на параде, выставив сверкающие лаком автоматы, пэтээры. Над башнями тридцатьчетверок, которые колоннами спускались к Висле, покачивались бело-красные штандарты. Четко выступали на зеленой стали имена: «Костюшко», «Ленино», «К. Рокоссовский». Это танки Межицана! Танки Войска Польского!

Еще прилетали с того берега снаряды, иногда попадали в пустой блиндаж или в другой оборонительный объект, еще кружились в небе над Варшавой немецкие самолеты, пытаясь преградить путь эскадрам тяжелых бомбардировщиков с красными звездами на крыльях, еще сходились время от времени над полем боя в смертельном поединке «мессеры» и Яки. Издалека трудно было установить, чей это самолет падал, будто раненая птица, за кем тянулся черный шлейф дыма. Но на берегу автоматные выстрелы уже постепенно затихали, вспыхивая дальше среди руин.

Перевел с украинского И. Карабутенко.

Вальдемар Котович

ФРОНТОВЫЕ ДОРОГИ

Во время обеда поступил приказ — батальону собраться на лесной вырубке. Подразделения подходили в полном боевом снаряжении. Первой, как всегда, прибыла наиболее вышколенная стрелковая рота поручника Магдзяка. Сразу же после нее появилась наша. Мы выстроились, оставив место для второй стрелковой роты. Пулеметчики поручника Александровича притащили свои «максимы» и, развернув их в ряд, высокомерно поглядывали на нас, чувствуя себя теми, кто «прикрывает и поддерживает пехоту, а одним пулеметом может отразить атаку целого неприятельского батальона». Минометчики притащились, навьюченные, как верблюды, стволами, треногами и плитами своих минометов, для которых не существовало мертвого пространства. Над ротой противотанковых ружей, как двухметровые копья, торчали тонкие стволы, заканчивавшиеся вверху прямоугольниками глушителей. Позади короткой шеренги стоявших в два ряда артиллеристов виднелись добродушные лошадиные морды. Время от времени они исчезали, это избалованные лошаденки засовывали свои головы под мышки солдатам, чтобы вытащить у них хлеб из карманов. Построившиеся подразделения были развернуты фронтом к замаскированным в соснах танкам. Белые орлы на башнях машин просвечивались сквозь ветки маскировки. Танкисты в темно-синих комбинезонах и черных шлемах с наушниками суетились возле своих машин, делая вид, будто что-то мастерят, и отпускали недвусмысленные шутки в наш адрес, разражаясь громким смехом. Один из них, забравшись на танк, скакал как заяц, показывая жестами отвислые уши и дергающийся хвост, то есть изображал пехотинца, что вызывало восторженный рев у остальных танкистов. Мы тоже смеялись, поскольку считали этот шутливый антагонизм неизбежным элементом совместной жизни представителей различных родов войск.

Только Юрек, сердито попыхивая сигаретой, грубо огрызался в ответ, а когда я многозначительно толканул его в бок, он заметил, пожав плечами:

— И что эти катафальщики валяют дурака? В Люблине измывались над нами и теперь что-то из себя строят!

— Танки с фронта! Истребителям приготовить гранаты! — рассмеялся я, подав учебную команду.

— Им-то хорошо, а тут сидишь в окопе как глиста, а гусеницы этого чудища ползут над твоей головой. Дня четыре потом приходится песок из головы и бог знает еще откуда вытряхивать! А они, черт побери!..

— Меня всегда охватывает какое-то удивительное чувство, когда тридцать пять тонн железа наваливаются на твой окоп. Мы еще в Варшаве имели удовольствие испытать это на себе. А на этих не обращай внимания! Подожди, скоро им будет не до смеха. Как только их катафалки увязнут в болоте или песке, сразу же обратятся за помощью. Вот тогда на них и отыграешься…

— Да ну их! — махнул рукой Юрек. — Пропади они пропадом! Я думаю, куда нас теперь запихнут? Если опять в такие же вонючие окопы, как на откосе, то, вы меня извините, я вряд ли больше выдержу… И что это все хохочут? — окинул он взглядом веселые лица солдат.

— Смейся и ты! Люди радуются, что живы, что светит солнышко…

— Не валяй дурака! — раздавив ногой окурок, тихо проговорил Кренцкий. — Взгляни! Они смеются, а морды у всех перекошены и глаза как у лунатиков… Хи-хи, а на душе?.. — Он не докончил фразы и, махнув рукой, обратился с каким-то вопросом к Жарчиньскому, стоявшему рядом с нами на правом фланге роты.

Испортил мне все настроение, черт возьми! Ясно, что у каждого нелегко на душе. Однако мы уже привыкли к этому. Говорят, бывают люди, которые любят все пересаливать. В партизанах за такую болтовню ребята устроили бы Юреку «темную».

Я и без Кренцкого понимал, что в веселом настроении бойцов, их смехе, беззаботных на первый взгляд разговорах офицеров чувствовалось какое-то напряжение, ожидание чего-то. Это был верный признак надвигающихся серьезных событий.

Стоявший справа от меня Дросик слегка толканул меня локтем и сказал:

— У меня такое чувство, что сегодня ночью начнется наступление. Что-то у всех чересчур праздничное настроение.

— Ты так думаешь? — спросил я.

— А как по-твоему? Ведь неспроста же во всей армии провели перегруппировку сил? Наш полк отвели на отдых. Наверное, нас перебросят на другой участок.

Я покосился на него. Он стоял, слегка наклонив голову, с озабоченным выражением лица. Седеющие пряди волос выбивались из-под глубоко надвинутой фуражки. Я вспомнил его жену, пожилую деревенскую женщину с тихим голосом. Накануне нашего выступления из Варшавы она приехала вечером попрощаться с мужем. Когда Дросик вышел на минутку из канцелярии, женщина обратилась ко мне:

— Когда он уходил в лес, я ему ничего не говорила. А теперь он идет на фронт… Что поделаешь? Надо. Иначе кто же будет защищать родной дом? Я не плачу, не жалуюсь, но у нас трое детей… Вы — его друг еще с партизанских времен. Присмотрите за Франеком там, на фронте. Ведь он — горячая голова…

Вспомнив ее слова, я смутился и еще раз мельком взглянул на своего командира.

— Франек, — сказал вдруг я, теребя ремешок бинокля, — если перейдем в наступление, не забывай, что ты командуешь ротой, и не лезь впереди всех.

— Что это вдруг пришло тебе в голову? — фыркнул он себе под нос.

— Не сердись, но, видишь ли, ты частенько любишь палить из «максима» или охотиться на фрицев с автоматом. Никак не можешь еще избавиться от партизанских методов, любишь делать все сам. А здесь фронт, у тебя рота, и ты отвечаешь за многих людей.

— Тоже мне, яйца курицу учат. Значит, если я — командир роты, то мне самому и стрелять нельзя?

— Можно, можно, только помни: для подобного рода штучек у тебя есть прежде всего я.

— Хорошо, хорошо… Смотри-ка, собственной грудью готов закрыть меня, герой! Знаю. Это жена тебе всяких глупостей в Варшаве наговорила. — Он искоса взглянул на меня и дружески улыбнулся.

В это время подошли командир батальона и советский капитан. Комбат выслушал рапорт о численном составе роты и внимательным взглядом окинул построившиеся подразделения. Советский капитан рассказал нам о принципах взаимодействия танков с пехотой, о современной тактике гитлеровских танковых соединений. Мы слушали его с должным уважением. Но он явно чего-то не договаривал. Все знали, что будет наступление, но когда? Над этим вопросом каждый ломал себе голову. Когда капитан закончил, появился поручник-сапер, который начал разъяснять нам порядок переправы на понтонах. Я сразу узнал его. Это был командир одной из отдельных саперных рот нашей армии. Я видел его до этого в лесу, где он организовал из подручных средств настоящую фабрику по изготовлению лодок и плотов. Саперы рубили деревья, распиливали бревна на доски, стучали с утра до вечера. Располагавшиеся поблизости подразделения проклинали их на чем свет стоит. Только какой-нибудь стрелковый взвод выкопает себе землянки или оборудует блиндажи, замаскирует их дерном и ветками, а то и посеет даже травку в раскопанную землю, как вдруг появляются саперы, вырубают растущие рядом сосны, расставляют свои «козлы», сорят везде белыми стружками, и вся маскировка расположения пехоты летит ко всем чертям. А на эти стружки, как ночные бабочки на свет, слетались «мессершмитты». Вынырнут неожиданно из какого-нибудь облачка и со страшным воем пикируют вниз. Прошитые пулями стружки разлетаются во все стороны. Саперы с криком удирают в близлежащий лес, а пехотинцы, бросив свои пожитки, хватают противотанковые ружья и ручные пулеметы — все, что оказывается под рукой, — и, крича еще громче, отражают воздушный налет противника. После налета пехотинцы заставляют саперов убирать территорию от мусора. Вечером, когда начинала свой «концерт» первая линия обороны, между пехотой и саперами наступало примирение. Поручник садился тогда с гармошкой в руках на какой-нибудь пенек и наигрывал грустные сибирские мелодии или задорные краковяки. Возвращаясь однажды вечером из расположения батальона, я увидел его в окружении пехотинцев, которые выделывали под несложную музыку какие-то выкрутасы.

Помню, один из офицеров назвал поручника Людвиком. И вот этот Людвик стоял сейчас перед построившимся батальоном и рассказывал о порядке предстоящей переправы через Нейсе.

— Вот видишь, — прошептал с удовлетворением Дросик. — Что я говорил? Последние напутствия. Если ничего не произойдет, ночью двинемся…

Его слова вскоре подтвердились. Час спустя мы получили приказ о наступлении. В соответствии с установкой командования мой первый взвод был выделен из состава роты в отдельный разведывательный дозор и усилен пулеметным отделением под командованием Жарчиньского, отделениями противотанковых ружей и гранатометов и отделением саперов с миноискателем. Я ознакомил ребят с поставленной перед нами задачей — форсировать на рассвете реку и прорвать гитлеровскую оборону. Бойцы внимательно выслушали меня, то и дело поглядывая на мощные туши бронемашин, которые должны были поддерживать нас в ходе наступления, и начали спокойно приводить в порядок оружие и снаряжение.

В сумерках ко мне пришел поручник Ришард Шудравский — заместитель командира нашего батальона. Он был невысокого роста, худощавый, с детским выражением лица. Для меня это явилось некоторой неожиданностью, а он как ни в чем не бывало угостил меня сигаретой и завел разговор об актуальных делах батальона. Надо сказать, что после женитьбы поручника Тымицкого Ришард всячески избегал меня. Дело в том, что от имени офицеров батальона он одолжил тогда у меня девятьсот злотых на свадебный букет цветов для начальника. Девятьсот злотых — это среднее месячное жалованье младших офицеров. Практически его хватало только на пару обедов в ресторане или на несколько пачек сигарет, поэтому уже через несколько дней после получения денежного содержания ни у кого из офицеров в кармане не было ни гроша. И я стал жертвой, поскольку перед самым отправлением на фронт предусмотрительно продал доставшиеся мне от отца часы. Итак, я одолжил Шудравскому деньги, считая, что с начальством надо жить в согласии. Офицеры обещали в ближайшую же зарплату сложиться и вернуть мне его долг, однако, получив жалованье, никто из них, разумеется, об этом даже и не подумал. С тех пор я имел все основания обижаться на Ришарда. Однако он смотрел на меня невинным взглядом, пуская колечки дыма из сигареты, и дружески болтал о предстоящем форсировании Нейсе. В бою под Ленино он узнал, что такое наступление в сочетании с форсированием реки. Я тоже немного разбирался в этом. До начала наступления оставалось несколько часов… Девятьсот злотых! Боже мой, как только я мог думать тогда о таких глупостях?..

Поздним вечером мы заняли исходный рубеж. Тесными траншеями второй линии обороны пробирались влево. Толчея невообразимая! Окопы были забиты солдатами. Двое с трудом могли разминуться в узком проходе. В довершение всего каждый из нас был навьючен сверху донизу всевозможным снаряжением. Автоматные диски, полевая сумка, пистолет, ракетницы, бинокль, противогаз и, наконец, автомат в руке и гранаты в кармане. Все это давило своей тяжестью и, самое неприятное, сковывало движения. Рядовым было еще хуже, ибо, помимо оружия, им приходилось таскать с собой вещмешки, нагруженные запасными боеприпасами и противотанковыми гранатами. Некоторые бойцы ворчали: мол, боеприпасы нам всегда подбросят. Однако я придерживался другого мнения. Я знал, что, прорвав немецкую оборону, взвод, являясь отдельным разведывательным дозором, будет стремиться самостоятельно продвинуться как можно дальше. А что нас там ожидает, трудно сказать. В такой ситуации боеприпасы — это жизнь.

Немцы уже заметили движение на наших позициях. Тяжелые мины оглушительно рвались вблизи наших окопов. Пришлось поторопить бойцов. Наконец мы достигли леса и по временному мосточку, перекинутому через заливчик, перебежали на полуостров, с которого нам предстояло идти в атаку. За мостом при свете ракет я увидел Людвика. Его саперы волокли из лесу длинные узкие лодки. Укрываясь за деревьями и кустами, они тащили их к берегу реки. На этих лодках нам предстояло форсировать Нейсе. А тем временем по неглубокому ходу сообщения мы пробрались на опушку редкого лесочка к передовым окопам, вырытым для нас. Мне достался неглубокий, тесный, не обшитый досками окоп, который стал еще мельче от взрывов гранат, обрушивших его стенки. Видимо, саперы работали здесь в спешке, под огнем. Я наметил секторы для своих отделений и поддерживавших нас подразделений. Владек Жарчиньский сразу же взялся углублять пулеметные гнезда. Автоматчикам этого не требовалось. Ребята улеглись на дне траншеи, оставив место для саперов, которые вскоре, уставшие и исцарапанные, спрыгнули в окоп. Остальные взводы разместились в глубине лесочка. Здесь сосредоточилось, по-видимому, очень много людей и техники, поскольку весь полуостров будто пришел в движение. Несмотря на приказ соблюдать тишину, слышались обрывки команд и позвякивание снаряжения. К счастью, наши минометы открыли огонь по первой линии обороны противника, приглушив тем самым проводившееся под носом у немцев сосредоточение войск.

Я выбрал себе наблюдательный пункт и с интересом рассматривал противолежащую местность. Окопы находились на краю леса. Перед нами — несколько десятков метров пологого открытого берега и вода. Нейсе в этом месте казалась узкой, но течение здесь, видимо, было более сильным, поскольку река пенилась, бурлила и с шумом неслась по прибрежным камням. Огонь минометов стих. Только на той стороне вспыхивали ракеты, бледные на фоне яркой луны. Я отчетливо видел очертания немецких окопов и облегченно вздохнул, не обнаружив бетонных бункеров. Вскоре откуда-то из глубины полуострова появился Дросик. Он расспросил о чем-то бойцов, а через минуту спустился ко мне в окоп и без лишних слов начал еще раз излагать порядок форсирования реки:

— Итак, на рассвете начнется артподготовка. Как только огонь прекратится, бегите к берегу. Там вас уже будут ждать саперы с лодками. Помни, ты идешь в авангарде первого эшелона…

— Ну что ж, немалая честь, — усмехнулся я. — А если немцы разобьют лодки, что делать?

— Переправитесь, держась за трос. Доставить вас на тот берег — это дело саперов. За это отвечает поручник, который выступал сегодня перед нами. Он должен быть где-то здесь.

— Да вон сидит и о чем-то размышляет.

— Пусть себе размышляет! — Дросик поднялся и показал рукой в сторону противника. — Отсюда до реки каких-нибудь сорок метров, видишь? Будь осторожен, потому что местность здесь открытая, песочек, черт побери, как на пляже. Ты должен одним махом проскочить это пространство, а когда окажешься на том берегу, сразу же залезай в их окопы. Не успеешь — пропал!

— Хорошо, только сразу же двинь вслед за нами остальные взводы. Мы побежим дальше, а они пусть очищают захваченные позиции от немцев, чтобы те не ударили нам в спину.

— Ясно. Следи, чтобы они не отрезали вас, ну и не меняй направления атаки. У них окопы — это настоящий лабиринт.

— Не бойся, не пропаду. Да, скажи мне, что там слева, за этими кустами? — кивнул я в сторону перелеска возле реки.

— Там?.. — Дросик высунулся из окопа, всматриваясь в озаряемые редкими ракетами, прозрачные от лунного света ночные сумерки. — Небольшая лужайка, а скорее болото. Никем не занятый участок.

— Это хорошо. Если мне поставят здесь заградительный огонь, я переправлюсь под прикрытием этих кустов.

— Это уж твое дело и дело саперов. Договорись с ними. У тебя есть еще ко мне вопросы? Нет? Ну, тогда держись, старик! — протянул он мне на прощание руку. — Ребята могут еще немного поспать.

— Пока!

Только ушел Дросик, как я увидел, что ко мне направляется, перешагивая спящих в окопе солдат, Людвик. Он был чем-то взволнован.

— У тебя найдется огонек? — спросил он, неожиданно обращаясь ко мне на «ты».

Я молча подал ему спички. Он присел, накрыл голову плащ-палаткой и закурил, пробормотав себе что-то под нос.

— Что ты там ворчишь? — спросил я непринужденным тоном. Хотя Людвик был старше меня по званию, он воспринял это как нормальное явление и уже членораздельно ответил:

— Я все думаю о лодках. Как бы эти сволочи не нащупали их и не накрыли. Тогда придется переправляться на животах.

— А где ты их спрятал? Твои саперы подтащили их, наверное, к самой Шпрее.

— Не смейся!.. Это отличные ребята. А лодки — вон там! — Людвик встал и показал рукой на перелесок возле болотистой лужайки.

Я посмотрел в том же направлении, но ничего подозрительного в кустах не заметил.

— Хорошо замаскировали. Сам черт не догадается. А где ты собираешься спустить на воду эти лохани?

— Вон там. — Людвик показал прямо перед собой. — Берег здесь твердый, да и подходы хорошие…

— Для тебя хорошие, а для меня, пожалуй, не очень. Здесь мы у немцев как на ладони.

— Нас прикроет дымовая завеса. Должны успеть, пока немцы не опомнятся и не обнаружат нас.

— А если не успеем? Может, стоит подумать на всякий случай о другом месте? — показал я на перелесок.

— Там, где спрятаны лодки? Хм… Подступы здесь как будто бы лучше, да и течение слабее, но на берегу болото, можно утонуть, прежде чем доберешься до реки… Впрочем, посмотрим, как будут развиваться события.

Он умолк, уселся и, казалось, задремал. Только вспыхивающий время от времени огонек зажатой в руке сигареты говорил о том, что он не спит.

Связной выкопал небольшую нишу. Я уселся в нее, натянул на голову капюшон плащ-палатки и, прикрыв затвор автомата, чтобы в него не попал песок, попытался вздремнуть. Однако уснуть никак не смог. Ночь стояла тихая, не очень холодная. Но сон не приходил… Нервы были напряжены до предела, тревожное ожидание будоражило мысли. До чего же неприятна ночь перед боем! Вроде бы все вокруг спокойно, тишина и нет особых причин для волнений, поскольку до утра еще долго. Однако мысли о предстоящем бое уже сейчас заглушают все остальные… Неужели все ночи перед боем такие же тихие, лунные, с таким закатом? О таких ночах писали Сенкевич и Струг. Такой она была, говорят, накануне битвы под Ленино, и такой, черт побери, будто ее перенесли из какого-то военного рассказа, она стоит теперь.

Солдаты тоже не спали и разговаривали приглушенными голосами. Они вспоминали мирную жизнь, женитьбу. Смеялись нервным, коротким смехом. О наступлении никто не говорил ни слова. Высунувшийся из окопа наблюдатель взвода то и дело поворачивал к ним голову и шикал, будто шепот товарищей мешал ему следить за возможными передвижениями противника.

Время тянулось мучительно долго. Начало холодать. Бойцы постепенно умолкли, задремали. Кто-то из саперов громко храпел. Людвик продолжал дымить сигаретой. Я сосчитал до ста, пытаясь уснуть.

Первый залп разорвал тишину, подобно грохоту надвигающейся бури. Я сразу же очнулся и машинально взглянул на часы. Голубые стрелки показывали шесть пятнадцать. Началось. Туман окутывал окопы. От утреннего холода и от мысли, что уже «началось», у меня по спине забегали мурашки. Залпы гремели все чаще, сливаясь в один протяжный грохот. Снаряды выли и стонали. Казалось, будто не меньше десятка трамваев затормозили одновременно.

Солдаты проснулись, подталкивая друг друга.

— Началось! Артиллерия заговорила! — пробежал шепот по оживившейся траншее. Бойцы свертывали плащ-палатки, улыбались друг другу нервной кривой усмешкой, обменивались какими-то репликами. Немецкие позиции потонули в дыму и огне. Темные столбы земли взметались ввысь. Серая тяжелая гарь сгоревшего тола потянулась на нашу сторону. Стало трудно дышать. Многие закашлялись. У некоторых началась рвота. Кое-кто вытащил противогазы, но, взглянув на остальных, засунул их обратно в сумку.

Орудия били не умолкая. От непрерывного грохота раскалывалась голова. Спустя час я увидел, что разрывы снарядов на неприятельском берегу переместились в тыл, и подал условный сигнал Жарчиньскому. Тот жестами показывал своим пулеметчикам цели. «Максимы» тотчас же открыли огонь. Потрепанные нашей артиллерией передовые немецкие позиции неожиданно ответили сильным пулеметным и минометным огнем. Мины одна за другой падали в лесочек позади нас. И вдруг пронзительный скрежет разрезал воздух. Ракетные снаряды вырвали неподалеку от нас деревья. Между разрывами, будто выброшенный взрывной волной, неожиданно появился командир семидесятишестимиллиметровых полковых пушек. Он был без шинели, с биноклем в руке. Оборачиваясь, он кричал что-то, показывая рукой на наш окоп. Сквозь черные клубы пыли, огибая деревья и воронки от снарядов, быстро катили орудия запыхавшиеся, все в грязи артиллеристы. Они перетаскивали их на руках через траншею и устанавливали на бруствере. Подносчики с пылающими от волнения лицами тут же подбегали с ящиками снарядов. Общий грохот заглушал слова команды. Слышался лишь крик поручника:

— За Варшаву! Огонь!

Стволы орудий рывком откатывались назад, сошники рыли землю.

— Огонь! Огонь! — раз за разом взмахнул рукой командир батареи. Пулеметы противника умолкли. Ветер медленно рассеивал дым. Становилось светлее. Немцы теперь заметили наши орудия, стоявшие на бруствере траншеи. Трассирующие пули сбоку указали минометам цель. Мины, нащупывая батарею, шлепались в перелеске на болотистой лужайке, срывали с саперного снаряжения зеленую листву маскировки. В иссеченных осколками кустах белели лодки. После каждого взрыва Людвик нервно сжимал челюсти. Он стоял, высунувшись из окопа, с неизменной сигаретой во рту.

Орудия на бруствере непрерывно звонко грохотали. Перепрыгивая через головы находившихся в траншее автоматчиков, взад и вперед сновали подносчики снарядов. Один из них, молодой паренек, только выбежал из-за деревьев, словно дрова, неся на согнутых руках снаряды, как его поразил какой-то осколок. Паренек упал вниз лицом, широко раскинув руки, будто пытаясь собрать рассыпавшиеся блестящие «поленья».

Снаряды один за другим обрушивались на фланг траншеи. Свистели осколки, чад сгоревшего тола щекотал ноздри. В окопе закричал какой-то раненый. К нему побежал ротный санитар Липка. Обернувшись, я увидел широко раскрытые глаза Скверчиньского. Побяжин, пощипывая усы, махнул мне рукой: мол, все в порядке. Снова донесся пронзительный скрежет и свист. От непрерывного грохота раскалывалась голова. Неожиданно взрывной волной меня бросило к противоположной стене окопа. На минуту у меня перехватило дыхание. Оттолкнувшись руками, одним махом возвращаюсь на прежнее место. Людвик, стряхнув с головы песок, прокричал что-то, указывая на бруствер. Я бросил взгляде сторону батареи. Там тишина. Артиллеристы лежали в самых разных позах. Один из них стоял на коленях, опершись рукой на раскрытый замок. Находившиеся на бруствере орудия отчетливо вырисовывались на фоне сверкающего зарницами неба. Молчаливые, черные и страшные, а вокруг — тела погибших артиллеристов. Дым окутал окопы, откуда доносились стоны раненых. Пулеметы натруженно хрипели и выплевывали из глушителей языки пламени. Снова донесся рев и вой немецких ракетных минометов. Воздух наполнился скрежетом, в траншее хлопали взрывы. Разместившиеся поблизости от меня пулеметы неожиданно умолкли. Перепрыгивая через раненых и убитых, я побежал туда. За первым же изгибом траншеи увидел бледного как полотно Масловского. Он опирался о стенку окопа и что-то с усилием шептал.

— Сержант, что с вами?

— Ранен, поручник… в грудь, осколком… Ой, задыхаюсь, черт возьми, помогите… — И он попытался снять вещмешок.

— Санитар! Санитар! — крикнул я, расстегивая ему шинель. Тотчас же появился Липка. Руки его до самых локтей были перепачканы кровью.

— Воцянец убит… Шестеро ранены, но все время поступают новые. Немцы нащупали наши пулеметы! — выпалил он одним духом и, обрезав ножом лямки у вещмешка Масловского, распахнул ему шинель на груди.

Я побежал дальше. Когда влетел в окоп Зайковского, то сразу увидел подносчика с размозженной головой. Поджав колени к подбородку, он будто спал, опершись локтем на сумку с запасными дисками. Зайковский лежал на разрушенном бруствере окопа. Одно плечо у него было раздроблено, а грудь разорвана осколками. Зубами и здоровой рукой он пытался вставить новый диск в пулемет. Я схватил его за пояс.

— Зайковский! Ты ранен! Отправляйся на перевязочный пункт.

Зайковский бросил на меня взгляд обезумевшего от боли человека. Кровь струилась у него изо рта и капала на затвор. Он с трудом пробормотал:

— Идут… Сдохну, но не пропущу!

Я взглянул на тот берег. Темные фигурки немцев вылезали из окопов и бежали куда-то в сторону. Я остолбенел. Контратака? Нет, они покидали разрушенные траншеи. Очередь, выпущенная Зайковским, привела меня в чувство. Справа в двух шагах от меня стоял, уткнувшись стволом в песок бруствера, «максим». Я подбежал к нему, но услышал чей-то стон. Когда наклонился, увидел Жарчиньского. Оглушенный, с отсутствующим выражением лица, он тряс головой и что-то бессвязно кричал. Возле пулемета лежали мертвые бойцы. Сбоку стрекотали автоматы, доносились громкие команды Побяжина и Середы. Их отделения непрерывно стреляли через реку. На том берегу все больше появлялось бегущих в панике фигурок. Я быстро оттащил труп наводчика и, схватившись за ручки «максима», проверил, вставлена ли лента, а затем навел ствол на разбитую нашей артиллерией линию обороны гитлеровцев. Отброшенная взрывом земля закрыла цель. Я водил из стороны в сторону ствол пулемета.

— Пан поручник, подождите! — прошептал связной и выскочил на бруствер.

— Вернись, идиот! Подстрелят! — крикнул я.

— Сейчас, сейчас, только отгребу… — Он отбросил саперной лопаткой землю от ствола и спрыгнул в окоп. Целясь, я задел локтем лицо мертвого наводчика и почувствовал липкую, еще не застывшую кровь на ручках пулемета. А там, в ста метрах, были те, кто убил его… Убегают, уходят от нас безнаказанно!.. В этот момент я вдруг понял Зайковского. Меня охватила какая-то дикая жажда мести. Я ловил на мушку прыгающие фигурки и нажимал на гашетку. «Максим» строчил ровно, реагируя на малейшее движение руки, и плотной лентой пуль накрывал цель.

— Вот это да! Валятся как подкошенные! Еще, пан поручник, еще! — подбадривал меня связной и подпрыгивал от радости.

Я стиснул зубы. Пулемет в моих руках дрожал как живое, разумное существо. Бил быстро, ровно, даже весело.

Артиллерийская канонада продолжалась изнурительно долго. Четыреста двадцать орудий без устали грохотали на двухкилометровой полосе нашей дивизии. Взрывы на той стороне вновь переместились немного в тыл противника.

— Приготовиться! Спускаю лодки! — крикнул мне Людвик, высунувшись из окопа и подняв вверх руку. — Саперы! К лодкам… бегом марш!..

И сразу несколько десятков бойцов побежали, пригнувшись, к спрятанным в перелеске на болотистой лужайке лодкам, моментально сбросили маскировку, взвалили их на плечи и устремились к реке. Берег маячил в лавине разрывов. Людвик, обогнав бойцов, крикнул, махнув пистолетом в руке:

— Вперед! Вперед!

Саперы, ускорив бег, исчезли в огне… Мы видели, как взлетели во все стороны обломки лодок и на их бортах повисли изуродованные тела бойцов. Кровь, как смола, стекала по кускам светлого дерева. Оставшиеся в живых саперы уткнулись в землю, спасаясь от смертоносного града осколков. Только Людвик в распахнутой шинели и с непокрытой головой продолжал бежать среди взрывов. Вот он схватил за плечо капрала, припавшего в воронке от снаряда к прикрывавшему переправу пулемету, и что-то крикнул ему в ухо. Тот потащил пулемет вперед. В это время ему в помощь подполз второй сапер. Третий боец мчался вдоль берега с мотком стального троса в руке. Вот поднялись еще несколько бойцов и под прикрытием перелеска побежали к берегу.

Наша артиллерия неожиданно смолкла. От наступившей тишины зазвенело в ушах. Потом послышалось тарахтение пулеметов. Немецкие снаряды вновь один за другим начали рыть землю перед нами.

Сзади донесся раздраженный голос Дросика:

— Вальдемар, вперед! Вперед!.. Не давай им опомниться!

Бойцы с нервно напряженными и бледными лицами смотрели на меня, ожидая приказа. А впереди гудел огневой заслон из цепи взрывов, загораживая от нас реку и весь мир. Но мы должны, обязаны были форсировать Нейсе! Где? Вон там, под прикрытием кустарника на болотистой лужайке…

— Внимание! — Я поднял вверх автомат. — Первое отделение — направляющее! Побяжин! В те кусты и оттуда на берег! Отделения, перебежками марш!

В нескольких шагах от берега нас прижал к земле огонь минометов и пулеметов. Мы залегли на краю болотца. Мины падали сверху как град, обдавая нас грязью. Мы сгребали ее руками перед собой, пряча головы за эти смехотворные укрытия, переползали в свежие, еще дышавшие огнем воронки от снарядов, которые быстро наполнялись водой. Сквозь грохот взрывов и свист осколков прорвался душераздирающий стон:

— Братцы, спасите!.. Братцы!..

На лужайке между нами и рекой лежал молоденький сапер. Шинель была порвана, брюки стали бордовыми от крови, култышки ног вывернуты…

— Братцы!.. О боже мой, братцы… Спасите… — протягивал он к нам свои мертвенно-бледные, выпачканные в грязи руки. Кто-то из ребят вскочил, побежал к нему, но вдруг споткнулся, упал и застыл неподвижно…

— Подожди, потерпи еще немного, сынок. Скоро тебя заберут санитары! — крикнул я ему.

Мы громко клянем фашистов, стараясь не смотреть на умирающего сапера. Скверчиньский вслух молился.

Сзади неожиданно близко и отчетливо раздался крик Дросика:

— Вальдемар! Ты почему залег, черт тебя побери? Проскочи через заградительный огонь и форсируй вплавь! Вперед! Вперед! Иначе получишь пулю в лоб! — отчаянно умолял он.

Я обернулся… Дросика не увидел, но в кустах позади нас едва различил распластавшиеся на земле фигурки притаившихся бойцов роты. Значит, Дросик успел уже подтянуть остальные взводы… Если через десять-пятнадцать минут мы не сумеем форсировать реку и подавить ближайшие пулеметы и минометы, то немцы всех нас перебьют.

«Форсируй вплавь!» Автоматчики, возможно, и сумеют, но поддерживающие нас подразделения со своим тяжелым снаряжением вряд ли… Не очень-то веселая перспектива для моих ребят! Здесь их всех до одного перебьют, там унесет течение, могут утонуть. Не закрою же я их собой от этих чертовых снарядов, не перенесу же через реку на руках! Перед нами — Нейсе. Быстрая, бурлящая от взрывов, неприступная… Но что это? Я увидел, как в брызгах воды мелькнуло несколько конфедераток. Чьи-то руки дергали поблескивавший стальной трос. Это Людвик с саперами строили временную переправу. Я увидел и капрала с пулеметом. И тут огромный фонтан воды заслонил их от меня. Мелькнул подбитый гвоздями сапог, течение понесло с собой сапера. Вдруг где-то совсем рядом со мной раздался короткий свист и сильный грохот. Что-то ударило меня в спину чуть выше ремня. На минуту я оцепенел… Осколок, черт возьми! Почувствовал, как рубашка пропитывается кровью. Стряхнул с себя грязь и услышал голос связного:

— В полевую сумку попал… Вон какая дыра, бумаги порвало.

Протяжный крик заглушает его слова:

— Ноги оторвало!.. О боже мой, мои ноги… — Это выл Скверчиньский. Он приподнялся на локтях, открыл рот и смотрел обезумевшими от страха и боли глазами. При этом то и дело дергал «оторванными» ногами.

— Передай пулемет командиру отделения и ползи на перевязочный пункт! — громко крикнул я ему.

Скверчиньский сбросил с себя сумки с дисками, вскочил и побежал наискось по простреливаемой пулями лужайке. Где-то неподалеку от него разорвался снаряд, но Скверчиньский поднялся и помчался дальше, к траншее.

Стоявший возле прибрежной ольхи сапер махнул нетерпеливо рукой. На той стороне, прямо из воды, загрохотал пулемет капрала. Людвик забил сваю и закрепил трос.

— Внимание! — крикнул он вдоль цепи. — Пулеметы, огонь! Первое отделение, начинай форсирование!

Побяжин мгновенно поднял своих бойцов. Они побежали перебежками. Падали, залегали. Перед ними вздымались фонтаны грязи, стена огня… Грохот… Свист… Истинный ад! Бойцы прижимались к земле, пряча головы за кочками травы…

— Второе отделение… вперед! — крикнул я.

Капрал Середа схватил ручной пулемет Скверчиньского и щелкнул затвором.

— Второе отделение, вперед!

Ребята неуверенно подползли к нему, по нескольку человек втиснулись в одну воронку. Боялись подняться. Связной дрожал, прижавшись к моим ногам. Бойцы из первого отделения пятились назад как раки. Побяжин прохрипел у меня над ухом:

— Перебьют всех, папаша! Не пройдем!..

От жалобного стона умирающего сапера таяла солдатская отвага:

— Братцы… пристрелите меня… О боже мой!.. Братцы, пристрелите!..

Лица моих бойцов позеленели. Полные отчаяния, умоляющие глаза смотрели на меня будто с упреком: «Так делай же что-нибудь, спасай нас!..»

О боже мой! Полжизни не жалко, лишь бы не быть сейчас командиром. Но ведь ребята сами не пойдут вперед. Они сбились в небольшие кучки, словно искали себе товарищей по смерти. Некоторые жались ко мне, а связной даже засунул голову под мою плащ-палатку. Я вспомнил партизанскую поговорку: «Эх, раз родыла маты, раз треба помираты…» И вдруг сбросил с плеч плащ-палатку, вскочил и не узнал собственного голоса:

— За мной, ребята!

— За мной!.. За мной!.. — как эхо, раздались крики командиров отделений, потонув в грохоте гранат.

Я бежал, перепрыгивая воронки, по кочкам, проваливаясь в болото, и наугад стрелял в дымовую завесу на противоположном берегу. Услышал голос Жарчиньского, подававшего какие-то команды, тарахтение его «максимов» и грохот поддерживавших нас минометов. До берега оставалось рукой подать. Сапер, прижавшийся к земле под ольхой, кричал что-то, показывая на трос… Я наконец обернулся. Молодцы, ребята! Поднялись! Мы надвигались на врага как ураган, изрыгая огонь автоматов. Позади меня бежали Середа с ручным пулеметом и связной с гранатой. Вот мы в воде. Хватаем руками трос. Сильное течение валит с ног, обвивает вокруг тела шинель. Холодная вода, вся в пузырьках от пуль, доходит до самых плеч. Тяжелая, ледяная волна накрыла меня с головой. Вода проникла за воротник. Ребята передвигались гуськом. Только головы и руки торчали над тросом…

— Быстрее, быстрее! — помахал я им автоматом. Немецкий берег, едва видный в дымовой завесе, то и дело озарялся взрывами. Это расположенные на склоне высоты танки вели огонь прямой наводкой, поддерживая пехоту. Осталось двадцать метров, десять… Сзади кто-то вскрикнул. Дрогнул трос. Еще раз. Снова послышался чей-то стон. Потом бульканье… Раненых уносило течением. «Быстрее, быстрее!..» Под ногами скользили камни. Плывущие трупы тех, кто форсировал реку выше, будто хватают тебя за ноги. Тина тоже мешает двигаться, тащит назад…

На берегу наполовину в воде лежал Людвик и тяжестью своего тела придавливал сваю с закрепленным тросом. В окровавленной, вытянутой вперед руке он держал пистолет. Рядом на пустых пулеметных лентах лежал капрал. Лицо его было перекошено в смертельной гримасе. Возле него валялся пулемет. Его раскаленный кожух еще дымился.

Тяжело дыша и выплевывая изо рта воду, бойцы вылезали на берег и прятались за малейшим укрытием. Я взглядом пересчитал их… Боже мой, как мало!

— В цепь! Гранаты к бою! Вперед! Вперед! — Мы побежали широким шагом. С шинелей стекала вода. Они давили на плечи, будто свинцовые, сковывая движения. Колючая проволока цеплялась за полы, путалась в ногах, в глазах мелькал огонь пулеметов.

— Гранатами их, ребята! Вперед! На штурм!

Грохот взрывов заглушил трескотню пулеметов. Протяжное «ура!» глухо отдалось в ушах. Беспрерывно стучали автоматы. С криком, не слыша собственных голосов, мы ворвались в немецкие окопы.

Повсюду валялись изуродованные трупы гитлеровцев. Спрятавшиеся в нишах раненые неуклюже поднимали руки, умоляя взглядом пощадить их. Нам преградили дорогу «козлы» из колючей проволоки. Мы подняли их стволами автоматов и выбросили наверх. Расчистили себе путь гранатами и сразу же кинулись в дым, стараясь добежать до следующего изгиба траншеи. Куда ни взглянешь — всюду сильно разветвленные и уходящие далеко в глубину траншеи высотой в человеческий рост. Пулеметные гнезда с внутренней обшивкой из ивняка были оборудованы как бонбоньерки — блиндажи. Некоторые лишь слегка пострадали от огня нашей артиллерии. А где же остальные фрицы? Ага, убежали от нас лабиринтом траншей, заваливая проходы «козлами», прячась в окопах, как крысы.

— Выкуривайте их гранатами, ребята!.. И вперед, вперед! Побяжин, возьми влево. Направление — на деревню! — крикнул я.

Несколько бойцов попытались выбраться на поверхность, но тут же спрыгнули назад в окопы. Немецкие пулеметы вели огонь с флангов и фронта.

— Не вылезать, убьют! — предостерег Брачковский и бросился в боковой коридор, откуда доносились выстрелы, крики и возня. Впереди тоже послышались взрывы гранат и грохот автоматов, возбужденные голоса. Это наши ребята доколачивали фрицев…

— Ну и драпают же, сукины дети! Все бросают… Сколько оставили консервов, сигарет, даже одеяла… Пан поручник, там ребята нашли радиоприемник! — крикнул бегущий следом за мной связной и нырнул в какую-то землянку.

— Не разбредаться, черт побери! Вперед, вперед!

Однако в лабиринте извилистых траншей, в окопах, блиндажах и землянках наш взвод распылился. Справа послышалось мощное «ура!». Это соседние подразделения перешли в атаку на своих участках. Я осторожно выглянул наружу. Прямо перед нами уже виднелась деревня, а правее поблескивали на утреннем солнце крыши и колокольни костелов Ротенбурга. Сзади нас, за рекой, бежали цепью пехотинцы. Они тащили за собой плоты для переправы. Лошади с развевающимися гривами волокли бревна к строящемуся мосту. А по реке уже плыли лодки. На берегу, уткнувшись носом в воду, торчал танк. Другие машины направлялись к переправе.

«Скорее бы захватить эту деревню, там и отдохнем, — подумал я. — Надо поторопить ребят… Но где же они, черт побери?..» Отовсюду доносились крики, взрывы ручных гранат. С изготовленным к бою автоматом я продвигался дальше. В обе стороны убегали ходы сообщения. «Здесь, наверное, наши ребята уже прошли. Тогда почему этот «козел» из колючей проволоки преграждает дорогу?» — подумал я, и мною овладело тревожное одиночество.

Одному его не выбросить. Придется перепрыгивать. Закидывая автомат на спину, я вскрикнул от боли. Осколок мины, который попал в меня перед форсированием реки, немилосердно колол. Я ухватился руками за край окопа, подтянулся и спрыгнул. Полы шинели остались на витках колючей проволоки. Чертыхаясь, я начал отцеплять их. Рядом был узкий проход, но я не обратил на него внимания. Вдруг из глубины прохода грохнула автоматная очередь и кто-то крикнул: «Hände hoch»[48]. Я повернулся, подтянув к себе автомат, и лицом к лицу столкнулся с гитлеровцем. Растопыренные, словно когти, пальцы схватили меня за горло. Я рванулся, хотел было отскочить назад, но «козел» из колючей проволоки больно уколол меня в спину. Траншея была узкой. Немец придавил меня всем телом, стараясь задушить, но я успел оттянуть назад подбородок. У меня за поясом торчал пистолет без кобуры. Я нащупал его рукой, однако пряжка ремня гитлеровца уперлась в мою руку, мешая высвободить ее. Гитлеровец был выше меня ростом на целую голову и сильный, как медведь. Мы боролись несколько долгих, будто вечность, минут. Перед глазами у меня замелькали черные петлицы и серебряные молнии на воротнике моего противника. Я еще раз судорожно рванулся и почувствовал, как туман застилает мне глаза. Вдруг объятия эсэсовца стали вялыми, а сам он повис на мне. В глазах у меня посветлело. Я оттолкнул его руками. Он упал на колени и безжизненно стукнулся головой о стенку окопа.

— Батюшки, пан поручник! Ребята, ко мне! Поручник ранен…

Эдек, мой связной, стоял напротив меня с окровавленным ножом в руке, разинув рот от испуга.

Дергающиеся в конвульсиях руки эсэсовца хватали меня за ноги. Меня передернуло от отвращения. Я отпрянул назад, выхватил из-за пояса пистолет и, не глядя, нажал на спусковой крючок.

— Пан поручник, жаль патронов. Он уже готов, — проговорил Брачковский. Он появился сразу же за связным. Позади него виднелись конфедератки нескольких автоматчиков.

— Откуда он здесь взялся? — показал я на труп эсэсовца.

— Так вы же свернули в боковой проход! — шумно радуясь, сказал возбужденный связной. — А я заглянул в землянку, а оттуда через другой вход пробрался к окопу. Гляжу, а в нем сидят двое эсэсовцев и строчат из пулемета по реке. Дал по ним очередь. Один упал, а другой — бежать. Кричу ему вдогонку: «Hände hoch», но он, сукин сын, успел удрать. Крадусь потихоньку следом за ним и вдруг вижу: стоит спиной ко мне и душит кого-то из наших. Чтобы не ранить своего, пырнул его финкой в ребра… — Взглянув на меня, он вдруг крикнул: — Ребята, у кого есть вода?

— Ничего, ничего, придушил меня слегка, мерзавец. Видно, успел наловчиться… — прошептал я, с трудом глотая слюну, и прислонился к стенке окопа. — Чеслав, собери взвод… Скомандуй, чтобы выходили наружу. Пора наступать на деревню.

Со стороны реки донеслось мощное «ура!». Захлопали выстрелы. Эдек был уже на бруствере.

— Пан поручник, посмотрите! — Он сорвал с головы фуражку. Я с трудом поднялся и выглянул из окопа. Позади нас, на берегу Нейсе, десятки солдатских рук устанавливали высокую мачту с бело-красным флагом. Первый после многих веков пограничный столб на берегу Нейсе! Мы подняли вверх автоматы и залпами приветствовали возвращение Нижней Силезии в лоно матери-родины.

Перевели с польского В. Анисимов, В. Глазов, П. Костиков.

Зденек Плугарж

ПЛОТИНА ЗАМИНИРОВАНА

Слабый, доносившийся издалека гул со вчерашнего дня стал явственнее, он приближался… Гладь Книничского водохранилища была неподвижна и пуста до самого горизонта, да и кому пришло бы в голову кататься на лодке в эти сумасшедшие дни?..

Перед домиком смотрителя плотины Шикулы остановился грузовик, собака яростно залаяла на эсэсовцев, высыпавших из кузова. По ступенькам крыльца протопали сапоги, распахнулась дверь… Суровое, надменное лицо под высокой фуражкой, через щеку тянется розовый шрам. Руки в желтых перчатках неуклюже растопырены, словно боятся брезгливо коснуться чего-нибудь в доме представителя низшей расы… Где-то близко послышался глухой удар, и на полке подскочила, повернувшись лицом к вошедшему, фарфоровая девочка. Фуражка с черным околышем высунулась из окна.

— Эти окна нам понадобятся. Очистить! Sofort![49]

Смотритель сжал за спиной кулак. «Мои окна, господа, вас уже не спасут».

В молчании он перебрался с семьей в подвал. Стемнело, небо вдали за городом полыхало красными зарницами. Шикулу тревожит этот, с розовым шрамом, и его быстрые, исполнительные солдаты с черепами на рукавах. Ночью Шикула пробрался в машинный зал, чтобы отключить турбины. Гремит стальной механизм регулятора, и поток воды, пенясь, могучей параболой ударяется в нижнюю спускную камеру. Все новые и новые киловатт-часы уносятся рекой вместо того, чтобы поступать на электростанцию. Смотритель озирается — не покажется ли вдруг в дверях машинного зала проклятая фуражка? А хотя бы и показалась — что он смыслит в сложном хозяйстве гидростанции?.. Поднявшись наверх, Шикула с опаской смотрит на широкую темную гладь водохранилища. Черт знает их, этих эсэсовцев! Если они что-нибудь сделают с плотиной, худо будет тогда жителям Брно, особенно в кварталах у реки.

Утро освежило брызгами росы чашечки цветов, опять где-то в небе беззаботно повис жаворонок, но застывшее в воздухе напряжение стало еще тягостнее. Далекий гул самолетов смешивается с нарастающей канонадой, в ней можно различить уже отдельные залпы. Новые зенитные батареи стягиваются на холме, над самой плотиной. «Брно не будет сдан» — так самонадеянно решил генерал Шернер, последняя надежда фюрера — худой сморчок с Железным крестом на морщинистой шее… Над головой топот ног, в домике Шикулы то и дело звонит телефон. В дверях подвала снова появился розовый шрам.

— Нам необходимо укрытие. Очистить!

Шикула холодно посмотрел на него своими голубыми глазами из-под поседевших бровей.

— Куда же мне деться с семьей?

Шрам стал багровым.

— Я приказал — очистить! Also los![50]

Рука в кожаной перчатке словно невзначай передвинула на поясе кобуру пистолета.

С первого дня, когда начали строить плотину, Шикула работал тут мастером. Он сросся с ней, с этой плотиной. А теперь что же, бросить ее?.. Под грохот зениток он с семьей, захватив лишь самое необходимое, перебрался вниз, в самое сердце плотины — контрольную штольню. Они кое-как устроились в низком, узеньком и сыром коридоре. С потолка сочится вода. Над головой у них десятки метров бетона, но даже эта огромная толща подрагивает, когда зенитные батареи над плотиной открывают огонь по советским самолетам-разведчикам. Разве усидишь в этом темном коридорчике, когда такое творится там, снаружи?.. Шикула крадется наверх, ползет по крутой тропинке и, укрывшись в зеленых весенних кустах, оглядывает плотину. Еще два грузовика остановились перед его домом, солдаты выгружают из них какие-то подозрительные ящики. Поблескивают на солнце кирки и лопаты, на проезжей части плотины громоздятся камни, вынутые из мостовой. У смотрителя пересохло в горле: противотанковые мины!

Через час проезд через плотину был заминирован; «мертвоголовые» уложили брусчатку на место, аккуратно засыпали песком все щели, подмели пыль… Даже тот, кто знает эту дорогу, ничего не заметил бы!.. Другие эсэсовцы опускали мины на веревках под воду вдоль тела плотины. Шикула — единственный тайный свидетель, который знает о смертельной опасности, грозящей советским танкам и всей плотине…

В голове его лихорадочно проносятся мысли, сжимается сердце… Ночью он вывел семью из штольни, жена и дочери ползком пробрались следом за ним в здание гидростанции. С остатками еды и тремя одеялами они укрылись в самом глубоком месте под турбиной. Ведь и штольня могла бы превратиться теперь в их семейный могильный склеп!

Следующее утро застало Шикулу в зарослях кустарника… Какое-то непонятное серое пятнышко медленно движется вдали по шоссе за голубым зеркалом озера. Он направляет туда свой старый бинокль и вдруг роняет его. Снова схватив бинокль трясущимися руками, Шикула долго пытается отрегулировать резкость. У него дрожат губы как у ребенка, готового заплакать: красная звезда сияет на стальной башне танка, пятиконечная красная звезда!.. Сумасшедшая, немыслимая радость заполняет все его существо, сдавливает горло. Он прижимает руку к сердцу, бешено бьющемуся в груди… Вот так оно, наверное, разрывается, когда человек умирает от счастья! Шесть лет ждал он этой минуты, он и миллионы других, и наконец дождался, дождался! Выскочить бы сейчас из укрытия и запеть, закричать, заорать, пройтись на руках, что ли!.. Но он должен сидеть здесь неподвижно и тихо — ведь плотина и оба берега под прицелом немецких автоматов. И вдруг словно мороз пробрал его до костей: русские танки въедут на плотину — никто не знает, что она заминирована! Советские танки, плотина, станция — все взлетит на воздух, и вода гигантской волной хлынет в Брно, уничтожая, сметая все на своем пути: мосты, сады и дома, наши чешские дома! Этого нельзя допустить, боже сохрани, это не должно случиться!

И когда советский танк, повернув башню, спокойно начал стрелять через озеро по зенитной батарее около плотины, вызывая на себя ответный огонь, Шикула пополз меж кустов вниз, вдоль ограды гидростанции… Оглушительно рвутся снаряды, едкий дым бьет в ноздри, проникает в легкие. Но пули страшны лишь трусам, ведь смелых они щадят… Согнувшись, он перебегает от куста к кусту, потом опять ползет по земле, помогая себе локтями, и снова неподвижно лежит в придорожной канаве. Он весь в грязи, и все-таки ему кажется, что за спиной у него — крылья.

Шикула и сам с трудом поверил, что добрался до цели, когда наконец оказался в городе и нажал дверной звонок под медной дощечкой с надписью: «Ладислав Долничек»… Хороший парень, партизан, член их подпольной ячейки…

— Наши танки уже на правом берегу! Беги навстречу русским! Предупреди их, что нельзя въезжать на плотину — она заминирована! Пусть пошлют сюда солдат, нужно спасать плотину!

Он благополучно добрался назад к гидростанции, спустился к своим, в камеру под турбиной, и, наскоро проглотив кусок черствого, еще «протекторатского» хлеба, снова занял свой «наблюдательный пункт»… Из окон его дома, из мастерской торчали стволы автоматов, в воротах стоял тяжелый пулемет, на дворе — минометы. Как видно, немцы собирались здесь закрепиться…

Он лежит с биноклем в руке. Идет время, ничего не происходит; лишь земля сотрясается от разрывов. Бесконечно тянутся часы… Может быть, связной не дошел? Ведь здесь давно уже должны были появиться советские солдаты, чтобы отбить у немцев плотину… Танки скапливаются на шоссе за озером. Если они ринутся на плотину — конец всему! Шикула чувствует, что теряет голову, он то и дело смотрит на часы: время неумолимо уходит, а в бинокль не видно даже малейших признаков того, что русскими получен его сигнал.

Батарея усилила огонь, бьют по деревне. Он увидел, как колонна танков с красными звездами на башнях пришла в движение и направилась к плотине. Он встал на колени, обхватил пальцами пересохшее горло… Товарищ Ладя не дошел… От напряжения кровь прилила к вискам, голова раскалывалась. Мучительно ясно он сознавал, что необходимо что-то сделать. Нельзя сидеть здесь и ждать сложа руки, когда на его глазах советские танки вместе с плотиной взлетят в воздух… Ладя не дошел, где же найти другого связного?

Бледный, холодея до кончиков пальцев, сидел он в своем укрытии… И все-таки… Все-таки есть ведь еще один связной! Он окинул взглядом лежавший перед ним склон. Кое-где на нем росли кусты. Метров десять придется пробежать, чтобы достичь верхнего края и скрыться за ним. Он спиной чувствует дула автоматов, лихорадочно шарит глазами по склону холма… Это безумие… Мама, дочки, поймите, я не смог бы потом смотреть вам в глаза, если сейчас… если я этого не сделаю… А может, «мертвоголовые» в окнах дома сейчас не следят, именно сейчас, в эти секунды?

Он положил бинокль на траву и рывком бросился наверх по склону.

Они следили. Позади, из окон его собственного дома, ударили автоматы. Он продолжал бежать. Что-то толкнуло его в спину, и сразу же одеревенели ноги. Падая, он инстинктивно повалился назад и, перевернувшись, рухнул на дно спасительной ямы. Всем своим вытянутым, гудящим, как струна, телом он вжимался в землю. В глазах было темно, на зубах скрипел песок. Пули свистели прямо над его головой, сбивая молодые весенние листочки с кустов ольшаника. Казалось, что пули срезают ему волосы — так близко над головой пролетали горячие вихри, обдавая его комьями глины и стеблями срезанной травы… Бесконечно долго опорожняли «мертвоголовые» магазины своих автоматов, словно желая доказать самим себе, что до сих пор в их руках власть и сила. Господи, неужели он еще жив?

Наконец адский грохот над его головой стих. Он лежит без движения, и только сердце колотится где-то у самого горла. Потом он медленно опускает правую руку, проводит ею вдоль тела. Кровь, теплая и липкая; он чувствует, как она, пульсируя, течет из раны… Мама, девочки, как странно все кончилось, простите меня… Он лежит, прижавшись лицом к земле, брюки намокают кровью. Он не знал, прошел час или целых три, он потерял представление о времени. Осталась только странная дрожь в горле и тело, бесчувственное тело, неподвижные, словно бы чужие ноги. И мучительная жажда. Почему вы не идете сюда добить меня, головорезы? Небось боитесь вылезти под обстрел, высунуть наружу свои морды? Там, под моей крышей, вы хвалитесь тем, что подстрелили еще одну чешскую собаку? В бессильной ярости он стиснул зубы: если бы они сейчас и пришли, он даже не смог бы дать напоследок кому-нибудь в морду!

Рядом с его головой к самой земле склонились желтые головки цветков. Автоматные очереди срезали все стебли, лишь на дне этой ямы осталось несколько цветов, свежих, красивых. Он протянул к ним руку. Как они пахнут — в них вся весна… Словно бы вокруг и не было войны. Вот как, значит, приходит конец. Это не так уж и страшно, боли совсем нет, только силы все уходят, а в голове шумит все сильнее, как будто морской отлив, отдаляясь, уносит куда-то и силы, и его самого. Спать, положить поудобней голову и закрыть глаза…

Смолкли наконец разрывы. Вечерний сумрак, перемешавшись с пороховым дымом, медленно опустился на весеннюю землю. Откуда-то из-под Брно доносился грохочущий гул фронта, небо мигало красными сполохами… Он попробовал приподняться на руках. Искра надежды… И жажда, страшная жажда жизни. Жить, тысячу раз жить теперь, когда советские танки всего в километре от него, когда через несколько часов уже кончится война и наступит мир. Мир!.. Долго, сантиметр за сантиметром, он, стиснув зубы, волочил свое беспомощное тело. К счастью, путь был вниз, под уклон… Из последних сил дополз он до штольни. Как легко дышится здесь, в этой душной темноте внутри его плотины! Он лег пылающим лицом на холодный бетонный пол и слушал, как отдается в нем каждый удар сердца. А может, это бьется одинокое сердце его плотины?.. Сухими губами он ловит струйки воды, стекающие по стенам…

Здесь и нашли его рабочие гидростанции. «Ни слова маме и дочкам!» — единственные слова, которые он прошептал. Но неисповедимы пути мыслей и чувств любящих людей — тут же прибежали жена и девочки, бледные, испуганные. В полутора сантиметрах от позвоночника прошла немецкая пуля и вышла в правом боку. Его перевязали полотенцем — единственная помощь, которую могли ему здесь оказать.

Два дня лежит Шикула на бетонном полу, в узкой и сырой штольне, в кромешной тьме — ведь во всей округе давно уже отключен ток. Он лежит и терзается мыслью, что теперь больше некого послать к русским, да и вообще к ним уже не проберешься, потому что все простреливается насквозь… Двадцать кусочков сахара — вот все их запасы, вся еда на те два дня, что уже прошли, и на те, что еще предстоят… У него поднялся жар, он не знает, день сейчас или ночь, перед воспаленным взором мелькают какие-то фантастические картины, потом вдруг появляется фуражка с красной звездочкой, она исчезает во мгле, затем опять склоняется к нему чье-то широкое улыбающееся лицо… Шикула смотрит во все глаза — это лицо, плечи!.. И он держит чью-то руку в своей руке… Ради всех святых, да ведь это явь! Это правда!..

«Плотина заминирована!» — первое, что он сказал.

Вскоре пришел военный врач. Шикулу осмотрели, перевязали и, положив на носилки, отправили в полевой госпиталь. Он расспрашивал, ему отвечали… Два дня с боем пробивались советские солдаты к плотине, эсэсовцы были вооружены до зубов, а эти проклятые пушки отрезали своим огнем все подступы вокруг… Да, они знали, что плотина заминирована, к ним пробрался «один товарищ» и рассказал… «А как же мины?» Он не успокоится до тех пор, пока они не извлекут все эти проклятые тарелки! Он попросил подтащить его на носилках к плотине и точно показал места, где спрятаны мины… Это ведь не шутка, товарищи, ведь, случись взрыв, не только проезд и покрытие плотины, но и все ее оборудование, машинный зал — все полетело бы к черту!.. На берегу поблескивают на солнце пушки разбитой батареи. Один из стволов переломился пополам и торчит, уставясь в синее небо, затихший и недвижный. А рядом из подвала шикуловского дома выводят последних эсэсовцев с поднятыми над головой руками, среди них он увидел того самого, со шрамом. Шрам широкий и белый как мел, на спутанных волосах нет больше фуражки, руки подняты, лишь на одной желтая кожаная перчатка… Проезд по плотине, все подступы к ней они держали под ураганным огнем, а о контрольной штольне, по которой на этот берег перебрались двести советских солдат, они начисто позабыли. «Стратеги!»

Много лет прошло с той поры. Они пронеслись как поток воды. Шикула давно уже спокойно работает на своей плотине. Если вы когда-нибудь попадете туда, то почти наверняка его увидите. Он или ведет занятия по спасению утопающих, или следит за очисткой сливных каналов, или же заботливо осматривает щиты ледорезов… Вы увидите его в потертой кожанке или в замасленном комбинезоне, такого незаметного, тихого, с добродушными глазами, уже немного сгорбившегося — ведь ему как-никак без малого шестьдесят пять лет… И если вы напомните ему об этой истории, он скорее всего, чуть-чуть нахмурившись, махнет рукой и в смущении потянется к воротничку рубашки, чтобы расстегнуть верхнюю пуговицу. «Ну что в этом такого? — скажет он. — Да любой на моем месте сделал бы то же самое!»

Перевел с чешского В. Любовцев.

Олесь Гончар

ЗЛАТА ПРАГА

Полки, стянувшись в колонны, устремились вперед. Рассекая горячие, разомлевшие от зноя поля, навстречу бежал асфальт, сплошь политый свежей водой. Празднично одетые чехи и чешки неутомимо поливали его с утра до вечера, чтобы не пылила дорога, чтобы не падала пыль на  о с в о б о д и т е л е й.

Чистые, красивые села и городки, утопающие в молодой зелени, подняли над домами красные советские и трехцветные национальные флаги, трепетавшие словно вымпелы множества кораблей в огромной гавани. Весь мир стал сразу необычайно ярким и пестрым. Сквозь вдохновенный людской гул безостановочно двигались вдохновенные войска.

— Наздар! — единой грудью восклицала освобожденная Чехия. — Наздар! Наздар! Наздар!

— Ать жие Руда Армада![51]

Триумфальные арки возникали на пути полков, словно вырастали из плодоносной чешской земли.

Хома Хаецкий пролетал под этими радужными арками одним из первых. Грива его коня уже третий день расцвечена пахучей сиренью, автомат обвит цветами и лентами. Его украшали белые худенькие руки освобожденных сестер, чешек и словачек, лица которых подолянин даже не успевал запомнить.

Наступал всемирный праздник, которому, казалось, не будет конца. У каждого двора на чисто вымытых скамейках стояли ведра с холодной водой и хмельной брагой, а возле дворов побогаче — бидоны с молоком и бочки с пивом. Радостный, энергичный народ без устали угощал своих желанных гостей. На площадях среди машин и лошадей бесстрашно сновали ребятишки с полными ведрами, наперебой протягивая каждому кружку, наполненную от души — до самых краев!.. И какое счастье светилось в ясных детских глазах, когда боец, наклонившись с седла, брал кружку и, улыбаясь, пил добрыми солдатскими глотками.

— Я опиваюсь в эти дни, — хвалился Хома перед товарищами. — Не могу никому отказать, у каждого пью.

Всякий раз, угощаясь, он успевал перекинуться с чехами хоть несколькими словами. Прежде всего интересовался, давно ли прошли здесь немцы.

— Час назад… Полчаса назад… — отвечали чехи, мрачнея при одном лишь напоминании об оккупантах.

— Чудно! Чудно мне, братцы! Всего полчаса… Когда вы успели флагов столько наготовить, да еще и вывесить?

— О пан товарищ! Прапоры у нас готовы еще с сорокового года, — дружно признавались чехи. — Шесть лет мы ждали этого благословенного дня. Мы знали, что вы нас не забыли, что вы придете и свободная Ческословенска будет!

— Уже есть! — вытирая усы, говорил Хаецкий с таким видом, будто передавал тут же эту Ческословенску в руки своим собеседникам. — Держите крепко, бо дорого стоит!

Чехи отвечали хором, будто присягали:

— Пан товарищ, будем как вы!

Полк Самиева в этом наступлении делал по полсотни и больше километров в сутки, однако ни один боец не отстал. Все подразделения были на колесах. Автоматчики мчались вперед на велосипедах и мотоциклах, припадая на крутых виражах чуть ли не к самой земле. В грохочущих, похожих на колесницы повозках тесно сидели веселые, усыпанные цветами пехотинцы, выставив во все стороны примкнутые к винтовкам штыки. В голове колонны неслась конница и полковая артиллерия, готовая по первой команде вступить в бой.

Несколько раз в сутки вспыхивали короткие, молниеносные стычки с вражескими заслонами, после чего дорога снова становилась свободной, и полк опять принимал походный строй, опять сжимал крылья своих боевых батальонов, словно птица в стремительном полете. Главные механизированные силы немцев бежали на Прагу, остальные, не поспевая за ними, сворачивали с основных магистралей, рассыпались по лугам-берегам, зарывались в стога сена, волками бродили в лесах, собираясь в бандитские шайки. Там за ними охотились неутомимые чешские партизаны. Трудно было избежать палачам суда в эти дни, когда над ними как судьи поднялись целые народы!

Как-то в полдень полк приближался к большому чешскому городу, выросшему на горизонте лесом заводских труб. После веселых белых поселков, которые то и дело кокетливо вытягивались вдоль шоссе, панорама индустриального города, за долгие годы насквозь прокопченного и усыпанного заводской сажей, показалась Хоме необычной для этого края. «Такая маленькая страна, и такие крепкие заводы! — с восторгом думал Хома, проникаясь еще бо́льшим уважением к чехам. — Жилистый народ, такой, как и мы!»

Немцев в городе уже не было, но след их еще не выветрился: темные городские окраины мрачно полыхали огромными пожарами. Горели длинные заводские корпуса, пылало круглое железнодорожное депо с проломленным черепом крыши. Некоторые строения уже совсем сровнялись с землей, превращенные силой взрыва в сплошные развалины. Даже стены уцелевших построек снизу доверху были в зигзагах трещин, образовавшихся, видимо, во время бомбежки. Отряды черных мокрых рабочих, вооруженных брандспойтами, пытались тушить пожары, но их усилия не давали почти никаких результатов. Все вокруг полыхало пламенем, дышало удушливым жаром.

«Когда они успели учинить такой погром?» — гневно думал Хаецкий о немцах, подъезжая к бетонированному заводскому забору, покосившемуся от удара воздушной волны. Близкое пожарище пахнуло ему в лицо, словно южный палящий суховей.

Едва Хома остановил коня, как его окружили вымазанные сажей возбужденные рабочие. От них Хома узнал, что заводы были разбомблены всего лишь час назад, и сделали это не немцы, а «летающие крепости». Это от их бомб образовались между цехами такие воронки, что на дне выступила подпочвенная вода, — ею пользовались сейчас рабочие, из брандспойтов заливавшие пламя.

В первый момент Хома был искренне восхищен такой работой авиации союзников. «Молодцы, вот так давно бы надо!..» Но рабочие вскоре охладили его восторги. Оказалось, американцы налетели на заводы, когда немцев здесь уже не было.

— Выходит, промахнулись, — с сожалением сказал Хома. — Не рассчитали.

Рабочие держались другого мнения. Видимо, этот налет их не только не восхищал, но даже вызывал чувство горечи и возмущения, хотя они и старались сдерживать его как могли. Хома уловил в их голосах эти горькие нотки и был озадачен. В чем дело? Можно допустить, что летчики ошиблись, войдя в азарт, не разобрались в спешке… Но почему рабочие так беспокоятся об этих предприятиях? Разве мало жил вытянули капиталисты из них, из этих рабочих, разве мало сажи наглотались они за свою жизнь ради чужих прибылей?! Пусть горит!

В беседе, однако, выяснилось, что дело обстоит не так просто, как на первый взгляд казалось Хоме. Далеко не так, товарищ! Терпеливее других втолковывал это Хоме простоволосый коренастый юноша в промокшей от пота майке. Его грязная, огрубевшая в работе рука спокойно лежала на седле Хомы. Тугие жилы надулись на ней, синие, как реки на карте. «Тоже двужильный», — сразу окрестил чеха подолянин, считавший себя двужильным.

Юноша, как и многие чехи, довольно свободно говорил по-русски.

— Правду сказал советский товарищ — вытягивали из нас жилы эти заводы. Было такое, вытягивали. Но не все вытянули, еще и для нас кое-что осталось. — Юноша весело взглянул на Хому. — И сажи наглотались вволю. Да, это правда. Но отныне говорим: «Довольно!» Хозяева фирмы, господа акционеры удрали доживать свой век где-нибудь в заграничных виллах. Все это мает стать людовым, народным. Все будет конфисковано. Вся Ческословенска отныне есть хозяин тотем заводам.

«М-да, — задумался Хома. — Выходит, не зря рабочие тушили пожары. И не зря они в претензии к господам американам за их запоздалые бомбы…»

— Они и на фронте выше всего ставят свой бизнес, — мрачно сказал кто-то в толпе рабочих.

Хома не понял слова «бизнес», однако не стал спрашивать у чехов, что это за зверь. Лучше он позже спросит об этом у своего замполита. Сейчас, выслушивая сдержанные жалобы рабочих, Хома чувствовал себя довольно неловко. Был он из тех, кто за ответом в карман не полезет, но здесь впервые ему не хватало слов для ответа. Он, как солдат, хотел бы взять на себя всю ответственность за действия союзников, но в данном случае он этого сделать не мог. Однако и хулить американцев ему не позволяло собственное достоинство, достоинство честного союзника. И тут, возле разгромленных, пылающих заводов, Хома впервые серьезно насторожился, пытаясь постичь не совсем понятные ему действия «летающих крепостей».

«Как же быть с вами? — колебался он. — Что вам сказать на это?»

— Мы разберемся, — пообещал он наконец, имея в виду прежде всего себя и Воронцова, и сердито дал шпоры коню.

Хома догнал майора Воронцова уже за городом, когда полк, прогремев сквозь тысячеголосый гомон центральных площадей, просверкав серпами-подковами сквозь бурю музыки и цветов, снова вышел на асфальтовую загородную дорогу. Леса и холмы, как живые, расступались перед полком, а дорога, залитая солнцем, сама стелилась — разворачивалась вдаль.

Майор ехал по обочине и читал на ходу письмо. Сгорбившись в седле, углубившись в чтение, он в этот момент мало чем напоминал строгого командира. Внимательно водил прищуренными глазами по строчкам, время от времени хмурясь или улыбаясь.

Это была какая-то особенная, непривычная для него улыбка, нежно-приветливая, почти ласковая. Майору, видимо, нелегко было разбирать мелкий почерк, и Хома с сочувствием подумал, что, будь это где-нибудь дома, за столом, Воронцов, наверное, вооружился бы надежными очками.

— Как там поживает ваша жена, товарищ гвардии майор? — спросил Хома, вежливо откозыряв. — Бригадир не обижает? Дает соломы для хаты?

— У нас там соломы нет, товарищ Хаецкий, — улыбнулся Воронцов, аккуратно складывая письмо. — У нас тайга кругом, на сотни верст… Да и письмо не от жены, кстати. Сын пишет.

— А-а, сын… Тот, что в армии?

— Тот… Коля. Самый старший мой.

— На каком он сейчас?

— На Первом Украинском. Был под Берлином, а сейчас, надо думать, уже в Берлине. Если, конечно… жив, — глухо произнес майор последнее слово. — Он уже танковой ротой командовал…

Хаецкому казалось странным, что рядом едет не просто Герой Советского Союза с майорской звездочкой на погонах, а пожилой человек, отец, у которого уже взрослый сын, и он волнуется о сыне так же, как и другие люди. Больше того, как и другие, он бывает порой беззащитен, нуждается во внимании и поддержке. Разве не беззащитен он сейчас, когда судьба его сына, может быть, зависит только от случайного попадания или промаха вражеского артиллериста? Чем он может сейчас защитить себя от тучи тревожных мыслей, обступивших его? Чем он может в эти минуты помочь себе — так, как помогает каждому человеку в полку?

— Не волнуйтесь, товарищ гвардии майор, не очень переживайте, — смущенно утешал замполита Хома. — Все будет в порядке с вашим сыном… Броню наших танков нелегко пробить.

Некоторое время Воронцов ехал, не отвечая Хоме, беспомощно моргая на солнце рыжими ресницами. Потом порывисто повернулся к Хаецкому.

— Нелегко, говорите, пробить? Не пробьет, говорите? — оживившись, спрашивал он, словно почувствовал неожиданную поддержку. — А это, пожалуй, верно. Как-никак они все же в машинах, не то что мы, голая пехота, царица полей…

— Жив, жив будет, товарищ замполит, — еще решительнее уверял Хома.

Воронцов приблизился к нему, понизил голос:

— Знаете, я тоже так думаю… Уже полгода провоевал благополучно, а тут каких-нибудь несколько дней — и конец!..

Воронцов посветлел, выпрямился в седле и снова стал тем крепким, подтянутым Воронцовым, которого Хома привык ежедневно видеть в полку.

Они как раз въезжали на невысокий холм. Отпустив поводья, дали свободу вспотевшим лошадям. Однако лошади не воспользовались этим и сами торопились вперед, стремясь быстрее одолеть крутизну и выбраться на ровное место.

— Оказывается, товарищ гвардии майор, те заводы разбомбили вовсе не немцы, а паны американы, — заговорил наконец Хома о том, что грызло его всю дорогу. — Налетели в последний час и трахнули! Как по-вашему, это у них бизнес или не бизнес?

Воронцов удивленно посмотрел на Хому.

— Где вы это слово подхватили?

— Оно давно при мне, — не моргнув глазом ответил подоляк. — Науку за плечами не носить… Только до сих пор не очень понимаю, что оно должно означать, это слово. Гешефт?

— Что-то вроде этого, — ответил Воронцов, сразу мрачнея. — Все заокеанские капиталисты на бизнесе держатся.

— Держатся?.. Ну и пусть себе держатся, пока не сорвутся. Но, патку мий, при чем же тут чешские заводы? Разве они уже стали костью кому-то поперек горла?

— Может быть, и стали, товарищ Хаецкий.

— Как же это получается?

— Очень просто. Представьте себе: кончится война, империалистические хищники снова примутся за свое. Очевидно, опять развернется борьба между соперниками, между конкурентами. Тогда и эти чешские заводы могут стать для кого-нибудь помехой. Почему же не расправиться с ними заранее, тем более в такой горячке, когда под видом военных действий можно безнаказанно учинить настоящий погром своим будущим соперникам? Почему не сделать на этом, как говорится, бизнес?

Слова замполита направили мысли Хаецкого в неожиданное русло. До сих пор он, как и многие его товарищи, представлял себе послевоенный мир почти иллюзорно, в какой-то туманности, видел его как бы через золотую дымку близкой победы, сквозь цветы и музыку и пьянящую радость последних дней войны. Там должна начаться жизнь, совсем непохожая на прежнюю; там общечеловеческое счастье забьет миллионами живительных источников, там праздникам не будет конца — ведь все люди станут наконец настоящими людьми! После того, что народы пережили, что увидели, — не может быть иначе!

И вдруг Воронцов своей спокойной, твердой рукой как бы приподнял эту туманную дымку, и Хома на миг увидел в далекой глубине послевоенного бытия мир, охваченный тревогами, неутихающей враждой, холодным, жестоким расчетом…

Все это было для Хомы настолько неожиданным, что он невольно положил руку на свой автомат, как перед близкой опасностью. Краем глаза Воронцов заметил этот инстинктивный солдатский жест.

— Теперь вы поняли, что такое бизнес?

— Да, уразумел.

— Но нервничать из-за этого не стоит. Господин бизнес молодец против овец… а против дружного фронта народов он ничего не сделает.

Речь замполита прервал вестовой, прискакавший галопом от головы колонны.

Майора срочно вызывал командир полка.

Хаецкий остался один со своими мыслями. Около часа ехал он, глубоко задумавшись, ни с кем не заговаривая. Пробегал суровым взглядом по войскам. Подразделения, доукомплектованные в последнее время, шли и шли сомкнутыми рядами, теряющимися вдали.

Распространяя горячие аппетитные запахи, тряслись за своими подразделениями солдатские кухни. Обед давно готов, но приказа раздавать его не было. «Перетомится все в котлах, — пожалел мимоходом Хаецкий, угадывая по запаху, что́ находится в том или ином котле. — Кажется, опять не будет остановки…»

— О чем задумался, земляче? — Кто-то с налета сзади огрел лошадь Хомы. — Гони, не давай мочиться!

Это Казаков. На взмыленном рысаке, с гранатами и флягой на боку.

— Слыхал, Хома? В Праге восстание, народ дерется на баррикадах!

Хома насторожился как птица.

— Ты откуда знаешь?

— Знаю. Вот тут, в лесничестве, чехи рассказывали… Пражская радиостанция уже в руках патриотов. Все время передает: «Руда Армада, на помоц, Руда Армада, на помоц…» Красная Армия, на помощь, Красная Армия, на помощь…

— Так, может, это к ним мы так и спешим сейчас? — оживился подолянин. — Замполита зачем-то спешно позвали к «хозяину». И комбатов тоже. Глянь, там уже переходят на гвардейский аллюр!

— Видно, услыхали. Услыхали!

Казаков рванулся дальше, на скаку выкрикивая во весь голос:

— Прага восстала!.. В Праге баррикады!.. На помощь братьям! На выручку!

Хаецкий гикнул и дал шпоры коню. Скорее, скорей бы! Далекая исстрадавшаяся Прага взывала к нему, тянулась навстречу, тревожила душу хором живых человеческих голосов: «На помоц!» Этот трагический клич восставшего города заслонил собой все мысли и интересы Хомы. Он уже ни о чем не думал, ничего не слыхал, кроме призыва, обращенного лично к нему: «На помоц, Хома, на помоц!»

Через поля, через реки явственно слышал Хома голос восставших братьев. Представлялись они ему в виде тех невольников, которых он недавно освобождал из пылающего пакгауза на австрийской станции, видел далеких пражцев задыхающимися в огне и крови и спешил, спешил…

Распалившись, гневно кричал на скаку и людям, и лошадям, и моторам:

— Быстрее, быстрее! Иначе им — хана! Если мы не выручим, то не выручит никто!

Шоссе бурлило. Кухни тряслись с нетронутыми, перетомившимися борщами. Полк заметно набирал скорость.

Все были охвачены мыслью о восставшей Праге.

Для Казакова чешская столица была не просто стратегическим пунктом, важным военным объектом или «узлом дороги». Прага для него была прежде всего гордым, непокорившимся городом. Казакову рисовались улицы в задымленных баррикадах, задыхающиеся, залитые кровью братья повстанцы, женщины и дети с кошелками патронов, как когда-то, в дни Парижской коммуны… Товарищи по борьбе, единокровные братья… Как не спешить к ним на выручку, как не вцепиться с налета в отступающего врага, чтоб оттянуть его от Праги на себя? Казаков смотрел на все это как на свое личное дело, обычное и естественное. Точно так же он, не раздумывая, бросился бы на улице защищать ребенка от бешеной собаки или кинулся бы в реку спасать утопающего. Действия полка были направлены именно к этой цели, и поэтому приказ, отданный полку, казался Казакову его собственным приказом.

Вообще, если бы Казакова спросили, где кончаются его сугубо служебные, официальные дела и где начинаются дела личные, он только пожал бы плечами. В полку уже давно все стало его личным делом. Однополчане были кровной родней, оружие — профессией, знамя — семейной святыней.

В бою Казакову приходилось действовать большей частью самостоятельно, и он, не колеблясь, принимал нужные решения на свой страх и риск. При этом его не пугало, что он может ошибиться, споткнуться, хотя за малейший промах ему пришлось бы расплачиваться первому и, может быть, даже собственной головой. Казаков беспощадно гнал из разведки людей, пытавшихся на каждый свой шаг получить санкцию начальства, чтобы потом, в случае неудачи, иметь оправдание. К таким типам Казаков относился с презрением. Сам он всегда был готов отвечать не только за себя, но и за действия всей части. Раньше, когда полк еще, бывало, терпел поражение, проигрывая отдельные бои, Казаков обвинял в этом в первую очередь себя и готов был нести позор проигранного боя. Зато теперь он принимал приветствия гостеприимных чехов непосредственно в свой адрес, не перенося их на кого-нибудь старшего. Разведчик, он был ухом и глазом полка и понимал это почти буквально.

Выходя в разведку, Казаков отрекался от всего, сразу возвышался над простыми смертными и уже чувствовал себя богом. Боевое задание никогда не казалось ему тяжелым, скорее оно было для него благословением и пропуском в царство желанных подвигов. Он чувствовал, что ведет разведку не только от себя, но и от имени того нового мира, который послал его вперед, поддерживая своего отчаянного посланца во всех его мытарствах.

Может быть, поэтому Казакову все удавалось, всюду ему сопутствовала гвардейская удача.

Подчиняясь дисциплине, Казаков, конечно, выполнил бы любой приказ командира, даже тот, который был бы ему не по душе. Но гнал ли он тогда бы так немилосердно своего коня, как сейчас, устремившись на Прагу?

Птицей летел за врагом, в хищном напряжении по-ястребиному припав к развевающейся гриве коня, всем телом подавшись вперед.

Не жалел ни себя, ни коня, ни своих ребят. Призыв изнемогающей Праги неотступно звенел у него в ушах, звонким эхом летел над ним всю дорогу.

Ночью гитлеровцы неожиданно оказали упорное сопротивление. На нескольких километрах по фронту разгорелся тяжелый бой с участием танков и самоходок. Все полки дивизии вынуждены были развернуться в боевые порядки. Офицеры водили пехоту в неоднократные ночные атаки. Казаков тоже водил свою братву, гремя в темноте ночи:

— Даешь Злату Прагу!

Лишь перед рассветом удалось сломить противника, и полки, надев чехлы на еще теплые стволы пушек, снова двинулись вперед.

Полк Самиева в колонне дивизии шел головным, и Казаков, вырвавшись на рассвете со своими разведчиками вперед по звонкой автостраде, надеялся, что окажется на ней первым. Но автострада вопреки его ожиданиям была уже освоена: незадолго до того по ней пронеслись на Прагу танки — тридцатьчетверки. Казакова мучила ревность пехотинца, он ощущал себя чуть ли не обозником и незаслуженно укорял коня, который никак не мог стать тридцатьчетверкой. А танкисты, перехватив пальму первенства, стремительно уходя вперед, оставляли на автостраде, словно в насмешку разведчикам, свежие следы своей работы: разгромленную немецкую артиллерию, дотлевающие в кюветах машины да грязные толпы гитлеровцев, которых конвоиры-чехи гнали в тыл по обочинам автострады. Пленные брели молча, понуро, намокнув по пояс в обильных утренних росах.

Казаков, завидуя танкистам, был вместе с тем искренне доволен, что они так быстро продвигались вперед.

— Хоть и отбивают наш хлеб, зато на выручку Праге успеют, — утешал он своих «волков». — Не дадут братанам задохнуться!..

— А может, там уже союзники? — высказал предположение самый молодой среди разведчиков — Славик, которого «хозяин» даже не называл «волком», а только «волчонком».

— Могут, конечно, и они ворваться, если нажмут на все педали, — согласился толстошеий ефрейтор Павлюга. — Союзникам, кажется, даже ближе, чем нам…

Казаков покосился на Павлюгу своим рысьим, зеленоватым глазом.

— На союзников надейся, а сам не плошай. Ясно?

— Ясно.

— Аллюр три креста!

Перебрасываясь на скаку словами, разведчики в то же время внимательно осматривали местность. Впереди им ничто не угрожало: там уже действовали танки. Опасность могла появиться только с флангов, слева или справа. Туда, конечно, танкисты не имели возможности сворачивать, оставляя эти просторы фронтовым чернорабочим — пехоте. Но и на флангах никаких признаков опасности не было.

Все ярче занимался рассвет. Тугой ветерок щекотал разгоряченные лица разведчиков. В предчувствии солнца заволновались в низинах белые туманы. Холодноватая даль еще мягко синела, но все вокруг уже прояснилось, приобретало естественные, завершенные очертания. Восток расцветал высоким венком рассвета. Вот уже — далеко справа, между лесными массивами — загорелись на горных вершинах голые камни. Обновленные солнцем вершины сразу как бы приблизились к разведчикам. Вот и слева, перебегая в волнистых полях от поселка к поселку, солнце окрасило маковки церквей, высокие деревья, пропеллеры ветродвигателей на пригорках. Раскинутые в равнинном раздолье селения и отдельные фермы забелели фасадами, радостно заиграли навстречу солнцу светлыми стеклами. А оно, могучее светило, все больше заполняло собой мир, все дальше бросало вперед утренние свои лучи, ударяя ими вверх и в стороны. Доброе солдатское солнце, оно опережало полки, всюду выставляя на их пути свои сверкающие утренним румянцем вехи.

Разведчики шли на галопе по этим солнечным вехам — вперед, вперед…

Изредка оглядываясь, ребята видели полк. Он двигался колонной, подминая под себя автостраду, которая, словно на волнах, то прогибалась в долинах, то поднималась на невысоких пригорках. На расстоянии полк казался серым, одноцветным: серые люди, серые лошади, серые пушки… Едва заметное, как тонкая антенна, древко знамени все время покачивалось над головами всадников. Знамя, как всегда на марше, было в чехле.

Справа над автострадой нависали леса, прохладные, промытые росой, пропахшие свежей зеленью. Спускаясь с далеких гор синими оползнями, а ближе — крутыми зелеными обвалами, они останавливались у самой дороги, как бы в раздумье: перешагнуть ли ленту автострады и спуститься дальше в поле или остаться на месте?

Пока полковая колонна была на виду у разведчиков, они скакали уверенно и беззаботно. Но вот уже четверть часа, как полк, скрывшись за поворотом леса, не показывался. Казаков обладал острым чувством расстояния, и, по его расчетам, полк, идя заданным темпом, уже должен был выйти из лесу, показаться на опушке. Но блестящая изогнутая дуга автострады оставалась безлюдной.

Казаков, настороженно съежившись в своем седле, приказал товарищам пустить коней шагом. В лесах, уже залитых солнцем, стояла тишина. Она не нравилась Казакову, он чувствовал в ней что-то коварное. Как на грех, никто не попадался на пути: ни военные, ни штатские. Далеко слева вставал на горизонте легкий белый дым — догорали какие-то скирды. Прислушавшись, Казаков отчетливо уловил редкие очереди пулеметов, тонко долетавшие издалека. Лошади ступали медленно, разведчики с возрастающим беспокойством поглядывали назад.

— Что это значит? — первый не выдержал Славик, раскрасневшийся от скачки, — Почему их до сих пор не видно?

Павлюга поднялся на стременах и, оглянувшись, подтвердил:

— Не видно.

— Может, «привалились»? — мрачно предположил Архангельский, широкоплечий, коренастый, издали в седле всегда напоминавший старого коршуна. — А может быть, и в самом деле что-нибудь случилось?

Товарищи подозрительно посматривали в зеленые глубины незнакомых лесов.

Проехали с километр, до следующего поворота, и Казаков дал наконец команду остановиться.

— Подождем, — пояснил он, сдерживая недовольство. Такие остановки всегда его раздражали.

Соскочили с лошадей, стали прохаживаться, разминая затекшие ноги.

— Ручаюсь головой, что с ними ничего плохого не случилось, — уверял Павка Македон, весельчак и красавец, задушевный друг Казакова. — Вы же знаете, как мое сердце в таких случаях сигнализирует! Безошибочно!

Казаков не раз убеждался в том, что Павкино сердце действительно обладает удивительной способностью угадывать на расстоянии беду или удачу полка.

— Ну, уж если твое сердце сигналит, — махнул рукой Казаков, — то загорай, братва!..

Пользуясь случаем, Архангельский пошел обследовать подбитый невдалеке немецкий броневик. Павлюга, вынув из кармана плитку пивных дрожжей, принялся кормить ими своего скакуна, угощаясь заодно и сам. Тем временем Казаков и Македон, скинув пилотки, расстегнувшись, пошли к ближайшему дубу умываться. Умывались они своим давним разведческим способом: с дерева. Трясли густо покрытые листьями ветки, осыпая себя густой росой, свежея на глазах, брыкаясь и балуясь под ветвистым зеленым душем. Вскоре к ним присоединился и Славик, соблазненный этой богатырской купелью. Македон, вскидывая мокрым черным чубом, уверял, что росяная купель, особенно на восходе солнца, придает разведчику силу и красоту.

Вдруг все насторожились, услышав неистовую беспорядочную стрельбу где-то позади себя, за лесным полуостровом. Не было сомнения, что эта стрельба имеет прямую связь с задержкой полка.

— Бой! — выкрикнул Казаков, мрачнея. — Вы слышите: бой!

Разведчики, подхватив автоматы, стремглав бросились к лошадям. Как всегда в таких случаях, им казалось, что в полку внезапно случилась какая-то беда и надо спешить к своим как можно скорее. На бегу Казаков метнул уничтожающий взгляд на замешкавшегося Македона и свирепо схватил своего рысака за храп.

Уже поставив ногу в стремя, Казаков вдруг остановился. Товарищи тоже застыли возле лошадей. Стрельба была необычная. Она нарастала, приближалась с непонятной, загадочной стремительностью. Такого удивительного летучего боя разведчики не слыхали за всю историю полка. Они привыкли к заземленным огневым рубежам, к продвижению вперед шаг за шагом, они знали, что даже победоносная пехотная атака не может перемещаться в пространстве с такой неимоверной быстротой. Это было нечто большее, чем атака.

Держа настороженных лошадей в поводу, разведчики устремили взгляды на дорогу. Веки у Казакова нервно подергивались. Стрельба слышалась все ближе, все громче.

И вот из-за леса вылетели наконец маленькие силуэты первых всадников, за ними показалась голова колонны — и разведчики ахнули! Полк выглядел необычно, он был какой-то обновленный, торжественный, озаренный. Эту озаренность придавало ему развернутое полковое знамя, ярко пламеневшее над колонной. Впервые за долгие месяцы боев с него, с боевого знамени, был снят чехол. Почему? По какому поводу? Разведчики переглянулись, еще не веря своим глазам, будто испугавшись догадки, осенившей их всех одновременно. Неужели наступила наконец та долгожданная минута?! Стояли в каком-то радостном оцепенении. Никто не мог промолвить ни слова, каждый был потрясен до глубины души.

А полк приближался, и развернутое знамя, развеваясь в полете, пылало над людьми прекрасным пламенем.

Вся колонна на полном скаку палила в небо из тысяч карабинов и автоматов, палила из чего попало, салютуя в своей неудержимой радости, шалея от восторга. Взлетали в воздух солдатские пилотки, мелькали на солнце белые голуби листовок; всадники подхватывали их на лету.

Разведчики, придя в себя, бросались друг другу в объятия.

— Победа, товарищи!!!

— Победа!!!

— Победа!!!

Со слезами радости на глазах они поздравляли друг друга, любовно произнося это великое и еще не совсем привычное слово.

Каким безопасным, надежным, просторным сразу стал окружающий мир! Уже смерть не угрожает тебе на каждом шагу, уже ты заговорен от ран и увечья, уже открылись перед тобой все дороги в прекрасное, светлое будущее. Такое огромное солнце еще никогда не светило тебе. Небо такой нежнейшей синевы еще никогда не высилось над тобой. Такая радостная, всепроникающая весна еще никогда не ступала по земле. Каждым своим стебельком, каждой выпрямившейся веткой она посылает тебе, труженику войны, свой зеленый салют.

До краев переполненные счастьем, наэлектризованные его хмельной окрыляющей силой, разведчики снова сели на лошадей.

— А теперь… куда? — спросил Павлюга Казакова.

Лошади сами поворачивали назад, ржали навстречу полку. Словно спохватившись, Казаков дернул повод и направил своего рысака снова на запад. Разведчики пригнулись в седлах, глубже натянули пилотки, чтобы не сбило их ветром.

— Вперед! — крикнул Казаков. — На Прагу!

Он еще не знал, что в это же утро в Прагу вступили советские танкисты, сделавшие героический переход из-под Берлина на помощь восставшему городу.

Вызванивая на автостраде, полк спускался в зеленую, до краев налитую утренним солнцем долину. Вдохновенно стрелял в небо многочисленным оружием, не целясь, не готовясь, не стремясь кого-нибудь убить. Тот и не тот, чем-то прежний и уже чем-то будущий.

Обновленный, торжественный, озаренный…

— Передайте по колонне, — скомандовал Самиев офицерам, ехавшим за ним, — прекратить стрельбу, беречь боеприпасы!

Когда этот приказ, гася на своем пути стрельбу, докатился до Маковея, парень удивился. Вероятно, недоразумение? Может быть, кто-то в горячке перепутал приказ? Но товарищи уже ставили оружие на предохранители, и Маковей сделал то же самое, сразу возвращаясь к реальной действительности.

Известие о победе вначале совершенно ошеломило парня. Ему казалось, что все теперь пойдет по-новому, что отныне люди должны руководствоваться в жизни совсем иными правилами, чем до сих пор. Должны снять с себя всякие ограничения, забыть обо всем будничном, заговорить другим языком. Ведь сегодня все вокруг было иным, неповторимым, фантастически прекрасным.

Началось это утром, на восходе солнца. Известие о победе догнало полк на марше, и взволнованный, побледневший Самиев, вырвавшись вперед, к знаменосцам, на лету скомандовал им:

— Знамя из чехла!

Взглядом, полным счастья и готовности, Вася Багиров принял команду, ловким движением сорвал огрубевший, как солдатская ладонь, чехол, и шелковое багряное пламя вырвалось из-под него, упруго залопотав на ветру.

Полк ответил на это всеобщим салютом.

Маковей и стрелял, и плакал, и смеялся, не слыша ни себя, ни других. Тут же посреди дороги возник короткий митинг. Бойцы на ходу соскакивали с седел, что-то радостно кричали друг другу, крепко обнимаясь, целуясь, теряя свои выгоревшие под всеми солнцами пилотки. Маковея тоже целовали, щекотали усами какие-то счастливые люди, и он кого-то целовал, кого-то поздравлял, возбужденный, взволнованный, влюбленный во всех и во все. Как-то невзначай увидел сквозь бурлящую толпу Черныша и Ясногорскую. Они тоже поцеловались, видимо, впервые, долгим и крепким поцелуем, на людях, при всех. И никто этому не удивился, и Маковей не вспыхнул ревностью — ведь сегодня все можно делать, все разрешалось, потому что все самое лучшее в мире начиналось с этой минуты…

Она занята другим, к ней сейчас не подступить!.. Смеясь и плача от радостной полноты чувств, Маковей бросился к своему верному коню, в жгучем неистовстве повис у него на шее, возле которой столько раз грелся в жестокие морозы и вьюги, по-детски восторженно мечтая о таком вот, как сегодня, весеннем солнечном утре… Все свершилось, сбылось!

Обняв коня как друга, ощущая на своей щеке его теплую бархатную шею, Маковей, сам того не замечая, все время не сводил глаз с Ясногорской.

А Шура, поцеловавшись с Чернышом, тут же почему-то заплакала, закрыв лицо своими маленькими белыми руками. Маковей сам готов был заплакать вместе с ней… Поцелованная, грешная и недосягаемая, она была сейчас для него краше, чем когда-либо…

Все кипело вокруг, играло красками леса, блеском оружия, светом человеческих лиц…

Майор Воронцов с трубочкой бумаг в руке уже стоял перед бойцами на орудийном лафете. Глаза его в пучках золотых морщин какое-то мгновение беспомощно мигали, словно привыкая к солнцу, потом вдруг глянули на гвардейцев и заблестели славными, добрыми, отеческими слезами.

После короткого митинга полк снова двинулся вперед, не только не уменьшив темп марша, а еще сильнее пришпорив коней, радостно салютуя на скаку. Вот тогда-то разведчики и услыхали буйную, летучую, быстро нарастающую стрельбу.

И вдруг: «Прекратить стрельбу, беречь боеприпасы!»

Эта команда «хозяина», обдав Маковея боевым холодком, как бы вернула ему утраченное на время ощущение реальности, вывела его из самозабвения, из того сказочно-чудесного вихря, в котором он летел, посылая салюты лесам, лугам, небу, солнцу. Маковей понял, что с приходом праздника их наступление не может остановиться, оно должно продолжаться до тех пор, пока на пути еще есть враги.

А они были. Немецко-фашистские войска из группы генерал-фельдмаршала Шернера отказались капитулировать и поспешно отступали на запад. Их надо было привести в чувства. Эта задача выпала на долю армий 2-го Украинского фронта, в составе которого шел и полк Самиева.

Кроме высшего начальства, никто не знал маршрута полка, но все почему-то думали, что идут на Прагу. Может быть, потому, что каждый сердцем был там, с восставшими чешскими патриотами.

По дороге Маковей то и дело поглядывал на Ясногорскую. Она ехала вся в лентах и венках, ритмично колыхавшихся на ее груди. И сама она была как весенний распустившийся цветок. Такой она стала, проехав первый городок, встретившийся на пути полка после митинга. Местное население, восторженно встречая полк, Ясногорскую приветствовало с особой, трогательной нежностью. Чешские девушки заплели ей косы, убрали ее цветами, будто невесту. Девушка-воин, она самим своим видом восхищала их, казалась им необычайной, как из песни.

Белолицая, хрупкая, словно снегурочка среди весны…

Иногда Маковей стыдливо гарцевал на коне перед Шурой, а она задумчиво улыбалась ему из-под венка. Иногда он ехал следом за ней, как верный ее оруженосец, желая и боясь услышать, о чем говорила Шура с Чернышом. Но опасения его были напрасны: не было любовных признаний, беседовали они о марше, о Праге, о победе, читали стихи. Маковей слышал, как Шура взволнованно читала наизусть:

И вечный бой!

Покой нам только снится…

Подхватив эти слова, Маковей скакал, уже напевая их на собственный импровизированный мотив.

А леса зеленели удивительно мирно, а села мелькали приветливо, а шоссе уходило вдаль, лаская взор, сверкая как солнечная дорога в полдень на море. Раскаты далеких орудий на флангах уже не вызывали представления о крови и смерти, в их глухом добродушном громе кадровикам слышались учебные выстрелы на летних лагерных полигонах. Полковое знамя то ныряло красной птицей в тенистую чащу зеленых лесов, то вновь вырывалось на просторы, залитые душистым солнцем, высоко развеваясь в прозрачных степных ветрах. И даже когда знамя скрывалось за изгибом леса, все чувствовали его там, впереди себя.

Все было сегодня поразительно свежим, необычным, праздничным. И воинственные гвардейские лозунги звучали для бойцов по-иному. Вот приближаются к Маковею две доски в виде икса, прибитые на перекрестке:

«Добьем фашистского зверя!»

«Добьем…» Кто-то уже приложил к лозунгу руку, зачеркнув первое слово и размашисто написав сверху: «Добили!»

Неужели добили?

Маковей видит разгоряченного Сагайду, который, осадив своего вороного на перекрестке, задержался на секунду перед иксом, как перед непонятным дорожным указателем.

— Неужели добили, Маковей? — догоняя телефониста, кричит Сагайда. — Неужели мы с тобой уже едем… в мир?

Сбив на затылок свою черную кубанку, он оглядывается с таким видом, будто только что пришел в себя.

Маковей напевает:

— Едем, гвардии лейтенант, едем, едем…

— А клены какие пышные, Маковей! А дубы! И листва на дубах… И небо над нами синеет… Небо, Маковей, ты видишь? Чистое, как до войны!..

— А вон кирха вдали виднеется… И село выплывает из-за горизонта! Да какое белое! Интересно, как оно называется? Кто там живет?

— Может быть, то Гринава плывет к нам навстречу, спешит из-за горизонта на великий праздник?! — Сагайда, широко улыбаясь, машет вдаль рукой: — Быстрее, Гринава, полный вперед!

— Вы еще не забыли ее, лейтенант?

— Кого? Ее? Вовек не забуду!

— Представляете, что там делается сегодня? А что у нас дома делается! А в Будапеште!.. Езус Мария, что только делается сейчас на белом свете! Мне сейчас хочется всюду побывать! Всюду сразу: и дома, и здесь, и на Дунае! Всех обнять, всех поздравить! Даже обидно, что ты… неделимый. Если б как солнце! Вы знаете, я сейчас люблю… все! А вы?

— Я? — Сагайда решительным жестом отбросил за ухо свой растрепанный чуб, задумался. Все тело его дышало жаром. — Если б мне власть, Маковей… Сегодня я воскресил бы всех наших, всех погибших в войне… Ах, если бы они встали! Если бы дожили, Маковей!..

— А вы сами думали дожить до этого дня, лейтенант? Помните, как вас бронетранспортеры окружили в замке? Я уже вас тогда похоронил было…

— Я тебя, Маковей, тоже не раз хоронил, когда ты побежишь, бывало, на линию… Вообще мы с тобой дожили, наверно, чисто случайно. Ведь на каждого из нас горы металла выпущены, давно могло где-нибудь долбануть… Но главное не в этом… Главное, что наступило то, к чему мы с тобой стремились. И наступило совсем не случайно… Неминуемо!

— Конечно, если б не я, так кто-нибудь другой сидел бы сейчас в моем седле. Ведь полк всегда будет… Но до чего же хорошо! Смотрите, сколько народу валит…

Вдоль автострады шумит пестрая ярмарка. Из окружающих сел узкими полевыми дорогами тянутся и тянутся к шоссе крестьяне. Босоногие дети, аккуратные матери, веселые хозяева… На велосипедах, на лошадях, на волах, пешком… Спешат посмотреть на серые толпы пленных, спешат приветствовать ярко-зеленые, как май, колонны победителей.

— Взгляните, гвардии лейтенант: вон какой-то чех в очках нашего Ягодку обнимает… По щекам гладит, прижимает, как родного сына… А у Хаецкого маленькое чешеня́ в седле… И второго мальчонку взял… Смотрите, как смеются и хватают его за усы… И нисколько не боятся…

— Вот в этом и весь секрет, Маковей. — Сагайда задумался, свесив обе ноги на правое крыло седла. — В этом именно наша великая сила и наше великое счастье.

— В чем?

— В том, что не завоевателями, а друзьями приходим мы к народам. В том, что путь наших армий не был отмечен ни виселицами, ни концлагерями, ни фабриками смерти… В скольких хатах за нас молились! Из скольких окон нас выглядывали! За это, Маковей, стоило страдать в окопах и умирать в атаках. Откровенно говоря, он был прав…

— Кто — он?

— Брянский. Мне кажется, что это именно он однажды весной сказал мне где-то в белом цветущем садике… Ну, вроде Гринавы… Мы с ним сидели под яблонькой, пили молоко…

— В Гринаве Брянского уже не было.

— Не только, говорит, ненависть, а прежде всего любовь двигает наши армии вперед. Горячая братская любовь ко всем трудящимся людям на земле. Да, это он так сказал мне…

Сагайда, расстегнув воротник, медленно поглаживал рукой свою волосатую вспотевшую грудь. Потом, словно о чем-то вспомнив, достал из бокового кармана блокнот, стал перелистывать его, все время улыбаясь сам себе с добродушной таинственностью. Вдруг просветлев, Сагайда повернулся к Маковею, бережно вынимая из блокнота своими толстыми пальцами что-то хрупкое, похожее на фигурный вензель из синего тонкого стекла.

— Узнаешь?

С трудом узнал Маковей в засушенном этом цветке первую поросль словацкой весны, синюю улыбку далекой Гринавы.

— Не́бовый ключ?

— Да… Небовый ключ…

В предобеденную пору полк, встретил несколько машин с надписями на бортах: «ČSR»[52]. Хозяева машин, энергичные симпатичные юноши, оказались участниками пражского восстания. Бойцы обступили своих братьев по оружию.

— Куда? Откуда?

— На Братиславу, из Праги!

Оказывается, славные эти ребята везут братьям в Словакию сообщение о том, что Злата Прага уже свободна: сегодня ее освободили советские танкисты.

— Как это произошло?..

Произошло это на рассвете. Озверевшие фашисты еще тиранили многострадальную Прагу, расстреливая на площадях ее лучших сынов; еще выпущенные фашистами гранаты грохотали в подвалах Панкраца, убивая беззащитных женщин, детей и стариков; еще новые раненые стонали в подземельях ратуши и пулеметные очереди решетили окна «Людового дома»; еще вооруженные до зубов бандиты шли на штурм баррикад, гоня впереди себя заложников, — еще все это было, когда в горячий клекот уличных боев неожиданно ворвался могучий гром советских моторов. Грозными, всесокрушающими потоками, на максимальной скорости танки влетали в чешскую столицу с северо-запада, со стороны Берлина, и с юго-востока, от города Брно. Неслыханный по темпу, несравненный по героизму многосуточный марш бронетанковых частей Рыбалко, Лелюшенко, Кравченко достиг своей цели: Прага была спасена от разрушения, а жители ее — от гибели. Из тяжелых фугасок, дремавших под влтавскими мостами и под фундаментами города, в последние мгновения были вынуты запалы. Сотни тысяч неугомонившихся обреченных фашистов были зажаты в железное кольцо окружения.

— Прага жива, Прага ликует! — радостно рассказывали чехи. — Воля советского народа выполнена…

У Маковея сразу отлегло от сердца. Свободна!.. Спасена!.. Уже слышался ему праздничный гомон славянской столицы, шелест победных знамен, музыка, и солнце, и цветы на площадях. Пролетев на коне мимо Ясногорской и Черныша, Маковей обрадовал и их счастливой новостью:

— Прага освобождена! Танкисты-рыбалковцы вступили в нее с севера!

Теперь уже, казалось, можно было не спешить. Теперь уже можно было — наконец-то! — расседлав коней, пустить их на луга, почистить оружие и залить маслом стволы — щедро, надолго. Теперь уже можно было заняться и самим собой. Рассупониться, освободиться от солдатских ремней, побриться, выкупаться, попеть на досуге. Вдали заманчиво синеют на лугах озера, зовут, зазывают Маковея своей свежей, прохладной влагой! В этот день небо как бы расслоилось, огромными пластами осело на землю, озерами засинело на ней повсюду.

— Хома, — кричал телефонист Хаецкому, поравнявшись с ним, — ты видишь, какие озера?

— Вижу, Маковей: синие!

— Не я ли вам говорил, что в этот день все реки на свете станут такими!.. И Дунай, и Морава, и Днепро, и Волга!.. Правда, как льны цветут? Скинуть бы с себя все и побултыхаться в тех льнах!..

— Помолчи, я тебе говорю! — неожиданно гаркнул подолянин на парня. — Слышишь, команду передают!

Команда налетела, ударила, как гром среди ясного неба:

— Танки справа!

Это было девятого мая, в полдень.

Полк как раз входил по автостраде в широкую раздольную лощину. Насыпь дороги пересекала ее. Слева лощина была на многие километры покрыта лесами, которые, обступив ее с двух сторон, тянулись зелеными ярусами далеко в горы. А справа от автострады все поле пылало на солнце красными маками.

Красные маки!.. До самого горизонта пылали они на лугах, никем не сеянные и радующие всех. Вдали за лугами, за светлыми озерами белело какое-то село с высокой граненой башней костела. Казалось, война совсем обошла этот тихий, нарядный, как оранжерея, уголок чешской земли. И вот в этой огромной оранжерее, наполненной теплыми, нежными запахами разомлевших цветов и трав, внезапно свалилось на бойцов грозное предупреждение:

— Танки справа!

Казаков первым подлетел к командиру полка, рапортуя ему с каким-то сердитым, угрожающим видом, будто своему подчиненному. Самиев, выслушивая разведчика, тут же отдавал офицерам боевые приказы. Рота автоматчиков, бросив у дороги свои велосипеды и мотоциклы, метнулась в лес — в засаду. Стрелковые подразделения батальонов, пулеметные роты и взводы бронебойщиков тоже один за другим исчезали в лесу, занимая боевые порядки вдоль долины, по которой, глухо грохоча, где-то двигались к автостраде вражеские танки. Остальные подразделения полка с пушками и минометами, с лошадьми и повозками, со всем сложным боевым хозяйством ринулись с высокой насыпи вправо, заполняя собой всю буйно цветущую просторную долину. Полк молниеносно превратился из мирного, походного в ощетинившийся, жестко-деловой. Вдоль автострады, которая на случай боя могла служить бойцам противотанковым барьером, стали артиллеристы и минометчики.

Уже сняты чехлы с минометов и орудий. Уже горячие гонцы полетели в дивизию. Уже в цементной трубе, проложенной под полотном дороги, врачи развернули медпункт.

Люди притихли в привычном молчаливом напряжении.

А может быть, обойдется без боя?

Маковей, набив патронами обоймы, лежал у самой бровки асфальта рядом с Хаецким и другими однополчанами. Он следил за противником. Хома, сопя, долбил для себя на склоне насыпи ячейку. Механизированная вражеская колонна, выползая из глубины леса, двигалась по середине балки прямо на Маковея. Она была еще далеко, урчала глухо, но этот зловещий гул рвал Маковею сердце. Неестественно страшно было ждать в этот праздничный день взрывов, стонов и чьей-то крови. Жутко было ощущать, как смертельная опасность, приближаясь с каждой секундой, словно грабит тебя, проглатывая огромный цветущий мир, синеву озер, красные маки, рушит высокое, только что воздвигнутое здание праздника. Еще несколько минут назад бойцы слышали золотой благовест над землей, слышали праздничный, охватывающий материк шум народов. И все это должно затихнуть перед мрачной силой, снова выползающей из лесу сюда, к автостраде.

Уже невооруженным глазом видно: два средних танка впереди, за ними несколько бронетранспортеров, а дальше — вереница черных крытых автомашин. Колонна не сделала еще ни одного выстрела.

— Может быть, это и не немцы? — обратился Маковей к Хаецкому, который уже удобно улегся в своей ячейке.

— А кто ж, по-твоему?

— Может быть, это союзники вышли нам навстречу? Видишь, не стреляют.

— До союзников еще — боже мой…

— Чего там — боже мой! Ведь у них тоже все механизировано… Они могут за сутки продвинуться знаешь насколько?

— Знаю… С каких пор скачут, да никак не доскачут…

— Неужели ж немцы? — Маковей не хотел верить своим тазам. — Почему ж тогда они не стреляют? Ведь они видят наших лошадей…

Маковей оглянулся. Лошади, брошенные пехотинцами на произвол судьбы, разбрелись по долине и спокойно паслись. Оседланная гнедая кобылица Ясногорской, подняв голову, тихо ржала. А буланый Маковея, по колени бродя в красных маках, спокойно пощипывал траву рядом с конем Сагайды. Конь Черныша бил копытом землю.

Маковей отыскал глазами Черныша. Лейтенант, глядя в сторону леса, стоял навытяжку возле насыпи перед своими готовыми к бою минометами. Седая женщина, врач санроты, о чем-то спрашивала его, вытирая руки, а он сквозь зубы отвечал ей. Возможно, врач спрашивала его о Ясногорской. Шура вместе с пехотой Чумаченко была где-то в лесу, по ту сторону автострады.

— Много же их прет, — заметил Хаецкий, внимательно следя за молчаливым движением колонны. — Наберется не меньше полка.

— Они, наверно, надеются, что мы их не тронем, пропустим без боя, — соображал телефонист. — Где-то, видно, задержались, а теперь спешат на асфальт.

— Асфальт теперь не для них. Им остались только болота да чащи лесные.

— А может быть, идут сдаваться? — утешал себя Маковей, силясь разгадать намерения блуждающей вражеской колонны.

То, над чем он ломал себе голову, командиру полка было понятно с самого начала. Окинув взглядом «колбасу» (как мысленно назвал Самиев колонну), он сразу определил ее характер, огневые средства, тактические возможности. Опытный глаз без труда мог заметить, что эта громоздкая, неуклюжая колонна, растянувшись на километр или больше того, не представляет собой постоянную боевую единицу, что сформировалась она наспех, из остатков разных, где-то разгромленных частей. По характеру движения колонны легко было определить, что она уже не чувствует на себе твердой руки единого командования. Только этим и можно было объяснить хаотические заторы, то и дело возникавшие в результате своеволия водителей. Огневые средства колонны, возможно, даже сильнее, чем у полка Самиева. Но сейчас это не могло быть решающим. Сейчас действовали другие факторы, более значительные, нежели количественное соотношение стволов. И разное моральное состояние личного состава, и разный уровень дисциплинированности, и даже леса, обступившие балку, ограничивавшие врагу возможность маневра, — все это отметил и учел подполковник Самиев.

Замаскировавшись с офицерами на опушке, он внимательно изучал быстро приближающееся механизированное скопище врага. Ясно, «колбаса» спешит вырваться на автостраду, чтобы податься к американцам. Захваченные в последнее время пленные откровенно заявляли, что, удирая к американцам, эсэсовские головорезы надеются получить у них отпущение всех своих грехов. Ведь они не успели пройти с огнем и виселицами по заокеанским штатам, они еще только мечтали об этом. Их надеждам помешал Сталинград. Сейчас «колбаса» тоже, видимо, спешит вырваться на большую дорогу, чтобы устремиться на запад. Конечно, дело может обойтись и без боя. Если колонна согласится капитулировать, Самиев примет капитуляцию. Обезоружит, направит в тыл. Или гитлеровцы и в самом деле питают надежду, что полк Самиева пропустит их, не тронув? Тогда они его, конечно, тоже не тронут. Но для командира полка такой вариант был неприемлем. Честь советского офицера не позволяла ему уступать фашистам дорогу, уклоняться от опасности.

Следя за колонной, Самиев ждал сигнала капитуляции. Вот-вот взовьется над передней машиной белое полотнище… Ведь им уже ясно видно, что дорога перехвачена, занята советскими войсками. Несколько броневиков и легковых автомашин, обгоняя колонну, мчатся по балке. Тупорылые, как бульдоги, они рыщут у самого леса, словно обнюхивая его.

Не командование ли колонны едет капитулировать?

Вдруг передний броневик с хода стеганул по опушке. К нему присоединились другие. Танки наводили хоботы орудий прямо на автостраду.

Самиев, подскочив как на пружинах, энергично махнул кулачком офицерам-артиллеристам: давай!

Пушки загремели. Лошади, пасшиеся в долине, подняли головы, навострили уши и сразу стали похожи на диких.

Над всей долиной стоял дым. Не оранжерею, не теплицу, а огромную свежую воронку напоминала она теперь. Воздух нагрелся, погустел, иссеченная металлом зелень опушек заметно поредела. Там, где еще полчаса назад двигалась грозная колонна, теперь в беспорядке догорали разбитые машины. Черные остовы их оголялись металлическими костями, оседали, тлели.

А в лесах, на восток и на запад от балки, еще трещали выстрелы. В бой вступали подразделения других полков, прибывавших на помощь Самиеву. Как теперь выяснилось, механизированная вражеская колонна, которую только что разгромили самиевцы, была лишь передовым отрядом потрепанного эсэсовского корпуса, пробивавшегося лесами к автостраде. После разгрома своего авангарда гитлеровцы, бросая в панике технику и тяжелое оружие, массами ринулись в леса. Сбиваясь в отдельные большие и малые группы, они искали там спасения. Но всюду их встречали огнем гвардейские засады.

— Всех на аркан! — скороговоркой частил Самиев, высылая свои подразделения наперерез отступающим. — Чтоб не ушел ни один!

Закинутый аркан стягивался все туже. Бой, распавшись на несколько мелких стычек, догорал в лесах отдельными очагами.

Черныш, оставив у минометов одних наводчиков, повел свою роту на подмогу пехотинцам. Ему хотелось попасть в восточную часть леса: там действовал батальон Чумаченко, где-то там была и Шура. Но Самиев бросил минометчиков вместе с полковыми артиллеристами и ротой связи совсем в другую сторону — в западный сектор леса.

Эсэсовцы защищались упорно, сдавались неохотно. Некоторые, не бросая оружия, торопливо натягивали в кустах гражданскую одежду, срывали с себя награды и знаки отличия.

На протяжении часа минометчикам несколько раз приходилось пускать в ход гранаты, идти врукопашную. Уже были ранены Иона-бессарабец, ординарец Черныша Гафизов и командир второго взвода Маркевич. Однако, несмотря на потери, настроение у бойцов было повышенно-боевое. Кто-то пустил слух, что среди эсэсовских недобитков шныряют, маскируясь под рядовых, известные военные преступники, и Хома хвалился, что собственноручно поймает хоть какого-нибудь завалящего Геббельса. Но, как назло, ему попадались одни только ефрейторы и обер-ефрейторы.

После короткого жаркого боя минометчики возвращались из леса триумфаторами. Они гнали впереди себя пленных в десять раз больше, чем было в роте бойцов. Эсэсовцы брели в своей обвисшей опозоренной униформе, опустив глаза в землю, тупо покорившись своей судьбе, потные, оборванные, как сборище истощенных лесных бродяг. Особенно повезло на этот раз Маковею: ему удалось захватить живьем генерала, когда тот, сопя, в кустах натягивал на свою прусскую лапу элегантную чешскую туфлю. Он так и не успел обуться и ковылял перед Маковеем босой, в тесных гражданских штанах. Артиллеристы шутя предлагали Маковею обмен: давали ему за босого генерала двух оберстов с Железными крестами. Маковей согласился было на обмен. Но братья Блаженко отсоветовали:

— Не надо, Маковей, не меняйся. Веди своего Люцифера сам. Благодарность получишь от «хозяина».

— Но ведь он босой, — беспокоился телефонист. — Туфли не налазят, а сапоги где-то пропали, пока я его обыскивал. Как в воду канули. Кто взял? Никто не брал. «Хозяин» может подумать, что это моя работа.

— Не волнуйся, Тимофеич, — успокоил телефониста Хаецкий. — У меня тоже один босой!.. Черт его знает, где он чеботы потерял…

— Так у тебя же ефрейтор!..

— Это он только на вид ефрейтор, — объяснил подолянин. — А ты перелицуй его, посмотри, что у него там под сподом… Я уверен, что это не простая штучка! Видишь, как он нежно ступает босыми пятками по сухим кочкам? На пальчиках! По-моему, это какой-нибудь переодетый Кох, а может быть, даже Гудериан. Вихвиль яр война? — обратился Хаецкий к своему босоногому пленнику, шедшему в толпе.

Тот, оглянувшись, молча поднял четыре растопыренных пальца.

— Четыре года! — воскликнул Хома. — Так ты, значит, все прошел, халамидник! По-первых, небось хорошо было идти, задрав голову, зеньками весь мир зажирая! Направо: «Матка, яйки!» Налево: «Матка, млеко!» Когда шел к нам, не думал про такой аминь! Думал, что на слабых нарвался, ведь они, дескать, войны не хотят. А как растревожил, так и сам не рад! Приходится босиком скакать по колючей чешской земле. Скачи, скачи, волоцюга, перемеришь голыми пятками мир, узнаешь, какой он широкий! Не влезет ни в чью глотку!

— Что ты их агитируешь? — упрекнул Хому Денис, шагая рядом с Чернышом. — Ты же видишь, они еще в себя не пришли.

— Разве я агитирую? — возражал Хаецкий. — Я только объясняю, какая она есть, наша правда! Не трогаешь нас — мы смирные и мирные, затронешь — пеняй на себя.

На автостраде снова было людно. Со всех концов леса возвращались подразделения, возбужденные, распалившиеся, бодрые. Как будто не из утомительного боя выходили, а только сейчас собирались в бой. Гнали косяками пленных, несли какие-то трофеи, волочили по земле фашистские знамена. Оседланные лошади с налитыми кровью глазами испуганно метались по долине, вырывались на асфальт. Уздечки в цветах, гривы в лентах… Маковей узнал среди них и лошадь Шуры. Запаленно храпя, она летела без своей всадницы вдоль автострады, и седло на ней, повернувшись на подпругах, сползало вниз, болталось на животе.

Передав генерала братьям Блаженко и сразу же забыв о нем, Маковей кинулся ловить Шурину лошадь. Сагайда и Черныш бросились к нему на подмогу. Но дрожащая, встревоженная лошадь не далась им в руки: опалив ловцов горячим дыханием, она проскочила между ними и, звонко выстукивая подковами, помчалась вперед.

Внизу, возле виадука, медсанбатовские машины забирали раненых.

«Как их много! — вздрогнул Маковей. — Лежат на дороге, выходят, окровавленные, из лесу… И кажется, большинство из нашего батальона. Даже комбата Чумаченко офицеры ведут под руки. Без фуражки он совсем седой… А кого-то несут на плащ-палатке… А кому-то уже копают край дороги могилу… И Шовкун идет с забинтованной головой… Что ж это такое?»

Шовкун, заметив минометчиков, быстро пошел к ним навстречу. Приближался, позванивая медалями, забрызганными яркой, еще свежей кровью. Маковею стало страшно: глаза Шовкуна были полны слез.

На этом обрывалось последнее ясное восприятие Маковея. Дальше все уже пошло кошмарной коловертью, пролетали в сознании только отдельные, болезненно яркие обрывки окружающего. Мир наполнился угаром, как огромная душегубка.

На рябой трофейной палатке автоматчики несли Ясногорскую.

— Он выстрелил ей в спину из-за дерева, когда она перевязывала нашего комбата… Двумя разрывными подряд.

«Кто он? Почему из-за дерева? Почему в спину?» — думал телефонист, слушая суматошный гомон вокруг, куда-то торопясь за товарищами, путаясь в цепкой прибитой траве. Не заметил, как очутился в тесной толпе и, ступая нога в ногу с другими, молча побрел за палаткой. С каждым шагом сознание его проваливалось в удушливый мрак. А перед ним среди солдатских пропотевших спин ритмично плыла поднятая палатка, проплывала в туманную безвестность — сквозь бесконечный угар, сквозь конское ржание, сквозь команды, уже звучавшие где-то на опушках, будто ничего и не случилось.

А на палатке лежит навзничь какая-то незнакомая Маковею девушка. Растрепанная, спокойная, в изорванных валенках, в измятых погонах. Нет, это не она! Плывет и плывет, покачиваясь, словно на волнах тумана. Голова бессильно клонится набок, а чья-то рука, загорелая, исцарапанная до крови, время от времени поправляет ее. Кто это? Чья это загорелая рука с разбитым компасом на запястье? Лейтенант Черныш. Без головного убора, сгорбленный, накрест перетянутый через спину пропотевшими ремнями. Бредет рядом с палаткой, то и дело спотыкаясь, отставив назад острые локти, словно толкает впереди себя что-то каторжно тяжелое.

Да, это действительно она лежит, раскинувшись устало и неудобно, в венках, которые забыла снять перед боем!.. Нет венков, нет цветов — одни лишь стебли, оборванные, залитые кровью…

Лежит как живая, неестественно белая, спокойная. Смотрит на Маковея удивленным, неподвижным, раз и навсегда остановившимся взглядом. Вот-вот шевельнутся полуоткрытые губы, оживут в тонкой улыбке, а рука сожмется, чтобы подняться… «Поднимись, улыбнись, вздохни! На, возьми мою силу, мою кровь, мое дыхание!»

Слезы текли по щекам Маковея.

Перешли автостраду, побрели среди пылающих маков, остановились на склоне долины, у дороги. Яма была уже готова. Возле нее, прикрытые палатками, лежали погибшие в этом бою. Ясногорскую положили рядом с ними и тоже прикрыли палаткой до самых глаз. Похоронная команда со скрежетом счищала с лопат сырую землю. Этот скрежет обжигал Маковея. Он словно только сейчас постиг все, что произошло. «Яма! Яма!» В ужасе отшатнулся от нее, кинулся прочь, отбежал на несколько шагов, упал лицом в примятую густую траву. Дав себе волю, заплакал навзрыд, зарываясь лицом в спутанные зеленые космы травы, удивительно похожие на девичьи распущенные косы-косички.

Зачем, зачем это произошло? Почему он выстрелил ей в спину двумя разрывными подряд? Кто этот он и где он сейчас? Поймали ли его, уничтожили?

«Маковей, возьми меня на руки и понеси по белому свету!.. Унеси меня в дальнюю даль, где уже нет войны, где их никогда не будет, где гремит музыка свободы…»

А может быть, он, тот, что стрелял из-за дерева, еще бродит где-то в лесах, подкрадывается тайком к золотым городам, с ненавистью прислушивается к радостному гомону народов?

«Маковей, сделай для меня то, сделай для меня это…»

«Встань, и я все сделаю! Живи, и я все сумею!»

«Разыщи того, кто стрелял из-за дерева! Покарай, засуди его, уничтожь. Тогда я оживу и приду к тебе и всюду буду твоей спутницей…»

Маковея поднял на ноги троекратный салют, которым полк провожал в братскую могилу Ясногорскую и ее товарищей.

Уже было произнесено прощальное слово, уже люди разбегались по своим местам, выполняя команды, снова собираясь в дорогу. Вот промчался мимо раскрасневшийся Сагайда, вот пробежал, пригнувшись, Черныш, неловко тыча пистолет в кобуру и не попадая в нее. У дороги среди пылающих маков остался свежий холмик земли с маленьким обелиском; пятиконечная звезда венчала его.

От влажной могилы еще шел пар, она дышала из-под обелиска дрожащим прозрачным маревом. Огромное солнце, согревавшее в этот день далекую трансильванскую сопку, грело своими щедрыми лучами и эту пирамидку свежей, парной земли, черную, внезапно выросшую у дороги на расстоянии пушечного выстрела от Праги.

Будет так: под вечер из окружающих сел придут на поле боя чехи и чешки. Они найдут братскую могилу погибших, любовно обложат ее красными маками. Молча, как в немой присяге, всю ночь будут стоять они над ней со свечами в руках. И то, о чем передумают чешские девушки в эту майскую ночь, уже не забудут они никогда. Никакая жара не высушит цветы на могиле: ежедневно сменяемые, они всегда будут живыми.

А еще позднее в истории полка под датой 9 мая 1945 года появилась лаконичная запись:

«Бой в Долине Красных Маков».

Команда «строиться!» вывела Маковея из тяжелого забытья. Он сразу вспомнил, что у него есть автомат, что у него есть конь по кличке Мудрый, что где-то на повозке лежат его аппараты и мотки красного кабеля.

Где же Мудрый?

Мудрого подвел к нему Роман Блаженко. Сам поправил седло, сам подтянул подпругу.

На марше, когда полк двинулся своим привычным порядком в прежнем направлении, рядом с Маковеем очутился Черныш. Потемневший, заросший, немолодой уже, как прежде, а как-то сразу постаревший. Крепко, словно навсегда, сжаты губы. Сухой антрацитовый блеск в запавших глазах. Голова опущена на грудь, плечи остро подняты, словно лежат за ними устало сложенные крылья…

С километр ехали молча, колено к колену, И даже это суровое молчание сближало их. Потом как-то невзначай переглянулись покрасневшими скорбными глазами.

«Маковей, это ты рядом со мной?»

«Это я, лейтенант».

«Ты любил ее?»

«Да».

И оба вдруг поняли, что отныне будут до боли близки и дороги друг другу, еще ближе и дороже, чем раньше.

Всю дорогу их видели рядом.

В первом же поселке, через который проходил полк после боя, минометчики увидели Шурину лошадь. Она стояла на площади среди громкоговорителей, высоко подняв голову, окруженная чехами и чешками. Сбруя на ней уже была в порядке, седло на месте. Радостные, шумливые как птенцы, ребятишки толпились вокруг лошади, наперебой хватались за стремена, просили отцов, чтобы подсадили в седло. Взрослые подсаживали их по очереди. Каждую минуту в седле появлялся, счастливо оглядываясь вокруг, новый светловолосый всадник или юная храбрая всадница. Вся залитая солнцем, площадь звенела детским щебетом.

Перевел с украинского Л. Шапиро.

Юзеф Озга-Михальский

КРАХ

Под канцелярией «третьего рейха», прикрытые железобетонными доспехами, стыли тела живых манекенов. Груды шоколада и сухарей заполняли бункер. Эсэсовские охранники караулили вход, а их фюрер, озираясь на восток, север, запад и юг, фыркал пеплом и давился дымом. Отовсюду надвигалась катастрофа. Немцы остановились в своем галопе, в езде на железных ослах, и уже не могли двинуться ни вперед, ни назад. Их логово являло собой образ погрязшего в нечистотах вертепа. Буря вбила притон под скалы, и море с ревом врывалось в его нутро. Это уже была всего лишь бетонная пещера, могильный склеп, обложенный глыбами кварца, живое кладбище, которое в любой миг могло быть сметено одним мановением пальца советской артиллерии. Гитлеровский караульный видел вонзающиеся в стены бункера красные языки огня, которые плясали по городу, напоминавшему горящий торфяник. Пылали дома и улицы, старательно ухоженные парки и площади, горели люди и не доеденные огнем призраки; рыхлый пепел покрыл город. В бункере стреляли пробки шампанского, от очередной свечи поджигалась очередная сигара, слух улавливал взрывы бомб и бульканье пуль. Мощная буря стучалась в окна, словно желая проверить: есть ли внутри то, что она ищет? Проржавевшие генералы бегали с картонными папками, рассыпавшимися у них в руках вместе с неотправленными приказами, вместе с крошащимися проводами телеграфа.

Бункер Гитлера был подобен катафалку с еще живым трупом, который бродил под бетонной крышей, пил кофе и все еще противился приближающейся смерти. Здесь ничто не принадлежало собравшимся владельцам; даже поражение не принадлежало им, ибо, в сущности, оно принадлежало народу, пока еще отождествляемому с ним. Теперь здесь был временный адрес основного поражения, которое с трудом примерялось к тесноте бункера и не могло понять, как же могло быть автором и исполнителем нечто столь ничтожное. Именно поэтому архитектор, победы не вонзил веху на бункер, а водрузил свой стяг на скелет рейхстага. Здесь ничто не предвещало спасения; все, что копошилось в бункере, было муравейником недонесенных мыслей, иллюзий, что кто-то, подчиняясь приказу, все еще торопится на свой пост.

Гитлер, не слыша страшных звуков уличных боев, появился в зале оперативных совещаний с лицом клоуна, скрывающего игрой разрисованной физиономии фальшь своих поступков и мыслей. У его лица, словно вылепленного из ваты и обтянутого кожей, были обвисшие брови и дряблый подбородок. Всем было ясно, что миф о его величии основан на жульничестве, и никто уже не жаждал его взглядов, они не стоили ни единого пфеннига. Он шел на ватных ногах, с бессильно свисающими руками, он как бы ползал в атмосфере захлопнутого бункера, среди офицеров и генералов, валявшихся в собственных нечистотах подобно загарпуненным акулам. Вентиляторы нагнетали под низкий свод пещеры тошнотворный запах разложения огромного города, стены дрожали от бомб и снарядов. Фигура Гитлера извивалась подобно гусенице, выкарабкивающейся из кокона, и впитывала в себя этот тошнотворно-сладкий запах, нездоровый смрад распада «третьего рейха». Генералы и офицеры, заботившиеся уже только о себе, о том, чтобы пережить осаду и скрыться при первой же возможности, стали всего лишь нерадивым гарнизоном, они стояли и лежали, словно свесившись через борт корабля, который через минуту должен затонуть. Мешок опилок, заполнявший мундир Гитлера, застыл на дряблых ногах. Дилетантски расставленные декорации кошмарного фильма расползлись по всем швам. Казалось, Гитлер скажет им что-то из области тех мистических пророчеств, о которых разглагольствовал прежде. Но ни он, ни они ничего такого сказать не могли, смотрели в темные гроты окон, на лохмотья своих тел, смотрели, ничего не видя, не испытывая ни стыда, ни гордости, ни желания умереть с честью.

— Господа! Я решил застрелиться…

— Хайль!.. — выкрикнули все, надеясь, что если это произойдет, то они смогут разбежаться каждый в свою сторону.

— Господа, откройте дверь…

Сдерживая дыхание, они считали шаги, а когда он скрылся — ожидали выстрела. Но то, что было скелетом, обложенным опилками, не торопилось умереть. Выстрела не было. Мраморная комната напоминала теперь убогую лавчонку, в которой кто-то торговался с продавцом из-за последней бутылки пива.

— Пойдите туда кто-нибудь!..

Один из офицеров отстегнул от пояса пистолет и, не спеша, словно само время дуло ему в лицо, толкнул дверь и выстрелил. Капли пота покрыли лица генералов, волна отлива развернула их к выходу, они почувствовали облегчение, словно им вырезали больную печень.

— Готово?

— Вынести и облить бензином!

Две группы по четыре человека поспешно выбросили два трупа во двор. Все заспешили и выглядели теперь как злодеи, которые хотят выкрасть еще и собственную шкуру. Страх их лиц, сумятица бегства и стук сапог по плитам двора далеки были от строгого порядка полковых штандартов и четкости приказов — ничего из этого не уцелело. Океан войны, нависший над Берлином, делал атмосферу душной и тяжелой. Беглецы выскальзывали из бункера подобно утопленникам, протискиваясь сквозь щели клетки, сооружение которой обошлось им в четыре года войны.

В тот день, после артиллерийской подготовки, Советская Армия начала общий штурм города и прорвала все внутренние линии сопротивления. Победоносные войска пробились через каналы и мосты, через площади и улицы, через весь невероятный и многоярусный бред смертоносных препятствий, пульсирующих тотально и до конца, вплоть до скрежета ключа в бункере Гитлера. Город был взят, и величие победы простерлось над огромной зоной руин, которые стали всего лишь документом окончательного поражения. Обратив свое варварство против самой себя, зловещая прусская культура скалила на людей зубы трупа. Осязаемая телесность поражения превратилась в факт истории, а костюм «третьего рейха» перестал быть неизвестно откуда появившимся одеянием Гитлера. Общепринятые нормы пришли в четкое взаимосоответствие с телом и душой, тесно прилегая к ним. Борьба между кровавым гангстером и федеральным агентом совести «третьего рейха» выплеснула в одной персоне на берег все фикции. Но над этой опустошенностью, над убожеством бункера «третьего рейха» надзирало нечто большее, чем скудная немецкая совесть. На стенах Берлина, как бы начертанные рукой бдительного разума, появились слова: «Гитлеры приходят и уходят, а народ немецкий остается». Но бункер, хотя труп из него и выбросили, еще стоял, заполненный грудами награбленных ковров и произведений искусства, мебели, мехов и хрусталя, стоял, огражденный правом собственника, которым был народ. Это ужасно, но именно немецкий народ был собственником бункера, в котором валялись матрацы, сотканные из волос концлагерных узников, светились лампы в абажурах из человеческой кожи. В бункере Гитлера перемешались мешки макарон со снимками отправляемых в крематорий детей, груды консервов — с тайной смерти умертвляемых «циклоном». Теперь все изумленно оглядывались назад, на человека, выкинутого за дверь и облитого бензином. Многим казалось, что все это — безумная легенда, ничего не имеющая общего с действительностью, апокалипсис, в котором люди неповинны. Однако необъятные границы власти облитого бензином человека были рубежами современности; все происходило наяву, с величайшей последовательностью, с применением средств, свидетельствовавших о знании как анатомии, так и тернового венца человека. Полосатая арестантская одежда и ковры, залитые запекшейся кровью, не позволяли поддаться обману вульгарного анализа, сводящего явление к сфере мифа, к эпохе бесноватых медиумов, к хаосу предыстории, уже являвшейся поприщем многих логически развенчанных абсурдов. Ничего подобного сделать было нельзя, невозможно было ни убежать от этого злодеяния, ни скрыть его. Между черными дымовыми трубами виднелось ясное небо, весеннее солнце освещало развалины баррикад. Добро как бы пробуждалось ото сна и, жаждая утра, искало колодца, чтобы смыть с себя тяжкое бремя.

Торжествуя, советские солдаты выстреливали в воздух последние патроны, словно желая сбросить с себя тяжелое ярмо, освободиться от дьявольского груза, столь долго принуждавшего их к кровавым битвам. Будучи невольными филантропами величайшего сражения, они стремились сбросить со своего тела тяжелые боевые доспехи и освободить душу от убийства. Злодеяние будет судимо своим порядком, а сейчас они хотели мыслить своими словами. Война — это самое тяжелое порабощение человека, и наиболее прекрасной будет та война, которая никогда не разразится. Человеку для самопознания жестокость не нужна. Мысли солдат переплетались с изумлением: невозможные, казалось, для решения судьбы — решились.

Среди этих ликующих воинов, в конце аллеи Унтер-ден-Линден, там, где размочаленные до основания липы светили мезгой, где третий полк дивизии имени Тадеуша Костюшко встретился с подразделениями Первого Украинского фронта, совместно штурмуя Бранденбургские ворота, встретились Хелена Чапская и Бартош Награба. Их изумление соответствовало моменту, и они в один проблеск секунды вдруг как бы очнулись; неизмеримая значимость событий и справедливости одной рукой достигала неба, другой — касалась земли и сожженного бункера Гитлера. Над выжженным полем битвы висело утреннее солнце, дополняемое ветром и запахом распускающихся листьев. Удивление Хелены превысило грань невозможного.

— Это ты, Награба? Откуда ты взялся?

— С Коневым, через Ченстохову. С Сандомирского плацдарма, — уточнил он адрес начала своего похода, как бы стремясь избежать всяческих коллизий с действительностью и не разрушить искусного образа победоносной войны, в которой он принимал участие, структуры каждого сражения и системы наступления, завершавших здесь свой последний шаг. Он еще и теперь прикладывал ладонь к уху, ловя последние отзвуки затухающего отступления далеких химер.

— А вы, товарищ Мария?

— Я пришла сюда с Первой армией, с Черняковского плацдарма…

Безмолвие непрерывности их мыслей казалось чем-то непостижимым. Их охватил тот момент изумления, то торможение текущего времени, которые вызывают краткую потерю дара речи. Вспышкой беглого взгляда они заметили мундиры польских офицеров, а среди них — лицо Михала Роля-Жимерского. Польская группа продвигалась быстро, словно спешила к источнику сокрушительного поражения. Выражение лиц польских офицеров было сосредоточенным, словно они остерегались дурных снов; шли, не замечая преходящего характера жизни и заблуждения чувств, шли по живой карте Европы через величие и трагизм истории, управлявшей их пальцем на спусковом крючке… Битва, которая еще продолжалась, отсчитывала жизнь по секундам, еще функционировал режим войны, еще слышались последние мгновения ее бытия в драме всевозрастающей справедливости. Горизонт сокрушенной столицы приостановился у теней черных шпилей, как конник у брода. Слава пила горький дым победы, но не погружалась в него; она пережила слишком много смертей, взлетов и падений, чтобы надменно потрясать своей хоругвью.

Красная Армия в союзе с Польской Армией находилась в Берлине. Пылал порванный в клочья дьявольский кодекс Гитлера. Социалистическая политика любви к ближнему разорвала заклятые цепи и становилась наконец политикой мира, политикой, для которой не будет конца. Хелена и Награба стояли словно среди широкого половодья, словно участвуя в сцене огромной драмы о человеческом достоинстве; важны были как величие момента, так и множественность текущей минуты, сумма которых творила годину победы.

Хелена опустилась на каменную глыбу, вырванную из ограды, — соединяющая столбы решетка лопнула. Этот момент, возникший из столба дыма и из глубин сердца, взвился в небо подобно голубю, который выносит из застывшего среди трещащих ледников города оттаявший сон и все еще остается на грани между своими грезами и явью. Не открывая глаз, она думала о том, что еще грозно сжимало грудь и о чем через день после победы сказал большой немецкий поэт: «И ведь что-то подобное правило миром! Пусть же никто не спешит ликовать! Еще плодоносить способно чрево, откуда на свет появилось оно!»

Теперь это зло было подвластно трезвому присутствию добра, которое уже создавало логично расположенные исходные пункты ландшафта разрушенного города. Человек, дошедший сюда через поля сражений, не был случайным прохожим: он знал, где он, что позади него и что впереди. Извечная военная стезя исчерпалась. Свобода перестала быть только формой сохранения существования человека, она вступала на уровень полного освобождения и нуждалась в целях — проводниках для провозглашения эры мира.

Перевел с польского Л. Васильев.

Юрий Бондарев

БЕЗУМИЕ

Еще метрах в двухстах от лесничества, когда с криками, суетливой толкотней пехотинцев, обрадованно возбужденных артиллерийской подмогой, катили орудия полузаросшим лесным проселком, Никитин по звукам усиленной стрельбы за деревьями — по басовитому гудению крупнокалиберного пулемета, пронзительному лаю немецких автоматов, ответному треску наших очередей, пению излетных пуль в чаще, по рикошетному их щелканью о пощипанные стволы — по всем этим звукам он угадывал и чувствовал необратимую реальность близкого боя, куда придвигались они, и все злее, все неотступнее нарастала недоброжелательность в душе к этому пехотному старшему лейтенанту, плосконосому, кривоногому, суеверно не снимающему свою потрепанную, пробитую пулями плащ-палатку. Ему, старшему лейтенанту, пройдохе и нагловатому крикуну, по первой видимости воображалось, что батарея хитроумно и вовремя вышла из боя, отсиживалась в стороне, благоразумно отдыхала, отлеживалась на солнцепеке, тогда как его пехота, погибая, исполняла свой смертельный долг, без поддержки огнем, без артиллерийской помощи.

«Неприятный парень, — обозленно подумал Никитин. — И какой отвратительный у него, широкий, как будто перебитый нос».

Они быстро шли впереди орудий, Перлин, Княжко и Никитин, моталась полами, топорщилась старая, вылинявшая до грязной серизны эта плащ-палатка старшего лейтенанта, и раздражающе звучал его пехотный, хорошо поставленный командами голос, прерываемый азартным смехом.

— Сейчас мы им раздолб устроим, разъязви их в печенку! Ежели четырьмя орудиями жахнуть, как клопов из щелей выкурим! И — атакнем! А я бегу в обход и думаю: ну, засели мы до второго пришествия! Во всех местах почешешься, глядь — вы! Ну, думаю, ежели бога нет, то бог войны есть! Ха-ха! («Зачем он так много говорит? Оправдывается?» — подумал Никитин.) Попробую, мол, этому богу помолиться. Сейчас мои два взвода дом блокируют! Ахтунг, братцы! Уже полегоньку. Отсюда дом — плюнуть ближе.

— Стой! — ни разу не вступив в разговор с Перлиным, скомандовал Княжко расчетам орудий. — Ждать здесь. Пошли! Покажите, что у вас, — приказал он Перлину. — Где позиции роты? Идите вперед.

Здесь, по открытой дороге, несколько метров еще шли в рост, но, едва свернули вслед за Перлиным влево, в душную тень сосен, острые взвизги достававших сюда очередей, разбросанная дробь пуль по стволам, срубленные веточки хвои, падающие сверху, заставили инстинктивно пригнуться, посмотреть туда, куда их вел Перлин, продираясь своей «заколдованной» плащ-палаткой меж молоденьких елочек к сплетенному хаосу стрельбы за деревьями.

И тут, лишь прошли шагов сто, как натолкнулись на тело убитого немца, зеленоватым бугорком приваленного к узловатым корневищам огромной сосны. В новом зеленом мундире, он лежал очень неловко, боком, в скрюченной позе будто навсегда застылого в агонии бега, одна нога подтянута к животу, другая, в неизношенном запыленном сапоге, вытянута, юное, подернутое трупной желтизной лицо мальчика притиснуто правым виском к сведенным в ковшик окровавленным пальцам, изуродовано окаменелой гримасой ужаса, рот стыло натянут в предсмертном, зовущем на помощь крике, но отросшие и по-девичьи нежные льняные волосы еще жили, светились в наклонных сквозь ветви стрелочках солнца, мерещилось, обманывая неисчезнувшим блеском собственную гибель, которую он встретил здесь. По его трупному лицу бурыми точками ползали муравьи, хлопотливо копошились в ресницах, выпивая последнюю влагу, заползали по неподвижным губам в открытый рот, и Никитин подумал, что убит он был час или полтора часа назад.

— Откуда здесь этот ребенок? — спросил Княжко, хмурясь, и кивнул Перлину. — Посмотрите у него документы. Кто он такой? Из гитлерюгенда? Или вервольф? Лет шестнадцать ему, наверно…

— Э, лейтенант, какая разница, шестнадцать не шестнадцать, чего тебе? — отозвался Перлин, смачно сплюнув под ноги немцу. — Они тут отступали от опушки, к лесничеству. Да их не один по лесу лежит. Чего тебе? Руки марать и время терять.

Однако, присев на корточки, он с некоторой показной гадливостью поочередно вывернул все карманы убитого, но никаких документов не нашел, кроме необязательных и почти бесполезных вещиц, какие не носят провоевавшие и прошедшие долгую войну солдаты: маленький, никчемно изящный перочинный ножичек, какой-то потускневший значок с изображением кинжала и свастики, шомпольную цепочку, испорченный, без спуска, крошечный браунинг, красный карандашик с обгрызенным колпачком, пачку начатых раскрошенных галет; портмоне и фотографий не было. Этого убитого мальчика, видимо, еще ничего прочно не привязывало к земле — ни любовь, ни прошлое, ни пороки — и, похоже было, нравились ему блестящие металлические предметы, как нравилось, вероятно, держать в руках автомат, готовый послушно сверкнуть огнем, подобно механической игрушке. И Никитин представил эту вожделенную страсть к металлу оружия по себе и по другим и свою влюбленность в личный пистолет после того, как впервые был получен он в день окончания военного училища, подумал: «Он еще недавно из школы».

— Мальчишка, — сказал Княжко с задумчивой неопределенностью. — Откуда он, интересно? Из городка? Как считаешь, Никитин?

— Может быть.

— Подох гитлерчонок, а дерьмо несусветное носил в карманах, — сказал Перлин и, подержав непригодные вещицы, бросил их на труп немца. — Даже часов нет у мальца.

— Ох и необтесаны вы, офицер пехоты, — проговорил Княжко, и глаза его сердито вспыхнули, торопя Перлина. — Ну, вперед! Ведите вперед к позициям своей роты, старший лейтенант!

Никитин молчал. Он не любил задерживать внимание на убитых, на разглядывание их поз, порой чудовищно неудобных, безобразных, отмеченных навечно застывшей мукой или последней борьбой за жизнь, не выносил разглядывания их лиц, искаженных предсмертным удивлением перед законченными страданиями, со стеклянно выпученными глазами, каменными усмешками, ленилось, над живыми, или иногда успокоенных осмысленным отчаянием выбранного предела, поманившего в страшное, но пустынное ничто, откуда уже никто не стрелял, и Никитин не терпел хвастливых утверждений, что к этому нетрудно привыкнуть; вид чужой смерти предупреждающе напоминал о незащищенной хрупкости собственного существования на войне, беспощадно приближал, суживал круг вероятности, которая не имела границ только раз на войне — в первом бою.

«Для того немца был первый бой, — думал Никитин, шагая рядом с Княжко следом за Перлиным. — Он понял, что такое жизнь и что такое война, когда побежал от опушки под нашими выстрелами. Автомата тогда, наверное, у него не было. Он убегал от смерти и бросил оружие, как ненужную игрушку. И все-таки почему я думаю об этом?»

И чем ближе подходили к хлещущей спереди пальбе, к железному гудению пулеметного ветра, чем пронзительнее ударял по слуху свист очередей, тем холоднее, тошнотнее становилось на душе Никитина. Ему в тысячный раз, гарантированный одной верой в везение, приходилось перебарывать себя там, где над «или — или» ненавистно и всесильно господствовал заостренный топорик рокового случая, но после оборванного боя с самоходками это чувство сближения с опасностью было особенно неприятным, и, чтобы подавить новое ощущение морозящего холодка в груди, он посмотрел на Княжко, стараясь угадать, испытывает ли он сейчас нечто похожее, унизительное, мерзкое, как позыв необлегченной тошноты.

А Княжко шел, легко ставя сапожки, переступая корневища сосен, брови его озабоченно хмурились, и невозможно было понять, о чем думает он сейчас.

— Здесь! Стоп, артиллеристы! — скомандовал вдруг Перлин, останавливаясь в зарослях. — Гляди вперед! Отсюда из кустов все видать! Здесь и орудия ставить надо. Вот где они засели! Бронетранспортер за сараем. Слева от дома.

— Только вот что, — сухо сказал Княжко. — Прошу не указывать, как и где ставить орудия. Сами разберемся. Далеко ваш капэ?

— Рядом было. Давай сюда, лейтенант, за штабель дров. Там заместитель мой оставался. А! Здесь везде один выбор, везде может в морду клюнуть! — отозвался Перлин.

И, согнувшись, окликая кого-то, прошел еще шагов десять, правее кустов, к низкому штабелю аккуратненько сложенных дров, откуда мигом взметнулась навстречу, точно из-под земли, фигура молоденького младшего лейтенанта, юное с оттопыренными ушами лицо засуетилось там, послышался зачастивший голос:

— Товарищ старший лейтенант, вернулись? А это кто такие?

— Тихо, Лаврентьев! — успокоил Перлин грубо. — Молись богу, артиллеристов привел. Лежите все, расчертовы курортники, как на пляжах, а атаковать дядя будет?

— А вы посмотрите, что они делают! — вскрикнул пискливым голоском Лаврентьев, голоском никак уж не пехотным, и Никитин без труда определил по свежему ремню, по расстегнутой и непоцарапанной кобуре младшего лейтенанта: воевал недолго.

Тут, метрах в двухстах от лесничества, рискованно было и минуту задерживаться у крайних сосен, опушка прошивалась огнем, пули, звеня, стаями дятлов долбили по стволам — и всем троим пришлось встать за штабель дров, отойдя в укрытие, наблюдать отсюда: так было в той или иной мере безопаснее.

Лаврентьев, должно быть, обиженный грубым упреком Перлина в присутствии артиллеристов, продолжал стоять возле штабеля поленьев, независимо отряхивая прилипшие иголочки хвои с гимнастерки.

— Вот, братцы, какая загвоздка. Дом ясно видите? — проговорил Перлин, водя по пространству между деревьями красноватыми белками черных глаз, и неожиданно рявкнул на Лаврентьева: — А ну, прекращай игры, ныряй сюда, герой лопоухий!

Да, впереди уже была та ясность, которую с неприязнью к Перлину, к его роте ждал Никитин. Эта ясность положения стрелковой роты, остановленной здесь немцами, заключалась не в растерянном бездействии пехоты, а в этом хорошо теперь видном за деревьями двухэтажном добротном доме, окруженном деревянными пристройками посреди просторной поляны, и было нечто беспорядочное, бешеное, как при недавнем столкновении с самоходками, словно бы обреченное на смерть последнее неистовство в непрекращающемся слепом огне немцев. Пехота залегла под крайними соснами, не подымалась, не перебегала, не показывалась на открытом месте, а немцы без передышки стреляли по лесу, по каждому метру поляны: весь дом — от нижних выбитых окон до мансарды — оскаленно пульсировал автоматными трассами, и наполовину скрытый углом левой пристройки бронетранспортер, поддерживая крупнокалиберным пулеметом оборону дома, отрывисто, с промежутками, гулко выхаркивал белые пунктиры по низу сосен вокруг поляны, где виднелись ползающие фигурки пехотинцев.

— Вот какая карусель, братцы… Как только гансов-франсов как следует вы оглушите, я и подыму хлопцев ракетой, — сказал Перлин, обтирая плащ-палаткой пот с широкого, обветренного лица. — Сигнал к атаке: красная ракета. Это чтобы вы моих не долбанули под сурдинку.

— На рукопашную они совсем не идут, — заметил Лаврентьев и, солидным кашлем обрывая немужественную пискливость голоса, вынул с суровой воинственностью из кобуры новенький пистолет ТТ, демонстративно выщелкнул кассету, этим удостовериваясь в точном наличии патронов, необходимых при рукопашной.

— Вишь ты, какой шустрый у меня Лаврентьев! По рукопашной тоскует! — хмыкнул плоским носом Перлин. — А знаешь ли ты, друг сердешный, ситный, что за всю войну я разик в немецкой траншее героем прикладом помахал, да и то сразу на три месяца в капитальный ремонт угодил! Какая тебе, к богу, рукопашная, когда автоматная пуля есть, а штыками консервы открывают. Ладно, встрял в разговор ты с детским бредом не к месту, черт!

— А я мнение свое, товарищ старший лейтенант, — забормотал Лаврентьев, насупясь, и для чего-то подул в ствол пистолета. — У меня мнение такое.

«Какой прекрасный парень», — подумал Никитин.

— Ясно, — сказал Княжко, чуть улыбнулся Лаврентьеву, который, по-видимому, тоже понравился ему, и приказал Никитину: — Здесь хватит одного орудия и двух ящиков снарядов. Остальные пусть ждут вне зоны огня.

— Уверен, что достаточно одного орудия? — усомнился Никитин. — А не лучше ли все-таки поставить на прямую взвод?

Но Княжко перебил его:

— Абсолютно уверен. Не по танкам стрелять. Давай сюда меженинское орудие. Неплохая позиция вот здесь. Слева от штабеля дров. Веди орудие тем путем, которым сюда шли.

— Я пошел.

«Почему он так спокоен и так уверен, что можно поддержать пехоту одним орудием и двумя ящиками снарядов? — подумал Никитин. — Не преуменьшает ли он чего-то? Ему кажется, что все просто будет?»

Когда минут через пятнадцать тем же путем через лес при помощи взвода пехоты Никитин привел орудие, Княжко взад-вперед ходил по ржавой хвое около штабеля дров похлопывая веточкой по колену, изредка взглядывал вверх, где звенели, пели, отскакивали рикошетом, расщепляли кору сосен стаи очередей, и, как только появился Никитин, начертил не спеша веточкой круг на земле, скомандовал ему:

— Орудие ставить здесь. Лучшей позиции нет. Бронетранспортер и дом — в секторе. Орудие к бою!

— К бою! — крикнул Никитин и, увидев, как расчет заработал за укрытием щита, раздергивая, разводя станины, тяжестью тел вдавливая сошники в песок, тотчас подал другую команду: — Вкапывать сошники! До упора! Меженин, следить, чтобы орудие не скакало! Точность! Точность!

Меженин, с застылым, точно бы не воспринимающим команды лицом, выдвинулся из-за щита орудия, побродил подрагивающими ресницами по поляне, по четко видным отсюда постройкам лесничества, внезапно взревел, покрывая голоса расчета:

— Вкапывать сошники! Станину вам в глотку!

И согбенно навис грудью над наводчиком Таткиным, елозившим на коленях подле прицела, рукой так надавил на его щупловатое плечо, что рыжая голова Таткина рванулась назад от боли.

— Чего? — вскрикнул он, и коричневые усы его, прикрывавшие дефект раздвоенной губы, обнажили оскал мелких зубов.

— Ну-ка мотай, счетовод, к едреной матери! — выговорил осипло Меженин и, толчком подняв его с колен, толкнув назад, грузно опустился к прицелу, вонзаясь бровью в наглазник панорамы.

— Вы, Меженин?.. — проговорил Никитин. Он знал, какой хищной цепкостью, быстротой и меткостью в стрельбе владел бывший наводчик Меженин, но как-то необъяснимо было это его решение наводить самому.

Ответа не было, и Никитин не сказал ему больше ничего, уже ловя команду Княжко, знакомую, звонко-ясную, растянутую на слогах:

— По броне-транс-порте-ру…

Ему показалось, что после первого снаряда от серого корпуса бронетранспортера брызнули искры, огненные колючки огня, пулемет захлебнулся на половине очереди, чадный дым круто взвился над постройкой закрученной спиралью, и затем что-то темное, напоминающее человеческие тела, стало переваливаться по борту, две тени зигзагообразными бросками кинулись к дому, и в следующую минуту Никитин, определив прямое попадание, подал вторую команду:

— Правее, ноль-ноль четыре, по углу дома, осколочным!..

Коротко лязгнул вбрасываемый в казенник снаряд, раздался удивленный возглас Ушатикова: «К дому бегут?» Одно плечо Меженина угловато поднялось, помедлило, скользяще упало в нажатии руки на спуск, и тут же затылок и полноватая спина сержанта отклонились назад при выстреле, скачке орудия, и снова потным лбом впаялся Меженин в наглазник прицела. Но когда отклонился он, сбоку мелькнул перед глазами Никитина его профиль — жестокая складка перекошенного рта, дикое выражение сдавленного ненавистью и как бы пьяного лица.

Второй разрыв черно-багрово взметнулся в двух метрах за темными фигурками, скошенно упавшими около угла дома, по стене которого хлестнуло осколками и дымом, и Меженин, с жадным облизываньем сухих губ, опять впиваясь в прицел, выхрипнул не слова, имеющие смысл, а глухие отсекающие звуки, какие издают при рубке топором. И странной силой надежды на счастливый исход боя от этой слитости его с орудием, этой точности стрельбы дохнуло на Никитина, и все вчерашнее, враждебно отталкивающее, возникшее между ними, мгновенно исчезло, растворилось, было забыто, прощено им, и было забыто, наверно, Межениным, опьяненным азартом начатого здесь боя.

— Командуй, лейтенант, командуй!..

В тот момент, когда второй разрыв снаряда накрыл двух немцев на углу дома, позади бронетранспортера, среди оседающей пороховой мути внезапно легла на поляну тишина. Захлебнулся крупнокалиберный пулемет. Смолкли автоматы; осыпалось, звенело внутри пристроек стекло, и сейчас же какие-то слабые крики, похожие на истерические рыдания, донеслись из выбитых окон лесничества и тоже смолкли.

— Стой! Прекратить огонь. Неплохо, Меженин!

«Нет, это не я командую, это Княжко, это он».

Княжко, сдержанный, как обычно, выпрямленно стоял под сосной шагах в десяти левее орудия, похлопывая веточкой по колену, смотрел на дом с удивлением, даже с вниманием брезгливой жалости — так наблюдают за бессилием раздавленного на дороге животного, делающего попытку встать.

«Что он остановил стрельбу? Почему? Сейчас надо по окнам, хоть один снаряд по окнам!» — подумал Никитин, различая у штабеля дров вытянутые к орудию лица Перлина и молоденького Лаврентьева.

— Молодцы, братцы! Давай, ребята! Крой их, артиллеристы! Вжарьте им, сволочам! — закричал Перлин, подбегая в своей раскрыленной плащ-палатке к Княжко, и махнул ракетницей в сторону дома. — Колупните их еще! И мы атакнем! Еще снарядиков, братцы, еще бы парочку, милые!..

— Никитин! По окнам, два снаряда! — приказал Княжко, по лбу его просеклась морщинка гнева, и он бросил вскользь Перлину: — Прошу вас не вмешиваться в стрельбу. И не кричать без толку! Иначе я прекращу огонь.

— Командуй, лейтенант, командуй! — сипел Меженин, не отрываясь от прицела, и вновь правое плечо его наготове поднялось в неуловимо мягком ожидательном скольжении руки, легшей на спуск. — Командуй, лейтенант!..

Он, ни разу не оторвавшись от прицеле, с тончайшей, молниеносной быстротой как будто чутьем угадывал последовательность стрельбы и торопил самого себя, Никитина, весь расчет, едва успевавший следить за его готовностью по одному лишь поднятию плеча.

— По окнам! Два снаряда, осколочным!..

Разрывов не было видно. Два снаряда разорвались внутри дома, тяжко тряхнули, подкинули его рассыпавшимся звоном. Клубы палевого дыма вываливали из окон первого этажа, и вдруг воедино слитый страшный вой человеческих голосов вырвался оттуда. Он вырвался из задымленных нижних окон, вой предсмертного отчаяния и обреченности, потом врезались в этот вой команды на немецком языке, одиночные выстрелы в пределах дома, и Никитин с ознобом по спине представил, что наделали там эти два осколочных снаряда, со снайперской точностью выпущенные Межениным.

— Командуй, лейтенант, командуй! — повторил безумно, неудержимо Меженин, выхрипывая после каждого выстрела короткие горловые звуки.

— Еще два снаряда! Еще! Командуй!..

Вой в доме не утихал.

— Что они там? — пробежало слабым ветерком по расчету. — Плачут, что ли? Кричат, а?

И Никитин увидел бледное, передернутое страданием и удивлением лицо Княжко, теребившего в руках прутик, поодаль лицо младшего лейтенанта Лаврентьева, с зажмуренными глазами, зажавшего ладонями уши, увидел Перлина, который с криком и даже хохотом удовлетворенного злорадства взмахивал ракетницей, раскрыливая плащ-палатку, и строевой голос его бил по слуху грубым матом: «Сдаются, гады, сдаются, так их!..» — и тут же, глянув на дом, Никитин поймал зрением что-то белое, лоскутом материи порхнувшее в окне и вроде бы тотчас срезанное кем-то изнутри глухим выстрелом. Это белое мелькнуло, пропало, но крик скопленных ужасом голосов рвался мутной волной из окон, то стихая, то нарастая, как бывает в охваченных пламенем и запертых домах во время пожара.

— Хрен вам сдаются, хрен сдаются!.. — выговорил обрывисто и сипло Меженин, все не отрываясь от прицела. — Убрали белое, платочком махнули! Командуй, лейтенант, командуй! Еще пару осколочных туда! Шашлык из них… Кучу дерьма из них. Заряжай, говорю!

— Стой! Ни одного снаряда! — крикнул Княжко и, швырнув прутик, подошел к Никитину, мертвенно-бледный, упрямо сосредоточенный, быстро заговорил перехваченным возбуждением голосом: — Слушай… Это же наверняка мальчишки. Такие, как тот убитый… мальчишки!.. Не умеют же воевать. Похоже, мы в упор расстреливаем их! Белый флаг выкинули и убрали. Вервольфы или гитлерюгенд… Сомневаются, пощадим ли мы их. Боятся в плен… Стой, не стреляй!

За два года войны, с тех пор как на Днепре Княжко пришел в батарею, Никитин не замечал ни оттенка, ни намека на сомнение, на нерешительность в нем, и то, что говорил он сейчас, было одной гранью правды или всей правдой, которую мог бы понять Никитин, если бы нетвердость решения присуща была Княжко, как свойственна была подчиняющая ему людей прямая сила, соединенная как бы с легким высокомерием.

— Что ты предлагаешь? — спросил Никитин. — Не понимаю… Что?

— Стой! Никому не стрелять! Пехота! Перлин! Ни одного выстрела! — прокричал Княжко, поворачиваясь к Перлину, подле которого тонким столбиком покачивался младший лейтенант Лаврентьев с яблочными пятнами на щеках. — Слушайте, Перлин, ни одного выстрела. Они и так сдадутся, Перлин! Стрелять только по моему приказу! Только по моему!

И после того как он скомандовал это, все стало прежним в облике Княжко, только лицо не утратило прозрачной бледности. Он провел рукой по ремню знакомым жестом, чуть прямее над лбом поправил пилотку и, нахмурившись, зачем-то вынимая на ходу носовой платок из кармана, слегка прихрамывая, пошел напрямую от орудия к крайним соснам, последним перед поляной. Там, уже ясно видимый в яркой прозелени травы, он решительно поднял платок над головой и, помахав им, закричал что-то на немецком языке — несколько фраз, отделяя их паузами. Никитин понял едва ли три слова: «нихт шиссен» и «юнге», но совсем не предполагаемое и отдающее жутью действие Княжко, его приказ не продолжать неравный бой с засевшими в доме немцами, то, что казалось одной гранью правды или всей правдой, было и бессмысленным риском, и выходом из безумия, которое тем же безумным шагом своего трезвого разума хотел прекратить Княжко, не выдержав этого животного вопля немцев, вызванного двумя выстрелами орудия по окнам в упор.

— Что делает? Куда пошел? Ку-уда-а? Лейтенант!..

Перлин ожег черными глазами Никитина, метнулся своей квадратной фигурой сбоку орудия; треща по сучьям сапогами, побежал к штабелю дров, схватил растерянно-испуганного Лаврентьева за портупею, затряс его, закричал ему в лицо:

— Быстро! По цепи! Чтоб ни одного выстрела! Душа из тебя вон! Ну!.. На крыльях лети!

И яростным толчком, взбешенный собственным бездействием, сдвинул дулом ракетницы с мокрого лба расколотый козырек фуражки, снова бросился к Никитину, перескакивая корневища кривоватыми ногами.

— Лейтенант, лейтенант! — Он почти ударил ракетницей по локтю Никитина, показал на поляну. — Он что? Ангел у вас? Святой? Да кому это нужно?

Но Никитин не ответил. Он чувствовал определенно одно: то, что делал сейчас Княжко, мог сделать только Княжко, и ни Перлин, ни он, Никитин, ни Меженин, ни командир батареи Гранатуров не в силах были бы его остановить, изменить его решение — он знал это.

Выстрелов не было. Воющие крики людей не затихали в лесничестве. Княжко, невысокий, узкий в талии, спокойный с виду, сам теперь похожий на мальчика, шел по поляне, размеренно и гибко ступал сапожками по траве, размахивая носовым платком. Он выкрикивал отчетливые немецкие фразы, прикладывая руку ко рту, чтобы яснее услышали его в доме. Обезумелые вопли впереди стали затухать. И видно было, как в нависшей звоном сжатой тишине возникли, появились пятна голов среди проемов нижних окон. Потом там раздались команды, визгливо вскрикнули несколько голосов, и тогда через мгновение неуверенно и робко полоснул белым на солнце опущенный из окна мансарды лоскуток.

— Ну! Все! Молодец ваш ангел! — задышал жарким табачным перегаром в ухо Никитина Перлин и вторично с нерассчитанной силой ударил его ракетницей по локтю. — Моло…

Никитин не успел раздражиться на грубую радость Перлина, не расслышал смятое проглоченное слово, крикнутое в ухо. Он увидел то, что не видел, вероятно, Княжко (потому что тот по-прежнему спокойно шел к дому): в верхнем этаже, в разбитом окне мансарды исчез, растаял белый лоскуток, и на миг зачернел, высунулся силуэт головы, кругло очерченной каскеткой, отпрянул в сторону, и нечеловеческий, задохнувшийся крик глухо прокатился в глубине мансарды, и в ту же секунду невозможно длительным обвалом прогремел по поляне выстрел орудия — и все оборвалось там, на краю разверстой черной пустотой пропасти, затянутой дымом, точно ничего не было за ним.

Но этот обвал и белые вспышки автоматной очереди из окна мансарды, где округло темнел силуэт каскетки, как будто толкнули в грудь Княжко, он сделал шаг назад, внезапно споткнулся и сделал шаг вперед, странно и тихо упал на колени, закинув голову, отчего свалилась с головы щегольски аккуратная маленькая пилотка, открыв светлые, всегда аккуратно причесанные на пробор его волосы, жестом невыносимой усталости провел носовым платком по лицу и, словно еще пытаясь оглянуться на орудие, в последний раз увидеть погоди что-то, вдруг, уронив голову, повалился грудью в траву, едва различимый на середине сияющей под горячим солнцем поляны.

— Подарочек нам сделали! Угробили! Нашего лейтенанта угробили, сволочи!

«Что? Это голос Меженина? Почему он бежит ко мне от орудия? Зачем? Княжко? Андрей? Неужели Андрей? Неужели он? Неужели это случилось? Это залегшая пехота? Перлин? Здесь? После самоходок? Сегодня? Сейчас? После того как выбросили флаг о сдаче? Стреляли из мансарды? Ранен? Убит? В бою с мальчишками? Какие мальчишки? Кто-то кричал в доме! Зачем он пошел! Перлин? Что кричит Перлин? Что с расчетом? Где расчет? Где снаряды? Снаряды! Снаряды! Разгромить, уничтожить, сжечь этот дом! И туда, к Андрею, к Андрею! Я знаю, что он не убит! Нет, очередь в упор! В грудь или в голову? Снаряды! Снаряды!»

Крича что-то обезумелое, бешеное, проталкивая хрипом железный комок в горле, не слыша своего голоса и голосов людей, не видя их мотающихся за орудием белых лиц, Никитин, потеряв себя, всю нужную выдержку, с заслоненным темнотой сознанием, чувствовал, как содрогалось от выстрелов орудие, как что-то косматое и огненное рвалось, разлеталось кусками бревен впереди, как дым, подкрашенный красным смерчем, выталкивался из развороченных окон мансарды, сплошь зияющей по крыше дырами, откуда сломанными ребрами торчали оголенные стропила под осыпавшейся черепицей, — и не смог опомниться, сразу очнуться даже тогда, когда чья-то рука захватом стиснула его сжатые в кулак пальцы, которыми он во время команд бессознательно бил по стволу сосны, ободрав, изранив их в кровь. Меженин стоял перед ним весь потный, черный от газовой копоти, одни глаза воспаленно краснели из очерченных гарью ресниц, отрезвляюще стискивал его кисть, говорил угрюмо и тихо:

— Снаряды кончились, лейтенант. Ни одного снаряда. Пошли туда.

— Что? Кончились? — не дошло до Никитина сквозь темную пелену, окутавшую сознание. — Как кончились? Убит? Княжко убит?

Он дрожал, ноги у него подгибались.

— Пошли, лейтенант, — повторил Меженин и, опустив глаза, медленно двинулся куда-то в отяжеленную сумеречную тишину поляны, заполненной дымом пожара…

«Снаряды кончились? Там Андрей… К Андрею! Убит? Убит?..»

На поляне, впереди за дымом, в жарком безмолвии без единого выстрела извивалось пламя, горело лесничество, справа и слева от пожара звучали весело-злые голоса пехоты, видимо, обрадованной своему завершенному броску к дому, нереальные осколочные звуки существ с другой планеты, не понимающих, что случилось сейчас в мире. А там, перед этим лесничеством, на поляне, уже несколько минут лежал Княжко, опрокинутый огнем автоматной очереди в упор, и вокруг него уже витало безвозвратно короткое и беспощадно тупое слово «убит».

«Княжко убит? Андрей убит? Да это невозможно. Это ложь! Это ошибка! Кого угодно могло убить, только не его! Только не его!»

Мутная пелена покрывала сознание Никитина, и он еще не очнулся, не пришел в себя, когда шатко, как против течения, подошел и неясно увидел сначала не лицо, а тело Княжко в том неловком положении, с подогнутой головой, к руке, притиснувшей к груди окровавленный платок, будто скрывал, загораживал от людских глаз тот удар, который нанесла ему смерть. И зачем-то Перлин, этот командир роты, сохранявший своих людей около проклятого лесничества, в старой и нелепой «заговоренной» плащ-палатке, сидел на корточках, расширяя сбавленным дыханием ноздри неприятно приплюснутого носа. Тихонько вынул он из безжизненной руки Княжко платок, окрашенный цветом гибели, старательно ощупал его грудь крепкими куцыми пальцами и, обтерев пальцы о траву, поднял на Никитина угольные, по-собачьи виноватые глаза и отвел их вкось. Низкорослый, сильный как сама жизнь, он привстал, закряхтел, сказал, кажется, умеряя, насколько можно, огрубевший от пехотных команд голос: «Двумя пулями сразу… около сердца», — и Никитин при виде беспомощной позы Княжко, платка на траве, чувствуя, что может ударить Перлина, эту саму жизнь, сохраненную в грубой оболочке плоского лица, этого вдавленного посередине носа, луженого баса, крикнул со злобой и ненавистью:

— Слушайте вы, старший лейтенант! Снимайте ко всем чертям свою заколдованную плащ-палатку! Его надо на плащ-палатку… Быстро, говорят вам!

И с колотившей все тело дрожью наклонился к голове Княжко, осторожно двумя руками повернул его лицо, бледное, забрызганное кровью, отрешенно спокойное и до непонятности юное, какого никогда не видел. И почувствовал, как что-то душит его, застревает в горле, почувствовал, что он сейчас заплачет или засмеется от тоскливой боли, от несправедливости того, что свершилось, от отчаянной утраты самого себя.

Это выражение на мертвом лице Княжко ничего не имело общего с тем выражением аскетической спокойной воли, которое подчиняло ему людей, оно было обращено в увиденное им в последний миг мирное прошлое — с иными бывшими когда-то тихими обязанностями, с шуршанием книг, с дымящимся после дождя асфальтом возле школы, — в то детское, ясное, забытое на войне и Княжко, и им, Никитиным, как забыт был и голос матери. Но Княжко редко говорил о прошлом, и это мальчишеское выражение придавали его лицу, наверно, светлые волосы, неизменно зачесанные на официально-взрослый пробор, а теперь косым уголком сбитые на бледный висок, сбитые, видимо, в тот момент, когда, обожженный очередью в грудь, он упал на колени, для чего-то платком проведя по лицу.

— Товарищ лейтенант…

«Что? Кто? Куда это меня зовут? Кто это? Меженин?»

— Товарищ лейтенант… Комбат приехал.

«Комбат? Откуда приехал? Какой комбат?»

Вокруг сгрудился расчет орудия, подавленно-угрюмые, молчаливые люди, незнакомо-притихшие близ дохнувшей смерти, в не просохших еще гимнастерках, грязь размыта потеками пота на щеках, маленький наводчик Таткин ненужно мял у живота пилотку, в вытянутой шее, в немигающих глазах Ушатикова застыло удивление перед тем, что всегда уму непонятно было (ведь еще команды лейтенанта в ушах звучали, еще помнилось, как он, живой, гибкий и здоровый, с платком по поляне шел), а Меженин и этот пехотинец Перлин уже расстилали плащ-палатку, и Меженин с мрачной и бессмысленной аккуратностью все расправлял ее по траве, выпрямлял уголки, словно озабоченный тем, чтобы Княжко на ней удобно было. И это он говорил, разминая плащ-палатку, не глядя на Никитина:

— Комбат приехал, товарищ лейтенант.

— Кладите его, — сказал вполголоса Никитин. — Кладите на плащ-палатку. Понесем к орудию.

«Что я скажу Гранатурову? Рассказывать, как случилось? Повторять весь бой? Странно — Гранатуров и Княжко не были друзьями, — подумал вяло Никитин как о чем-то лишнем, сложном, ненужном сейчас, отвлекающем в сторону от немыслимой и страшной простоты. — Да, да, Гранатуров жив, а Княжко убит…»

И Никитин посмотрел туда, куда не хотелось ему смотреть.

Да, он все-таки не выдержал, не высидел в медсанбате и приехал, не зная о конце боя, старший лейтенант Гранатуров, как приезжал в район Цоо и вчера ночью в батарею. Его роскошный трофейный «опель», неделю назад взятый на улицах Берлина, игрушечно поблескивал светлым лаком и стеклами в конце поляны, где начиналась, вероятно, лесная дорога, метрах в пятидесяти за позицией орудия. И сам Гранатуров, вылезший из машины, огромный, с толстой в бинтах кистью на марлевой перевязи, крупными шагами шел сюда, к замеченной им издали группе людей на поляке. И тут следом за комбатом вылезла из «опеля» Галя, захлопнула дверцу, сказав что-то шоферу, оправила пилотку на черных волосах и, по обыкновению строгая, тоже пошла к поляне позади Гранатурова, догоняя его.

«Она — зачем? Почему он не один?» — мелькнуло в голове Никитина, и чугунная болезненная тоска сдавила его всего.

И чем ближе они подходили, тем четче он различал их лица: смуглое, с длинными косыми бачками Гранатурова, напряженное, нацеленное чрезмерным вниманием в толпу солдат, и тонкое, сразу ставшее чужим, преображенным лицо Гали, поднятое в ожидании страха и муки.

Вглядываясь и не найдя среди солдат знакомую фигуру Княжко, она, наверное, особым женским чутьем мигом ощутила что-то неладное, случившееся здесь, и видно было, как она ускорила шаги, прижимая, будто в удушье, одну руку к горлу. И Никитин, стиснув зубы, почувствовал, что ее несоглашающийся разум еще не воспринял всего, еще боролся с тем, что стало бесповоротной явью.

— Где Княжко?.. Где Княжко? — закричал Гранатуров, подбегая к раздавшейся толпе солдат, его темные глаза изумленно выкатились, он, видимо, не предполагал увидеть то, что увидел отчетливо и реально, рот его по-львиному раскрывался, и он обрывисто повторял: — Почему Княжко? Почему Княжко? Каким образом? Ты что молчишь, Никитин? Как это случилось? Здесь? Насмерть?..

— Потом, комбат, ради бога…

Никитин еще выговорил это, не узнавая собственного, перетянутого железной петлей голоса. В то мгновение он не знал, что может ответить Гранатурову, и не знал, что может ответить Гале, уже подошедшей к краю плащ-палатки и как-то нетвердо, с прижатой рукой к горлу, остановившейся перед изголовьем Княжко. Никогда в жизни он не видел такой мраморной белизны лица, такой смертельной неподвижности в блестящих сухостью глазах, такой вороненой черноты волос из-под пилотки, крылом закрывшей белизну ее щеки. Рядом вместо Никитина сержант Меженин нехотя и хмуро рассказывал Гранатурову, потребовавшему объяснений, подробности последних минут жизни лейтенанта Княжко до автоматной очереди из окна мансарды, а Галя, не размыкая бескровных губ, не задав ни одного вопроса, все омертвело молчала; она не слышала ничего, неузнаваемая в своей закованной стылости, глядела на планшет, на кобуру пистолета, снятые с Княжко, которые держал Меженин как доказательство его гибели. Потом судорога внутренней муки прошла по ее губам, и она со стоном опустилась на колени у изголовья Княжко, мелко дрожащими пальцами потрогала его измазанный кровью лоб (зачем в момент смерти он вытер его платком?), пощупала то место на груди, куда вошли пули, и отклонилась, выпрямилась, не подымаясь с колен, зажмуренными веками, подставив лицо чему-то бесповоротно настигшему ее, непоправимо и окончательно понятому ею.

— Галя… — хотел позвать Никитин, но голос не подчинялся ему, и он, кривясь, лишь останавливающе толкнул в плечо Меженина.

Меженин замолк на полуслове, из-за плеча мутно покосился на Галю, и Гранатуров и Перлин одновременно повернули головы по направлению сумрачного взгляда сержанта, Перлин, раздавленный случившимся и присутствием здесь женщины, этого молчаливого старшего лейтенанта медицинской службы, потерянно замялся, перханьем прочистил горло, спросил сипящим шепотом Меженина:

— Она — кто?.. Его пэпэжэ?

— Молча-а-ать! — заорал разъяренно Гранатуров, нависая гигантской фигурой над низкорослым Перлиным, и рубанул здоровой правой рукой возле его откачнувшегося плоского лица. — Молчать, твое дело телячье сейчас! Молчать! Ясно? — Он обернулся к горящему лесничеству. — Подлецы! Шантрапа фрицевская! Он к ним, чтобы кровь не проливать, чтобы их спасти, шел, а они, гадюки, по нему выстрелили! А! Вот они, сосунки, вот они! А ну, пехота! Что глаза лупишь? Прикажи подвести их сюда! Мигом!

От лесничества, охваченного жадными извивами огня по всему первому этажу, от горящих построек, густо замгленных дымом, где протяжно, с натугой мычала, по-видимому, раненая и задыхавшаяся в пристройке корова, приближалась группа людей, разношерстно одетых в немецкие мундиры, военные рубахи, в гражданские пиджаки, сбитая в плотную кучу группа пленных, сдавшихся во время атаки пехоты. Группу эту конвоировали двое солдат, сплошь увешанных трофейными автоматами; оба вопросительно оглядывались на молоденького младшего лейтенанта Лаврентьева, который, подгоняя пленных командой и взмахами пистолете, воинственно и споро шагал сбоку строя: «Vorwärts! Schnell!»[53]

— А ну-ка, старший лейтенант, давай их сюда! Заверни их сюда, мерзавцев! — приказал Гранатуров Перлину и в злом нетерпении, не ожидая его распоряжения, крикнул пехотному младшему лейтенанту: — Эй! Офицер! Подведи сюда пленных! Бегом!

Младший лейтенант Лаврентьев что-то сказал конвоирам, те забегали вокруг пленных, тыча вправо дулами автоматов, закричали: «Шнель, шнель, фрицы», — и кучка людей хаотичным стадом затеснилась, затолкалась теперь быстрее, повернутая на поляну вправо. Лаврентьев обогнал пленных и, возбужденный боем, с яблочно-розовыми пятнами на щеках, юный, лопоухий, первый подбежал легонькой рысью, выпрямил ладонь у виска, вытянулся и запнулся на докладе, увидев Перлина, незнакомого старшего лейтенанта около него и группу артиллеристов со снятыми с потных голов пилотками.

— Товарищ старший лейтенант…

— Тебе что — есть о чем ему докладывать? — обрезал Гранатуров и, кивком указав на Перлина, шагнул к подходившей группе пленных, весь передергиваясь. — Стой! Хальт! Так вот вы какие! Решили насмерть драться? В конце войны? По безоружным русским офицерам стрелять? А ну-ка посмотрю я на вас!

Пленные, остановленные криком Гранатурова и конвоирами, скопились еще теснее в темную кучу, измазанные пороховой гарью, изможденные лица грязно лоснились, десятки глаз, опаленных страхом, остекленело глядели на двухметровую фигуру Гранатурова, возросшую перед ними; рот его паралично перекашивало.

— Так что же вы, ферфлюхтер, сыкуны гитлеровские, ночные горшки автоматами заменили! Стрелять захотели? — выговорил угрожающе Гранатуров, вонзаясь в лица немцев шальными без зрачков глазами.

И тогда чей-то мальчишеский тоненький голос взвизгнул, всхлипывая, заплакал в середине строя, но тотчас другой голос из гущи сгрудившихся тел начальственно-резко прокричал что-то, прерывая этот всхлипнувший звук, разом возникло испуганное движение головами, и тут Гранатуров, растолкав первую шеренгу пленных, матерясь, выволок из толпы ширококостно-квадратного бородатого немца в вермахтовском извоженном пылью мундире и зеленой каскетке; правый погон его был оторван, косо свисал на плече, его пронзительный взгляд, вздернутый вызовом ненависти, заметался, как в буйном безумии, губы ломались, чернели в густоте бороды, роняя под ноги Гранатурову сгустки змеями шипящих слов:

— Russische Schwein! Alle sind Schweine! Schweinedreck![54]

И, по-строевому круто поворачиваясь к безмолвной толпе пленных, еще произнес какую-то презрительную, оборванную гневным смехом фразу.

Это был выплеск, бессмысленное действие разрушенной последней силы и последнего бессилия, этот смех и жаркий огонек безумства, казалось, нервным током ударил всех. Меженин, вприщур быстро глянув на немца, вздутыми бугорками перекатил желваки на подтянутых скулах, Гранатуров же изо всей силы за плечо рванул к себе бородатого немца, волчком крутанул его, ставя лицом к своему лицу, и, когда немец опять выхрипнул непонятную, захлебнувшуюся злобой фразу, увидел Никитин сухие и неподвижные глаза Гали, устремленные на толпу пленных.

— И таких бородатых брали в плен? Либералы! Ох, так вашу перетак, добренькие мы как-кие! — засмеялся Гранатуров тем смехом, которым смеялся только что немец, и левая, забинтованная его рука на перевязи угловато запрыгала вверх, а правая с яростной неудержимостью искала, хватала из-под вскинутой левой руки потертую кобуру пистолета, расстегивала неподатливую кнопку. — Таких? В плен? Чтоб они размножались? Чтоб жили? — говорил он, трудно дыша, отступая на два шага назад, — На плен надеются? На плен? Не-ет! Да я тебе, бородатая сволочь, за Княжко!.. А ну! — крикнул он, ринувшись к Гале, и, оскаливаясь, взбешенно втолкнул ей в руку пистолет. — К черту его! К черту! Я разрешаю! На тот свет! Стреляй в него, стреляй! Стреляй, я тебе приказываю! За Княжко! За Княжко! Стреляй!..

У нее вдруг, как от беззвучных подкатывающих к горлу рыданий, колыхнулась острая под гимнастеркой грудь, разительно черное крыло волос дернулось на ее мраморной щеке, и передние немцы, тупо глядевшие на ее аккуратно начищенные сапожки, на ее колени, еще не все понимая, впаялись обморочным вниманием в ее пальцы: пистолет колебался в них неимоверной тяжестью поднятого смертельного камня.

Никто из пленных не успел, наверное, в ту минуту осознать, что эта русская фрейлейн с узким красивым лицом и сухими, никого не видящими глазами может сделать какое-то насилие над ними, может выстрелить, и крайний справа, худенький, светловолосый мальчик в разорванном на локте мундире совсем по-детски заискивающе и жалко попробовал поймать ее взгляд, робко улыбнулся ей, принимая лишь игру, в которую недавно играл и сам… И Никитин, тоже не поверив, что она выстрелит сейчас, неожиданно увидел, как она без кровинки в лице, кусанием бескровных губ подавляя невылитые слезы, сотрясавшие ее, так судорожно, так неумело поспешно нажала на спусковой крючок, что пистолет, грохнув выстрелом, живым комком выскользнул из ее пальцев. Она выронила его, хватаясь за висок, мотая головой, простонала: «Господи!..»

Она явно промахнулась. Бородатый немец, оцепенело отвалив заросшую челюсть, отшатнулся вбок, пленные шарахнулись назад, давя друг друга. Передние взвизгнули, задние ошеломленно завыли вязким нечеловеческим воем гибели, какой полоснул Никитина по слуху при стрельбе орудия по окнам дома. И тот крайний справа, что пробовал робко улыбнуться, светловолосый, самый молодой, защищаясь, выставил вперед ладони, грязно-коричневые, испачканные землей, плача навзрыд в лихорадочном страхе: «Эсэс! Эсэс!» — и при этом ладонями ослабленно бил по спине отпрянувшего в его сторону бородатого немца.

— Ах, значит, ты, подлюга, стрелял? — и Меженин прыжком подскочил к бородатому немцу, упором воткнул ствол автомата ему в живот. — Ты, эсэсовская падаль, убил Княжко? Ты, ты, гадюга, из мансарды стрелял?

Он с такой мстительной силой ткнул стволом автомата бородатого немца под ложечку, что тот завалился назад, потерял равновесие, а когда попятился он, закричал что-то млеющим голосом, Меженин рывком вскинул автомат, прицельно и остро прищурясь:

— Так на́ тебе, падло, ответную!..

Короткая очередь в упор отбросила немца метра на три, зачернел задранный к небу заросший подбородок, слетела с головы каскетка, и, цепляясь сумасшедшим взглядом за воздух, немец упал спиной в траву, дугой выгибая там коренастое тело, тягуче мыча, кашляя на бороду алыми фонтанчиками крови. Вопль ужаса прокатился по толпе пленных, кто-то отчаянно зарыдал в голос:

— Nein, nein, nein!..

— А-а! И вы с ним, курвы. — Меженин, по-пьяному широко расставляя подсекающиеся в траве ноги, чтобы не упасть, развернулся с автоматом наизготове к пленным, жадным вдохом всосал воздух. — А-а! Клопы гитлеровские! Всех вас! Всех!

И Никитин, растерянный, оглушенный воплем беззащитной толпы, с единственно ясным желанием остановить, прекратить это неожиданное кровавое безумие, охватившее всех, рванулся к Меженину, сзади кулаком ударил по стволу автомата и вырвал у него автомат, повторяя одно и то же:

— Стой, стой!.. Я тебе приказываю. Стой!..

— Ж-жалеешь? — прохрипел Меженин, пьяно облизывая липкую пену в краях рта. — Их жалеешь? А Княжко, Княжко не жалеешь? Добренький ты у нас, лейтенант!

— Никитин! Давай за Галей! — скомандовал Гранатуров тоном неохлажденной злобы. — Отведи ее в машину! Беги за ней! Что смотришь, как Иисус Христос? Быстро за Галей!

И Никитин понял, что ему не убедить ни Гранатурова, ни Меженина, что ему не хватает сейчас внушительной и резкой воли, непрекословной воли Княжко, и, дрожа в бессилии, с ненавистью к своей слабости, он внезапно выговорил свинцовыми губами:

— Если расстреляете пленных, комбат, ответите перед трибуналом! Я этого не забуду… никогда… Лучше уезжайте в госпиталь, слышите?

И пошел по поляне, которая ныряла, покачивалась под ним, бросая его из стороны в сторону, точно ноги не слушались, потеряли твердость земли.

Он нашел Галю на огневой позиции. Она сидела одна под щитом орудия на станине, вся съежась, опустив лицо в ладони, и он сел рядом. Она тряслась, стонала, вскрикивала в освобожденной тоске неудержимых глухих рыданий. Ее пальцы, закрывавшие лицо, были измазаны кровью Княжко, и сквозь них просачивались розоватые капельки слез, стекали по ее тонким, нежным запястьям в рукава гимнастерки.

— Галя… — безголосым шепотом позвал Никитин.

Она молчала.

— Галя, — повторил Никитин растерянно. — Я прошу вас…

«О чем я ее прошу? Что я говорю?..»

Она отняла руки от влажных щек, посмотрела на него с таким брезгливым отвращением, как если бы увидела раздавленную мокрицу на его лице.

— Трусы. — прошептала она, заглатывая злые рыдания. — Все вы… он был лучший… лучший из вас! Никто из вас… только он, он один погиб! О, как я вас всех ненавижу! — И, окровавленными пальцами охватив горло и душа, задавливая слезы, вскочила и, наклонясь вперед, пошла, побежала к машине, а он сидел на станине, вжимая в казенник грудь, где комком заледенело, застряло что-то тупое и жесткое, мешающее ему дышать.

«Только он… он один!..»

Было тихо. Горько и кисло пахло порохом и стреляными гильзами. Потрескивая, скатывалась черепица с пылающей кровли. Горело лесничество на поляне. Оттуда медленно продвигалась группа людей: в сторону орудия несли на плащ-палатке тело Княжко, и поодаль от этой группы солдат безмолвно колыхалась толпа пленных, подгоняемая конвоирами.

Позади молча шли Меженин и Гранатуров.

Збигнев Домино

ПОРА ДОМОЙ, РЕБЯТА!

Отцу, солдату I ДП — посвящаю

Заморгало солнышко раненько, пригрело ласково. Теплынь… Тишина этого утра была необычайной. Только чад, едкий чад пожарищ, чад человеческой смерти стлался по берлинским руинам, забивался в ноздри, слезил утомленные глаза наших солдат и глушил ароматы молодой весны. А весной в это утро все равно пахло, да еще как пахло!

«Вроде бы и сирень, но где ей, бедолаге, до нашей калиновской! У нас по весне, когда разбушуется на селе сирень, никакого одеколона не надо. А вид, а цвет, а кисти какие громадные! Этим же куда, горемыкам, одно слово — горожанки, как и люди: на взгляд вроде бы и пофасонистей и покультурней, а все ж не то, не то, что у нас, на селе. У нас, в Калиновой, вот это сирень так сирень! Поди, и там тоже уж цветет!»

Так про себя думал артиллерист Франек Чепига, прижимая к разгоряченному лбу, к покрасневшим от дыма и недосыпания глазам ветку белой росистой сирени. Холодная роса притупляла усталость. Нюхал Франек сирень и думал себе дальше:

«Неживая эта городская земля — солнца мало: дома застят, пчела сюда не долетит, ветерок чистый не подует — откуда ж и взяться сиреневому духу? Мается дерево, что ж и дивиться, что чахлое, будто чахотка его скрутила».

И не стал Чепига ломать пригнутую ветку — жаль ее стало. Закинул винтовку за спину, выбрал под стеной дома закуток потише и сел, подставляя небритое усталое лицо под лучи затянутого чадным дымом солнца.

«И солнышко тут тоже не то… не то, что наше, калиновское». Но ему было хорошо, тепло. Прикрыл Франек глаза, задумался, вспоминая…

…Только год прошел, как поженились они с Андой. Только год и удалось им проработать на своей земле. Бывало, идет себе Франек на зорьке за плугом. Отвалы ложатся как по линейке, на каждом блестит след лемеха. «Но, Гнядый, но! Давай, давай, малыш, скоро и завтрак. Один заход еще сделаем, и шабаш. Давай, Гнядый, давай, малыш!» И свист кнута, но разве что так только, для порядка. Гнядый хорошо это знает и поэтому вовсе не боится хозяйского кнута, и тоже, пожалуй, больше лишь для порядка, взмахивает хвостом. Идет Франек Чепига своей ровнехонькой бороздой, идет за плугом босой, а чуть прохладная земля пружинит податливо и ногу щекочет. Грачи за спиной галгочут, скачут за ним след в след, вылавливают червяков и личинок. Допахали до груши. Вывернул Франек плуг, распряг лошадь, разнуздал, повесил ей на морду торбу с кормом. Анды не видать. Сел Франек на межу, глянул сверху на затянутую утренней голубоватой дымкой Калиновую. Белесый туман таял над Стругом. День занимался погожий. «Хорошо, что выехал на поле чуть свет — днем, похоже, будет жарища!.. На Панской Стороне, за Стругом, краснеется крыша школы, из Тычина по дороге едет машина, волоча за собой длинный хвост клубящейся пыли. «Ну и пылища, да еще и с самого утра! Да, быть жаре; хоть бы каплю дождя». Поглядел Франек на солнце, потом расстелил попону и улегся на ней поудобнее…

— Чепига! Франек!

— А?! Что?!

— Куда ты запропастился?

— Тут я, за стеной.

Из-за угла вынырнул капрал Сыгурский; протягивает котелок.

— Что ты сюда забрался? Давай-ка лучше выпьем, браток. Кажись, всему этому свинству пришел конец, отвоевались. Будь здоров, дружище! Теперь уж и впрямь можно выпить за здоровье. Держи, старик!

Сыгурский хлебнул от души, передернулся, вытер губы и протянул котелок Чепиге. Глотнул и Франек, но с оглядкой — знал: тут пьют только спирт.

— Ну, потопали, Франек, поедем с русскими глядеть на Бранденбургские ворота. Наши все туда махнули. На танке двинем, враз там будем.

— Да ну…

— Что «да ну»?

— Неохота. Ноги болят, глаза режет от недосыпа. Посижу лучше тут малость, отдохну.

— Ну, как хочешь, я побёг.

«…Прыткий парень этот Сыгурский. А уж настырный…»

…Вчера вечером они вышли с орудием к этому дому. Вокруг грохот, ад кромешный. Три дня и три ночи их полк без отдыха дрался в Берлине. Он первым из всех полков костюшковской дивизии был введен в бой и яростно наступал со стороны Шарлоттенбургенштрассе в направлении на Тиргартен. Солдаты знали — это последние дни войны, а возможно, и последние ее часы, и вот те на — такое чертово пекло — всюду кровь и смерть. Дрались не щадя жизни, как дьяволы. Дом солидный, железобетонный, на перекрестке улиц. Темнотища. С другой стороны улицы смертоносными светляками строчил в них гитлеровский пулемет. Оттуда же били минометы.

— Хлопцы, — крикнул капрал Сыгурский, обращаясь к расчету своей 76-миллиметровки, — а что, если затащить пушку на второй этаж и оттуда жахнуть, а?!

— Не выйдет — лестница узкая.

— Да и пушка тяжелая.

— А если попробовать помаленьку?

— Попробовать можно…

Бахнул миномет, рвануло, посыпались кирпичи, взвизгнули осколки. Вскрикнул Зигмунд Сенковский, схватился руками за живот.

— А, черт, достали!

— Сволочи!

— Свести станины, пушку наверх! — рявкнул Сыгурский.

Санитарка оттащила в сторону стонущего Сенковского.

Обдираясь об углы на темной узкой лестнице, чертыхаясь, напрягая последние силы, обливаясь потом, но все-таки втащили свою 76-миллиметровку наверх и установили в комнате на втором этаже. Изготовили к бою, жахнули через балкон: раз, раз, раз! С левого фланга вторили им тяжелые советские танки. Смолк пулемет, перестали тявкать минометы. Бросками, укрываясь за углами, выступами и дымящимися развалинами, пошла в атаку наша пехота. На участке полка бой не стихал. Уже светало, когда стрельба наконец прекратилась. В ушах стоял монотонный звон. Чепига с ненавистью смотрел на чужой, враждебный, перепаханный войной город. Со второго этажа видно было далеко. Дым и пыль окутывали торчащие трубы, ребра домов. И необычайная тишина. Это его чуть тревожило. Он повернулся к Сыгурскому, который, опершись о стену, смолил цигарку:

— Что-то у них там больно тихо, а? Как бы швабы опять какой номер не выкинули.

— От них всего можно ждать. Схожу-ка вниз, узнаю, как там Сенковский.

Сыгурский бросил окурок, стряхнул с себя известковую пыль и ушел. Расчет орудия спал кто где лег.

Чепига смотрел на город. «Подумать только, где этот Берлин! А мы все-таки дошли до него, и хоть дьявольски дорого нам это обошлось, мы их достали и теперь уж не выпустим».

Перед наступлением на Берлин Сенковский читал расчету воззвание. Отдельные места из него Франек помнил чуть ли не наизусть:

«Костюшковцы!

В течение двух лет совместно с дружественной Красной Армией вы наносили сокрушительные удары по гитлеровским войскам. Ваш боевой путь — от Ленино через Прагу, Поморский вал, через Одру, боевой путь, овеянный славными победами — близится к завершению.

Костюшковцы!

Вы идете штурмовать логово фашистского зверя. Вам оказано великое доверие. Вы, сыны непобежденного народа, с гордостью водрузите на руинах Берлина бело-красное знамя — символ страны, которая выстояла и будет стоять вечно!»

Ему не забыть, как оживились ребята, выслушав все это.

— Вперед, на Берлин!

— А что, неужто не заслужили?

— Ясно — заслужили. Теперь мы им покажем!

— Отомстим, хлопцы, за Варшаву, за мою Старувку!

— За всю Польшу!

«Бедняга Сенковский, жив ли еще? Что-то Сыгурский долго не возвращается», — думает Чепига и вдруг видит, как из-за дома, откуда совсем недавно строчил немецкий пулемет и сеяли смерть минометы, выползает советский танк Т-34, а на нем полно солдат. Они что-то кричат, размахивают шапками, поют, доносятся звуки гармошки:

«Калинка, малинка, малинка моя…»

Чепига оторопело протирает усталые глаза. Танк останавливается, русские спрыгивают на землю, навстречу им бегут наши солдаты, все обнимаются, целуются, вверх летят шапки, наяривает гармошка, солдаты палят из автоматов.

И лишь теперь Франек начинает понимать, что все это значит. «Поди ж ты, дождался он все-таки этой минуты! Конец войне!»

Чепига вскакивает, тормошит хлопцев:

— Вставайте, ребята, вставайте! Война кончилась! Скоро домой!

Но где там, ни один даже головы не поднял.

Чертыхались, бормотали что-то невнятное, переворачивались на другой бок и продолжали спать. И тогда он, ни о чем больше не думая, скатился по лестнице вниз и угодил прямо в объятия рослого гвардейца:

— Конец войне, союзник, конец войне, мать ее растак! — кричал тот.

— Холера ей в бок, — подхватил Чепига.

Они сжали друг друга в крепком объятии, так что затрещали ребра, троекратно расцеловались по-славянски, по-братски. Раскурили самокрутки, достали из карманов фотографии. Гвардеец Березкин родом был из-под Рязани. Ждут его там жинка и трое ребятишек. А Чепигу ждет Анда с сынками, близнецами Болеком и Юзеком. Ждут стосковавшиеся бабы своих мужиков, ждут и дождаться не могут.

— Пусть блины ставят, бани топят, постели стелют — того и гляди их мужички тут как тут окажутся. Ох, держитесь тогда, женушки! Так говорю, братишка?

— Точно! — смеется Чепига и добавляет: — А увидят, почитай, все село сбежится!

— Ну, ясно, сбежится. А мы не в долгу: милости просим. И выпьем, и закусим с соседями по доброму обычаю, и о войне порасскажем, и о Берлине. Поживем еще на этом свете, брат мой поляк, поживем!

— А ясно — поживем!

…Сидит себе утомленный боем артиллерист Франек Чепига под стеной разбитого берлинского дома, щурит глаза от задымленного солнца и уносится мечтами в Калиновую, к своей Анде…

…А припекало калиновское солнышко, ох и припекало. В животе у Франека бурчит: припозднилась что-то Анда со снедью. Он чуток вздремнул — ведь чуть свет вышел в поле. Анда подошла тихонько, украдкой. Поставила миски под грушу. И вдруг ощутил Франек запах ее тела, услышал шепот: «Завтрак, Франусь». Не открывая глаз, обнял он жену рукой. Припала она к нему молодым телом, прижалась грудью, полной, упругой, обожгла жарким свежим поцелуем. Свалились они в борозду, закружилась, запахла весной и страстной любовью свежевспаханная калиновская земля…

— Чепига, Чепига! Ты погляди, как парня разморило! Спит что твой суслик. Вставай, а то проспишь все царствие небесное!

Сыгурский тормошил Чепигу за плечо, а тот спал, опершись головой о колени. И только когда капрал дернул его посильней, Франек открыл наконец глаза.

— Что такое? Вздремнул я, кажись, малость. А вы вернулись?

Но Сыгурский уже распоряжался:

— Ребята, марш за мной. Тащим нашу «старуху» вниз и двигаем отсюда. Пора домой, ребята! Не зимовать же здесь!

— Что правда, то правда.

Заспанный, усталый Чепига медленно поднялся, поглядел на свои натруженные исцарапанные руки и подумал, что дьявольски тяжело будет эту 76-миллиметровку стаскивать обратно на землю.

Перевел с польского В. Киселев.

Ян Дрда

ФАУСТ-ПАТРОН

Было еще далеко до полудня, но отец уже нетерпеливо ерзал и почесывался, сидя за рабочим столом. «Наверно, весна ему покоя не дает», — думает Пепик, но не в осуждение отцу, и как ни в чем не бывало продолжает орудовать напильником.

В Праге стало весело. Вчера вечером гестаповцы стреляли, а народ срывал немецкие вывески, кричал «Ура!», «Долой фашизм!», бросая в Влтаву немецкие маршрутные дощечки с трамваев. Пепик был на улице до самой ночи. А когда наконец пошел спать, то боялся, что прозевает самое главное, что «ура» загремит по-настоящему прежде, чем он проснется. Но субботнее утро было душное и спокойное, и отец загнал Пепика в мастерскую, словно ничего и не случилось.

Ах, какое несносное, медлительное утро!

Улица Старого Города, где находится слесарная мастерская отца Пепика, живет не торопясь. Только здесь и там бакалейщик или портной стоит на скамеечке перед витриной своей лавочки и смывает немецкую надпись со стекла. Прохожие издеваются над ними: что, проспали вчерашний день? Давно уж пора было смыть, вчера стирали, сегодня, говорят, будут только писать новые. Бакалейщик, повернувшись лицом к стеклу, свирепо крутит толстым задом.

«Уй, уй», — свистит по железу напильник Пепика. Скоро ли? Скоро? Этот вопрос сверлит кудлатую голову Пепика, и он пуще всего боится прийти слишком поздно. Вдруг на отцовском столе, где среди напильников, французских ключей и других измазанных инструментов валяются письма и заказы, дребезжит телефон.

— Мастерская Гашека, — привычно отвечает отец, но вдруг замолкает, глотает от волнения слюну и совсем другим голосом кричит: — Да? Сейчас иду!

Он кладет телефонную трубку, ищет шапку, бросается к стене, обшитой досками, с трудом просовывает в узкую щель свои короткие толстые пальцы, дергает доску так, что вся хибарка трясется, и, отодрав ее, швыряет на пол; затем одним рывком он вытаскивает винтовку из глубокого тайника между стеной и досками. Побагровев от натуги, еще глубже всовывает руку в тайник, нащупывает что-то кончиками пальцев и вынимает пакет, завернутый в вощеную бумагу. Когда раскрывает его, слышно, как звякают патроны. Один, другой… пятый, шестой… Отец набивает ими карманы, щелкает блестящим от вазелина затвором. И уже спешит к дверям, держа винтовку обеими руками, готовый к бою. Только на пороге отец вспоминает о присутствии Пепика. Оборачивается немного растерянно, словно его застигли с поличным. Чтобы скрыть свое смущение перед сопливым мальчишкой, отец кричит:

— Беги к маме и ни шагу из дома, не то руки и ноги тебе переломаю!

Потом сразу исчезает в каком-то закоулке, в боковой улице, черт знает где. У Пепика трясутся колени. Он выбегает из мастерской, на башнях Старого Города часы бьют полдень. Узкая улица полна народу, у всех трехцветные ленточки, откуда-то сверху из окон выбрасывают портреты Гитлера. Люди с наслаждением топчут на ходу изображение этой сволочи. Все они, как Пепик, опьянены радостью, взволнованы, шумят и целуются с девушками, все спешат, сами не зная куда, без определенной цели. Молоденькие швеи, взявшись за руки, весело запевают «Колинечку, Колине…».

Нет, черт возьми, что-то тут не так! У Пепика все еще стоит перед глазами образ отца с винтовкой в руках. Будет драка, ничего не поделаешь, гитлеровцы не котята. Пепик таращит глаза и бежит с толпой, вливающейся в Народную улицу. На перекрестке стоит эсэсовец. Увидев его, девушки разлетаются по сторонам, как стайка воробьев от выстрела, толстый господин с виноватой улыбкой прячет трехцветную ленточку. Один автомат, опущенный дулом к мостовой, останавливает целую толпу.

— Остановит ли?

По тротуару, весь в саже, идет угольщик, за плечами у него мешок с коксом. Он весь погружен в мысли о своей работе, на груди у него не видно трехцветной ленточки, его не интересует, что делается кругом. Эсэсовец подпускает его на пять шагов, не препятствует ему перейти улицу и даже отворачивается, чтобы наблюдать за противоположным тротуаром.

Бац! — мешок летит на тротуар. Прыжок. Широкоплечий верзила эсэсовец падает вместе с автоматом. Угольщик лежит на нем, вцепившись руками в его горло. Каска с изображением черепа валяется на тротуаре, глаза на потемневшем лице эсэсовца вылезают из орбит. Все это — дело нескольких секунд. Потом угольщик встает, держа в правой руке автомат, и кричит:

— Ребята, живей! За оружием!

Кто-то снимает пальто и отдает его жене. Другой бросает портфель на мостовую. Ну его! Только помешает! Бегут шесть человек, десять, группа, толпа. Пепик бежит с ними. Они мчатся обратно в Старый Город, как поток, увлекая за собой людей, им что-то кричат из окон.

— Радиостанция призывает на помощь. Там убивают наших!

Но угольщик, бегущий во главе толпы, ничего не слышит; он знает, куда бежит; он бежит, сжимая автомат в огромных руках. И его уверенность увлекает за собой даже тех, кто, может быть, хотел бы остановиться, повернуть назад.

Ворота. Угольщик мчится прямо в их черную пасть, взлетает вверх по широким ступеням, в темноте прыгает как попало через ступеньку, через две, наконец впереди просвет, люди видят трех эсэсовцев с револьверами. Автоматная очередь. Она оглушает, в ноздри набивается пыль и известь. А ноги стремятся дальше к цели, ступают по чему-то мягкому, бесформенному, окровавленному.

Придя в себя, Пепик увидел тридцать солдат и офицеров. Они стоят у стены с поднятыми руками, охваченные страхом смерти, их лица выражают животный ужас, глаза блуждают по черной враждебной толпе. Почти никто не обращает на них внимания. Угольщике автоматом ломает замки канцелярских шкафов. Револьверы. А где же винтовки? Их только шесть. К каждой протягиваются десятки рук. Сколько народу — не пробиться. Патроны переходят из рук в руки, как медяки, как грошовый заработок поденщика. Никто не спрашивает о калибре.

Руки Пепика все еще пусты.

В последнем шкафу обнаруживаются длинные серые дубины с головкой, как у гуситских палиц. Они знакомы по кинофильмам — это фауст-патроны. Люди озадаченно переглядываются: никто не знает, как обращаться с ними.

Руки Пепика все еще пусты.

Ему необходимо удовлетворить свое страстное желание — иметь хоть какое-нибудь оружие. Он подает пример другим, первым протягивая руку к фауст-патрону. С такой же охотой взял бы он штык. Что угодно. Только бы не быть безоружным. Он бежит со своей добычей на улицу, задыхаясь от счастья.

— Ура! — кричат люди на улице при их появлении.

— Наконец-то мы разделаемся с гитлеровскими танками, да еще их же оружием!

Танковый пулемет около университета уже поливает улицу. С Клементина сыплется известка. Пепик под огнем перебегает на другую сторону. Ничего, это пустое! Вон и товарищ с деревянной ногой ковыляет через дорогу, да еще так медленно. А все же остается цел. Гитлеровцы пытаются идти в атаку. Парашютисты — чудовища в пятнистых халатах — перебегают с тротуара на тротуар. Наши обстреливают их спокойно и методически из окон, из подъездов, из-за углов. На шесте у казарм, на котором в течение шести лет торчала свастика, развевается красно-сине-белый флаг. С крыши из-за водосточного желоба стреляет эсэсовский убийца. Он плохо целится, три пули щелкают об стену, никого не задев.

— Дай-ка винтовку! — кричит безоружный трамвайщик и, молодецки сдвинув фуражку набекрень, ждет, чтобы убийца подставил под пулю лоб. А потом попадает ему прямо в переносицу, спокойно, словно ставит карандашом точку. Бандит, раскинув руки, кружась и кувыркаясь, летит на тротуар.

— Тоже парашютист! — ухмыляются ребята.

И все время танки, танки, танки.

В субботу, в воскресенье, в понедельник танки ломают зубы о баррикады, сооруженные из камней мостовой. Пепик Гашек все еще таскает с собой свой фауст-патрон, никому не дает его в руки, только слушает наставления, как с ним обращаться.

А потом…

У защитников баррикады есть три бойца с фауст-патронами. Танк подходит на сорок метров. Первый боец закрывает глаза, спускает крючок. Никакого результата. Боец бросает этот ненужный хлам, в безумном страхе бежит прочь от баррикады, не обращая внимания на пулеметный огонь.

Потом стреляет второй защитник. На расстоянии тридцати метров. Стреляет, прислонясь к стене. Когда отзвучал выстрел, оказалось, что боец разорван на куски. Вспышка патрона требует простора. А танк в двадцати метрах.

Пепик трясется от ужаса. Ему только семнадцать лет. «Ноги, руки тебе переломаю, если вылезешь из дома», — сказал ему отец. Будь отец здесь, он крикнул бы Пепику: ноги тебе переломаю, если не выстрелишь. Пепик сам знает — и без отца, без приказа: он должен стрелять. Под Берлином бьются красноармейцы, среди них есть и семнадцатилетние добровольцы. В семнадцать лет человек уже взрослый. Пепик целится, целится. Зубы лязгают от страха. Гады фашистские, гады! Язык твердит эти слова машинально, но Пепик чувствует их всем телом.

Танк в пятнадцати метрах.

Пулемет прямой наводкой бьет в баррикаду, гранитные осколки разлетаются во все стороны. Пепик скорчился внизу у щели, словно нарочно сделанной для его фауст-патрона. Есть здесь еще стрелки? Есть здесь еще хоть кто-нибудь? Он чувствует себя совсем одиноким, чувствует страшную ответственность за это мгновение. Он нажимает кнопку и сразу же глохнет, слепнет, ничего не сознает, не ощущает, не обоняет.

К нему выбегают из домов, его целуют и обнимают, и только тогда он приходит в себя. Что он, стоит? Или лежит? И не разорван на тысячи кусков? Ах нет, он сидит на корточках, как ребенок, крадущий фасоль с грядки. Рукоятка патрона все еще торчит у него под мышкой.

Его поднимают, ставят на ноги, кто-то восторженно треплет Пепика по плечу. Гляди-ка, какой молодец! А?

Только теперь он видит стального зверя. Брюхо танка разворочено и дымится, легкое пламя горящего бензина лижет его пятки. Прилив счастья воскрешает Пепика, он оживает в дружеских мужских объятиях. Его чуть не душат от восторга.

Пепик отбрасывает пустую рукоятку. Еще раз глядит на подбитое чудовище. Потом сплевывает, таращит голубые телячьи глаза и говорит, задыхаясь от счастья:

— Вот это да!.. Вот это… здорово!

Перевели с чешского Н. Касаткина и С. Шмераль.

Мария Пуйманова

ЖИЗНЬ

Над баррикадой на Кладненском шоссе забрезжил тоскливый рассвет. Повеяло предутренним холодком, зябко зачирикали птицы, ветер прошелестел в листве деревьев. Горожанину, привыкшему бодрствовать лишь при искусственном освещении, в такие минуты становится грустно. Станиславу Гамзе эта грусть была знакома еще и в мирные времена, а сейчас он ощутил ее с особой силой: ведь в дни восстания он почти не смыкал глаз.

Дни, не разделенные промежутками сна, сливались один с другим, прилипали, как платье на давно не мытом теле; все перепуталось в усталом мозгу Станислава. Вторник сегодня или среда? Вчера или позавчера погиб Шварц? Да, да, коллега Шварц, из университетской библиотеки, тот самый, у которого хватило смелости сочувственно пожать руку Стане, когда Елена погибла в дни «гейдрихиады», этот Шварц пал на баррикаде у Карлова моста. Значит, он все-таки по-настоящему любил Прагу! Он уже не услышал потрясающей вести о пожаре в Граде. Эта весть так ошеломила Станю, что он еще и сейчас не совсем пришел в себя, хотя, слава богу, сообщение оказалось ложным. Разве можно верить гитлеровцам?! И думать нечего! Германия вчера капитулировала, но маньяки в черных мундирах знать ничего не хотят и все еще неистовствуют. Сегодня их зенитки били с укреплений на Летной. В Бржевнове — сущий ад. Гитлеровцы еще держатся у Оленьего рва и дальше — на виноградниках святого Вацлава до самого Кларова. Сердце Праги — Староместский рынок — горит, Панкрац зияет, как открытая рана.

Далеко за границей, откуда до нас доходят только радиоволны, — там уже мир. Вчера чешское радио из Америки сообщило, что весь Нью-Йорк веселится и танцует. Над Манхэттеном кружат самолеты и сбрасывают на город мириады белых конфетти. В ослепительном свете неоновых реклам «снег мира» падает на Бродвей, на реку Гудзон, на Нью-Йоркский порт. Огни вращающихся прожекторов озаряют статую Свободы, запорошенную «снегом мира», снегом мая. Об этом рассказала Станиславу Андела. Она принесла на баррикаду термосы с горячим чаем и сообщила все, что слышала по радио. Эх, дай-ка сюда чаю, а эту новость можешь оставить при себе, она только раздражает!

— Они там празднуют, а Праге тем временем будет крышка, — сухо заметил Рудла, сидя за железными прутьями, под защитой баррикады. — Слышите?

Со стороны здания кадетского корпуса бухали зенитки.

Весь мир радуется и забыл о нас. Из глубин памяти Станислава поднялись горькие воспоминания об унизительных судетских событиях, и всем своим существом он вновь ощутил одиночество чешского народа. Что сказал о нас в те дни Чемберлен: «К чему воевать из-за такой маленькой, никому не известной страны?» Он тоже тогда восхвалял мир, да еще как!

Станислав не сказал ни слова, он не хотел наводить уныние на товарищей, но Андела почувствовала, что он пал духом. Она всегда без слов понимала настроение своего друга. Девушка стала утешать его.

— Через несколько часов все будет кончено, — сказала она.

«С нами все будет кончено, — подумал Станя. — Американцы в Пльзени тоже, видно, танцуют, а русские еще далеко, где-то под Берлином и у Иглавы. И зачем только фантазирует Андела? К чему пустые утешения?»

— Сделай одолжение, иди спать, — раздраженно сказал он ей. И добавил пренебрежительно: — Какой здесь от тебя толк?

Тон у него был суровый, недружелюбный. Свое мужское превосходство Станя подчеркивал только потому, что боялся расплакаться от переутомления. Этого он не мог допустить.

Небо уже прояснилось перед восходом солнца и приняло мертвенно-бледный оттенок прозрачного воска, тревожный щебет птиц стал громче. На фоне этого птичьего переполоха вдруг странно загудел толстый железный прут в баррикаде. Загудел, как гигантский камертон. Дрогнуло все — бочки и булыжники словно подпрыгнули на месте. Это не был воздушный налет, вибрация шла снизу, от земли, содрогание и железный гром приближались издалека, надвигались, как стальной смерч.

— Так я и говорил! — вскакивая, воскликнул Станя. — Танки Шернера!

— Ложись! — закричали ему.

Притихшую, апатичную баррикаду словно пронизал электрический ток. Люди схватились за оружие, готовясь к бою. Металлический грохот близился, вызывая у Стани чисто физическое чувство страха. Но вместе с тем этот гром металла как-то заглушал и перекрывал в нем все личное. Наступил тот момент душевного напряжения, когда боевые лозунги по-настоящему живут в людях, проникают в их плоть и кровь, прежде чем снова вернутся в строчки букв на бумаге.

«За Прагу! — слышал Станя в веянии этой стальной бури. — За Прагу! Только через наши трупы!.. Если отец и Елена смогли, если смог Шварц, — значит, и я смогу…»

Со стороны Велеславина к баррикаде бежала Андела, против всех правил, совершенно не пригибаясь и размахивая руками.

«Пригнись!» — яростным жестом предостерег ее издалека Станя. Но Андела не обратила внимания.

— Разбирайте баррикаду, скорее! — возбужденно кричала она. — Русские идут! Красная Армия! Только что передали по радио!

Станя уже настолько внутренне подготовился умереть за Прагу, что не мог сразу переключиться.

— Знаем! — крикнул он в ответ. — Нас этим не проведешь!

Во время восстания гитлеровцы однажды уже передавали по радио призыв разбирать баррикады. Чехи тогда не послушались.

Но вдруг дозорный закричал каким-то немыслимо высоким, срывающимся голосом:

— Они здесь! Ура!

И все выбежали из-за баррикады.

Навстречу им, из-за поворота Кладненского шоссе, казалось, выехал движущийся памятник — пирамида солдат, бронзовых от пыли. На башне танка развевалось красное знамя со звездой, с серпом и молотом. И Станя понял: это движется история! И Станя изумился: вот так сбываются сны. Счастье, когда оно неожиданно и огромно, в первое мгновение похоже на боль. Станя кинулся на шею первому попавшемуся красноармейцу, заплакал, как никогда еще не плакал в жизни, нисколько не стыдясь этого. Слишком сильно было потрясение — вместо надвигавшейся смерти к вам пришла кипучая жизнь и приняла вас в свои объятия…

Вблизи красноармейцы оказались вовсе не статуями. Это были молодые, крепкие парни, овеянные ветрами и пороховым дымом, загорелые на солнце и смеющиеся. Как непохожи были эти лица на надменно замкнутые лица нацистских головорезов, как непохожа звездочка — эмблема освободителей — на черепа и скрещенные кости на петлицах гитлеровцев!

Станислав навсегда запомнил слова советского солдата, молодого, круглолицего, загорелого парня. Немного смущенный бурным приветствием Стани, солдат, улыбаясь, сказал:

— М ы  т о р о п и л и с ь  и з  Б е р л и н а.

От Берлина до Праги не близко и в мирное время. И за простыми словами советского бойца Станя увидел ожесточенное сопротивление шернеровских войск, увидел стремительный марш по Крушногорью, поистине трудному[55] для советских воинов, увидел зияющие противотанковые рвы и торчащие надолбы, каменные и земляные преграды, засеки и баррикады, взорванные мосты и заминированные горные тропы. Сколько красноармейцев пало там за Прагу! Чехи в первые минуты даже не подумали об этом; так пациенту не приходит в голову, что и доктор может заболеть. Русские казались им чудесно неуязвимыми. Есть чешская сказка о принце со звездой во лбу. Чародей посылает его на труднейшие дела, чтобы погубить принца, но тот преодолевает все препятствия и всюду является как освободитель. У русских тоже звездочка на шлемах. Они приехали и привезли с собой весну. Они приехали — и солнце взошло над Прагой и засиял прекраснейший день.

«Ради такого счастья стоило пережить все эти страдания, — думал Станя. — Теперь я знаю, каково настоящее счастье. Я его вижу».

Советские танки, разукрашенные еловыми и березовыми ветками, входили в Прагу, а Станислав и Андела разбирали баррикаду и целовались в пьянящем запахе бензина.

Советские войска вступали в Прагу.

В Ирчанах, на шоссе, что ведет на Бенешов, в пять часов утра появился громадный восьмитонный грузовик с тридцатью советскими воинами. Солдаты, стоя, хором скандировали звучными голосами: «Рус, рус, рус!» — чтобы чехи в них не стреляли и не боялись их. После небольшого перерыва появилось несметное множество таких же восьмитонок. Старый рабочий с Янечкарни, Новак, в изумлении вытаращил глаза: под тяжестью богатырских машин дорога волновалась, как поверхность озера. Шоссе дрожало.

И тогда началось! Из учебного лагеря в Седлчанах, откуда еще позавчера вечером немецкие танки катились по Бенешовскому шоссе к Праге, сейчас, после капитуляции, эсэсовцы в панике устремились обратно, расспрашивая всех встречных, далеко ли американцы.

— Американцы вон там! — Чехи нарочно указали неверное направление, и эсэсовцы угодили прямо навстречу советским войскам.

Это надо было видеть! Советские танкисты не смотрели ни направо, ни налево; никому не уступали дороги, все сметали на своем пути: так они спешили. Гитлеровцев вместе с их машинами, переполненными награбленным добром, они сбрасывали в канаву и неудержимо мчались вперед, на помощь многострадальной Праге. Трофеи их не интересовали. Люди, живущие близ шоссе, ходили потом собирать в канавах задавленных кур, мешки с мукой, пачки табаку, консервы.

Шла Красная Армия. Она вступала в Прагу со стороны Кобылис, той тягостной для чехов дорогой, по которой в дни «гейдрихиады» с песней ехали на казнь осужденные патриоты, дорогой, по которой везли на смерть Елену Гамзову. Освободители проехали по памятному Тройскому мосту, где пали сорок защитников баррикады, вступили и со стороны Рузыни, где нацисты расстреливали чешских студентов, приближались по Кладненскому шоссе, по которому мчались гестаповцы и эсэсовцы, чтобы стереть с лица земли деревню Лидице. По этим следам народных бедствий шла теперь Красная Армия, стирая с карты чешской земли горе и страдания, создавая карту новых чувств. И даже Белая гора, издавна приносившая нам беду, теперь перестала быть пугалом истории.

Весна въезжала в Прагу на танках, и повсюду, где они появлялись, набухали почки и слышался радостный смех. Благоухание сирени и запах бензина, дым догорающих пожаров и пыль разбираемых баррикад — все это смешалось в пьянящем дыхании спасенного города. Каштаны в садах Малой Страны зажгли свои ветвистые люстры, кусты боярышника вывесили розовые фонарики, а люди на улицах Праги упивались весной мира. Все, кто мог, бежали приветствовать русских. Все, кто мог, протягивали им что-нибудь: букет сирени в подарок, ребенка — подержать на руках, листок бумаги, чтобы получить автограф. Чехи обнимали советских воинов.

Нелле вспомнилось страшное утро пятнадцатого марта тридцать девятого года, непогода, метель и гитлеровские мотоциклисты в скользких змеиных плащах, въезжающие в Прагу, — первые посланцы смерти. Город встретил их пустыми улицами, закрытыми окнами, ледяным безмолвием. А сейчас Прага ликует, шумит, поет, танцует, приветственно машет… Прага восстания и баррикад, еще дымящаяся пожарами, Прага с разрытой мостовой, но засыпанная зеленью, политая слезами и кровью. Эх, дождаться бы этого дня Еленке!

— Глядите-ка, кто к нам приехал! Ах ты, противный мальчишка! — воскликнула взволнованная Барборка и бросилась к Мите, победоносно слезавшему с советского грузовика. Конечно, лучше было бы приехать на танке, но военная восьмитонка — это тоже здорово! Трофейная немецкая каска сползла мальчику на нос с налепленным пластырем. Едва Митины ноги коснулись земли, как он зашатался от усталости.

Был уже вечер. Нелла Гамзова выбежала в палисадник и вторично за сегодняшний день поблагодарила освободителей — на этот раз за то, что они привезли ей внука. Весь день она искала Митю по Праге, с ног сбилась, но так и не смогла разыскать.

— Хоть бы по телефону позвонил!

— Ничего, он хороший мальчик, — сказали русские и двинулись в Кларов, который Нелле утром, когда она шла в центр искать Митю, пришлось обходить стороной, потому что там еще шли бои и лилась кровь советских воинов.

Митя переживал удивительнейший день своей жизни. Для него настало славное время: красноармеец из Горького, карауливший нефтехранилище, советский солдат, навсегда запечатлевшийся в Митиной памяти яркой картинкой волшебного фонаря, этот солдат не подвел, он пришел на выручку в самый грозный час!

— Я так и думал, я так и знал! — повторял Митя советским танкистам, стоявшим около своих машин на Вацлавской площади, и рассказывал им, что родился в Советском Союзе на берегу Волги. Мама ему еще тогда говорила, что Советский Союз — самая отважная страна на свете. А как он, Митя Скрживанек, радовался сталинградской победе!

Когда выяснилось, что Митя говорит по-русски, он сразу стал популярен в толпе пражан. То и дело какая-нибудь юная чешка в белой блузке тащила его к себе вместо переводчика. Митя по возможности избегал этих девчонок и, откровенно говоря, в глубине души был немного удивлен: с какой стати русские герои так охотно беседуют с этими глупыми женщинами? Ему и другим мальчикам хотелось непременно поглядеть на советское вооружение, и солдаты охотно показывали им зенитку и миномет. Потом Митя катался верхом на русских лошадках в Ригровых садах и неожиданно смутился, заметив среди катающихся совсем маленьких детей и даже девчонок. Услышав, что русские готовятся к боевой операции где-то за Прагой, кажется в Мельнике, он тоже стал собираться с ними.

К вечеру советский офицер сказал ему:

— Мама тебя будет ждать к ужину. Беги-ка домой.

Митя опять изумился, что этот герой может думать о таких заурядных вещах, и энергично запротестовал. Под конец он всем изрядно надоел, солдаты дали ему гармонику, посадили в восьмитонку и отвезли домой.

Митя, не раздеваясь, свалился на постель и сутки проспал богатырским сном. Когда к вечеру он проснулся, глаза у него были еще припухшие после двухдневного бодрствования.

В дверь постучался человек с автоматом (звонок в эти дни испортился и бездействовал).

— Живет еще тут пани Гамзова?

— Папа! — воскликнул Митя и кинулся к отцу. — Ты сбрил бороду! А я вчера ездил с красноармейцами! Па-апа прие-ехал! — завопил он на весь дом.

Антонин Буреш снова стал гладко выбритым Тоником Скрживанеком. Митя сразу узнал отца. А вот отец, не будь он уверен в правильности адреса, не сразу узнал бы своего сына в этом рослом мальчике. В последний раз он видел его три года назад, еще с Еленой, на своей нелегальной квартире в Либени, незадолго до «гейдрихиады», перед тем как покинул Прагу. Да, дети растут и меняются.

— У него только сегодня такие припухшие глаза, — твердила Нелла, словно извиняясь перед Тоником, что сдает ему сына не в полном порядке.

Встреча с зятем после нескольких лет разлуки потрясла Неллу. Как она ему обрадовалась! Ведь она любила Тоника как сына. Но к радости примешивалась и грусть: рядом с Тоником ей все время виделась Елена. За время разлуки не стало двух членов семьи и произошло так много тяжелых событий, что Тоник и Нелла чувствовали: при первой встрече трудно говорить о самом главном. Поэтому они ухватились за мелочи.

— У вас звонок не действует, — сказал Тоник. — Дайте-ка я починю.

— Оставь, не сейчас. Пойди-ка поешь.

Но Тоник положил автомат в передней и пошел проверить пробки. Митя, который хвостом ходил за отцом и рассказывал ему все, что знал о красноармейцах и о восстании, куда-то исчез, и его не стало слышно. Вдруг грянул выстрел. Нелла упала в кресло, у нее подкосились ноги.

Не пострадал ли кто-нибудь? К счастью, никто. Пуля ударила в потолок, оставив там дырочку. Скрживанек по привычке оставил автомат на боевом взводе, а Митя не удержался от искушения подержать автомат в руке и рассматривал его так долго и подробно, что тот выстрелил «сам собой». В оправдание Мити надо сказать, что он привык иметь дело с незаряженными ружьями. И вот ему все-таки довелось выстрелить, хоть и после восстания…

Пришли Станислав и Андела со Староместского рынка. Еще вчера днем русские ликвидировали там последних гитлеровцев. Станя и Андела поражались бесстрашию советских воинов. На крыше углового дома было пулеметное гнездо. Советский автоматчик хладнокровно остановился на другой стороне улицы и обстрелял пулеметчика… Староместская ратуша сожжена и разрушена: нет ни башни, ни балкона. Но все это будет приведено в порядок, уверял Станя, а их свадьба с Анделой состоится на днях!..

Все сидели за столом и разговаривали до поздней ночи. Скрживанек рассказал, как он устроил свой отъезд в Америку. Прежде всего он официально продлил старый американский паспорт. В самом начале протектората, еще до того как Америка вступила в войну с Германией, гитлеровцы разрешали американским подданным отъезд в США. Правда, это стоило немалых неприятностей. Тоник усиленно хлопотал, чтобы немцы знали, что он рвется уехать… Да, да, Нелла помнит, как все было: Тоник купил себе в Пражском бюро путешествий билеты до Гамбурга и на пароход трансатлантической линии «Bluestar-line». Но с этим билетом и с паспортом Тоника уехал другой человек, а Тоник поселился у одной женщины в Либени. Елена и Митя иногда навещали его там…

Бабушка и Барборка принялись хвалить Митю за умение хранить тайну, хотя перед тем ему изрядно влетело от них за выстрел из автомата.

— Ну а как же письмо из Чикаго? — поинтересовалась Нелла.

Очень просто: Тоник написал это письмо в Праге, а товарищ, который уехал с его паспортом, опустил его в Чикаго.

Митя рассказал о своем разговоре со шпиком, а Станислав и Андела вспомнили, как мальчик хотел ехать в Улы предостеречь отца. Растроганный Скрживанек прижал к себе сына. Как хорошо, что мы снова вместе, не правда ли?

Тоник и двое рабочих с «Вальтровки» вернулись из партизанского отряда, действовавшего в Моравии; теперь он снова начнет конструировать авиамоторы для республики.

— Только пусть больше никогда не будет войны, — глубоко вздохнула Нелла. — Пусть всегда будет мир.

— Мир надо охранять, — заметил Тоник, а Станислав и Андела, притулившиеся в углу дивана, с жаром поддержали его.

Митя не сводил глаз с отца, который был ему как-то непривычен, и ловил на лету все, что тот говорил.

— Глаза у него уже не опухшие, — заметила Нелла, кивнув на Митю.

— Вылитая Елена, — сказал Тоник.

Ему вспомнилось, как маленькому Мите попала в глаз соринка, когда они подъезжали к Праге, возвращаясь из Советского Союза, и как Елена принаряжала сына, чтобы похвалиться им дома перед своими. Это воспоминание взволновало Тоника. Он встал, отошел от стола и уставился в окно, хотя на улице было совсем темно. Прага блаженно спала под защитой Красной Армии.

— А Елена была похожа на отца, — сказала Нелла, ревниво оберегавшая память Гамзы.

— Папа, знаешь, что сказал Божек? — вспомнил Митя. — Что в школах будут учить про дедушку.

Но папа не знал, кто такой Божек, и пришлось объяснить ему все сначала, так что разговорам не было конца. Мите давно пора было спать, но как пошлешь в кровать мальчика, который бодрствовал все дни восстания — хоть и не выстрелил ни разу (об этом Митя умолчал) — и после стольких лет разлуки увиделся с отцом?

Ах, пражские встречи!

Представители шахтеров и металлургов в народном самоуправлении позаботились о том, чтобы в Бранденбург были посланы автобусы за женщинами из Лидице. Блажена и ее землячки распрощались с обитателями лесного лагеря, поблагодарили всех — и русских и чехов, — сели в автобусы и отправились на родину. Но почему мужчины из Заксенхаузена прослезились, расставаясь с нами, неужто они нас так полюбили? Сердце Блажены сжималось от боязни, сердце Блажены наполнялось надеждой, а за окном автобуса бежали поля и леса, мелькали развалины и отрадные глазу цветущие лужайки. Автобусы пересекли границу у Цинвальда; большая часть пограничников была из Кладно. Но почему-то никто из них ничего не знал о лидицких мужчинах и детях; сколько лидичанки ни спрашивали, так они ничего и не узнали. Встречали их с музыкой, играли чешский гимн. К чему такая торжественность? Во время гимна некоторые кладненские пограничники почему-то отходили к лесу и возвращались с покрасневшими глазами. Наконец автобусы въехали в Кладно. На площади снова митинг и музыка. Блажена была сама не своя, она не могла устоять на месте, не могла удержаться от вопросов. Лидичанки нетерпеливо спрашивали наперебой: «Что, мужчины еще не приехали?», «А где они сидели, не знаете?», «А что с детьми?», «Что с детьми?», «Нет, мы не хотим оставаться в Кладно, мы хотим домой, в Лидице. Мужья нас и там найдут».

Наконец пришлось сказать женщинам, что мужей у них нет, детей нет, дома тоже нет, что Лидице больше не существует. «Ваших детей мы разыскиваем в Польше и в Германии, но мужья никогда уже не вернутся домой. В Кладно для вас приготовлено жилье, идите отдыхайте с дороги».

Ошеломленные женщины с трудом осознавали, что все они, сколько их тут есть, — вдовы, матери без сыновей, дочери без отцов, сестры без братьев, девушки без милых. Из жителей Лидице нет в живых ни одного мужчины, остались только женщины, что стоят тут, на площади в Кладно, и ни за что не хотят отойти от автобусов, которые их везли, но не довезли до дому…

Отвезите нас в Лидице! Мы должны видеть Лидице, иначе мы не успокоимся. Как бы ни выглядела наша деревня, везите нас туда! Лидицким женщинам казалось, что только там, на месте, все выяснится окончательно.

Блажена ожидала, что увидит развалины, обломки, пожарища, на какие она насмотрелась во время «похода смерти», когда их эвакуировали из Равенсбрюка. Она заранее готовилась, чтобы не заплакать при виде развалин своего домика, где она узнала счастье разделенной любви. Но это были напрасные опасения.

Ничего подобного она не увидела. Не было ни развалин, ни обломков, ни руин. Не было никаких следов беспорядочного разрушения — не было вообще никаких признаков жизни. Там, где три года назад жили, дышали и любили люди, где они варили кашу детям, ставили лампу на стол, вешали на окна белые занавески и раздвигали их, глядя, не идет ли с работы муж, ныне там расстилалась лишь равнодушная нива, и над ней так же равнодушно пел жаворонок. Уж не ошибка ли это? Не завезли ли нас куда-нибудь не туда? И везли нас по другой дороге, почему? Потому что старая дорога засыпана. Да где же стояли наши дома? Где была площадь? Ее нетрудно найти, она должна быть рядом с прудом, который поблескивал около нее, подобно глазу. Но нацисты засыпали и пруд. Исчезло шахтерское кладбище, куда, бывало, в пятницу на пасхальной неделе Блажена, потряхивая погремушкой, ходила гулять с детьми. Исчезла церковь святой Маркеты, где они венчались с Вацлавом. Исчезла школа, исчезли домики, исчезли вишневые садики, кусты боярышника и жасмина, исчезли все тропки, где люди встречались друг с другом. Лидице, вместе с мужчинами и детьми, словно ушла под землю, как сказочный город. О, нацисты были педантичны, они тщательно стерли с лица земли кровавое пятно Лидице. Даже русло реки было изменено, чтобы никто не мог найти это место. Лидицкие женщины, читавшие в свое время Библию, сейчас на собственном опыте познали, каково было Лотовой жене, когда она превратилась в соляной столп.

И некогда смиренная мать Блажены произнесла удивительные слова:

— Одно нам название — овцы! И вправду надо было убить этого Гейдриха или Гитлера. Было бы хоть за что страдать!

Это была боль, которую трудно себе представить, боль, которая вышла за пределы личного. И Блажена поняла, что в сладкие дни свободы эта страшная боль должна превратиться в силу, которая станет благом для всех живых людей. Недостаточно построить новую деревню Лидице, похожую на старую… Но Вацлава-то мне никто не вернет!

Наплакавшись, Блажена заснула в чужой комнате в Кладно. Ей казалось, что кровь стынет у нее в жилах и кто-то твердит ей: «Это потому, что в крови у тебя железо…» Лидице превратилась в чехословацкий танк… Сквозь сон Блажена еще слышала, как по мощеному Кладненскому шоссе цокают копыта советской кавалерии. Блажене вдруг почудилось, что она опоясывает всю землю лидицкой стеной, чтобы больше никогда ничего похожего не могло произойти с людьми…

Еще до того, как лидичанки вернулись на родину, семнадцатого мая Ондржей Урбан в составе Чехословацкого армейского корпуса маршировал по празднично убранным, хотя и разбитым улицам Праги, переполненным ликующими людьми.

Для зрителей на улицах и в окнах домов военный парад — это нечто вроде живых картин, которые сами разворачиваются перед глазами. Никто не думает о том, скольких хлопот и волнений стоило, чтобы шеренги проходили стройно, одна за другой, чтобы равнение было образцовым и все блестело — от орудий до последней пуговицы. Участники парада немало волнуются даже в мирное время, что же говорить о сегодняшнем дне! Нет, никто в освобожденной Праге, как бы горячо ни встречала она своих воинов, не представляет себе, что значит для людей, вернувшихся с войны домой, этот торжественный марш по городу. Свершившиеся чаяния, достигнутая цель, осуществленная мечта, сбывшийся сон, счастливый конец, увенчавший дело!

Из Бузулука, городка, где дуют степные ветры и вдали виднеются темные уральские леса, с берегов реки Самарки, три года шел Ондржей и его товарищи, чтобы увидеть Прагу. Издалека в необъятном мире, затуманенном непогодой, затянутом дымом бомбежек, родная столица виднелась им как силуэт Градчан в пророчествах Либуше. Изнурительные горные переходы, разлившиеся реки, фашистские зверства и произвол — все это стояло между Ондржеем и Прагой. Человек есть человек — когда слабеет тело, он падает духом; подчас Ондржею казалось, что зря он тешится и уговаривает себя, не видать ему Праги, он падет на пути к ней, как пали многие его однополчане. Но он стискивал зубы, никому не высказывал этих мыслей и даже, случалось, подбадривал товарищей, если те поддавались унынию. А что, если он дойдет, но застанет лишь развалины Праги! Еще в Моравии он слышал тревожный призыв пражан о помощи. Но сейчас чешская столица с облегчением вздохнула: она под защитой Красной Армии.

И вот Ондржей шагает по заново замощенным пражским улицам, где на перекрестках вновь уложена брусчатка из разобранных баррикад. Но не историческая Прашна брана, такая знакомая по фотографиям, а всего лишь заурядная витрина с треснувшим стеклом — витрина магазина «Казмар — Яфета — Готовое платье» на Целетной улице — надежно и ощутимо убедила Ондржея, что он не грезит, что он в Праге.

Нынче-то что! В военной форме он шагает на фланге своей роты, на груди у него звезда, впереди славное знамя, расшитое ветвями липы, знамя, за которым они шли от самого Бузулука. Сейчас есть чему радоваться. Но вот когда перед президентом и правительством пройдут наши ребята, все, сражавшиеся под Соколовом, под Киевом, под Белой Церковью, под Дуклой, все те, кто с боями прошел Моравию и Словакию, когда перестанут играть оркестры, умолкнут орудийные салюты и грохот танков, когда отзвучит последний приказ, когда все разойдутся, что будет тогда с тобою, Ондржей Урбан? Ты, правда, поедешь в Улы. Но это будет не сразу, и в этом как-то нет полной радости. Ондржей заранее боялся того момента, когда он осиротеет. Сейчас у него есть свой дом, который всюду с ним, куда бы он ни пошел, ни поехал, один и тот же — под Киевом и под Брно. У него есть Людек, Иожо и Каролина, коллектив, о котором постоянно нужно заботиться — и обо всей роте, и об отдельных людях. Но эти люди уже полны нетерпения: скорей бы разойтись по домам, скорей бы к женам, детям и любимым. А у Ондржея нет никого. С мамой он уже повидался, она, слава богу, жива, только ужасно, бедняжка, состарилась. Как она обрадовалась встрече с сыном после долгих лет разлуки! Жаль, что свидание было омрачено этой постыдной историей с Руженой. Пусть сидит, так ей и надо. Нет, о ней и думать-то не стоит.

Поход близился к концу. Из Бузулука они дошли до самого сердца Праги — до Староместской площади. Площадь была изуродована взрывами и пожаром, но сейчас она стала прекрасной, потому что ее заполняли люди. Первое, что увидел Ондржей, был памятник Яну Гусу. Снизу до самого верха, до величественной фигуры, венчающей памятник, он был облеплен девушками в национальных костюмах. Их стройные фигуры, раздувающиеся белые рукава, подобные сказочным голубицам над колыбелькой, яркие передники, сборчатые юбки и развевающиеся ленты — все это, казалось, вздымало в воздух и самый памятник, чтобы силой радости унести его в синее, покрытое белыми облаками небо. Внизу, на ступенях памятника, стояла группа рослых девушек — бойцов Красной Армии, прекрасных, как изваяния; казалось, они поддерживают своими плечами всю эту симфонию красок.

Рота Ондржея четко промаршировала мимо главной трибуны. Около обгоревшей ратуши, лишенной башни и балкона, стоял президент республики, такой непривычный в военной форме и такой маленький рядом с советским послом. Ондржей знал Бенеша лишь по портретам и сейчас увидел его впервые в жизни. Когда президент был в Москве, главнокомандующий пригласил его навестить чехословацкую воинскую часть. Сами понимаете, как хотелось солдатам, чтобы у них побывал президент республики, за которую они сражались и проливали свою кровь. Но президент извинился и не принял приглашения. Не приехал он и на словацкий фронт, ни разу не побывал у чехословацких солдат Восточного фронта. Ребят это обижало. И сейчас они приветствовали президента как символ республики, но сердце их не лежало к нему.

Щеголяя выправкой, они дефилировали, держа равнение на главную трибуну и не меняя выражения лица, но мысленно здоровались с теми членами правительства, которых хорошо знали, которые приезжали к ним на фронт и беседовали с ними, относились к ним дружески и завоевали их любовь. Вот Готвальд, у него лоб студента. Как он хорошо все объяснил нам в Бузулуке! Сразу стало ясно, за что мы воюем и как устроим свою жизнь после войны. Это по его просьбе Сталин разрешил сформировать первое чехословацкое соединение. Уж будьте уверены, солдатам все известно! А вот строгий на вид Неедлы, профессор в очках, последний «будитель» и первый большевик среди чешской интеллигенции, ученый, который вел курс славистики в Московском университете, а когда понадобилось, пошел учить грамоте чешских детей, живших в Москве, чтобы они не забыли родной язык. Он читал лекции советским морякам, и чехословацким солдатам, и нашим девушкам на фронте, не знал страха, не боялся мороза и был неутомим. Жаль, что погиб его сын, талантливый музыкант. Его музыка прибавляла отваги нашим ребятам. Тяжело было хоронить Вита Неедлы в Дукле… Вот искрометный, вездесущий Копецкий, живой как ртуть. Вот Фирлингер, глава правительства, надежный посол, который после мюнхенской катастрофы оставался на своем посту до последней минуты и снова занял его, как только стало возможно. Он тоже облегчил нам путь в Прагу.

Рота Ондржея обогнула памятник Гусу. Теперь они проходили совсем близко от машущих и ликующих девушек в советской военной форме. Ондржей вдруг увидел улыбающееся лицо одной из них и страшно перепугался. Так пугаются живые, когда во сне встречают умерших.

«Надо быть готовым к этому, — твердил он себе. — Еще не раз я буду вот так встречать ее». Однажды это уже случилось в Остраве: какая-то советская девушка так походила на его любимую Кето, что Ондржей кинулся ей вслед, заглянул в лицо… и встретился с равнодушным взглядом. Конечно, не Кето! Да и откуда ей взяться? К чему пустые надежды?

Но эта бледная брюнетка в пилотке на небольшой античной голове сама издалека улыбалась Ондржею и махала рукой. Конечно, это просто в знак дружбы народов; она приветствует чехословацких солдат. А ведь как похожа на Кето! То же выражение лица, те же неуловимые черточки! Смеясь, она что-то кричит Ондржею… Эх, хоть бы другие девушки не шумели так, хоть бы на секунду умолк гром оркестра!

Ондржей прошел в полуметре от девушки, и марш унес его дальше. Не выбегать же из строя за пять минут до конца парада!

И потом, когда уже был дан приказ разойтись и настала та минута, которой заранее побаивался Ондржей, он все стоял среди гомона и смеха в толпе солдат и оглядывался, не видно ли той девушки, что так невероятно похожа на Кето. Надо убедиться, что это не она, и успокоиться. Ондржей деловито соображал, где бы разузнать поподробнее о советских медсестрах.

И вот тогда Кето тихо подошла к нему сзади, и он услышал свое имя, узнал ее характерное произношение:

— Ондржей!

Острое до боли ощущение счастья, такое же, как то, что неделю назад испытал Станислав на баррикаде, пронизало Ондржея. Ах, как прильнули друг к другу Кето и Ондржей! Словно вихрь бросил их в эти объятия!

Это была Кето, живая Кето! Они зашагали рядом. Она была молода и прекрасна в одежде воина, она улыбалась Ондржею и всем своим существом говорила: «Я жива, жива и хочу счастья!»

Вот какие неожиданности преподносит война! Одна бомба бросила Кето в руки гитлеровцев, другая помогла ей убежать из колонны смертников. После многих злоключений она со своими девушками добралась до наших войск под Берлином и вместе с ними пробилась в Прагу.

По воскрешенной Праге, полной пьянящих запахов акации, запахов битого кирпича и бензина советских танков, идут, крепко держась за руки, Ондржей и Кето, девушка с Зеленого мыса.

О чем же еще рассказывать? Разве это не самый счастливый конец? Разве это не самое счастливое начало? Ведь мир и верная любовь — это самое прекрасное в жизни, на них-то и стоит свет.

Перевели с чешского Т. Аксель и В. Чешихина.

Герман Кант

ОБЪЯСНИМОЕ ЧУДО

В одно ноябрьское утро 1944 года — всего несколько дней назад я стал электромонтером, а еще через несколько дней мне предстояло стать солдатом гитлеровского вермахта, — в это ноябрьское утро я впервые в жизни переступил порог лагеря для военнопленных. Произошло это в Злате-Зюд под Пархимом. В лагере сломался насос, и мне нужно было постараться устранить поломку.

Не помню уж, сумел ли я что-нибудь сделать, да это и неважно. Важны две мои встречи с пленными.

Конечно, я и раньше видел пленных — в юности фатерланд предоставил мне для этого массу возможностей, — однако таких, как эти, я еще не встречал.

Сохраненные памятью картины — словно серый контур на сером фоне, время все же не стерло их яркости. Они подарили мне необыкновенное.

Они помогли справиться с бедой и с жалостью к себе, которые чуть было меня не сломили, когда я сам попал в плен. А случилось это через несколько недель после того ноябрьского дня в Злате-Зюд. Этим картинам я обязан первыми проблесками чувства справедливости. Теперь я знал, как могло быть, что могло случиться, если бы дошло до возмездия: око за око, зуб за зуб.

Но я видел пленных советских солдат не только в продымленной призрачности, не только в их ужасающем настоящем, перед лицом которого смолкала даже наглость восемнадцатилетнего мальчишки. В тот день я увидел там одно изображение, странно, но образ этот запечатлелся в памяти гораздо ярче, чем жалкая действительность. То был карандашный набросок размером с ладонь на одном из цилиндров насоса. Он был сделан совсем недавно, автор очистил от грязи кусочек стенки, и вот передо мной четкие, точные штрихи на оцинкованной поверхности цилиндра. Рисунок изображал молодого солдата в островерхом шлеме со звездой и в длиннополой шинели, с винтовкой на плече. Он застыл как на посту, красивый и сильный.

Я понятия не имел, что такое искусство, но почувствовал, что это произведение мастера. То был зов иной, более глубокой истины, которая была сокрыта под слоем окружающей убогости. То было воспоминание и в то же время предвидение; для автора оно стало опорой, а мне — созерцателю — нанесло весьма своеобразный удар: я воспринял заключенное в рисунке послание и испугался — ведь угроза была адресована мне. Но с глубочайшим изумлением я ощутил, как во мне шевельнулись уважение, восхищение перед незнакомцем, перед моим плененным врагом, который с карандашом в руке защищался в этом аду против страха и отупения.

Я уже говорил, что не помню, починил ли я насос. Но одно знаю, и этого у меня никому не отнять. В тот день я начал устранять одно из нанесенных мне в юности повреждений: с тех пор я уже не был способен на настоящее презрение к врагу, которое мне упорно внушали, особенно если враг был родом из восточных краев.

Нет, рисунок не сделал со мной большего, но человек, знающий мир, к которому принадлежал этот ад, и тот каменный век, в котором я вырос, поймет всю разительность перемены.

А дальше? Дальше все продолжалось, собственно говоря, также исподволь, не слишком бросаясь в глаза. В последний январь войны я попал в плен, в Польше, к тем самым солдатам со звездой на шапке. Должно быть, я плакал бы, кричал и умолял, если б они захотели меня убить, но в одном уверен — я бы не удивился.

Ведь наши фюреры мрачно обещали: когда они придут, ты будешь убит! А между тем, прошагав от Злате-Зюд до Польши, я насмотрелся многого и понял, что у врага предостаточно оснований, чтобы в порыве благородной ярости стереть с лица земли и меня, и мне подобных.

А они вытащили из меня осколок, отогрели меня, лечили мои обмороженные ноги, язвы, дали мне крышу над головой и одежду, накормили и заставили задуматься, очень серьезно задуматься.

Знаю, чудесное спасение рождает легенды, и еще знаю, что во всех легендах герои похожи друг на друга, — и все же не могу (и не хочу) ничего менять. В моей истории есть советская женщина-врач, которая — хоть раны были явно пустяковые — забрала меня из колонны, потому что моя фамилия была для нее прежде всего фамилией немецкого философа… Есть в ней и часовой: он отвел руку с винтовкой, которую его товарищ весьма недвусмысленно сунул мне под нос. И еще один солдат, тот, кто на мосту через Варту в Конине так меня двинул, что в глазах потемнело, а когда тьма исчезла, я увидел, куда он смотрел: накренившийся, вмерзший в реку танк, а рядом, словно распятый во льду, застывший, совсем еще юный солдат.

И еще: в меня чем-то запустили с мчащегося поезда, предмет угодил в голову, и я на какое-то время потерял сознание. Очнувшись, я увидел, что снарядом был круглый хлеб, который мои товарищи успели порядком обгрызть.

А уже в плену, в самом конце, я снова лицом к лицу встретился со смертью. Мы меняли болты на железнодорожном полотне, когда — как это нередко бывало — возле нашего участка остановился эшелон. Освобожденные из фашистских лагерей пленные — кто знает, быть может, и из Злате-Зюд — возвращались через Польшу домой, в Советский Союз. Военнопленные и просто угнанные в Германию.

Один из них подошел к конвоиру, поговорил с ним и сказал мне по-немецки, что хочет взять кое-какие инструменты и я должен пойти с ним, а потом забрать инструменты назад.

Как это ни тяжело, придется сознаться, что я, глупо коверкая слова, завел один из тех разговоров, которыми стремятся завоевать благосклонность собеседника, не требуя от него при этом особого умственного напряжения. Я заискивал перед ним, повторяя на ломаном русском: «Ты ехать домой, ты чувствовать хорошо!».

«Да, — сказал он, — мне хорошо». А потом он и двое его спутников начали копать яму, достаточно широкую и глубокую, чтобы стать могилой двухлетнего ребенка. Эшелон стоял ровно столько, сколько нужно было на скорые похороны, страшный плач женщин и мрачные взгляды мужчин. Ровно столько, чтобы отдать мне инструмент, а в придачу ломоть хлеба и кусок колбасы.

Эшелон стоял ровно столько, чтобы я на всю жизнь запомнил, что такое стыд.

Только поймем друг друга; я ведь тоже знаю, что наша дружба с давних пор уходит корнями в нечто большее, нежели вина и стыд, великодушие и прощение. Я кое-что знаю о политике и о ходе истории, об интернационализме и социалистической взаимопомощи, о классовой борьбе и солидарности и о том, что мы теперь товарищи. Знаю, что рассказываемое мною давно стало для молодежи наших стран историей.

Но история — это часть жизни, она не умирает, И мы должны осознавать ее, если хотим сохранить ясность сознания.

Быть может, тот, кто в канун тридцатой годовщины освобождения приходит на могилы советских солдат, знает, что у нас в стране больше шестисот таких кладбищ. В одном только Берлине похоронено двадцать тысяч советских воинов; только за последние три недели войны Советская Армия потеряла еще триста тысяч человек.

Воображение не в силах представить себе такую массовую смерть. Но смерть эта слагается из трехсот тысяч страшных частиц, и разум может разложить ее на триста тысяч кровавых отдельных смертей.

Во всяком случае, стоит мне заметить, что цифры и факты не доходят до меня, я поступаю именно так. Представляю себе кого-то одного, скажем, молодого учителя из Ленинграда или крестьянина с Дона. Прекрасное воскресное утро в июне сорок первого оторвало его от семьи и швырнуло в, казалось, бесконечную череду удушья и ярости, страха и боли, крови и холода, голода и жары, вони пожаров и смерти. Он вынес все — четыре года и две тысячи километров, — а потом на окраине Вернойхена, за церковью в Пренцлау, в деревушке на холмах Флеминга или на Франкфуртер-аллее его настиг смертельный удар; выстрел такого, как я, сразил человека, пришедшего освободить меня и таких, как я.

Я прекрасно понимаю, что и он, и большинство других, лежа под огнем таких, как я, в общем-то не особенно задумывались над моим освобождением. С чудовищной яростью они защищали свою жизнь, они хотели жить, враг напал на них, и они гнали его назад, в логово, им было не до мыслей об освобождении врага.

И все-таки они его освободили.

Таков ход истории: связь и переплетение мотивов, смена ролей и функций, сложение беспредельных сумм. Те, на кого напали, поруганные и измученные, стали освободителями и освободили не только самих себя, но и нас. Мне кажется, мы поняли многое из того, что натворили в истории и что в ней произошло с нами. Поэтому дружба нашего и советского народов представляется нам столь удивительной. Конечно, события можно измерить, пересчитать, датировать, описать их причины и следствия — и тем не менее каждому, кто хочет охватить эти события во всей полноте, следовало бы усмотреть в них частицу чуда.

Чуда объяснимого и в этом смысле совсем не волшебного. Это исторический процесс, корни которого следует искать в идеях и принципах социализма.

В идеях и принципах… И в известных всем, вроде бы совсем обычных историях, похожих на множество других.

Перевел с немецкого М. Федоров.

ВЕЛИКИЙ ПОДВИГ

Советская страна с ее огромной экономической и военной мощью была главным оплотом антифашистского фронта. Все народы понимали, что от исхода сражений на советско-германском фронте зависит судьба мировой цивилизации, суверенитет многих государств, свобода и даже физическое существование целых наций. И советские воины с честью оправдали их надежды. Ведь с начала войны, до середины 1944 года они сковывали до 70 процентов всех сухопутных войск врага, уничтожив при этом более 570 дивизий. В лесах под Москвой, у стен Сталинграда, на полях Украины, под Курском, еще задолго до выходе на государственную границу, советские воины создавали предпосылки для освобождения народов Европы. Как свое кровное дело они восприняли призыв нашей партии и Советского правительства не только освободить родную землю, но и протянуть руку братской помощи народам, стонущим под фашистским игом.

Советские люди оказывали посильную помощь тем, кто боролся за свое национальное и социальное освобождение. На советской земле началось формирование 16 польских, чехословацких, югославских, румынских и французских частей и соединений общей численностью более 100 тысяч солдат и офицеров. Всего за годы войны этим войскам было передано около 960 тысяч винтовок, карабинов и автоматов, более 40 600 пулеметов, 17 500 орудий и минометов, 1124 танка и САУ, около 2350 самолетов и много другой военной техники. Благодаря советским поставкам боевая подготовка национальных воинских формирований соответствовала передовому уровню развития военной техники тех лет.

Советские люди знали, что находившиеся под игом фашистских оккупантов народы Европы с нетерпением ждут своих освободителей. Но ждали они их, не бездействуя. Зарубежные партизаны развернули партизанскую войну, диверсии на предприятиях и железных дорогах, антифашистскую пропаганду. Советские власти, в свою очередь, готовили специалистов в помощь партизанам, перебрасывали им оружие, взрывчатку, медикаменты. Более того, на территорию Польши и Чехословакии передислоцировались многие советские партизанские соединения и отряды.

Важно напомнить, что в Советском Союзе работали заграничные бюро ряда коммунистических партий во главе с такими видными деятелями международного коммунистического движения, как Клемент Готвальд, Георгий Димитров, Вильгельм Пик, Пальмиро Тольятти, Морис Торез и другие. Иностранные антифашисты получали от Советской власти помощь в развертывании пропагандистской деятельности среди населения своих стран и войск гитлеровского блока. Издавались газеты и листовки на своих языках, готовили радиопередачи. Немецкие антифашисты по инициативе коммунистов создали Национальный комитет «Свободная Германия», представители которого на фронте и в партизанских отрядах вели не только пропагандистскую работу среди солдат вермахта, но и принимали участие в боевых акциях.

Ленинская идеология пролетарского интернационализма стал теоретической основой освободительной миссии Советских Вооруженных Сил.

26 марта 1944 года в предрассветной дымке воины 27-й армии прославленного генерала С. Г. Трофименко увидели реку. Сколько рек они перевидели на своем долгом и многотрудном пути от Сталинграда? Десятки. Но эта была особая — река Прут, по которой проходила государственная граница СССР с Румынией. Через несколько дней воины 27-й армии вместе с воинами соседних армий, 52-й генерала К. А. Коротева и 40-й генерала Ф. Ф. Жмаченко форсировали Прут и в районе города Ботошани вступили на румынскую землю как освободители.

В августе 1944 года войска 2-го и 3-го Украинских фронтов предприняли крупную Ясско-Кишиневскую операцию, в ходе которой немецко-фашистская группировка потерпела катастрофическое поражение, а Румыния была освобождена.

Одновременно с освобождением румынской земли советские войска предприняли освободительный поход в Болгарию, братский народ которой помнил вклад России в его избавление от оттоманского ига в 1878 году. Через всю Болгарию до границы с Югославией советские воины прошли триумфальным маршем при всеобщем ликовании народа. Восставшие трудящиеся Болгарии свергли монархо-фашистский режим и провозгласили народную власть.

Освободив Румынию и Болгарию, советские воины протянули руку помощи героической Народно-освободительной армии Югославии (НОАЮ), которая к этому времени усилила удары по врагу. Они совместно 20 октября освободили Белград, который вскоре стал местопребыванием ЦК КПЮ, Верховного штаба НОАЮ, Президиума АВНОЮ и других государственных и общественных органов. Это событие сыграло важную роль в последующем освобождении всей территории Югославии, которое осуществили югославские войска.

В осенние дни 1944 года войска 2-го Украинского фронта продолжали вести тяжелые многомесячные бои на территории Венгрии, правители которой упорно не желали порывать с гитлеровской Германией. Но когда 13 февраля 1945 года после длительной осады капитулировал фашистский гарнизон Будапешта, полное освобождение страны было лишь делом времени. Так оно и произошло. Последний гитлеровский оккупант был изгнан с венгерской земли 4 апреля 1945 года. Сформированное в стране Временное правительство приступило к осуществлению мер, которые соответствовали коренным интересам венгерского народа.

Осень 1944 года была богата важными событиями, происходившими и на других участках советско-германского фронта, которые стремительно приближали бесславный конец Германии и долгожданное освобождение народов. Одно из таких событий произошло на Крайнем Севере, где в конце октября советские войска освободили крупную норвежскую область Финмарк. А другое было связано с освобождением братской Чехословакии. Изгнание немецко-фашистских оккупантов с чехословацкой земли продолжалось с сентября 1944 года по май 1945 года, и в ней участвовало большое количество советских войск. В одной лишь Пражской операции сражались войска трех Украинских фронтов общей численностью более 2 миллионов человек, а также 30 400 орудий и минометов, около 2 тысяч танков и САУ и более 3 тысяч боевых самолетов. Советские воины непосредственно помогали героям Словацкого национального восстания в сентябре — октябре 1944 года и Чешскому восстанию в мае 1945 года[56].

Хотя наши войска перешли государственную границу сперва на Балканском направлении, но кратчайший путь к логову фашистского зверя — Берлину — пролегал через Польшу, народ которой четыре года страдал под игом гитлеровских насильников. Вот почему именно здесь с лета 1944 года развернулись главные события войны и в особенно крупном масштабе осуществились освободительные действия Советских Вооруженных Сил. В середине июля 1944 года войска 2-го и 1-го Белорусских и 1-го Украинского фронтов форсировали реку Западный Буг. В их составе насчитывалось более 3 миллионов 500 тысяч солдат и офицеров, более 50 тысяч орудий и минометов, более 7500 танков и самоходно-артиллерийских установок, 8550 боевых самолетов. Враг не мог устоять перед такой мощью и вынужден был откатываться за Вислу. В начале августа наши войска форсировали эту широкую и полноводную реку и создали на ее левом берегу несколько плацдармов. До Берлина оставалось столько же, сколько было пройдено от Минска, — 600 огненных километров. Между тем на освобожденной территории Польши жизнь входила в нормальную колею. Власть в свои руки взял Польский Комитет Национального Освобождения (ПКНО), на местах создавались народные органы власти, осуществлялась земельная реформа, реорганизовывалась народная армия, проводились другие демократические мероприятия. Но большая часть Польши все еще находилась под игом оккупантов. Полностью она была освобождена к маю 1945 года.

Таким образом, огненное кольцо вокруг гитлеровской Германии к весне 1945 года сжималось все плотнее и плотнее. Правда, советские войска предприняли боевые действия в Восточной Пруссии еще в сентябре 1944 года. На собственно немецкую землю, расположенную западнее реки Одер, они вступили в феврале 1945 года, создав плацдарм в 60 километрах от Берлина. Гитлер приказал разрушать все на пути продвижения советских и союзных войск — предприятия, мосты, железные дороги, здания и т. д. В этих условиях быстрый разгром гитлеризма означал не только спасение жизни многих тысяч сражавшихся против него солдат и офицеров, но и сохранение жизни и материальных ценностей самого немецкого народа. Вот почему советское командование в исключительно короткий срок подготовило и провело крупнейшую операцию второй мировой войны — Берлинскую.

К 16 апреля 1945 года, когда началась эта операция, на Берлинском направлении было сосредоточено 2 миллиона 500 тысяч солдат и офицеров трех фронтов, на последнюю цитадель фашизма было нацелено около 42 тысяч орудий и минометов и свыше 6200 танков и САУ; в воздух готовы были взметнуться 7500 боевых самолетов. Такого сосредоточения людей и техники на одном стратегическом направлении еще не знала история войны.

Нелегким был этот последний бой, но, взламывая оборону врага, советские воины упорно продвигались вперед. Через несколько дней они ворвались на окраину Берлина и к 24 апреля взяли в кольцо его довольно многочисленный гарнизон. На следующий день в районе города Торгау на Эльбе произошло знаменательное событие: советские войска встретились с их западными союзниками.

Почти неделю на улицах Берлина продолжались кровопролитные бои. Ранним утром 1 мая над рейхстагом было водружено Красное знамя Победы, а днем 2 мая капитулировал весь берлинский гарнизон. Падение Берлина символизировало акт исторической справедливости. В ночь на 9 мая в пригороде Берлина Карлсхорсте германские представители подписали акт о безоговорочной капитуляции всех вооруженных сил страны. Оперативная сводка Совинформбюро 15 мая 1945 года известила мир: «Прием пленных немецких солдат на всех фронтах закончен». Это означало, что вторая мировая война в Европе была победоносно завершена. Народы обрели долгожданное освобождение от ненавистного фашистского ига.

Более года советские воины вели ожесточенные бои с врагом на территории зарубежных стран. В них участвовало свыше 7 миллионов 500 тысяч солдат и офицеров в составе 11 фронтовых объединений, двух фронтов ПВО, четырех флотов, 50 общевойсковых, 6 танковых, 13 воздушных армий, трех армий ПВО и трех флотилий. В ходе освободительной миссии Советские Вооруженные Силы провели свыше 20 фронтовых и межфронтовых наступательных операций. Из 607 разгромленных в ходе войны вражеских дивизий половина была уничтожена и пленена в сражениях 1944—1945 годов. Кроме того, 93 дивизии капитулировали в связи с окончанием войны.

Мы высоко ценим тот факт, что плечом к плечу с советскими воинами против общего врага сражались солдаты и офицеры молодых народных армий освобожденных стран. Так, в освобождении родной земли и в ряде других операций участвовали две армии Войска Польского, Чехословацкий армейский корпус, Югославская армия, а также вооруженные силы Болгарии и Румынии. Все они показали образцы героизма и стойкости, подлинного боевого братства, став костяком зарождавшихся народных армий стран социалистического содружества.

Поражают воображение пространственные масштабы освободительного похода Советской Армии в Европе. Были освобождены полностью или частично территории одиннадцати стран Европы общей площадью 1 миллион 200 тысяч километров с населением более 100 миллионов человек[57].

Победа над фашизмом досталась народам слишком дорогой ценой, и прежде всего советскому народу, потерявшему более 20 миллионов своих лучших сынов и дочерей.

Навечно останутся в нашей памяти 600 тысяч советских воинов, отдавших свою жизнь за освобождение Польши, 69 тысяч советских воинов, отдавших свою жизнь за освобождение Румынии, 140 тысяч советских воинов, отдавших свою жизнь за освобождение Венгрии, 140 тысяч советских воинов, отдавших свою жизнь за освобождение Чехословакии, 8 тысяч советских воинов, погибших в ходе Белградской операции, 102 тысячи советских воинов, погибших в ходе Берлинской операции.

События 1944 и 1945 годов оставили неизгладимый след в сознании многих миллионов людей во всем мире. Они и поныне волнуют человечество и оказывают благотворное влияние на все мировое развитие.

Величественные монументы, воздвигнутые на площадях городов и сел Европы в честь советских воинов-освободителей, будут всегда напоминать о дне великой Победы, когда народы обрели долгожданную свободу. Этот день для них стал Вечным днем.

М. И. СЕМИРЯГА,

доктор исторических наук, профессор,

лауреат Государственной премии СССР

КОРОТКО ОБ АВТОРАХ

Акулов Иван Иванович (1922) — русский советский писатель, журналист. Родился на Урале. В 1941 году окончил сельскохозяйственный техникум. Участник войны. Окончил Свердловский педагогический институт, работал учителем, потом директором школы. Сотрудничал в газете «Уральский рабочий». Автор романов «В вечном долгу», «Касьян остудный», сборников рассказов «Земная твердь», «Нечаянное счастье». В 1980 году удостоен Государственной премии РСФСР имени А. М. Горького.

В сборнике опубликован фрагмент из романа «Крещение» (М., Воениздат, 1978).

Алексеев Михаил Николаевич (1918) — русский советский прозаик, публицист, киносценарист, редактор, государственный и общественный деятель, Герой Социалистического Труда. Учился в педагогическом училище. С июля 1941 года участвовал в боях против немецко-фашистских захватчиков в должности политрука минометной роты в Сталинграде, на Курской дуге. Участвовал в освобождении Румынии, Венгрии, Чехословакии, закончил войну под Прагой. Автор повестей «Дивизионка», «Биография моего блокнота», «Наследники», «Краюха», «Хлеб — имя существительное», романов «Вишневый омут», «Ивушка неплакучая», автобиографической повести «Драчуны».

В сборнике помещен фрагмент из романа «Солдаты» (Собрание сочинений. В 6-ти т., т. 1. М., Молодая гвардия, 1975).

Андрушка Петер (1943) — словацкий прозаик. Окончил лесной техникум, затем педагогический институт, работал учителем. Автор двух сборников стихотворений «Лебединая дорога», «Рука и цветок» и прозаических книг: «Дорогой под соснами», «Пой, мгновение», «Горячие летние денечки», «Не скажу никому», «Плотины», «Вийон в гостях».

Рассказ «За горами мой дом» взят из журнала «Наш современник» (1975, № 9).

Асенов Драгомир (1926) — болгарский писатель, драматург. Родился в семье мелкого чиновника. Воспитывался в детском приюте в Софии. Гимназистом вступил в Союз рабочей молодежи. В 1943 году исключен из гимназии и выслан из Софии. 9 сентября 1944 года участвовал в установлении народной власти в стране. В 1958 году окончил юридический факультет. Сотрудничал в газетах «Работническо дело», «Народна младеж», «Литературен фронт». Автор повести «Ошибка стоит жизни», романов «Коричневые горизонты», «Биография вечного дня», «Пути расходятся», «Тягчайший грех».

В сборнике опубликованы фрагменты из романа «Биография вечного дня» (М., Прогресс, 1981).

Ачимович Тихомир (1926—1979) — советский писатель и публицист. Родился в Югославии. В годы войны партизанил, удостоен многих боевых наград. После войны окончил военную академию в Москве. Служил в рядах Советской Армии. Автор романов «Космаец», «Листопад», «Выстрел», повестей «Дом без адреса», «В тени ущелья».

В сборнике помещен фрагмент из романа «Выстрел» (М., Воениздат, 1974).

Бондарев Юрий Васильевич (1924) — русский советский писатель. В годы Великой Отечественной войны был командиром артиллерийского орудия. В 1944 году вступил в Коммунистическую партию. В 1951 году окончил Литературный институт имени М. Горького. Автор сборника рассказов «На большой реке», повестей «Юность командиров», «Тишина», «Родственники», «Батальоны просят огня», «Последние залпы», романов «Горячий снег», «Берег», «Выбор», книги лирической прозы «Мгновения». Лауреат Ленинской премии (1972), Государственной премии РСФСР имени братьев Васильевых, Государственных премий СССР (1977, 1983), Герой Социалистического Труда (1984).

В сборнике публикуется фрагмент из главы «Безумие» романа «Берег» (М., Художественная литература, 1980).

Бредель Вилли (1901—1964) — немецкий писатель, критик. Родился в рабочей семье, работал токарем на заводе. В 1918 году вступил в «Союз Спартака», а через три года в Компартию Германии. Принимал участие в гамбургском восстании (1923). Дебютировал в 1925 году, опубликовав очерк о Марате. Редактировал коммунистические газеты. В 1929 году арестован. В 1933 году заключен в концлагерь, после освобождения в 1934 году бежал в Чехословакию, а затем эмигрировал в СССР. Редактировал антифашистский журнал «Слово» на немецком языке. Во время национально-освободительной войны в Испании (1936—1939) комиссар батальона имени Тельмана, а во время второй мировой войны (1943—1945) — член национального комитета «Свободная Германия». В 1945 году вернулся на родину. Автор романов «Испытание», «Твой неизвестный брат», «Родные и знакомые», «За тебя, Свобода», «Эрнст Тельман», репортажа о молодых строителях ГДР «Пятьдесят дней». Награжден многими боевыми и трудовыми наградами.

Рассказ «Встреча под Москвой» взят из сборника «Помни: вперед шагая, единством мы сильны» (М., Художественная литература, 1978).

Буджели Кямиль (1925) — албанский писатель. Член Союза писателей и артистов Албании. Автор многочисленных юмористических произведений, в том числе романа «Когда смеется весь город» (1970). Главный редактор политического журнала «Юла».

В сборнике опубликованы фрагменты из романа «Королевский конь и новые всадники» (М., Воениздат, 1972).

Быков Василий Владимирович (1924) — белорусский советский писатель. Учился в Витебском художественном училище. В начале войны окончил Саратовское пехотное училище. Командовал стрелковым взводом, взводом противотанковых пушек, взводом автоматчиков. В 1944 году родные получили извещение о его смерти, но он выжил и воевал в Румынии, Венгрии, Австрии. После окончания войны несколько лет служил на Дальнем Востоке, на Украине, в Белоруссии. Автор повестей «Журавлиный крик», «Фронтовая страница», «Третья ракета», «Альпийская баллада», «Западня», «Круглянский мост», «Сотников», «Дожить до рассвета», «Обелиск», «Волчья стая», «Его батальон», «Пойти и не вернуться», пьесы «Решение», киноповести «На восходе солнца».

Лауреат премии имени Якуба Коласа (1962), Государственной премии СССР (1974), Герой Социалистического Труда (1984).

Рассказ «Эстафета» взят из сборника «Третья ракета» (М., Молодая гвардия, 1963).

Гандзова Вера (1931) — словацкая писательница. Окончила университет имени Я. А. Коменского в Братиславе. Автор прозаических книг «Мадленка», «Человечина», «Потому что мы знали, что творим», «Мгновения двух солнцестояний», «Темноты давно не боюсь», «Друзья при плохой погоде».

Рассказ «Мадленка» взят из сборника «Великое утро Фотиса Загориса» (М., Молодая гвардия, 1974).

Гончар Олесь (Александр Терентьевич) (1918) — украинский советский писатель, академик, Герой Социалистического Труда. Родился в крестьянской семье. В июне 1941 года ушел добровольцем на фронт. В 1946 году окончил Днепропетровский университет. Автор повестей «Земля гудит», «Пусть горит огонек», киноповести «Партизанская искра», романов трилогии «Знаменосцы» («Альпы», «Голубой Дунай», «Злата Прага»), «Таврия», «Перекоп», «Человек и ружье», «Собор», «Циклон», «Тронка», «Бригантина», «Берег любви», «Твоя заря». Лауреат Государственных премий СССР (1948, 1949), премии имени Т. Г. Шевченко (1962), Ленинской премии (1964).

Рассказ «Весна за Моравой» взят из Собрания сочинений, т. 1 (М., Художественная литература, 1973).

В сборнике помещен фрагмент из третьей книги («Злата Прага»), романа-трилогии «Знаменосцы» (М., Художественная литература», 1973).

Добози Имре (1917—1982) — венгерский прозаик, драматург, киносценарист, журналист, государственный и общественный деятель, член ЦК ВСРП. Литературную деятельность начал как поэт и публицист. После освобождения Венгрии работал секретарем райкома партии, а затем в центральном органе ЦК газете «Сабад Неп». Был главным редактором газеты «Элет Эш Продалом». Автор романов «Святой колодец», «Вчера и сегодня», «Вторник, среда, четверг», «Без власти», «Унтер-офицер и другие», сборников рассказов «Весенний ветер», «Повседневные истории», «Табуретка принцессы». Лауреат премии Аттилы Йожефа (1952, 1954), лауреат премии Кошута (1959).

В сборнике под условным названием «Добровольцы» помещены фрагменты из романа «Без власти» (М., Воениздат, 1982).

Рассказ «Неожиданный концерт» взят из книги «Унтер-офицер и другие» (М., Воениздат, 1964).

Домино Збигнев (1928) — польский прозаик. Окончил юридический факультет Варшавского университета, кандидат юридических наук. Во время второй мировой войны находился в СССР. С 1948 года служил в Народном Войске Польском. Дебютировал в 1960 году на страницах «Жолнежа волнощи». Был членом редколлегии журнала «Профиле». Автор сборников рассказов «Желание», «Юная тьма», «Кедровые орешки», «Ночь на постое», романа «Пора по домам, ребята». Лауреат многих литературных премий.

Рассказ «Пора домой, ребята!» из сборника «Ночь на постое» печатается на русском языке впервые.

Донжашвили Тина Георгиевна (1916) — грузинская советская писательница. Окончила московский медицинский институт и Ленинградскую военно-медицинскую академию имени С. М. Кирова. В годы Великой Отечественной войны она военврач, хирург. Награждена боевыми орденами и медалями. Писать начала после войны. Автор повести «Я не покину тебя», пьес «Новый Картли», «Улыбка победителей», «Светлый путь», романов «На Алазани», «Гантиади».

Рассказ «Рядовой Матвей Марьяхин» взят из сборника «Мой заповедник» (Тбилиси, Мерани, 1975).

Дрда Ян (1915—1970) — чешский писатель. Окончил философский факультет Пражского университета. Был редактором «Лидовых новин». В 1945 году вступил в компартию. В 1949—1955 годах был первым секретарем Союза чехословацких писателей. Автор романов «Городок на ладони» (1940), «Живая вода» (1941), «Странствования Петра Семилгуна» (1943), сборника рассказов «Красная Тортиза» (1952), пьесы-сказки «Шутки с чертом» (1946), комедии «Романс об Олдржихе и Божене» (1953), «Далскабаты, грешная деревня, или Забытый черт» (1960) и др.

Рассказ «Фауст-патрон» взят из сборника «Знамя» (М., Иностранная литература, 1953).

Зогович Радован (1907) — югославский поэт, писатель, критик, публицист, переводчик. Окончил философский факультет Белградского университета. Будучи студентом, участвовал в борьбе против монархо-фашистского режима в стране. В начале 30-х годов вступил в коммунистическую партию. Был редактором и сотрудником прогрессивных журналов. За политическую деятельность подвергался полицейским преследованиям. Один из ведущих деятелей партизанского движения и послевоенного социалистического строительства. Автор сборников стихотворений, публицистических и литературно-критических статей.

Рассказ «Пружина» взят из сборника «Великое утро Фотиса Загориса» (М., Молодая гвардия, 1974).

Кант Герман (1926) — немецкий писатель, публицист, литературный критик. Работал электриком. В конце войны был призван в вермахт. С 1945 по 1949 год находился в плену в Польше. Окончил рабоче-крестьянский факультет, сначала работал преподавателем, затем редактором. Автор сборника новелл «Немножко южного солнца», романов «Актовый зал», «Выходные данные», «Импрессум», «Остановка в пути». Удостоен премии имени Г. Гейне (1962) и премии имени Т. Манна (1967).

Рассказ «Объяснимое чудо» взят из одноименного сборника (М., Известия, 1982).

Котович Вальдемар (1925) — польский писатель. Гимназию окончил во время оккупации Польши фашистскими захватчиками. В мае 1942 года вступил в Батальоны Хлопске, командовал диверсионным взводом. Воевал в отрядах Войска Польского, был тяжело ранен. Награжден многими боевыми орденами и медалями. С 1957 года посвятил себя литературной деятельности. Автор книги «Поражение» быстрого Гейнца», повести «Фронтовые дороги», киносценария «Красная рябина» и др. Дважды лауреат премии министра национальной обороны 1-й степени, лауреат премии Народокошальской Воеводской Рады Народовой за художественные произведения.

В сборнике опубликован фрагмент из повести «Фронтовые дороги» (М., Воениздат, 1976).

Крно Милош (1922) — словацкий поэт, прозаик, критик, публицист, переводчик русской литературы. Юрист по образованию. Печататься начал с 1939 года. Участник Словацкого национального восстания. Ряд лет находился на дипломатической работе в Москве. Автор многих стихотворных сборников, романа «Я вернусь живым» и повестей «Трудный час», «Утренний ветер», публицистических и критических книг.

Рассказ «Министр путей сообщения» взят из сборника «27 визитных карточек» (М., Художественная литература, 1979).

Михале Аурел (1922) — румынский поэт и прозаик. Родился в крестьянской семье. Дебютировал как поэт в 1943 году. Автор сборника рассказов «Тревожные ночи», романа «Бегство», повестей «На пороге весны», «Письмо», «Ночной эшелон», «Ранняя весна», «Каждый умирает, как хочет».

Рассказ «Вечерний поезд» взят из сборника «Великое утро Фотиса Загориса» (М., Молодая гвардия, 1974).

Озга-Михальский Юзеф (1919) — польский прозаик, поэт, публицист, государственный и общественный деятель. Дебютировал на страницах школьной печати в 1937 году. В период оккупации солдат Батальонов Хлопских и Армии Людовой — командир партизанских отрядов. С 1947 года — депутат сейма. С 1952 по 1956 год вице-маршал сейма. Член Государственного совета. Член Всемирного Совета Мира. Автор сборников стихотворений «Оберек свентокшиский», «Поэма новосельская», «О человеке, танке и мече», «Приходское зеркало», «Партизанские письма», «Польша», «Святовид», «Обратная сторона луны», «Карнавальный вальс», «День творенья», «Полнолуние», «Стерня», «Зеленый Везувий», «Избранное», «Чистилище», «Возвращение из Литвы», «Души и манекены» и др., романов «Народный поток», «Юноша», «Насмешник», «Кого поразит гром», повестей «Молния и пепел», «Приключения с Биби-ханум», «Любовные чары» и др.

В сборнике опубликованы фрагменты из романа «Кого поразит гром» (М., Прогресс, 1980).

Петльованный Виталий Иванович (1914) — украинский советский писатель. Автор повестей «Хореницы», «Девушка из пригорода», романов «Трубы играют», «Это же весна!», сборников рассказов и очерков.

В сборнике опубликован фрагмент из романа «Сирена с мечом» (М., Воениздат, 1976).

Плавка Андрей (1907) — словацкий поэт, прозаик. Народный художник ЧССР. Сын сельского ремесленника-кожевника. С детства писал стихи. Учился на юридическом факультете Карлова университета. Автор поэм «Отчизна моя», «Признание», «Три Воды», цикла лиро-эпических поэм «Липтовская свирель», сборников стихотворений «Из ночных и утренних раздумий», «Ветер над дорогой», «Три прута Липтова», «Костры на горах», «Слава жизни», «Криволесье», «Зрелость», «Корни», «Прощайте, мои любови», «Завещание», «Не погиб на коне», сборников новелл и нескольких романов. Лауреат премии имени К. Готвальда (1952, 1972).

Рассказ «Семеро» взят из сборника «Словацкие повести и рассказы» (М., Прогресс, 1975).

Плугарж Зденек (1913) — чешский писатель. Окончил техническую школу в Брно. Автор романов «Мечта, мой хлеб», «Минута тишины в память о моей любви», «Стеклянная дама», «Один сребреник», «Бронзовая спираль», «Голубая долина», «Если покинешь меня», «Пусть бросят в меня камень», «Успех», «Конечная остановка». Заслуженный художник ЧССР, лауреат премии имени К Готвальда.

Рассказ «Плотина заминирована» взят из сборника «Чешские повести и рассказы» (Б-ка литературы ЧССР. М., Прогресс, 1977).

Пуйманова Мария (1893—1958) — чешская писательница. Народный художник ЧССР. После поездки в СССР в 1932 году вышла книга «Взгляд на новую страну». Автор романа «Люди на перепутье», «Игра с огнем», «Жизнь против смерти», составивших трилогию, поэтических сборников «Песенник», «Рафаэль и Сателит». Награждена многими литературными премиями.

В сборнике опубликован фрагмент из главы «Жизнь» романа «Жизнь против смерти» (сборник «Игра с огнем. Жизнь против смерти». М., Художественная литература, 1976).

Сафьян Збигнев (1922) — польский прозаик, сценарист. Окончил Академию политических наук. В 1944—1951 годах служил в Неродном Войске Польском. Как публицист дебютировал в 1952 году. В 1956 году — главный редактор газеты «Книга для тебя», затем сотрудник журнала «Польша». Автор романов «Весна приходит осенью», «Прежде чем скажут», «Потом воцарится тишина», «Дневники инженера Хейны», «Внимание, важное сообщение», «Ставка больше, чем жизнь», книги публицистических очерков «Заговор грабителей» и др. Награжден литературными премиями 3-й и 1-й степени министра национальной обороны.

В сборнике опубликован фрагмент из повести «До последней капли крови».

Фучик Юлиус (1903—1943) — чешский писатель, публицист. Национальный Герой ЧССР. Родился в семье рабочего. Учился на философском факультете Пражского университета. Член КПЧ. С 1922 года — один из редакторов газеты «Руде право», печатного органа КПЧ. В 1932 году выпустил книгу очерков об СССР «В стране, где наше завтра является уже вчерашним днем». В середине 30-х годов на страницах прогрессивных изданий Ю. Фучик ведет активную борьбу против фашизма. Во время гитлеровской оккупации Чехословакии под псевдонимом публикует эссе, статьи о крупнейших представителях чешской демократической культуры. С 1941 года член нелегальной КПЧ. В апреле 1942 года арестован гестапо, летом 1943 года вывезен в Германию и казнен. Написанный в тюрьме «Репортаж с петлей на шее» переведен на десятки языков. На Втором Всемирном конгрессе сторонников мира (1950) Ю. Фучику была посмертно присвоена Международная премия мира.

В сборнике опубликовано вступление к неоконченному роману Ю. Фучика (Избранное, М., Молодая гвардия, 1973).

Шаркади Имре (1921—1961) — венгерский прозаик, драматург. Работал сельским учителем, журналистом. Автор пьес «Сентябрь», «Потерянный рай», а также повестей «Путь Яноша Гала», «В бурю», «Безумный и чудовище», «Трусиха».

Рассказ «Дезертир» взят из сборника «Венгерский рассказ» (М., Молодая гвардия, 1975).

Примечания

1

Сделано в Германии (англ.).

2

Пивной бар, известный в обиходе по имени владельца.

3

23 августа 1944 года под руководством компартии произошло вооруженное восстание румынского народа, свергнувшее военно-фашистскую диктатуру генерала Антонеску.

4

Что это такое? (нем.).

5

Боеприпасы… На фронт (нем.).

6

Нет… Фронт кончился! Паровоз мы… (нем.).

7

Паровоз… назад… под товарный поезд! (нем.).

8

Машиниста нет (нем.).

9

Угля нет… Воды нет (нем.).

10

Наверх! (нем.).

11

Давай… Давай! (нем.).

12

Так точно (нем.).

13

Спасибо… Спасибо! (нем.).

14

Что такое? (нем.).

15

Готово… Готово! (нем.).

16

Вклады в банк за границей.

17

Имеется в виду забастовка железнодорожников в Гривице в 1933 году, разгромленная правительством.

18

Отважные, бравые (рум.).

19

Храбрый, мужественный (рум.).

20

Домой (рум.).

21

Красный перец (рум.).

22

Победа! (рум.).

23

Великая русская армия! (рум.).

24

Родной брат! (рум.).

25

Снять штыки! (рум.).

26

Румынский народный танец.

27

РМС — Рабочий союз молодежи. В годы реакции ремсисты под руководством Болгарской коммунистической партии боролись против монархо-фашистского режима. — Здесь и далее примеч. пер.

28

Тесняки (или «тесные» социалисты) — левое революционное крыло Болгарской социал-демократической партии, послужившее основой образования Болгарской коммунистической партии.

29

Имеется в виду освобождение Болгарии от османского ига.

30

Так называли болгары русских солдат-осеободителей во время русско-турецкой войны 1877—1878 годов.

31

Область в Герцеговине.

32

Постоялый двор, трактир (тур.).

33

Река в Боснии.

34

Бранислав Нушич (1864—1938) — известный сербский драматург.

35

Главная улица Белграда.

36

Солдаты воинских формирований в Хорватии из молодежи.

37

«На штурм, вперед!» (сербскохорв.).

38

Членов Союза коммунистической молодежи Югославии.

39

Быстрее (венг.).

40

Да! (венг.).

41

Не штатские (венг.).

42

Тисо — глава фашистского словацкого государства в период второй мировой войны.

43

Многие солдаты словацких соединений, сформированных словацким фашистским командованием для участия в войне совместно с гитлеровцами, оказываясь на Восточном фронте, переходили на сторону советских партизан и Красной Армии; они составили ядро повстанческой армии, когда в августе 1944 года было поднято Словацкое национальное восстание; две восточнословацкие дивизии (которыми немцы предполагали укрепить линию обороны на восточной границе Чехословакии) были разоружены немцами и отправлены в концлагеря.

44

Патриотическая песня на слова известной польской писательницы М. Конопницкой, написанная ею в 1908 году.

45

Кто там? (нем.).

46

Окраины, пограничные области (польск.).

47

Псевдоним Маршала Советского Союза Г. К. Жукова, когда он был на передовой. (Примеч. авт.).

48

Руки вверх! (нем.).

49

Немедленно! (нем.).

50

Живей! (нем.).

51

Да здравствует Красная Армия! (чеш.).

52

Чехословацкая республика.

53

Вперед! Живо! (нем.).

54

Русская свинья! Все свиньи! Дерьмо свинячье! (нем.).

55

Крушный — трудный, тяжкий (чеш.).

56

Продолжалось освобождение австрийского народа, который еще весной 1938 года стал первой жертвой гитлеровской агрессии. После ожесточенного сражения 13 апреля 1945 года прекратил сопротивление гитлеровский гарнизон Вены.

В начале мая 1945 года, когда на всех участках фронта чувствовалось приближение долгожданной победы и когда союзные войска уже освободили Данию, в руках противника еще оставался расположенный в Балтийском море небольшой датский остров Борнхольм. 9 мая на острове высадился десант советских войск и принудил гитлеровский гарнизон капитулировать.

57

22 июля — День освобождения Польши, 23 августа — День освобождения Румынии, 9 сентября — День освобождения Болгарии, 4 апреля — День освобождения Венгрии, 8 мая — День освобождения в ГДР, 9 мая — День освобождения Чехословакии, 9 мая — День Победы в СССР.

Content

Вечный день

Юлиус Фучик МЫ — ЗЕРНА В ЗЕМЛЕ

Иван Акулов КРЕЩЕНИЕ

Вилли Бредель ВСТРЕЧА ПОД МОСКВОЙ

Збигнев Сафьян ДО ПОСЛЕДНЕЙ КАПЛИ КРОВИ

Аурел Михале ВЕЧЕРНИЙ ПОЕЗД

Михаил Алексеев СОЛДАТЫ

Драгомир Асенов БИОГРАФИЯ ВЕЧНОГО ДНЯ

Радован Зогович ПРУЖИНА

Кямиль Буджели КОРОЛЕВСКИЙ КОНЬ И НОВЫЕ ВСАДНИКИ

Тихомир Ачимович ВЫСТРЕЛ

Петер Андрушка ЗА ГОРАМИ МОЙ ДОМ

Имре Шаркади ДЕЗЕРТИР

Имре Добози ДОБРОВОЛЬЦЫ

Имре Добози НЕОЖИДАННЫЙ КОНЦЕРТ

Олесь Гончар ВЕСНА ЗА МОРАВОЙ

Вера Гандзова МАДЛЕНКА

Милош Крно МИНИСТР ПУТЕЙ СООБЩЕНИЯ

Андрей Плавка СЕМЕРО

Василь Быков ЭСТАФЕТА

Тина Донжашвили РЯДОВОЙ МАТВЕЙ МАРЬЯХИН

Юзеф Озга-Михальский ПРИКАЗ МАРШАЛА

Виталий Петльованный СИРЕНА С МЕЧОМ

Вальдемар Котович ФРОНТОВЫЕ ДОРОГИ

Зденек Плугарж ПЛОТИНА ЗАМИНИРОВАНА

Олесь Гончар ЗЛАТА ПРАГА

Юзеф Озга-Михальский КРАХ

Юрий Бондарев БЕЗУМИЕ

Збигнев Домино ПОРА ДОМОЙ, РЕБЯТА!

Ян Дрда ФАУСТ-ПАТРОН

Мария Пуйманова ЖИЗНЬ

Герман Кант ОБЪЯСНИМОЕ ЧУДО

ВЕЛИКИЙ ПОДВИГ

КОРОТКО ОБ АВТОРАХ

Примечания